/
Автор: Безансон А.
Теги: всеобщая история период феодализма (iv в - 1861 г) русская литература история россии дореволюционная россия культура россии
ISBN: 5-87902-014-2
Год: 1999
Текст
Ce livre est edite avec le concours
de Fondation «Goodbooks», Guernesey.
ALAIN BESAN£ON
LA SYMBOLIQUE DE LA LOI DANS LA CULTURE RUSSE
Librairie Pion
Paris
Это издание осуществлено при поддержке
Фонда «Goodbooks». Guernesey.
АЛЕН БЕЗАНСОН
РУССКАЯ КУЛЬТУРА И НАЦИОНАЛЬНОЕ СОЗНАНИЕ:
ЗАКОН И ЕГО НАРУШЕНИЕ
Издательство «МИК»
Москва 1999
УДК 94(47)
ББК 63.3(2)4/5
Б 39
Безансон А.
Б 39 Убиенный царевич: Русская культура и национальное
сознание: закон и его нарушение / Перевод с французского
М. Антыпко, М. Розанова и Н. Рудницкой (под общей ре-
дакцией М. Розанова). — М.: Издательство «МИК»,
1999.— 216 с.
ISBN 5-87902-014-2
Работа А. Безансона «Убиенный царевич» — это попытка ус-
тановить или хотя бы приблизиться к пониманию русского наци-
онального характера на основании материалов, которые имеются
в распоряжении историка. В книге рассматривается не столько за-
фиксированная в источниках историческая реальность, сколько ее
восприятие современниками и потомками. В центре внимания —
отношение народного, или национального сознания к Богу и к
власти, и изменение этого отношения от эпохи Великих князей до
начала XX века. Последний раздел книги посвящен тому прелом-
лению и воплощению, которое отношение к Отцу, Государю и
Богу получило в русской дореволюционной литературе, на при-
мере Пушкина, Чернышевского, Достоевского и Блока.
ISBN 5-87902-014-2
© Безансон Ален
© Издательство «МИК», 1999
© Перевод с французского
М. Антыпко, М. Розанова, Н. Рудницкой
© Оформление Д. Манахина
ПРЕДИСЛОВИЕ
Я хорошо помню, как мне пришла в голову идея этой книги. В 1964 го-
ду я был в Нью-Йорке, в Колумбийском университете, и без особой радо-
сти работал над вполне научной диссертацией о русской интеллигенции
XIX века. Однажды, когда я выходил из кафетерия, идея книги охватила
меня во всей своей полноте, со своим «планом», и несколько часов держа-
ла меня в состоянии величайшего умственного возбуждения. Я не знал,
сколько иллюзий сопутствует такого сорта энтузиазму. Так что я бросил
работу над диссертацией и только десять лет спустя опубликовал отдель-
ные ее отрывки.
Идея же, тогда еще смутная, состояла в следующем. Отбросить те ка-
сающиеся русских утверждения, которые недоступны историку, и оста-
вить только те касающиеся русской культуры утверждения, которые за-
фиксированы в каких-то текстах. Эти тексты, будь они религиозного, по-
литического или литературного характера, в вопросах отношения к Богу,
царю и отеческой власти обладают определенным сходством. Символы,
выражающие это отношение, одни и те же, независимо от того, отверга-
ется власть или принимается. Принятая, она обретает форму очень жест-
кого, требующего жертвенности (отсюда и название книги) «закона», ко-
торый в текстах признается основой русскости. Если же власть отверга-
ется, то и мятеж принимает самые, крайние формы, о которых также
утверждается, что они есть часть национальной самобытности и сохраня-
ют, хотя и в трансформированном виде, символику закона. Русская лите-
ратура XIX века (в первую очередь Пушкин и Достоевский) связывает
символику религиозно-политического закона с семейной символикой, ос-
вещает одну с помощью другой, выявляя их экзистенциальные (личные и
национальные) мотивы, и даже видит в характере этой взаимосвязи са-
мую форму русского национального характера.
В ту пору я находился под сильным влиянием трех из моих друзей.
Жорж Дерве — вот это была личность! Американец венгерского проис-
хождения, он был одновременно (я чуть не сказал — конечно) психоана-
литиком и антропологом. В чем-то весьма экстравагантный, он был так
верен избранному им интеллектуальному пути, так безразличен ко всему,
что не касалось идей, которые множил его изобретательный и оригиналь-
Предисловие
ный дух, что как ни далек я был от его творчества, оно, как и его автор,
вызывало у меня самое большое уважение.
Михаил Чернявский, американец русского происхождения, был блуд-
ным сыном. Был он им и в сорок лет, и сидящий в нем ребенок мешал ре-
ализации его дарований. В Чикаго он был учеником Эрнеста Канторови-
ча (он и побудил меня прочесть его), и на его книге «Tsar and people» это
сказалось. В политическом плане это книга и была мне нужна. Он оказал-
ся вовлеченным в смятение 1968 года, и о его смерти я не могу думать без
боли и ужаса.
Третий друг, по счастью, жив. Марк Раев, профессор Колумбийского
университета, по разительному контрасту с двумя другими, был и сдер-
жанным, и мудрым, но не менее знающим человеком. Он щедро одаривал
меня своим доверием и довольствовался тем, что руководил мной издале-
ка, не без скептицизма, но с большой теплотой.
Я быстро написал книгу, но с ее изданием вышли осложнения. Эрик дю
Дампьер согласился включить ее в замечательную серию, которой он руко-
водил, благодаря чему мне выпала честь увидеть свою фамилию рядом с
именами Макса Вебера, Леви-Стросса, Раймона Арона и Эрика Вейля. Но
согласия издательства Pion пришлось ждать два года. Каждый молодой ав-
тор, публикующий свою первую книгу и верящий, что вложил в нее все са-
мое лучшее, знаком с тяготами такого ожидания. В конце концов очень хо-
рошо изданная книга вышла из печати в начале 1968 года. В тот год у мо-
их соотечественников были другие заботы, и книгу не заметили. Впрочем,
Игорь Стравинский выразил ей свое одобрение, и я получил несколько ле-
стных писем, в частности от Этьена Жильсона и Мишеля Фуко.
Теперь, через 25 лет, я перечитал книгу и более хладнокровно, и бо-
лее спокойно. И следует признать, что это юношеское произведение.
В возрасте, когда набиваешь голову знаниями, кажется, что все знают
больше вас. Какая ошибка! Из-за нее в книге полно намеков и ссылок,
будто каждый должен знать назубок русскую историю и литературу. На
самом же деле я и сегодня не только знаю на эту тему не больше, чем тог-
да, но и многое позабыл, а некоторые страницы сейчас и вовсе показа-
лись мне непонятными. Что же говорить об обычном читателе?
Я сожалею также о том, что использовал, хотя и не всегда, так назы-
ваемую международную транскрипцию русских слов — это бессмыслен-
но для славистов, узнающих имена в любой транскрипции, и затрудняет
чтение неспециалистам.
Повествование часто становится патетичным, сегодня я избежал бы
этого. Впрочем, исследование России обычно способствует чувствитель-
ности. Ее история почти всегда грустна и наполнена страданиями, свя-
6
Предисловие
занными с формой правления, то есть с несчастьями скорее нравственно-
го, нежели физического характера. Конечно, человек повсюду несчастен.
Но есть страны, где несчастья не проистекают, или проистекают лишь из-
редка, из политики. В России несчастье скорее государственное, нежели
частное. Как будет показано, это порождает целую гамму чувств, прида-
ющую жизни ту остроту, без которой существование в этом климате, вда-
ли от центров цивилизации, часто была бы скучной. Но продолжитель-
ность и глубина русских бед придает истории этой страны что-то пагуб-
ное, порой вызывающее ужас, жалость или отвращение. Культура чувств
оказывается заразной. Россия требует от тех, кто стремится ее изучить,
приобщения к своим бедам. В этом смысл знаменитого стихотворения
Тютчева:
«Умом Россию не понять.
Аршином общим не измерить.
У ней особенная стать —
В Россию можно только верить».
Мало найдется славистов, которых не настигла бы эта зачарованность
Россией и которые не ответили бы на ее призыв к иррациональному су-
ществованию. Более того, существует что-то подобное подчинению исто-
рии — географии, в той мере, в которой меняется масштаб, и даже про-
изведения литературы и архитектуры кажутся увеличенными из-за раз-
меров страны. Офицеры Великой Армии описывали Москву, как
сказочный город и вспоминали гигантские кремлевские соборы. Однако
эти соборы уместились бы на паперти наших парижских церквей. Так что
мираж возник давно и не рассеивается до наших дней. И я, в свой черед,
ощутил его, и мне потребовалось время, чтобы вновь обрести чувство
пропорций.
Помимо давления географии, русская история испытывает еще и дав-
ление большевистской революции. Это, безусловно, одно из великих со-
бытий мировой истории, определившее наш век и отбрасывающее на
прошлые века свой трагический отблеск. История из-за этого искажается
и драматизируется, поскольку все, что в ней было жестокого и порочно-
го, было разбужено и извлечено из забвения этой катастрофой.
Повернись русская история иначе, завершись Февральская революция
«новым режимом» в западном стиле, и внимание историков «старого ре-
жима» привлекали бы добродушие и щедрость России, поскольку и эти
черты существуют. Размах события распространяется и на все, что к не-
му привело, и не случись оно, весь предшествовавший ему исторический
контекст описывался бы иначе, либо им вовсе пренебрегли бы. Описание,
7
Предисловие
объясняющее событие, в свою очередь им объясняется тоже. Книга начи-
налась размышлениями о большевизме, долгое время меня занимавшем,
и это тоже способствовало патетичности ее стиля.
Посвященные религии главы этой книги следует читать с особой ос-
торожностью. Я писал в них, что история русского христианства предста-
ет тем более древней и грандиозной, чем новее посвященные ей работы.
Это замечание оказалось еще справедливее, нежели я тогда предполагал.
В начале XIX века, по примеру немецкого романтизма и следуя в том же
направлении, что и он, русский романтизм взялся за поиски, а в случае
необходимости и за изготовление древних национальных корней. В осно-
ве славянофильства лежит религиозный миф, выражение «Святая Русь»
подытоживает его наилучшим образом. Миф обосновывается не слиш-
ком надежными документами и свидетельствами. Историки более позд-
него времени также занимались поисками документов, подтверждающих
миф, не рассматривая сколько-нибудь критично его самого. Тщательно
собранные свидетельства в пользу мифа укрепляли одновременно и исто-
рию, и легенду, порой смешивая одно с другим. На вложенном в это ис-
следование энтузиазме я построил изложение, которое может показаться
историчным, хотя сегодня я оцениваю его скорее как легендарное. Нари-
сованное мною полотно изображает состояние русского религиозного со-
знания в XIX веке, и не стоит распространять это представление на более
отдаленные века.
Еще сильнее на моей работе сказалось решение опереться на психо-
анализ. Им пронизана вся книга, и здесь нет смысла возвращаться к это-
му вопросу. Но я и сегодня считаю, что Фрейд нащупал что-то очень важ-
ное, что до него не замечали. И самым главным является, возможно, тот
болезненный узел отношений, который почти неизбежно завязывается
между родителями и детьми, и развязывается он, в общем, как придется.
Что же касается тех теоретических построений, которые Фрейд создал
вокруг этого темного и неясного факта, то они неустойчивы и непомерны
до такой степени, что способны подорвать доверие к самому открытию.
Но в конце концов этот узел, этот конфликт, если он существует, занима-
ет центральное место в существовании человека, во всяком случае, такое
место в его детстве, которое является очагом памяти для взрослого, и он
никогда этого не забывает.
Я не строю гипотез о том, как русские преодолевают этот период. Нет
оснований считать, что они выкручиваются как-то иначе, чем все другие
люди. Но я предполагаю, что их религия, история, литература предлагают
им образцы и ситуации, касающиеся этого эпизода, связываясь с ним с по-
мощью метафор и черпая в нем силу своего чувственного воздействия.
Предисловие
Это побудило меня читать религиозные, литературные и политичес-
кие тексты сквозь призму такой трактовки. Безусловно, соответствие, ко-
торое устанавливается с помощью такого прочтения между такими раз-
личными по своему характеру текстами, повторяющаяся, хотя и с некото-
рыми отклонениями, структура — все это обрело в моих глазах,
опьяненных открытием, большую ценность, нежели моя сегодняшняя
оценка. Леви-Стросс считает, что эдипова структура, которую Фрейд об-
наруживает в самых разных построениях мифологии, не является расши-
фровкой мифов, а сама по себе новый миф наряду с прочими. Рассмот-
ренные в этой книге тексты эдипов ключ не «вскрывает», не выявляет раз
и навсегда их единственный подлинный глубинный смысл. Но он позво-
ляет систематизировать тексты, придав их набору узнаваемую конфигу-
рацию, похожую на то, чем для искушенного историка являются русская
культура и русская история.
Другим следствием использования психоанализа стала ощутимая
чувственная вовлеченность автора. Невозможно прочтение этих впечат-
ляющих текстов с этой точки зрения без того, чтобы не привязаться к ним
всем сердцем. Может быть, в силу откровенного характера этой привя-
занности в моей работе не так уж сильно ощущается тот насильственный
и механический характер психоаналитического метода, прилагаемого из-
вне к объекту исследований. Автор не побоялся полностью, сердцем и
душой, увлечься своим исследованием. Будь он постарше, поступил бы
точно так же? Сегодня мне кажется, что наибольшим достоинством этой
работы является как раз эта дерзкая и свежая наивность. Конечно, это
юношеская книга. Но и у юности есть не только недостатки.
О
ВСТУПЛЕНИЕ
ЗНАЧЕНИЕ РАСКОЛА
Нам хотелось бы показать роль символики в русской истории, симво-
лики закона, одинаково подходящей как для установления порядка, так и
для его разрушения.
Однако на этом пути стоит преграда: не существует общепринятого
представления о русской истории. Расхождение точек зрения произошло
к середине XIX века. Россия внезапно стала восприниматься в соответст-
вии с двумя противоборствующими мировоззрениями, рисовавшими две
совершенно противоположные картины. Следует напомнить обстоятель-
ства этого раскола русской культуры. Большая часть материалов нашего
исследования располагается по обеим сторонам этого излома, и даже сам
факт его существования дает наглядное представление о той сфере чело-
веческой души, где записываются и стираются закон и те символы, кото-
рые делают его могущественным.
1. Сторона Гоголя
С давних пор в России ведутся поиски подлинно национальной сущ-
ности. Однако в XVIII веке идея нации еще была подчинена идеи циви-
лизации. Важнейший вопрос был: равны ли мы, русские, немцам и фран-
цузам, или даже лучше их, сообразно нормам цивилизованного мира?
Легенда о Петре и Екатерине, о самом просвещенном в Европе деспо-
тизме, опиралась на чудесный скачок, неожиданный рывок вперед: Рос-
сия сравнялась в искусствах и силе оружия с Европой. Ломоносов стал
русским Малербом. Аббат Шапп д’ Отрош в описании своего путешест-
вия по России использовал этнографический подход. В результате полу-
чился вариант «Путешествия вокруг света» Луи де Бугенвиля, но крайне
мрачный. Повсюду варварство.
Екатерина собственноручно опровергала его, возвращая Россию в Ев-
ропу эпохи Просвещения. Она не рисовала Россию страной, где закон
был бы лучше, больше уважался, где граждане были бы более свободны.
Что хорошо в моих подданых, писала она, так это добродетельность, ра-
зумность и примерное послушание. Россия стала предметом зависти и
удивления для Европы. Итальянцы, голландцы превосходили всех в ис-
кусствах и в торговле. У России нет специализации: она способна быть
превосходной во всем1.
10
Сторона Гоголя
Более тесные связи с Западом и раннее приобщение к романтической
философии поставили под у1розу это эйфорическое настроение. Государ-
ству и военной славе России не было равных, но новая шкала ценностей
ставила выше достижения культуры. А в то время Россия полагала, что
почти лишена их. Не было более единой Цивилизации, но было соревно-
вание между великими национальными культурами. И где же в этом слу-
чае оказывается русская культура? Чаадаев яростно отрицал самое ее су-
ществование2. Но в поисках глубинного смысла России Хомяков и его
друзья обернулись к народу, принятому как понятие духовное, а не обще-
ственное. Они открыли в нем основу превосходства: это в высшей степе-
ни христианский народ, что доказывают его нравы, братство сельской об-
щины, родственный характер тех уз, которые соединяют его с Царем.
На этой зыбкой почве славянофилы основывали свои чаяния занять в
качестве русских соответствующее место в гегелевской симфонии миро-
вой истории. «Достаточно лишь бросить взгляд на карту Земли, — пи-
сал Надеждин, — чтобы преисполниться священным почтением к той
судьбе, что уготовлена России [...] Мрак сгущается над Европой, но в
чистом небе России там и здесь зажигаются тихие звезды, предвещаю-
щие утешительный рассвет»3. Россия придет на смену исчерпавшей се-
бя Европе. Хомяков добавил: «Если и есть какая-либо правда в человече-
ском братстве, если чувство любви и справедливости — не обманчивое
представление, но живая и нетленная сила, исток будущей жизни Мира,
то не германец — аристократ и завоеватель, но славянин — мирный
труженик, безразличный к иерархии чинов, призван сослужить миру эту
славную и плодотворную службу»4. Это народ, «который не дожидает-
ся, а идет на встречу Христианству».
Теперь достоинство России перед лицом Европы было восстановле-
но, но не в подобии, а в отличии. Среди других народов Россия воплоща-
ла христианскую идею. Но кто одушевил эту идею: Бог ли философов
или Христос? И где в России найти знаки избранности? Тут у националь-
ного богословия славянофилов уверенности не было, и их сомнения раз-
решил Гоголь самым скандальным образом. Появление в 1847 году «Из-
бранных мест из переписки с друзьями» возмутила не только либералов,
но и большую часть самих же славянофилов. Гоголь остался один. Одна-
ко он создал традицию.
Контраст между светлой сущностью и грубой реальностью был, ко-
нечно, червоточиной славянофильской мысли; между тем, эта мысль лег-
ла в основание гоголевской трактовки России.
Гоголь лучше всех выразил эсхатологические предзнаменования в
судьбе народа. Это был великолепный образ России — птицы-тройки.
11
Вступление. Значение раскола
«...Летит мимо все, что не есть на земли, и, косясь, постораниваются и
дают ей дорогу другие народы и государства»5. И, однако, добавляет по-
том Гоголь, нестерпимо больно слышать грустные и тоскливые наши пес-
ни, доносящиеся со всех концов бескрайней России6. Потому что Птица-
Тройка — это увязшая бричка, христианский народ — ни на что не годен.
И обвинять в этом надо не Петербург и «немецкую бюрократию», как это
делают славянофилы, а сам народ. Полтора века прошло уже с той поры,
как Петр предоставил нам все необходимые средства и инструменты,
позволяющие делать полезное дело, а наши просторы такие же безжиз-
ненные, грустные, необитаемые, как будто Россия для нас лишь занесен-
ная снегом станция, где нет ничего, кроме равнодушного смотрителя, су-
хо отвечающего «Лошадей нет».7
Откуда это идет? Кто виноват? Правительство или мы? Но правитель-
ство не переставало действовать, однако в низах не было ответа. Все обо-
рачивалось во зло.
Гоголь ответил на это так: эту нищую и бесплодную землю надо лю-
бить как раз за ее беды. Не потому, что она доблестная, как утверждали
славянофилы, нэ потому, что она убогая и жалкая. «Благодарите Бога в
первую очередь за то, что вы русские». Без бед и страданий, накопивших-
ся в России в таком множестве, и за которые мы сами несем ответствен-
ность, никто из нас не испытал бы ни малейшего чувства сострадания8.
Если Россия — и носительница надежд человечества, то в качестве зем-
ли испытаний, места возрождения. «Монастырь ваш — Россия»*. Идти
навстречу христианству — значит идти навстречу Кресту.
Достоевский буквально перенимает гоголевский парадокс, но реши-
тельно его расширяет, перенося этот взгляд со всей нации на русского че-
ловека. Что было коллективным фатумом, стало образом жизни, нравст-
венностью, психологией. В своем обычном стиле он исходит из хроники
происшествий. Однажды крестьянин взялся на спор осквернить просфо-
ру. Он приладил ее к столбу, прицелился из ружья. Но когда собрался стре-
лять, то увидел крест с Распятым. Он потерял сознание и упал вместе со
своим ружьем10. Придя в себя, он нашел монаха, валялся у него в ногах,
моля у него о страдании. Монах возложил на него суровое покаяние.11
Только на Руси, пишет Достоевский, подобный спор вообще возмо-
жен. Только здесь находят забвение всякой меры, потребность нарушить
все границы, жажду леденящих сердце чувств. Россия спешит явить себя
во всем, в добре и во зле, будь то любовь, пьянство, тщеславие, страсти —
Россия предается всему без удержу, готовая разрушить все, все отрицать,
свою семью, свои традиции, Бога12. Эта темнота русской души — перепев
на трагический лад старой темы: «широкая душа», простор этой «земли,
12
Сторона Белинского
которая не делала ничего наполовину» (Гоголь). А вот и метафизический
смысл этого: самая глубоко укорененная духовная потребность русско-
го — потребность в страдании, страдании неизбежном, страдании во
всем. Он навсегда заражен этой жаждой страдания. Даже в счастье народ
ищет страдания, поскольку без него счастье неполное.13. Именно этим
предопределены Россия и русский человек: они подобны униженному
Христу. Достоевский перенимает знаменитые стихи Тютчева: «Всю тебя,
Земля родная, в рабском виде Царь небесный, исходил, благословляя». «По-
чему же нам не вместить последнего слова его?»14
Так разрешается противоречие между святой сущностью и невыноси-
мой действительностью. Русский человек по своим бесчисленным даро-
ваниям, по своей великой природе, по своей «всечеловечности» — это
квинтэссенция Человека; а по нищете своей, по своим порокам и немощ-
ности — Человек наказанный. Только русский народ страдает с Христом:
и он будет первым спасен.
Первые славянофилы собирались перенять эстафету из слабеющих рук
латинян и германцев. Тридцатью годами позже Россия не сдержала своих
обещаний. Она стала триумфом не гегелевской идеи, а евангелического Хри-
ста. Она theophore лишь потому, что ХристорЬоге. Эту картину России пол-
ностью переняли и упорядочили Вл. Соловьев, В. В. Розанов и Н. Бердяев15.
2. Сторона Белинского
Существовала и нехристианская версия эсхатологии славянофилов.
Герцен, уподобляя Европу буржуазии, а Россию — Революции, и основы-
ваясь на той же сказочной выдумке (на сельской общине), через которую
Хомяков обещал человечеству спасение, включал Россию в гегелевскую
партитуру мировой истории, но по-иному понятой. У него был даже ате-
истический эквивалент фразы Гоголя: «Стоит только русскому полю-
бить Россию, он полюбит все, что в ней есть». Бакунин и Белинский в
течение нескольких лет искали оправдания русской действительности.
Они нашли его в формуле Гегеля: все сущее разумно16. Николай I суще-
ствует, значит это разумно, а значит и хорошо. Эта не выдерживающая
критики точка зрения была отброшена через несколько лет, когда появи-
лась книга Гоголя. Драматическая реакция на нее Белинского легла в ос-
нову другой традиции национального сознания.
Она получила форму открытого письма от 3 июля 1848 года, распрост-
ранявшегося неофициально и сильно нашумевшего17. Основным пунктом
его было отречение от идеи национальной сущности, от всех поисков глу-
бинного смысла России. Белинский изначально отказывается от гегелев-
ской точки зрения. Он обращается к эпохе Просвещения, к Болтэну, кото-
13
Вступление. Значение раскола
рый в XVIII веке показал, что человечество проходит через аналогичные
стадии, и что Россия лежит в векторе европейской истории18. Романтичес-
кой исторической Карме, утверждающей освобождение через последова-
тельное воплощение Идеи в цепочке национальных природных существ,
Белинский противопоставил схему постоянного прогресса, через посте-
пенное объединение разрозненного человечества в мировую цивилизацию.
Это не означает, что России достаточно стать европейской страной.
Западники испытывали не меньшее отвращение к буржуазной Европе,
чем славянофилы. Идеал цивилизации — впереди, как у Европы, так и у
России, но это один и тот же общий идеал. Национальная задача заклю-
чается в использовании или в преодолении, в зависимости от ситуации,
оригинальных особенностей, которыми наделила Россию ее необычная
история. Речь не идет ни о углублении сущности России, ни о отождеств-
лении себя с ней, но, в конечном счете, о ее разрушении.
«...Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в
пиэтизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны
не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она
твердила их), а пробуждение в народе чувства человеческого достоин-
ства, столько веков потерянного в грязи и соре, права и законы, сообраз-
ные не с учением церкви, а с здравым смыслом и справедливостью, и
19
строгое по возможности их исполнение».
Белинский ожесточенно нападает на самую суть гоголевских пред-
ставлений: об униженном Христе, и, как следствие, о Царе как об «обра-
зе Божьем». Он противопоставлял ему авторитетного Бога энциклопеди-
стов, Христа-Республиканца французских радикалов. «Христа-то зачем
вы примешали тут? Что вы нашли между ним и какою-нибудь, а тем бо-
лее православною церковью? Он первый возвестил людям идеи свободы,
равенства и братства и мученичеством запечатлел, утвердил истину
своего учения... И вот почему какой-нибудь Вольтер, орудием насмешки
погасивший в Европе костры фанатизма и невежества, конечно, более
сын Христа, плоть от плоти его и кость от костей его, нежели все ва-
ши попы, архиереи, митрополиты, патриархи/».20
Белинский отрицал тесную связь русского народа с Христом, эти
брачные узы, сделавшие Россию землей спасения. В русском народе еще
много суеверия, «но нет и следа религиозности». Он презирает попов, он
«произносит имя божие, почесывая себя кое-где», «он говорит об обра-
зе: годится молиться, а не годится — горшки покрывать». Белинский
решался утверждать, что «это по натуре своей глубоко атеистический
народ». Мистическая экзальтация чужда ему, «у него слишком много для
этого здравого смысла, ясности и положительности в уме». А Гоголь —
14
Сторона Белинского
он сумасшедший. Традиция, идущая от Белинского, презрительно отвер-
гла любые ссылки на христианство. Истинное положение России взыва-
ет не к самоуничижительной снисходительности, не к мистической эк-
зальтации, а к революционной деятельности.
Отрицание русскости повторили Добролюбов, Чернышевский, Ле-
нин. Постоянную смену бездеятельности буйством, общее место в гого-
левской традиции, было отнесено на счет угнетения и рассматривалось
как условие, благоприятное для Революции; так что поиски глубокого
смысла продолжились, но уже с иной целью. Представляется ли русский
народ самым религиозным? Он в глубине самый атеистичный. Русский
мужик по природе положительный и практический, даже если развраща-
ющее воспитание сделало его похожим на нечто противоположное.
Взять, например, статью Добролюбова «Черты для характеристики
русского простонародья». Русский народ «ни нуль, ни гений», он лишь
нуждается в образовании и свободе. Слабость и лень, в которых его уп-
рекают, — это побочные продукты рабства. К тому же, поскольку на каж-
дом шагу встречаются кровавые сцены, убийства, поджоги, следует за-
ключить, что вопреки всему существующая в этом народе сила, не нахо-
дя правильного выхода, вынуждена проявлять себя столь буйным
образом. Ориентировка в лучшую или в худшую сторону зависит усло-
вий жизни народа, а не от его принадлежности к какой-то особой расе,
способной либо на апатию, либо на буйство21.
Следующий шаг был сделан Чернышевским. Нет никакого способа
определить национальный характер, а классовая принадлежность важнее
принадлежности национальной, поскольку португальский помещик сво-
ими нравами и идеями гораздо ближе к помещику шведскому, нежели к
крестьянину из собственного народа, а португальский крестьянин с этой
точки зрения более походит на шотландского или норвежского, нежели на
богатого коммерсанта из Лиссабона22.
Наконец, Ленин само содержание национальной истории (не говоря
уже о русском духе) готов стереть ради истории без границ. В 1913 году
он отверг само существование понятия национальной культуры как бур-
жуазного обмана, распространяемого Черной сотней и поповщиной. На-
циональная культура — это культура помещиков, духовенства и буржуа-
зии. Культура масс будет интернациональной. Подлинный предмет «на-
циональной гордости великороссов» — это их вклад в мировое
революционное движение.
Огромный диапазон между этими двумя представлениями о России
соответствует, на первый взгляд, двум противоположным позициям по
15
Вступление. Значение раскола
отношению к ней: речь идет о попытке ее истолковать или изменить. Го-
голь и его сторонники открывают специфику русской истории, разбира-
ют ее в свете христианства и прочитывают обещания мирового спасения.
Белинский и его последователи начинают с отрицания этого толкования,
придают ему иное значение, сквозь призму другой идеологии. Они ждут
спасения не от сотрудничества с Провидением или с темными силами на-
ции, но от изменения собственной участи перерожденным человеком.
Новый человек, ответственный, здравомыслящий, хозяин себе и вещам,
полный сил — это Новый человек «шестидесятых годов» и профессио-
нальный революционер, его наследник. С одной стороны, — священная
история, которая, будучи правильно понятой, сама по себе диктует, како-
во должно быть поведение человека. С другой стороны, — история свет-
ская, предмет изучения и объект приложения человеческих сил, способ-
ных изменить ее по собственному замыслу.*
3. Символизм и дополнительная нагрузка
Таков был раскол русской культуры, и историки всегда старались учи-
тывать его. Они видели в расколе побочный эффект европеизации Рос-
сии. Относится ли Россия к числу европейских стран? Как Россия, со
времен петровской революции в своем развитии ориентирующаяся на За-
пад, может оставаться Россией? Должна ли она только в себе находить
источники развития? Или же, начав позднее и учитывая западный опыт,
как говорил Герцен, она сможет предложить Западу модель еще более
стремительного развития в том же направлении?
Историк связывает раскол с вполне конкретными особенностями раз-
вития русского общества. Долгое время дворянство и крестьянство, еди-
нородные и единокровные, образовывали один мир, притом, что приви-
легии, власть и имущество были разделены. Основа разрыва была поло-
жена тогда, когда сам верхний слой общества разделился на две
враждующие части, одна из которых, интеллигенция, отказалась принять
всеобщее подчинение государству и свое собственное привилегирован-
Эти два образа России формировались вдали от той действительности, которую
они пытались отразить, и потому тесно связаны между собой. Смысл им придает
исключительно конечная цель. Те, кто более имели дело с народом, не смогли со-
здать столь резко очерченного портрета. Есть и третий образ, его можно назвать
убогим, он представлен Чеховым и Решетниковым. В нем уныние России просто
связывается с ее отсталостью, без привлечения метафизики. Что до Толстого, он
сумел сплести краски жизни в разношерстное полотно. Крестьяне из «Анны Ка-
рениной» хитры и способны, как у Белинского, безвинны и отмечены божествен-
ным прикосновением, как у Гоголя, и они просто люди, как у Чехова. Толстой по-
читался и Соловьевым, и Лениным: все в нем находили то, что хотели найти.
16
Символизм и дополнительная нагрузка
ное положение. Все было поставлено под вопрос: Россия, ее ценности, ее
история. Раскол, с этой точки зрения, был одним из проявлений в культу-
ре разлада во всем обществе в целом.24
Исследования такого рода оправданны и необходимы. Они дают рас-
колу совершенно приемлемое объяснение, которое основывается исклю-
чительно на данных исторической социологии. Что мы получим, рассма-
тривая его с точки зрения психологии?
Все поступки предопределены в той мере, в которой они зависят от
множества причин, каждой из которых достаточно для того, чтобы осо-
знать эту зависимость.25 Взгляд с позиций психологии необходим лишь в
том случае, если мы не довольствуемся внешними суждениями о тех лю-
дях, которые жили такой историей, и если мы зададимся вопросом, как и
почему они ею жили. Безупречная логика событий и их причин, установ-
ленная классической историографией, была бы присуща самой истории,
если бы люди жили в мире мнений и противостояли бы друг другу лишь
в идейных спорах. В то же время тон обсуждения подтверждает, что речь
не идет об академическом вопросе, а о вопросе бытия, жизни и смерти.
И душа первая заинтересована итогом этого спора.
С самого начала обмен аргументами сопровождался невиданным нака-
лом страстей, которые все более разгорались на протяжении всего века.
Вот что писали друг другу Гоголь и Белинский.
Гоголь Белинскому: около 20 июня 1847 г., Франкфурт.
«Пишите критики самые жестокие, прибирайте все слова, какие
знаете, на то, чтобы унизить человека, способствуйте к осмеянию ме-
ня в глазах ваших читателей, не пожалев самых чувствительнейших
струн, может быть, нежнейшего сердца, — все это вынесет душа моя,
хотя и не без боли и скорбных потрясений. Но мне тяжело, очень тяже-
ло (говорю вам это истинно), когда против меня питает личное озлоб-
ление даже и злой человек, не только добрый, а вас я считал за доброго
человека».26
Белинский Гоголю: 15 июля 1847 г., Зальцбрунн.
«...Но нельзя перенести оскорбленного чувства истинно, человеческого
достоинства; нельзя молчать, когда под покровом религии и защитою кну-
та проповедуют ложь и безнравственность как истину и добродетель.
Да, я любил вас со всею страстью, с какою человек, кровно связанный
с своею страною, может любить ее надежду, честь, славу... Предо
мною была ваша книга, а не ваши намерения: я читал ее и перечитывал
сто раз и все-таки не нашел в ней ничего, кроме того, что в ней есть, а
то. что в ней есть, глубоко возмутило и оскорбило мою душу.
17
Вступление. Значение раскола
...Тут дело идет не о моей или вашей личности, но о предмете, кото-
рый гораздо выше не только меня, но даже и вас: тут дело идет об ис-
тине, о русском обществе, о России».21
Гоголь Белинскому: 10 августа 1847 г., Остенде.
«Я не мог отвечать скоро на ваше письмо. Душа моя изнемогла, все
во мне потрясено... Да и что мне отвечать? Бог весть, может быть и
в ваших словах есть часть правды... Вижу, что укорявшие меня в незна-
нии многих вещей и несоображении многих сторон обнаружили передо
мной собственное незнание многого и собственное несоображение мно-
гих сторон. Как мне нужно узнавать многое из того, что знаете вы и
чего я не знаю, так и вам тоже следует узнать хотя часть того, что
знаю я и чем вы напрасно пренебрегаете» 2*
Что знает Гоголь столь точно? На чем основывает презрение к Белин-
скому? Тексты повторяют это множество раз: Христос и Царь, унижен-
ный Христос и любящий Царь. Это связь с Христом и Царем определяет
положение России, святой или мятежной.
Все происходит так, будто бы образы Царя и Бога определяют поря-
док, а их исчезновение, — его разрушение. Начиная с раскола, в обоих ла-
герях повторяется одна и та же история. Утрачивается вера, а потом все
начинают восставать против существующего режима: так было с Белин-
ским, Герценом, Чернышевским, позднее то же произошло с большинст-
вом русских революционеров. Вместе с тем Белинский не ошибался, ког-
да писал, что как только в России «постигает человека [...] religiosa
mania, он тотчас же земному богу подкурит более, нежели небесному»29.
Христос и Царь — символы; но в каком смысле? Во всех образных
выражениях, притчах, метафорах, аллегориях, употребляемых в культу-
ре, мы называем символами представления, которые нагружены осозна-
нием чувства, по-видимому, не обоснованного и логически необъяснимо-
го, но о котором можно определенно сказать, что оно вызвано неосознан-
ным отождествлением с иным представлением, с чем и связано усиление
чувств. Не все образы — символы, а лишь те, в которых один из членов
уравнения находится сейчас в подсознании.30
Однако и Христос, и Царь — не отдаленные и отвлеченные понятия.
Они существуют в сердцах, неотделимы от любого рода событий пережи-
ваемой реальности. Тотчас после Революции Блок писал: «Кремль, сти-
раемый с лица земли, — не кремль. Царь, сам свалившийся с престола, —
не царь. Кремли у нас в сердце, цари — в голове. Вечные формы, нам от-
крывшиеся, отнимаются только вместе с сердцем и с головой»..}1
Люди делятся по историям их стран. Мысли их объединяются образа-
ми, которые работают как символы. В свою очередь, они привносят на
18
Время и место
поля истории эмоциональную нагрузку, не имеющую очевидного отно-
шения к действующим в ней силам.
Серьезность разрыва, его неизлечимость сделали из столкновения Го-
голя с Белинским значительный пример того, как историческое событие,
или, скорее, представление о нем, может быть нагружено смыслом. Эта
нагрузка придает этому событию силу и само право называться таковым.
Она управляет и восприятием события людьми, и их поступками. Она же
придает событиям масштабность, ускользающую от исторического анали-
за, основывающегося на рациональном исследовании причин и решений.
Этот анализ не учитывает дополнительной нагрузки, хотя ее смысл и до-
ступен изучению. Дисциплина Нового человека старалась изгнать ее из со-
знания, аскеза Гоголя и его последователей — вновь обрести ее. Следуя по
их стопам, попробуем и мы постичь этот дополнительный смысл.
Но прежде следует наметить рамки исследования и описать использу-
емые методы.
4. Время и место
I. Этот раскол — не только пример вторжения в историческое созна-
ние сил, которые оно не может ни осмыслить, ни выразить, но и наилуч-
шее место для наблюдения за ними. Можно привести и другие группи-
ровки и линии преемственности, чем те, что пошли от Гоголя и Белинско-
го, но не одна из них не обладала столь теоретически разработанным
мировоззрением относительно и России, и Бога. Ярость конфликта под-
няла оба противоположных решения одной и той же проблемы на такой
уровень ясности и очищенности, который нечасто встречается.
Нам хотелось бы сопоставить один эпизод русской культуры со стоя-
щими за ним символами. Однако он уходит корнями в глубокую древ-
ность. Христос и Царь вошли в литературу XIX века, обогащенные мно-
гими столетиями жизни в истории. Гоголь, как и Достоевский, присталь-
но вглядывались в тот период расцвета русского христианства, который
имел место перед Расколом (1645 г.). Верховная власть воплощалась по-
следовательно сначала великими князьями, потом московскими царями и
петербургскими императорами, их наследниками в разной степени стали
Николай I и Александр III. Иными словами, хотя настоящее исследование
сосредоточено на XIX веке, нам придется постоянно выходить за его рам-
ки: ни Бог, ни Государь не замыкаются в одном столетии.
То, что эти образы могут открыть нам в природе кризиса, поставив-
шего их в XIX веке под сомнение, следует искать за пределами этого кри-
зиса. Но оглянуться назад не значит переписывать заново историю рус-
ской культуры от истоков, а лишь упорядочить ее в свете этого кризиса и
19
Вступление. Значение раскола
с целью лучшего его понимания. В сущности, мы будем придерживаться
более или менее хронологического порядка: христианизация Руси после
Крещения, потом царская власть во времена ее наивысшего расцвета и,
наконец, кризис XIX века.
В книге порой встречаются ссылки на факты послереволюционной
истории России, которые представляются продолжением той же линии,
что и события дореволюционного времени. Это неизбежно, поскольку
сходство прямо-таки бросается в глаза. Из этого не в коем случае не сто-
ит заключать, что на этой линии нет разрывов. Зеркало может отражать
предметы, однако они не окажутся из-за этого по другую сторону зерка-
ла. В какой мере послереволюционный мир продолжает, отражает, отри-
цает, сохраняет прошлое? Эта проблема, весьма существенная сама по
себе, не будет здесь обсуждаться, даже если она часто будет всплывать.
Считать Сталина, как, на наш взгляд, призывал С. М. Эйзенштейн, свое-
го рода приемником русских Царей, было бы безумием, поскольку Ста-
лин стал возможен при двух условиях: царский порядок, олицетворен-
ный Иваном IV, был именно таким, каким он представлен; этот порядок
был упразднен революцией. За исключением того, что касается Нового
Человека, в этой книге ничего не говорится о природе режима, основан-
ного Революцией.
II. Мы исходим из русских событий и мы хотим открыть в них симво-
лику, поле которой выходит за рамки России, поскольку вся Европа —
христианская и долгое время была монархической. Исследуя чувствен-
ное содержание символов, не рискуем ли мы потерять Россию из виду?
Что может считаться несомненным своеобразием культуры для психоло-
гии, общей для большей части человечества? Что в этой истории русско-
го, а что человеческого?
Можно ответить на это, что в этой книге в избытке встречаются опи-
сания чисто русских событий, своеобразней не придумать. Но почему же
любой ценой надо подчеркивать исключительность России в Европе? Бо-
лее продуктивно считать ее частным случаем, ясным и доступным для
понимания. Например, символ Матери-Земли. Достаточно заглянуть в со-
чинения по истории религии, чтобы удостовериться в его распространен-
ности.32 Но встречается ли на Западе соединение Матери-Земли с Бого-
родицей? Оно угадывается (наши черные девы), но оно не было воспри-
нято и усвоено в нашей культуре так, как в России, вплоть до его
возникновения в современных романах. Русской здесь является обработ-
ка мифа, а не его тема. Но местное преломление широко распространен-
ного мифа проливает свет на собственную его природу и косвенно, на те
20
Время и место
культуры, в которых он никогда не получал распространения. Мы, ио воз-
можности, будем рассматривать Европу сквозь призму одного из вариан-
тов ее развития.
Мы остановились на русском варианте, поскольку он выразительнее,
полностью открытый, в определенном смысле простодушнее.
Русское общество было в Европе одним из самых простых.* Вплоть
до XIX века это общество состояло из двух достаточно монолитных клас-
сов, скрепленных достаточно примитивным государством. Это общество
понятнее, чем французское, английское или итальянское. Русская культу-
ра — это культура края света, конечно европейская, но периферийная.
Кучка писателей-гигантов, которые ее поддерживали, могут быть прочи-
таны без избытка ссылок на культурную историю центра цивилизации.
Их комментировать гораздо проще, чем Данте, Паскаля, Гете. Романы
Стендаля сотканы из намеков на оперу, куртуазный роман, живопись бо-
лонской школы, а чтобы войти в мир романа Достоевского, достаточно
быть христианином.
Кроме того в России время текло в ином ритме, чем в Европе. Его бег
был и более медленным, и более быстрым. За короткое время своей жиз-
ни Достоевский был свидетелем событий, которые во Франции растяну-
лись от Декарта до Парижской Коммуны 1871 года. Он мог охватить
взглядом оба полюса революционного предприятия, взорвавшегося в
древнем христианском теле России. Это как если бы Паскаль смог судить
Руссо и Бланки.33 При таком резком сжатии времени на поверхность
всплывают первобытные мифы, до той поры дремавшие под наслоения-
ми истории. Но вместе с тем бег времени и медлительнее, ведь ареопаг
символов закрепился в России в форме трагедии, а трагедия исключает
развитие. То, что на Западе было разрешено, изгнано из сознания и забы-
то, в России оказалось сохраненным на неопределенное время и остава-
лось по-прежнему актуальным и жгучим. В известном смысле в России
история топталась на месте, одни и те же несчастья, беды и радости по-
вторялись, что и позволяет сближать и сопоставлять столетия.
Простое общество? Я предвижу возражения: не бывает ничего простого, особен-
но общества. Самое элементарное — бесконечно сложно. Я лишь хочу сказать,
что русское общество обладало менее сложной структурой, нежели западное, раз-
деление его было менее дробным. Его развитие не переживало таких изгибов и
извилин, какими были куртуазная любовь, Клюни и Сито, св. Франциск Ассиз-
ский, Реформация и Контрреформация, Возрождение, и т. д. Ее история более пря-
молинейная, в ней меньше перекрестков, обогащающих культурные памятники
Запада. По моему мнению, один из секретов мирового успеха русской литерату-
ры состоит в ее относительной независимости от культурного контекста, знание
которого столь необходимо для понимания гениев западноевропейской культуры.
21
Вступление. Значение раскола
5. Источники и их прочтение
Символика не объясняет, она обозначает. Можно констатировать ее
существование, не рассматривая истоков событий, которые ее породили.
Не наша забота устанавливать, по каким причинам христианство или
власть приняли те, а не иные формы в России, почему интеллигенция
восстала. Существуют вполне пригодные теории, которые вплотную под-
ходят к сфере наших интересов, но не вступают в нее. Мы тем более не
будем вторгаться в их сферы и оставим без внимания вопрос «Почему?»
1) Ниже излагается история, но не России, а ее восприятия, ее изме-
ненного отражения в сознании русского человека. Но можно ли при таком
описании мифологической истории, без ее объяснения не создать новый
исторический миф? Намеченная программа может претендовать на то, что
она основывается на чем-то достоверном (а не на воображаемом), только
если изложение представляет внутреннюю связь, убеждающую, что все
происходило точно так и имело именно это значение; либо даже в отсут-
ствие причинно-следственной связи, все же позволяет установить опреде-
ленные закономерности; и если наконец источники, на которых она осно-
вана, показательны и правильно истолкованы. Последний пункт следует
рассмотреть особо. Каждое новое историческое исследование предполага-
ет наличие новой документации или рассмотрения старой под новым уг-
лом зрения. Это исследование — отнюдь не всеохватывающее и вполне
традиционно, за исключением двух аспектов. Мы охотнее используем
древнюю историографию, нежели современную, поскольку последняя в
меньшей степени интересуется легендарными событиями (такими, как
династические трагедии), нежели первая, которая усматривала в них театр
исторической жизни, место, где раскрываются ее значение и смысл.
2) С другой стороны, мы отводим непривычное место художественной
литературе. Ее ценность в качестве источника зависит от того, что хотят от
него получить. Согласно одной из исторических концепций, которую мож-
но назвать реалистической в том же идеологическом смысле, в каком Баль-
зак и Флобер считались реалистами, непосредственный источник — менее
обманчив, нежели тот, который подвергся художественной трансформации
и обработке воображением. Вся литература как исторический источник та-
ким образом обесценивается, поскольку художественная переработка счи-
тается искажением действительности, и только. По концепции «культура-
дистрв» литературный факт ничем не отличается от любых других прояв-
лений цивилизации. Горер полагает, что систему русской культуры можно
постичь с любой стороны и что традиции ухода за младенцами, пеленания
и кормления столь же значимым и более просты для изучения, чем, напри-
22
Источники и их прочтение
мер, литература34. Что же касается самой литературы, то она подвергается
при таком взгляде на вещи определенной нивелировке: следует рассматри-
вать ее в самом общем виде, сосчитать заголовки, тиражи, темы, будь то
Достоевский или Боборыкин и Успенский, гений или посредственность;
все сводимо к общему знаменателю. Значение литературы как источника
зависит также и от того вопроса, которым задается историк. Однако мы
считаем, что может существовать тип исследования, в котором литература
займет не только место основного источника, но и что ее значимость как
источника будет производной от ее художественной ценности. Мы основы-
ваемся на следующих положениях: 1) Если цель — воссоздание культур-
ной системы с ее внутренним устройством, то исчезает разделительная
черта между разными категориями источников. Нет больше причин проти-
вопоставлять текст художественный (поэму) тексту нехудожественному
(например, письмо Ивана Грозного), если и тот и другой выстраиваются
одинаковым образом и согласуются между собой и с другими в отношении
использования одинаковых символов. 2) Постановка вопроса о том, какова
природа этих символов, каким образом и с какой целью они осваивались,
еще не обязывает выяснять, как широко они распространились в обществе.
Достаточно того, что одна и та же символика обнаруживается, например, в
произведениях Пушкина и в традициях поведения власти. Мы не изучаем,
как русский народ реагирует или не реагирует на обычаи властей. Конеч-
но, было бы желательно подвести статистический фундамент под наши ут-
верждения и быть тем самым вправе говорить о национальном характере
в численном смысле, как это понятие использовалось во времена споров о
базовой личности. Но русский народ не может рассматриваться как the peo-
ple of Alor^ и историки никогда не смогут «опросить» достаточно репрезен-
тативную выборку русских, составленную из людей, живших в разные ве-
ка*. 3) Соответственно самым подходящим и значимым текстом является
тот, в котором символика представлена в максимальном богатстве и чисто-
те, какова ни была бы степень ее распространенности. Оставшаяся совер-
шенно незамеченной современниками «Исповедь» Бакунина35 царю была
В этом мое исследование отличается от работ американской школы 50-х годов:
Gorer, 1962, Inkeles, Hanfmann, Beier, 1961, Я. V. Dicks, 1952 &I960, Mead,
1948&1954, Bauer, Inkeles, Kluckhohn, 1961, глава 15, Kluckhohn, 1962.
Общая цель американской школы — выявить объективную картину, ис-
пользуя по возможности безличностные методы этнографии: наблюдение за
поступками, опросы, постановка в культурный контекст, вынесение за грани-
цы исторического пространства. Ведущими понятиями, на фоне неопсихоана-
лиза были понятия базовой личности, модальной личности и национального
характера. В том значении, в котором оно употреблялось в отношении России,
понятие национального характера можно определить, как «закономерность
23
Вступление. Значение раскола
самым разоблачающим из всех произведений, и можно биться об заклад,
что именно по этой причине она так тщательно хранилась в тайне и авто-
ром, и его государем. Сокрушительная правда разоблачения очень часто
становится причиной его неудачи в обществе. Важно лишь, чтобы она бы-
ла высказана. По счастью, русский народ признал великими писателей, с
нашей точки зрения наиболее содержательных. А поскольку было решено
подступаться к русской культуре с ее вершин, предпочтительно придержи-
ваться той же тактики и в отношении литературы. Здесь рассматриваются
памятники только показательные, а не маргинальные или патологические:
путь Православия, а не секты; верховная власть, а не более низкие ее эше-
лоны. Что же касается литературы, то мы предпочли опереться на ее золо-
той фонд, то есть Пушкина, Гоголя и Достоевского в их взаимосвязи и вза-
имном влиянии. Выбирая писателя конца века, мы остановились на наибо-
лее явном «провидце», который, по счастью, и наиболее знаменитый, на
Александре Блоке. Писатель ничего не представляет, он освещает.36 Автор,
интра-психической организации членов данной культуры, которая может
быть приписана индивидам, выросшим в этой культуре» (Mead—Metraux).
Одновременно опробовалось два метода. Первый — исследование того, как
дети познают и перенимают систему привычек и побудительных причин взрос-
лых. При этом подразумевается, что такое исследование проливает свет на фор-
мирующий опыт сегодняшних взрослых и что поступки последних позволяют
предвидеть итог развития ребенка. Таким образом, можно последовательно по-
строить модель формирования характера.
Второй метод использует статистику и предпочитает оставаться исключитель-
но описательным. Общества по-разному формируют индивидов. Все указывает на
широкий спектр вариаций. Однако исследование указывают, что все эти вариации
располагаются вокруг одной «основной линии» (base line): эта концентрация во-
круг воображаемого центра позволила бы делать выводы об основных тенденциях,
которые лежат в основе дичнуСТИ» каждой отдельно взятой культуры.
В любом случае речь шла о доказательстве существования национального
характера у самих русских индивидов как у живых личностей. Именно таким
образом Инкелес, Ханфман и Бейер работали над выборкой из 3000 тысяч пе-
ремещенных лиц, из которых 329 согласились на развернутое интервью и 51 —
на полное клиническое обследование.
Наша же цель состояла в изучении самой культуры, тех представлений и пси-
хических моделей, которые она выдвигает, предлагает, использует, отнюдь не
считая установленным, что все представители этой культуры им соответствуют.
Наш постулат состоит в том, что внутренний опыт личности достаточно богат
для того, чтобы он мог найти в себе самом точку соответствия тому образу, ко-
торый ему предлагает его культура, и, стало быть, понять его, но не обязательно
оставаться в нем навсегда. Мы тем самым избавлены от необходимости установ-
ления связи между моделью культуры и моделью личности; не потому, что мы
считали это проблемой, не заслуживающей внимания, но потому, что мы не ви-
дим, как историк может ее разрешить. Мы говорим о России, а не о русских.
24
Источники и их прочтение
произведение и культура образуют триаду. Если изучается только пара
автор-произведение, то теряется право делать выводы в отношении куль-
туры. Легко связать навязчивые идеи, которые повторяются в романах, с
обстоятельствами личной жизни Достоевского, но чем больше мы будем
продвигаться по этому пути, тем дальше мы уйдем от России. Романист
представляет только себя и говорит лишь от своего имени. Зато, если мо-
жет быть установлена связь между его навязчивыми идеями и темами, воз-
никающими в отнюдь не художественных текстах, в событиях, в истории;
если эти темы в литературной обработке проявляются в новом свете,—
тогда роман — не представитель культуры, а ее разоблачитель. Русской ис-
торией интересовались бы куда меньше, если бы не было Достоевского.
Вспышка его таланта была нужна, чтобы осветить ее улицы и закоулки,
иначе никто не узнал бы, что эта история соизмерима с его гением.
Задача в том и состоит, чтобы воспользоваться провидением гения.
Мы занимаемся поисками исторического бессознательного, которое ос-
тается бессознательным. Довольно сложно прочесть его в событии или ре-
лигиозном представлении, поскольку тексты в этой области ничего не го-
ворят. Они безмолвны по природе своей. Недостает связей между коллек-
тивными представлениями и тем, что происходит в душе отдельного
человека. Именно произведение искусства как посредник между автором и
культурой восстанавливает недостающее звено. Хотя историк и интересу-
ется лишь одной парой (произведение—культура) в триаде, ценность его
исследования покоится, в конечном счете, на существовании другой сторо-
ны (автор—культура), где формируется nexus человека и его истории.
Как резко высказался Пруст, простаки воображают, что размах соци-
альных феноменов — это превосходная возможность проникнуть глубже
в человеческую душу; им следовало бы осознать, что, лишь погружаясь в
глубины индивидуальности, они смогут понять эти феномены37. Эта ис-
тина известна психоаналитической антропологии, которая постулирует,
что детальное изучение ценностей, значимостей, ассоциаций, возникаю-
щих у одного человека в связи с какой-то культурной темой, равноценно
полному антропологическому исследованию всех матриц, которые опре-
деляют эту тему в данной культуре38. Однако, поскольку этот человек не-
доступен историку, следует признать, что наиболее близкий эквивалент,
лежащий в пределах досягаемости, это — литературное произведение.
К счастью, оно по природе своей взывает к толкованию. Нет никакой не-
обходимости восстанавливать на свой страх и риск скрытый смысл под
смыслом явным, поскольку он уже здесь и готов выйти наружу. Так что
историк не должен более считать ширмой то, что все люди считают све-
том. Между реальностью и его видением истории лежит метане тория, ко-
Вступление. Значение раскола
торую предоставляет ему писатель. Чтобы ею воспользоваться, ему оста-
ется лишь перевести ее на свой язык.
Здесь для этого перевода использован метод психоанализа. Этот спо-
соб слушать позволяет распознать за различными текстами настойчивый
и повторяющийся шепот, который мы и хотим уловить.
Будучи долгое время чем-то вспомогательным в исторической науке,
психоанализ, на наш взгляд, может претендовать на то, чтобы называть-
ся историческим методом, то есть осуществить новый тип исследования,
пересмотреть старый корпус текстов. Речь ни в коем случае не идет здесь
о том, чтобы обнаружить психоаналитические концепции в историческом
материале (сомнительное идеологическое предприятие). Нет, заняв в от-
ношении текстов психоаналитическую позицию, следует выявить отно-
шения и связи между фактами, которые казались случайными или вовсе
не рассматривались как факты. «Зрение, — пишет Свифт, — это искус-
ство видеть невидимое». Таков вечный девиз историка.
Историк работает над текстами. Будь то законодательные акты, пра-
вительственные указы, свидетельства, художественные произведения,
все они могут быть признаны материалом для психоанализа, но только
при соблюдении определенных условий. Первое состоит в том, чтобы
временно абстрагироваться от частных обстоятельств их составления и
отказаться от психологического взгляда; вслушиваться в эти разные тек-
сты как в единый текст, учитывая, что все они принадлежат к одной куль-
туре. Последняя понимается как восстановленная на основании услы-
шанного модель, которая является посредницей между исчезнувшими и
потому недоступными историку людьми и текстами, оказавшимися един-
ственной реальностью, имеющейся в его распоряжении. Позволим им го-
ворить от их собственного имени, не задаваясь вопросом, как русские ре-
агировали на вымышленные изображения того, чему они были свидете-
лями; послушаем русскую историю, не прислушиваясь к русским:
именно тогда они становятся красноречивы.
Второе условие: ассоциации, которые в клинических условиях выяв-
ляются у пациента, могут быть заменены теми связями, которые историк-
психоаналитик устанавливает в исследуемом тексте и в других текстах
той же культуры и сопоставляет их до тех пор, пока не выявляется доста-
точно плотная и связная сеть. Например, мы узнаем во сне Гринева из
«Капитанской дочки» изображение «первородной сцены», связывающей
сон с вневременными и неисторическими образами фантасмагорий. Од-
нако, помещая его в роман, затем в литературу XIX века, наконец, в рус-
скую историю, мы обнаружим гигантское количество убедительных ас-
26
Примечания
социаций, которые придают символическое значение сну, но не по отно-
шению к Пушкину, а по отношению к России.
Третье, решающее условие состоят в том, что историк должен прислу-
шаться к тем эмоциональным реакциям, которые вызывают в нем эти тек-
сты и эта история, и расшифровывать внешнюю сеть ассоциаций с помо-
щью сети внутренней. Надо, чтобы он систематически использовал эту
чередующуюся вовлеченность. Чтение для историка заключается в том,
чтобы быть одновременно чувствительным к тексту, к тем его взаимосвя-
зям, о которых он сверх того знает в культуре, и к тому эху, которое отзы-
вается в нем самом. Полифоническое чтение возможно потому, что любой
человек содержит в себе всех людей и может отзываться на все книги.
Взывая от имени мертвых, Мишеле наметил следующую программу:
«Они нуждаются в Эдипе, который разгадал бы им их собственную за-
гадку, смысла которой они не постигли; он объяснил бы им, что значат
их слова, их поступки, которых они не понимали [...] Надо слышать не-
произнесенные слова, оставшиеся в глубине сердец (ищите в вашем серд-
це, они там)»29. Искать в своем сердце и тем самым вынуждать говорить
тишину истории: психоаналитик и историк согласуют свои усилия в об-
щей работе по интерпретации.41
Теперь можно рассказать о плане исследования. Речь идет о придании
значимости символической теме, которая возвращается или повторяется
во многих планах. Первый план — это то отношение к Богу, которое за-
крепилось в Древней Руси; второй — отношение к Государю, длинная
кривая, на которой будут рассмотрены лишь особо важные и переломные
точки; третий — всеобщий кризис порядка, определяемого этими отно-
шениями, то есть XIX век. Мы увидим, что враги этого порядка не ушли
от закона, который хотели разрушить, и что самые великие из русских пи-
сателей не только обретали этот закон в самих себе, в то время как он ру-
шился вокруг, но и вновь раскрыли его букву и дух в истории своей стра-
ны, которая была, таким образом, ретроспективно освещена. Так что пе-
ред своим падением в 1917 году древняя русская культура нашла время
для того, чтобы подвести итог своей жизни, составить список накоплен-
ного и назвать того, кто вскоре ее убьет.
Примечания
1 Rogger, 1960, стр. 271.
2 Чаадаев, 1862, Письмо 1.
3 Коугё, 1920, стр. 158.
4 Хомяков, 1900, т. 5, стр. 319.
5 Гоголь, 1889, т. 3, стр. 249.
Вступление. Значение раскола
6 Там же, т. IV, стр. 83.
7 Там же, т. IV, стр. 83.
8 Там же, т. IV, стр. 95 „
9 Там же, т. IV. стр. 96. «Монастырь ваш — Россия».
10 Достоевский, «Дневник», т. 1, стр. 223 (1873)
11 Там же,
12 Там же, стр. 225
13 Там же, стр. 225-226.
14 Там же, т. III, стр. 527, речь на юбилее Пушкина, август 1880 года.
15 Бердяев, 1962. Завершающий этап этого направления мысли.
16 Ср.: Коуге, 1950, стр. 131.
17 Белинский, 1948, стр. 534-545.
18 Я. Rogger, 1960, стр. 231.
19 Белинский, 1948, стр. 535.
20 Там же, стр. 537.
2Х Добролюбов, 1956, стр. 603-604.
22 Чернышевский, 1957, стр. 292.
23 Ленин, «О национальной гордости великороссов». Ленин идет дальше Ста-
лина, включившего в данное им в 1913 году известное определение нации тело-
сложение, общность культуры и национальный характер.
24 См.: Pipes 1961 и Malia 1961.
25 Devereux 1965.
26 Гоголь, 1966, стр. СШ.
27 Белинский, 1948, стр. 543.
28 Гоголь, 1966, стр. CIV
29 Белинский, 1948, стр. 538.
^Ferenczi, 1952, стр. 278-279.
31 Laffite, 1958, стр. 84.
32 Eliade, 1964, стр. 208 и следующие.
33 Достоевский писал, что и Парижская коммуна представляет собой ту же по-
пытку переделать мир с помощью разума и позитивного опыта. (Письмо Страхо-
ву, 18-30 мая 1871 года. Достоевский, 1961, стр. 291.)
34 Gorer и Rickman 1962.
35 Бакунин, 1932.
36 Достоевский писал, что вся реальность не сводится к повседневности, по-
скольку громадная часть слов будущего включена в нее в еще невыраженном ви-
де секрета. Появляются редкие пророки, и произносят это всеобщее слово. Шек-
спир — это пророк, посланный Богом сообщить нам тайну человека, человечес-
кой души. (Из Заметок к «Бесам»),
37 Proust, 1954, т. II, стр. 330.
38 Devereux, 1957.
39 Цит. по Barthes, 1965, стр. 92.
41 О применении психоанализа к истории: Devereux, 1965, Devereux, (G.), From
Anxiety to Method (в печати, очень важная работа), Besan<;on, 1968.
28
ГЛАВА I
ОТНОШЕНИЕ К БОГУ
Христианство в России, как и во всем христианском мире, — высшая
ступень культуры. Его воздействие наиболее постоянно, наиболее всео-
хватывающе, анализируемое с наибольшим трудом.
Изложение догматики увело бы нас далеко от нашей цели. Нас в пер-
вую очередь интересует, каким образом христианство воспринималось,
что оно определяло в основных аспектах человеческого поведения. В гла-
зах теологов такой подход ложен и бесплоден. Религия не сводится к этим
положениям; даже если она питается ими, она же придает им смысл.
Христианство — одно. Оно не создано для поэтизации, иначе мы риску-
ем, что с нами случится то же, что произошло с Сен-Бевом и его Порт-Ро-
яль: «Я хотел, особенно поначалу, проникая в тайны невинных душ, в
тайны их внутреннего бытия, найти изливающуюся на них задушевную
и глубокую поэзию. Но едва я делал первый шаг, как эта поэзия исчезала
или уступила место более суровому облику: религия предстала во всей
своей строгости, а христианство — во всей обнаженности».1
Второе сомнение: Россия крещена со времен Владимира: чтобы допу-
стить, что киевский святой XII века и русский писатель времен Алексан-
дра II располагаются в едином ментальном пространстве, надо предполо-
жить, что время христианское не совпадает со временем историческим.
Святой продолжает жить в почестях, которые ему воздаются. Кроме того,
можно предположить, что религиозные структуры устойчивы, поскольку
прививаются с детства на бессознательном уровне. Есть основания пола-
гать, что дети, которые непосредственно общаются на этом уровне с ро-
дителями, обретают эти структуры неизменными, вне зависимости от на-
божности родителей и их религиозной практики.
Сама же религиозная практика развивалась в обычном историческом
времени. Каким бы ни было скрытое воздействие мифов, невозможно не
прийти к общему заключению о силе христианского влияния — установ-
ленного социологически — в России; это побуждает нас различать два
резко очерченных уровня общества.
Вопреки утверждению Белинского, народ хранит средневековую веру,
о чем свидетельствуют все иностранные путешественники: Леже, Уолис
и Леруа-Болье2. На Афоне и в Иерусалиме в XIX веке половина паломни-
ков были русскими; скиты. Троицкая и Печерская Лавры — все эти мес-
29
Глава I. Отношение к Богу
та были целью многочисленных странников, паломников, нищих, почти
всегда крестьянского происхождения, часто старцев, иногда юродивых.
Миф о Святой Руси, о Христе, вечно ходящем по русской земле, скорее
всего народного происхождения3. Вывод западных путешественников
XVIII века4 о поверхностном и чисто обрядовом характере набожности
этого народа ошибочен. Как и в средневековой Европе, обряд установил-
ся на целостном религиозном сознании, мало рефлексивном, в качестве
средства его внешнего выражения. «Суеверие» не противоречит ни ду-
ховной жизни более глубокой и более просвещенной, ни существованию
подлинно народной религиозной элиты. Это подтверждают не только ро-
маны Лескова, Мельникова-Печерского, Короленко, Толстого, но также и
совершенно поразительные первоисточники, такие, как анонимные
«Письма русского странника» или «Воспоминания» архимандрита Спи-
ридона5. Большая часть черного духовенства, абсолютное большинство
белого, многие старцы илекоторые святые были, несомненно^йз народа.
Что касается/бвропеизированной части Населения, Тб не следует пре-
увеличивать (как это она сама нередко делала) ее отказа от христианства.
В конце XVIII века ее культура лишается религиозной ориентации, и она
достаточно интенсивно участвует в движении Просвещения. Но это не
мешает лучшим умам, Ломоносову и Карамзину, упрекать офранцужен-
ный Запад в безбожии, даже если в их сознании подлинная вера ассоци-
ировалась с бородами, кафтанами, русской отсталостью6. Победоносная
война с революционной Францией повлекла за собой восстановление на-
циональных ценностей: одной из них было православие. В конце концов,
европеизация, отдалявшая от христианства во времена вольтерьянства,
возвращала к нему в эпоху романтизма. Верность религиозному чувству,
не нарушенная в век Просвещения и ожившая в начале XIX века, сохра-
нила преемственность религиозного воспитания дворянских детей. Вос-
поминания Аксакова, Пушкина, Толстого, Гончарова свидетельствуют о
глубоком отпечатке религиозности, оставленном матерью, тетей, няней.
Позднее будут случаться и более серьезные приобщения и разрывы, но
разрывы будут происходить в неслыханных количествах у детей попов,
которые свое воспитание получили от отцов. Православная вера обычно
использовала архаичную значимость семьи по ее женской линии.
Над этим неясным, но несокрушимым основанием возвышается цер-
ковь. Первые большие шаги современное христианство сделало в России
гораздо раньше, чем в остальной Европе. Достаточным показателем силы
христианской мысли в России является контраст между богословской ос-
новательностью русских романистов (Гоголя, Лескова, Достоевского) и
весьма приблизительным христианством европейского романтизма, таки-
30
Отношение к Богу
ми «христианскими» писателями, как Бальзак и Ламенне7. В России не
было того огромного «пробела» эпохи Просвещения и Французской рево-
люции. Напротив, именно к 1780 году после замечательного обобщающе-
го труда Никодима Агиорита, после обновления монашеской жизни, осу-
ществленного Паисием Величковским и его последователями, православ-
ная мысль возродилась8. Контакты между мыслью мирской и мыслью
церковной были теснее, чем на Западе, где философия развивалась по-
одаль и в противовес ультрамонтанской теологии. Интерпретация фило-
софии и теологии в произведениях славянофилов, размышления одновре-
менно и над немецким идеализмом, и над греческой патрологией, знаком-
ство с интеллектуальным миром Европы и в то же время с затворниками
и святыми Оптиной Пустыни, позволяет предположить, что наиболее
утонченная и ориентированная на Запад вершина русской элиты подвер-
глась и на более сознательном и организованном уровне, нежели простое
религиозное чувство, христианскому влиянию во всей его силе.
Возникает другое сомнение. Свидетельства XVIII века, петербургско-
го периода, создают впечатление, что христианство в России пережило
сильнейшую утрату остроты, что набожность стала поверхностной, что
церковь превратилась в государственное учреждение. Не современный ли
миф — то высокое христианство, которое появилось в русской культуре в
XIX веке, еще более усилилось в философских исследованиях XX века, и
с таким опозданием обрело своих историков? Если мы будем смотреть на
русских святых глазами Достоевского и Федотова, не станем ли мы жерт-
вами заблуждения? Чем новее издания, к которым мы обращаемся, тем
древнее и величественнее представляется Святая Русь. Не была ли эта во-
ображаемая реконструкция прошлого порождением духовного возрожде-
ния 90-х годов? Не отбрасывая окончательно это возражение, повторим,
что опасно противопоставлять обряд сознанию и набожность — вере.
Связь между традиционной религией и религией «обдуманной» — той же
природы, что и связь, объединяющая прошлое с настоящим, как это себе
мыслили романтики: это жажда вновь открыть и вернуть к жизни некогда
утраченное прошлое. До конца эпохи барокко историческое сознание бы-
ло в зачаточном состоянии, поскольку старый мир продолжал существо-
вать, и не было необходимости напоминать его исходные побуждения и
стремления. Но когда этот мир в начале XIX века оказался в кризисе, про-
буждение истории представилось попыткой оживления прошлого. Мифы
забытые, и забытые не без оснований, поскольку они продолжали дейст-
вовать, возрождались как раз тогда, когда возникло опасение, что они ут-
ратили свою силу. Святые и волхвы Древней Руси вышли из могил во вре-
мена Достоевского, во времена стенаний, скорби и отчаяния. Исчезнове-
31
Глава 1. Отношение к Богу
ние обрядов заставила вновь всплыть на поверхность скрытые мысли, ко-
торые лежали в их основе. Именно это оживление наиболее древних ми-
фов и позволило нам ввести в историю XIX века актеров и сцены, отде-
ленные от него пропастью веков.
Это означает также, что не следует терять из виду те изменения, кото-
рым может подвергнуться историческая правда. Когда Ключевский пер-
вым внимательно прочел Жития Святых, он заключил, что они не дают
никакой информации о русском средневековье9. Но в прочтении Достоев-
ского и Розанова Жития позволяют организовать вокруг себя историю,
которой жили эти авторы.
Поле христианства может быть возделано по-разному, и русский на-
род изначально делал это по-своему. Христианский дух? Лучше сказать
душа, поскольку это лишь вопрос эмоциональной организации. Хотелось
бы сказать, как Розанов: «Я обращаю свое внимание на вещи тонкие, бес-
цветные, не имеющие точной формы, и столь же неосязаемые как вкус
и запах»™. В смутном мире чувственности стоит обращаться не столько
к догмату, сколько к самому верующему. Но поскольку эта личная состав-
ляющая утрачивается, памятники культуры осведомляют историка если
не о психологии личности, то о культурном контексте и культурной сти-
лизации этой психологии.
В православной почве христианином можно быть только сердцем.
Это значит, что верующий применяет в своей христианской жизни (толь-
ко о которой и сохранился непрерывный ряд свидетельств) те же силы,
которые участвуют в его личной психической истории. Христа невозмож-
но любить или бояться без того, чтобы эта любовь или этот страх не со-
образовывались с более древними родственными отношениями, которые
являются первым образцом подобных чувств. Это вовсе не означает, что
одно чувство сводится к другому, но что одни обмениваются друг с дру-
гом организующими формами.11
1. Мать-Земля и Богородица
Христианство строилось в России на существовавшем прежде языче-
стве, которым, по мнению историков, христианство и оказалось окраше-
но12. В разгар XIX века фольклористика и этнография обнаруживают по-
всюду дохристианские мифы и обряды, вполне живые, и писатели поспе-
шили применить их в своих собственных целях.
Наиболее важным представляется миф о Матери-Земле. Ее обычное
имя — Мать Сыра Земля, то есть земля, оплодотворенная дождем и спо-
собная стать матерью.14 Это женское божество — Деметра или Гея, Мать
без лица и формы, не девственная, а плодоносная, «черная», «сырая»,
32
Мать-Земля и Богородица
«утробная». Смерть — простое возвращение к Матери-Земле и раство-
рение личности. Осознание личности в язычестве, как и в русском хрис-
тианстве, появляется поздно15. Это и было, по утверждению Федотова,
самым древним источником русского коллективизма. Земля учит доброте
и верности. Красота заключена в пейзаже, в окружающей природе, ско-
рее царствующей, нежели покоренной или созерцаемой, гораздо реже
красота заключена в человеческом лице и теле.16
Федотов связывает культ Матери-Земли с культом большой семьи, ро-
да; человек, пришедший в мир для краткого существования, возвращает-
ся в лоно Матери-Земли, которая представляет собой подавляющую весо-
мость и вечную продолжительность рода.
Легко заметить некоторые ассоциации с этим первоначальным боже-
ством. «Духовные стихи» представляют Землю как человеческое тело17.
Камни — это стан, корни — кости, деревья — вены, травы — волосы.
Земля любит своих детей и одаривает их по собственной воле. Во време-
на татар она плачет перед Богородицей и в день Куликовской битвы оп-
лакивает своих детей: и русских, и татар. Один факт прикосновения к ней
дает силы и жизнь. Богатыри, падая на землю, набирались сил. В народ-
нической мифологии XIX века народ унаследовал эту способность. Этот
миф чудесным образом всплыл на последней странице «Истории
ВКП(б)»: «Я думаю, — пишет Сталин, — что большевики напоминают
древнегреческого героя Антея. Так же, как Антей, они сильны потому,
что связаны со своею матерью, то есть с массами, которые их породи-
ли, вскормили и воспитали. И пока они будут привязаны к своей матери,
к своему народу, у них у всех есть все шансы быть непобедимыми».
Этой материнской картиной заканчивается книга.
Ассоциация с кормящей матерью осложняется двойственностью и
привычным чувством вины. Эриксон19 предполагает, что переход от ко-
чевого к оседлому образу жизни, связанный с присвоением земельных
участков, с их переделом, их распашкой соответствующими сельскохо-
зяйственными орудиями, с порабощением земли, которая вынуждена
производить, — мог мистически ассоциироваться с тем первородным
грехом, который в жизни личности состоит в осознании желания прину-
дить или удержать мать органами, позволяющими кусать и хватать.20
Действительно, земле можно причинить боль. Легенда гласит: «Когда
люди стали обрабатывать Землю плугом, она была живой и громко
кричала от боли, а пропаханные борозды наполнялись кровью. Тогда по-
явился Бог и сказал ей: «Не плачь, и не давай течь своей крови; ты бу-
дешь питать людей, но ты тоже их всех поглотишь». Тогда Земля уте-
шилась»-^.
33
Глава 1. Отношение к Богу
В древних покаянных книгах считалось за грех зрелым мужчинам и
подросткам, если они ложились ничком на землю с целью предаться гре-
ху рукоблудия. В этой ситуации предусматривалось двенадцатидневное
наказание с шестьюдесятью земными поклонами ежедневно, такое нака-
зание предусматривалось и за оскорбление родителей. Одна из таких
книг XV века предписывает: «Если кто-то оскорбил своего отца или
мать, или ударил их, или лег на землю ничком, чтобы развлечься как буд-
то с женщиной, тому положено пятнадцатидневное покаяние»22. Ос-
корбляют Землю также и «матерными» ругательствами. Этими ругатель-
ствами, говорит старый сборник проповедей, бранят Богоматерь, затем
мать, дорогую каждому человеку, наконец, ту мать, от которой мы пита-
емся, одеваемся, получаем бесчисленные блага по божьему порядку и к
которой мы возвращаемся после смерти.
Существует молитва, обращенная к земле: «О Мать Сыра Земля, про-
сти, прости меня». Во Владимирской губернии она использовалась пе-
ред неизбежной исповедью: «Я прошу тебя, Мать Сыра Земля, моя кор-
милица, молю тебя, бедный убогий грешник, простить меня за то, что
топчу тебя ногами, бросаю руками, смотрю на тебя газами, плюю на
тебя ртом моим»2:>. Этот обряд встречается у беспоповцев, а в Сибири
даже у православных, как следствие нехватки священников. В этих двух
случаях посредник отсутствует, что позволяет установить более непо-
средственную, более тесную связь с Землей-Матушкой.
Мать Сыра Земля вошла в литературу XIX века в веренице образов:
пропитание, прощение, единение, которое и есть смерть .
Достоевский продолжил этот миф, придав ему политическое толкова-
ние, о котором мы еще будем говорить. Сейчас же вспомним сцену, когда
Раскольников, только что обменявшись с Соней крестами, исповедуется
Земле: «Он вдруг вспомнил слова Сони: «Поди на перекресток, поклонись
народу, поцелуй землю, потому что ты и пред ней согрешил, и скажи все-
му миру вслух: «Яубийца!» Он весьЗадрожал~пршюмнй(Гэто. И до то-
го его задавила уже безвыходная тоска и тревога всего этого времени,
но особенно последних часов, что он так и ринулся в возможность это-
го цельного, нового, полного ощущения. Каким-то припадком оно к нему
вдруг подступило [...] Все разом в нем размягчилось, и хлынули слезы. Как
стоял, так и упал он на землю...
Он стал на колени среди площади, поклонился до земли и поцеловал
эту грязную землю с наслаждением и счастием»^.
Здесь объединено все: понятия Земля, народ и человечество («всему
миру», говорится в тексте); впервые в романе хлынули слезы детства: на-
конец, прощение, задержавшееся потому. что признание в последний мо-
34
Мать-Земля и Богородица
мент было отложено. Ничто в романе не раскрывает так хорошо отожде-
ствление Земли с плотской Матерью Раскольникова, как это возвраще-
ние, в итоге прерванное. Убийством двух женщин (процентщицы и ее не-
винной сестры, матери злой и матери доброй), он символически убил
именно свою мать. Но как раз Соня, жена, а не мать, станет орудием про-
щения и спасения. «Все эти отклики и разговоры сдержали Раскольни-
кова, и слова «я убил», может быть готовившиеся слететь у него с язы-
ка, замерли в нем... Одно видение мелькнуло перед ним дорогой, но он не
удивился ему; он уже предчувствовал, что так и должно быть. В то вре-
мя, когда он, на Сенной, поклонился до земли в другой раз, оборотившись
влево, шагах в пятидесяти от себя он увидел Соню... Раскольников почув-
ствовал и понял в эту минуту, раз навсегда, что Соня теперь с ним на-
веки и пойдет за ним хоть на край света, куда бы ему ни вышла судьба».
Теперь он может исповедаться перед судебным следователем.
Этот исконный образ просочился в русское христианство. На то, что
чувства, связанные со смертью, всегда переплетались с желанием вер-
нуться в материнское лоно, в первоисточниках, конечно не указывается и
тем более не объясняется. То, что действительно отразилось в текстах,
так это древняя ассоциация Сырой Земли с Богородицей, через посредст-
во женских божеств плодородия Рожаниц. Предостережения от этой ко-
щунственной подмены достаточно распространены в источниках киев-
ского периода. От этого осталось теперь, как постоянная черта русской и
вообще восточной мариологии, настойчивое обращение к Материнству в
ущерб другому атрибуту — Девственности. Наиболее широко распрост-
раненное имя Марии — Богородица, буквальный перевод Theotokos, и
внутри этого сложного слова ударение делается на Tokos. Она Мать Хри-
ста и вообще Мировая Мать, защитница и заступница, а в фольклоре еще
и источник жизни и дарительница жизни. Догмат о девственном материн-
стве не носил в России абстрактно-теологического характера, но обра-
щался непосредственно к сердцу, переполненному чувствами.26
Марья Тимофеевна, «Хромоножка» из «Бесов», невинная и провидя-
щая, которая и есть образ России, познала это чудо: «А тем временем и
шепни мне, из церкви выходя, одна наша старииа<...>: «Богородица что
есть, как мнишь?» — «Великая мать, отвечаю, упование рода человече-
ского». — «Так, говорит, богородица — великая мать сыра земля есть, и
великая в том для человека заключается радость. И всякая тоска земная
и всякая слеза земная —радость нам есть; а как напоишь слезами свои-
ми под собой землю на пол-аршина в глубину, то тотчас же о всем и воз-
радуешься. И никакой, никакой, говорит, горести твоей больше не бг-
дет, таково, говорит, есть пророчество». Запало мне тогда это слово.
Глава 1. Отношение к Богу
Стала я с тех пор на молитве, творя земной поклон, каждый раз землю
целовать, сама целую и плачу».21
2. Вседержитель и униженный. Христос
В христианстве нарушена и разделена та обволакивающая двойствен-
ная связь. u>iop;i'i выражается в к*.Матерн-Земли и Богородицы,
связь амбивалентная, поскольку это одновременно и .-добро га, и noKoi '. и
смерть. Религиозная и литургическая жизнь возглавляется «третьим», а
именно Грозным Богом. В архитектуре православной церкви куб, Землю,
осеняет большой круглый купол, живой образ неба, снисходящего на зем-
лю. В куполе же представлен суровый образ Вседержителя, с большими
открытыми всевидящими очами. С другой стороны иконостаса находят-
ся Божья Слава и рай, куда призван человек; но наискосок — Христос на
Страшном Суде, зрелый мужчина, держащий книгу. По обе стороны от
него стоят заступники — Богородица и Иоанн Предтеча. Но во врата рая
можно будет войти лишь через смерть для мира, как то символизирует де-
исис, возвышающийся над ними. Желание соединения и радость тесно
сплетаются со страхом и экзальтацией. Человек, грешный и недостой-
ный, призван созерцать трон, где восседает всемогущий Господь Бог,
пред которым не находится слов для достаточного самоуничижения.
«Раскаяние, самоуничижение, страх и мольба человека, с одной сторо-
ны, и сияние славы Господней, с другой, — между этими двумя полюса-
ми располагается вся гамма литургических переживаний»2^. Западная
христология, по крайней мере, с XII века, ставит акцент на человеческой
природе Христа, что стало одним из условий формирования западного
гуманизма. Соблазн монофизитства долгое время откладывал отпечаток
на восточных христиан. В борьбе с Нестором Кирилл Александрийский
ограничивал слабость человеческой природы Христа только его телом;
Иисус жил среди людей, всеведущий и всемогущий, Господь во плоти че-
ловеческой. Святой дух исходит лишь от Отца.
Это не мешает тому, что божественность в православии, безусловно,
тройственна. Два первых лица Троицы одновременно менее различны и
более противопоставлены, чем на Западе. В католических странах со
времен раннего Возрождения Отец получил в иконографии отдельные
черты Сына в ходе сомнительной с канонической точки зрения ассими-
ляции с Юпитером. На Востоке, напротив, твердо придерживались пра-
вила, что только Сын может быть изображен, поскольку только вопло-
щение дает людям возможность и законное дозволение изображать бо-
жественный лик. Сын — это образ Отца, поэтому Господь на иконе —
это обычно Вседержитель, где Отец проявляется в Сыне, и реже — уни-
36
Вседержитель и униженный Христос
женный Христос, в котором преобладает человеческая природа. Приро-
да Христа, такая нераздельная в православной набожности (раскален-
ный меч руби г как железо и жжет как огонь, говоря словами Максима
Исповедника)29, являет свою двойственность в неуловимых нюансах вы-
ражения лика: от «Христос — Ярое Око» до «Спасителя» Рублева, пол-
ного меланхолии.
Эта неопределенность скрываец но не отменяет двойственность при-
роды Христа. Кеносис, божественное уничижение — это не снижение бо-
жественности, а невыразимое снисхождение Сына, который «явился в об-
разе раба», не переставая полностью оставаться Богом. В Четьях Мине-
ях Христос в одежде, призванной вызвать насмешку, внезапно предстает
как царь, который придет судить мир, эсхатологический Христос30. А в
15-ом антифоне на великий Пяток поется: «Днесь висит на древе. Иже
на водах землю повесивый, венцем от терния облагается Иже ангелов
Царь». Иконы, изображающие Христа «на вершине унижения», показы-
вают в то же время в драматическом противопоставлении его божествен-
ную природу. Иконы праздничного ряда, где Христос представлен в ок-
ружении людей и как один из них, напоминают, что человеческая история
поглощена историей Богоявления.
Однако настойчивое подчеркивание единства было, возможно, другой
стороной поляризации и более сильного, чем на Западе, напряжения меж-
ду Отцом и Сыном. Причем эта поляризация, независимо от причин, от-
носилась только лишь к сфере религиозного чувства, поскольку анализ
догматов не выявил бы значительной разницы между христианским За-
падом и христианским Востоком.
Именно в сфере религиозного чувства такая поляризация имела наи-
большее значение. Ведь трансцендентность, присущая Отцу, рядом с ко-
торым человек чувствует себя ничтожным и незащищенным, и, ощущая
на себе грозный взор Судии, может лишь повторять: «Господи,
помилуй!», — находит себе противовес только в страдающем Христе.
Если один полюс — Страшный Суд и Слава, то другой — Искупление
и Страдание. Из всей жизни Христа именно страдательный аспект наибо-
лее близок русским чувствам. Доступ к трансцендентности через следова-
ние Христу здесь в наибольшей степени осуществляется подражанием
именно Крестному пути. Тем самым воспроизводится та двойственность
в отношении к жизни и смерти (эта смерть и есть жизнь или возрожде-
ние), которая уже намечалась на уровне отношения Земли и Богоматери.
Путь, подход, врата — это жертва. Розанов убедительно описывает притя-
гательность смерти во Христе: «Человечество введено врыдательную по-
корность любви... сердце, все благородное в человеческом сердце — как иы
37
Глава I. Отношение к Богу
само одевает узы на руки свои, и почти ищет ран»3*. «Таким образом, во
Христе — если и смерть, то сладкая смерть, смерть-истома. От тель-
ники, конечно, знают свои сладости. Они томительно умирают, откре-
щиваясь от всякого мира»31. Лик плачущий противопоставляется лику
грозному; он принес искупление посредством участия в страданиях и при-
ятия смерти. «И ведь невозможно не заметить, что лишь не глядя на Ии-
суса внимательно — можно предаться искусствам, семье, политике, на-
уке. Гоголь взглянул внимательно на Иисуса — и бросил перо, умер»33.
Страстная седмица, пронизанная ужасом, эмоционально разрешается
в радостной Пасхе34. Сила страдания существует лишь твердостью обе-
щания Воскресения, с которым она, в конце концов, и сливается. Соглас-
но русским представлениям, отождествление с Христом приводит к тому,
что смерть сопровождается умиротворением души и отдалением от ужа-
сающего взора Бога Судии; ужасающего, если не умереть с Христом.
Редкий текст с такой же силой отражает жертвенный дух русского
христианства, как пассаж из «Размышлений о Божественной Литур-
гии», где Гоголь описывает священника, разделяющего на части про-
сфору: «Водружая копье в правую сторону печати, произносит слова
Исайи: «как овечка ведется на заколение». Водрузив потом копье в ле-
вую сторону, произносит: «и как непорочный ягненок, безгласный, пе-
ред стригущими его не отверзает уст своих»; водружая потом копье
в верхнюю сторону печати: «Был осужден за Свое смиренье смиреньи
Его суд Его взятся». Водрузив потом в нижнюю, произносит слова про-
рока, задумавшегося над дивным происхождение осужденного
Агнца, — слова: «Род же Его кто исповесть?» И приподъемлет потом
копьем вырезанную средину хлеба, произнося: «Яко землетце землется
от земли живот Его»; и начертывает крестовидно, во знамение кре-
стной смерти Его. на нем знак жертвоприношенья, по которому он по-
том раздробиться во время предстоящего священодействия, признося:
«Жертвоприносится Агнец Божий, вземлющий грех мира сего, за мир-
ской живот и спасение».
Отождествление со страдающим Христом отмечалось некоторыми на-
блюдателями как черта русского духа. Так, Леруа-Болье, в разгар эпохи
позитивизма, писал: «Русский народ — из малого числа тех, что любит
саму сущность христианства — крест»***. Крест рассматривался Досто-
евским и Розановым как признак святости Руси, как символ нового заве-
та, который Бог заключает с Новым Израилем: «Возможно, единственная
любовь русского народа — Христос, и он любит его образ по-своему, тс
есть до боли»31. И отдельно подчеркивается разница между познанием,
или подражанием Христу, п отождествлением. «Только с русским народом.
Мораль виновности
с русским пустынником Христос «уроднился»: на Западе же Его лишь
«знают». Разница большая»^. Русский народ единственный принял в се-
бя Христа и «несет его в своем сердце»^', он и есть Христос40.
3. Мораль виновности
В византийском религиозном синтезе, между ветхозаветной традици-
ей и священными и мистическими традициями эллинизма и Востока, для
христологии оставалось достаточно ограниченное пространство. Томист-
ское разграничение возможностей человеческой природы, как таковой, не
говоря о падении, и теми перспективами, которые открываются ей в об-
ращении к сверхъестественной жизни, мало использовалось. Христиан-
ский взгляд оставался, в основном, непосредственно сакральным и тео-
центричным, так что не возникало необходимости в идее о прочности
собственно человеческого и космического порядка, не совпадающего с
порядком сверхъестественным41. Евангелие стало книгой чудес Христа и
источником богословских спекуляций, но не практическим руководством
к жизни. Греческая проповедь — богословская, в большей степени литур-
гическая, чем нравственная. В ней — этическая пустота42. От обжигаю-
щего солнца Вседержителя нельзя возвести ни достойный щит закона, ни
такие отношения договора, в которых сохранялось бы подобие независи-
мости и равенства. Человек обнажен и абсолютно унижен под божествен-
ным взором, тяжесть которого он постоянно ощущает на себе.
Выход из этого унижения один — возвести уничижение в наивысшую
добродетель. Человек — грешник, и его свобода (как самовластье) лишь
усугубляет его ответственность за грехи. Грех совершается по его собст-
венной вине, и свобода его — свобода творить зло43. Осознание грехов-
ности воспитывается. Это постоянно присутствующий элемент всех аги-
ографий: монаху, который его ненавидит, св. Кирилл Белозерский гово-
рит: «Все ошибаются во мне. Ты один прав: ты понял, что я грешник»44.
Обычно не говорят: «Это плохо» (это соотносится с несоблюдением пра-
вил), но — «Это грешно», — что напоминает о виновности перед Богом.
Молитва исихастов, которая произносится в такт биению сердца и дыха-
нию, до полного ее запечатления в теле, присовокупленная к молитве на
сон грядущим, гласит: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй
мя, грешного»45. Это была молитва мытаря, но русский язык по молодо-
сти своей лучше сохранил интонацию мольбы. Эту недостойность чело-
века — этот антигуманизм — Розанов выразил так: «Никто из людей не
достоин хвалы, все люди достойны жалости».46
Среди всех таинств преобладающее место занимает покаяние47. В по-
каянии есть два момента — это осознание и прощение. Акцент здесь с га-
39
Глава 1. Отношение к Богу
вится на первом, дабы тяжесть греха, перед тем как быть облегченной,
чувствовалась сильнее. Это особенно чувствуется в сравнении, например
с таким романом тридентского католичества как «Пармская обитель».
После убийства Джилетти Фабрицио заходит в собор в Болонье и
проводит там больше часа, «с крайним умилением предаваясь мыслям о
беспредельном милосердии божием». Он несколько раз читает все семь
покаянных псалмов, которые знает наизусть. До сих пор никаких отличий
от кающегося русского, но вот что следует дальше: «Он просил у Бога
прощение за многое, но замечательно следующее: ему и в голову не при-
шло причислить к своим грехам намерение стать архиепископом, осно-
ванное лишь на том, что граф Моска, премьер-министр, считает этот
сан и пышное существование, обеспечиваемое им, подобающим для пле-
мянника герцогини. Правда, Фабрицио не так уж жаждал достигнуть
этого положения, но все же думал о нем, как думал бы о министерском
портфеле или о генеральском чине. У него и в мыслях не было, что учас-
тие герцогини в этих планах -— прежде всего дело его совести. Тут ска-
залась удивительная черта религиозности, привитой ему наставления-
ми миланских иезуитов. Такая религиозность лишает смелости задумы-
ваться над чем-либо неуказанным и особенно запрещает личное
исследование как страшнейший грех, ибо это первый шаг к протес-
тантству. Чтобы знать, в чем ты повинен, надо спросить о том духов-
ника, или прочесть список грехов, напечатанный в книге, именуемой
«Приуготовление к таинству покаяния». Фабрицио знал наизусть весь
этот список, составленный по-латыни, ибо заучил его в Неаполитан-
ской духовной академии. Теперь, перебирая этот перечень и дойдя до ру-
брики «убийство», он сокрушенно каялся перед богом в том, что убил че-
ловека, хотя и ради самозащиты. Но различные пункты, трактующие о
грехе симонии, он пробежал без всякого внимания».4^
Это злое и по-паскалевски ироничное описание достаточно хорошо
передает природу облегчения, приносимого современным покаянием.
Оно — таблица оценок поведения и предусматривает свод правил.
В данном случае Фабрицио, который с ужасом отверг бы предложение
уплатить за должность главного викария пармского архиепископа 100
луидоров, не чувствует на себе греха симонии по той лишь причине, что
влияние графа Моска не считалось способом совершения симонии. Ги-
гантское преимущество такого рода покаяния состоит в том, что оно
позволяет избежать восстановления в памяти, всеобщей, основополага-
ющей, недифференцированной виновности. Это осознание уходит в
глубину и не приводит к страданию, которое раздробляется и прируча-
ется разумом и правом. Для каждого определенного греха есть про ще-
40
Мораль виновности
ние и столь же определенное искупление; нет определения — нет и са-
мого греха.*
Русское покаяние состоит как раз в отказе от отбора, с помощью пра-
ва и разума, и в добровольном принятии заполнения сознания чувством
греховности. Архимандрит Спиридон встречает на каторге, где он был
священником, семинариста-убийцу, который ему рассказывает, как он
убил свою жену: «Я зарезал ее брата, я его изувечил, я взял топор и от-
рубил голову своей жене и рубил, покуда она не превратилась в кровавую
массу И с какой радостью я это делал! Я никогда до этого не испыты-
вал радости, подобной той, что охватила меня, когда я убивал мою лю-
бимую жену». На что Спиридон ему отвечает: «Возлюбленный сын мой,
слезно тебя молю, исповедуйся, дабы после этой исповеди не осталось в
твоей душе никакого греха, совершенного со времени твоего детства.
На грехах самых страшных, самых постыдных задержись особо и по-
дробно расскажи о них священнику. После этого отнеси на себя самого
причины каждого греха, и соотнеси их с причиной этого греха, создан-
ной самим тобой. И тогда, после такой исповеди ты почувствуешь ог-
ромное облегчение»^.
Как мы видим, подобное перечисление ошибок не втискивается в
юридические рамки; оно служит пробуждению и усилению ощущения
состояния грешника, который сам — причина каждого греха. Случается,
что священник спрашивает у кающегося, совершил ли он тот или иной
грех, и тот признается, хотя все знают, что он этого не совершал, но по-
скольку в душе своей он осквернен грехопадением, то заслуживает того,
чтобы его совершить50. Исповедь — не трибунал, где решается мера на-
казания. Это возможность вкусить, на гране острого эмоционального
кризиса, предвкушение будущего воскресения в искупленной и славной
жизни. Так что определение вины и ее границ не так уж и существенно,
и даже предпочтительнее, чтобы она осталась не вполне ясным символом
или актуализацией состояния греха. В то же время исповедь возвращает
в мир человека, потрясенного неожиданным видением преображения.
Иными словами — исповедь предоставляет случай желать смерти и через
нее предстать перед Вседержителем. Русские священники на него похо-
жи: их дородность, бороды, раскатистые голоса создают образ более му-
Возможно, что исследование протестантского сознания достигло бы близкого к
этому результата. Надежда на спасение, обычно последующая за рассмотрени-
ем, тем не менее, может пролить некоторый свет на само рассмотрение. А оно
может быть сведено к юридическим отношениям: я не воровал, я не развратни-
чал, значит, я не вор и не развратник. Грешник по природе, я нс совершал зла,
значит, милость на мне, и certitudo xalulix.
41
Глава I. Отношение к Богу
жественный, чем у католических священников, «которые сделали сами
себя скопцами» (seipsos castraverunt)51. Земной поклон священнику — это
действительно покорность грозной силе.
В терминах метапсихологии можно было бы сказать, что католицизм
и протестантизм спешат на помощь Я, ослабляя чувство вины, и помогая
ему бороться с особенно взыскательным Сверх-Я. Православие же вы-
двигает этого тирана на первый план: виновность заполняет все при под-
держке религиозных установлений. Agnus Dei: но Агнец не искупит гре-
хи, если не сделаться агнцем вместе с ним.
К тому же очагу приводит иной путь спасения — христианская
жизнь. Праведная жизнь — жизнь монастырская. Но если в Клюни и в
рыцарских орденах аскеза сочеталась с промыслом и уход от мира с его
переустройством52, то русский монашеский идеал — это уход и созер-
цание; этот идеал оставался верным Пустыне и Студиону.* Слова, при-
писываемые святому Макарию и воспроизведенные в «Филокалии»,
предписывают монаху, подобно серафиму или херувиму, быть лишь
okom5j. Физический труд — лишь один из способов, среди прочих, до-
стижения внутренней свободы. В таком виде монашеский идеал рас-
пространился в светском обществе, возможно, в большей степени, чем
на Западе. Флоровский справедливо заметил, что Россия, единственная
в Европе, внемлет Евангелию на родном языке с IX по ХИ век54. Россия
как христианская страна на 3 века старше европейских, к тому же хри-
стианство ее чистое, поскольку непонятный греческий не был языком
светской культуры, каким латынь была на Западе. Перевод Кирилла и
Мефодия провел черту вокруг славянской культуры. Однако монашест-
ву удалось навязать мирянам часть своей покаянной практики, частоту
постов, порядок и содержание молитв, нескончаемо длительные бого-
Гоголь пишет: «Когда разбираю пристально нить событий мира, вижу всю лгу-
дрость Божью, попустившую временному разделенью Церквей, повелевшую од-
ной стоять неподвижно и как бы вдали от людей, а другой — волноваться вме-
сте с людьми; одной — не принимать в себе никаких нововведений, кроме тех,
которые были внесены святыми людьми лучших времен христианства и перво-
начальными отцами Церкви, другой — меняясь и применяясь ко всем обстоя-
тельствам времени, духу и привычек людей, вносить все нововведения, сделан-
ные даже порочными несвятыми епископами; одной — как бы умереть для ми-
ра, другой — на время как бы овладеть всем миром, одной — подобно скромной
Марии, отложивши все попеченья о земном, поместиться у ног Самого Госпо-
да, затем, чтобы лучше наслушаться слов Его, прежде чем применить и пере-
давать его людям, другой же — подобно заботливой хозяйке Марфе, гостепри-
имно хлопотать около людей, передавая им еще не взвешенные всем разумом
слова Господни».Выбранные места из переписки с друзьями, письмо XVII.
42
Мораль виновности
служения. В век секуляризации, кажется, что петербургский деспотизм
сместил, но не уничтожил этот идеал. Монастырские правила, дисцип-
лина и покаяние передались всей России. Гоголь сказал об этом лучше
кого-либо еще: «Нет выше званья, как монашеское, и да снодобит нас
Бог надеть когда-нибудь простую ризу чернеца, так желанную душе
моей, о которой уже и помышленье мне в радость. Но без зова Божь-
его этого не сделать. (...) Нет, для вас так же, как и для меня запер-
ты двери желанной обители. Монастырь ваш — Россия! Облеките же
себя умственно ризой чернеца и, всего себя умертвивши для себя, но не
для нее, ступайте подвизаться в ней. Она завет теперь сынов своих
еще крепче, нежели когда-либо прежде» 55. Россия — святая и безгреш-
ная, как и Церковь, а нам, грешным, надо покаяться. Средство этого по-
каяния — Служба, но не идущая на пользу, а смиренные обязанности,
которые никто не хочет взять на себя, от которых в России все отказы-
ваются56. Аскеза, которая на Западе породила идею работы и преобра-
зования мира, на Востоке, при иной расстановке акцентов, заразила
идею Служения задачей покаяния.*
Достоевский писал, что считается, будто русский народ не знает запо-
ведей, основы нашей веры. Наверное, это так, но он знает Христа и веч-
но будет носить его в своем сердце57. С этого мог начаться русский спор
об оправданиях и делах. Мы увидим, как святые его разрешат. Достаточ-
но подчеркнуть, что существовала склонность к радикальному обесцени-
ванию дел, и, в конце концов, и добродетели. В народном творчестве
можно найти суждения, что грешник предпочтительнее, он удостоен
свойств полусвятого — преступника называют убогим — будто он лучше,
чем кто-либо другой освоился с человеческим существованием, что при-
близило его спасение. Тогда как праведник подозревается в непоправи-
мом грехе гордыни. «Я пришел спасать не праведников, а грешников».
Эти евангельские слова иногда понимались как свидетельство того, что
подлинная невиновность находится в границах виновности.
На этом пути мы встретим Лютера и оправдание верой. Для Лютера
дела тоже ничто, и спасения нет нигде., кроме как во Христе. Но это дру-
Можно вкратце сформулировать проблему следующим образом: не было слия-
ния понятий доблести и усердия (подвига и работы) в понятие труд. Но в раз-
делении понятий подвига и работы сохраняется система обмена, следуя кото-
рой работа, ежедневный труд, носящий оттенок рабского (раб работа) пре-
восходится подвигом (широко привлекающим чувственность) или, принятый
как покаяние, труд может преобразоваться в подвиг О понятии «работа» в
России см. Confino. 1963. Portal. 1952 и 1962.
43
Глава I. Отношение к Богу
гой Христос. Способ идентификации себя с Сыном иной, и совершается
она на основе другого отношения к Отцу.
Во время своей первой мессы монах Лютер вдруг был охвачен стра-
хом; он не мог произнести после Те igitur clementissime Pater, обращение
к посреднику, Per Jesum Christum Jiliuni...53 Но после «Откровения в
Башне» (Justitia Dei est... jides Christi), установились новые отношения:
посредник был в нем, и этим посредником был сам Бог. Лютер, старав-
шийся разогнать грозовые тучи, омрачавшие лик Отца, говорит теперь,
что жизнь Христа это лик Отца (qui est facies pa tris)', что Страсти — это
все, что человек может знать о Боге; что Страшный суд — это суд над са-
мим собой, все время повторяемый. Альбрехт Дюрер, столь близкий Лю-
теру, отважился написать автопортрет в виде лика Спасителя. Связь
Отец—Сын, драматически представленная православному как противо-
поставление Вседержителя жертве, которую он принимает, Сыну; это от-
ношение осваивается посредством нового смешения Отца с Сыном, ко-
торая на этот раз позволяет проявиться только Христу. И Христос —
Спаситель этого света; Господь, вместо того, чтобы быть угрозой конца
вещного мира, через своего Сына начинается в нас: et nos opportet nasci,
•59
novari, generari.
Нельзя не отметить этой разницы в акцентах, незаметной, но значи-
тельной, лежавшей у истоков очевидного противостояния протестант-
ской и православной морали. Наиболее уважаемые англо-саксонской на-
божностью добродетели — чистота, справедливость, размеренность жиз-
ни — это то, что меньше всего ценилось православным сознанием. Праву
на Счастье Просветителей, основным законам отцов-основателей Амери-
ки противопоставлено замечание Хомякова, что, позволяя страдания,
Господь в известном смысле облегчает бремя счастья, которого человек
не смог бы перенести60.
Конечно, ничто, по крайней мере, статистически, не доказывает, что
русский народ любит страдания более, чем какой-либо другой, как то по-
лагали первооткрыватели «славянской души». Но страдания включены в
систему ценностей русского народа, и Достоевский увидел в этом его со-
кровенное сердце и считал, что самой глубокой потребностью русского
является потребность в страдании61. И Розанов вторит ему, утверждая,
что Христос никогда не смеялся, что не грешные удовольствия запреще-
ны, а удовольствие как таковое, и что ничего он не желал с такой тоской,
как унижения62.
Но Розанов — уже на грани ереси. Согласие на Крест не сводимо к со-
гласию на страдания, поскольку крест приносит также мир и безмятеж-
ность. Русский религиозный мир принес много тайн и трагических воз-
44
Кеносис и святость
можностей, но также и установление некого равновесия, которое было
принято с удовлетворением. Объяснение русского христианства выводит-
ся из примера его святых. Это черта русской культуры, разные решения
вопросов бытия представляются людьми, святыми, героями романов,
всегда живыми и конкретными. У абстракций появляются личные имена.
Личность руководствуется только живыми примерами. Исторически пер-
выми примерами были святые.
4. Кеносис и святость
Неизменным принципом русской святости была имитация Христа в
его «кеносисе», то есть в его уничиженности, в его смирении, в его до-
бровольной и жертвенной смерти. Христианин наиболее непоколеби-
мый, наиболее ревностный, наиболее вдохновенный богослов стоит на
лестнице святости ниже обычного христианина, пусть даже виновного,
если только последний претерпел незаслуженное или даже заслуженное
страдание.
Столь резкое утверждение, очевидно, чрезмерно. Но оно верно указы-
вает на наиболее древние представления о том, кто такой святой.
Первыми святыми вскоре после Крещения были признаны заступни-
ки перед Богом за новый христианский народ Борис и Глеб63. Однако они
не подражали грекам, но были изобретателями новой, национальной
формы святости.
Их жизнь не представляет интереса, и летопись не задерживается на
ее описании; святыми их сделала смерть. Они были младшими детьми
Великого Князя Киевского. Юный Борис, вернувшись из похода, узнает,
что его старший брат хочет убить его, чтобы он не стал его соперником.
Вместо того чтобы помышлять о вооруженном сопротивлении, он отсы-
лает своих воинов, остается один и ожидает своих убийц. Его последняя
ночь прошла в слезах, тоске и молитвах. Он вспоминал о кончине муче-
ников, убитых их близкими родственниками, и он умоляет Бога дать ему
сил принять это страдание. Утром убийца и его сообщники ворвались в
шатер и набросились на него, как волки. Раненый Борис умоляет своего
брата подарить ему еще несколько мгновений, чтобы помолиться, потом
отдает себя в жертву, как агнец, говоря в с резах: «Братья, поспешите за-
кончить ваше дело, и да пребудет мир с ми им братом и с вами, братья
мои». Глеб, на несколько лет его младше, был не менее предательски убит
по приказу того же брата: он был зарезан, «как овца мясником».
Культ Бориса и Глеба мгновенно завоевал популярность. На 250 жи-
тий святых, предшествующих введению книгопечатания, изученных
Ключевским, более 150 — только о Борисе и Глебе. Они были немедлен-
451
Глава I. Отношение к Богу
но канонизированы, но не как защитники веры и не как чудотворцы. Хро-
ника их называет «страстотерпцами», людьми, претерпевшими страда-
ния. Их единственно святое дело состоит в том, что они позволили убить
себя без сопротивления. В этом и состояла находка недавно крещеного
народа. Борис и Глеб не хотели смерти (это не было местным преувели-
чением византийской силы духа), но они приняли ее как дар божий и лег-
ко приняли страсти Гефсиманского сада. Наутро Борис молится так:
«Господи, Иисусе Христе, ради нас, людей, сошедший на землю и вочело-
вечевшийся, и распятый за нас на кресте, и страдавший за грехи наши,
дай мне претерпеть мои страдания. Я принимаю их не от врагов, а от
брата моего. Господи, не вменяй ему это в вину». И перед убийцами:
«Позволь мне, Господи, уподобиться святым мученикам. Ты знаешь, что
я не воспротивился и не восстаю»...
Веком позже, Андрей Боголюбский, князь Суздальский и Владимир-
ский, по свидетельству летописи человек грешный и коварный, был убит
своими же боярами64. Он знал заранее, что умрет, и не сделал ничего,
чтобы им помешать: он страстотерпец. Ею тело лежало голым, распрос-
тертым поперек входа в его церковь до тех пор, пока не пришел священ-
ник и не похоронил его с почестями: прозрачный намек на Страсти Хри-
стовы. Был также Михаил Тверской и другие. Именно вокруг страсто-
терпцев образовалась теология царской власти в России. Объектами
канонизации и поклонения в качестве страстотерпцев были не только
святые князья: Василий Мангазейский, избитый, а потом убитый своим
хозяином, который хотел склонить его к противоестественному греху
(1602); Гавриил Слуцкий — жертва «ритуального убийства», совершен-
ного евреями (1690); Иоанн Угличский, убитый работником своего отца
по неизвестной причине. Большинство убитых — дети, не сопротивляв-
шиеся, иногда умиравшие с радостью. Такова архетипическая форма рус-
ской святости; продолжение этого архетипа в других областях общест-
венной жизни наиболее заметно. Но есть и другие формы освященного
церковью уничижения.
Наиболее удивительно, без сомнения, — безумие во Христе, юродст-
во65. К умерщвлению плоти (практически без одежды зимой), к лохмоть-
ям, веригам прибавляется умерщвление разума, которое выражается в от-
казе от естественной логики, в симуляции безумия, безумия вызванного
или принятого. Смысл здесь опять же в смирении и в подражании друго-
му эпизоду из жизни Христа, когда он был оплеван и осмеян. Аскетичес-
кий подвиг должен лишиться своих заслуг в глазах толпы, которую юро-
дивый своим шокирующим поведением, противным общественным нор-
мам. провоцирует на брань и гонения. Бывает, он крадет, ведет себя
46
Кеносис и святость
непристойно. Отказ от всякого достоинства, отречение от всех духовных
ценностей в парадоксальном христианском цинизме кончается возвратом
к своей противоположности. Юродство — народный агиографический об-
раз. Все юродивые — из народа. Они «маленькие», «дети», «бедные», ко-
торым с большей легкостью, чем мудрецам, дается знание тайн Царства
Божия. Они горазды на чудеса, пророчества, они читают мысли; события
раскрывают скрытый смысл их пророчеств. Они отвратительны и тем за-
щищены от наказания, как если бы по ту сторону духовной смерти они
пользовались безнаказанностью приведений. В XVI веке, когда царство-
вали обрядность и повиновение дисциплине и в монастырях, и в государ-
стве Московском, они заметны своей смелостью в отношении к власти.
«Они осмеливаются, — говорит Флетчер, — изобличать пороки знати,
над которыми никто иной не находит смелости не только издеваться, но
даже не может о них говорить»66. Легендарное жизнеописание расска-
зывает о том, как один из юродивых угостил Ивана IV пищей из сырого
мяса и свежей крови. Когда же Иван IV отказался, юродивый показал ему
на небе души новгородцев, которых тот приказал зарезать67. Все знают о
символической роли юродивого в пьесе Пушкина и опере Мусоргского.
Это глас народа. «Нет!» — кричит он царю Борису, — «Нет, нет! нельзя
молиться за царя Ирода — Богородица не велит»6^.
Но истинным парником русской святости был монастырь. Образцом
святого монаха, общего отца-основателя длинной череды последователей
был Феодосий, некоторые черты которого, стилизованные Патериконом,
мы и приводим.69
«В отличие от большинства мальчиков, он держался вдалеке от де-
тей, которые играли, и не хотел участвовать в их играх». Отказ от дет-
ских игр — закон агиографий. Феодосий должен был отстаивать свое
призвание перед властной матерью. Однажды, когда он сбежал с толпой
паломников, она жестоко избила его и заперла, как преступника. Она
умоляла его больше не убегать, поскольку любила его больше других
своих детей и не могла жить без него. Тогда Феодосий стал пекарем про-
сфор. А своей матери, которая считала эту работу низкой, он сказал: «По-
слушай, наш Гэснодь, Иисус Христос стал бедным и униженным, и мы,
по его примеру, должны унизиться, во имя него. Он терпел брань, был ос-
меян, оплеван и избит для нашего спасения; и справедливо, что мы стра-
даем, чтобы достичь Христа». Он опоясался по сирийской моде тяже-
лыми веригами и закончил тем, что стал скрываться в пещерах, рядом с
их основателем Антонием, умерщвляя плоть и воздерживаясь от сна.
Мать пришла навестить его, а он отказался ее принять. Тогда она ушла от
мира и постриглась в соседний монастырь.
47
Глава I. Отношение к Богу
Во всем, говорит «Патерикон», он подражал Христу. Однако должна
быть выявлена разница между византийским образцом и русской мона-
шеской практикой, основателем которой был Феодосий.
В общем-то умерщвление плоти было менее развито, чем того сле-
довало бы ожидать от традиции святых-Макария, Антония, Саввы и Ев-
фимия. Аскеза состоит, в основном, из сочетания общинной жизни, за-
творничества, молитвы, физического труда и случайных выходов в мир
с целью поучения; а для тела — в постах и отказе от сна. Единственным
подвигом, кроме власяницы, было обнажение себя для укусов комаров.
В отношении этих послушаний соблюдается молчание и даже скрыт-
ность. «Кеносис», напротив, направлен на общественное смирение. Фе-
одосий позволяет кучеру великого князя киевского обращаться с собой
как с холопом, он одевается в рубище; став главой общины, он отверга-
ет атрибуты власти, редко наказывает неповиновение. Наконец, особен-
ность, достойная специального замечания: учение и наука не запреще-
ны. Феодосий изучил все книги и вызывал восхищение своей мудрос-
тью и образованностью. В его монастыре монах Илларион «денно и
нощно писал книги». Наряду с постоянно присутствующим аспектом
послушания, при Феодосии проявился и другой аспект — кротость,
благотворительность, милосердие, умиление красотой, которой Бог на-
делил природу. Рядом с самоуничижением святость, кажется, открыла
дорогу прощения и мира, нашла позицию не столь устрашающую. Оба
эти аспекта, с преобладанием второго, или с переходом от первого ко
второму, можно узнать в любых житиях наиболее почитаемых святых:
Сергия Радонежского и исихастов от Нила Сорского до Серафима Са-
ровского70.
Чтобы увидеть, что их объединяет, надо прочесть жития Нила Сор-
ского, Тихона Задонского, Паисия Величковского, «Письма русского
странника» и житие Серафима Саровского, наиболее грандиозное и чаще
всего рассматриваемое как образцовое.71 Мы задержимся только на нем.
Сын купца, он рано ощутил свое призвание. В компании пяти товари-
щей он отправился из своего родного города Курска в Киев, где один по-
чтенный старец посоветовал ему стать монахом в Саровском монастыре,
расположенном на одном из притоков Оки, в Тамбовской губернии. Об-
щинный со времени своего основания, этот монастырь недавно стал «пу-
стынью», то есть наряду с общинной жизнью в окрестных лесах проте-
кала жизнь отшельническая. Итак, в возрасте 19 лет (1779) Серафим стал
послушником. На следующий год он очень тяжело заболел. Он отказался
от медицинской помощи, но внезапно выздоровел после того, как отслу-
жили молебен за его здравие. Это было чудо Богородицы, которая яви-
48
Кеносис и святость
лась к нему в сопровождении Петра и Иоанна, и одной рукой коснулась
его головы, а другой — больного бока.
Кстати заметим, что русские святые редко удостаивались явления
Господа; единственное (за исключением явления Андрею Заозерскому,
который умер в 17 лет), о котором есть упоминание, — это явление Тихо-
ну Задонскому. Ему явился окровавленный Христос, весь израненный,
как будто только что сошедший с Голгофы72. Богородица, напротив, явля-
лась очень часто.
Год спустя после рукоположения, Серафим получил от игумена по-
веление покинуть общину и пойти на подвиг уединенной духовной
жизни. Она длилась с 1794 по 1825 год. Единственными книгами, кото-
рые он взял с собой, были Священное Писание и устав святого Пахо-
мия. В конце концов, он стал питаться только горькими травами, за ис-
ключением тех дней недели, когда он не ел ничего. Его лицо стало «лу-
чезарным, как ангельский лик». Волки и медведи с любовью окружали
его. Ночи без света и огня даже самыми суровыми зимами он проводил
в молитве и размышлениях. Днем молитва следовала уставу святого Па-
хомия: каждый час — псалом и «Отче наш», к которому добавлялись и
другие молитвы, множество молитв Иисусу и бесчисленные поклоны.
Козни чертей были, таким образом, побеждены. Однажды на него напа-
ли два разбойника. Вместо того чтобы защищаться топором, который у
него был в руках, он позволил себя забить почти до смерти. К нему еще
раз пришла Богоматерь и вылечила его. Но он остался сгорбленным и
вынужден был опираться на посох. В течение тысячи дней он оставал-
ся в молитвенной позе, в лесу, повторяя одну и ту же молитву днем и
ночью. Молитвой, конечно, была молитва мытаря. Редкий пример
столпника в этом веке. К нему за его подвижничество перешел пост
умершего настоятеля. Он отказался, предпочтя принять новый обет —
молчания. Ему было предписано вернуться в монастырь. Тогда он за-
перся в маленькой келье без отопления и света, не считая лампадки пе-
ред иконой Богоматери Умиления. Там он придерживался строгих пра-
вил: ежедневное чтение Евангелия, множество поклонов, исполнение
целых богослужений, всего несколько часов сна. Когда он достиг шес-
тидесятилетнего возраста, он наконец прервал молчание, открыл свою
дверь и жил далее как старец до самой смерти, то есть в течение семи
лет (1827-1834).
В этот период силы его были необычайны. Он исцелял, видел глуби-
ны души, одним взглядом лечил те болезни, с которыми к нему приходи-
ли. Он предвидел будущее. Он предписывал, властью данной ему свыше,
самые тяжелые жертвы. Однажды он позвал сестру больного и предло-
49
Глава 1. Отношение к Богу
жил ей умереть вместо ее брата, который еще не завершил выполнение
своей миссии на этом свете; что она и сделала несколько дней спустя, с
благословения святого. Нескольким наиболее близким ученикам он поз-
волил, в качестве наивысшей милости, видеть его преображенным боже-
ственным сиянием и еще раз говорящим с Богоматерью, окруженной
множеством святых мучеников. В то время он, казалось, полностью пре-
одолел тревогу или, точнее, уныние. Он — образец внутренней радости,
и он «свою радость» нес всему миру. «Тот, — говорил он, — кто преодо-
лел страсть (без сомнения, в обоих смыслах этого слова), преодолел и
уныние».
Жизнь Серафима Саровского заслуживает столь обстоятельного изло-
жения, поскольку оно включает в себя все аспекты русской святости: эпи-
зод с разбойниками делает его равным Борису и Глебу; в нем есть что-то
и от юродивого; он — святой монах, достойный приемник Феодосия,
Сергия и Нила; наконец, он — самый великий из старцев.
Коротко об этой форме святости. Старчество — это не церковная обя-
занность, и не ступень в церковной иерархии. Это способность, исходя-
щая от самого старца, которую можно распознать, но нельзя передать. Та-
кого рода лечение души отличается от используемого католиками духов-
ного наставления в первую очередь тем, что оно основано не на
воздействии таинств — поскольку множество старцев не были священни-
ками, ни даже монахами, — а на личных отношениях. В беседе со стар-
цем что-то проясняется или почти проясняется в душе больного. Отсюда
необходимость в специальном приготовлении к этой процедуре, посколь-
ку многое зависит от харизмы старца и от его сверхъестественной прони-
цательности. Отсюда и та психологическая и человеческая правда, кото-
рую эти личные отношения позволяют установить или восстановить. Нет
сомнения, что среди многочисленных прецедентов психоаналитического
лечения в разных культурах, тот, что происходит между старцем и тем,
кто ищет его помощи и наставления, особого места не занимает.* ** Не слу-
чайно у проницательного Достоевского есть в этой области как пример
Уныние всегда опасно для анахоретов, и Нил Сорский в конце XV века написал
несколько замечательных страниц об этом «демоне», не менее коварном, чем
блуд. Его жестокость, замечает он, происходит оттого, что он разрушает чувст-
во времени, и кажется, что уныние существует вечно и сковывает вас в безна-
дежном одиночестве. Это опасность всех меланхолических депрессий, и св. Иг-
натий Лойола, говоря о состоянии «духовного опустошения» говорит почти то
же самое. Ignace de Loyola, 1960, стр. 168.
** С той очевидной разницей, что старец представляет себе процесс лечения ина-
че. Если и существует аналогия, то на уровне межличностных бессознатель-
ных отношений.
50
Усыхание Церкви
неудачного лечения Ставрогина Тихоном, так и удачного — Алеши стар-
цем Зосимой.
5. Усыхание Церкви
То, что позволяет нам почувствовать св. Серафим, — это гуманисти-
ческий потенциал, который таило в себе русское христианство, и кото-
рое так часто воспринимается с францисканской интонацией: милосер-
дие и радость. Тот гуманизм, без которого была бы необъяснима куль-
турная плодовитость этой страны. Очевидна близость Рублева к
святому Сергию Радонежскому, менее очевидна, но прослеживается
связь оптинских старцев с Гоголем, Достоевским, Леонтьевым, Тол-
стым, Соловьевым, и более опосредованна, но еще узнаваема их связь с
Горьким и Блоком73.
При современном состоянии наших знаний, параллельное сопостав-
ление религиозной истории Запада и Востока было бы рискованно. Но
если удовлетвориться грубым приближением, нетрудно заметить сущест-
вование некого соответствия между западным средневековым гуманиз-
мом и формами святости, иллюстрируемыми Сергием и заволжскими
старцами; между теми несчастьями, которые обрушились на западное
христианство в XVI веке, и своего рода контрреформацией, которая сде-
лала превалирующими исповедальное христианство (из которого русское
христианство было на гране выхода), обрядовость и государственную ре-
лигию. Известно, что из Троицкой Лавры вышло два течения: одно — за-
волжские старцы, стремящиеся к отшельничеству, тишине, созерцанию.
Более склонные к умерщвлению плоти, чуть ли не к иконоборчеству, они
вместе с тем и наиболее свободные духовно, почти до вольномыслия, как
Нил Сорский. Другое течение, крепко обосновавшееся в венце монасты-
рей вокруг Москвы, преследовало заволжских старцев и в XVII веке по-
бедило их74. Иосиф Волоцкий был его глашатаем75.
Его учитель, Пафнутий, был суровым игуменом, которого побаива-
лись его монахи. Его чудеса были, по большей части, покаянного харак-
тера76. Он стал исповедником и наставником семьи московских князей.
Сам Иосиф воспринимал монастырскую жизнь как «религиозное служе-
ние», по образцу государевой службы. Это было отступлением от общин-
ности к государственности. Разрушив, при поддержке власти, большую
часть скитов за Волгой, он навязал обрядное исповедание и уставное бла-
гочестие. Таким образом, в области религии в XVI веке наблюдается то
же ужесточение, что и в политической, общественной и, возможно, в ча-
стной жизни, если написание Домостроя относится действительно к это-
му времени".
51
Глава I. Отношение к Богу
Иосифлянские правила ставят обряд над внутренней жизнью. Преж-
де всего, они требуют абсолютного повиновения. В каждое мгновение
монах должен чувствовать контроль своего настоятеля. Последний мог в
любой час заходить в кельи или посылать туда своих «надзирателей». Его
глаз был представлен всюду. Поведение монахов в трапезной, как и в
церкви, было расписано по минутам. Вседержитель был восстановлен в
своем грозном обличии. Чувство, преобладающее в правилах, — страх:
каждый час для монаха — как час предсмертный78. Практически именно
Иосиф основал государственное православие. Таким образом, он оказал-
ся одним из самых первых виновников грядущего Раскола.
Слово по поводу этой великой катастрофы надо, как всегда, предоста-
вить Пьеру Паскалю. Несмотря на разнородность обществ, Паскаль не
испытывал ни малейшей трудности в установлении подробной и убеди-
тельной параллели между Расколом и нашем янсенистским кризисом: в
обоих случаях попытка реформ, проводимых лучшими христианами, на-
иболее строгими и требовательными, привела к схизме и чуть ли не к
крушению той церкви, которую они хотели укрепить79. Обе противобор-
ствующие стороны разлагаются — одна до бесконечности дробясь, дру-
гая — черствея. Если Франция в какой-то момент чуть не приняла коро-
левскую религию80, то Россия, которая не смогла обеспечить себе столь
солидных учреждений, как Ораторий или Сен-Сюльпис, пала гораздо ни-
же, в конечном счете, в цезаропапизм. Отсюда — два следствия.
Официальная церковь все меньше и меньше отвечает религиозным
запросам народа. То эмоциональное богатство, которым она была ода-
рена более, чем другие, рассеяно и погребено. «Пришел Петр и разру-
шил ту государственную церковь, которая все же еще была церковью
от Бога, со своими задачами, целями, законами и духовностью. Он за-
менил ее зависящим от него учреждением, послушным его указам, вы-
полняющим его замыслы и причисленным им к государственной служ-
бе, к духовной полиции»*1. В такой церкви недоверчиво относятся ко
всему подлинно религиозному. Обучение вере было предоставлено ча-
стным лицам; низшее священство заброшено в унижении и невежестве.
Церковь преследовала всякое проявление мистицизма, самого право-
славного, запретила печать аскетических книг, высмеяла «Молитву Ии-
сусову», позволила выродиться литургии82. Вот почему свидетели рус-
ской религиозной жизни считали, что она лишь фасад, пустая оболочка;
вот почему Новые люди, так часто прошедшие семинарии, походившие
вплоть до 1870 года на отвратительные тюрьмы, так хотели сокрушить
ее83. Достоевский, позволив истлеть телу старца Зосимы, возможно, по-
своему обозначил тем самым временное поражение этой формы свято-
52
Театр чувственности
сти, и еще более ясно показал это в образе Тихона, епископа, который в
своем собственном монастыре занимал самый низкий чин (только мес-
то послушника).
С другой стороны, что же стало с тем сокровищем образов и чувств,
которое русская церковь утратила?
С помощью государства церковь восстановила свой изначальный об-
раз, который был дальше всего от гуманизма, образ грозного Бога, жаж-
дущего жертвы. Но и этот образ теряет свою силу, истощается вместе с
церковью. Его унаследовал царь84. Теперь по отношению к нему и с ним
подданные разыгрывают те конфликты и драмы, которые до сих пор ра-
зыгрывались в отношении к Вседержителю. Выражения «государствен-
ная религия», «религия государства», вышедшие из-под пера Паскаля в
заключение его книги, указывают на этот сложный процесс: переход в об-
ласть политики тех ментальных структур и энергий, которые были уста-
новлены в религиозной сфере; указывают на их изменение в этом новом
положении; их разделение по мере секуляризации Государства и расту-
щего отдаления его от церкви; и неудачные попытки их нового объедине-
ния в общественной и религиозной мысли XIX века.
Было бы разумным подождать, когда этот переход от религиозного к
политическому будет полностью прослежен ради толкования тех мифи-
ческих комбинаций, которые проявились в верующем и пронизывают
его. Интерпретация, которая будет предложена, лежит не в христианском
плане, а, напротив, в историческом, — как воспроизведение и перенесе-
ние этих комбинаций в жизнь политическую и частную. Но нельзя загля-
дывать так далеко и излагать заранее ту точку зрения, которой мы руко-
водствуемся. Итак, ограничимся пока расставленными вехами и не будем
возвращаться к ним, покуда не обнаружатся другие аналогичные факты,
из других областей.
6. Театр чувственности
Для понимания мифологии у человека нет иного инструмента, кроме
себя самого. В длительный и трудный процесс, посредством которого он
усваивал исторически сложившуюся систему русской культуры, русский
ребенок должен вовлечь всю свою личность, сформированную его инди-
видуальной историей. В его собственном прошлом есть решающий пере-
ходный момент, когда он должен наладить свои отношения с отцом и ма-
терью, что делается не без страха и трепета. Эдипов конфликт, разреше-
ние которого необходимо для любой социализации, поскольку оно
вырывает ребенка из семейного треугольника, прекрасно может послу-
жить матрицей для понимания данной культурной модели.85
53
Глава I. Отношение к Богу
Ничто не доказывает, что конечный результат конфликта будет на ин-
дивидуальном уровне находиться под влиянием этой модели, но она на-
полняется жизнью в той мере, в какой она поглощает энергию личности,
что не обходится без обоюдного обмена и коррекции.
В этом смысле Эдип — это лишь рамка, способная вместить самое
разнообразное содержание, задача с разными решениями. Эдипов кон-
фликт разыгрывается в нескольких действиях, в достаточно длительный
период жизни; но на какой же стадии в него вмешивается помянутая ми-
фология?
На стадии первоначальной и критической образы русского христиан-
ства пробуждают и активизируют один из самых мучительных моментов
личной истории, когда двойственная связь с матерью вдруг наталкивает-
ся на препятствие — на отца. Оригинальностью русского христианства
было то, что отеческий образ, к которому отсылает Вседержитель, — это
недоступное для общения существо, абсолютно другой, в корне пресека-
ющий попытки идентификации. Конфликт, который в реальной жизни
разрешается в игре «как отец», мало-помалу преодолевая невозможность
«стать на место отца», вновь разыгрываясь в религиозной жизни, и на
этот раз не может быть разрешен. Все пути закрыты. Невозможно «стать,
как небесный Супруг». Он вечно будет разделять. Эту его роль как будто
бы прославляют, и прославлением поддерживается желание воссоедине-
ния. Можно сказать, что результат литургии и всей русской религиозной
жизни — страдание от разобщенности и бесконечное желание объедине-
ния; и литургия — средство, вечное переживание аффектов, связанных с
эдиповым комплексом (что вполне возможно является смыслом знамени-
того «сладостного страдания» Достоевского)86.
Единственный способ приобщения к божественному, который остает-
ся доступным, — это идентификация с его «кенотическим» двойником,
страдающим Христом. Признаки того, что эта идентификация так же свя-
зывалась именно с мужским вариантом Эдипова комплекса, заметны из-
за почти полного отсутствия женской святости в России, хотя идея жен-
ской святости по природе восточная. Русская женщина прославилась во
всех отраслях общественной жизни, но, за исключением жен Великих
Князей, канонизированных как «еленоподобные» (константинопольская
политическая форма святости), мы почти не найдем их в святцах, разве
что преподобную Юлиану Лазаревскую, не деву, не мученицу, но мать,
обремененную детьми, обо всех заботившуюся87. Причиной этому могло
быть то, что Христос — мужчина, и нести крест — мужское дело. Жен-
щина исключена из установления личностных «родственных» отноше-
ний, вне которых не может быть ничего от святости.
54
Театр чувственности
Идентификация с Христом — это путь, предложенный всему христи-
анскому миру, для установления отношений с Отцом. Но на Западе, во
взрослении Сына, в усилении акцента на Делах, на подражании дейст-
венной и воинственной жизни Спасителя, ничто не препятствует нахож-
дению способов перехода от эдиповой фазы к окончательной интериори-
зации отца сыном. Из этого следует значительное усиление Я, рождение
нового типа человека, более независимого, более способного к действию,
такого, каким был объект изучения Вебера88. Наиболее ярким показате-
лем успеха этой интериоризации является возникновение морали, обще-
ственного эквивалента постэдипового Сверх-Я, и тридентской и протес-
тантской этики, столь хорошо организованной и обустроенной по сравне-
нию с моралью православной. Казалось бы, религиозные чувства на
Западе возвращают жизнь Христа от Распятия к проповедям и трудам.
Голгофа воспринимается как начало: после Воскресения все происходит,
как и до него, но свободно.
Русская модель — иная; из эдиповой драмы она ставит лишь самые
архаичные эпизоды, с трагическим исходом. Христианин подталкивается
к решению, лишающему его собственного Я, к смерти. Можно сказать,
что культурные представления способствуют тому, что преимущество от-
дается ситуации, в которой усиливаются импульсы и к матери, в которых
отец выступает соперником, и к отцу, где мать — соперница. Соответст-
венно, узы, которые обычно аннулируют и подавляют эти импульсы
(страх кастрации), ослабевают в той мере, в какой смерть представляется
решением конфликта89. Самого себя человек ставит ниже общности.
В смерти (в символической кастрации) разрешается двойственность же-
ланий, лежащих в основе эдипова треугольника. «Русский Христос» До-
стоевского призывает отказаться от отказа от желаний. Он обещает успо-
коение тоски и тревоги в самой их реализации. Это и есть «нежная
смерть» Розанова: феминизация и объединение.
Вот почему русская религиозная чувственность концентрируется на
Страстной седмице, которая притягивает все значения жизни Христа и ко-
торая отбрасывает в тень все то, что происходит после решающего момен-
та Воплощения. Столь резкое выделение двух моментов, Воплощения и
Искупительной жертвы (Христос рождается, лишь чтобы умереть), — ос-
лабляет, вместе с воинственным аспектом Спасителя всю модель иденти-
фикации, делающую возможной активную и творческую жизнь. В этом
смысле можно выдвинуть предположение, что социализация Христа стре-
милась свестись к отношениям с Отцом и Матерью, что и должно про-
изойти с тем, кто полностью ступил на этот путь, указанный как будто
этой своеобразной христологией.
55
Глава I. Отношение к Богу
Русская агиографическая литература представляет разные формы
этой основной схемы. В наиболее очищенном и исторически более древ-
нем виде она находится в страстотерпцах, смерть которых выразила весь
смысл жизни ребенка. Мы находим ее в скрытой форме в юродивых,
жертвующих своим разумом, но сохраняющих все остальное: уплатив
этот оброк, они могут себе позволить некоторое бунтарство. Мы видим
ее полностью развитой в житиях святых монахов. У Феодосия, например,
который мучительно порывает со своей плотской матерью, но символи-
чески возвращается к ней в Печерской келье. Но и там он обретает спо-
койствие лишь тогда, когда мать сама становится монахиней и воссоеди-
няется с ним в новой, духовной обители. К искупительной фазе заслуги
накапливаются и снимают парализующую виновность, делая возможной
плодотворную деятельность. Этими тремя моментами — послушанием,
отступлением, владычеством — отмечен и жизненный путь Серафима.
Каким образом действуют эти представления? Следует различать че-
ловека и культуру.
Если речь идет о человеке, нет тождества, или, тем более, причинно-
следственной связи, между покаянной аскезой святых и моральным ма-
зохизмом личности, но есть возможность понимания, поскольку налицо
. аналогия в опыте.
/ Конечно, мазохизм и виновность неизбежно появляются на фоне ре-
I лигиозной жизни России, и тем более на фоне ее политической картины.
Именно потому, что ребенок, становясь взрослым, несет в себе агрессив-
' ность, направленную против предмета любви, которая может преобразо-
! ваться в агрессию против себя самого, он может понять жизнь святого, а
то и самому пуститься по этому пути, который ведет от мазохизма к свя-
тости90; и именно потому святость так легко может опуститься до про-
V стого мазохизма. Структура привязанностей, установившаяся в раннем
возрасте, структурирует и дальнейший опыт. Хотелось бы оценить влия-
ние этой национальной версии христианства на формирование личности
и на то, что принято называть национальным характером. Но историк ни-
чего не может сделать с этим понятием: ни подтвердить его, ни опроверг-
нуть. Он должен довольствоваться очень общим утверждением, что каж-
дый человек может найти в себе соответствие с этим христианством, не
делая из этого вывода, что в нем таится основополагающая модель его
личности. Можно ли, например, решиться утверждать, что современный
западный христианин преодолел эдипов комплекс, поскольку его христи-
анство предоставило ему модели для подобного преодоления? Нет, по-
скольку есть множество способов вновь ввести в него свои желания и за-
блуждения. Разве похож современный человек Вебера, сильный своей не-
56
Примечания
зависимостью, обособленностью, объективностью, на умиротворенного
Кельнского мудреца или на усердного искателя правды из начала траге-
дии, Царя Эдипа? Трагедия постоянна; и русское христианство, кажуще-
еся архаичным, не позади и не впереди западного человека: оно вне вре-
мени. Одного из отцов церкви XX века зовут Достоевский.
Если же речь идет о культуре, то все происходит по-другому. Русское
христианство объединено с остальным, оно неотделимо от развивающих-
ся вместе с ним этических и политических норм в процессе истории, от-
личной от Запада. То, что в нем намечается, должно отмечаться и в дру-
гих областях той же русской культуры. Но, предлагая в качестве инстру-
мента исследования эдипов комплекс, не поступаем ли мы произвольно?
Ведь, в конце концов, гигантское догматическое построение выходит за
его рамки и к тому же может быть интерпретировано с помощью других
ключей. Да, но если из всех возможных схем мы выбрали эдипов ком-
плекс, то это потому, что он, в свою очередь, выходит за рамки религиоз-
ной области и может быть прослежен и в иных сферах. При переходе в
политическую область энергий и структур, поддерживающих верующих,
эдипов комплекс, как модель, работает с большей ясностью. Поскольку,
при соскальзывании от Бога к Царю, при секуляризации пробивает себе
дорогу основополагающий импульс, скрытый ранее догмой и виновнос-
тью, импульс отцеубийства.
Примечания
1 Saint-Beuve, 1953, т. III, стр. 673.
2 Leger, 1875., гл. 1. Leroy-Beaulieu, 1896, т. III. Wallace, 1961, гл. XIX.
3 Cherniavsky, 1961, гл. IV. Soloviev, 1959.
4 Chappe d’Auteroche, 1768, т. I.
5 «Письма русского странника», 1948. Spiridon, 1950.
6 Н. Rogger, 1960.
7 A. Beguin, 1965, стр. 132.
8 L. Воиуег, 1965, гл. III.
9 Ключевский, 1871. Точнее будет сказать, что он считает их точку зрения более
всеохватывающей, чем у летописцев, но как жития они представляют меньшую
ценность как исторические биографии. В этом случае историка в большей мере
заинтересуют внешние детали, попутно упоминаемые исторические события и
так далее.
10 Розанов, 1964, стр. 94.
11 Иначе говоря, если эти представления и несводимы к проекциям, можно их
рассматривать как таковые.
12 Федотов, 1960, 1935. Кологривов, 1953.
13 Мельников-Печерский, «В лесах», а также Достоевский о философской стороне.
14 К тому же свадьба Неба и Земли должна быть отброшена, поскольку в фоль-
клоре об этом умалчивается.
57
Глава 1. Отношение к Богу
15 Marcel Mauss, 1938.
16 Федотов, 1960, стр. 12-14. Можно отметить крайнюю стыдливость русской
живописи XIX-XX веков в изображении обнаженного женского тела. Она значи-
тельно меньше в изображении мужского тела.
17 Федотов, 1935, стр. 67.
18 История ВКП(б), 1947, стр. 429.
19 Erikson, 1959, стр. 250.
20 Ср. Eliade, 1964, стр. 223. Сопоставление женщины со вспаханной землей
встречается во многих цивилизациях и сохранялось в европейском фольклоре.
Эсхил в «Семеро против Фив» писал, что Эдип осмелился осеменить священную
борозду, из которой пророс, и вонзить в нее кровавый плуг.
21 См. Кологривов, 1963, стр. 165. В данном случае Мать представлена как по-
жирательница. У Достоевского в «Бесах» Мария, поклоняющаяся Матери-Земле,
в снах топит своего ребенка. См. ниже, глава «Падение Ставрогина».
22 Сборник наказаний XV века. См. Кологривов, 1965, стр. 165.
23 Там же, стр. 167.
24 Там же, стр. 168.
25 Достоевский, «Преступление и наказание», гл. VIII.
26 Федотов, 1960, стр. 358.
27 Достоевский, «Бесы», I, 8, 5.
28 Федотов, 1960, стр. 56.
29 См.: Lossky, 1960, стр. 142.
30 Там же, стр. 144.
31 Розанов, 1964, стр. 89.
32 Там же, стр. 116.
33 Там же.
34 Федотов считал, что пасхальная радость как центр религиозной жизни явля-
ется изобретением неходивших в церковь интеллигентов. Однако нет Пасхи без
Страстей Господних!
35 Гоголь, 1966, стр. 1785.
36 Leroy-Beaulieu, 1896, т. III, стр. 45.
37 Достоевский, «Дневник», т. I. стр. 222.
38 Розанов, «Темный лик Христа», предисловие.
39 Достоевский, «Дневник», т. I.
40 Подобных высказываний множество. Например, Тютчев в 1849 году писал,
что русский народ христианский не только православием своих верований, но
чем-то более интимным, нежели верование: он христианский своей способнос-
тью к самоотречению и жертвенности, основы его нравственной природы.
41 Louis Воиуег, 1963, стр. 469.
42 Федотов, 1960, стр. 35.
43 Там же, стр. 224.
44 Кологривов, 1953, стр. 130.
45 Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного.
46 Розанов, 1964.
47 По мнению Федотова, оно выше евхаристии.
48 Стендаль, «Пармская обитель», часть I, глава XII. Стендаль, Собрание сочи-
нений, Москва 1959 г. перевод Немчиновой.
49 Spiridon, 1950, стр. 72 -73.
58
Примечания
50 По крайней мере так считает Горер {Gorer, 1962). Если грешником являются
по определению, то грех, в конце концов, становится обязанностью.
51 Feuer, 1963, стр. 95. Евангелие от Матвея, глава XIX, стих 12.
52 Weber, 1964, стр. 146.
53 Petite Philocalie 1953, стр. 40; Rouet de Joumel 1952.
54 Флоровский, 1964, стр. 126-140.
55 Гоголь, «Избранные места из переписки с друзьями», письмо XX.
56 Там же, Письмо XIX.
57 Достоевский, «Дневник», т. I.
58 Erikson, 1962, стр. 139.
59 Там же, стр. 214.
60 Хомяков, 1900, т. VIII, стр. 346.
61 Достоевский, «Дневник», т. I.
62 Розанов, 1964, стр. 102, 105, 156.
63 Работы Федотова являются фундаментальными по вопросам русской святос-
ти, они много раз цитировались и перефразировались позднейшими авторами, в
частности Кологривовым (1953) и Behr-Sigel (1950). Источники о Борисе и Глебе
собраны Федотовым в работе 1931 года. Я, со своей стороны, использовал Несто-
рианскую летопись в английском переводе Зенковского {Zenkovsky, 1963).
64 Cherniavsky, 1961; о политическом значении этой смерти см. ниже, глава От-
ношение к Государю.
65 О юродстве см. Федотов, 1931, 1966. «Житие Михаила Блаженного» приво-
дится Zenkovsky, 1963.
66 Цит. по Behr-Sigel, 1950, стр. 99.
67 Такой же поступок приписывается Николаю Псковскому. Федотов, 1931.
68 Пушкин, «Борис Годунов».
69 Отрывок Несторианской летописи, касающийся Феодосия, переведен Федо-
товым {Fedotov, 1965, стр. 14-49).
70 Помимо упомянутых работ о Сергии Радонежском см. работу Р. Kovalevsky,
1958.
71 Духовные сочинения и Письма Нила Сорского приведены у Федотова
{Fedotov, 1965). Свидетельства Доби-Батмана и Мотовилова о Серафиме Саров-
ском приводятся там же.
72 Поэтому Аввакум так настаивал на том, что удостоился явления Христа, это
редкая милость. *
73 В тех случаях, когда их посещения были бескорыстны.
74 Федотов, 1965, стр. 84.
75 Федотов, 1931; Кологривов, 1953.
76 Федотов, 1966.
77 См. в «Домострое» главу о воспитании детей.
78 «Житие Иосифа», цит. по Kologrivof, 1953.
79 Р Pascal, 1963, предисловие.
80 Н. Luthy, 1965, стр. 568.
81 Р. Pascal, 1963, стр. 568.
82 Известно, что Паисий Величковский преследовался полицией как расколь-
ник и был вынужден бежать из России в Румынию. Он послужил прототипом Ти-
хону в «Бесах» Достоевского.
83 См. Помяловский, «Очерки бурсы».
59
Глава 1. Отношение к Богу
84 Cherniavsky, 1966, о последствиях царской теофании после Петра Великого
для общества, ожидающего конца света.
85 Parsons, 1961, стр. 165 -201.
86 В своем дневнике Достоевский писал, что для русского народа счастье, в ко-
тором он не сможет страдать, неполное счастье, он навеки заражен жаждой стра-
дания. {Достоевский, «Дневник», т. I).
87 Ольга Киевская, Ефросинья Полоцкая, Анна Кашинская, жена Михаила
Тверского, Ефросинья Суздальская и Ефросинья Московская. Федотов, 1931.
«Житие Юлианы Лазаревской» приводится в Zenkovsky, 1963.
88 Weber, 1964, Luthy, 1964.
89 Freud, 1957, «The Passing of the Oedipus complex», стр. 269-277.
90 Freud, 1957, «The Economic Problem of Masochism», стр. 255-269. Bastide,
1948. B. Berliner, 1947, 1958.
ГЛАВА II
ОТНОШЕНИЕ К ГОСУДАРЮ
1. Великий князь, принесенный в жертву, и Царь,
жертву приносящий
Между двумя значениями слова история (между историей, которая
происходит, и историей, которую пишут) есть промежуточное понятие:
человек, вовлеченный в историю и волей-неволей вынужденный осмыс-
лить ее. Выбирая в ткани прошлого комплекс событий, который кажется
ему значимым, историк поступает так же, как любой другой человек, пы-
тающийся представить себе происходящее на исторической сцене с по-
мощью мифов или типичных ситуаций, которые действуют, как мифы.
Историческое изменение требует от субъекта постоянного и трудного
приспособления. Но, приспосабливаясь, он и сам требует от истории вза-
мен некоторого приспособления к себе.
Он будет терпеливо искать в ней образы, соответствующие или по-
хожие на известные ему по внутреннему опыту. Он изберет конфликты,
подобные его собственным. Так, история, равным образом, есть театр и
представление. Из поколения в поколение она должна обеспечивать по-
становку одних и тех же драм, подобно литературе разных стран и эпох,
успешно произведшей на свет множество Дон Жуанов и множество
Ифигений.
История большинства европейских наций допускает подобные повто-
ряющиеся мифы. Для Франции им было: разделение —угроза смерти —
объединение под эгидой героя-спасителя. Например, Хлодвиг, объеди-
нивший королевство франков, или Карл Великий, объединивший наслед-
ство Меровингов, Жанна д’Арк, спасшая Францию, Генрих IV, спасший
Францию, Наполеон, спасший Францию... Основная тема — это тема
объединения. Клодель наделяет евхаристическим смыслом миссию Жан-
ны д’Арк, объединившей Север и Юг, Францию Хлеба и Францию Вина.
Через героя-объединителя гражданин участвует в единении и присут-
ствует на брачном пиршестве, посвящении в Реймсе и коронации в Нотр-
Даме. Своеобразие французского мифа, вероятно, состоит в том, что он
позволяет установиться прямым отношениям между гражданином и на-
цией и участию в браке по доверенности. Он не жертвенный, либо в
жертву приносится только сам герой.
61
Глава 11. Отношение к Государю
Можно задаваться вопросом: не таит ли в себе и немецкая образность
модель, если не повторяющуюся, то по крайней мере показательную:
конфликт юного Фридриха и короля-сержанта? Эта модель состоит из
трех моментов: бунт подростка, отвергающего отцовские ценности и сбе-
гающего. Кара, которая его настигает и щадит, поскольку король прика-
зывает обезглавить взамен Фридриха его друга, его двойника; кара, за ко-
торой следует приобщение. После смерти отца, а то и раньше, сын воз-
вращается к прежним ценностям, особенно касающимся власти, —
Фридрих примеряет отцовские сапоги.1
По сравнению с французским мифом, королевский прусский миф де-
монстрирует ослабление идеала общности или усиление идеала служе-
ния. Никакого отношения к родине, кроме как в мелочном подражании ее
законному властителю. Отеческий образ возрастает, но он еще поддается
идентификации. Он разделяет, но и дарует вознаграждение.
Создается впечатление, что русский миф является усугублением ми-
фа прусского. Центральная сцена — принесение в жертву Царевича Ца-
рем: Ивана — его отцом Иваном Грозным, Дмитрия — Борисом Годуно-
вым, Алексея — Петром Первым, Ивана — Екатериной Второй. Сопос-
тавление напрашивается само собой, но русский миф — не просто
повторение. Он концентрируется вокруг каких-то ста пятидесяти лет ты-
сячелетней истории; надо показать, каким образом он приобретает, со-
храняет и утрачивает то центральное положение, которое мы ему припи-
сываем.
Борис и Глеб: чудо этих двух детей в том, что они оказались на стыке
святости и царственности. Они являют собой первых христиан и первых
Святых Князей. Они изображались на иконах не в венце мученичества, в
великокняжеских шапках. Другое измерение их святости состоит в том,
что они были убиты как Князья, подобно Христу, который был убит как
Христос, чтобы спасти народ. «Они, — говорит летописец, — заступни-
ки за земли русской, светочи сияющие, воины, просящие Господа за свой
народ»2.
Святые Князья образуют длинный ряд, они составляют примерно
треть святых мучеников, канонизированных со времени Крещения и до
освобождения от монгольского ига. Михаил Тверской как старший унас-
ледовал титул Великого Князя, но под давлением татарского хана дол-
жен был его уступить Великому Князю Московскому. Он хотел отстоять
свое право на княжение в Твери, но был вызван в Золотую Орду и после
неправедного суда казнен. Перед казнью он носил железный ошейник, и
ему помог неизвестный, подобно тому, как Христу, несшему крест, по-
62
Великий князь, принесенный в жертву...
мог Симон Сирин. Подобно смерти Христа, его смерть была одновре-
менно добровольной и неизбежной, вытекающей из его княжеского дол-
га. Как писал Чернявский: «Страсти русских Святых Князей самым
драматическим образом выражают святость власти в христианском
обществе. В мифе проявляется не столько уподобление князя Христу,
сколько перенесение Христа и его Страстей на князя и его страдания.
Много русских князей были святыми, в духовном смысле этого слова, но
князья, которые умерли из-за того, что были князьями, наиболее ясно
выразили свой княжеский статус, и, тем самым, более приблизились к
образу Христа».3
Жизнь Александра Невского — прекрасный пример Святого Князя, с
одной стороны, борющегося со шведами и Тевтонским орденом, а с дру-
гой — просящим татар. «Не княжил бы он, — пишет летописец, — без
божественного порядка; рост его был выше других людей; голос его —
труба в народе; лицо его — как у Иосифа, которого египетский царь по-
ставил вторым царем в Египте; сила же его была частью силы Самсо-
на; и дал ему Бог премудрость Соломонову, а храбрость царя римского
Веспасиана».4
Узнав о наступлении шведов, Александр вошел в церковь святой Со-
фии, пал на колени и со слезами стал молиться Богу, подобно песнопев-
цу Давиду: «Суди, Господи, и рассуди распрю мою с обидящими меня, по-
бори борющихся со мною; возьми оружие и щит и восстань на помощь
мне». Он получил благословение архиепископа, утешился и пошел на
врагов. Его смирение — залог победы. Помимо всего, святым его делает
именно поездка — крестный путь к Хану Батыю с целью вступиться за
русские города, которые навлекли на себя его гнев (в 1263 году). По прав-
де говоря, он не был казнен в Орде, а заболел на обратном пути и умер во
Владимире, но и эта смерть была расценена, как мученическая. Так же
считалось, что его зять, умерший от чумы в Пскове, отдал свою жизнь за
народ и православную веру.5
То же происходило практически со всеми князьями, которые погибли,
сражаясь с татарами. Их смерть считалась не просто их спасением, но и
святостью: она считалась добровольной не из-за личного согласия на
смерть, но в силу княжеского положения, предполагавшего ее. Только
князья — святые. Князь умирает за Землю через Христа, тогда как его
подданный умирает за Землю через князя.
Жизнь Дмитрия Донского сообразуется с этим агиографическим ка-
ноном. Утром перед Куликовской битвой он объявляет себя сручьем и
слугой христовым. Цель избавления от татар ставится только перед ним,
с Божьей помощью, как то признавала русская знать, которая отвечала
63
Глава II. Отношение к Государю
ему, что готова пролить кровь за него, князя, получив тем самым, второе
крещение. Но непосредственно от отчизны, а через князя получала она
спасение.6
На христианского князя, как и во всей Европе, возлагалась функция
посредника между Богом и людьми. Он — второй Христос, обращаю-
щийся к Богу в смирении, а к людям — приходящий в славе, потому что
смиренен. Он святой, потому что на Руси не проявляется напряжение
между высшей и низшей природой правителя, между помазанником бо-
жьим и грешным человеком. Обе природы равным образом освящены.
Невелика разница между канонизированным князем и не канонизирован-
ным, но святым хотя бы потому, что узы между князем, Русью и христи-
анством стали более крепкими, чем раньше. Разделяющий фактор, кото-
рым на Западе была концепция права, отсутствовал.
Князь, как Христос, хотя и единственный посредник, был законным
объектом идентификации; его подданные соотнесены с ним, как он с Бо-
гом: отношения воспроизводятся на двух уровнях; Великий Князь не был
по отношению к божеству разделяющей ступенью или, по крайней мере,
это еще не было очевидно. Он представлял и обобщал все возможные от-
ношения человечества с Богом, в восходящем смысле, то есть молитвы,
дары и жертвы.
Вокруг Великих Князей стали формироваться зачатки аристократии,
то есть, на западный манер, нисходящая по уровням цепь от непосредст-
венной близости к царствующей особе до низших слоев общества, позво-
ляющая и облегчающая процесс идентификации.
Эта политическая структура согласуется с религиозными представле-
ниями; что небесполезно, поскольку требование жертвы, исходящее из
этих представлений, сосредотачивается на личности князя. Умирая за
свой народ, он их полностью выполняет: смерть князя дарует народу по-
щаду. Для исторического сознания время Великих Князей и удельных
княжеств было счастливым временем: несчастье приходило от печенегов,
от татар — извне. Внутренним распрям, кажется, не удавалось разрушить
сознание некоей эпической гармонии.
Однако наряду с изменениями политической структуры и образовани-
ем централизованного Московского государства происходит и разруше-
ние системы отношений. Ряд Святых Князей резко обрывается, и в рус-
ской истории начинается период страданий. По словам Достоевского,
этот поток страданий составляет не только его материальные беды и не-
счастья, но течет как из источника из самого сердца этого народа7.
Сущность изменения в том, что отныне русский Царь берет на себя
роль наказующую, которая до того принадлежала Богу. Он теперь не
64
Великий князь, принесенный в жертву...
только жертвенный агнец, но и священник, который требует и принимает
жертву. Он остается Христом, но Христом на Страшном Суде. Смещение
роли осуществляется внутри все того же христологического образа. В по-
литическом богословии в образе князя возникает та же неразделенность
между Богом Отцом и Богом Сыном, которая существовала в церковном
богословии.
Это смещение роли отнюдь не было явным, некоторые черты будущей
теории самодержавия предшествовали самому самодержавию. Летопи-
сец так описывает убийство Андрея Боголюбского: «Как говорил Апос-
тол Павел, каждая душа послушна хозяину своему, поскольку хозяин ус-
тановлен Господом. В своем земном бытии цесарь — подобен любому че-
ловеку, но в своей власти, он занимает место божественное, говорил
Хризостом; тот кто противится своему хозяину, противится и Богу»\
В Византии рабство — это не просто одно из установлений, но модель
всех социальных отношений: каждый в иерархии и раб, и господин.
В свете смирения оно было принято и идеализировано в византийской
церкви9. Эта концепция привилась на Руси с давних пор, что подтверж-
дает история «Стоглава» Псевдо-Геннадия. В нем мы видим страх перед
Богом, подменяющий собою любовь, и страх перед человеком, вытекаю-
щий из страха перед Богом. «Преклони главу пред старшим тебя». Ко-
декс чести, сплавляющий аристократию, формулировался с трудом:
«Всякий, кто любит веру, любит бесчестье»™.
С другой стороны, даже во времена Ивана IV и Алексея Михайлови-
ча царь продолжал ссылаться на Бога Сына, по крайней мере, постоян-
ным обращением к его смирению: «Смиренный скипетродержатель
Российского царства»1* — так сразу определяет себя Иван Грозный в
письме Курбскому. Смиренный, раб, немощный, грешный — эти слова
как ритуальные эпитеты, привязанные к его имени. Именно этим само-
уничижением он возвышает себя в несоизмеримое царское достоинство.
Алексей Михайлович, распекая в своем письме келаря Никиту, между
прочим подчеркивает: «что до меня, я грешный, и честь моя и сан —
словно прах». Он напоминает об этом различии между двумя царскими
природами, чтобы узаконить этим актом смирения, обосновывающим и
доказывающим его достоинство, свое право карать.12
Возвышение Москвы в ранг Третьего Рима не привело ни к различию
между личностью царя и носителем царской власти, ни к установлению
государства и церкви как двух отделенных друг от друга понятий: оба
они продолжают зависеть от образа князя, который придает им закон-
ность и реальность. Переход от Святого Князя к Благочестивому Царю
означает лишь возвышение его функций до космологического уровня.
65
Глава II. Отношение к Государю
Судьба мцра и особенно земли Русской зиждется на нем, на его набожно-
сти. Двойственность (Царь — как Бог в силу своего долга и как тлен в си-
лу того^ что он человек) разрешается, в московской интерпретации, мо-
низмом, поглощением человеческого божественным. Царь — живой об-
раз Бога, подобно тому, как православная империя — живой образ мира
небесного13.
В то же время подражание Богу Сыну стирается перед подражанием
Богу Отцу. Оно проявилось самым подавляющим образом в письме Ива-
на Грозного Курбскому, в котором устанавливается новый принцип отно-
шения к Государю.
«Я верю, — пишет царь, — что мне как рабу предстоит суд не толь-
ко за свои грехи, вольные и невольные, но и за грехи моих подданных, со-
вершенные из моей, неосмотрительности»У*1 Образ князя-агнца, прини-
мающего на себя грехи своего народа, стирается по мере того, как князь
на этом свете обеспечивает наказание, и именно за то, что он не покарал,
он будет виновен перед Богом. «Апостол сказал: «К одним будьте мило-
стивы, отличая их, других же страхом спасайте исторгая из огня». Ви-
дишь ли, что апостол повелевает спасать страхом?15 Даже во времена
благочестивейших царей много встретить случаев жесточайших нака-
заний».16 Иван IV — как «равноапостольный» Константин, к тому же он
объявляет себя наследником и носителем знамени Распятия17. Он же не-
сет меч Ангела-истребителя, орудие божественного гнева. Нельзя жало-
ваться Богу на Царя, поскольку, кроме Царя, существуют лишь холопы:
«Я, зная, что истинный Бог наш Христос — противник горых гоните-
лей, как говорится в Писании: «Господь гордым противится, а смирен-
ным дарует благодать». Станем рассуждать, кто из нас горд: я ли,
требующий повиновения от рабов, данных мне от Бога, или вы, отвер-
гающие мое владычество, установленное Богом, и от своего бремени
рабского отказывающиеся, требующие, словно господа, чтобы я испол-
нил вашу волю, поучаете и обличаете, присваивая себе учительский
сан?»^. Притеснения определяются исключительно незаконностью вла-
сти. «Наставляя, запрещая, приказывая», царь исполняет свой монар-
ший долг, но, покушаясь на эти обязанности, его холопы становятся при-
теснителями. Оспаривая его решения, они «восстают против Бога и
против всех святых, обличенных славой их постов и святых дел». На ца-
ря сетовать столь же возмутительно, сколь и на Страшный Суд или на
«Господа нашего Христа». «Ты хочешь, чтобы Христос, Бог наш, был
судьей между нами и тобою, — я не отказываюсь от такого суда. Ведь
Он, Господь Бог наш, Иисус Христос, справедливый судья, видящий вну-
три, и все, что кто-нибудь подумает, в мгновенье ока ему известно —
66
Великий князь, принесенный в жертву...
ничего не укроется от очей его, знающего все тайное и сокровенное; он
знает, за что вы восстали на меня, и за что ненавидите меня»™. «Гос-
подь наш Христос», «Пламя Очей Его» — эти выражения определяют об-
раз Христа-Вседержителя.
Это изменение значения Христа указывает на изменение значения ца-
ря в стране. По сравнению с временами великих князей, смысл отноше-
ний к Богу переместился. Прежде они осуществлялись снизу вверх, и
князь-посредник был одновременно «и данником, и данью». Теперь эти
отношения были направлены сверху вниз и следовали божественному
требованию: Царь-посредник представляет Бога и предвзятостью его су-
да, и требованием жертв. Иван пишет Курбскому: «Если же ты, по тво-
им словам, праведен и благочестив, то почему испугался безвинно погиб-
нуть, ибо это не смерть, а воздаяние? В конце концов все равно ум-
решь».1® Далее он повторяет: «На это уж воля Господня, если придется
пострадать творя добро. Если же ты праведен и благочестив, почему
не пожелал от меня, строптивого владыки, пострадать и заслужить
венец вечной жизни?»21
Но творя подобное, Царь не перестает быть агнцем, искупающим гре-
хи. Он ответственен перед Богом за своих подданных и, возможно, также
за то наказание, которое он наложил на них и которое было бы законно,
лишь если бы он сам был безгрешен, что, по определению, для царя не-
возможно. Возможно, в этом и состоит трагический секрет жестокого Ца-
ря, что он не мог воспользоваться своей жестокостью, что ему поручено
причинять страдание с религиозной строгостью, но без отпущения гре-
хов он оказывается несчастнее самой несчастной из его жертв, поскольку
грешник, как и его жертвы, еще и грешит, карая. Страдает он или причи-
няет страдания, его агония — страдание в одиночестве Гефсиманского
сада. Царь-страдалец внушает страх, царь-палач — жалость: невозможно
разделить эти чувства. И еще это способ сказать своему народу: твои
страдания мучают и меня, а мои страдания ты разделить не можешь; тем
самым он побуждает народ согласиться с мазохистской интерпретацией
власти. Открывая свою душу, он добивается соучастия. Именно в этот
эмоционально напряженный климат я бы поместил трижды повторяющу-
юся ситуацию, когда Царь, прежде чем принять власть, или использовать
ее в карательных целях, заставляет себя долго упрашивать.
Первая подобная ситуация — внезапный отъезд Ивана Грозного со
своей семьей, верными людьми и сокровищами в затерянную в лесах
Александровскую слободу (1564). Там он объявляет, что сердце его, пре-
исполненное скорбью великой, не в силах боле сносить предательства и
заговоры, продолжающиеся с самого детства; и что он покидает трон и
67
Глава II. Отношение к Государю
собирается поселиться, где ему укажет Бог. После проклятий в адрес бо-
яр, служилого дворянства, дьяков, священников, он заверял торговцев и
набожный люд в том, что им не стоит бояться его. Охваченный страхом
набожный люд послал к нему большое посольство, с боярами и перво-
священниками во главе, чтобы умолить его править как ему будет угод-
но. Он согласился при условии, что он будет волен наказывать предате-
лей ссылками, казнями и конфискациями, на что народ с признательно-
стью согласился. Тогда Иван вернулся, учредил Опричнину; ее прямым
и косвенным следствием было полное опустошение центральных райо-
нов его царства.
Вторая подобная ситуация произошла в Новодевичьем монастыре.
Народ после смерти царя Федора и из-за отказа его жены Ирины, вы-
сказался за призвание на царство Бориса Годунова. Но тот, укрывшись
в монастыре, отказался, дабы не разгневать душу Федора, и настоял на
созыве Собора. Собор, по предложению патриарха и самым законным
образом, объявил его царем. Три дня служили молебны, чтобы смяг-
чить его сердце, но когда пришли к нему сообщать о его избрании, он
снова отказался. Тогда патриарх, неся чудотворную икону Богородицы,
и с большой свитой отправился в монастырь и объявил Борису, что ес-
ли он будет упорствовать, то отлучен будет от церкви, духовенство пе-
рестанет справлять службу в церквях, и этот грех падет на его голову.
Отслужив службу в монастыре, патриарх в сопровождении бояр отпра-
вился в келью Ирины, где находился Борис, и начал уговаривать и умо-
лять его, в то время как толпа внутри и снаружи провозглашала имя его,
присоединяясь к мольбам патриарха. И только тогда Борис согласился
править (1598)22.
Третья ситуация — копия второй, имела место в Ипатьевском монас-
тыре, когда Михаила Федоровича Романова и его мать Марфу посетило
посольство, сопровождаемое громадной толпой, пришедшей просить его
согласиться править. Михаил и Марфа вначале отказывались, ссылаясь
на то, что люд московский стал неуправляемым и что Михаил слишком
юн, чтобы его урезонить: это тот же аргумент, что приводил Иван, и со-
держал он ту же угрозу. Послы молились, уговаривали, грозили карой не-
бесной и наконец одолели его. Этот третий случай уже становится похо-
жим на обряд. Кажется, что сценарий этого избрания был списан с избра-
ния Бориса (того, что Пушкин использовал для своей драмы). Каждый
’ раз речь идет о том, чтобы сделать так, будто ужасный долг наказывать
; принимался лишь в страхе и по ясному божественному указанию, под уг-
розой свершения греха еще более тяжкого, чем пролитие христианской
крови: «Да минует меня чаша сия».2-'
6 К
Бог в мундире
2. Бог в мундире
При Петре Первом произошло смещение в сторону Бога Отца, а отож-
дествление с Сыном становилось все менее явным.
В заупокойной молитве Феофан Прокопович восклицал: «Что се
есть? До чего мы дожили, о россияне! Что видим? Что делаем? Петра
Великого погребаем!.. Твоим Моисеем он был, Россия!.. Он был твоим Да-
видом и Константином».24
Здесь Петр предстает как тот, кто выводит из небытия, подобно созда-
телю, кто дает жизнь, воскрешает мертвых. Он создал Россию по своему
подобию и, как говорит Феофан: «по образцу имени своего...» Он есть ды-
хание, оживившее темную бесформенную глину, лишенную собственной
жизни, подобно Яхве, сотворившему Адама. Он — создатель, подобный
Создателю, как Моисей, Давид, Соломон, Константин.
Таким видели Петра многие его сподвижники. Нартов, которому бы-
ло двадцать лет, когда умер великий монарх, писал: «И хотя нет более
Петра Великого с нами, однако дух его в душах наших живет, и мы,
имевшие счастие находиться при сем монархе, умрем верными ему и го-
рячую любовь нашу к земному богу погребем вместе с собою»25. Ломоно-
сов называл Петра «человеком Богоподобным», а Державин спрашивал
«Не Бог ли в нем сошел с небес?»26
Парадокс этой восторженности состоит в том, то направлена она на
правителя, разрушившего ритуальную изолированность своего отца
Алексея Михайловича, на царя, бывшего со многими слугами своими в
товарищеских отношениях, который возмущал старых русских, привык-
ших к византийскому иератизму прежнего двора, неожиданностью своих
манер и слов. Он еще и тот правитель, который упразднил патриаршест-
во, учредив вместо него Синод, подчиненный мирской администрации,
позволил членам правящей династии заключать браки с принцессами
других вероисповеданий. Как же секуляризация государства могла соче-
таться с обожествлением императора?
Я не вижу иного решения, кроме того, что было предложено Черняв-
ским. Для тех, кто остался чужд духу Реформ, будь то сторонники или
противники Петра, секуляризация обозначала или была тождественна со-
шествию Бога на землю.
В России не существовало идеи основанного на рассудке закона, на ее
месте была идея о том, что набожный царь воплощает христианский за-
кон; взывали не к его чувству справедливости, а лишь к личной набожно-
сти, поддающейся проверке всякого рода внешними знаками. Церков-
ность Алексея, его пристальное внимание к соблюдению обрядов, напри-
69
Глава И. Отношение к Государю
мер, его страдания по тому поводу, что патриарха Иосифа погребли «без
колоколов» {«Какой грех, пресвятой Отец!»)27, предполагали ответствен-
ность набожного царя за исполнение божественного закона, то есть за
спасение своего народа. Однако, освобождаясь от этого закона, составляя
законы по собственной воле, не опираясь более ни на что, кроме себя са-
мого и государства, император показывает, что он более не проводник к
Христу. Он — последняя инстанция, Бог на земле. Переводя на язык ми-
фологии и богословия, все еще свойственный тогда России, Император
появился как теофания.
В этом свете становится возможным самое различное отношение к
Петру. Часть народа, которая долгое время жила в ожидании конца света,
видела в безбожии царя (противоречие в терминах) доказательство того,
что он не истинный царь: он — Антихрист. Неудачная секуляризация
приводит к смещению в противоположном направлении, к апокалиптиче-
скому мировоззрению. Петр — тот, кто пришел перед Истинным Царем.
Его сходство с Богом — дьявольский обман. Староверы тысячами сжига-
ли себя на кострах. Это красная смерть.
Другие оказались перед противоречием между секуляризацией и обо-
жествлением, динамика которого определяла весь петербургский период
истории России. Идея царской власти подвергалась расслоению на эти
два плана.
С одной стороны, царь остается Богом на земле. Но это не приводит
ни к культу, ни даже к возникновению доктрины или политического бо-
гословия. Императорский церемониал отнюдь не поднимается до косми-
ческого символизма, окружавшего Людовика XIV. Его божественные
свойства царя проявляются только в период кризиса, во время националь-
ной беды или его смерти. Так, в 1812 году Александр был встречен в
Москве народом, увидевшим его залитым светом, и получил от него наи-
менование «Ангел наш, Отец наш»', в ликовании 1814 года он получил от
Сената титул Благословенного. Когда умер Николай I, поэт Тютчев не
удержался и заметил, что было так, как если бы нам сказали, что умер
Бог.28 Смерть Александра II привела к восстановлению вокруг него древ-
них образов Святых князей, которые совмещались с образом императо-
ров и Тишайшего царя. Иван Аксаков писал: «Самодержавие — смирен-
но по духу... Но Господь поднимает смирение на вершину превышающую
все земные вершины: царь наиболее великого из всех земных государств,
для которого, по манию руки его и для защиты трона его, целый океан
народа был готов идти в бой, этот царь был достоин умереть как му-
ченик. Образ его предстает перед нами в лучах славы Страстотерп-
ца...»2t) Однако божественная и отеческая природа государя — это чувст-
70
Бог в мундире
венное откровение, и чаще всего замаскированное. Это правда сердца,
которая всплывает на поверхность только в редкие моменты излияний.
Обычно же в государстве Российском на ее место ставилось отвлеченное
понятие разумной власти. Действительно, образ царя — это неустойчи-
вое согласие между образами базилевса по-московски и просвещенного
деспота по-прусски. Москва и Петербург, две официальные столицы,
поддерживают символы двух венцов — священного и светского, Царя и
Императора.
Петр III был погребен в мундире гольштинских драгун. В день коро-
нации, в шапке Мономаха, держа в руках скипетр и державу, Николай I
был одет в военный мундир: черный воротничок, широкие сапоги для
верховой езды со шпорами30. Это несоответствие заставляет задуматься
о значении армии в том смысле, что, возможно, именно она представля-
ла компромисс в самой показательной форме.
Начиная с Петра III, русских государей охватила мания парадов. Ни-
колай I организовал свою жизнь как образцовый полковник. В Зимнем
дворце он спал на железной походной кровати с соломенным тюфяком.
Этот хорошо воспитанный человек, заботливый отец семейства и неж-
ный муж, на публике вел себя как солдафон. Он всегда говорил резким,
высокомерным, командирским тоном. Он досконально знал устав, управ-
ление войсками, сигнальную систему и барабанный бой. По словам со-
временника, «основным занятием императора всегда было военное дело,
занимавшее три четверти его дня»^1. Марсово поле — его любимое ме-
стопребывание. Он самолично распределял новых рекрутов в отряды
гвардии, по росту, сложению и цвету волос. Когда он был в седле, превос-
ходно выдрессированная лошадь слушалась малейшего его прикоснове-
ния. Воинские подразделения под его взглядом превращались в различ-
ные геометрические фигуры. «Исторгнутый самой могучей человеческой
грудью, — писал его врач, — голос царя, не будучи особенно сильным или
гармоничным, казалось, вибрировал в атмосфере и чудесным образом до-
стигал ушей самого отдаленного солдата»^2.
Манию парадов русских государей обычно расценивают как случай-
ную забаву, не относящееся к России провинциальное преувеличение
фридриховских экзерсисов, отличительный знак иностранной династии.
Разве не как герцог гольштинский ввел ее Петр III? Однако первым евро-
пейским государем, постоянно появлявшимся в военном мундире, был
Петр Великий.
Такой явный избыток армейской символики настораживает. Как объ-
яснить бессмысленные зверства экзесисов и экзекуций, необычную ус-
71
Глава II. Отношение к Государю
тойчивость этой традиции? Ведь ее неизменно поддерживали и Алек-
сандр II, и Александр III, до начала XX века; Николая II презирали чаще
всего за то, что он этой традиции поддержать не мог: он был лишь ма-
леньким полковником тщедушного вида.
Древняя Русь была Церковью, новая — казармой: это расхожее выра-
жение славянофилов — не просто риторическая формула, оно означает,
что, в некотором смысле, казарма — новая церковь. Причем в двух про-
тивоположенных смыслах.
Казарма является моделью рационального общества, общества, из
которого ушло сакральное, но которое, тем не менее, сохраняет свою
прежнюю, древнюю форму; принципом в нем, вместо любви, стал хо-
лодный рассудок. «Среди солдат я чувствую себя счастливо, — сказал
однажды Николай I. — Здесь все подчинено разумному порядку, одно вы-
текает из другого, никто не приказывает, не научившись повиновать-
ся; никто не продвигается вперед, если не имеет на то права; все име-
ет определенную цель, у всего свое назначение»^. В последней сцене
«Хованщины» Мусоргский показывает живописные безобразия стрелец-
кого бунта на Красной площади: стрельцы пьют, пляшут, неистовствуют,
вдруг слышатся звуки флейты, и из-за кулис строем, попарно выходят
стиснутые строгими, по фигуре, мундирами на немецкий манер новые
солдаты Преображенского полка. Они — живое пророчество петровской
революции. Вскоре мы видим, как они обеспечивают земное спасение
«фанатиков» Раскола, вытаскивая их из горящей избы, в которой те за-
перлись. Казарма, Марсово поле становятся, таким образом, моделью и
идеалом империи. Здесь выявляется в наиболее очищенном виде тот по-
рядок, который может быть распространен на все население России.
Ведь время от времени правители поддавались искушению расширить
микрокосм до приделов макрокосма. Петр Великий сделал обязанность
служить всеобщей. Александр I превратил своими военными поселени-
ями часть империи в военный лагерь. Поместье его министра Аракчее-
ва, где крестьяне пахали под звуки горна на полях геометрической фор-
мы, предвосхитило будущий порядок. Николай I заполнил страницы сво-
да законов декретами, регламентирующими одежду, размеры эполет,
место аксельбантов, застежек, пуговиц. Он предписал носить форму
профессорам, студентам, инженерам и даже всей знати. Карцеры и воен-
ные учения были введены в университете. Русский идеал труда прони-
зывался армейским идеалом. Сразу после гражданской войны Ленина и
Троцкого озарила мысль ввести социалистический строй посредством
военного коммунизма и мобилизации рабочих. И тут же в голосе Троц-
кого зазвучал петровский акцент: «Проявляйте в вашей работе неуто-
72
Бог в мундире
мимую энергию, будто бы вы в походе или в бою[...] Командиры и комис-
сары ответственны за свои подразделения в работе как в сражении
[...] Политические отделы должны развивать рабочий дух в солдате и
сохранять солдата в рабочем [...] Дезертир на работе столь же гнусен,
как солдат, бегущий с поля боя. И тот и другой должны быть наказа-
ны со всей строгостью»*^. Троцкий становится похож на нового Арак-
чеева35. После 1945 года Сталин, сам всегда в военной форме, захотел
втиснуть в нее и детей, и инженеров, и т. д.
Так армия становится новой церковью, иногда антицерковью. Старо-
веры видели в солдатах Петра новых жрецов Антихриста36. Чтобы явить
пролетарский порядок, в охрану военного поезда Троцкого была включе-
на «рота в кожаных тужурках» (легендарный костюм петроградских ра-
бочих-большевиков), «это производило на врага неотразимое впечатле-
ние»*1. Но в то же время армия была прибежищем некоторых элементов
прежней церкви, ее подражанием и ее извращением.
Окостенение государства, наступившее через два века после иссыха-
ния церкви, не уничтожило неотделимой от него византийской обрядно-
сти, но перенесло ее в гражданский и военный порядок. Это немало удив-
ляло западных путешественников. Процитируем лишь Кюстина: «Обыч-
но первое следствие цивилизации — облегчение жизни, здесь же,
напротив, все трудно»*^... Его поразила именно необоснованность ос-
ложнений, тщательность, не исключающая беспорядка, и цель ее лишь в
поднятии престижа бюрократии: «Каждый из этих людей выполняет
свою работу педантично, строго, с видом исключительной важности,
стремясь придать видимость значительности занятиям самым неопре-
деленным; никто не позволяет себе проронить ни слова, но видно, что
каждый думает что-то примерно следующее: «Дорогу мне, одному из
колес большой государственной машины»*9. Это, если можно так выра-
зиться, государственная литургия, которую правитель свершает каждое
воскресенье на Марсовом поле, с важностью и серьезностью посвящая
ей, как его предки-москвичи посвящали литургии божественной, три чет-
верти своего дня.
Но именно в армии сохранилась в неизменном виде и исконная жес-
токость. Здесь, хотя и позволив запереть себя в правовом пространстве,
царь законно возвратил себе грозный облик земного Бога. Все застывает,
все трепещет при виде его. Из-за пустяка солдата прогоняют сквозь
строй, и он умирает.
«Лицемерие» Николая I, заявлявшего, что гордится тем, что отменил
смертную казнь, в то время как каждый день жестоко казнили солдат,
объясняет тот странный факт, что орудие цивилизации в России, армия,
73
Глава II. Отношение к Государю
несущая просвещение, во имя которого смертная казнь более не сущест-
вует, была также местом, где уничтожалась сама «цивилизация» и где,
как при ханах или при Иване IV, царили разгул имперского произвола и
требование жертвоприношений.
3. Убиенный царевич
Борис и Глеб умерли за народ. Кто же будет представлять народ, если
царь отдалился от него и представляет Бога? На религиозной сцене лич-
ность Христа, всегда оставаясь единой, раздваивается, чтобы исполнять
две функции — жертвы и судьи. В то время, когда русское христианство
закрепляется в этой поляризации, политическая сцена предоставляет ему
иную аналогию: карающего царя и убиенного царевича. В этой странной
цепи детоубийств история и миф слились неразделимо.
Иван Иванович
С. М. Соловьев сообщает об Иване Грозном: «Привычка давать волю
своему гневу и рукам не осталась без страшного наказания: в ноябре
1581 года, рассердившись за что-то на старшего сына своего, Иоанна,
царь ударил его — и удар был смертельным. Мы сказали: «за что-то»,
ибо относительно причин гнева свидетельства разноречат: у псковско-
го летописца читаем: «Гэворят, что сына своего, царевича Иван, за то
поколол жезлом, что тот стал говорить ему об обязанности выручить
Псков (от Ба тория)». То же самое повторяю некоторые иностранные
писатели; но Поссевин, бывший в Москве только спустя три месяца по-
сле события, рассказывает, что убийство произошло вследствие семей-
ной ссоры: царевич вступился за беременную жену свою, которую отец
его прибил. По свидетельству того же Поссевина, убийца был в отчая-
нии, вскакивал по ночам и вопил; собрал бояр, объявил, что он убил сына,
не хочет более царствовать, и так как оставшийся царевич Феодор не-
способен править государством, то пусть подумают, кто из бояр до-
стоин занять престол царский. Бояре, опасаясь чтоб это предложение
не было хитростью, объявляли, что они не хотят видеть на престоле
никого, кроме сына царского, и упрашивали самого Иоанна не покидать
правления».40
Если мы обратимся к свидетельствам итальянца-иезуита Поссевино,
то узнаем, что Иван бил свою невестку, потому что она вошла в его по-
кои слишком просто одетой. Сын с горечью упрекнул его, сказав, что его
первую жену он уже ни за что отправил в монастырь, и также поступил
со второй женой, и вот теперь он избивает третью, чтобы сын, которого
она носит в своем чреве, тоже погиб. Тогда Иван ударил его по голове
74
Убиенный царевич
своим посохом с железным наконечником. Itaque eidem baculo in capite
prope tempora gravissime volteratus est4X Ключевский в общем повторяет
рассказ Соловьева. Платонов уделяет этому событию две строки и до-
бавляет, что царевич сильно походил на своего отца образованностью и
жестокостью42. В основном историки подчеркивают случайный харак-
тер происшествия, и на редкость смутные источники (лучший из них —
слова иностранца, отсутствовавшего в день убийства, и основывавшего-
ся на слухах) подтверждают это впечатление. Но в том же XIX веке, ког-
да писал Соловьев, некоторые художники драматизировали этот эпизод.
Репин создает свое знаменитое полотно «Иван Грозный и сын его Иван»
(1881-1885). Старик с безумными глазами прижимает к себе тело сына
и старается остановить своей рукой поток крови, хлынувший из раны и
заливающий всю картину. «Здесь важно не внешнее впечатление ужа-
са, — комментирует Репин, — но любовь отца к сыну и ужас Иоанна при
мысли, что вместе с сыном он убил своего преемника и, возможно, цар-
ство»*43.
Что до любви, Репин верно это нащупал, ведь (как говорил Гоголь)
царь — это любовь, даже когда он наказывает. Но он наказывает во бла-
го, а здесь он поступает дурно: отсюда — угрызения совести, на которых
А. К. Толстой построил драму:
«Нагой. О Государь! Ты в мысли умножаешь
Невольный грех свой! Не хотел убить ты
Царевича! Нечаянно твой посох
Такой удар ему нанес!
Иоанн. Неправда!
Нарочно я, с намерением, с волей
Его убил!..
Нет — я убил его нарочно! Навзничь
Упал он, кровью обливаясь; руки
Мне лобызал и умирая, грех мой
Великий отпустил мне, но я сам
Простить себе злодейства не хочу».44
Чтобы придать трагический смысл и более общее значение смерти
Ивана Ивановича, Репин и Толстой возводят событие к символу; страда-
ние царя — убийцы возлюбленного сына — переходит в размышление
над судьбой трех главных действующих лиц: Царя, Народа, России. Тем
самым художники оказались более восприимчивы к легенде, чем истори-
* Цитаты, помеченные звездочкой, даны в обратном переводе с французского
(прим, перев.).
75
Глава II. Отношение к Государю
ки-позитивисты. В самом деле, удивительно, что историкам не пришло в
голову связать трагическое событие и отрывок из первого письма Ивана
Грозного князю Курбскому, написанного за 13 лет до того: «Вспомни ве-
личайшего из царей, Константина: как он, ради царства, сына своего,
им же рожденного, убил! И князь Федор Ростиславич, прародитель ваш,
сколько крови пролил в Смоленске во время Пасхи! А ведь они причислены
45
к святым».
Разговор этот — не только зловещее предсказание будущего. Он от-
сылает читателя к теории царской власти. Иван тоже возводился в ранг
святых; он изображался по образу апостола Павла; часто голова его осе-
нялась нимбом. Одним из их подтверждений святости была непреклон-
ность в наказании. Пролить кровь на Пасху — это заново распять Хрис-
та: это начало нового искупления связывается в письме с принесением в
жертву сына императора.
Существовало множество былин об Иване Грозном, и большинство из
них, кажется, были сложены ненамного позднее времени его царствова-
ния. Наиболее известные из них касаются убийства его сына. Вот одна из
них, взятая из сборника Рыбникова (в версии Рябинина)*46:
«То не море синее волнуется
То не дубрава колышется,
Это Грозный царь Иван Васильевич разгневался,
Как бы вывести измену из Пскова и из Новгорода . »
Его старший сын Иванушка Иванович говорит:
«Отец наш грозный царь Иван Васильевич,
Получил ты багряницу из Царьграда,41
Выводил ты измену в каменной Москве;
Но не рассеял ты туман над синим морем,
И не вывести тебе изменушки из Пскова:
Сидит супротивник супротив тебя,
Пьет с тобой с одного ковша,
Платье носит с одного плеча!»
Измена. Это ключевое слово русского политического словаря заслу-
живает комментария.
Для некоторого периода советской истории использование этого по-
нятия, очень древнего происхождения, было успешно исследовано Мар-
гарет Мэд и ее сотрудниками.48 В Древней Руси оно основывалось на
постулате, что каждая личность наряду с добром несет в себе зло.
В большевистской концепции эта двойственность трактовалась следую-
щим образом: каждый совершенно хороший человек может вдруг стать
76
Убиенный царевич
абсолютно плохим. Поэтому каждый должен быть объектом самого
пристального надзора, поскольку всегда перемена возможна, и риску
таких перемен подвержены в первую очередь близкие друзья. Нет ус-
тойчивого среднего, верность предполагает все или ничто, и иного быть
не может: малейшее движение, и друг становится злейшим из врагов,
которого следует разоблачить (еще одно ключевое слово). Тот, кто до-
пустил с виду незначительное отклонение от линии партии (касающее-
ся положений политической экономии, истории, биологии), способен
подсыпать яду в рабочей столовой или взорвать мост. Линия партии —
выражение прихоти всесилия; если правильно применять ее — она не-
победима. Но в случае малейшей ошибки все потеряно. Переоценка
власти над событиями уравновешивалась переоценкой темных сил,
действующих внутри органов власти. Это точное описание. Но надо
пойти еще дальше.
С точки зрения психологии, измена — признак двойственности. Она
не однозначна; ни чистая любовь, ни чистая ненависть, но ненависть,
действующая через любовь. Изменник —человек всегда наиболее близ-
кий, самый дорогой, пользующийся полным доверием, самый любимый.
Предательство совершается в поцелуе. Архетипический образец преда-
тельства фигурировал еще в Эдиповом треугольнике; трое предают друг
друга. Но самая преступная измена — измена ребенка. Сын — первый
предатель.
«Как возговорит грозный царь Иван Васильевич:
А скажи мне, кто изменник тот.
Молодой Иванушка загрустил,
Загрустил и опечалился.
Брата назвать — не видать его более,
На себя показать — жизнь потерять...»
Тогда, в соответствии с былинной традицией, старший брат пускает-
ся на хитрость и обвиняет младшего, Федора Ивановича. В легендах и
былинах наказание избегается. Царевич будет спасен. Но в чем же состо-
яло его предательство?
«Отец наш, грозный царь Иван Васильевич,
Как ходили мы от Новгорода на Псков,
Шел я реки Волхова берегом правым,
А Федор Иванович левым.
Так он делал измену великую
Казнил он только старого да малого, *
А что лучший он народ садил на погреба...»49
Глава II. Отношение к Государю
Измена Иванушки состояла в том, что он укрыл псковских людей от
царского гнева, в том, что он пощадил их.
«Говорит грозный царь Иван Васильевич:
Эй, слуги мои верные.
Палачи мои безжалостные,
Вы берите сына моего царского, Федора Ивановича
Под белы рученьки, за перстни золотые,
Вы ведите его на поле Куликово,
Отрубите ему буйну голову
За его великую измену...»50
В легенде побеждает жизнь: мать-царица посылает своего брата, наде-
ленного всеми достоинствами народного героя Ильи Муромца. Он вмеши-
вается в тот момент, когда палач уже готов обрушить свой топор51. И обез-
главлен сам палач, или, по другой версии, проходивший мимо холоп. Все же
нужно, чтобы чья-то голова упала с плеч. Царь счастлив, вновь обретя свое-
го сына, он награждает героя; но сохраняет суровый облик и злопамятность.
«Не целует грозный царь Иван Васильевич
Своего сына дорогого...»
Вслушиваясь в основную тему этой былины, можно обнаружить, что
она строится на повторениях. Царский сын спасает псковичей. Это изме-
на, и он заслуживает смерти. Герой спасает царского сына: он вознаграж-
ден, хотя это тоже измена. Иначе говоря, былина представляет две проти-
воположные модели отношения к власти. Первая — когда кара была за-
служена, но не принята и проявилась на эмоциональном уровне как
виновность (измена). Виновность псковичей передается царевичу, кото-
рый их представляет, и должен умереть вместо них. Именно здесь, я ду-
маю, и содержится первое указание на жертвенную роль царевича. Вто-
рая модель — явление милости. Виновность частично передается царю,
который жалеет своего возлюбленного сына. Заступники (мать и герой)
возвращают сына царю, принося в жертву вместо царевича персонаж не-
значительный. Эмоциональный план — и воображаемое, и желаемое. Но
он еще скрыт, поскольку воскресение царевича представлено не как аг-
рессивно направленное против царя. Царь волей-неволей соглашается с
этим. В Смутное время все происходило иначе.
Димитрий Угличский и Смутное время
Смутное время — это исключительно тяжелый кризис: ему предше-
ствовала экономическая разруха, с ним связано глубокое социальное по-
78
Убиенный царевич
трясение, кризис демографический, многочисленные набеги и вторжения
из-за границ, крестьянские войны, крушение государства, мощные наци-
онально-освободительные движения. Однако Пушкин в своем письме к
Чаадаеву, прославлявшем русскую историю, писал так: «Le drame sub-
lime commence a Ouglitch et termine au monastere d’lpatief» («Возвышен-
ная драма началась в Угличе и завершилась в Ипатьевском монастыре»,
то есть согласием на царский скипетр юного Михаила Романова52. Вся
историческая драма символизируется династической трагедией.
Современные событиям летописцы исходят из того же. В качестве
примера можно взять один из эпизодов смуты: восстание Болотникова
(1606). Марксистская историография видит в нем первый случай классо-
вой борьбы крестьянства против господ. Но стоит обратиться к Новому
Летописцу, Авраамию Палицыну, Ивану Тимофееву, к письмам и воззва-
ниям царя и патриарха, там восстание — это лишь происки злого духа,
грехи, разбой.53 Марксистские историки трактуют разбойника как крес-
тьянина, борющегося против рабства, хотя, как уже отмечал Соловьев:
«нигде мы не видим, чтобы крестьяне под знаменами Самозванцев вос-
S4
ставали как крестьяне в защиту своих сословных прав и интересов» .
Такой подход, без сомнения, в определенном смысле правомочен, но не
следует забывать, что и в сознании летописца, и участников этой истории
воры и казаки были понятиями, отсылающими к конкретным и ясным
представлениям об устройстве общества, которые определялись противо-
поставлением Космоса Хаосу. Космос — порядок, при котором бояре, во-
еводы, служилые люди, патриарх занимали места, угодные Богу. Хаос —
это то, что происходит, когда внутренние силы (дьявол, грех, бунтарский
дух) и внешние силы (разбойники, казаки, поляки) разрушают этот хрис-
тианский порядок. Это, конечно, не означает, что у казаков и крестьян не
было улавливаемых современным историком конкретных причин, чтобы
взбунтоваться. Но их деятельность воспринималась ими самими и теми,
против кого она была направлена, как соответствующая одной из частей
противопоставления порядок — разрушение. Слова разбойник, вор не
были игрой или бранью, продиктованной классовой ненавистью, но тер-
минами, ссылающимися на порядок. Точно так же говорили не о восста-
нии или о революции, но о смуте в буквальном смысле этого слова. Смут-
ное время — это время, в котором все видно нечетко. Это хаос, грех,
смерть, горе на русской земле.
Если мы сравним русскую крестьянскую войну с народными выступ-
лениями во Франции, то увидим, что во Франции гораздо конкретнее
сформулированы требования, акцентирующиеся на экономических и
правовых вопросах: отказ уплаты от налога на соль или от обложений,
79
Глава II. Отношение к Государю
ненависть к откупщикам или сборщикам податей55. В России история
была сильно подчинена ритуалу (как было, безусловно, и с нашими сред-
невековыми крестьянскими восстаниями), причем не только в том, как
она описывалась, но даже в том, как она развивалась. Мы приводили при-
мер ритуала уклонения от власти. Символ, скрепляющий и подытожива-
ющий эту священную историю, — это особа царя. Поэтому вполне пра-
вильно уделять все необходимое внимание царским образам и событиям,
занимающим столь значительное место в произведениях древних истори-
ков, поскольку они были для последних сущностью истории; теперь это
кажется чрезмерным, на том основании, что считается бесполезным и не
относящимся к теме то, что существует только для придания смысла и
значения.
В этой драме участвуют три персонажа: царский сын, Борис Годунов,
Самозванец.
15 мая 1591 года царевич Дмитрий, последний сын Ивана Грозного,
семи лет от роду, был найден с перерезанным горлом во дворе дворца в
Угличе, где ему и его матери было определено местожительство. Собор-
ные колокола стали бить набат. Сбежался народ, убил охранника цареви-
ча и еще несколько человек. Борис назначил комиссию по расследова-
нию, которая действовала неумело и непоследовательно. Она установила,
что царевич, страдавший серьезным заболеванием, случайно убил себя
сам, упав на ножик, с которым играл, бросая его. Царица мать и род На-
гих были объявлены ответственными за это. Их сослали в монастыри и
отдаленные города. Жители Углича были наказаны56. Патриарх Иов, на
суд которого дело было представлено, удовлетворился этой версией и на
Соборе объявил: «Перед Государем Михайлы и Григория Нагих углицких
посадских людей измена явная: царевичу Димитрию смерть учинилась
Божиим Судом: а Михайло Нагой государевых приказных людей, Михай-
лу Битяговского с сыном, Никиту Качалова и других дворян, жильцов и
посадских людей, которые стояли за правду, велел побить напрасно, за-
то, что Михайло Битяговский с Михайлом Нагих часто бранился за Го-
сударя, зачем он, Нагой, держал у себя ведуна, Андрюшу Мочалова, и
много других ведунов. За такое великое изменное дело Михайло Нагой с
братиею и мужики угличане, по своим винам, дошли до всякого наказа-
нья. Но это дело земское, градское, то ведает Бог да Гэсударъ, все дело
в его царской руке, и казнь, и опала, и милость, о том Государю как Бог
известит».51
Однако распространился слух, что царевича приказал убить Борис.
Летописи, в которых об этих слухах сообщалось, написаны были как ми-
80
Убиенный царевич
нимум на десять или пятнадцать лет позже, когда уже правил царь Васи-
лий Шуйский, враг Бориса Годунова, и не претендуют на сведения из
первых рук. Согласно этим же летописям, Борис сперва пытался отравить
последнего наследника из династии Рюриковичей. Но поскольку Бог сде-
лал яд безвредным, Борис приказал зарезать царевича своему сторонни-
ку. Тот остановил ребенка во дворе дворца и, взяв его за руку, спросил:
«Государь, у тебя новое ожерелье?» — И ребенок, подняв голову, отве-
тил: «Нет, старое». Тогда убийца нанес ему удар ножом в горло.
Эта сцена уже привычна: убиение Бориса и Глеба, кровь невинных
святых, принесение в жертву агница, каждый день повторяющееся на ал-
таре. Ребенок, о котором говорили, будто он любил мучить животных и
приказывал сносить с плеч головы снежным бабам, что позднее он наме-
ревался проделывать и с головами бояр, вскоре стал в народном сознании
страстотерпцем.
Как страстотерпец, Дмитрий ассоциируется со своим братом, царем
Федором, правившим лишь номинально, слабоумным, недееспособным:
юродивым. По словам иностранных послов (Флетчера, Сапиехи), Федор
был тщедушным, всегда улыбающимся молодым человеком, с одутлова-
тым лицом и нетвердой походкой58. Он любил общество шутов и звон ко-
локолов: его отец называл его ризничим. Однако народ любил его за его
набожность и невинность: «В их глазах он был венценосным блаженным,
одним из тех убогих рассудком, коим принадлежит царство Божье».
Как сказал один придворный князь: «Царь Феодор, образ имея постника,
смиреньем обложен, о мире попеченья не имея, а только о спасении ду-
ховном»59. Его личная набожность была талисманом для всей Руси.
Вскоре после смерти Феодора (1598), и несмотря на предельно точное
соблюдение правил при избрании Бориса Годунова на престол, поползли
порочащие царя слухи, невероятная клевета, в которую все полностью
поверили.
Говорили, что Годунов — убийца царевича. Пожар, опустошивший
Москву в 1591 году, устроил Борис, чтобы отвлечь внимание от совер-
шенного в Угличе преступления... Это он побудил крымского хана совер-
шить разорительный набег. Он же убил Ивана Грозного и ослепил его
старого слугу Семена Бекбулатовича, который действительно ослеп, но
от старости. Он и свою собственную сестру отравил^ и дочь царя Федо-
ра, маленькую Феодосию, умершую вскоре после рождения. Наконец, он
убийца царя Федора, невинного царя. Даже избрание его подозрительно.
Он подкупил бояр, обманул царицу. Народ, который плакал перед монас-
тырем, умоляя его принять корону, — так это он сам заставил прийти и
плакать60.
Глава II. Отношение к Государю
Удивительно, что эти же рассказы в один голос признают за ним боль-
шие достоинства. При Иване IV, несмотря на Опричнину, он показал се-
бя справедливым и сдержанным. Князь Катырев-Ростовский судит о нем
так: «Образом цветущ, сладкоречив велъми, нищелюбив и благоверен,
строителен зело и о державе попечителей». Дьяк Иван Тимофеев чере-
дует хвалу с бранью. Доводы его таковы: Борис — не царь, это боярин,
то есть раб. Его дела были бы хороши, если бы это были дела царя, но как
дела царя-раба они отвратительны. Он напрасно творит добро, все, что он
делает, нечисто, заранее опорочено самым страшным преступлением —
желанием стать царем61.
Рассуждение Тимофеева — порочный круг, поскольку его мнение о
делах государя определяется природой государя, которая, в свою очередь,
раскрывается его в его делах62. Но с чем связано подобное отношение,
ведь Тимофеев не находит ни чего-то достойного порицания, в действи-
ях, ни чего-либо сомнительного в законности Грозного, которые также
взаимно оправдывались?
Мы ничего не выиграем, если пойдем по стопам Соловьева и Плато-
нова, которые удовлетворились тем, что вновь открыли личные дела и
вынесли оценочные суждения, забыв о том, что летописцы дают нам ори-
ентиры не только в мире материальном, но и в мире символическом. Как
и все летописцы, Иван Тимофеев пишет историю сакрализованную, со-
образующуюся с понятиями греха и Искупления. Иван IV грешил, но как
царь Давид. Как Давид, он был наказан Богом, который наслал на Моск-
ву хана, подобно Давиду, он принял свое наказание «смиренно и безро-
потно». То есть он — святой. С другой стороны, русский народ совершил
огромный грех, не распознав обман Лжедмитрия: «Мы меньше боялись
небес, чем земли, мы поклонялись рабу более чем господину: несомненно,
этим мы навлекли на себя все беды»^
Какой же смысл, все-таки, имели эти нападки на царя Бориса, безуко-
ризненно избранного, неоспоримо законного? В таком контексте отрица-
ние законности могло означать одновременно две вещи. С одной сторо-
ны, отрицание законности смягчало виновность русского народа, кото-
рый, последовав за Лжедмитрием, восстал, в таком случае, лишь против
подобия царя. С другой стороны, это отрицание само по себе — покуше-
ние на государя. Возведенная на Бориса клевета — подготовка к бунту.
Бунт же •— промежуточный этап между порядком Ивана Грозного и хао-
сом самозванцев. Признание ненависти к Борису было признаком-пред-
вестником, и предвещал он Смутное время. «Нет, нет! нельзя молиться
за царя Ирода — Богородица не велит».64 Отказ от молитвы за царя —
это его символическое убийство.
82
Убиенный царевич
Символическая логика разоблачает себя при внезапном появлении са-
мозванцев. Если национальной порядок представлен царем, а политичес-
кий порядок — жертвой^его/ына, то естественно, что внезапно появивши-
еся со всех сторон мятежйые силы будут обозначаться отказом от жертвы,
что наилучшим образом воплотилось в воскресении убиенного царевича.
Так началось то, что Ключевский назвал «хронической болезнью государ-
ства». С тех пор и до конца XVIII века редкое царствование обходилось
без самозванца. А при Петре сам царь был превращен в самозванца65.
Первый из самозванцев воплощает в себе образ Смуты. Тот, кто сам
себя назвал (самозванец) именем Димитрия Ивановича, явился из мглы.
Несмотря на все исследования, предпринимающиеся уже почти три века,
его истинная личность остается неизвестной. Нет уверенности даже в
том, что это был тот самый Гришка Отрепьев, скитавшийся по монасты-
рям бедный инок, которого официально, но слишком поздно, узнали в са-
мозванце. Это человек центробежных сил Руси, феодальных интересов
бояр, интриги которых открыли ему дорогу на Москву, казаков и поляков.
Он выкристаллизовал в себе скрытые силы бунта и разрушения. Царь
умер внезапно, потоки крови хлынули изо рта, носа и ушей. Рассказыва-
ли, что он отравился ядом, предназначенным для самозванца. Не успела
Москва поклясться в верности сыну Годунова, царевичу Федору, как он
был убит. И вот самозванец в Москве. Мать царевича Димитрия призна-
ет в нем своего сына. Он провозглашает себя царем. Но он не умеет себя
вести, не соблюдает этикет, не блюдет обрядов. Он не почивает после
трапезы, гуляет по улицам. Прежде он обращался в католичество, не по-
сещал церквей, одевался по-польски. У него жена — полька и польский
отряд охраны. Он воплощает два ненавистных образа: Польшу и латин-
ство. После его смерти Россия распадается на куски, и у новых самозван-
цев нет больше ни лица, ни даже имени: «Тушинский вор», или «царевич
Петр», выдававший себя за никогда не существовавшего сына царевича
Федора. Не было ни одной банды разбойников, скитавшихся по русской
земле, во главе которой не стоял бы свой Лжедмитрий. Среди казаков
Лжедмитриев были десятки. Соловьев, возводивший смуту к борьбе меж-
ду принципами общественными и антиобщественными, подчеркивал
быстрый рост казачества66; казаки стали самим символом бунта. Они —
беглецы, скрывающиеся от православного мироздания. «Эти разбойни-
ки, сбежавшие от нас и живущие на Дону без нашего ведома», пишет
царь. Они ищут пропасти, чтобы ринуться в нее. Как и самозванцы,
они — орудие Сатаны.
В конце концов, торжествует общественный принцип. Православный
мир восстанавливается в Ипатьевском монастыре, в церемонии законно-
кз
Глава II. Отношение к Государю
го восшествия на престол Михаила Романова, скопированной с подобной
же церемонии царя-холопа, но в ней слышатся и угрожающие ноты Алек-
сандровской слободы. Вскоре последние самозванцы были казнены. Но
«привычка» к самозванству осталась: все значительные бунты против ца-
ря проходили под знаменем воскресших царевичей, или убиенных царей,
страстотерпцев. Таким было восстание Стеньки Разина (крестьянская
война, угрожавшая трону царя Алексея около 1670 года). Разин сотовари-
щи утверждали, что старший сын царя Алексея, умерший за год до того,
плывет с ними вверх по Волге67. Пугачев с первых же дней выдает себя
за царя Петра III, убитого его развратной женой-немкой Екатериной II.
Позднее Пушкин и Достоевский смогли объяснить отцеубийственный
смысл этих бунтов «во имя Сына».
Алексей Петрович
Жертвенность Алексея Петровича не может рассматриваться так же,
как предшествовавшие, Ивана и Димитрия, о которых сохранились поч-
ти исключительно легендарные сведения. Случайный удар посоха, зага-
дочная рана; царские дети лишь немного люди, а в основном — символы.
С Алексеем все не так. Молодому человеку было уже за двадцать пять, от
него остались письма и свидетельства, по которым легко можно предста-
вить себе его характер, его внешность можно восстановить по показани-
ям современников и портретам68. Его отец бил его, присутствовал при
его наказаниях и лично в них участвовал; это длинная и настоящая исто-
рия, индивидуальная, неподдельная. И несмотря на это смысл ее столь же
показателен, что и у предыдущих.
Вольтер так проникся этой историей, что написал Шувалову 22 ноября
1759 года: «Печальная кончина царевича привела меня в некоторое замеша-
тельство: я не люблю говорить против совести. Есть много королевств,
где не позволено так вести себя... Я не вижу в этом деле никакого загово-
ра [...] сын никак не заслуживает смерти, по моему мнению, за то, что
идет своим путем, тогда как отец — своим»69. Но в обстоятельной главе
своей истории, посвященной приговору царевичу, он излагает петровские
оправдания: «Царевич был виновен пред всем народом, в том, что хотез
вновь ввергнуть его в тот мрак, из которого отец вывез его»™. Не из ча-
стных интересов он был убит: Петр был «более царем, чем отцом», он по-
жертвовал своим сыном исходя из интересов основателя и законодателя71.
«Европа в равной мере скорбит о принесенном в жертву сыне и об отце,
вынужденном покупать дорогой и кровавой ценой счастье, добытое им
для своих народов»12. Наконец: «Петр был так убежден в справедливости
своего образа действий, что сам себя выставил на суд всей земли»1'.
84
Убиенный царевич
С. Соловьев, полный спокойного достоинства, к шепоту русской ис-
тории прислушивался ухом летописца. Он посвятил этому делу более ста
страниц, приводя архивные документы74. Последуем же за ним. С само-
го начала он придает событию освещение, подобающее истории бес-
смертной: Христос, принесший не мир, но меч, поднявший сына против
отца; Брут, пожертвовавший собственным сыном ради «нового порядка
вещей»; Константин, убивший своего сына Криспуса, Фредерик Гий-
ом...75 Семья Петра воспроизводит Россию. Реформа в империи прино-
сит раскол и смерть в дом государя. Живость этого рассказа так велика,
что Мережковский в точности перенимает его76. Романист идет след в
след за историком и выводит на белый свет те метаисторические импли-
кации, о которых Соловьев не говорит, но позволяет услышать. Переход
истории в роман, где обогащается и углубляется смысл события, — это
последнее выражение работы мифа. Ключевский же лишь едва обмол-
вился об этом событии, Платонов посвятил ему только несколько стра-
ниц... Недавний советский учебник упоминает о нем в двух словах в раз-
деле под названием «борьба против реакционной оппозиции»77. Все это
повторения, без критики и подтверждений, обвинений, официально вы-
двинутых против царевича. Кажется, что прежние отцовские проклятья
звучат вновь, но уже произнесенные тусклым голосом, без величия или
жалости, как эхо, отраженное прокуратурой СССР.
Третья часть трилогии о русских убиенных князьях принципиально
отличается от двух предыдущих: она лишь едва христианская. Вместо то-
го чтобы быть трагедией Агнца, закланного за грехи, она стремится пред-
стать как яркий и впечатляющий эпизод Реформы. Именно это предопре-
делило начальное непонимание между отцом и сыном, эту борьбу, где
символика противоборствующих сторон изменилась на противополож-
ную: отец представляет обновленный секуляризованный мир, а сын —
икону русского православного христианства.
Алексей рос рядом со своей матерью, царицей Евдокией, в подмос-
ковной вотчине, а когда Петр заточил в монастырь свою жену78, то в од-
ном из старинных московских дворцов со своей теткой. Воспитание его
было вполне традиционным. Он походил на своего деда, царя Алексея
Михайловича. Его леность, медлительность, склонность к созерцанию,
безразличный вид, мягкая чувственность, все это могло быть отнесено на
счет его сложения, его воспитания и на счет всей той Руси, которую Петр
изо всех сил пытался привести в движение. И Петр обращался с Алексе-
ем как с этой самой Русью. Он давал ему немецких воспитателей, ругал
его, бил, записывал в свои армейские полки, заставлял заниматься интен-
К5
Глава И. Отношение к Государю
дантской службой, строить фортификации, разыскивать и наказывать де-
зертиров, отправлять рапорты. Все это в семнадцать или восемнадцать
лет. Кроме того, он должен был учить немецкий, французский, геомет-
рию, навигацию... Но как и Россию, Петр заключил сына в порочный
круг деспотизма: он хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал созна-
тельно и свободно79. Он хотел, чтобы несчастный, забитый, испуганный
ребенок был деятельным и активным, проявлял неутомимую энергию
своего свободного великана-отца.
Кризис разразился в октябре 1715 года. Петр написал сыну длинную
отповедь. Он напоминает о войне со шведами и русской славе. Он упре-
кает его в нелюбви к военным занятиям, и потом говорит: «Слабостью
или здоровьем отговариваешься, что воинских трудов понести не мо-
жешь? Но и сие не резон: ибо не трудов, но охоты желаю, которую ни-
какая болезнь отлучить не может».
«С горестью размышляя и видя, что ничем тебя не могу склонить к
добру, за благо изобрел сей последний тестамент тебе написать и еще
мало пождать аще нелицемерно обратишься. Ежели же ни, то извес-
тен будь, что я тебя весьма наследства лишу, яко уд гангренный; ни мни
себе, что один ты у меня сын, и что я сие только вустрастку пишу: (Бо-
гу извольшу) воистину исполню, ибо за мое отечество и люди живота
своего не жалел и не жалею, то како могу тебя, непотребного, пожа-
леть? »*°
Петр требует от сына того же, чего и от всей России: отождествления
с собой, со своей энергией и своими делами. Но сын сразу же выбирает
тактику уклонения. Угроза, которая в сознании Петра преследовала толь-
ко педагогические цели, была перенесена Алексеем в план жертвоприно-
шения, освященного традицией. Принимая наказание, прося его, он со-
хранял свою независимость, свои собственные ценности, сообразные той
культуре, в которой он живет. На исходе третьего дня он отвечает:
«Милостивейший Государь батюшка! Сего октября, в 27 день 1715
года, по погребении жены моей отданное мне от тебя, Государя, вычел,
на что иного донести не имею, только, буде изволишь, за мою непотреб-
ность меня наследия лишить короны российцской, буде та воля по воле
вашей. О чем и я вас, Государя, снижайше прошу: понеже вижу себя к се-
му неудобна и непотребна, также памяти весьма лишен (без чего ниче-
го возможно делать) и всеми силами умными и телесными (от различ-
ных болезней) ослабел и непотребен стал к толикого народа правлению,
где требует человека не такого гнилого, как я. Того ради наследия (дай
Боже вам многолетнее здравие!) российского по вас (хотя бы и брата у
меня не было, а ныне. Слава Богу, брат г меня есть, которому дай Боже
Кб
Убиенный царевич
здоровья) не претендую и впредь претендовать не буду, в чем Бога сви-
детелем полагаю на душу мою полагаю и ради истинного свидетельст-
ва сие пишу своею рукою. Детей моих вручаю в волю вашу; себе же про-
шу до смерти пропитание. Сие все придав в ваши рассуждения и волю
милостивую се нижайший раб и сын Алексей».*3
Ответ сына взбесил государя. Отступление с самоуничижением вы-
нуждало его открыть истинный смысл своего требования. На вид он хо-
тел исправить своего сына, то есть сделать его себе подобным. Он откры-
вает ему свою душу, и просит его участвовать в его тягостных трудах. На
деле, вместо уподобления Алексею удается лишь бледная имитация. Его
пьянство в одиночку — жалкая пародия эпических кутежей государя; Ев-
фросиния — служанка-финка, которую он сделал любовницей, как
отец — ливонскую крестьянку, изменила ему и стала орудием отеческого
гнева. Теперь же он отступает, ведет себя низко, так, как в глубине души
ждет от него его отец. Он оставляет Петра без соучастника наедине с же-
ланием убийства. Поступая так, он ведет себя, как та часть русского на-
рода, которая бежала в глухие леса и, в ожидании Судного Дня, пела:
«Нет, на земле спасения нет,
Здесь правит зло, одно лишь зло.
Нас смерть спасет, одна лишь смерть.
Огонь нас ждет, один огонь!»*4
Алексей просит об одном: о личной жизни; это то, что Петр не согла-
шался предоставить ни одному русскому. В то же время тысячи расколь-
ников уходят в пустыню и в тайгу:
«Достигните пещер и гор
И прячьтесь в трещины земные
Где не видны и не слышны
Все возмущенья мировые».*5
Мало сказать, что Алексей находился под влиянием «длинноборо-
дых»*^. Он был живым воплощением того мира, который Петр пытался
вытравить. Отсюда отцовское неистовство, поскольку он держал своею
царскою рукою, в лице своего сына, чудесным образом собранную воеди-
но Россию, у которой, намереваясь ее убить, он просил согласия.
Шесть недель спустя царь повторяет: «Помогаешь ли в таких моих
несносных печалях и трудах, достигши такого совершенного возраста?
Ей николе! Что всем известно есть, но паче ненавидишь дел моих, кото-
рые я для людей народа своего, не жалея здоровья своего, делая, и конеч-
но по мне разорителем оных будешь. Того ради так остаться как жела-
ешь быть, не рыбою-ни мясом невозможно: или отмени свой нрав и не-
87
Глава II. Отношение к Государю
лицемерно удостой себя наследником, или будь монах: ибо без сего дух
мой спокоен быть не может, а особливо, что ныне мало здоров стал. На
что по получении сего дай немедленно ответ или на письме, или самому
мне на словах резолюцию. А буде того не учинишь, то я с тобой, как со
злодеем поступлю. Петр»*!
На следующий день Алексей отвечает двумя фразами: «Милостивей-
ший Государь батюшка! Письмо ваше я получил, на которое больше пи-
сать за своею болезнью не могу. Желаю монашеского чина и прошу о сем
милостивого позволения. Раб ваш непотребный сын Алексей».
«Сын победил отца», — замечает Соловьев. Петру ничего не остает-
ся, как либо постричь сына в монахи, к чему Петр еще не готов, либо от-
ложить дело. Он тянул несколько месяцев, потом, находясь в Копенгаге-
не, вновь перешел в наступление (26 августа 1716 года): «Но по ся поры
ничего о том не пишешь. Того для ныне (понеже время довольно на раз-
мышление имел), по получении сего письма, немедленно резолюцию возь-
ми: или первое, или другое. И буде первое возьмешь, то более недели не
мешкай поезжай сюда, ибо еще можешь к действам поспеть. Буде же
другое возьмешь, то отпиши, куды и в которое время и день (дабы я по-
кой имел в моей совести, чего от тебя ожидать могу). А сего доносите-
ля пришли с окончанием; буде по первому, то когда выедешь из Петер-
бурга; буде же другое, то когда совершишь. О чем паки подтверждаем,
чтобы сие конечно учинено было, я вижу, что только время проводишь в
обыкновенном своем бесплодии».**
Тогда Алексей впервые сделал слабую попытку возмутиться. Его ок-
ружение, Кикин и Глебов, возможно, побуждали его к этому: «Монашес-
кий клобук к голове не пришит, его и снять можно»*9... Но Алексей со-
вершил проступок, который русскому не прощали ни при каких обстоя-
тельствах: он эмигрировал, чтобы обезопасить себя.
Эмигрировать! Нарушить одно из самых древних и прочных русских
табу! Послы пересекали границу, лишь совершив множество обрядов, ко-
торые давали почувствовать сакральный характер этой разделительной
линии веры и власти. Борис Годунов у Пушкина говорит: «Чтоб заяц не
прибежал из Польши к нам; чтоб ворон не прилетел из Кракова»9®. По-
ступок Алексея обнажает один из смыслов этого запрета. Уехать — это
порвать узы священных отношений, отказаться от необходимого страда-
ния. Ты оставляешь своего отца и свою мать — это то, что должно быть
запрещено на веки вечные, если правда, что эдиповы страдания должны
быть испиты все, до последней капли. По закону этой ситуации надо при-
льнуть к тому, кто причиняет страдание. Русский редко эмигрировал, не
терзаясь угрызениями совести, не ощущая, что совершает акт отступни-
88
Убиенный царевич
чества, который не искупить ему за всю жизнь. Грех Алексея столь же ве-
лик, что и ipex самозванцев.
«Понеже всем известно, какое ты непослушание и презрение воли мо-
ей делал, и ни от слов, ни от наказания не последовал наставлению мое-
му: но, наконец, обольстя меня и заклинаясь Богом при прощании со
мною, потом что учинил? Ушел и отдался, яко изменник, под чужую про-
текцию! Что неслыхано неточию междо наших детей, но ниже междо
нарочитых подданных. Чем какую обиду и досаду отцу своему и стыд
отечеству своему учинил». 1
Сын вернулся, получив письменное и публичное заверение в проще-
нии и не слишком твердые гарантии того, что он сможет жить со своей
Евфросинией в деревне.
С этого момента начался крестный путь царевича. Мы не станем раз-
бирать природу семейного конфликта, не потому, что она столь запутана,
но потому, что не содержит в себе настоящей исторической проблемы.
Нас интересует не невроз, а его отражение в коллективном сознании. По
крайней мере, не стоит обманываться оправданиями, придуманными Пе-
тром, и столь легко принятыми на веру историками. Мотивом Петра бы-
ло обеспечение достойного престолонаследника. Но когда он убил свое-
го сына, наследником становится мальчик от второго брака, трехлетний
ребенок с задержкой в развитии и слабым здоровьем. На следующий год
умирает и он, затем на свет появляется мертворожденный младенец. Тог-
да Петр принимает невероятный закон 1722 года, позволяющий ему пе-
редать империю кому заблагорассудится, подобно тому, как Бог распоря-
жается вселенной. Но он не мог решиться указать на кого-либо. Лишь на
смертном одре, в бреду, на исходе агонии он сказал: «Я пожертвовал сво-
ей кровью»41, и велел принести бумагу: «Оставьте все...» — но он не
окончил и умер. Империя досталась ливонской служанке. Не стоит слиш-
ком доверять словам о государственных интересах, они служат сомни-
тельным оправданием явно безумному поведению и необузданности
страстей.
Мы не собираемся производить клинический разбор этого мрачного
эпизода, Хотя реальность личностная постоянно заслоняет все осталь-
ное, попытаемся все же разобраться в политическом аспекте событий.
Царевич умер в мире, где шел процесс секуляризации; более того, са-
ма его смерть — элемент и фактор этой секуляризации. В замысел Петра
не входило жертвоприношение во искупление грехов русского народа
или даже своих, в христианском смысле. Он хотел, чтобы сын был осуж-
ден за совершенный проступок, определенный юридически, за преступ-
но
Глава II. Отношение к Государю
ление против государства. Но в этом ему с успехом противостоит его сын,
взявший на себя традиционную христианскую роль и ведущий себя в со-
ответствие с ней. Отсюда и ужас этого отвратительного нескончаемого
допроса, на котором Алексей признает грехи, в которых его не обвиняют,
но не может признаться в преступлении, в котором он неповинен.
Как только Алексей был возвращен, Петр пересмотрел свои безуслов-
ные обещания прощения: он связал прощение с изобличением сообщни-
ков. Кроме того, надо было торжественно отречься от престола. Это бы-
ло проделано в Кремле 3 февраля 1718 года в Успенском соборе. «Я, ни-
жепоименованный, обещаю пред св. Евангелием, что понеже я, за
преступление мое пред родителем моим и Государем, Его Величеством,
изображенное в его грамоте и в повинной моей, лишен наследства рос-
сийского престола: того ради признаваю то за вину мою и недостоин-
ство заправедно, и обещаюсь и клянусь Всемогущим в Троице славивым
Богом и судом его той воле родительской во всем повиноваться, и того
наследства никогда ни в какое время не искать, и не желать, и не прини-
мать его ни под каким предлогом».93 В тот же день был опубликован им-
ператорский указ: «И он, сын наш, за такие противные поступки, осо-
бенно за это перед всем светом нанесенное нам бесчестие, чрез побег
свой и клеветы, на нас рассеянные, как злоречащий отца своего и сопро-
тивляющийся Государю своему, достоин бы смерти; однако мы, соболез-
нуя о нем свои отеческим сердцем, прощаем его и от всякого наказании
освобождаем. Однако в рассуждении его недостоинства не можем по
совести своей оставить его после себя наследником престола российско-
го; зная что он своими непорядочными поступками, всю полученную по
Божей милости и всю полученную трудами народа нашего и пользу госу-
дарственную утратит, которую с таким трудом мы получили, и не
только отторгнутые от нашего государства провинции возвратили, но
и вновь знатные города и земли получили, также и народ свой во многих
воинских и гражданских науках к пользе государственной и славе обучи-
94
ли — то всем известно».
Оставалось выдать сообщников. Алексей, в общей сложности, был
подвергнут семи допросам, во время первых составлялся протокол. Петр
лично вел дело. Сначала Алексей называл имена тех, кто советовал ему и
помогал убежать: Кикина, Вяземского, царевны Марии Алексеевны, Ва-
силия Долгорукого, которых тут же арестовали и подвергли допросам.
Потом Глебова и Досифея, архиепископа Ростовского, которые также
подверглись пыткам. В то же время велось следствие по делу Докукина,
подьячего артиллерийского приказа. Прямо в соборе он передал в руки
самого Петра письмо, доносившее до него голоса обиженных: «За непо-
90
Убиенный царевич
винное отлучение и изгнание от всероссийского престола царского Бо-
гом хранимого царевича Алексея Петровича царскою совестью и судом
Божиим и пресвятым Евангелием не клянусь и на том животворящего
креста Христова не целую, и собственною своею не подписуюсь; хотя за
то и царский гнев на мя произлеется, буде в том воля Господа Бога мое-
го Иисуса Христа, по воле его святой за истину аз раб Христов Иллари-
он Докукин страдать готов. Аминь, аминь, аминь».95
В марте Алексей был приглашен на Красную площадь, наблюдать за
казнью тех, кого он выдал. Колесование — для архиепископа Ростовского
и Докукина. Кол — для Глебова. Присутствовал священник, чтобы соби-
рать случайные признания или желания исповедаться, поскольку тайна ис-
поведи не соблюдалась в тех случаях, когда речь шла о государевом деле.
Но казнимым нечего было сказать. Другие, с вырванными языками и нозд-
рями, отправились на каторгу. И по-прежнему против Петра было лишь не-
уловимое настроение ума, и non possum (невозможное), готовность к само-
пожертвованию. Во всех свидетельских показаниях были лишь разговоры,
намеки и жалобы, — и ничего, подтверждающего заговор.
Тогда-то Евфросиния и стала помощницей своего государя. Она рас-
сказала о тех предложениях, которые делал ей ее любовник-царевич, ког-
да они скрывались в Италии. Узнав о бунте, он сказал: «Авось либо Бог
даст нам случай с радостью возвратиться». Он писал: «Я старых всех
переведу и изберу себе новых по своей воле: когда буду Государем, буду
жить в Москве, а Петербург оставлю простым городом; корабли дер-
жать не буду; войско стану держать только для обороны, а войны ни с
кем иметь не хочу, буду довольствоваться старым владеньем, зиму буду
жить в Москве, а лето в Ярославле».96 Он говорил: «Отец мой, не знаю
за что меня не любит и хочет наследником сделать брата моего, а он
еще младенец, и надеется отец мой, что жена его, моя мачеха, умна, и
когда сделавши это, умрет, то будет бабье царство!». Он так же думал
просить защиты у Папы Римского. Узнав о существовании какого-то тай-
ного заговора в армии, тому, кто спрашивал его, не присоединиться ли он
в случае необходимости к восставшим, он ответил, что, возможно, сдела-
ет это, если его призовут.
Так что преступление состояло лишь в намерении. Но Петр уже при-
нял в душе решение «для блага общего надобно пожертвовать недо-
стойным сыном, надобно одним ударом уничтожить все преступные
надежды»91. Однако, позволяя разыграться своему садизму, Петр хотел,
по словам Вольтера, чтобы сама нация приговорила царевича. Связав эту
смерть с новой Россией, с той, что он взрастил и воспитал, Петр добился
скрепления круговой поруки кровопролитием. Алексей умер не «на об-
91
Глава II. Отношение к Государю
щее благо»: он стал символом раскола, спровоцированного в обществе
петровской революцией, символом разделения русской истории на до... и
после... Алексей — та пораженная ветвь, которую отрубают, и в той же
мере он — искупительная жертва. Юридической базой обвинения оста-
валось «Слово и дело государево», категория преступления, при ссылке
на которую, с начала XVII века, отходят от обычного судопроизводства,
передавая дело суду царскому. Не проводится разницы между поступком
и бездействием. Это одно из последствий проявления в царе божествен-
ной сути: преступление против государя подобно преступлению против
Бога. Это же последствие демонстрирует нам парадокс секуляризации:
она осуществляется через подтверждение божественности власти. При-
сваивая всеведение и всемогущество, государь временно окружает себя
Фаворским светом.
Отсюда и странный конец этой драмы, в которой смешался юридиче-
ский фарс, жертвенная трапеза и семейная трагедия.
Взваливая на себя традиционное для своих предков бремя карающего
и одиночество Гефсиманского сада, Петр98, точно так же, как царь Борис,
перепоручил решение по делу о смерти царевича Димитрия патриарху
Иову, передал закрепощенным им священникам дело о своем сыне.
«...Однако ж мы, желая всякого о сем известия и воспоминания сло-
во Божие, где увещевает о таких делах вопрошать и чина священного о
законе Божия, как написано в главе 17 Второзакония, желаем и от вас,
архииерев и всего церковного чина, яко учителей слова Божия, не издади-
те каковой о сем декрет, но да взыщите и покажете о сем от св. Писа-
ния нам истинное наставление и рассуждение, какого наказание сие бо-
гомерзкое и Авессаломову прекладу уподобляющееся намерение сына на-
шего по Божественным заповедям и прочим св. Писаниям прекладам и
законам».99 Но священники ответили, что наивысшая власть не подпада-
ет под суд ее же подданных, а поступает по желанию своему и усмотре-
нию, не испрашивая совета нижестоящих.
«Кто сделал нас судьями тому, кто стоит выше нас?» Если Петр хо-
чет пощадить его, он поступит как Христос, простивший блудного сына.
А если он хочет покарать, тому будут примеры в Ветхом завете. «Кратко
рекше: сердце царево в руце Божии есть. Да изберет тую часть, а мо-
жерука Божия того преклоняет».^
В то же время царь учреждает верховный суд из более чем ста пред-
ставителей разных сословий, — образ новой России. Он объявляет им:
«Не рассуждайте того, что тот суд ваш надлежит вам учинить на мо-
его, яко Гэсударя вашего, сына; но несмотря на лицо, сделайте правду и
не погубите душ своих и моей, чтоб совести наши остались чисты в
92
Убиенный царевич
• день Страшного испытания и отечество наше безбедно!»*0* в этих
строках содержится весьма существенное противоречие: Петр хочет без-
личного решения, вынесенного от имени государства, и ходатайствует о
нем, во имя своей души, поскольку именно в ней решается судьба царст-
ва и мира. При едва подчеркнутой интонации это звучит так: «Я прошу
вас разыграть комедию современного государства, поскольку речь идет о
спасении благовернейшего царя и православного царства»102.
19 июня царевич был вздернут на дыбу и получил двадцать пять уда-
ров кнутом. И только тогда он вознаградил отца за те страдания, которые
он ему причинил, подставляя другую щеку, снося плевки и унижаясь.
Впервые в жизни, в этот день он согласился признаться в том, что скры-
валось за этой христианской покорностью. Он признался в том, что не-
когда сказал своему духовнику: «Я желаю смерти моему отцу». На что
священник ответил ему: «Бог прощает тебя; мы все также жаждем его
смерти»*03. Петр, наконец, обнаружил в своем сыне необходимое сообщ-
ничество, соответствие отцовскому желанию, симметрию его убийствен-
ного намерения. Так, наконец, был открыт путь к смерти и прощению.
С этого момента дело пошло быстро и завершилось в одну неделю.
Петр задал три вопроса, характер которых, вовсе не политический, а се-
мейный и личный, доказывает, что была вновь обретена некоторая ин-
тимность:
«1) Что причина, что не слушал меня нимало ни в чем, не хотел де-
лать того, что мне надобно, ни в чем не хотел угодное делать; а
ведал, что сие в людях не водится, также грех и стыд?
2) Отчего так бесстрашен был и не опасался за непослушание нака-
зания?
3) Для чего иною дорогою а не послушанием хотел наследство (как
я говорил ему сам), и о прочем, что сему подлежит?»
Алексей ответил на них так, как следовало: «Причина та, что со мла-
денчества моего несколько жил с мамою и с девками, где ничему иному
не обучился, кроме избных забав, и больше научился ханжить, к чему я и
от натуры склонен; а потом, когда меня от мамы взяли, также с теми
людьми, которые тамо при мне были... только чтоб конверсацию иметь
с попами и чернцами и к ним часто ездить и подписать... и помалу не то-
комо дела воинские и прочие от отца моего дела, но и самая его особа зе-
ло мне омерзела, и для того всегда желал быть от него в отлучении». На
второй вопрос он ответил: «А что я был бесстрашен и не боялся за непо-
слушание от отца моего наказания, и то происходило ни от чего иного,
токмо от моего злонравия (так сам истинно признаю); понеже хотя и
имел я от отца моего страх, однако ж не такой какой надлежит сыну
93
Глава И. Отношение к Государю
иметь, но токмо, чтоб от него отдалиться и волю его не исполнить»104.
«А для чего я иною дорогою, а не послушанием хотел наследства, то мо-
жет вся легко рассудить, что я уже когда от прямой дороги вовсе от-
бился и не хотел ни в чем отцу моему последовать, то каким же было
иным образом искать наследства, кроме того, как я делал и хотел оное
получить чрез чужую помощь?»
Снова царевич подвергся пытке, на этот раз, — пятнадцать ударов
кнута. Он подтвердил все. В тот же день суд вынес свой приговор. Он на-
помнил, что условие императорского прощения (сказать все, ничего не
утаив) не было выполнено; царевич признал желание вступить на пре-
стол при живом государе, ценой восстания и иностранной интервенции;
он скрыл, что желал смерти своему отцу; он недостоин милосердия; со-
гласно заповедям Ветхого и Нового Завета, правил Святых Отцов Церк-
ви, законов римских и греческих императоров, также как и русских зако-
нов, суд по совести счел, что он заслужил смерти. «Хотя сей приговор
мы, яко рабы и подданные, с сокрушением сердца и слез излиянием изре-
каем, в рассуждении, что нам, яко самодержавной власти подданным, в
такой высокий суд входить, а особливо на сына самодержавного всеми-
лостивейшего царя и Государя своего оный изрекает недостоило было;
но однакож по воле его то сим свое истинное мнение и осуждение объ-
являем с такою чистою и христианскою совестию, как уповаем непо-
стыдно в том предстать пред страшным праведным и нелицемерным
судом Всемогущего Бога, подвергая впрочем сей наш приговор и осужде-
ние в самодержавную власть, волю и милосердое его рассмотрение его
царского величества всемилостивейшего монарха».105
Теперь было уже не важно, что суд оставил царя в его царском одино-
честве, согласившись скорее с соучастием в умерщвлении, нежели в выне-
сении приговора, поскольку судил, отвергая свою компетентность. В по-
следний момент государственное дело разрешалось в том же сакральном
освещении, которое выделило на трагической сцене Ивана и Бориса.
26 июня в реестр гарнизона Петропавловской крепости было занесе-
но: «В шесть часов по полудни царевич Алексей, находившийся под стра-
жей в Трубецком бастионе, отдал Богу душу».
После объявления приговора суда царевичу, «мы, яко отец, боримы
были натуральным милосердия подвигом, с одной стороны, попечением
же должным о целостности и впредь будущей безопасности государст-
ва нашего с другой, и не могли еще взять всем зело многотрудном и важ-
ном деле своей резолюции. Но Всемогущий Бог, восхотев чрез собствен-
ную волю и праведным своим судом по милости своей нас от такого сум-
нения и дом наш и государство от опасности и стыда освободить,
94
к
Убиенный царевич
пресек вчерашнего дня... его, сына нашего Алексея, живот по приключив-
шейся ему после объявления оной сентенции и обличения его в столь ве-
ликих его против нас и государства преступлений жестокой болезни, ко-
торая в начале была подобна апоплексии. Но хотя потом он и в чистую
память пришел и по должности христианской исповедался и причастил-
ся св. тайн и нас к себе просил, к которому мы презрев все досады его со
всеми нашими зде сущими министры и сенаторы пришли и он чистое ис-
поведание и признание тех своих преступлений против нас со многими
покаятельными слезами и раскаяние нам принес и от нас в том проще-
ния просил, которое мы ему по христианской и родительской должнос-
ти дали».106
Для нас не важно, умер ли он от пыток, от новых побоев кнутом или
от руки своего отца, поскольку отец на следующий же день дал народу
образцовое толкование, то самое, которое русский народ научился давать
подобного рода событиям и у своей истории, и у своей религии.
Так Царю-Реформатору пришлось повторить в третий раз ту осново-
полагающую сцену, когда Авраам совершает жертвоприношение (но без
ангельского вмешательства), или когда Христа распинают, и прощение
достигается только смертью.
После Петра: усыхание символа
На смерть Ивана Ивановича народ ответил покорностью, а на смерть
Димитрия — восстанием. Финальную ноту абсурдности смерти цареви-
ча Алексея придало то, что народ уже давно воспринимал его как иност-
ранца. Самоубийственное умонастроение, в котором замкнулся раскол,
укрепилась гораздо раньше смерти царевича, антагонистическая пара го-
сударя и его сына не сформировалась, поскольку оба они были поражены
одним и тем же «отлучением». Алексей в глазах народа был то ли сыном
самозванца, то ли отродьем Антихриста.
Известно, что Петр приравнивался и к первому и ко второму. От пер-
вого у него были недостойные манеры, мирское поведение. Человек оде-
тый по-немецки, ругающийся, как матрос, и пьющий, как гвардейский
офицер, — не царь. Это сын какой-то дурной немки. Нашего настоящего
царя видно в бочку засмолили и пустили в Океян: легендарный конец
царского сына. Молва о пришествии Антихриста слышалась с начала его
царствования. Кто иной решился бы изменить календарь, считать года от
рождества Христова, а не от сотворения мира, начинать год с января, тог-
да как богослужебный год начинается в сентябре? Кто еще решился бы
сбрить бороды, которые делают лицо мужчины подобным лику Бо-
жью?107 А тем самым и царевич принадлежал к «сатанинскому роду». Го-
95
Глава II. Отношение к Государю
верили, что сын его, Петр Алексеевич, родился с зубками; это было од-
ним из признаков, указанных в священном Писании108. В 1723 году объ-
явился один псковский монах, выдававший себя за брата царя, потом
один блаженный из Вологды — за Алексея, потом некий Тимофей... Но
ни одна попытка самозванства не могла быть успешной, если среда, ко-
торая могла бы такой попытке благоприятствовать, избрала, вместо вос-
стания, бегство от мира или красную смерть'09.
В двух Россиях, отделенных друг от друга ударом петровского топо-
ра, смерть Алексея отразилась по-разному. В низах, в мире сект, трагедия
власти и земной жизни проигрывалась несколько неопределенно и оттор-
галась в эсхатологическом духе. В двух таких сектах можно видеть сме-
шение тем религиозных и политических. Так, по традиции хлыстов Хри-
стос, крестьянин Иван Суслов при Петре Первом, был задержан по при-
казу царя; его пытали, били хлыстом и распяли у ворот святого Кремля.
Похороненный в пятницу, он воскрес в воскресенье. В традиции скопцов
основатель секты, Селиванов, был одновременно Петром III и Христом.
Мессия-скопец по-прежнему живет в лесах Сибири, откуда придет, что-
бы основать царство святых.110
Смешение царя-мученика с Христом, обязанность следовать его при-
меру, подмена смерти добровольной кастрацией вскрывают бессозна-
тельный смысл царской трагедии с патологической ясностью.
Но она могла бы достичь всей полноты смысла искупления только в
том случае, если бы русское общество было бы по-прежнему сосредото-
чено на церковной модели. Однако сектанты из церкви себя исключили,
а в другой России, порожденной Петром, церковная идея быстро меркнет
перед идеей государства. Убиение царевича теряет свое космическое зву-
чание по мере того, как отношения к государю теряет характер семейно-
сти, и образ Царя-Батюшки в крестьянской среде вытесняется, уступая
место абстрактному понятию Государя Императора.
Светские элементы, чуждые символике, проявившиеся уже в событи-
ях, связанных с Алексеем, безраздельно господствуют в истории послед-
него убитого царевича, Ивана VI Антоновича. Правнук Ивана V, старше-
го брата Петра Первого, он обладал всеми правами на престол, и даже
правил с двухмесячного возраста до двух лет. На самом деле его царство-
вание, по всеобщему убеждению, было лишь эпизодом бироновщины,
правления немцев. Сразу после государственного переворота Елизавета
сослала его, вскоре разлучила с родителями и, когда ему было шесть лет,
заточила в келье на Соловках, а потом в Шлиссельбургской крепости.
С тех пор, безымянный «заключенный № 1», он видел лишь лица своих
охранников, таких же пленников, как и он, и лишь однажды — Екатери-
96
Убиенный царевич
ну, которая приказала привести его, укрыв его голову мешком, чтобы по-
смотреть, что осталось от него после пятнадцати лет одиночного заклю-
чения. Один поручик гарнизона, охранявшего эту крепость на острове в
Ладожском озере, задумал освободить законного императора. С кучкой
солдат он выбил дверь. Но двое охранников уже закололи своего узника,
в соответствии с приказом на случай попытки к бегству. Офицер был
один, без сообщников. Он бросился на колени перед покойником, цело-
вал его руки, укрывал его и позволил себя арестовать. Он был обезглав-
лен. Не появилось ни одного самозванца, и дело это, относящееся только
к сфере государственных интересов, было забыто. Какой миф можно бы-
ло связать с этим ребенком, принцем брауншвейгским, которого принес-
ла в жертву дальняя родственница-немка?111
Что до многочисленных Лже-Петров, то они отражают не столько от-
цеубийственный бунт (для начала, где же отец?), сколько напряжение меж-
ду образами царя и императора. Пугачев, отнюдь не склонный играть роль
взбунтовавшегося сына, хотел стать восстановителем древних родствен-
ных отношений между царем и народом и разрушителем бюрократичес-
кой стены, разделяющей их. В противовес немке, убившей своего мужа, он
представляется законным супругом Матушки Руси. Впрочем, вскоре он
прибавляет к царской короне корону императорскую. Он подписывается,
как император, раздает придворные должности, своим соратником дает
фиктивные имена графа Панина и графа Чернышева112. В глазах поддер-
живавших его крестьян, казаков, староверов он действовал вне древней
образной системы, древней пары царь—царевич или царь—народ. В луч-
шем случае он пытался ее восстановить.
В конце XVIII века царевич уже не мог служить заместителем наро-
да. В сущности, император, после закона 1722 года, не нуждался в ребен-
ке, и чем более утверждалась его абстрактная природа, тем менее он вос-
принимался как отец. Таинство Христа изначально моделировало образ
царя. Теперь, в ходе знаменательной подмены, оно стало утешением.
Христианство в империи подобно красному углу с иконой в казарме. Это
пятачок тепла в мире холода, кусочек красоты в пустыне. Оно уравнове-
шивает внезапно разочаровавшееся общество. Равновесие, конечно, не-
устойчивое, но позволившее вплоть до революции переносить безличные
отношения и холодные требования службы.
Именно на границе государственной службы и христианского служе-
ния сложились новые символы русского народа. Жертвенный царевич по-
лучил замену, более бледную и скромную, в образе принесенного в жерт-
ву солдата. На этой же границе древняя Русь соседствовала с новой, и на-
род соприкасался с европеизированной знатью. В России, разделенной
97
Глава II. Отношение к Государю
надвое, солдат, приносимый в жертву, мог восприниматься как символ
единства.
Наиболее древним примером героического служения можно считать
Ваську Шибанова, принесшего царю послание от своего хозяина, князя
Курбского. Согласно легенде Иван открыл письмо, стал читать его, опи-
раясь на свой посох, которым проткнул ступню посланника. Тот стоял, не
шевелясь и не произнося ни звука. После чего он был казнен, но Иван
приводил его в пример: «Как же ты не стыдишься раба своего Васьки
Шибанова? Он ведь сохранил свое благочестие, перед царем и перед всем
народом стоя у порога смерти, не отрекся от крестного целования те-
бе, прославляя тебя всячески и призывая за тебя умереть».113
Васька — герой службы, которого царь отправляет на смерть и в тоже
время на подвиг, на славу, это классическая военная ситуация. Достоев-
ский относит его к символам русского народа не только потому, что он ге-
роически переносит физические страдания, но особенно потому, что он
идет им навстречу. Шибанов представляет тех, кто остается с отчизной,
и заставляет стыдиться тех, кто эмигрирует. Достоевский с презрением
говорит о князе Курбском, русском эмигранте XVI века, писавшем царю
из-за границы, где он жил в безопасности, письма с упреками, а то и с
проклятьями.114 Только Шибанов, со ступней, пронзенной посохом напо-
добие Христа, имел право предстоять перед своим государем.
Тот же Достоевский прославляет как представителя народа другого
солдата. Фома Данилов, унтер-офицер второго егерского полка в Туркес-
тане, был захвачен казахами и до смерти замучен 21 ноября 1875 года.
Сам хан обещал ему милость, вознаграждение и почести, если Данилов
согласится отречься от Христа. Данилов ответил, что изменить кресту он
не может и даже в плену должен выполнять свой долг перед царем и хри-
стианством. Для Достоевского он был символом всей народной Рос-
сии115, поскольку Данилов пострадал, как страдает Русь, смиренно, без-
молвно, безвестно.
Легенда о Федоре Кузьмиче — самая важная легенда о царях нового
времени. Александр I не умер внезапно в Таганроге. Оказавшись свиде-
телем наказания солдата шпицрутенами, государь решил тайно отречься
от престола. Он устроил так, что вместо него был похоронен со всеми по-
честями в Петропавловском соборе тот самый солдат, а сам стал скитать-
ся по России, избегая торжественности, чтобы жить с народом. С 1830 го-
да он объявился под именем отшельника Федора Кузьмича. Этот стран-
ник, таинственного происхождения, много раз арестовывался, поскольку
у него не было паспорта; он умер в 1864 году и народной молвой был воз-
веден в ранг святого. В незаконченной повести Л. Толстого смерть солда-
98
Закон власти
та-дезертира связывалась со смертью императора Павла, убитого его сы-
ном Александром, и с многочисленными жертвами власти государя.116
Горький сразу после революции выдвигает иную версию: «В народе хо-
дит сказание: неизвестный старец Федор Кузьмич — это Александр
Благословенный, Григорий Распутин — сын русского царя от простой
крестьянки, а цесаревич Алексей — сын Распутина, внук Александра Бла-
гословенного, цесаревич народной крови! Понимаете? Искупление! Все
грехи прошлого, все ошибки омыты истинно русской, чисто народной
кровью. Царь мужицких кровей, а?»117 Солдат возрождается в лице на-
родного царя: царь-мужик появляется тогда, когда в революционной ми-
фологии народ наследует власть самодержца и достоинство, утраченное
законными императорами.
4. Закон власти
1. К концу века секуляризации образ правителя не столько изменился,
сколько раздвоился, поскольку в низших слоях общества продолжает гос-
подствовать прежний образ Царя, а образ Императора усваивается лишь
европеизированной частью общества, для остальных он — чистое при-
нуждение. Вся порожденная славянофильством литература свидетельст-
вует о том, что между этими двумя образами существует напряженность.
От Хомякова до Мережковского, она находится на переднем плане наци-
онального сознания и даже скрывает другой план — родственность этих
двух образов. Конечно, в паре правитель — народ именно различие царя
и императора бросается в глаза; но обличье власти к этой паре несводи-
мо. Лучше представить себе его в виде триады, где две вершины заняты
народом и Россией, тогда как Царь и Император занимают третью — то
одновременно, то последовательно сменяя друг друга. Отношения этих
двух онтологически противопоставленных образа — взаимодействие или
подобие.
Покуда князь представлялся, вслед за Богом, благодетелем и защитни-
ком народа, основания разделять царя и царство не было. Эта пара оли-
цетворяла всю совокупность отношений с властью. Но при первых мос-
ковских царях, когда смысл отношений правителя и народа стал противо-
положным, сложился треугольник власти: Святая Русь оказалась
противопоставлена правителю.
А. Соловьев и особенно Чернявский описали историю этого мифа,
близкого к мифу королевскому118. Впервые в политическом смысле он
появился в переписке Ивана Грозного с Курбским: «Знаю я из Священно-
го Писания, что дьяволом послан на род христианский губитель, в пре-
любодеянии зачатый богоборец Антихрист, И ныне вижу советника
99
Глава И. Отношение к Государю
твоего, всем известного, от прелюбодеяния рожденного, который и се-
годня шепчет в уши царские ложь и проливает кровь христианскую
словно воду и погубил уже столько сильных в Израиле, что по делам сво-
им он и есть Антихрист».119
Святая Русь появляется в тот самый момент, когда царь обретает об-
лик жестокого отца. Разделение правящей совокупности на женский свя-
той, защищающий и кормящий принцип, и принцип мужской, полностью
господствующий над женским, происходит в обстановке жестокости, не-
справедливости и бессильных мучений. В индивидуальной психике это-
му разделению соответствует «первородная сцена».
В предыдущей главе указывалось, что образ Богородицы сложился на
основе мифа о Матери Сырой Земле. После многих веков христианства
историческая судьба нации оживила это архаичное сопоставление, при-
дав ему политический размах. Безымянная земля сельской общины обре-
ла форму империи и наименование, Святая Русь. Все ссылки XIX века, в
частности Достоевского, на Мать Сыру Землю следует читать как двой-
ное обращение в забытому, но всплывающему по случаю на поверхность
мифологическому прошлому, и к современной мифологии, окончательно
оформившейся в Смутное время. Эпитет «Святая» — из всех наций толь-
ко русские осмелились себе его присвоить — способствует соединению
образа Земли и образа Богородицы. Россия — Земля, от которой зависит
(спасение человечества, так же, как при Благовещении все зависело от со-
гласия Девы Марии.120
। Вся история этого мифа после Ивана Грозного свидетельствует о по-
стоянных усилиях правителя утвердиться в своем исключительном пра-
ве, завладеть Святой Русью. Поначалу это выражение не встречалось в
официальных текстах, что подтверждает самостоятельность мифа и его
народное происхождение. Но уже гимн по поводу возвращение патриар-
ха Филарета и его встречи с сыном, царем Михаилом Романовым, содер-
жит эти свадебные ноты: «Да ниспошлет Господь здоровья Царю Право-
славному Великому князю Михаилу Федоровичу дабы правил он царством
Московским и всей святою землею русской» .Х2Л Через полтора века под-
спудного существования о Святой Руси снова заговорили уже в рамках
имперского государства. В 1842 году Ростопчин вновь открыл Святую
Русь, но лишь чтобы отделить ее от народа и вернуть Царю. «Будьте,
братья, воинство православное, послушны Богородице (...) Похороним
супостата в Святой Руси. Царь полагается на Бога всемогущего. Бога
Земли русской. Он один помазанник божий. Он отец нам, мы дети
его».122 Россия свята, лишь поскольку правит ей святой Царь, Царь бла-
гословенный. Поглощение святой Руси в царском мифе со всей психоло-
100
Закон власти
гической логичностью знаменуется созданием теории Русского Бога, в
своем исключительном обладании этой святой землей предстающего как
двойник монарха. Определенные Уваровым три основополагающих
принципа, «троица», остававшаяся вплоть до революции девизом Импе-
рии — Православие, Самодержавие, Народность — могла бы примирить
миф народный и миф царский, но ударение было столь ощутимо на само-
державии, что оно стало единственным краеугольным камнем. Без него
не оставалось ни православия, ни народности.
Интеллигенция пыталась поссорить безусловно святую Россию со
столь же безусловно недостойным царем и постоянно терпела крах. Жу-
ковский вынужден был признать, что «основы России — Церковь и Само-
державие»123, что в 1848 году означало одно только самодержавие. При
каждом кризисе пара восстанавливалась. Даже Бакунин признавал, что
«царь — идеал русского народа, своего рода русский Христос».124
Теперь становится возможным определить закон власти. Служить
Святой Руси ты будешь, лишь служа царю, и твое отношение к ней бу-
дет опосредовано правителем. Как Христос у царств, царь стоит у дверей,
закрывая или открывая их по своему усмотрению. Смысл народных по-
словиц — напомнить о неоспоримом характере этого закона. Государь —
Отец, а Земля — Мать. Солнце в небе, а царь на земле. Только Богу и ца-
рю ведомо. Бог высоко, да все видит; до царя далеко, да все, что у него, в
руках Божьих. Воля божья, сила царская. Близ от царя — близ от смерти.
И наконец: Богом и царем Русь сильна.125
Военная присяга: (служить, умереть) «за Царя и Отечество» прочи-
тывается как «Царю за Отечество». Так каждый порыв любви к России
натыкается на страшный лик.126
Поскольку государь обеспечивает воссоединение с Богом через жерт-
ву, его атрибутами являются не только всемогущество, но и жестокость.
«Русский царь должен быть страшен! Даже видом страшен, не только
характером. Или — сказочный красавец — или такой же сказочный урод,
а — русский царь должен быть страшен и жесток».122
Поэтому желание единения с матерью-отчизной гораздо легче выра-
жается в виде желания смерти. Так было с декабристами — первыми рус-
скими революционерами, сознательно желавшими завладеть Россией,
сместив ее правителя. Один из них, князь Одоевский, на дорогах Сибири
сложил следующие стихи:
«За Святую Русь неволя и казни —
Радость и Слава!
Весело ляжем живые
За Святую Русь»*2*.
101
Глава II. Отношение к Государю
В романе, посвященном декабристам, Мережковский в нескольких
строках выразил составные части этого желания. Один из заговорщи-
ков, князь Голицын, накануне 14 декабря, просит свою невесту благо-
словить его:
«Ну, Христос с вами.1 Сохрани, помоги, спаси, Матерь Пречистая!» —
благословила она его теми же словами, как некогда Софья, и поцеловала
уже с материнской нежностью.
«Да, Матерь, Матерь Пречистая! — подумал он. — Родная мать-
земля. Мить и Невеста вместе. На муку крестную, на смерть за нее, за
Россию, Матерь Пречистую!»*
Сходство христианской смерти со смертью гражданской достигает
здесь неразделимого смешения обеих тем. Возвращение к Матери (име-
нуемой также Невестой) счастливо приобретается ценою смерти.
Петровская революция, заменившая царя императором, воспринима-
лась как установление Нового Закона. Как согласовывался он с прежним
Законом?
Треугольник власти сохранен, но в светском, разрушающем его об-
лик контексте. Древний закон так, как он был представлен смертью Ца-
ревича, не объяснял правил общественной жизни, а выявлял смысл
жизни исторической. Смерть и страдания не были в прямом смысле
обязательством, но когда они приходили (а случались они неизбежно)
— то освящались жертвенностью. Общественные отношения регулиро-
вались обычаями, в большинстве своем негосударственного происхож-
дения, даже если они предписывались государством или одобрялись
царскими учреждениями. У Нового закона были тоталитарные притяза-
ния. Государственный контроль распространяется на всю обществен-
ную и на значительную часть частной жизни. Новый закон — свод дей-
ствий и совокупность всех каждодневных обязательств и обязанностей.
Высшая инстанция уже не христианская космология и даже не почита-
емая диада Святая Русь — Святой Царь, а Россия — государство и Им-
ператор.
Введение концепции государства, отличного от личности императо-
ра — пример нового порядка. Государь иногда трактуется как слуга госу-
дарства, и образцом становится новое требование — уже не жертвеннос-
ти, а службы.
Концепция государства поддерживает как раз эту структуру исключе-
ния, в которой государство оказывается обязательным посредником меж-
ду нацией и гражданином. Русские по-прежнему не владеют Россией, за-
* Роман написан в 1920 году.
102
Закон власти
висящей от государства и его хозяина. В тех случаях, когда мы говорим
«национальный», русские говорят «государственный». Например, «наци-
ональная библиотека» во Франции становится «государственной библио-
текой» в России, Эрмитаж — государственный музей. Закон власти обре-
тает несколько отвлеченный характер, юридическую обработку, удаление
элементов чувственной привязанности. Так что каковой ни была бы на-
пряженность между двумя образами государя, они друг друга не исклю-
чают, но сочетаются, в союзе или в противоборстве в зависимости от об-
стоятельств.
Новый Закон действовал как закон обычный, Древний — как чрезвы-
чайный. Войны или национальные бедствия воздействовали на по-преж-
нему сохраненный государем двойной титул, внезапно отягощая титул
царя за счет титула императора. Но при любых обстоятельствах государ-
ство могло выбирать, каким лицом предпочтительнее повернуться. Рас-
сказывают, что начальник утвержденного III отделения, политической
полиции, попросил у Николая I инструкции. Вместо ответа государь по-
дарил ему свой платок, желая тем сказать, что задачей новой полиции
будет вытирать слезы, утешать сирот, защищать угнетенных и быть не-
видимым ангелом Господним.129 Этот очевидно выдуманный анекдот
хорошо показывает, что стало с двумя образами. Образ царя претерпел
глубокие изменения, утратил свой суровый и угрожающий характер,
свойственный ему во времена Ивана Грозного. Он стал добрым, всепо-
нимающим отцом, общение с ним возможно всегда. Задним числом сла-
вянофилы распространили этот новый образ на XVII век и идеализиро-
вали времена Алексея Михайловича, Тишайшего царя. Все, что твер-
дость, неприступность, подавление, отнесено на счет Императора и
«немецкой» бюрократии. Но идеальный Царь не может руководить ад-
министрацией, ни тем более использовать тайную политическую поли-
цию, хотя она и воплощает недремное вездесущее око справедливого
Царя. Герцен красноречиво это констатировал в следующих словах»
«Николай хотел быть не столько императором, сколько Царем, но, не
понимая славянского духа, потерпел неудачу (...) Из своей империи он хо-
тел сделать военную Византию; отсюда его национализм и его право-
славие, холодные и заледенелые как петербургский климат... В его сис-
теме не было двигателя».™
А двигателем являлись как раз эмоциональные элементы, включен-
ные в отношения с государем, и их-то петербургский режим, казалось,
изгнал навсегда. Но то ли из-за того, что они казались выгодными режи-
му, то ли потому, что рациональность (в Веберовском смысле) не могла
быть применена в стране со столь сильными чувственными основами, на-
103
Глава II. Отношение к Государю
род которой не мог понять смысла новых учреждений, не связав их худо-
бедно с прежними, но чувственные элементы продолжали проникать в
правительственные документы.
Императорский манифест, объявлявший крестьянам об их освобожде-
нии, был составлен митрополитом московским на таком архаичном язы-
ке, что был едва понятен большинству населения. Вплоть до конца преж-
него режима правительственные постановления стилизовались формули-
ровками эпохи Московской Руси. Все древние формы обращения к
правителям тщательно сохранялись. Даже само слово государство гораз-
до менее абстрактно для русского уха, нежели правовое понятие, заимст-
вованное на Западе, где уже много веков как научились отличать аппарат
управления от его руководителя.
Слово «государство» происходит от слова «государь», «власти-
тель», не в виде какой-то аллегорической картинки, а как на полотне
Васнецова, в виде длиннобородого старца в шапке Мономаха, с жез-
лом, глядящего на вас искоса: «Помните — глазок у него, косит чуть-
чуть? Это — царский глаз. Всевидящее око. Такой царь все видит и ни-
кому не верит. Сам! Самость у него в каждом пальце. Перед ним тот-
час как-то вытянешься и всего себя пощупаешь — все ли на тебе
131
застегнуто». J
Длительные периоды в истории России кража у государства наказы-
валась тяжелее, нежели кража у частного лица: в этом сквозило угодни-
чество.
В конечном счете, единственным полным и удовлетворительным ре-
шением было вернуть секуляризированной жизни ее прежний религиоз-
ный задний план, то есть придать службе смысл жертвоприношения.
Прежде царь был знаком мирской жизни. Сегодня он должен быть знаком
жизни для Императора, поскольку мирская жизнь предположительно или
теоретически контролируется государством. В этом парадокс светского
государства: оно функционирует лишь при условии, что две фигуры раз-
двоенного правителя остаются в равной мере живыми. Каждодневные
неприятности, жесткий быт канцелярий, абсурдность инструкции и рег-
ламента на службе терпимы лишь при том условии, что Россия, как гово-
рил Гоголь, монастырь. Тогда сквозь казарму просвечивает церковь, а за
Николаем I проглядывает тишайший царь. «Оставим личность импера-
тора Николая и разберем, что такое монарх вообще, как Божий пома-
занник, обязанный стремить вверенный ему народ к тому свету, в кото-
ром обитает Бог, и вправе ли был Пушкин уподобить его древнему бого-
видцу Моисею?.. Поэты наши прозревали значение высшее монарха,
слыша, чпю он неминуемо должен наконец сделаться весь одна любовь, и
104
Закон власти
таким образом станет видно всем, почему государь есть образ Божий,
как это признает, покуда чутьем, вся земля наша».132
Но со времен Гоголя это мало для кого очевидно. Логика секуляриза-
ции с каждым днем ослабляла царский образ, иссушала власть. Во время
Кровавого Воскресенья этот образ умер и для народа. В свою очередь ис-
теричная харизма Николая II и императрицы убила Императора, не вос-
кресив Царя.
2. Нет нужды далее распространяться по поводу сходства религиозно-
го мира, описанного в первой главе, с миром политическим, описанным
выше. По отношению к Царству Божьему и примыкающим к нему мате-
ринским образам (Богородица, Мать Сыра Земля), с одной стороны, и
Вседержителю — с другой, страдающий Христос, с которым отождеств-
ляет себя христианин, оказывается в том же положении, в котором рус-
ский подданный или его замена (Царевич, солдат...) находятся по отноше-
нию к Святой Руси, а потом к Императору. Закон власти скроен по тому
же образцу, что и закон изгнания. Изгнание из Царства, за грехи или по-
тому, что следует поклоняться праведному Богу. Изгнание из России (по
причине недостойности), по поводу которого можно стенать, но которо-
му можно служить лишь поскольку оно предписано ее властителем. На-
род-Богоносец нашел свое совершенное воплощение и символ в юроди-
вом, носящем вериги. Раздвоение божественного единства на Отца и Сы-
на продолжается в Царском доме. Неразличимости двух образов
соответствует невозможность разделить в облике государя ни Царя-муче-
ника с Царем-палачом, ни Царя с Императором.
Родственность и многочисленные соответствия между церковным и
светским аспектами православного мира широко распространяются от
его божественного и царского центра. Они обнаруживаются в обрядах, в
нравственных нормах, в языке. Можно и даже необходимо стремиться
их понять, изучая бесчисленные точки соприкосновения между церко-
вью и государством. Россия круто смешала теократию с цезаропапиз-
мом. Цари, вплоть до Бориса, посмертно принимали схиму, носили на
груди епископский крест, как и их подданные, читали псалмы, Книгу
Царств, Послания апостола Павла, черпая в них и свой язык и оправда-
ние своей власти.
Но каково ни было бы взаимное влияние русского христианства и са-
модержавия, сам факт влияния становится возможным благодаря третьей
сходной структуре, играющей роль посредника. Та же матрица понима-
ния, которой эдиповский кризис придал форму, действует для того, что-
105
Глава И. Отношение к Государю
бы проинформировать религиозное и политическое окружение. Это в
плане личности.
Но и в этом случае культура предоставляет не способы разрешения
эдиповского конфликта, а лишь сам конфликт, в самой критической его
стадии и без иного выхода, кроме подчинения и смерти. Царь вызывает
жалость, когда он в гневе, и страх, когда страдает, что достоверно воспро-
изводит отношения отца с ребенком. Представляя его себе грозным, что-
бы его умилостивить, ребенок становится женщиной и пассивностью,
любя и страшась одновременно. В своей слабости он (царь и отец) про-
буждает в ребенке чувство вины и, таким образом, опять тоску. Во всех
случаях он — объект любви, даже в своей роли разлучника, рождающей
ненависть. И существуют многочисленные и разнообразные указания на
то, что архаичный и жесткий образ отца согласуется с образом царя.
Единственной сатирической картинкой, расходившейся по России в
XVIII веке, были лубки133 с изображением громадного кота с топорща-
щимися усами, часто с оскаленными зубами. Доказано, что это Петр Ве-
ликий134. На других картинках изображено, как мыши хоронят кота. Кот
надежно привязан к саням ремнями. Подпись гласит: «Мышь в бубен
бьет, мышь тянет табачишку (намек на древний запрет курения), мышь
весело в волынку играет песни напевает, кота проклинает»135. Другие
лубки изображают Бабу Ягу, сражающуюся с «крокодилом». Крокодил —
Антихрист и Петр Великий. Под ним корабль, намек на морские увлече-
ния Царя. «Крокодил» представлен как бородатое чудище, выставившее
когти.136 Конечное раздвоение царского образа на фигуру чуждую и злоб-
ную, с одной стороны, и другую фигуру, близкую и понятную, идеально-
го царя, отброшенную в невозвратное прошлое, тоже находит себе соот-
ветствие в индивидуальной психике. Во всех случаях сила, сокрушающая
бунт, — более или менее сознательное чувство вины. Ненависть к себе
смягчает ненависть к другому.137
Отношения с государством инфантильны еще и потому, что покинуть
государство не разрешается. Безусловное осуждение князя Курбского и
царевича Алексея Петровича за то, что осмелились оказаться вне досяга-
емости государевой власти, определяет кровавый статус эмиграции.
В инакомыслящей Англии отправиться куда-то в одиночку, чтобы са-
мому создать Новую Англию, очищенную, — поступок, продолжающий
освобождение ребенка. Он не восстает против семьи своих родителей, а
лишь уходит из нее и создает другую, по образцу первой, но свою, и ее
он считает лучше. Русская экспансия осуществлялась поначалу казаками,
блудными детьми: они принадлежали Святой Руси, но не Царю, автори-
тет которого они признавали лишь отчасти, хотя и завоевывали его име-
106
Закон власти
нем. И в психологическом, и в юридическом смысле они обладали свобо-
дой движения. Однако государственная власть быстро их нагоняла. Уже
в XVII веке ее сеть покрывала всю территорию и контролировала очень
неплотно рассеянное по огромным пространствам население. Даже зате-
рянный в тайге одинокий крестьянин в большинстве случаев платил по-
дати. Колонизация Украины и Средней Азии была организована государ-
ством. Потемкин строил в безлюдных степях города, называл их именем
императрицы и представлял их себе новой Византией или новыми Афи-
нами. Может быть, именно эта насильственная семейная близость, беско-
нечно распространявшаяся, накладывала свою печать на общественные
отношения и придала такое большое значение проблеме измены. В самом
деле, двойственность отношения к любимому начальнику, который дер-
жит вас в плену на социальном и семейном уровнях, проявляется как сво-
его рода измена. Как подчеркивает советская практика, она в каждом.
В культурах, допускающих разрешение конфликта отъездом или отделе-
нием, идея измены не носит такого навязчивого характера, она становит-
ся таковой только в замкнутом пространстве.
Примечательно, что одной из форм бунта является отрицание закон-
ности властителя. В Смутные времена и в легендах о том, что Петр не
был настоящим сыном Алексея Михайловича, заложен классический
пример ненависти к отцу, выражающейся в непризнании его отцом. От-
казывая ему в отцовстве, отрицается и его право на мать.
Характер отношений с царем (правителем) — отождествление с ним
и соучастие во владении царством либо напротив, отторжение — мог бы
послужить критерием для классификации обществ и прояснить извест-
ную проблему восточного деспотизма, не исходя из законов гидравлики.
Русское самодержавие, если сравнивать его с Персией, описанной в
конце XVII века Шарденом, занимает промежуточное положение между
монархиями Запада и восточным режимом. И формы, определяющие это
различие, неизменны на всем протяжении, одними и теми же символами
они характеризуются и в России, и в Персии, но в Персии они доведены
до чудовищности.
Аристократия в России многочисленна, но в Персии ее вовсе нет. Там
ни имя, ни титул не играют никакой роли. «Люди, воспитанные при дво-
ре и рожденные для службы» гордо именуются «царскими рабами»
Шарден подчеркивал, что неустойчивость существования возрастает по
139
мере возвышения, что прямо противоположно западному режиму.
Царская власть не нуждается ни в опоре нравственного закона, ни даже
разума: «На свете безусловно нет более абсолютного монарха, чем царь
персидский. Все, что он приказывает, выполняется всегда, невзирая ни
107
Глава II. Отношение к Государю
на существо дела, ни на обстановку, хотя и ясно как день, что в боль-
шинстве случаев в его приказах не было ни малейшей справедливости, а
зачастую ни здравого смысла. Стоит повелителю что-то приказать,
как сказанное немедленно выполняется, даже если он сам не знает, ни
что он делает, ни что говорит»)^
Чем ближе к главе государства, тем больше рискуешь потерять собст-
венную главу. Точность этой формулировки подтверждается судьбой,
уготованной всем князьям-наследникам, кроме одного: «Царь отдает
письменный приказ ослепить такого-то ребенка, и приказ этот отда-
ется первому попавшемуся (...) Приказ относят в гарем, где вызывает
крики и слезы; но где ребенок? Евнухи приводят его, посланник вручает
им приказ (...) Потом берет ребенка, кладет его себе на колени лицом
вверх, сжимая его голову. Потом одной рукой открывает веки, и кончи-
ком кинжала вынимает зрачки один за другим, целиком и не попортив,
как вынимают орехи. Потом посланник кладет их в свой платок и отно-
сит царю»)4{
Известно, что этот обычай рационально оправдывался сложностями
престолонаследия. В данном случае существенно, что царская трансцен-
дентность в символическом языке выражается почти идентично. Просто
окружающая правителя пустота более совершенна, поскольку вокруг не-
го нет никого, кроме евнухов и ослепленных князей. В совершенно ином
религиозном контексте сохраняется та же символика кастрации (или ос-
лепления). И навязана она с еще большей грубостью, поскольку озарен-
ная ею политическая практика чаще узаконена.
Но если в России действительно отношения с властью в структурном
плане подобны неразрешенным эдиповым отношениям, то следует объяс-
нить, как столь трагичная структура могла стать одним из элементов ис-
торического успеха русского народа. Ведь эта страна устояла против бес-
численных нашествий, распространилась на одну шестую часть земной
суши и очень редко уступала хотя бы пядь захваченной территории.
Конечно, столь сложное явление, как успех России, зависит не от од-
ного фактора. И можно только предположить, что закон власти является
одной из тех сил, на которых покоится равновесие русской культуры, и
эта сила то укрепляет, то ослабляет это равновесие, как будто существу-
ют две крайние ситуации, в которых закон действует в противоположных
направлениях.
В первой из них жертвенное отношение не принимается, и поддан-
ный, изгнанный из собственной истории, противопоставляет власти то
пассивность, то бунт. По словам Вейдле, «Россия всегда оказывала своей
истории что-то вроде пассивного сопротивления. По мере возможнос-
108
Закон власти
ти, она всегда уклонялась от давления событий, отказываясь руково-
дить или постоянным организованным усилием. Она предпочла бы мини-
мум напряжения и принуждения, ровное и несколько сонное существова-
ние тем жестким обязанностям, которые историческая жизнь навязы-
вает нациям 42. Эта картина в полной мере соответствует периодам
невысокой продуктивности русской истории, адекватно символизируе-
мым участью Алексея Петровича. Это обычный ход исторической жизни,
когда отделение от России вызывает одновременно переживание и безот-
ветственность. Русский человек может только мечтать о мистическом,
духовном обладании. В России любой реформатор может столкнуться с
тем, что ему противопоставят слова: «Царство мое не от мира сего».
Возможно, что успех или неудача «духа капитализма» как-то связаны с
укреплением или снятием разлучающей инстанции.
Но существуют и другие периоды, когда все силы России действуют
совместно, в обретенном единстве и согласии. Жертвоприношение стано-
вится радостью, принятой необходимостью. Такое состояние экзальта-
ции описано Толстым в «Войне и мире»:
«Ростов стоял недалеко от трубачей и издалека своими зоркими гла-
зами узнал государя и следил за его приближением. Когда государь при-
близился на расстояние двадцать шагов, и Николай ясно, до всех подроб-
ностей, рассмотрел прекрасное, молодое и счастливое лицо императо-
ра, он испытал чувство нежности и восторга, подобного которому он
еще не испытывал (...) Ему хотелось выказать чем-нибудь свою любовь
к государю. Он знал, что это невозможно, и ему хотелось плакать. Го-
сударь вызвал полкового командира и сказал ему несколько слов.
«Боже мой! чтобы со мной было, ежли бы ко мне обратился госу-
дарь! — думал Ростов. — Я бы умер от счастья».
Государь обратился к офицерам:
— Всех, господа (каждое слово слышалось Ростову, как звук с неба),
благодарю от всей души.
Как бы счастлив был Ростов, ежли бы мог теперь умереть за свое-
го царя!
— Вы заслужили георгиевские знамена и будьте их достойны.
«Только умереть, умереть за него!» — думал Ростов»)^
Куликово поле, Минин и Пожарский, Отечественная война 1812 года,
Великая Отечественная война 1941-1945 годов стали, несмотря на поте-
ри и страдания, вехами русского исторического сознания. Перед лицом
нашествия, угрожающего России, правитель обращается с призывом о
помощи и обещает приобщение. В своем первом, после нападения Герма-
нии, обращении к народу 3 июля 1941 года Сталин обратился к своим со-
109
Глава П. Отношение к Государю
гражданам, назвав их братьями и сестрами. Внешняя угроза разрешает
конфликт, возвращает подданного к его истине и его свободе. Пастернак
писал о том внутреннем облегчении, которое принесла война, о том же на
свой манер свидетельствует и вся послевоенная советская литература, за-
вороженная этими страшными годами. Закон власти действует с наиболь-
шей отдачей в периоды опасности, и чем она больше, тем больше укреп-
ляет она национальное сознание.
Но существует и другая проблема.
И религиозный, и политический подход предлагают трагический ко-
нец эдипова кризиса. Однако ничто не позволяет утверждать, что все рус-
ские лично следуют по этому пути и в своей семейной истории застыва-
ют на инфантильной стадии, образец которой являет собой государствен-
ное существование. Ни одно общество не могло бы выжить или даже
прозябать как таковое, если бы некоторое количество подданных не отде-
лилось бы неподобающим образом от родительского круга и не вступало
бы во взрослую жизнь. Мы вольны предполагать, что пропорция таких
людей в России меньше, чем в других странах, но у историка нет ника-
ких возможностей установить, какова она.
Проще всего представить себе очень гибкую систему отношений
между культурными и индивидуальными представлениями. Осознание
закона власти осуществляется в эмоциональном контексте, где очень
древние аффекты эдипова кризиса временно реактивируются.
Прекрасным тому примером является «Исповедь» Бакунина. В карце-
ре, куда он заперт, на уста бунтовщика неотступно приходят слова, которы-
ми говорят одновременно ребенок, христианин и подданный Царя: «Да,
Ваше Величество, я исповедуюсь перед Вами как перед отцом духовным,
от которого ждешь прощения не в нашем дольнем мире, а в мире ином; и
я молю Бога подсказать мне простые и искренние слова, идущие от серд-
ца, без хитрости и без утайки, короче, слова, достойные найти путь к
сердцу Вашего Императорского Высочества. Я предстаю перед Вами как
блудный сын, как потерявшийся ребенок перед возмущенным отцам».*144
Но если политическая взволнованность согласуется с регрессией, то
последняя, как всякая регрессия, не обходится без определенных выгод.
Как и религиозная экзальтация, она позволяет вновь пережить мощные
аффекты детства, любви и страха в любви. Она также и отступление от
реальности, и защита от вовлеченности. Вейдле заметил, что русские
предпочитают духовному господству реальное могущество, «поскольку
последнее обходится без согласия и может довольствоваться послуша-
нием. Русские смиряются с необходимостью послушания и приемлют
бесправие из страха перед правосудием».х4$
НО
Примечания
Такое отношение соответствует психологическому соглашению, ко-
торым подданный предпочитает жесткое правительство, чтобы жить в
сверхчувственности, не беря на себя ответственности. Государство
обеспечивает желаемый травматизм и рамки жизни, достаточно бес-
смысленные, чтобы обескуражить любые попытки взаимодействовать с
этим миром на разумном уровне. Салтыков-Щедрин прекрасно это вы-
разил: «За границей сердце мое горело увидеть Россию. У нас, согла-
симся, не так хорошо... и все-таки лучше. Лучше, потому что у нас
страдают больше»146.
Люди из интеллигенции старались разбить это согласие. Но в их уси-
лиях вскрывались старые связи между внутренним микрокосмом и мик-
рокосмом социальным и духовным, который они хотели переделать. За-
коны, под которыми они жили и которые намеревались нарушить, были
записаны и в них самих.
Примечания
1 Период странствия — традиционное и почти обрядовое поведение немецкого
подростка, по завершении которого он становится Burger. Erikson, 1959, стр. 218.
2 Полное собрание русских летописей, I, 57. Cherniavsky, 1961, стр. 8.
3 Cherniavsky, 1961, стр. 17. По крайней мере в эту эпоху христианское поведе-
ние выходит за рамки страданий. Многие святые князья были славными рыцаря-
ми, падшими на поле брани, активно защищая русскую землю. Мстислав Храб-
рый, по словам летописца, всегда готов был умереть, сражаясь за землю русскую,
и говорил своим воинам, что погибая за христианство, они омываются от грехов
и кровь их — как кровь великомучеников.
4 Cherniavsky, 1961, стр. 18.
5 Там же, стр. 23.
6 Там же, стр. 26
1 Достоевский, «Дневник», т. I. Такого рода высказываний очень много.
8 Cherniavsky, 1961, стр. 12.
9 Федотов, 1960, стр. 36.
10 Там же, стр. 208.
11 Иван Грозный, 1955, стр. 24.
12 Cherniavsky, 1961, стр. 68.
13 Федотов, 1960, стр. 208.
14 Иван Грозный, 1955, стр. 124.
15 Там же, стр. 36
16 Там же, стр. 40.
17 Там же, стр. 12.
18 Там же, стр. 126.
19 Там же, стр. 132.
20 Там же, стр. 18.
21 Там же, стр. 20.
22 Платонов, 1929, стр. 238.
11!
Глава II. Отношение к Государю
23 Возможно, хотя и необязательно, что эхо этого отказа сказалось и в длитель-
ных переговорах другого Грозного царя, Николая I, по поводу его согласия при-
нять на себя правление Россией (1825 год). И если уж на то пошло, это эхо мож-
но услышать и в том единственном случае сомнений Сталина в себе самом — но
не до, а после миллионных кровавых жертвоприношений коллективизации и пе-
ред гробом покончившей с собой жены. «Этот стальной, как он велел себя назы-
вать, человек был здесь, рядом с трупом. (...) Пришло время подавать заявление
о своей отставке своим коллегам по Политбюро: «Возможно я действительно
стал препятствием для единства партии. Если это так, то я готов уйти». Чле-
ны Политбюро в нерешительности переглядывались. Наконец Молотов сказал:
«Ладно, ладно, партия тебе верит». Инцидент был исчерпан». Виктор Серж,
^Портрет Сталина». Александр Невский тоже покинул Новгород и вернулся лишь
после того, как народ взмолился.
24 С. Соловьев, 1959, т. IX, стр. 563.
25 С. Соловьев, 1959, т. IX. стр. 553
26 Цит. по Ключевский, 1956, т. IV, стр. 202.
27 Письмо патриарху Никону, см. Платонов, 1929. стр. 479.
28 Цит. по Cherniavsky, 1961, стр. 178.
29 Там же, стр. 187.
30 Grunwald, 1949, стр. 74.
31 Там же, стр. 86.
32 Там же,
33 Там же, стр. 33.
34 «Правда», 16 января 1920 года, см. Deunscher, 1962, т. I, стр. 652.
35 Там же, стр. 648.
36 Cherniavsky, 1966.
37 Trotsky, 1953, стр. 426.
38 Custine, 1855, стр. 40.
39 Там же, стр. 29.
40 С Соловьев, 1959, т. III, стр. 705.
41 «Moscovia» (Vilna, 1586), стр. 13-14, отрывок приводится С. Соловьевым,
1959, т. III, стр. 740.
42 Ключевский, 1956, т. III. стр. 18; Платонов, 1929, стр. 224.
43 «История русского искусства», 1957-60, т. II, стр. 180. Эта картина была
представлена на многих передвижных выставках как протест против деспотии, и
вывешивалась рядом с другим полотном, изображавшем казнь боярина Гвоздева
при Иване IV.
44 А. К. Толстой, «Смерть Ивана Грозного», акт I, сцена 2.
45 Иван Грозный, 1955, стр. 38.
46 Рыбников, 1909, т. 1, стр. 115-122. Jousserandot, 128, стр. 168-173.
47 Согласно легенде, этот царский знак был привезен в Москву из Царьграда, то
есть из Константинополя.
48 Л/. Mead, 1951. w
49 Рыбников, 1909, т. I (русская транскрипция).
50 В других вариантах указывались Болотная площадь и Лобное место, где в
Москве совершались казни.
51 Его имя, Скурлатов, напоминает имя начальника Опричнины, Григория Ску-
ратова.
112
Примечания
52 Пушкин, 1958, т. III, стр. 686.
53 См. «Восстание Болотникова», 1959. Царь Василий Шуйский писал: «За гре-
хи всего православного христианства собралось множество воров и разбойников
и казаков-грабителей и совершили на земле большую смуту и много пролили хри-
стианской крови, а прибыв под Москву обосновались в Коломенском, стараясь
привлечь московских людей и учинить смуту как в других городах, убить знат-
ных людей и разграбить город. И воззвав к милости Божьей 2 декабря мы посла-
ли на них бояр и воевод наших с людьми великия и с милостью Божьей и Пречи-
стой Девы Богородицы и заступников московских, и новомученика князя Дмит-
рия Ивановича Угличского со святыми молитвами бояре наши и воеводы извели
воров и живьем взяли Истамку Пашкова и Митьку Беззубкова и многих атама-
нов и казаков» (письмо от 5 декабря 1606 года). Патриарх Гермоген писал: «Мы
разослали эти грамоты монастырям и всем святым церквам дабы никто не слу-
шал разбойника сокрушителя веры Христовой, погибель православных, воров, и
да уповают на милосердие Божие и страстотерпцев Льва, Исайю, Иакова, Ав-
раама и других. Ивее заступники небесные воздвигнут крест против супостата
и испросят у Государя отмщения крови христианской» (письмо от 29 ноября
1606 года). Таков тон летописей и документов той эпохи. Бог допустил, чтобы на
царя Василия за грехи его подняли оружие казаки, холопы, слободские, чтобы из-
брали себе воевод и незаконно раздавали боярские титулы, чтобы брали города и
осаждали Москву. Все они объединены одним словом «вор». Тем не менее неко-
торые из них раскаиваются и просят царя о помиловании. Царь собирается в по-
ход и с помощью Богородицы и святых угодников изничтожает воров. Таков мно-
го раз повторенный стереотип.
54 Соловьев, 1959, т. IV, стр. 391.
55 См. Leroy Ladurie, 1956. Исследования Поршнева (1929) показывают, на-
сколько лучше марксистская схема применима во Франции, нежели в России,
«еще погруженной в средневековье».
56 Соловьев, 1959, т. IV; Платонов, 1929; Ключевский, 1956, т. III.
57 Соловьев, т. IV, стр. 322.
58 По описанию иностранных путешественников Флетчера и Сапиехи.
59 Ключевский, т. III, стр. 19.
60 Обвинения продолжали преследовать царя Бориса и за гробом многие столе-
тия после его смерти. Карамзин, поначалу к нему благосклонный, быстро испра-
вился и обрисовал его как изменника из мелодрамы. Костомаров, Соловьев, Пав-
лов, при все различиях и потугах на беспристрастие, приписывали низменные по-
буждения его добрым делам. Пришлось дожидаться Платонова, лучшего знатока
этого периода, чтобы с Бориса было снято обвинение в убийстве Дмитрия. Совет-
ская историография вновь обвинила его в том же. Все оказываются под впечатле-
нием рассказов, сложившихся во враждебном царю окружении Василия Шуйско-
го и Романовых.
61 Ключевский, т. III; Соловьев, т. IV; Cherniavsky, 1961, стр. 55.
62 Cherniavsky, 1961, стр. 55.
63 Там же.
64 Пушкин, «Борис Годунов».
65 Ключевский, т. Ill, стр. 28.
66 Соловьев, т. IV, стр. 391.
67 Cherniavsky. 1961. стр. 71.
Глава II. Отношение к Государю
68 В Эрмитаже сохранился его портрет работы Таннауэра. Сумрачный долговя-
зый подросток с высоким лбом иконописного святого.
69 Voltaire, 1957, стр. 1695.
70 Там же. Histoire de I’Empire de Russie sous Pierre le Grand, стр. 556.
71 Там же, стр. 560.
72 Там же, стр. 556 и 562
73 Там же, стр. 556.
74 Соловьев, 1959, т. IX, стр. 105-191.
75 Там же, стр. 105-107.
76 Merezkovskij, 1938.
77 «История СССР», 1961, стр. 349. Эта страница в сокращенном виде повторя-
ет главу из «Очерков истории СССР», Москва, 1954 год, где говорится об «оппо-
зиционных группировках», подчеркивается беспристрастие назначенного Пет-
ром суда и ни словом не упоминается о пытках. Сказано лишь, что в деле цареви-
ча Алексея главными средствами оппозиции было уклонение и предательство.
78 Последняя русская по крови жена царя. После Петра государи женились на
иностранках.
79 Ключевский, 1956, т. IV. Петровские реформы были борьбой деспотии против
народа, против его инертности. Царь надеялся силой своей власти разбудить сме-
лость и инициативу в покорном обществе; он также надеялся ввести в России с
помощью крепостнического дворянства европейские науки и просвещение, необ-
ходимые для общественного производства. Он хотел, «чтобы раб, оставаясь ра-
бом, действовал сознательно и свободно».
80 Соловьев, 1959, т. IX, стр. 141-142.
81 Иван Грозный нанес смертельный удар своему сыну Ивану из-за того, что тот
упрекнул отца в посягательстве на жизнь его снохи. По совпадению, ссора Петра
с царевичем Алексеем вспыхнула в день похорон жены Алексея.
82 Шарлотта, жена Алексея, умерла, родив мальчика. Меньше, чем через три не-
дели Екатерина, ливонская жена царя, подарила Петру сына, кровного брата ца-
ревича Алексея. В его пользу и отказался Алексей от своего и своего сына права
на престол.
83 Соловьев, 1959, т. IX, стр. 143.
84 Pascal, 1963, стр. 555.
85 Там же, стр. 557.
86 Выражение Петра, письмо от 19 января 1716 года. См. Соловьев, 1959, т. IX,
стр. 145.
87 Там же.
88 Там же.
89 Там же. Из показаний Кикина.
90 Пушкин, «Борис Годунов».
91 Соловьев, 1959, т. IX, стр. 160.
92 Соловьев, 1959, т. IX.
93 Там же.
94 Там же.
95 Там же.
96 Там же.
96 Там же.
98 Там же.
114
Примечания
99 Там же.
100 Там же.
101 Там же.
102 Своим составом этот высокий суд хорошо иллюстрирует комедийный харак-
тер государства, основанного Петром. Суд состоял из министров, сенаторов, ге-
нералов, губернаторов, капитанов гвардии и флота, представителей древних и по-
чтенных семейств. Многие из них не умели читать.
103 Соловьев, 1959, т. IX, стр. 84.
104 Там же.
105 Там же.
106 Там же.
107 Ключевский, 1956, т. IV, стр. 226-233.
108 Соловьев, 1959, т. IX, стр. 190.
109 Многие старообрядцы запирались с женами и детьми в избах, заполненных
горючим материалом, и сжигали себя, ускользая от преследований. Многие тыся-
чи старообрядцев погибли таким образом в заволжских лесах.
110 Leroy-Beaulieu, 1896, т. IV, стр. 226-233.
111 Был, тем не менее, в 1768 году один самозванец родом из Боснии, называв-
ший себя избежавшим смерти царем Иваном Антоновичем. Но он очень скоро пе-
реименовал себя в Петра III. Соловьев, 1959, т. XIV, стр. 308.
112 Cherniavsky, 1961, стр. 97-99.
1,3 Иван Грозный, 1955, стр. 20-21.
114 Достоевский, «Дневник», т. III. Прозрачный намек на Герцена, нового Курб-
ского. Себя пострадавший Достоевский считает новым Шибановым.
115 Достоевский, «Дневник», т. III, стр. 15-16.
116 Л. Н. Толстой, «Федор Кузмич».
117 Горький, «Монархист».
118 Соловьев, 1959; Cherniavsky, 1958 и 1961.
119 Иван Грозный, 1955.
120 Теология свободного принятия своего спасения через Деву Марию распро-
странилась на Востоке прежде, чем на Западе. Верность России православию по-
сле «измены» Флорентийской Унии — один из залогов Завета.
121 Цит. по Cherniavsky, 1961, стр. 111.
122 Там же, стр. 132.
123 Там же, стр. 175.
124 Там же, стр. 179.
125 Там же, стр. 191.
126 Как говорил Горькому один патриот и монархист, «Я народ знаю. Ему совер-
шенно наплевать, кто там, на троне, сидит, пускай хоть татарин или киргиз,
лишь бы сидел и было за что уцепиться мечте. Народ живет мечтой, народу
нужно иметь огромное воображение, чтобы помириться со своей жизнью, а
жизнь эта дана ему навеки веков (...) Сказка нужна. Не Бог в небесах, а вот на
темной земле нашей был бы кто-то великого разума и чудовищных сил. Чтобы
он все мог. Захочет — и все счастливы, — вот какого надо вообразить!» (Мак-
сим Горький, «Монархист», 1921 г.).
127 Там же.
128 Одоевский, «Что за кочевья чернеются», 1830 год, написано в Чите.
129 Анекдот, сообщенный Леруа-Болье, Leroy-Beaulieu, 1898, т. II, стр. 154.
115
Глава II. Отношение к Государю
130 Герцен, т. VII, стр. 54.
131 Горький, «Монархист».
132 Гоголь, «Избранные места из переписки с друзьями», письмо X.
133 Вид живописного фольклора.
134 Р. L. Duchartre, 1961, стр. 164.
135 Там же.
136 Там же.
137 Розанов выразил это в следующих словах: «Установлено, что человек — не
гений. К тому же и подлец по природе. Из единства этих утверждений родился
чиновник и решение повсюду создать чиновничество». Розанов, 1964, стр. 215.
138 Chardin, 1965, стр. 164.
139 Там же, стр. 46. «Как ни в какой другой стране на свете условия существо-
вания и судьба царедворцев непрочны, а зачастую и печальны. Условия жизни на-
рода, напротив, много мягче и обеспеченней, чем во многих христианских стра-
нах».
140 Там же, стр. 42-43.
141 Там же, стр. 47-48. Постельничий, то есть наиболее приближенное к царю
лицо, обязательно евнух. «И поскольку этот услужающий чаще других оказыва-
ется наедине с царем, он может оказывать ему по своему усмотрению и добрые,
и сомнительные услуги, а кроме того, внушать царю очень важные вещи».
142 Wieidle, 1949. Вейдле приводит затем следующие слова Розанова: «Я как ре-
бенок в животе матери, не желающий появляться на свет. Мне здесь доста-
точно тепло».
143 Л. Толстой, «Война и мир», т. I, часть III, глава VIII.
144 Бакунин, 1932, стр. 38, 165.
145 Weidle, 1949, стр. 232.
146 Цит. по Sanine, 1955, стр. 211.
1 16
ГЛАВА 111
ПОЭТЫ-ЗАКОНОДАТЕЛИ
1. Затея Нового человека
В 1851 году Герцен так представил Мишле Революцию1: «Царь пове-
лел заключить жену и сына своего в бочку и бросить в море. Но царевич
рос и рос, пока его голова и ноги не стали упираться в днище бочки.
И молвил тогда царевич: «Государыня, матушка, дозволь мне вытянуть
рученьки и ноженьки мои». — «Царевич мой прекрасный, поостерегись
делать это: бочка треснет, и погибнешь ты в морских волнах». При-
умолк царевич, призадумался, да и молвил: «Нет, матушка, я все же вы-
тянусь, уж лучше один раз свободно потянуться, а затем можно и по-
гибать».
Далее Герцен благодарит Мишле за заступничество за Бакунина:
«Как мне написали из Петербурга, Бакунин в руках России. Он в печаль-
но известном Шлиссельбурге, где как дикого зверя содержали внука царя
Алексея, царственного младенца Иоанна, убитого по велению Екатери-
ны II. Эта женщина с руками, еще обагренными кровью ее мужа, прика-
зала убить узника, а затем и обезглавить несчастного офицера, выпол-
2
нившего ее приказ» .
Герцен полагает, что Революция может быть истолкована с помощью
древней символики. Речь идет об упразднении жертвенной взаимосвязи.
Рискуя погубить Россию (и бочку, и мать) и себя самого, восставший
жаждет подняться во весь рост. Занимая ту же камеру, что и царственный
отпрыск, Бакунин, если так можно выразиться, выполнял священное
предначертание Писания.
А тем временем сам Бакунин, отнюдь не склонный признаваться в от-
цеубийственных помыслах, унижался перед Николаем I не менее полно,
чем царевич Алексей перед Петром. Искренне или нет, но кающийся ис-
пользует те же древние стереотипы, что и мятежник3.
Тем не менее такие тексты — крайне редкое явление и вовсе непоказа-
тельны. Дело в том, что мятеж против порядка, чтобы быть действенным,
начинает с отрицания того, что этот порядок вообще когда-нибудь сущест-
вовал. В своих подрывных намерениях бунтари XIX века обычно не стре-
мились присоединиться к тому мифологическому миру, в котором жили
117
Глава III. Поэты-законодатели
еще их старшие братья. Свидетельства Герцена и Бакунина — одни из по-
следних. Ни у Чернышевского, ни у Ленина, сколько их не перечитывай,
не сыскать и намека на этот красочный мир образов, погребенный в их ду-
шах так же глубоко, как и «Исповедь» Бакунина была погребена в недрах
императорских архивов, откуда их извлекла, кстати, именно Революция.
Мережковский вкладывает в уста одного из декабристов, Якубовича,
такие слова: «Революционеры, безбожники, а все-таки русские люди, кре-
щеные. Не подлецы, не трусы, — все умрем за благо отечества. Ну а как
до царя дойдет, рука не поднимается, сердце откажет. В сердце-mo ца-
ря убить труднее, чем на площади»^.
Затея Нового человека может быть истолкована как грандиозная по-
пытка убить, уничтожить в своем сердце этот образ и все другие, с ним
связанные. Не случайно идеология, стремящаяся уничтожить тот религи-
озный и политический порядок, в котором жила Россия, в первую оче-
редь сосредоточилась на духовной и нравственной переделке отдельной
личности и создании Нового человека.
Этот символ был придуман в то десятилетие, когда было отменено
крепостное право. Он просуществовал в низших слоях интеллигенции на
протяжении полувека и захватил власть во время Революции под именем
Положительного героя.
Новый человек был задуман как результат последовательного измене-
ния его предшественника, литературного типа «сороковых годов», лиш-
него человека5. Лишний человек — это Онегин, Печорин, Бельтов Герце-
на, Рудин Тургенева и в наиболее чистом виде Обломов, совершенный
образец нечистой совести, раздвоения между смелыми словами и парали-
чом действия. По словам Добролюбова, «Да, все эти Обломовы никогда
не перерабатывали в плоть и кровь свою тех начал, которые им внуши-
ли, никогда не проводили их до последних выводов, не доходили до той
грани, где слово становится делом, где принцип сливается с внутренней
потребностью души, исчезает в ней и делается единственною силою,
двигающею человеком»6. Критика направлена против раздвоения лично-
сти, против сочетания лжи и апатии. Добролюбов и его друзья искали
цельную личность, достигшую внутреннего примирения, единства, и та-
ким образом способную к действию. Но как добиться такого освобожде-
ния? Рационализацией всей личности. Добролюбову прекрасно известно,
что в обстановке подавления бунтарство отравляет душу, это средоточие
темных страстей и предчувствий. И жесткими штрихами обрисовывает
эту подавленную ненависть, эти души, «глубоко внутри себя собирающие
яд своего недовольства, чтобы при случае выпустить его», а в ожидании
118
Затея Нового человека
пресмыкающиеся, как ужи и жабы7. Но от бунтарства можно излечиться,
найдя ему оправдание. Прошлое, сотканное из «обмана, полости, при-
творства», навязано врагом. Вина перекладывается на угнетателя. Нена-
висть к другому излечивает от ненависти к себе. Приобретая разумный
характер, она освобождается от бремени своей виновности, становится
справедливой, холодной, нейтральной. Новый человек бесстрастен8.
Первый портрет героя набросал Чернышевский в романе, написанном
наспех, когда, побежденный, он начинал свою жизнь заключенного. Ро-
ман называется «Что делать?» и снабжен подзаголовком «Из рассказов
о новых людях»9. Бунт, еще кипевший в Добролюбове, похоже, поостыл.
Подавление чувственности настолько полное, что герои действуют как
абстракции. Можно задаться вопросом, действительно ли браки, которые
они порой заключают в социалистических целях, не фиктивные10. Их мо-
раль называется «разумным эгоизмом» и противопоставляется жертвен-
ной морали11. При каждом удобном случае Чернышевский подчеркивает
их непринужденность, естественность, их беззаботность. Мужчины и
женщины сходятся и расстаются без страданий, просто потому, что видят
в этом какое-то преимущество. С чужими они приступают сразу к делу,
они скупы на слова, они очень business-like. Ни красноречия, ни болтов-
ни: одни факты. Цель, к достижению которой они стремятся, помимо
полного самоконтроля с помощью тренировки разума и слияния личной
и общественной жизни, чем-то похожа на бесчувственность.
Один из героев, Рахметов, превосходит всех остальных. Ему лучше
других удалось ввести чувства в русло революционного рассудка. Чтобы
расширить кругозор, укрепить тело, закалить волю, он подчинил себя не-
имоверно строгой тренировке, достойной русских святых подвижников.
Однажды он проснулся утром окровавленный — спал на войлоке,
сплошь утыканном гвоздями. Таким образом он достигает власти над ве-
щами и превращенными в вещи людьми, но не над душами. Он отнюдь
не схимник. На вершине господства над самим собой он достигает вер-
шины обезличивания. Эту новую святость Чернышевский воспевает в ре-
лигиозных выражения: «таких людей мало... но ими расцветает жизнь
всех... они в ней — теин в чаю, букет в благородном вине; от них ее сила
и аромат; это цвет лучших людей, это двигатели двигателей, это соль
12
соли земли» .
Прежнему русскому христианину, верившему в существование у него
души, Чернышевский заявляет, что все происходящее в нем, поддается
разумному объяснению. Естественные науки дают ему исчерпывающее
истолкование. «Нравственные науки» предписывают ему непреложные
правила поведения13. Достойное поведение — это поведение правиль-
119
Глава III. Поэты-законодатели
ное, верное, определяемое «применением геометрических аксиом к обще-
ственным вопросам». Человек становится полностью ясен самому себе.
Он, как господин Тест, становится прозрачным стеклянным человеком14.
Цельность личности обеспечена соединением со своим разумным нача-
лом. И когда светом анализа темные сковывающие силы разрушены, от-
крывается свободный путь к действию.
В христианском мире благое (богоугодное) дело зависит не от разум-
ной воли, а от благодати либо от неподвластной силы, от свойств лично-
сти, которые есть дар, а не заслуга, и от которой зависти все, даже разум.
Разум — следствие или побочный результат того процесса, с помощью
которого личность достигает цельности, но он не способ ее достижения.
Состояние благодати достаточно полно обрисовывает то особое и неус-
тойчивое положение, где поле нашего Я расширено и освобождено15. Ре-
ализм христианской психологии, в которой Достоевский или Паскаль
черпали свое превосходство над психологией своего времени, покоится,
в частности, на явном принятии того, что ускользает от волевого дейст-
вия, и на приятии самого себя, поскольку оно, Я, содержит непознавае-
мую и неконтролируемую часть, и доверие к ней. Отношение к себе — не
подавление, а согласие.
Явной целью прямо противоположной концепции Чернышевского
было изменение России. Но какую пользу извлекает тот, кто сделал для
себя образцом Нового человека! Ведь моделью себе его избрали многие
русские революционеры16.
Вспомним оставленные нам Достоевским и Герценом портреты рус-
ских людей, этих болезненных, униженных и оскорбленных, появившие-
ся внезапно около 1860 года и принесшие незаживающие раны своих
душ. Сравним несчастную судьбу молодых нигилистов с небрежной са-
моуверенностью и торжествующим благополучием их образца17. Пер-
вым преимуществом в этом случае становится воздвижение между их
правдой и их сознанием крепкого заслона. Повышенная оценка рацио-
нального позволяет обесценить и таким образом обезопасить то, что мо-
жет проникнуть в сознание с иррациональными порывами. Освободить-
ся от этих устрашающих порывов, волшебным образом превратить себя
в бесчувственную и безобидную машину.
Хорошо считать себя простым. Одной из психологических пружин
Хождения в народ, а в более общем плане проецирование представлений
интеллигенции на народ, было то, что народ поддается материалистичес-
кому истолкованию человека. Проще поверить в ясность и простоту му-
жика, нежели в свою собственную. И вот герои «Нови» переодеваются в
старые кафтаны, смазные сапоги, стригу гея под горшок, а на вопрос, за-
120
Затея Нового человека
чем они так вырядились, отвечают: «Чтобы опроститься». Объясняя
причину своего самоубийства, Нежданов писал: «Я не умел опростить-
ся, остается только полностью вычеркнуть себя»18. Основополагаю-
щим суеверием революционной интеллигенции было представление о
человеке из народа как об ускользнувшем от внутреннего конфликта; его
поведение определяется ясными принципами — выгодой в конечном сче-
те — и оно сообразуется с законами природы. Самоотождествление с
этим образом народа — один из методов опрощения.
От Тургенева и Достоевского до Бердяева в русской литературе обли-
чение этого самообмана стало общим местом. Люди железного характе-
ра и стальной воли? На самом деле они более хрупкие и уязвимые, неже-
ли другие. В творчестве Достоевского эта критика, очевидно, занимает
центральное место.
Появляется Новый человек как таковой на страницах романов Досто-
евского в освещении комическом. Это ровным счетом ничего не понима-
ющий человек, лишенный какой бы то ни было глубины. Он находится на
периферии драматических событий, ему отведена лишь роль статиста.
Таков, к примеру, Лебезятников в «Преступлении и наказании»: «Этот
Андрей Семенович был худосочный и золотушный человек, малого роста,
где-то служивший и до странности белокурый, с бакенбардами, в виде
котлет, которыми он очень гордился. Сверх того, у него почти посто-
янно болели глаза. Сердце у него было довольно мягкое, но речь весьма са-
моуверенная, а иной раз чрезвычайно даже заносчивая, — что, в сравне-
нии с фигуркой его, почти всегда выходило смешно. (...) Прикомандиро-
вался же он к прогрессу и к «молодым поколениям нашим» — по
страсти. Это был один из того бесчисленного и разноличного легиона
пошляков, дохленьких недоносков и всему недоучившихся самодуров, ко-
торые мигом пристают непременно к самой модной ходячей идее, что-
бы тотчас же опошлить ее, чтобы мигом окарикатурить все, чему они
же иногда самым искренним образом служат»19. Таковы Докторенко и
Келлер в «Идиоте», Виргинский и Липутин в «Бесах», Ракитин в «Бра-
тьях Карамазовых».
Но перспектива внезапно меняется. Читатель все более углубляется в
творения Достоевского, все более постигает внутренний мир его главных
героев, Раскольникова, Ставрогина, Ивана Карамазова, в общественной
жизни они те же Новые люди, но тут автор восстанавливает правду в пер-
спективе Страшного Суда. Позднее мы шаг за шагом проследим этот
путь, здесь же следует отметить, как Достоевский изобразил крушение
их проекта самоконтроля с помощью разума. Они повержены как раз в
тот момент, когда, кажется, почти достигли этого могущества. Ставрогин
121
Глава III. Поэты-законодатели
и Иван Карамазов видят, как из глубины их душ возникает отвратитель-
ный черт. У Ставрогина он принимает форму двойного презрения к тупо-
му семинаристу с лакейской душонкой, самодовольной, совершенно
убежденной в своей непобедимой красоте, с самоуверенностью людей
1860 года20. Ирония дьявола Ивана более жестока. Иван обвиняет его в
том, что он — галлюцинация, воплощение всего самого низменного и
подлого в нем самом. Но дьявол возвращает ему его доводы: «То есть, ес-
ли хочешь, я одной с тобой философии, вот это будет справедливо. Je
pense done je suis, это я знаю наверное, остальное же все, что кругом ме-
ня, все эти миры, Бог или даже сам Сатана, — все это для меня не до-
казано, существует ли оно само по себе или есть только одна моя эма-
нация, последовательное развития моего я, существующего довременно
и единолично... »2} И рассуждает снисходительно, пародируя философов.
Вооружившись разумом, Новый человек создал в самом себе пустоту, в
которую проникают силы, принимающие обличие резонера, но уже ему
неподконтрольного. Это переход от рассудка к разумному бреду.
Дилемма, перед которой Достоевский ставит Нового человека, выгля-
дит следующим образом. Либо ему удается переделать себя сообразно
своей мечте о всемогуществе, убить в себе свои собственные порывы, «а
именно что-то такое внутреннее, что сильнее всех его интересов»22. Но
в этом случае он становится вещью и разрушает себя. Либо он терпит не-
удачу, и за заслоном, за которым он укрыл часть самого себя, внутренние
порывы продолжают действовать, причиняя еще больший вред. Человек
не может превратиться в вещь без того, чтобы вещь не отомстила за себя,
доказав ему, что она-то вещью не является.
Этот процесс защиты и бесконечного наращивания защиты можно на-
блюдать в обеднении языка. Ненависть к болтовне была постоянной те-
мой Реформы, предложенной поколением 60-х годов XIX века. Оно обли-
чало бесконечную болтовню, характерный порок обычного русского че-
ловека. Все герои романа Чернышевского говорят сжато, речь их
исполнена смысла. Но в действительности литературному лаконизму со-
ответствовал чудовищный словесный потоп, на этот раз ничего не гово-
рящих слов. Непосредственность была преодолена ценой длящихся по
пять часов докладов, смысл которых укладывался в три слова. Спонтан-
ная, но живая болтовня превратилась в мертвящее словопрение. Стилис-
тический ритуал партийных докладов во времена Ленина и Сталина (но
уже и в главе «У наших» в «Бесах»} выдает амбициозное намерение по-
строить полную модель реальности и полную неспособность уловить ре-
альность в ту псевдорациональную сеть, которую оратор пытается на нее
набросить. Напряжение возникает из безмерной продолжительности из-
122
Затея Нового человека
ложения и его пустоты. Его подлинный смысл заключен в нескольких
фразах, отдельных почти невольных интонациях, выглядящих как от-
дельные живые клетки на груде мертвой ткани. И поскольку от теории
требуется, чтобы она контролировала эмоции, то от нее же требуется оп-
ределение их выражения. Отказ от выражения личных чувств приводит в
конце концов к созданию стереотипа, клише. Бесплодие в художествен-
ном плане той части России, которая направлялась Новым человеком, бы-
ло абсолютным. У Гоголя было множество наследников, но среди после-
дователей Белинского художников не сыскать. Когда движимый полити-
ческими симпатиями художник слишком близко подбирается к самой
сущности замысла, он словно каменеет.
Но порой оказывается, что рационализирующая рассудочная магия не
в силах заклясть чудовищ. Заслон прорван. Для Ивана это час безумия.
Такое происходило в некоторые моменты сталинской эры. Рушилось рав-
новесие между более или менее терпимой реальностью и едва приемле-
мым теоретизированием. По мере того как реальность становилась все
более жестокой, защита становилась все более бредовой. Это помутнение
разума должно было быть достаточно мучительным, чтобы Пастернак
мог сказать, что самая жестокая война, когда-либо пережитая народом,
воспринималась вопреки всему как облегчение, как укрепляющий воз-
врат к принципу реальности: «И когда разгорелась война, ее реальные
ужасы, реальная опасность и угроза реальной смерти были благом по
сравнению с бесчеловечным владычеством выдумки, и несли облегчение,
потому что ограничивали колдовскую силу мертвой буквы»23.
Нигилист находит свою кару в окончательном помрачении рассудка, а
его реформаторский замысел — свое поражение. Рационализация самого
себя и мира приводит к гораздо более серьезному раздвоению личности,
нежели изначально существовавшее, поскольку, не довольствуясь своим
существованием, она должна еще и себя отрицать. Как раз это и выразил
Пастернак на очень конкретном примере человеческого организма, когда
он говорил об увеличении числа сердечных заболеваний, и объяснял это
следующим образом: «Это болезнь новейшего времени. Я думаю, ее при-
чина нравственного порядка. От огромного большинства из нас требу-
ют постоянного, в систему возведенного криводушия. Нельзя без послед-
ствий для здоровья изо дня в день проявлять себя, противно тому, что
чувствуешь; распинаться перед тем, чего не любишь, радоваться тому,
что приносит тебе несчастье. Наша нервная система не пустой звук, не
выдумка. Она — состоящее из волокон физическое тело. Наша душа за-
нимает место в пространстве и помещается в нас, как зубы во рту».
«Нельзя без последствий для здоровья изо дня в день проявлять себя про-
123
Глава III. Поэты-законодатели
тивно тому, что чувствуешь; распинаться перед тем, чего не любишь,
радоваться тому, что приносит тебе несчастье. Наша нервная систе-
ма не пустой звук, не выдумка. Она — состоящее из волокон физическое
тело». В конце века экспериментов именно телу следует напомнить, что
существует душа. «Ее нельзя без конца насиловать безнаказанно»24.
Новый человек хотел одним ударом и очистить мир от прошлого, и в
своем прошлом стереть религиозную и политическую символику, печать
которой история на него наложила. Однако использованное средство
(бунт) — наверное, наименее подходящее для достижения этой цели.
В «Что делать?» есть любопытный эпизод. Рахметов был очень богат и
в молодости посетил «величайшего европейского мыслителя XIX века,
отца новой философии» (Чернышевский имел в виду Людвига Фейерба-
ха), и сказал ему: «У меня 30 000 талеров, мне нужно только 5 000; ос-
тальные я прошу взять у меня. — Зачем же? — На издание ваших сочи-
нений». Философ, натурально, не взял». Но русский будто бы все-таки по-
ложил у банкира деньги на его имя и написал ему так: «Деньгами
распоряжайтесь как хотите, хоть бросьте в воду, а мне их уже не мо-
жете возвратить, меня вы не отыщите» — и будто бы эти деньги так
и лежат теперь у банкира»25.
На фоне всей серости романа этот эпизод настораживает. Желание по-
жертвовать все духовному отцу, неловкость, с которой оно выражено, рас-
судочность {«На издание ваших сочинений»), его порывистый и бессмыс-
ленный характер (оставшиеся в банке деньги) — все это производит впе-
чатление признания, что редко встречается в литературе Новых людей.
Обычно маска бесстрастности и непоколебимости нарисована тщательнее.
Бунт против господина мгновенно возмещается страстной привязанно-
стью к учителю. Но поскольку эта чувственная привязанность стыдливо
скрывается (по крайней мере до ее институализации при Сталине), то ярче
всего она выявляется как раз в ссорах и драматических разрывах. Любовь
Чернышевского к Герцену, Ленина — к Плеханову выражается скорее в ру-
гани, нежели в знаках почтения. Но эта последовательная смена восхище-
ния бунтом лишь повторение того, что произошло с первым господином.
Первым это явление разгадал Герцен. Он подвергся яростным напад-
кам молодого поколения и воспринимал их тем более болезненно, что
восторженно его приветствовал и считал, что стоял у его колыбели.
Скверные манеры и бескультурье Чернышевского и его друзей приводи-
ли в ужас старого революционера-джентльмена. В появившейся в 1860
году статье он называет их «желчевиками», обуреваемыми злобой, кото-
рой он сам никогда не испытывал26. Его поразили те легкость и радость,
с которыми они проклинали, отрицали, полное отсутствие в них теплых
124
Затея Нового человека
чувств. Даже на лицах их была печать страданий, последовавших за 1848
годом. Все были безмерно самолюбивы, ипохондрики, физически не-
мощные, пьющие кипяченую воду и боящиеся сквозняков, издерганные.
Они смотрят на мир, продолжал Герцен, с ужасом педантов и похожи на
монахов, которые из любви к ближнему возненавидели человечество. По-
ловина из них истязает сама себя, другая половина просто истязатели. Но
наиболее существенным было то наблюдение, что они напоминают все
тот же петербургский мир, который они так ненавидят. Они так походят
на ненавистных бюрократов своим деловым видом, то агрессивным, то
угодливым, подчеркнутой сухостью, внезапными вспышками грубости.
У них души цензоров и полицейских. Ненавидеть противника означает
быть к нему привязанным и втайне ему уподобляться.
Но мало сказать, что революционер сходен с традиционным чиновни-
ком. Революционер придает своему господству тотальный, всеобщий ха-
рактер, делающий чекиста опаснее чиновника Третьего отделения, а Ста-
лина — большим самодержцем, нежели Николай И. Подражание похоже,
скорее, на карикатурное и архаичное изображение власти. Исторический
регресс (отмеченный Токвиллем для Французской революции) вернул
власть в России, стерев два века просвещенной монархии, к временам
московских царей и опричнины и находит аналогию не в уподоблении от-
цу реальному, а его искаженному образу, зафиксировавшемуся в детской
памяти. По отношению к объекту вожделения, России, нигилист у влас-
ти ведет себя тиранически, как ревнивец, и восстанавливает пару сопод-
чинения в еще более тяжелой форме. В финале «Оптимистической траге-
дии» персонажи располагаются на трех этажах пирамиды. Внизу — мат-
росы, коммунисты и анархисты вместе, Народ. Посередине — бывший
младший командный состав, боцман, старшина. Увенчивая пирамиду, на-
верху, в одиночестве — Комиссарка-большевичка27. Осуществление вла-
сти давно забытыми методами, руками в культурном отношении менее
развитых кадровых работников, нежели низвергнутые, говорит об исто-
рическом регрессе, а исчезновение узды, ограничивавшей прежнюю
власть, свидетельствует о регрессе психологическом.
Так убийство символов неограниченной власти привело к их возрож-
дению в душе убийцы. Ничто не демонстрирует этого лучше, нежели те
средства, к которым прибегают, чтобы заглушить тоску и чувство вины,
(цены этого убийства), ведущего, естественно, к самоистязанию и само-
разрушению. Три из этих средств могут считаться основными. Первое —
это совершенствование в деле рационализации. Она превращает иррацио-
нальную агрессивность в рациональную критику неразумного мира. При-
общение к знанию — обязательный этап, предшествующий переходу к
125
Глава III. Поэты-законодатели
действию. В последний раз Бакунин раскрывает преступную природу это-
го приобщения: «До 1844 года грехи мои. Сир, были грехами внутренними,
умственными, а не реальными, я не единожды вкушал от древа познания
добра и зла, я вкусил запретных плодов предостаточно — великий грех и
источник всех моих позднейших преступлений, но не принявший еще в ту
пору форму действия либо какого-нибудь намерения»*2^. К середине века
бунтарский порыв уже полностью рационализирован. Ленин всерьез счи-
тал, что не существует эмоционального взрыва, который он не смог бы ло-
гически истолковать и оправдать с помощью аргументов, в нималой мере
не связанных с миром страстей. На пути от народничества к марксизму эта
рационализация претерпела определенные изменения, которые и являют-
ся обязательным условием перехода от самоубийственного этапа револю-
ционного движения к его действенному, продуктивному периоду.
Обезличение противника играет ту же роль, что и обезличение само-
го себя: роль упрощения, облегчающего убийство. В большевистских
рассказах о революции живых людей не встретишь. Безбрежное движе-
ние восставших мужиков, дезертировавших солдат, растерянных офице-
ров сводится к шахматной партии между социальными группами: вот —
мелкая буржуазия, вот — середняки и так далее. Как в Илиаде, боги сра-
29
жаются и над героями и вместо них .
Существует еще одна защита от закона власти, помимо его теорети-
ческого разрушения. Это его смещение. Со времен первых народников
уже предполагалось, что требование жертвенности должно исходить не
от власти, а от народа. Теперь Народу, этой новой сущности приписыва-
ется и всеобщее знание, и могущество, и нежность, прежде по традиции
принадлежавшие государю30. С народом связано и чувство вины, порож-
денное привилегиями благополучной жизни и культуры. Наконец, народ
становится и объектом Служения.
Замешанная в покушении на Александра II и проведшая в Шлиссель-
бургской крепости четверть века революционерка Вера Фигнер писала:
«По выходе из пансиона смутное чувство принадлежности к культурному
меньшинству пробудило во мне понятие долга перед некультурными мас-
сами, живущими одним днем и лишенными того, что обычно называют
благами цивилизации»^. Властитель дум этого поколения, Лавров, так опи-
сывал то, что должно происходить в сердце привилегированного: «Весь
комфорт, которым я пользуюсь, все мысли, которые у меня была возмож-
ность прибрести куплены ценой крови, страданий и труда миллионов че-
ловеческих существ». Это зло следует поправить при жизни: «Я сниму с се-
бя ответственность за кровавую цену своего развития, если употреблено
это самое развитие на то, чтобы уменьшить зло в настоящем и буду-
126
Затея Нового человека
щем»^2. Бунт против государя воспринимается гораздо легче, если его пси-
хологически уравновесить столь же великим унижением и подчинением
другой силе, провозглашаемой как его противоположность.
Но, в конечном счете, самая надежная защита — это создание вокруг
революционера организации наподобие той, которую он намеревается
разрушить. Партия напоминает Империю, равно как и их общий обра-
зец — армию. Революционер, как и чиновник, одновременно и начальник,
и подчиненный, и передает вверх и вниз возникающие в обоих случаях на-
пряжения. Этим объясняется та удивительная легкость, с которой группа
большевиков приспособилась к решению административных и правитель-
ственных задач, к которым они, казалось, подготовлены хуже любой дру-
гой политической организации. Этим же, привычкой к абсолютной субор-
динации и повиновению, объясняются и причины той полной покорности,
которую эта группа проявила в эпоху ее ликвидации. Картина взаимной
мимикрии власти и раболепства поразила тогда многих33.
Именно тогда, когда ненавистный образ действительно разрушен,
усиливается двойное движение самоотождествления с ненавистной кар-
тиной и подчинения ей, и чувство вины обретает убийственную силу.
Став победителем, выполнив свою внешнюю разрушительную функцию,
революционер становится особенно опасен, и партия смыкается вокруг
него, обеспечивая на этот раз выполнение саморазрушающей и само-
убийственной функции, взятой им на себя в прошлом. Безрассудство и
уничтожение были богинями чисток, приведших к почти полному ис-
треблению этого поколения. Дети упрекали Отцов поколения народников
в том, что те терпели притеснения и мучения от царского общества. Те-
перь Дети стали жертвами общества, созданного ими самими.
Героическая попытка Нового человека освободиться от наследия на-
циональной истории потерпела крах. Вместо того чтобы избавиться от
старого мира, он сам уподобился ему, ненавидя его при этом. Столь же
неспособные, как и дети Гоголя, порвать со своим прошлым, дети Белин-
ского оказались еще более придавленными его тяжестью. Разрушив бо-
лее сложные формы и защитные оболочки, они оказались перед лицом
архаичных форм, дикой сущности своей истории.
Это описание поневоле очень абстрактное, поскольку глубинные при-
чины, толкнувшие Нового человека на эту авантюру, остаются неизвест-
ными. Но нужно сказать, что он сделал все, чтобы их скрыть. Теоретиче-
ским ли отрицанием или утверждением другой системы ценностей, но те
отношения, что со всей ясностью выражались церковью и Империей,
оказались затуманенными в тот момент, когда они подверглись нападе-
нию. Заимствовав у Западной Европы культурные категории и термино-
127
Глава III. Поэты-законодатели
логию, революционная интеллигенция лишила себя возможности осо-
знать, что она делает. Древнюю драму она переводила на язык Прогрес-
са, Свободы и Социализма, так что исходная, подлинная версия стала не-
доступной пониманию.
Для того чтобы разобраться в подлинном смысле и вновь вернуться к
реальной исторической канве, нужно было углубиться в самого себя.
Прислушаться к самым смутным и самым опасным для слуха внутрен-
ним голосам, к тем самым, которые, как надеялся Новый человек, он за-
ставлял умолкнуть и верил, что добился этого. В тот век, когда социаль-
ное выражение основополагающей триады — Вседержитель, Царство,
христианин, или Царь, Россия, подданный — претерпело полное обесце-
нивание, правильно расположить триаду можно, только найдя ее в самом
себе. Поэтому верное объяснение Революции следует искать не у револю-
ционеров, а у тех писателей, что были соблазнены Революцией, но в ко-
нечном счете предпочли остаться лишь ее свидетелями.
В предисловии к своей истории русского народничества Вентури за-
явил, что было бы ошибочным смотреть на Революцию глазами великих
писателей: «Пытаться понять нигилизм, черпая представления о нем в
романах Тургенева, столь же бессмысленно, что живописать преврат-
ности республиканской партии при Июльской монархии кистью Бальза-
ка. Тому, кто хочет понять Нечаева, бесполезно погружаться в чтение
романов Достоевского»^.
Мы придерживаемся прямо противоположной точки зрения и поста-
раемся ее обосновать. Конечно, сюжет «Бесов» разворачивался иначе, не-
жели заговор Нечаева, вдохновивший Достоевского. Но аллегорический
смысл романа, подтвержденный Революцией, — не имеет никакого отно-
шения к рассказам революционеров, представляющих Нечаева простым
русским парнем, воодушевленным прогрессом и свободой. Как раз пото-
му, что Достоевский установил связь между этим заговором и собствен-
ными искушениями, между революционными проектами и теми замыс-
лами, существование которых в себе самом он угадал, он смог понять се-
рьезность этого дела и те громадные силы, которые оно высвобождает.
Таким образом он смог основать чудовищное пророчество на ничтожном
провинциальном заговоре.
2. Предостережение Пушкина
Мы проследим двойную тему Бунта и Закона в нескольких произве-
дениях Пушкина не для того, чтобы узнать, что думал по этому поводу
Поэт — ведь может быть, он переставал быть поэтом, когда задумывался
над этой темой, а чтобы взглянуть на саму структуру мышления, предо-
128
Предостережение Пушкина
пределившую его творчество. Возможно, нам удастся обнаружить родст-
во, единство планов, связь между политическими и лирическими произ-
ведениями, поскольку бунт и закон противостоят друг другу в душе чело-
века столь же неизбежно, что и в государстве.
Мы начнем наше исследование с самой лиричной поэмы, где ни бунт,
ни закон вовсе не появляются, с «Евгения Онегина».
Евгений отвергает любовь Татьяны. Он вновь встречает ее, когда она
замужем за старым князем, и влюбляется в нее:
«О люди! все похожи вы
На прародительницу Еву:
Что вам дано, то не влечет,
Вас непрестанно змий зовет
К себе, к таинственному древу;
Запретный плод вам подавай:
А без того вам рай не рай».
На все его мольбы она отвечает:
«Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна»35.
Онегина всегда рассматривали как общего предка русской интелли-
генции, прототип «...того несчастного скитальца в родной земле, того
исторического русского страдальца, столь исторически необходимо
явившегося в оторванном от народа обществе нашем»36. Татьяна —
«это апофеоза русской женщины»31, и в известном смысле сама Россия,
царственная Нева. Она ускользает от него навеки. Она вышла замуж за
старика, инвалида войны, но относительная ущербность законного обла-
дателя ничуть не умаляет самой этой законности. Вот как решает, по До-
стоевскому, «эта чисто русская душа»: «пусть, пусть я одна лишусь сча-
стия, пусть мое несчастье безмерно сильнее, чем несчастье этого ста-
рика, пусть наконец никто и никогда, а этот старик тоже, не узнают
моей жертвыл-не оценят ея, но не хочу быть счастливою загубив дру-
гого!»3^ Как и Россия, Татьяна страдает молча и остается непоколебимо
верна. Здесь заложена пушкинская тема краха нарушителя порядка.
В других произведениях она звучит еще более настойчиво.
Дубровский жестоко оскорблен всесильным и богатым помещиком,
подтолкнувшим к смерти его отца, лишившего его последнего имения.
Охваченный жаждой мщения, Дубровский становится разбойником. Он
завоевывает сердце очаровательной Маши, дочери своего обидчика. Ее
отец силой принуждает ее к браку с титулованным бессердечным стари-
1 29
Глава III. Поэты-законодатели
ком. Дубровскому не удается вовремя помешать церемонии венчания, и
он пытается освободить Машу лишь на пути молодых из церкви. Муж
стреляет в него и ранит. И что же Маша? «Нет, — отвечала она. — По-
здно, 'Я обвенчана, я жена князя Верейского». Она согласилась, хотя и по
принуждению, и ее клятва не отменяется. Бунт Дубровского разбивается
об эту верность. После нескольких разбойных набегов он вовсе отказы-
вается от борьбы. «Дороги стали свободны. По другим известиям узнали,
что Дубровский скрылся за границу»39.
В обоих случаях, как во всякой галантной ситуации, любовная неуда-
ча невольно приводит на память крушение Эдипа. Если женщина моло-
да, то соперником является старик, к тому же превосходящий по своему
общественному положению героя.
Однако обман «Пиковой дамы» воскрешает еще более отдаленные
времена, мифические времена Матери угрожающей. Древний ужас заву-
алирован здесь феерической легкостью, но, несмотря на разницу тона,
существует тесная связь между «Пиковой дамой» и «Преступлением и
наказанием»^. Герман, бедный и безродный офицер — прообраз Рас-
кольникова. Один, говорят нам, был похож на Наполеона, для другого На-
полеон был кумиром. Оба мечтают о могуществе, которое они видят в
деньгах, и обоим деньги нужно вырвать у старух, оправдывая себя одним
доводом: тебе эти деньги ни к чему, но пряча их, ты мешаешь мне жить:
«...что вам в ней?.. Может быть, она сопряжена с ужасным грехом, с
пагубою вечного блаженства, с дьявольским договором... Подумайте: вы
стары; жить вам уже недолго, —я готов взять грех ваш на свою душу».
Напав на старую графиню, Герман нанес удар ее воспитаннице, которая
отдала ему свою любовь и которую он подло обманул. Точно так же и
Раскольников не может убить процентщицу, не убив ее сестру, добрую
невинную душу. Возможно, это последнее обстоятельство раскрывает
символику этих женских пар; мать в ее двойном обличье: матери доброй
и матери злой, удушающей, лишающей любви. К графине Герман обра-
щается с мольбой, в которой ощущается смешение чувств ребенка и лю-
бовника: «Если когда-нибудь, — сказал он, сердце ваше знало чувство
любви, если вы помните ее восторги, если вы хоть раз улыбнулись при
плаче новорожденного сына, если что-нибудь человеческое билось когда-
нибудь в груди вашей, то умоляю вас чувствами супруги, любовницы, ма-
тери, — всем, что ни есть святого в жизни, — не откажите мне в мо-
ей просьбе... — откройте мне только вашу тайну!»
Эту «тайну» графиня когда-то доверила одному молодому человеку;
но в этом новом треугольнике Пушкин изменил возрастные соотноше-
130
Предостережение Пушкина
ния. Объект вожделения стар, а соперник молод. Одно лишь упоминание
о нем приводит Германа в ярость: «Вспомните Чаплицкого, которому по-
могли вы отыграться». Но как Раскольников не извлекает никакой выго-
ды из своего преступления, так и Герман обманут в своих ожиданиях.
Графиня умирает, не раскрыв рта. Призрак (или видение) старухи рас-
крывает тайну, но она оказывается обманом. Пиковая дама посмеялась
над Германом, и он проигрывает. Его ждет наказание Ореста, воздаяние
за матереубийство, безумие. Пушкин покидает своего героя там, где До-
стоевский вновь обретает своего: в бреду. Мораль истории представлена
в лице друга Германа, блестящего Томского; хоть он и внук графини, но
на тайну ему наплевать, от нее он ничего не ждет и рассеянно делает ей
мелкие подарки. Он ничего не ожидает от нее, поэтому свободен и живет.
В последних строках повести мы узнаем, что Томский произведен в рот-
мистры и женится на княжне Полине.
«Капитанская дочка» — роман исторический в буквальном смысле
слова, поскольку история и любовная интрига пронизаны одной темой,
темой бунта. Единство романа обеспечивает взаимосвязь двух героев, а
его ритм — судьбу этой связи.
Юный Гринев был грубо вырван из своего райского детства его от-
цом. Такова участь дворянской молодежи в России XVIII века.
«Вдруг он обратился к матушке'. «Авдотья Васильевна, а сколько лет
Петруше?»
—Да вот пошел семнадцатый годок, — отвечала матушка. — Пет-
руша родился в тот самый год, как окривела тетушка Настасья Гераси-
мовна, и когда еще...
«Добро, — прервал батюшка, — пора его в службу. Полно ему бегать
по девичьим да лазить на голубятни».
На следующий день, обливаясь, как и его мать, слезами, ребенок от-
правляется в путь. Отец посылает его в забытый Богом гарнизон, малень-
кую крепость в Башкирии, где супруга капитана Миронова правит столь
же безраздельно, как и Екатерина II всей Россией. Герой влюбляется в ка-
питанскую дочку Машу и самым почтительным образом просит роди-
тельского благословения у своего отца, на что тот ему отвечает: «Сын
мой Петр! Письмо твое, в котором просишь ты нас о родительском на-
шем благословении и согласии на брак с Марьей Ивановной дочерью Ми-
роновой, мы получили 15-го сего месяца, и не только ни моего благосло-
вения, ни моего согласия дать я тебе не намерен, но еще и собираюсь до
тебя добраться да за проказы твои проучить тебя путем как мальчиш-
ку, несмотря на твой офицерский чин: ибо ты доказал, что шпагу но-
сить еще недостоин (.. .) Немедленно буду писать к Андрею Карловичу,
131
Глава 111. Поэты-законодатслн
прося его перевести тебя из Белогорской крепости куда-нибудь подаль-
ше, где бы дурь j’ тебя прошла».
Дважды отец предстает разлучником, он — препятствие между Гри-
невым и объектом его желаний, сначала матерью, а затем пришедшей ей
на смену девушкой. В этом отношении существует некое сходство между
положением Гринева и самозванца Пугачева: взбунтовавшийся казак мо-
жет завладеть Россией лишь свергнув государыню, заняв ее законное ме-
сто, разгромив ее армии. Однако Гринев волен следовать либо по пути
Пугачева, либо по пути послушания, которое предписывает ему его долг
офицера. Его колебания и составляют суть романа.
Следя за перипетиями его сюжета и учитывая, что он написан от име-
ни Гринева, может показаться, что отношения двух героев чисто внешние
и поверхностные. Они разговаривают мало и с полным соблюдением оп-
ределенной дистанции. Пугачев во всех случаях иронически прибавляет
«Ваше благородие», а Гринев следит за тем, чтобы в своих словах не от-
ступать от армейского этикета. Но, несмотря на относительную обезли-
ченность диалогов, между героями происходит слишком многое, не обус-
ловленное внешними обстоятельствами. В самом деле, не ощущает ли
Гринев того, что в нем самом отчасти таится и некий Пугачев? Иными сло-
вами, все происходит так, будто Пугачев представляет его подсознание.
Столь странное утверждение требует доказательств. Одно из них —
сон Гринева. Покинув отчий дом, Гринев заблудился в снежном буране.
Какой-то бродяга предлагает ему помочь и проводить к постоялому дво-
ру. Гринев засыпает в санях. Ему снится, будто он возвращается в род-
ное поместье и боится, что отец разгневается, восприняв его возвраще-
ние как намеренное непослушание. «С беспокойством я выпрыгнул из
кибитки и вижу: матушка встречает меня на крыльце с видом глубоко-
го огорчения. «Тише, — говорит она мне, — отец болен при смерти и
желает с тобою проститься». Пораженный страхом, иду я за нею в
спальню. Вижу, комната слабо освещена; у постели стоят люди с пе-
чальными лицами. Я тихонько подхожу к постеле; матушка приподы-
мает полог и говорит: «Андрей Петрович, Петруша приехал; он воро-
тился, узнав о твоей болезни; благослови его». Я стал на колени и уст-
ремил глаза мои на больного. Что ж?.. Вместо отца моего, вижу в
постеле лежит мужик с черной бородою, весело на меня поглядывая.
Я в недоумении оборотился к матушке, говоря ей: «Что это значит?
Это не батюшка. И к какой мне стати просить благословения у мужи-
ка?» — «Все равно, Петруша, — отвечала мне матушка, — это твой
посаженый отец; поцелуй у него ручку, и пусть он тебя благословит...»
Я не соглашался. Тогда мужик вскочил с постели, выхватил топор из-за
132
Предостережение Пушкина
спины и стал махать во все стороны. Я хотел бежать... и не мог; ком-
ната наполнилась мертвыми телами; я спотыкался о тела и скользил в
кровавых лужах... Страшный мужик ласково меня кликал, говоря; «Не
бойсь, подойди под мое благословение...» Ужас и недоумение овладели
мною... И в эту минуту я проснулся».
Прежде чем перейти к комментариям, скажем два слова о методе ис-
толкования. Если считать литературный текст в виде сна сном настоя-
щим, то толковать его затруднительно. Известно, что толкование возмож-
но лишь в том случае, если видевший сон «участвует» в этом, предостав-
ляя дополнительный материал. Однако литературный сон по
определению предназначен специально для толкования. Либо автор его
полностью выдумал (я считаю, что это как раз такой случай), либо он
воспроизводит виденный им самим сон (сны, встречающиеся в романах
Достоевского, часто слишком непонятны, чтобы быть подлинными), но в
любом случае автор должен дополнить его деталями, чтобы направить
читателя в его истолковании. Сон должен содержать свой собственный
ключ, подсказанный промежуточными деталями, своего рода посредни-
ками. Ассоциации находят себе соответствия в указаниях, рассеянных в
тексте. Литературный сон следует отнести к литературным приемам. Он
предупреждает, что, как и настоящий сон, он содержит множество зна-
ков, предсказаний, нелогичных нагромождений. Его соотношение с на-
стоящим сном то же, что у пейзажей Пуссена с ландшафтами Италии.
Что говорит этот сон? Мужик в отчей постели, к которой мать приво-
дит сына — архаичный образ отца в его обличье ночного чудовища, вме-
сте с матерью (и ребенком) способный на насилие и садизм. Но он также
и тот, кем ребенок боится и жаждет стать, тем, чем он станет, поддавшись
искушению отождествить себя с этим отцом против отца законного.
Страх перед этим отождествлением уже пробудился в мысли о непослу-
шания отцу из-за возвращения домой, несмотря на его запрет. Постепен-
но переоблачение утрачивает свою власть, и замаскированное желание
предстает тем, чем оно является. Мужик в лужах крови, размахивающий
топором, призывает героя к «началам начал». При сообщничестве мате-
ри-искусительницы он требует, чтобы его признали за самого героя, за
его двойника, его желание. Все цензурные запреты сняты. Тоска охваты-
вает героя со всей ее вполне определенной сутью, ужасом и тревогой.
Пробуждение становится последним прибежищем спящего.
Гринев просыпается и через несколько минут входит в горницу по-
стоялого двора, где на полатях узнает своего провожатого — это черно-
бородый мужик. Гринев делает ему щедрые подарки и отдает свой за-
ячий тулуп.
133
Глава III. Поэты-законодатели
Двусмысленность, столь открыто устанавливаемая этими подарками,
будет отныне определять отношения Гринева и самозванца, отражающие
внутренний разлад в душе героя. На подвиги в этой войне он способен
лишь вдали от своего ужасного двойника. А при столкновениях с ним его
охватывает паралич. Он не может спасти родителей Маши, он терпит не-
удачу при вылазке из Оренбурга и, главное, на суде, где ему не удается
оправдаться. Обвиненный в измене, он молчит, оправдывая себя тем, что
защищает репутацию Маши. Но, может быть, причина кроется в другом?
Как было сказано во сне, «я хотел бежать... и не мог». Разве не виноват
он кругом?
Говоря по совести, нет. После взятия крепости и убийства родителей
Маши Пугачев велит привести к нему молодого офицера: «Чему ты ус-
мехаешься? — спросил он меня нахмурясь. — Или ты не веришь, что я
великий государь? Отвечай прямо.
Я смутился: признать бродягу государем был я не в состоянии: это
казалось мне малодушием непростительным. Назвать его в глаза обман-
щиком — было подвергнуть себя погибели; и то, на что был я готов под
виселицею в глазах всего народа и в первом пылу негодования, теперь ка-
залось мне бесполезной хвастливостью. Я колебался. Пугачев мрачно
ждал моего ответа. Наконец (и еще ныне с самодовольствием поминаю
эту минуту) чувство долга восторжествовало во мне над слабостью че-
ловеческою. Я отвечал Пугачеву: «Слушай; скажу тебе всю правду. Рас-
суди, могу ли я признать в тебе государя? Ты человек смышленый: ты
сам увидел бы, что я лукавствую».
— Кто же я таков, по твоему разумению?
— Бог тебя знает; но кто бы ты ни был, ты шутишь опасную шутку».
Двусмысленность остается. Однако между Пугачевым и Гриневым
есть промежуточный персонаж, Швабрин. В крепости это двойник героя,
он тоже молодой офицер, тоже влюбленный — но отвергнутый — доче-
рью капитана. Швабрин предает до конца. Он стрижется под казака и
идет на службу Самозванцу. Это самый гнусный персонаж романа, под-
лец, изменник, клеветник, воплощение всего того, чем может стать Гри-
нев, как подсказывает ему совесть, если пойдет по пути предательства.
Он, безусловно, враг. Полная противоположность идеалу героя, это пер-
сонаж абстрактный, лишенный живых черт, в отличие от Пугачева. Но он
встает между героем и Машей, становясь новым соперником. Тут-то и
вмешивается Пугачев.
Он устраняет препятствие, соединяет Гринева с Машей, во всем ведет
себя как антиотец, то есть отец всепонимающий, сообщник в стремлени-
ях сына. Обращаясь к Маше, он говорит ласковым голосом: «Выходи.
134
Предостережение Пушкина
красная девица; дарую тебе волю. Я государь». И, обращаясь к Гриневу:
«Что, ваше благородие? — сказал смеясь Пугачев. — Выручили красную
девицу! Как думаешь, не послать ли за попом, да не заставить ли его об-
венчать племянницу? Пожалуй, я буду посаженым отцом. Швабрин
дружкою; закутим, запьем — и ворота запрем!» Узнав, что Гринев ему
солгал, скрыв от него, чья она дочь, он все равно прощает: «Казнить так
казнить, жаловать так жаловать: таков мой обычай. Возьми себе свою
красавицу; вези ее куда хочешь, и дай вам Бог любовь да совет!»
Гринев вновь выбирает долг, не отказавшись, однако, от дара само-
званца. Он возвращается на службу и храбро сражается. Его отец с ним
примирился. Арест происходит в тот момент, когда все должно было кон-
читься благополучно. Это тяжелый удар, который пробуждает воспомина-
ние о вине старой и смутной. Гринев смиряется перед наказанием, с точ-
ки зрения права несправедливым. Спасение приходит от Маши, а сверх
того — от императрицы. Поведение Гринева предстает, в порядке некой
компенсации, в доблестном виде. Монаршая справедливость принимает
во внимание лишь честные помыслы и чистую совесть. В этом смысле
Гринев невиновен, и Екатерина по-матерински возвращает ему Машу.
Пугачев же, напротив, спасен быть не может. Песня о виселице сви-
детельствует о том, что его судьба ему известна:
«Что возговорит надежа православный царь:
Исполать тебе, детинушка крестьянский сын,
Что умел ты воровать, умел ответ держать!
Я за то тебя, детинушка, пожалую
Середи поля хоромами высокими.
Что двумя ли столбами с перекладиной».
Бунт по сути своей безнадежен. Орел, пьющий живую кровь, живет
не так долго, как ворон, питающийся мертвечиной. Предпочту один раз
напиться свежей кровью, говорит Пугачев. Но жить убийством и разбо-
ем, отвечает Гринев, значит клевать мертвечину. Пугачев кончает свои
дни на эшафоте. Оглянувшись, он узнает Гринева: «Он присутствовал
при казни Пугачева, который узнал его в толпе и кивнул ему головою, ко-
торая через минуту, мертвая и окровавленная, показана была народу» —
этот знак — несомненный ответ на требование земного поклона, которое
он предъявил когда-то, но которое было отвергнуто.
«Капитанская дочка» — связующее звено между романтическими и
политическими произведениями Пушкина. В нем выявляется то единст-
во структуры, которое представляется мне более существенным, нежели
недвусмысленно высказанное мнение самого поэта, поскольку это един-
ство — неотъемлемая часть повести. Что касается мнения, то поэт осуж-
135
Глава III. Поэты-законодатели
дает1 бунт: «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и бес-
пощадный». Но осуждение ли это? Скорее, это признание страха: бунт в
нас, в русских, как Пугачев — в Гриневе. Спаси нас, Господи!
В данном случае хронология появления пушкинских произведений
мало что нам скажет, поскольку все цитированные тексты были написа-
ны почти в одно время, между 1830 и 1836 годами41. Только «Борис Го-
дунов» отстоит от них на несколько лет (1824-1827). У Пушкина нет про-
изведения более двусмысленного, и автор позаботился предупредить нас
об этом, прибегнув к намеку самому прозрачному: он дал свое имя двум
персонажам, один из которых, Афанасий Пушкин, служит царю (хотя и
предает его), другой же, Гаврила, служит самозванцу42.
Как обычно, в трагедии можно видеть трех протагонистов: Бориса,
Самозванца и Народ. Пушкин отождествляет себя какое-то время с каж-
дым из них, но быстро покидает, предоставив их собственной судьбе —
смерти или заслуженным страданиям.
Бориса не любят, поскольку он сам не ощущает себя Царем: «Я под-
данным рожден и умереть мне подданным во мраке б надлежало»43. Па-
1 тетика Бориса не в том, что он убил Царевича, а в том, что он чувствует
себя ответственным за эту смерть. Угрызения совести подтачивают его
законность. Народ его молил на коленях: «Ах, смилуйся, отец наш! вла-
ствуй нами! Будь наш отец, наш царь!» Его, однако, уже считают убий-
цей Димитрия. В толпе, молящей его стать царем, плачет ребенок. Его
мать пытается его успокоить «Агу! не плачь, не плачь; вот бука, бука те-
бя возьмет! агу, агу!., не плачь!» Ребенок успокаивается, но поскольку
нет мольбы без слез, мать говорит ему: «Ну, что ж? Как надо плакать,
так и затих! Вот я тебя! Вот бука! Плачь, баловень!»
Для ребенка ожидание царя свешивается с ожиданием буки. Так и Бо-
рис, принимая корону, ссылается не только на пример царя-ангела, Федо-
ра, но и на двух Иванов, памятных своими злодеяниями. Иными словами,
он может карать, если пожелает, но лишь при условии, что у него не бу-
дет сомнений. На сомнения у Царя права нет. Если он чувствует себя ви-
новным, он разрушает свою собственную сущность и в самом деле ста-
новится виновным и как бы даже самозванцем. Борис жалуется:
«Мне счастья нет. Я думал свой народ
В довольствии, во славе успокоить.
Щедротами любовь его снискать —
Но отложил пустое попеченье:
Живая власть для черни ненавистна».
136
Предостережение Пушкина
Все, что Царь делает доброго, все его усилия ему же вменяются в вину.
«Ла.' чувствую: ничто не может нас
Среди мирских печалей успокоить;
Ничто, ничто... едина разве совесть.
Так, здравая, она восторжествует
Над злобою, над темной клеветою. —
Но если в ней единое пятно,
Единое, случайно завелося,
Тогда — беда! как язвой моровой
Душа сгорит, нальется сердце ядом,
Как молотком стучит в ушах упрек,
И все тошнит, и голова кружится,
И мальчики кровавые в глазах...»
Борис несет на себе наследие ошибки, совершенной до восхождения
на престол. Ведь как царю, что мешает ему, по примеру Ивана, убивать
детей? Он знает это, но не может в это поверить. И поэтому он преступен
и будет наказан как первый нарушитель закона, который он призван был
установить.
Потому что эта слабость повергает Россию в хаос. Димитрий наруша-
ет последовательно и божеские законы, и человеческие. В нарушении мо-
нашеского обета таится политический бунт. Несколькими годами позже
Гоголь скажет, что Россия — это монастырь44. Та же параллель проводит-
ся в пушкинской драме. Преодолеть монастырскую ограду — это все рав-
но, что пересечь границу. Христианский мир един. Об этом говорит и па-
триарх, определяя грех Самозванца: «Уж эти мне грамотеи! что еще
выдумал! буду царем на Москве! Ах он сосуд диавольский! (...) эдака
ересь! буду царем на Москве!.. Поймать, поймать врагоугодника, да и
сослать в Соловецкий на вечное покаяние. Ведь это ересь, отец игумен».
Но сомнение гложет сердце Самозванца так же, как и сердце царя.
Как и Борису, ему всюду видятся знаки его незаконности, и он упорно от-
казывается их читать. Первый знак — провидческий сон, от которого он
пробуждается в келье Пимена: московская толпа, смеясь, указывает на
него пальцем:
«Внизу народ на площади кипел
И на меня указывал со смехом,
И стыдно мне и страшно становилось —
И, падая стремглав, я пробуждался...
И три раза мне снился тот же сон.
Не чудно ли?»
137
Глава III. Поэты-законодатели
Другой знак — присутствие рядом с ним Курбского, сына изменника:
«Приближься, Курбский! Руку!
— Не странно ли? сын Курбского ведет
На трон, кого? да — сына Иоанна...»
Но Димитрий пытается иначе истолковать мрачное предзнаменование:
«Все за меня: и люди и судьба».
То унижение, которому подвергает его Марина, — не знак, а доказа-
тельство: «Встань, бедный самозванец». Он признается:
«Виновен я: гордыней обуянный,
Обманывал я Бога и царей,
Я миру лгал; но не тебе, Марина,
Меня казнить; я прав перед тобою».
Он будет любим, но не он сам, а его маска; он же останется одиноким
узником своего самозванства. Но на помощь против слабого царя он вы-
зывает призрак царя сильного. Не Димитрий восстал, он лишь послуш-
ное орудие мести Ивана:
«Тень Грозного меня усыновила,
Димитрием из гроба нарекла,
Вокруг меня народы возмутила
И в жертву мне Бориса обрекла.
Царевич я».
Воодушевленный этим могучим, но чуждым присутствием, он застав-
ляет покориться гордую полячку, но не овладевает ею.
Когда он пересекает священные рубежи России, его вновь охватывает
чувство вины:
«Кровь русская, о Курбский, потечет!
Вы за царя подъяли меч, вы чисты,
Я ж вас веду на братьев; я Литву
Позвал на Русь, я в красную Москву
Кажу врагам заветную дорогу!..
Но пусть мой грех падет не на меня —
А на тебя, Борис-цареубийца! —
Вперед!»
Безгрешно — служить законному Царю, или тому, кого искренне счи-
тают законным. Здесь Пушкин отступает от летописи, с христианской су-
ровостью утверждающей, что следовать за Самозванцем было для русско-
го народа великим грехом, так как незнание ничего не извиняет, посколь-
ку оно само — грех45. Димитрий осознает, что, выступив против Бориса,
138
Предостережение Пушкина
он наносит удар Святой Руси. Нарушение границы приравнивается к ма-
тереубийству. Он оправдывает самого себя, перелагая ответственность на
царя, чью законность он не признает. Но закон таков, что безнаказанно не-
возможно разделить ту пару, которую образуют Россия и ее властитель.
С этого момента чувствуется, что Самозванец принял будущее пораже-
ние. Его мало заботит временное поражение, нанесенное ему войсками Бо-
риса. Этот фатализм звучит в его словах, обращенных к раненому коню:
«Мой бедный конь!., что делать? снять узду
Да отстегнуть подпругу. Пусть на воле
Издохнет он».
Как орел Пугачева, издыхающий конь становится образом судьбы Са-
мозванца. Димитрий смиряется, значит, он преодолел страх.
Народ тоже колеблется. Это лейтмотив всей драмы. Он жаждет под-
чиниться и в то же время хочет взбунтоваться. Он молится о ниспослании
царя и в то же время ненавидит его. Шуйский говорит царю:
«Но знаешь сам: бессмысленная чернь
Изменчива, мятежна, суеверна,
Легко пустой надежде предана,
Мгновенному внушению послушна,
Для истины глуха и равнодушна,
А баснями питается она».
Ему вторит Басманов:
«Всегда народ к смятенью тайно склонен:
Так борзый конь грызет свои бразды;
На власть отца так отрок негодует;
Но что ж? конем спокойно всадник правит,
И отроком отец повелевает».
Средство исцеления, предлагаемое Борисом, — слепой, неизменный
и индифферентный закон:
«Лишь строгостью мы можем неусыпной
Сдержать народ. Так думал Иоанн,
Смиритель бурь, разумный самодержец.
Так думал и его свирепый внук.
Нет, милости не чувствует народ:
Твори добро — не скажет он спасибо;
Грабь и казни — тебе не будет хуже».
Но Борис не смог ни стать царем Иоанном, ни законом: это приведет
его к гибели.
139
Глава III. Поэты-законодатели
Неуверенность народа выражает юродивый. Я думаю, что не следует
недооценивать значения двух его реплик, хотя оно и завуалировано иро-
нией, а сами реплики противоречивы, но ведь это говорит юродивый:
«Николку маленькие дети обижают... Вели их зарезать, как зарезал ты
маленького царевича». Но поскольку Борис вместо того чтобы наказать
его, как все ожидали, даже бояре, просит его молиться за него, блажен-
ный затрагивает другую струну, которая есть в каждом, но затронуть ко-
торую осмеливается только он. После того как он воззвал к власти, он от-
рицает ее: «Нет, нет! нельзя молиться за Царя Ирода — Богородица не
велит». Наконец, подлинные чувства самого Пушкина звучат в послед-
ней реплике драмы, позднее вычеркнутой. В этом варианте народ, преж-
де приветствовавший Бориса, он заставляет кричать: «Да здравствует
царь Дмитрий Иванович!» Он исполнен презрения к народу.
В этой трагедии все протагонисты нарушают собственный закон: Лжед-
митрий, но также лжецарь и лженарод. Кризис как таковой отсутствует,
есть только неизбежная последовательность событий, истоки и завершение
которых скрыты. Может быть, атмосфера тоски связана с тем, что грядущее
несчастье отсрочено, а исходная вина отнесена к темному прошлому?
В конце концов, Смута еще только начинается, когда пьеса заканчивается,
а Борис никогда не признавался в убийстве Димитрия, разве что в видени-
ях кровавых мальчиков, тревоживших его сон. С абсурдной назидательно-
стью он преподает сыну Федору правила разумного управления государст-
вом накануне собственной смерти, и незадолго до того, как Федора постиг-
нет участь царевича Димитрия, а в России воцарится хаос, куда худший,
нежели сомнительный порядок, с которым она более не желает мириться.
Поэтому образцовым персонажем трагедии становится тот, кто дер-
жится в стороне, и вместе с тем является служителем порядка, монах Пи-
мен. Уважение закона без сердечной к нему привязанности — таков урок
Пушкина. Пимен свидетель, но свидетель милостивый. Он ведет свои за-
писи для грядущих поколений православных:
«Да ведают потомки православных
Земли родной минувшую судьбу.
Своих царей великих поминают
За их труды, за славу, за добро —
А за грехи, за темные деянья
Спасителя смиренно умоляют».
Самозванец смотрит на Пимена с завистью.
«Все тот же вид смиренный, величавый.
Так точно дьяк, в приказах поседелый,
140
Предостережение Пушкина
Спокойно зрит на правых и виновных,
Добру и злу внимая равнодушно.
Не ведая ни жалости, ни гнева».
И в юродивом, и в Лжедмитрии, и в Борисе есть что-то от самого
Пушкина, но хочет он полностью воплотиться в Пимене.
Чернышевский ставил «Сцены из рыцарских времен» столь же высо-
ко, как и «Бориса Годунова», а то и выше. На первый взгляд, это не кажет-
ся удивительным. История мещанина, возглавившего крестьян в борьбе
против дворян, не могла не понравиться автору «Что делать?» Однако
если принять во внимание и судьбу Франца, самого бесчестного из всех
пушкинских персонажей, то следует предположить, что прозорливости у
Чернышевского было либо много больше, либо много меньше, нежели
обычно ему приписывают.
Сюжет этой маленькой незаконченной пьесы разворачивается в некой
неопределенной Германии и представляет собой новую комбинацию
очень пушкинских доводов, в той мере, в какой он заимствовал и сделал
русской явно шиллеровскую тему46.
Франц презирает своего отца-купца, он своего рода бунтарь. «Отец у
меня богат, — а мне какое дело? Дворянин, у которого нет ничего, кро-
ме зазубренного меча да заржавленного шлема, счастливее и почетнее
отца моего. Отец мой сымает перед ним шляпу, а тот и не смотрит на
него. —Деньги! потому что деньги достались ему не дешево, так он и
думает, что в деньгах вся и сила — как не так! Если он так силен, по-
пробуй отец ввести меня в баронский замок! Деньги! Деньги рыцарю не
нужны, на то есть мещане — как прижмет их, так и забрызжет кровь
червонцами!.. Черт побери наше состояние! — Да по мне лучше быть
последним менестрелем: этого по крайней мере в замке принимают...
Госпожа слушает его песни, наливает ему чашу и подносит из своих
рук...» Франц зачарован замком до такой степени, что готов на унизитель-
ную должность конюшего лишь бы туда проникнуть. По иронии судьбы
упрек, который он бросил своему отцу, к нему самому применим в еще
большей мере. Завидуя дворянству, он променял свободу горожанина на
лакейскую службу. Как раз это отмечал Герцен в Новых людях, друзьях
Чернышевского. В них и лакейская ненависть, и сходство с ненавистны-
ми чиновниками47. Следующий шаг вполне логичен: опустившись сту-
пенькой ниже, Франц претендует на более высокую, на Клотильду, дочь
владельца замка. Его прогоняют.
Не меньше гротеска и в описании бунта. Крестьяне бегут при первой
же атаке, рыцари, защищенные латами, невредимы. Франца уводят ири-
1-11
Глава Ш. Поэты-законодатели
вязанным к конскому хвосту в тюрьму, где ему предстоит ждать веревки.
Его приводят на пир победителей, чтобы он их развлек. И он поет песню,
исполненную высокомерия. Закованный конюший сравнивает себя с кре-
стоносцем-победителем, и для того чтобы признаться в любви, рассказы-
вает историю того, кто всегда умел о ней молчать48. Несмотря ни на что,
он пользуется успехом, и Клотильда вступается за него. Но на каком ус-
ловии? «Не правда ли, что если тебя помилуют, то уж более бунтовать
не станешь?» В чрезвычайном смущении Франц не знает, что ответить.
Тогда граф говорит: «Так и быть: мы его не повесим, — но запрем его в
тюрьму, и даю мое честное слово, что он до тех пор из нее не выйдет,
пока стены замка моего не подымутся на воздух и не разлетятся...»
«Как, вечное заключение! Да по мне лучше умереть. — Твоего мнения не
спрашивают... Отведите его в башню...» Последнюю реплику произно-
сит Франц: «Однако ж я ей обязан жизнью!»
Неизвестно, что вычитал Чернышевский в этом финале. Но мало ве-
роятно, чтобы он увидел в нем предвосхищение собственной судьбы.
Он тоже намеревался возмутить крестьян, которые его столь же быстро
оставили. Государь заключил его в тюрьму, и революция не подняла на
воздух ее стены. Прецедент декабристов пошел на пользу. Возможно,
ему удалось избежать позора финальной сцены: «Однако ж я ей обязан
жизнью!»
В начале «Медного всадника» стоит неназванный Творец. «На берегу
пустынных волн стоял он, дум великих полн и вдаль глядел». Петр извле-
кает из небытия некое видение Творения, ни план, ни цель которого не-
доступны простым смертным. В его языке слышится интонация Книги
Бытия: «Здесь будет город заложен». «И запируем на просторе» напо-
минает отдых Господа на седьмой день творения.
И творение это прекрасно. Поэт отдает ему всю свою любовь. «Люб-
лю тебя, Петра творенье...» Его восторгает все: красота города, реки, бе-
лых ночей, балов и пиров и даже грандиозный спектакль императорских
парадов. Нева символизирует Россию, покорную и украшенную, как су-
пруга. Пушечный салют, возвещающий и рождение детей императрицы,
и освобождение Невы ото льда, подчеркивает этот намек на плодотвор-
ный супружеский союз.
«Вражду и плен старинный свой пусть волны финские забудут и
тщетной злобою не будут тревожить вечный сон Петра!» Наводнение
и представляет эту злобу. Оно уносит все — настоящее, прошлое, буду-
щее вместе с домами, «товаром припасливой торговли» и гробами с раз-
мытого кладбища.
142
Предостережение Пушкина
Символика во всех случаях многозначна. Образ вздувшейся Невы —
предстает как возмездие изнасилованной великим императором природы.
Александр это понимает, поскольку «печален, смутен» говорит, что «с
Божией стихией царям не совладеть». Народ тоже «зрит Божий гнев и
казни ждет».
Но Пушкин видит в наводнении и символ другой стихии, стихии
русского бунта, уходящего корнями в глубины России и в душу каждо-
го русского. Он сравнивает Неву, безжалостную и беспощадную, и с Пу-
гачевым.
«Но вот, насытясь разрушеньем
И наглым буйством утомясь,
Нева обратно повлеклась,
Своим любуясь возмущением
И покидая с небреженьем
Свою добычу. Так злодей,
С свирепой шайкою своей
В село ворвавшись, ломит, режет,
Крушит и грабит; вопли, скрежет,
Насилье, брань, тревога, вой!..
И, грабежом отягощенны,
Боясь погони, утомленны,
Спешат разбойники домой,
Добычу по пути роняя».
Это двойное толкование делает отчаяние Евгения безысходным. Пуш-
кин точно очерчивает социальное положение героя как гоголевского мел-
кого чиновника. Преображенный Онегин, он носит его имя, и судьбой
своей предрекает историческую судьбу интеллигенции, которой уготова-
но быть раздавленной, оказавшись между разбушевавшейся стихией и
Медным всадником. Наводнение застает его в окружении символов по-
рядка, каменных львов, на одного из которых Евгений взобрался, у ста-
туи Фальконе, перед безмолвными фасадами дворцов и неподвижными
монументами. Гринев оказался между Государем и двуликой Россией, по-
корной и возмущенной. В том же положении между Невой и Медным
всадником находится и Евгений. Но на этот раз конфликт разрешается
трагически, возлюбленная погибает, Евгений сходит с ума. Игра взаим-
ного чередующегося соучастия, счастливое сочетание бунта и подчине-
ния, поочередно снимавшая в повести все препятствия на пути осуществ-
ления желаний, на этот раз не повторяется. Евгений зажат в тисках двух
совершенно чуждых ему сил. Возможно, в этом нашло выражение пол-
143
Глава 1П. Поэты-законодатели
ное отчуждение интеллигенции, в отличие от дворянства, сумевшего ус-
тановить какие-то связи и с государем, и с народом. Пушкин признает,
что холодный, неудовлетворительный и в чем-то подлый порядок —
единственная защита от головокружительного разрушения.
Этот порядок восстанавливается, но Евгений из него исключен. «Он
оглушен был шумом внутренней тревоги. И так он свой несчастный век
влачил, ни зверь, ни человек...» Осень напомнила ему о случившихся не-
счастьях: Нева снова разбушевалась, волны ее выплескивались на при-
стань, снова
«С подъятой лапой, как живые
Стояли львы сторожевые,
И прямо в темной вышине
Над огражденною скалою
Кумир с простертою рукою
Сидел на бронзовом коне.
Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе!
Какая сила в нем сокрыта!
А в сем коне какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
О мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной,
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы?»
Мне кажется, что источник этого замечания Пушкина тот же, что у за-
мечания Гоголя — чувство ужаса: «Не так ли и ты, Русь, что бойкая не-
обгонимая тройка несешься? Дымом дымится под тобою дорога, гре-
мят мосты, все отстает и остается позади. Остановился пораженный
божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? что
значит это наводящее ужас движение? и что за неведомая сила заклю-
чена в сих неведомых светом конях? Эх, кони, кони, что за кони! Вихри ли
сидят в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жилке? За-
слышали с вышины знакомую песню, дружно и разом напрягли медные
груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытяну-
тые линии, летящие но воздуху, и мчится вся вдохновенная Богом!.. Русь,
куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа»49.
Дело не в том, вдохновлялся ли Гоголь «Медным всадником», напи-
санным за многие годы до «Мертвых душ». Но стоит прислушаться к ре-
144
Предостережение Пушкина
зонансу этих двух родственных текстов. После реки конь, вечный символ
слепой или вдохновенной свыше силы, олицетворяет Россию. Он несет-
ся в бешеной скачке, и никто не знает, куда. Он опасен, стоит посторо-
ниться и поспешно уступить ему дорогу (Гоголь), поскольку неведомо,
где опустит он свои копыта (Пушкин).
Однако между Птицей-тройкой и Медным всадником есть существен-
ная разница — и это как раз всадник. У тройки Гоголя возницы нет; ли-
рическое чувство рождается как раз из этой полной предоставленности
произволу судьбы, ее неведомой силе: «Его ли душе, стремящейся закру-
житься, загуляться, сказать иногда: «черт побери все!» — его ли душе
не любить ее?» Искушение бунта ощущается в полной мере, но прони-
занное чувством христианской любви, чувством сверхъестественного до-
верия. Бешеные кони боговдохновенны, и все способствует добру, даже
зло. «...и мчится вся вдохновенная Богом». Видение Пушкина и пессими-
стичнее, и реалистичнее. Между Богом и Конем он помещает всадника,
властелина. Если таковой у Гоголя и появляется, то охвачен тем же чудес-
ным духом, что и сами кони, смешивается в едином вихре. У Пушкина
же — не вихрь, а пара сил. Петр олицетворяет мысль, конь — стихию.
Конь взнуздан, скачка направляема. Та же картина предстает в «Борисе
Годунове», но Борис — всадник неуверенный. Бросить поводья — значит
мчаться к бездне. На вершине скалы над пропастью «уздой железной»
Петр поднимает коня на дыбы и останавливает его.
Проклятие Евгения замирает у него на устах. Как Влас у Достоевско-
го, крестьянин, намеревавшийся осквернить просфору, и в тот момент,
когда собирался выстрелить в нее из ружья, увидел Христа и пал на зем-
лю, так Евгений внезапно видит лик грозного царя50. Петр предстает не
как Император, а именно как Царь, новый Иоанн, образ власти более ар-
хаичный и более плотский. Евгений чувствует, что есть закон, который он
не в силах ни понять, ни нарушить, а лишь чтить. Отныне он униженно
«картуз изношенный сымал, смущенных глаз не подымал и шел сторон-
кой». Он согласился быть покорной жертвой непостижимого для него
жертвопр и но шен ия.
В пушкинском зачарованном лесу мы прошли только по одной тро-
пинке. Система символов, которую нам удалось заметить то в одной по-
эме, то в другой, служила нам путеводной нитью, и, подобно камушкам
мальчика с пальчик, позволила не заблудиться. Вся красота и таинствен-
ность этого леса не нарушалась нашим анализом.
Но он позволил нам оценить фундаментальную цельность этого по-
эта. Поэмы, романы, драмы о делах общественных или о личных чувст-
145
Глава III. Поэты-законодатели
вах подчинены единому движению. Закон, в какой бы форме он не пред-
ставал, всегда представляется моментом истины: либо смерть, либо под-
чинение. Патетика заключается в том, что подчинение предстает порой
страшнее смерти, хотя Пушкин дает понять, что могут существовать и
плодотворные формы его приятия. Примером может служить Пимен и,
конечно, сам поэт. Но он знает, что путь этот труден, и немногие по нему
следуют.
Стало общим местом отмечать, что в русской литературе проблемы
личные и проблемы политические рассматриваются взаимосвязанно, как
будто их решение взаимно обусловлено. Эту особенность можно объяс-
нить, отметив, что в этой стране существует аналогия между структурой
власти и структурой самой личности.
Вопрос о том, как жить, воскрешающий древнюю проблему отрыва
от родительской пары, вновь возникает в вопросе «Как быть русским?»,
а он, в свою очередь, возвращает нас к Матушке-России и Царю-батюш-
ке. Неудивительно, что у Пушкина размышления о России носят столь же
личный характер, как и размышления о себе самом, они становятся по-
этическим средством, эпическим возвышением.
Но гражданин не опровергает поэта. Стоит перечитать одно из по-
следних писем Пушкина, адресованное Чаадаеву 19 октября 1836 года.
На самое радикальное из когда-либо высказанных отрицаний России
Пушкин, новый Пимен, отвечает ее полным приятием, не исключающим,
однако, и грусти. Вновь звучит песнь любви. Он приемлет и русское пра-
вославие, и Просветителей. Он ничего не вычеркивает из русской исто-
рии, ни Византии, ни татар, ни Москвы, ни Петербурга. Оба Ивана, как и
Петр Великий, допущены в Пантеон, а за ними и Екатерина и даже Ни-
колай I. Пушкин смеет любить Европу и критиковать Россию. Он и сла-
вянофил, и западник. Это значит, что он свободен.
Накануне раскола между Гоголем и Белинским, разделившего навсег-
да русскую мысль, Пушкин предстает точкой единения, равновесия Рос-
сии. Противоречивые мифы Святой Руси и Государя, Царевича и Само-
званца, подчинения и бунта в последний раз увязаны в единую поэтиче-
скую ткань.
С этой точки зрения становится понятнее пророческий тон юбилейной
речи Достоевского. В своем творчестве и в своих поисках освобождения
он следовал путями и поддавался искушениям, указанным Пушкиным. Но
автор романа «Братья Карамазовы» медленно постигал мудрость, дан-
ную поэту даром. Пушкин стал символом вновь обретенного единства.
Титул «всечеловечности», которым романист награждает поэта, мо-
жет показаться преувеличением, поскольку Англии не найти в «Пире во
146
Достоевский и матереубийство
время чумы», равно как и Испании в «Дон Жуане». Это звание, по-моему,
следует воспринимать как «всерусскость». Пушкин, как Эол, владеет все-
ми ветрами, дующими от него во все стороны. Однако, учитывая время,
когда была произнесена речь, и то, что Достоевский изгнал своих бесов,
«всерусскость» следует понимать как равнозначное «всечеловечности», в
том смысле, что человек или страна, внутренне примиренная, вмещает в
себя приемлемую картину всего мира.
3. Достоевский и матереубийство
Царь и Народ, убиенный Царевич, жестокий отец, воскресший сын,
Самозванец: эта борьба, рассмотренная в изолированном виде, смысла не
имеет. Борьба бессмысленна, если на карту ничего не поставлено. Мед-
ный всадник и Пугачев — лишь негативная сторона истории, ее положи-
тельную динамику еще предстоит открыть. За подавлением желания, ко- (
торое представляет ее первоначальный и поверхностный смысл этой ис-
тории, скрывается самое желание, более или менее глубоко запрятанное.
Чтоб добраться до него, следует избрать место, где напластования тонь-
ше, а желание сильнее, и ему легче проявиться. С этой целью мы выбра-
ли Достоевского.
Это вынуждает нас принять ряд предварительных условий. Как и у
Пушкина, у Достоевского слияние религиозного, политического и лично-
го осуществляется в романтической форме. Однако личность — стержень
романа, и если она действует в политической ситуации, то смысл этой си-
туации следует искать в судьбе героев. Они представляют политическую
символику, но именно как вполне живые люди они служат ей поддерж-
кой. Для этого они должны преобразовать ее в их собственную личную
символику. Соотношение между личным законом и законом власти здесь
предельно сжато, поскольку это является залогом успеха эстетической
работы. Иными словами, даже в романах, как будто бы исключающих та-
кую трактовку, персонажи в том случае, если они соответствуют тем, кто
явно олицетворяет определенные политические идеи автора, могут рас-
сматриваться как политические символы. Канва «Преступления и наказа-
ния» организуется сообразно той же матрице, что и «Бесы» (эта матрица
в конечном счете — творческая личность автора), и может в свете «Бе-
сов» анализироваться как роман не менее политический. Роман «Братья
Карамазовы», где речи о политике специально не ведется, вместе с тем
является философским завещанием и исповедью Достоевского, его по-
следним словом о России и власти.
Однако следует четко представлять себе те рамки, которые надлежит
поставить для подобного прочтения. Как только мы вторгаемся в художе-
147
Глава III. Поэты-законодатели
ственную ткань произведения, мы оказываемся в невероятно плотной се-
ти взаимоотношений, перекрестных намеков и ссылок, составляющих
наслаждение читателя и головную боль критиков. Можно ли тянуть за
нитку, не притягивая к себе весь клубок? Может быть, но лишь в полной
мере отдавая себе отчет, что такая операция неизбежно ведет к упроще-
нию и обеднению. Рассматривать несколько символов, а в них — только
один из множества содержащихся в них смыслов. Это двойное искаже-
ние — достаточное основание для того, чтобы исключить такую попыт-
ку из сферы литературной критики.
Пушкин предупреждал, что определенные пути опасны. В эпоху До-
стоевского целое поколение хлынуло по этим путям толпой. Романист на-
чинает роман, когда выбор уже сделан, когда процесс, который он счита-
ет падением, уже идет полным ходом. Но тон его менее общий: личный
взгляд на мелкие события, на материалы судебной хроники. Пушкин ис-
пользовал непосредственно символические мифы России, еще живые,
еще присутствующие в пока что уверенной в себе истории. Достоевский-
романист обнаруживает их под обломками истории отвергнутой. Он вос-
станавливает их по той пустоте, которую их отсутствие создает в сердце
людей и страны. Но, заглядывая в души самые необычные, он замечает,
что этот утраченный закон подходит ко всем людям, ко всем человечес-
ким сообществам. И тогда он разом обретает ту универсальность, кото-
рую увидел в Пушкине и которую до той поры весь мир только за Пуш-
киным и признавал.
Фрейд сделал удивительное замечание о романах Достоевского: они
связаны с отцеубийством, точнее, ориентированы на него, поскольку от
романа к роману выстраивается последовательная преемственность пре-
ступлений: сначала уголовное, потом политическое, наконец, семейное51.
Накануне своей смерти писатель подступается, наконец, к своему старо-
му греху, желанию смерти собственному отцу. Действительно, такая по-
следовательность существует. Автор, прежде чем оказаться в состоянии
взглянуть в лицо своего отца, отвратительного старика, чей образ пресле-
довал его всю жизнь, и который принял наконец обличие Федора Карама-
зова, долго ходил кругами, говорил о преступлении, о нравственном за-
коне, о бунте против законной власти, об Отце вообще52. Но для того, ко-
го интересует не человек Достоевский, а Россия, эти круги и становятся
самым интересным. От «Братьев Карамазовых» он вернется к «Подро-
стку», от «Бесов» — к «Идиоту», к «Преступлению и наказанию», на
каждом этапе убеждаясь, что Достоевский поставил современную мысль
и Россию, с одной стороны, а с другой — самого себя, как два зеркала, на-
против друг друга, так что достаточно взглянуть в одно, чтобы прочесть
14Х
Достоевский и матереубийство
в нем другое, поскольку одна и та же сцена разыгрывается и отражается
до бесконечности.
Однако в данном случае мы начнем не с темы Отца. Во-первых, по-
тому, что она достаточно очевидна для тех, кто хочет видеть5’. Но,
главное, потому, что мы хотим получить от Достоевского новое освеще-
ние. Ненависть к отцу и подчинение отцу — эти перемежающиеся те-
мы, которыми изобилует и история, и русская литература, могут быть
освещены надлежащим образом и с другой точки зрения, с той, где на-
ходится мать. И Россия.
Достоевский многократно высказывал мнение, что либералы, рево-
люционеры, модернисты ненавидят Россию. Те из них, которые «эмигри-
ровали из России двадцать лет назад наиболее помещики и с тех пор
эмиграция продолжается с каждым годом. Конечно, в том числе много
и не помещиков, были всякие, но в огромном большинстве, если не все, —
более или менее ненавидящие Россию, иные нравственно, вследствие
убеждения, «что в России, таким порядочным и умным, как они, людям,
нечего делать», другие уже просто ненавидя ее безо всяких убеждений,
так сказать, натурально, физически: за климат, за поля, за леса, за по-
рядки, за освобожденного мужика, за русскую историю, одним словом,
за все, за все ненавидя»54.
В «Идиоте» Достоевский уточняет: «Русский либерализм не есть на-
падение на существующие порядки вещей, а есть нападение на самую
сущность наших вещей, на самые вещи, а не на один только порядок, не
на русские порядки, а на самую Россию. Мой либерал дошел до того, что
отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьет свою мать»55.
Шатов, наслушавшись Бесов, охарактеризовал их как «людей из бу-
мажки; от лакейства мысли все это», и добавил: «Ненависть тоже
тут есть, они первые были бы страшно несчастливы, если бы Россия
как-нибудь вдруг перестроилась, хотя бы даже на их лад, и как-нибудь
вдруг стала безмерно богата и счастлива. Некого было бы им тогда не-
навидеть, не на кого плевать, не над кем издеваться! Тут одна только
животная, бесконечная ненависть к России, в организм въевшаяся...»
Революционерам Достоевский, по существу, говорит следующее: вы
утверждаете, что восстаете против власти из любви к России. По вашим
словам, вы ненавидите Государя и порядки вашей страны, поскольку хо
тите видеть Россию счастливой, освобожденной от своего недостойного
хозяина. Но на самом деле вы как раз ее и ненавидите, и именно потому,
Что она вам не принадлежит и не хочет вам принадлежать. Ваше желание
отравлено ненавистью. Оно бесплодно и не сбудется. Все произведения
Достоевского говорят об этом еще лучше, чем сам автор, живым языком
149
Глава III. Поэты-законодатели
судеб их персонажей. Эта мысль пронизывает все его романы. Какой
именно избрать для рассмотрения?
Мы выберем «Преступление и наказание» и «Бесов», а в них — судь-
бы Раскольникова и Ставрогина, и рассмотрим, что общего в них есть.
Оба выросли без отца. Трое из окружающих их женщин занимают сход-
ное положение: матери Раскольникова Пульхерии и ее дочери Дуне соот-
ветствуют мать Ставрогина Варвара и ее воспитанница Даша. Россия и
русский народ представлены двумя девушками со священными именами:
Соня (Софья), «проститутка», и Мария, «хромоножка»56. Но один ро-
ман — это история спасения, а другой — проклятия, или, если хотите, ис-
тория исцеления и история гибели*.
Спасение Раскольникова
Перенесемся в Петербург, в примыкающий к Сенной площади квар-
тал «в начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер». Раскольни-
ков едва избежал встречи с квартирной хозяйкой, первой удушающей
женщиной романа, первым олицетворением его зависимости. Он полу-
чил бесконечно длинное письмо от матери. За выставляемой напоказ до-
бротой и напоминаниями о принесенных ему жертвах ощущается агрес-
сивность. Все делается для того, чтобы его упрекнуть. «Но не хочу пус-
каться во все эти тяжелые подробности, чтобы не волновать тебя
напрасно, когда уж все теперь кончено».
Далее следует пространное описание этих тяжелых подробностей.
Коротко говоря, его мать продает свою дочь Дуню отвратительному му-
жу, точно так же, как Соню продавала ее мать. Скверные намерения при-
крываются лучшими чувствами: «Конечно, ни с ее, ни с его стороны осо-
бенной любви тут нет, но Дуня, кроме того что девушка умная — в то
же время и существо благородное, как ангел, и за долг поставит себе со-
ставить счастье мужа». И так далее. И перечисляются унижения, ос-
корбления, выпавшие на долю дочери. Но мать и сестра объединяются,
чтобы возложить на Раскольникова ответственность за эти унижения.
Это ради него, «единственной надежды», «упования», и жертвуют собой
Известно, что Достоевский обвинял себя в том, что многократно переживал
эпизод насилия над маленькой девочкой. Можно, как то сделал Фрейд, ставить
диагноз. Но мы «анализируем» не Достоевского, а его персонажи или, вернее,
весь сюжет его романов. Поэтому мы не будем отрываться от самих произведе-
ний, сохраняя их специфику, и перейдем непосредственно к тем метафизичес-
ким, политическим и иным урокам, которые автор помещает в своих персона-
жей - посредников между автором-Достоевским и им самим (но это не наша
тема) и между Достоевским и Россией, что как раз и является предметом наше-
го разговора.
150
Достоевский и матереубийство
обе женщины. «Дуня вся в волнении от радости свидания с тобой и ска-
зала раз, в шутку, что уже из этого одного пошла бы за Петра Петро-
вича. Ангел она!» Письмо, в котором подслащенная горечь сменяет неяс-
ную угрозу, заканчиваются словами: «Обнимаю тебя крепко-крепко и це-
лую бессчетно. Твоя до гроба».
Реакция Раскольникова показывает, что подсознательно он понял по-
пытку его пленения, прикармливания и удушения: «Почти все время, как
читал Раскольников, с самого начала письма, лицо его было мокро от
слез; но когда он кончил, оно было бледно, искривлено судорогой, и тяже-
лая, желчная, злая улыбка змеилась по его губам».
Но вот Раскольников, выйдя на улицу в смутном состоянии (ни в од-
ном другом романе Достоевского не встречается так часто погружен-
ность в себя) видит девочку, как ему представляется, пьяную и обижен-
ную. Он видит и преследующего ее мужчину, которого тут же нарекает
именем преследователя Дуни, Свидригайлова. Однако его реакция про-
тиворечива. Сначала он зовет полицейского, потом вдруг просит его ос-
тавить мужчину в покое: «Оставьте! Чего вам? Бросьте! Пусть его по-
забавится». Он как будто защищается от собственного соблазна, олице-
творением которого был «Свидригайлов», одновременно преследователь
и соблазнитель его сестры, поскольку он отождествляет себя с ним. И на-
чинает представлять себе, что будет с девочкой, ассоциируя с ней Дуню:
«Бедная девочка! — сказал он, посмотрев в опустевший угол скамьи. —
Очнется, поплачет, потом мать узнает... Сначала прибьет, а потом
высечет, больно и с позором, пожалуй и сгонит». Участь проститутки.
И приснился ему страшный сон. Он ребенок, и идет с отцом, держа
его за руку. У кабака тщедушная кляча, запряженная в громадную телегу.
«...Из кабака выходят с криками, с песнями, с балалайками пьяные-пре-
пьяные большие такие мужики», садятся в телегу, и хозяин хочет пустить
ее вскачь. Долго сечет клячу. Ребенок «...бежит подле лошадки, он забе-
гает вперед, он видит, как ее секут по глазам, по самым глазам! Он пла-
чет... — А чтобы те леший! — вскрикивает в ярости Миколка. Он бро-
сает кнут, нагибается и вытаскивает со дна телеги длинную и толстую
оглоблю, берет ее за конец в обе руки и с усилием размахивается над са-
враской. — Разразит! — кричат кругом. — Убьет! — Мое добро! — кри-
чит Миколка и со всего размаху опускает оглоблю. Раздается тяжелый
удар. (...) А Миколка намахивается в другой раз, и другой удар со всего
размаху ложится на спину несчастной клячи. (...) Миколка, бросает ог-
лоблю, снова нагибается в телегу и вытаскивает железный лом. — Бе-
регись! — кричит он и что есть силы огорошивает с размаху свою бед-
ную лошаденку. (...) Кляча протягивает морду, тяжело вздыхает и уми-
151
Глава III. Поэты-законодатели
рает. (...) — Мое добро! — кричит Миколка, с ломом в руках и с налиты-
ми кровью глазами. Он стоит, будто жалея, что уж некого больше бить
(...) Бедный мальчик уже не помнит себя. С криком пробивается он
сквозь толпу к савраске, обхватывает ее мертвую, окровавленную мор-
ду и целует ее, целует в глаза, в губы... Потом вдруг вскакивает и в ис-
ступлении бросается со своими кулаченка.ми на Миколку. В этот миг
отец, уже долго гонявшийся за ним, схватывает его, наконец, и выносит
из толпы».
Герой просыпается в ужасе, весь в поту. Он понимает предзнаменова-
ние. В самом деле, он ударит процентщицу обухом топора, а ее сестру
лезвием, как во сне, вслед за оглоблей придет черед лома. Однако этот
сон — как сон литературный и как навязчивая идея автора — может рас-
сматриваться как транспозиция «первородной сцены» — фантасмагори-
ческое восприятие ребенком сексуальных отношений его отца и матери,
истолкованных им как жестокость и насилие. Хозяин, заявляющий о сво-
ем обладании, — это замаскированный отец, присутствующий, впрочем,
сам в этом сне*. У этого толкования есть то преимущество, что оно свя-
зывает в один ряд эпизоды с пьяной девушкой, сна, двойного убийства и
другого сна. Но на самом деле отец отсутствует, и сцена убийства выяв-
ляет другой план. Он только что убил процентщицу, подлинный образ
злой матери, против которой направлена агрессивность ребенка. В его
поступке смешивается желание победить, одержать верх, и в этом его от-
вет на письмо матери и желание кровосмесительства. Последнее олице-
творяется укладкой и комодом, где процентщица хранила свое добро.
«Странное дело: только что он начал прилаживать ключи к комоду,
только что услышал их звякание, как будто судорога прошла по нему.
Этот сон заслуживает более обстоятельного рассмотрения. В нем смешивается
тема кладбища, где покоится вместе с бабушкой и маленький брат видящего
сон. Перед изображением ярости столкновения примитивной сцены представ-
лена нежность, но одновременно и опасность двойственного отношения, опас-
ность Матери-Земли, поглощающей своих детей. Множество грубых людей,
окружающих Миколку, поднимающихся вместе с ним в телегу, конечно, соот-
ветствуют равенству «много = толстый». Миколка сечет сначала кнутом, потом
оглоблей, наконец ломом, образом пронзающего фаллоса. Он сечет по глазам,
потом по губам, в этом смещении сверху вниз занимающим место детородных
органов матери, их и целует мальчик, как только ускользает от отца. Многие
эпизоды в этом отрывке обретают определенный смысл в такой перспективе.
Это не значит, что других перспектив не существует.
Сон о кобыленке — не сон романиста, а литературное заимствование (Не-
красов) или, возможно, воспоминание детства. Но вокруг этого эпизода образо-
валось такое полное созвездие фантазмов, что смысл этого эпизода стал, безус-
ловно. литературным сном.
152
Достоевский и матереубийство
Ему вдруг опять захотелось просить все и уйти». И далее: «Он спешил
ужасно, схватился за ключи и опять начал возиться с ними. Но как-то
все неудачно: не вкладывались они в замки». В конце концов, ему удалось
открыть эту обитую красным сафьяном укладку, в которой была, в част-
ности, крытая красным гарнитуром шубка. Но в этот момент появляется
Лизавета, образ доброй матери и одновременно первый образ России.
О ней Достоевский говорит, что, хотя она и была рослой и сильной, но
позволяла своей злой сестре-процентщице себя бить; смиренная покор-
ность по Достоевскому — непременная черта идеальной России. Перед
поднятым топором «даже руки не подняла защитить себе лицо, хотя
это был самый необходимо-естественный жест в ту минуту, потому
что топор был прямо поднят над ее лицом. Она только чуть-чуть при-
подняла свою свободную левую руку, далеко не до лица, и медленно про-
тянула ее к нему вперед, как бы отстраняя его».
Раздвоение персонажей — постоянный прием Достоевского. Здесь он
находит выражение не только в родственных узах и моральном противо-
поставлении (добро и зло, щедрость и скаредность), но также и в двух
крестах, медном и кипарисном, которые Раскольников находит на шее у
процентщицы и которыми он обменяется позднее с Соней. Политический
смысл, еще недостаточно ясный, в том, что злая и добрая Россия образу-
ют нерасторжимую пару. Нельзя ранить одну, не ранив другую. Но в лич-
ном плане это пара «добро и зло» — результат изначальной раздвоенно-
сти объекта на объект «плохой» (отсутствующий, лишающий, истребля-
ющий) и «хороший» (присутствующий, кормилец, защитник). Главной
нитью романа станет исцеление героя, история его отношений с этим
объектом, который символизируют Елизавета и процентщица, и, сверх
того, его мать, а в иных планах — Россия. Это также история рождения
для мира и для жизни в обществе.
Дело в том, что после убийства герой как бы погружается во тьму. От-
ношения с другими у него совершенно бредовые, либо он панически из-
бегает каких-либо отношений, как той милостыни, которую подали ему
как-то прохожие (мать и дочь) и которую он бросил в Неву, символичес-
ки повторяя жест отречения, составляющий его преступление. В своей
комнате он становится добычей галлюцинаций, в которых повторяется
его сон о кобыленке. «Он очнулся в полные сумерки от ужасного крику.
Боже, что это за крик! Таких неестественных звуков, такого воя, вопля,
скрежета, слез, побой и ругательств он никогда еще не слыхивал и не ви-
дывал. Он и вообразить не мог себе такого зверства, такого исступле-
ния. В ужасе приподнялся он и сел на своей постели, каждое мгновение
замирая и мучаясь. Но драки, вопли и ругательства становились все
153
Глава III. Поэты-законодатели
сильнее и сильнее51. И вот, к величайшему изумлению, он вдруг расслы-
шал голос своей хозяйки. Она выла, визжала и причитала, спеша, торо-
пясь, выпуская слова, так что и разобрать нельзя было, о чем-то умо-
ляя, — конечно о том, чтоб ее перестали бить, потому что ее беспо-
щадно били на лестнице. Голос бившего стал до того ужасен от злобы
и бешенства, что уже только хрипел, но все-таки и бивший тоже что-
то такое говорил, и тоже скоро, неразборчиво, торопясь и захлебыва-
ясь. Вдруг Раскольников затрепетал, как лист: он узнал этот голос; это
был голос Ильи Петровича. Илья Петрович здесь и бьет хозяйку!»
Илья Петрович — это помощник квартального надзирателя Порох, с
которым он накануне повздорил в конторе. «Раскольников в бессилии упал
на диван, но уже не мог сомкнуть глаз; он пролежал с полчаса в таком
страдании, в таком нестерпимом ощущении безграничного ужаса, како-
го никогда еще не испытывал». Слишком многие маски спали, и смысл
сна вот-вот прорвется в сознание. Квартирная хозяйка и полицейский —
символы, гораздо более понятные, нежели кобыленка и кучер58. Но то,
что отец (и он сам) олицетворен представителем власти, уже является бе-
зусловно хорошим признаком, позднее станет понятно, при каких усло-
виях. В ожидании он погружается в беспамятство на три дня, как Лазарь
во гробе.
Однако через три дня он очнулся, и с этого момента начинается его
выздоровление, не без рецидивов, поэтапное, от кризиса к кризису, но
возрождение.
По выходе из беспамятства он слаб, как ребенок. Его друг Разумихин
вынужден кормить его с ложечки как младенца, поддерживая его голову.
На преступление же распространяется частичная амнезия, как если б оно
было связано с каким-то конкретным, но полузабытым персонажем. «Но
об т ом, — об то м он совершенно забыл; зато ежеминутно помнил,
что об чем-то забыл, чего нельзя забывать, — терзался, мучился, припо-
миная, стонал, впадал в бешенство или в ужасный, невыносимый страх».
Продолжение романа как раз и составляет возвращение к тому, постепен-
ное возвращение Раскольникова к реальному миру. Для героя — это дол-
гое сражение, его удобнее рассматривать, расчленив на несколько планов,
за счет пропуска необходимых постраничных комментариев и поступив-
шись сложностью самого романа. Эти планы таковы: Мать, Соня, закон.
В своей матери и в своей сестре Раскольников обретает двойной об-
раз прародительницы. И установить между ними и самим собой подходя-
щую дистанцию, не слишком малую, не слишком большую, ему удается
не сразу, он колеблется между чрезмерной близостью (она — погибель) и
отсутствием (она — забвение).
154
Достоевский и матереубийство
Сначала он пытается сохранить дистанцию. Он отказывается подпи-
сать заемное письмо, как недавно отказался от милостыни. Когда они не-
ожиданно приехали к нему из своей глухой провинции, ему невыносимо
это вторжение. «Радостный, восторженный крик встретил появление
Раскольникова. Обе бросились к нему. Но он стоял как мертвый; невыно-
симое внезапное сознание ударило в него, как громом. Да и руки его не
поднимались обнять их; не могли. Мать и сестра сжимали его в объяти-
ях, целовали его, смеялись, плакали... Он ступил шаг, покачнулся и рухнул
на пол в обмороке».
Но, выгнав их («Я не могу, не могу, — раздражительно повторял
он, — не мучьте! Довольно, уйдите... Не могу!»), он тут же требует всю
их любовь для себя одного. В этом одна из составляющих того выбора,
который он навязывает Дуне. Автор не забыл указать, что «Пульхерии
Александровне было уже сорок три года, лицо ее все еще сохраняло в се-
бе остатки прежней красоты, и к тому же она казалась гораздо моло-
же своих лет (...) Это был портрет Дунечкинова лица, только двадцать
лет спустя, да кроме еще выражения нижней губки, которая у нее не
выдавалась вперед». В повествовании мать и сестра неразлучны, они все-
гда появляются вместе. Возражение, которое он высказывает против Ду-
ниного замужества, своей формулировкой выдает эдипову подоплеку:
«Или я, или Лужин!». Он цепляется за эту формулировку, повторяя ее на
следующий день: «Или я, или Лужин. Пусть я подлец, а ты не должна...
Один кто-нибудь... Если же ты выйдешь за Лужина, я тотчас же пере-
стаю тебя сестрой считать!» Он обвиняет сестру в том, что она прода-
ет себя за деньги59. Лужин — личность подлая, но он также и ненавист-
ный соперник, которого следует устранить, так же, как и прекрасного Ра-
зумихина, над которым Раскольников жестоко издевается, прежде других
угадав зарождение в нем любви к Дуне. Однако в нем идет постоянная
работа, одним из существенных моментов которой является признание
себе в своих чувствах во всей их истинности и двойственности. «Мать,
сестра, как любил я их! Отчего теперь я их ненавижу? Да, я их ненави-
жу, физически ненавижу, подле себя не могу выносить...» И в его бреду
тут же возникают разоблачающие ассоциации: «О, как я ненавижу те-
перь старушонку! Кажется бы, другой раз убил, если б очнулась! Бедная
Лизавета! Зачем она тут подвернулась!.. Странно, однакож, почему я
об ней почти не думаю, точно и не убивал?.. Лизавета! Соня! Бедные,
кроткие, с глазами кроткими... Милые!» И тогда возникает третий сон.
Неизвестный мещанин машет ему рукой и ведет его по лестнице в зали-
тую лунным светом комнату процентщицы. Повторяется сцена убийства,
но на эточ раз ничего не происходит. Раскольников «тихонько высвободил
155
Глава III. Поэты-законодатели
из петли топор и ударил старуху по темени, раз и другой. Но странно:
она даже и не шевельнулась от ударов, точно деревянная. Он испугался,
нагнулся ближе и стал ее разглядывать; но и она еще ниже нагнула го-
лову, Он пригнулся тогда совсем к полу и заглянул ей снизу в лицо, загля-
нул и помертвел: старушонка сидела и смеялась, — так и заливалась ти-
хим неслышным смехом, из всех сил крепясь, чтобы он ее не услышал».
Трагедия оборачивается фарсом. Толпа людей смотрит на него, шепчется,
смеется. «Сердце его стеснилось, ноги не движутся, приросли... Он хо-
тел вскрикнуть и — проснулся». В этом третьем сне Раскольников уже
предстает самим собой, хотя его поступками и руководит неизвестный
двойник, который при пробуждении превращается в Свидригайлова; но
главное, убийства не происходит. Он узнает также, что, несмотря на
убийство, остается живым то, что он хотел убить, но что он не может
убить таким образом, не рискуя собственной жизнью.
Этот сон предваряет вторую встречу героя с двумя женщинами, в хо-
де которой он находит наконец надлежащую дистанцию, либо, выража-
ясь еще определеннее, modus vivendi.
Вновь ставится «вопрос Лужина», на этот раз в присутствии и Рас-
кольникова, и самого заинтересованного лица, и на этот раз его формули-
рует сама Дуня, обращаясь к своему жениху: «Поймите, что если вы не
помиритесь, то я должна же выбирать между вами: или вы, или он. Так
стал вопрос и с его и с вашей стороны. Я не хочу и не должна ошибить-
ся в выборе. Для вас я должна разорвать с братом; для брата я должна
разорвать с вами». И решает проблему, выставляя жениха вон. Расколь-
ников отвергал «жертву» сестры и требовал всей ее любви. Он фактиче-
ски ее получил. И только тогда он начинает рассматривать возможность
отстранения. Разумихин выступает в роли возможного и вполне ответст-
венного покровителя сестры. Он строит только планы трудовой жизни,
семейной, спокойной и размеренной. Неожиданно Раскольников обраща-
ется к матери и говорит: «Яхотел сказать... идя сюда... я хотел сказать
вам, маменька... и тебе, Дуня, что нам лучше бы на некоторое время ра-
зойтись. Я себя нехорошо чувствую, я не спокоен... я после приду, сам
приду, когда... можно будет. Я вас помню и люблю... Оставьте меня! Ос-
тавьте меня одного! Я так решил, еще прежде...» И добавляет, обраща-
ясь к другу: «Не приходи ко мне. Может, я и приду сюда... Оставь меня,
а их... не ос т а в ъ. Понимаешь меня?» Это свободный уход, открыва-
ющий ему доступ к Соне.
В Соне он обретает, прежде жены, материнский образ, но в данном
случае образ безусловно добрый. Ее отнесение к продажным женщинам
существует лишь для его бессознательного эквивалента, поскольку это
156
Достоевский и матереубийство
проститутка без «клиентов», оскверненная единственным актом насилия,
почти что девственница. Уравнение «Мать = блудница» лучше было вы-
ражено в христианстве до эпохи Реформации, когда в блуднице видели
идеальный образ милосердия, протестантизм же в нем углядывает уже
только порочное начало60. Соня — кормилица. Она кормит своих сестер,
поит отца, это на ее руках умирает старый пьяница. Даже ее юный облик,
облик девочки, в контексте Достоевского обретает материнскую окраску,
в дальнейшем будет показано, по какой причине. В раздвоенном образе
Соня стоит рядом с Лизаветой. Ее мать, Екатерина, ввергшая дочь в ни-
щету, но которую Соня тем не менее любит и защищает, — находится по
другую сторону. Подобных симметрий в романе множество.
В романе содержатся три значительные встречи Сони с героем. Пер-
вая раскрывает причины будущего выздоровления. Раскольников, только
что расставшись со своими родственниками, входит к ней, ведет себя вы-
зывающе, со своей прежней грубостью, не стесняется в выражениях го-
ворит с ней, как с проституткой, предвещает смерть ее матери. Но, с од-
ной стороны, Соня не отвечает грубостью на его грубость, а с другой —
он находит в ней образ закона.
Соня — любовь беззащитная и обезоруживающая. Непротивление,
которое она противопоставляет злу как раз тогда, когда Раскольников им
вооружается, создает между ними отношения несоразмерные, чего он
долго выдержать не может. Он еще не может любить ее ради нее самой,
а лишь сквозь призму некой абстракции: «Я не тебе поклонился, я всему
страданию человеческому поклонился». Он провоцирует ее своими на-
падками, будто хочет выявить в ней скрытое ядовитое жало, и не находит
его: «И вдруг странное, неожиданное ощущение какой-то едкой ненави-
сти к Соне прошло по его сердцу. Как бы удивясь и испугавшись сам это-
го ощущения, он вдруг поднял голову и пристально поглядел на нее; но он
встретил на себе беспокойный и до муки заботливый взгляд ее; тут бы-
ла любовь; ненависть его исчезла, как призрак. Это было не то; он при-
нял одно чувство за другое». Он готов сознаться в преступлении. Но, пе-
ресев на постель девушки, он вновь, но уже глазами Сони, видит сцену
убийства: «Эта минута была ужасно похожа, в его ощущении, на ту,
когда он стоял за старухой, уже высвободив из петли топор, и сочувст-
вовал, что уже «ни мгновения нельзя было терять более». Соня реагиру-
ет, как сострадающая мать, причитает, готова взять на себя грех. Она —
ожившая, воскресшая Лизавета: «...он смотрел на нее и вдруг в ее лице
как бы увидел лицо Лизаветы, когда он приближался к ней тогда с топо-
ром, а она отходила от него к стене, выставив вперед руку, с совершен-
но детским испугом в лице, точь-в-точь как маленькие дети...». Здесь
! 57
Глава III. Поэты-законодатели
разыгрывается сцена обмена крестиками, подтверждающая это перево-
площение. Соня будет носить на шее крестик Лизаветы, а Раскольни-
ков — крестик Сони. Все закончено? Нет: «Он смотрел на Соню и чувст-
вовал, как много в нем было ее любви, и странно, ему стало вдруг тяже-
ло и больно, что его так любят». Здесь начинается период постоянных
колебаний между любовью и страхом перед любовью, между приятием и
отказом, которые закончатся лишь много позднее, на каторге, и в процес-
се которых мать постепенно заменится женой.
Одновременно и в тесной связи с этим процессом Раскольников нахо-
дит в Соне и в приставе следственных дел Порфирии Петровиче олице-
творение закона. Но обрести его невозможно, если его поиски не сочета-
ются со стремлением избежать встречи с ним.
Можно было бы заметить, что в этом смысле герой как бы поднима-
ется с одной ступени на другую по лестнице инстанций власти. На ниж-
нем уровне — квартальная контора, куда он заходит вскоре после пре-
ступления, и нижние полицейские чины, Заметов и Порох, которым он
чуть ни выдает себя. Между ними и признанием всего один шаг: «Он
знал, что делал, но не мог сдержать себя. Страшное слово, как тогдаш-
ний замок в дверях, так и прыгало на его губах; вот-вот сорвется; вот-
вот только спустить его, вот-вот только выговорить!»
Но автор счел, что слова признания должны быть исполнены глубоко-
го смысла, должны быть результатом огромной душевной работы. И тог-
да Раскольников предстает перед старшим приставом следственных дел
Порфирием Петровичем. Этот персонаж исполнен и величия, и смире-
ния. И его язык, и его культура утонченны, его проницательность несрав-
ненна. Но внешне он отнюдь не импозантен, сам жалуется на свои хворо-
бы и недостатки: «Я, поконченный человек, больше ничего. Человек, по-
жалуй, чувствующий и сочувствующий, пожалуй, кой-что и знающий, но
уж совершенно поконченный». Эта тайная сила восстает против несосто-
явшейся судьбы. Аналогичную контрастность мы наблюдаем и у другого
персонажа Достоевского, олицетворяющего закон, у старца Тихона в ро-
мане «Бесы». У них есть и еще одна общая черта. Оба придерживаются
правила молчания. Они не вступают в споры с героями, а позволяют им
излиться в монологе. Слух в чистом виде. Это отнюдь не означает, что
они не понимают, напротив, лучше, чем герои, они понимают, в чем де-
ло, и своим молчанием позволяют последним это осознать. Порой они и
действуют сходным образом. Так, оба предлагают героям в первую оче-
редь обратиться к врачу, абсурдностью своего совета выявляя и подчер-
кивая то, что им вполне понятно: больна-то душа. Однако в целом их так-
тика различна. Молчание Тихона перед Ставрогиным горестно. Он дает
158
Достоевский и матереубийство
почувствовать, что хотел бы говорить, да не может. Молчание же Порфи-
рия, напротив, шумное и болтливое, но вся болтовня его — сбоку, не по
делу, мимо. Его рассуждения звучат, как эхо утверждений Раскольникова,
принятых всерьез, сочтенных искренними, и тут и выясняется, что все
они — «сбоку». Порфирий без конца зажигает папироски, болтает о вре-
де курения, о здоровье, о моционе, в то время как Раскольников готов за-
кричать: «Ну, говори же, говори же, — как будто так и хотело выпрыг-
нуть из сердца Раскольникова. — Ну, что же, что же, что же ты не го-
воришь?». Но и сам герой не говорит и начинает сознавать, что его слова
пусты. И очень скоро начинают рушиться те ложные доводы и рассужде-
ния, которыми он оправдывал свое преступление. Он вынужден при-
знать, что и сам не верит в них61. Прекрасный метод: Порфирий позволя-
ет ему делать замечания, задает сдержанные и почти робкие вопросы.
«Но вот что скажите: чем же бы отличить этих необыкновенных-то
от обыкновенных? При рождении, что ли, знаки такие есть?» И время
от времени роняет слова, как пробный камень: «И-и-и в Бога веруете?
Извините, что так любопытствую. — Верую, — повторил Раскольни-
ков, поднимая глаза на Порфирия. — И-и в воскресение Лазаря веруе-
те? — Ве-верую. Зачем вам все это? (...) — Вот как-с... так полюбопыт-
ствовал. Извините-с»^. Из этого ложного диалога о власти, о нравствен-
ном законе постепенно всплывает правда власти и закона. Раскольников
наконец приближается к пониманию отцовской символики. Его система
еще не отвергнута, но он уже видит связь между нарушением обществен-
ных установлений и нарушением, вернее, изъянами и пробелами в поряд-
ке его семейных установок. Порфирий от одной встречи к другой облека-
ется отцовской властью и отцовским могуществом. Раскольников же на-
чинает выступать в роли просителя: «Одним словом, — настойчиво и
громко сказал он, вставая и немного оттолкнув при этом Порфирия, —
одним словом, я хочу знать: признаете ли вы меня окончательно свобод-
ным от подозрений или нет? Говорите, Порфирий Петрович, говорите
положительно и окончательно, и скорее, сейчас!» Он просит Порфирия
сказать правду, от чего последний уклоняется, поскольку время еще не
пришло. Он просит его о любви, поскольку сам любит его в той ужасной
завороженности, которая их связывает: «Раскольников почувствовал при-
лив какого-то нового испуга. Мысль о том, что Порфирий считает его
за невинного, начала вдруг пугать его». Только тогда Порфирий начина-
ет говорить с ним по-отечески, он говорит герою о своей симпатии к не-
му: «...прежде всего не желаю обманывать. Познав вас, почувствовал к
вам привязанность». Он раскрывает перед ним свою игру, свой способ
внимания: «А как начали мы тогда эту вашу статью перебирать, как
159
Глава III. Поэты-законодатели
стали вы излагать — так вот каждое-то слово ваше вдвойне принима-
ешь, точно другое под ним сидит!» И, наконец, говорит сам: «Как кто
убил?.. — переговорил он, точно не веря ушам своим, — да вы убили, Ро-
дион Романыч! Вы и убили-с... — прибавил он почти шепотом, совершен-
но убежденным голосом».
Слушающему его, как «испуганные маленькие дети», Раскольникову
он указывает тот самый путь, который Тихон указывает Ставрогину:
жить и страдать в смирении сердца, либо, если он не ценит жизнь и бо-
ится «стыда буржуазного», ему остается совершить еще более ужасное
преступление, самоубийство. Но Порфирий остается в стороне от боже-
ственного закона, он не Тихон и не Соня. Его закон — человеческий, не
скрашенный любовью, и Порфирий ограничивается тем, что заявляет:
«Тут уж справедливость. Вот исполните-ка, что требует справедли-
вость». И еще: «Что ж, страдание тоже дело хорошее». Так что Рас-
кольникову приходится возвращаться к Соне, в которой герой видит не-
смываемо выгравированное имя предвечного Отца. «Да, может, и Бога-
то совсем нет», — с каким-то даже злорадством ответил
Раскольников, засмеялся и посмотрел на нее». Слова эти потрясли и
ужаснули девушку. И когда он спрашивает, «выпытывая дальше», что
Бог сделал для нее, она восклицает «Молчите! Не спрашивайте! Вы не
стоите!» Она исключает его из того миропорядка, в котором она суще-
ствует сама. Он мертв, как Лазарь, и, читая в Евангелии о его воскресе-
нии, она как бы говорит, что только Отец может воскресить. Она также
выслушивает молча все его ложные оправдания — нищета, голод, жела-
ние поддержать семью, стать Наполеоном, обрести сверхчеловечность
бесчеловечным поступком, покуда Раскольников не находит правду сам:
«Разве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку!»
Тот особый урок, который преподает нам Достоевский, таков: любовь
открывает герою путь к закону, но закон преграждает ему путь к любви. Он
ведет не к соединению, а к расставанию. Соня не повторяет только что про-
изнесенных слов Христа: «Лазарь! иди вон», а говорит: «Поди сейчас, сию
же минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй сначала землю, ко-
торую ты осквернил, а потам поклонись всему свету, на все четыре сто-
роны, и скажи всем, вслух: «Я убил!» Соня согласна со следователем:
«Страдание принять и искупить себя им, вот что надо». Сначала каторга.
Но прежде Раскольников должен отсечь от себя пораженную гангре-
ной часть себя самого. Ей Достоевский дает особое наименование —
Свидригайлов. Для того, чтобы обрисовать самую темную, постыдную
сторону личности героя, он опять использует прием двойника, и уничто-
жение двойника означает выздоровление.
160
Достоевский и матереубийство
В своем качестве двойника Свидригайлов и герой, и его противопо-
ложность. Он похож на героя, как обличающая и искажающая карикату-
ра. Он также находится в полной зависимости от женщин, но эта зависи-
мость приняла у него самую подлую форму: он раб «выкупленный». Вы-
тащенный из долговой тюрьмы престарелой супругой, он заключил с ней
некий «изустный контракт». Он завораживает и пугает Раскольникова
тем, что на его глазах осуществляет преступные желания, к которым ге-
рой может подступиться лишь путем уловок или символически. Свидри-
гайлов терзал и, возможно, убил свою жену, он преследует Дуню и ее
мать, дает им краденые деньги, жаждет обладать Дуней, но только на-
сильно. Он олицетворяет подспудные садистские и кровосмесительные
вожделения Раскольникова. Он появляется, будто тень, крадучись, пре-
следует Соню, прячется за перегородкой, возникает в окошке, чтобы мах-
нуть рукой, и сразу исчезает. Лишь когда Раскольников решается задать
себе вопрос: «Нет, не лучше ли испытать Свидригайлова: что это та-
кое?» и признается себе, что «и действительно тот на что-то ему дав-
но уже как бы нужен», он может противопоставить себя ему и отделить-
ся от него.
И тогда, как свиньи гадаринские, в которых вошли бесы, Свидригай-
лов устремляется к собственной гибели. С этого момента он походит уже
более на Ставрогина, нежели на Раскольникова. Как у Ставрогина, на его
напоминающем маску лице появляются признаки, говорящие о смерти
души. Он принимает на себя два пистолетных выстрела в упор, словно
желая проверить, осталось ли в нем хоть что-то живое. Наконец, в нем
воздымаются самые древние фантазмы, существующие во всех мужчи-
нах, в том числе и в Раскольникове, но последнему удается их преодо-
леть. Это роковой фантазм насилия над маленькой девочкой. Он неодно-
кратно возникает в романе63, но лишь во сне обретает свою убийствен-
ную силу.
Свидригайлов снимает душный и тесный номер под лестницей в жал-
кой гостинице: место, напоминающее тот чердак, где совершил свое на-
силие Ставрогин. Сцена разворачивается в промозглую ночь, идет про-
ливной дождь, и непонятно, где начинается, а где кончается сон. На Сви-
дригайлова надвигаются картины все затопляющей воды: «Никогда в
жизнь мою не любил я воды, даже в пейзажах, — подумал он». Нева вы-
шла из берегов64. И неожиданно он видит прекрасный летний пейзаж, на
троицын день, все утопает в цветах. В большом пустынном доме он ви-
дит на покрытых белыми атласными пеленами столах гроб. «Вся в цве-
тах лежала в нем девочка, в белом тюлевом платье, со сложенными и
прижатыми на груди, точно выточенными из мрамора руками. Но рас-
161
Глава III. Поэты-законодатели
пущенные волосы ее. волосы светлой блондинки, были мокры; венок из
роз обвивал ее голову. (...) улыбка на бледных губах ее была полна какой-
то недетской, беспредельной скорби и великой жалобы. (...) Эта девочка
была самоубийца-утопленница. Ей было только четырнадцать лет, но
это было уже разбитое сердце, и оно погубило себя, оскорбленное оби-
дой, ужаснувшею и удивившею это молодое детское сознание, залившею
незаслуженным стыдом ее ангельски чистую душу».
Я готов предложить гипотезу, которая может быть доказана только
сравнением всех историй насилия над детьми во всех романах Достоев-
ского: однако она может быть, по-видимому, полезной для понимания тех
сцен, о которых идет речь в «Преступлении и наказании». Девочка —
трансформация Матери, и в романе после Пульхерии и Дуни, после про-
центщицы и Лизаветы — ее третье лицо. Страшная старуха (мужеподоб-
ная, кастрирующая мать), юная покровительница и ребенок — эти три
возраста и три ипостаси женщины представлены и в романе «Бесы» об-
разами Варвары, Даши и Матреши. Желание разделяется на свои состав-
ные части: садизм, самоотождествление с жестоким отцом, направлен на
старуху, нежность — на девушку, а сексуальное вожделение, в виде наси-
лия — на безобидную и беззащитную девочку. Но когда последняя вмес-
то того, чтобы быть пассивной «страстотерпицей», становится искуси-
тельницей, она вновь оборачивается матерью-мучительницей, и наказа-
ние поражает обоих виновных: Матреша повесилась, как Иокаста, а ее
обидчик убивает себя. Впрочем, и сам возраст девочки способствует та-
кому отождествлению, когда обидчик и вожделеет, и жаждет возмездия.
Однако для наших целей бесполезно далее размышлять в этом на-
правлении. Среди знаков, делающих такое истолкование правдоподоб-
ным, я отмечу лишь следующее: преступление постоянно предстает как
старая, полузабытая, но неотступно и настойчиво возвращающаяся вина,
как первородный грех, и сопровождается невыносимой тоской65.
Свидригайлов открывает глаза, встает и смотрит в окно на потоки
дождя. «Среди мрака и ночи раздался пушечный выстрел, за ним дру-
гой. — А, сигнал! Вода прибывает, — подумал он, — к утру хлынет, там,
где пониже место, на улицы, зальет подвалы и погреба, всплывут под-
вальные крысы, и среди дождя и ветра люди начнут, ругаясь, мокрые,
перетаскивать свой сор в верхние этажи...» Нужно уяснить подлинный
смысл этого отрывка: угрожающее затопление, нарастающая тревога, за-
полнение «верхних этажей» крысами и сором. В самом деле, сон возвра-
щается все более пугающий, все более ясный. Теперь девочке пять лет,
162
Достоевский и матереубийство
она худенькая, нелюбимая, ее мать бьет ее. «Он осторожно приподнял
одеяло. Девочка спала крепким и блаженным сном. (...) Но странно: эта
краска обозначалась как бы ярче и сильнее, чем мог быть обыкновенный
детский румянец. (...) Алые губки точно горят, пышут, но что это? (...)
Да, так и есть: ее губки раздвигаются в улыбку; кончики губок вздраги-
вают, как бы еще сдерживаясь. Но вот уже она совсем перестала сдер-
живаться; это уже смех, явный смех; что-то нахальное, вызывающее
светится в этом совсем не детском лице; это разврат, это лицо каме-
лии, нахальное лицо продажной камелии из француженок. Вот, уже сов-
сем не таясь, открываются оба глаза: они обводят его огненным и бес-
стыдным взглядом, они зовут его, смеются...» Девочка-соблазнительни-
ца простирает к нему руки, «А, проклятая!» — вскричал в ужасе
Свидригайлов, занося над ней руку... Но в ту же минуту проснулся». Он
выходит на улицу, и перед стоящим у пожарной части евреем-солдатом,
грустным обличьем умершего порядка, убивает себя.
Для Раскольникова это избавление. Он быстро раз и навсегда улажи-
вает свои семейные дела, встречается с матерью, на этот раз (и это впер-
вые в романе) один на один: «Он был рад, он был очень рад, что никого
не было, что они были наедине с матерью. Как бы за все это ужасное
время разом размягчилось его сердце». Он обретает достоинство и спо-
койствие, которые позволяют ему, не опасаясь, сказать матери: «Я пришел
вас уверить, что я вас всегда любил, и теперь рад, что мы одни, рад да-
же, что Дунечки нет, — продолжал он с тем же порывом, — я пришел
вам сказать прямо, что хоть вы и несчастны будете, но все-таки знай-
те, что сын ваш любит вас теперь больше себя и что все, что вы дума-
ли про меня, что я жесток и не люблю вас, все это была неправда. Вас я
никогда не перестану любить». На мгновение вернувшись в прошлое, он
падает в ее объятия, целует ей ноги, как Соне. Потом отрывается от нее и
уходит. Придя к себе, застает там Дуню и прощается с ней. Он охвачен
пронзительной мыслью: «Но зачем же они сами меня так любят, если я
не стою того! О, если б я был один и никто не любил меня и сам бы я ни-
кого не любил! Не было бы всего этого!» И, наконец, терзаемый сомне-
ниями и страданиями, он делает то, что было приказано: «Поди на пере-
кресток, поклонись народу, поцелуй землю, потому что ты и перед ней
согрешил, и скажи всему миру вслух: «Я убийца!». И говорит Пороху:
«Это я убил тогда старуху-чиновницу и сестру ее Лизавету топором и
ограбил».
У этого романа может быть одновременно множество прочтений,
вполне правомочных, лишь бы они не противоречили друг другу. В оп-
163
Глава III. Поэты-законодатели
ределенном смысле он может читаться как романтическое описание на-
чальной стадии эдипова кризиса, когда прекращается подчинение ребен-
ка образу мужеподобной матери; это момент обуславливает понимание
последующих эпизодов. У садистской и кровосмесительной сцены
убийства двух женщин с ее характером первородной сцены есть свой
аналог в трагедии. Это победа Эдипа над Сфинксом. Это убийство от-
крывает Раскольникову доступ к фаллической символике, и он выступа-
ет в роли победителя. Но Лай и Боги живут в Порфирии и Соне. Герой
изгоняется из города.
Однако в порядке исключения эдипово поражение оказывается вре-
менным. Из всех больших романсз Достоевского только этот обещает, по
истечении длительного срока, свершение любви. Наказание — это и очи-
щение нового Ореста. Когда-то в один прекрасный день он будет осво-
божден. Примечательно, что безумие, постоянно поражающее персона-
жей романа, в конце концов охватывает и двух матерей, Пульхерию и Ка-
терину, от чего они и умирают. С этого момента решающая партия жизни
и смерти разыгрывается между героем и Соней.
Существует еще множество других прочтений романа, и приведенное
выше принадлежит не Достоевскому. Урок же, на котором сам автор твер-
до и постоянно настаивал, состоит в том, что есть только один закон, оди-
наково действующий и в пространстве личного права, и общественных
установлений, и божественного завета; нарушение его карается, посколь-
ку оно угрожает свободе, разуму, спасению. В этом роман — наследник
античной трагедии. Однако какое отношение может иметь к истории Рос-
сии вывод столь универсального характера?
Случай Раскольникова высвечивает природу ненависти к России на
всю ее глубину. Он придает всю их весомость словам писателя о том, что
революционер, отрицая Россию, ненавидит и истязает собственную мать.
Он освещает также природу революционного заговора, завоевания могу-
щества, как уходящую своими корнями в глубины человеческих желаний.
Достоевский следует путеводной нити русской истории, когда вслед за
Пушкиным и многими другими, вновь и вновь подтверждает спаситель-
ный и разлучающий характера закона. Спасительный, потому что Расколь-
никову удается избежать и смерти, и безумия, разлучительный, поскольку
закон требует жертвы, и местом возрождения должна стать каторга. В рус-
ской литературе XIX века тюрьма — это некое подобие монастыря, выс-
ший пример Служения, поскольку оно навязано и принято и становится
ареной духовных исканий. Россия не противопоставляет добровольному
подвижничеству страдание навязанное и просто претерпеваемое, а сопос-
тавляет их, как для святых монахов образцом становятся страстотерпцы.
164
Достоевский и матереубийство
Литературная тема заключения в тюрьму (в «Преступлении и наказа-
нии», в «Братьях Карамазовых», в «Воскресении»} как временного ухода
от мира и отправной точки для Vita Nuova, нет аналогов во французской
литературе.
Приключение Ранее, герцогини Ланже заканчивается в монастыре, и
это конец жизни, смерть для мира. Тюрьма для Фабрицио и для Жюлье-
на Сореля — дворец Армиды, где разыгрывается любовь.
Но есть другой роман, где все эти темы, переиначенные и представ-
ленные по-иному, рассмотрены вновь, а именно «Бесы». Он похож на
оборотную сторону, на трагический вариант «Преступления и наказа-
ния». Политический закон, предстающий в «Преступлении и наказании»
лишь символически, в «Бесах» выступает на первый план.
Падение Ставрогина
Роман «Бесы» — это история некого русского Дон-Жуана, власть ко-
торого зиждется на душевной пустоте, а очарование — на равнодушии;
он губит себя и в итоге кончает самоубийством66. Чем объяснить это па-
дение Ставрогина, если его окружение — мужчины и женщины — мало
чем отличалось и было не более пагубным, чем окружение Раскольнико-
ва? Где тот сдвиг, то неуловимое нарушение равновесия, которое под-
толкнуло его к смерти?
Материнская власть, возникавшая в «Преступлении и наказании»,
разве что в снах или в галлюцинациях (Пульхерия казалась да, впрочем,
и была матерью нежной и преданной), в «Бесах» деспотически навязана
Варварой. Она держит всех в своих руках, превращая Степана Трофимо-
вича и Дашу в своего рода рабов, и подчиняет своей власти других бла-
годаря своим деньгам, своему презрению и своему подавляющему пре-
восходству, она знает или предчувствует сущность вещей, судьбу каждо-
го и прежде всего судьбу своего сына.
Как только Степан Трофимович обосновался в ее доме, ловушка как
бы захлопнулась, силы покинули его, он словно оцепенел. Профессор-ли-
берал больше не работает, он играет в карты, потихоньку пьет и отважи-
вается обвинять лишь Россию: «Посмотрели бы вы на него у нас в клубе,
когда он садился за карты. Весь вид его говорил: «Карты! Я сажусь с ва-
ми в ералаш! Разве это совместно? Кто же отвечает за это? Кто раз-
бил мою деятельность и обратил ее в ералаш? Погибай Россия!» — и он
осанисто козырял с червей». По прошествии двадцати лет несостоявший-
ся любовник стал маменькиным сынком67: «Варвара Петровна наверно и
весьма часто его ненавидела: но он одного только в ней не приметил до
самого конца, того, что стал, наконец, для нее ее сыном, ее созданием.
165
Глава III. Поэты-законодатели
даже можно сказать, ее изобретением; стал плотью от плоти ее, и
что она держит и содержит его вовсе не из одной только «зависти к его
талантам». И как, должно быть, она была оскорбляема такими предпо-
ложениями! В ней таилась какая-то нестерпимая любовь к нему, среди
беспрерывной ненависти, ревности и презрения. Она охраняла его от
каждой пылинки, нянчилась с ним двадцать два года, не спала бы целых
ночей от заботы...»6* Под конец герой вновь обретает свою свободу: это
состарившийся чудаковатый Раскольников, спасенный, как и тот, в по-
следний момент, когда благодаря книгоноше, продававшей Евангелие и
звавшейся тоже Соней, он вновь обретает любовь и Россию. Но перед ли-
цом Ставрогина Варвара, казалось, теряла свое превосходство: «...она
очевидно боялась его и казалась перед ним словно рабой. Заметно было,
что она боялась чего-то неопределенного, таинственного, чего и сама
не могла бы высказать»69. Не был ли то, хотя она не отдавала себе в том
отчета, страх перед возмездием? Варвара, властная богатая женщина, ис-
пытывала, возможно, те же подозрения, которые испытывала в другом
романе старуха-процентщица. О детских годах Ставрогина нам почти не-
чего сказать, разве что пару слов: «Мальчик знал про свою мать, что она
его очень любит, но вряд ли очень любил ее сам. Она мало с ним говори-
ла, редко в чем его очень стесняла, но пристально следящий за ним ее
взгляд он всегда как-то болезненно ощущал на себе»10. Но в «Бесах» ре-
бенок никогда не одерживает верх, и поведение Варвары, возможно, за-
щитная реакция или попытка уклониться: признак того, что столкнове-
ние со Сфинксом не произошло, и побежден он не был. Варвара напрас-
но ожидает нападения. Тайное и решающее поражение Ставрогина в том,
что мифический момент, когда ребенок становится^бдадагелем^аллоса,
так и не наступил. С тех пор на протяжении романа Ставрогин придержи-
вается тактики уверток либо обращается в бегство. Все женщины вокруг
него гибнут, за исключением нее.
К материнскому персонажу тяготеют двойники. При Варваре — это
ее воспитанница Дарья, сильная и послушная, подобно Дуне при Пульхе-
рии71. Следует верно оценить это совпадение: так Дарье предстояло не по
своей воле стать женой Степана Трофимовича, подобно тому, как Дуня
должна была стать женой Лужина. Но в то время как Раскольников согла-
шается на уход Дуни, Ставрогин взывает к Дарье как к «сиделке», как к
заботливой и защищающей матери, об уходе которой, в конечном счете,
он не может и помыслить. Эти амбивалентные отношения установились
между ними с их первой встречи. С одной стороны, он говорит ей:
«...я так подл и гадок, Даша, что, кажется, вас в самом деле кликну «в
последний конец», как вы говорите, а вы, несмотря на ваш разум, приде-
166
Достоевский и матереубийство
те», на что Дарья отвечает, что он очень болен, и что она пойдет в сест-
ры милосердия, в сиделки. С другой стороны, он простирает на нее свой
план всеобщего развращения. Она, разумная девственница, — желанная
добыча для соблазнителя. «Мне кажется, что я теряю разум». Он пыта-
ется сделать ее сообщницей предстоящего убийства своей жены, девст-
венницы безумной. Поведав ей об овладевшем им демоне, он хочет заста-
72
вить ее вступить в круг его власти .
В лице Лизы, которую благословляет Варвара, Ставрогин вновь стал-
кивается с материнским деспотизмом, однако непрочным и уязвимым.
Эта юная девушка, которую он часто видит в городе верхом на лошади,
«... высокая, тоненькая, но гибкая и сильная... Глаза ее были поставлены
как-то по-калмыцки, криво; была бледна, скуласта, смугла и худа лицом;
но было же нечто в этом лице побеждающее и привлекающее! Какое-
то могущество сказывалось в горящем взгляде ее темных глаз; она яв-
лялась как победительница и чтобы победить. Она казалась гордою, а
иногда даже дерзкою; не знаю, удавалось ли ей быть доброю; но я знаю,
что она ужасно хотела и мучилась тем, чтобы заставить себя быть
несколько доброю. В этой натуре, конечно, было много прекрасных
стремлений и самых справедливых начинаний; но все в ней как бы вечно
искало своего уровня и не находило его, все было в хаосе, в волнении, в
беспокойстве»13. Ее жених был ее рабом. А она сама — сестрой Аглаи и
Акмаковой. Она не может одарить, не укусив. Автор показывает нам Ли-
зу и Ставрогина в шесть часов утра, после совместно проведенной ночи.
«Заметив вдруг неплотно застегнутую грудь, она покраснела, торопли-
во оправила платье». Лиза объявляет Ставрогину о своем уходе, по-
скольку он неспособен любить. Возможно, даже он потерпел фиаско, как
то с восторгом предполагает влюбленный Петр Верховенский74. Со сто-
роны Ставрогина это была попытка проломить окружавшую его стену,
неудачная попытка бегства. Он цепляется за Лизу, как за Дарью: «Ты не
оставишь меня, — продолжал он почти с отчаянием, — Мы уедем вме-
сте, сегодня же!»15 Но сама его мольба поражена общим бессилием. Он
говорит только штампами, мертвыми словами. Наткнувшись на пустоту,
Лиза испытала разочарование, которое бросает ему в лицо: «...не хочу я
быть вашею сердобольною сестрой. Пусть я, может быть, и в самом
деле в сиделки пойду, если не сумею умереть, кстати сегодня же; но
хоть пойду, да не к вам, хотяи. вы, конечно, всякого безногого и безруко-
го стоите! Мне всегда казалось, что вы заведете меня в какое-нибудь
место, где живет огромный злой паук в человеческий рост, и мы там
всю жизнь будем на него глядеть и его бояться. В том и пройдет наша
взаимная любовь»16.
167
Глава III. Поэты-законодатели
И, наконец, безумная Марья. Она не может спасти, поскольку сама
ожидает, чтобы ее спасли. Она соответствует Соне и, в другом плане, —
России, ясновидящая, невинная и униженная. В ее понимании «...богоро-
дица — великая мать сыра земля есть, и великая в том для человека за-
ключается радость. И всякая тоска земная и всякая слеза земная — ра-
дость нам есть; а как напоишь слезами своими под собой землю на пол-
аршина в глубину, то тотчас же о всем и возрадуешься»11. Но своим
рассеянным видом, своими небрежно наложенными румянами, своей ху-
добой и морщинками она вызывает в памяти Соню, но без благодати, от-
меченную бесами. Каждый день она подвергается побоям одного из них,
худшего двойника Степана Трофимовича — Лебядкина, сентенциозного
пьяницы, вора и паразита. Марья — вся ожидание спасителя, тогда как
Соня — чистое самопожертвование. Одна из выдумок Марьи кажется та-
инственной загадкой. Она припоминает будто у нее был ребеночек.
«И как родила я тогда его, прямо в батист да в кружево завернула, ро-
зовыми его ленточками обвязала, цветочками обсыпала, снарядила, мо-
литву над ним сотворила, некрещеного понесла, и несу это я его через
лес, и боюсь я лесу, и страшно мне, и всего больше я плачу о том, что ро-
дила я его, а мужа не знаю»™. И что же она сделала с ребенком? Утопи-
ла в пруду. В контексте романа это может быть метафорой: вдовствующая
Россия пожирает детей своих, ей необходим господин и повелитель. Ста-
врогин же сирота, который не может быть ни этим отцом, ни долгождан-
ным супругом, погибнет.
Герой оказывается в порочном кругу отсутствия любви. Все эти жен-
щины, ожидающие любви ради любви, сами заражаются нарциссизмом
по примеру этого Нарцисса. Это ад любви куртуазной, галантной, ложно-
го вожделения. Но если герой соприкасается тем самым с безумием и
смертью, то в том, что касается отца, ему не на кого опереться, кроме как
на слабые существа.
Для «Бесов» характерна некая общая черта — слабость отцовских об-
разов на всех уровнях. Город не был исключением, им никто не управля-
ет. Иван Осипович, «...наш добрый, мягкий губернатор, был вынужден
покинуть свой пост и даже с неприятностями». Сменивший его фон
Лембке — иностранец, тупой немец, «с бараньими глазами»19, всецело
покорный своей деспотической супруге. Эта пара была своего рода гро-
тескным повторением пары Варвара—Степан. Городские власти сами се-
бя стыдятся. Губернаторский дом открыт для всех козней бесов. Петр
Верховенский был принят у губернатора до того хорошо, «...что тотчас
же стал в положение близкого, или так сказать обласканного молодого
168
Достоевский и матереубийство
человека», и нелепая интрижка, которую он завел с женой губернатора —
ставшего посмешищем ревнивца, — представляет в комическом виде его
попытку узурпации власти80.
Степан Трофимович был для Петра недостойным отцом. Он сам при-
знается в этом: «Я его не кормил и не поил, я отослал его из Берлина в -
скую губернию, грудного ребенка, по почте»81. Невзирая на свою добро-
ту и чувствительность, он обездолил своего сына. Страстный игрок в кар-
ты, Степан Трофимович проиграл имение, принадлежащее Петру
Степановичу, и одного из его дворовых, ставшего бандитом, что бродит
ныне около города. Но Степан Трофимович — это общий отец бесов, вос-
питатель Дарьи и Лизы, Шатова и Ставрогина. Не он ли сам развратил
своим пренебрежением детскую душу Петра? «Мальчик, знаете, нерв-
ный, очень чувствительный и... боязливый. Ложась спать, клал земные
поклоны и крестил подушку, чтобы ночью не умереть... je т ’еп souviens.
Enfln чувства изящного никакого, то есть чего-нибудь высшего, основно-
го, какого-нибудь зародыша будущей идеи... с 'etait сотте ип petit idiot»82.
Приглашенный Варварой Петровной в воспитатели к Ставрогину, он про-
явил себя как инфантильный отец: «Весь секрет его заключался в том,
что он и сам был ребенок... Как-то так естественно сошлось, что меж-
ду ними не оказалось ни малейшего расстояния. Он не раз пробуждал
своего десяти- или одиннадцатилетнего друга ночью, единственно чтоб
излить пред ним в слезах свои оскорбленные чувства или открыть ему
какой-нибудь домашний секрет... Надо думать, что педагог несколько
расстроил нервы своего воспитанника»8^.
Против отказавшегося от своих обязанностей отца и направлена кара
детей. Отцеубийство направлено не против отца злого, как в «Братьях Ка-
рамазовых», но против отца, ставшего вровень с детьми и показавшего
сыновьям путь к бунту. Либерал подвергается еще более безжалостной
атаке, чем деспот, но столь же заслуженной. В письме, адресованном ве-
ликому князю — цесаревичу, в связи с посвящением ему «Бесов» и жела-
нием объяснить некоторые «политические ключи» (дело Нечаева), Досто-
евский писал о том, что Белинский и Чернышевский — прямые отцы не-
чаевщины, что в своем романе он хотел показать именно это родство, эту
непрерывность идеи, которая развивается, переходя от отцов к сыновьям.
Степан — Грановский является отцом, ответственным за бесов. Петр с
ним дерзок и презрителен. Он третирует отца, как лакея, приживальщи-
ка, разглашает его секреты, при каждой встрече держит себя все более
грубо, все более оскорбительно. Доходит до того, что он вовсе отрицает
свое родство с ним, приписывая своей матери любовника. «Послушай-
те, — обратился он ко мне опять, — он рубля на меня не истратил всю
169
Глава III. Поэты-законодатели
жизнь, до шестнадцати лет меня не знал совсем, потом здесь ограбил,
а теперь кричит, что болел обо мне сердцем всю жизнь, и ломается пре-
до мной, как актер»84.
Это действительно так. Но романист превращает это испытание в
средство спасения Степана Трофимовича, а именно в возрождение вели-
чия и достоинства отца. Степан Трофимович, до сих пор проявлявший се-
бя как совершенно пустой человек, испытал под 1радом оскорблений сво-
его сына «...глубокое и настоящее уже горе», которое стало первым ша-
гом на пути его возвращения к своей утерянной правде85. Начиная с этого
момента, Степан Трофимович обретает некоторое достоинство. Он уми-
рает с именем сына на устах: «Петруша».
Все персонажи «Бесов» — рабы Ставрогина, центра их притяжения и
арбитра их желаний. Шатов любит его: «Разве я не буду целовать следов
ваших ног, когда вы уйдете?»*6 Петр вертится перед Ставрогиным:
«Ставрогин вы красавец... Вы мой идол... Вы предводитель, вы солнце, а
я ваш червяк...»*1 Но трагическая пружина романа как раз в том и состо-
ит, что предводитель — раб, а солнце — погасшее. За его видимой силой,
свободой, независимостью можно разглядеть неспособность быть лично-
стью. Мать, заставшую его врасплох во время сна, обуял страх при виде
его застывшего, недвижимого лица, «...решительно он походил на без-
душную восковую фигуру»**.
Ставрогин далеко не умен. Он плохо пишет, изъясняется штампами,
делает грамматические и орфографические ошибки. Когда обожатели
Ставрогина обнаружили его ничтожество, они почувствовали себя обма-
нутыми, уязвленными. Шатов дает ему пощечину, поскольку ощутил се-
бя униженным, увидев поверженным и изобличенным объект своего по-
клонения89. Петр Степанович говорит Ставрогину: «Я-то шут, но не хо-
чу, чтобы вы, главная половина моя, были шутом!»90 Мазохистские
подвиги Ставрогина, снесенные им пощечины, его поведение под выст-
релами на дуэли, сама его исповедь («ужасная и искренняя потребность
в наказании») — были попытками существовать, остановить мгновения
уходящей жизни. Его зло, роковое для других и для него самого, — это
уныние, равнодушие, отсутствие желания. Но это не означает отсутствия
страданий, поскольку он — охваченное отчаянием существо под угрозой
безумия и смерти. В предзнаменованиях нет недостатка, как, например,
самоубийство неизвестного юноши, и слова, сорвавшиеся с языка у
Федьки Каторжного и у Петра Степановича, где речь шла о веревке91. Он
сам признается Тихону, что «до того скучал, что, думаю, мог бы пове-
ситься»92. И потом есть бесы, «галлюсинации». «Если так, то я дейст-
вительно брежу или... сума сошел», — говорит он Дарье93. Он болен. Ес-
170
Достоевский и матереубийство
ли б он последовал совету Тихона и обратился к врачу, то узнал бы диа-
гноз. Шизофрения? Но автору, раскрывающему самые общие условия по-
мешательства, не до психиатрических наблюдений. Это роман не о поме-
шательстве или о помешанном, а роман о безумстве.
Судьба Ставрогина решается во время его встреч с Марьей и Тихо-
ном, как судьба Раскольникова — в ходе встреч с Соней и Порфирием.
Обе встречи заканчиваются неудачей.
Итак Марья ожидает гостя в своей комнате, где перед образом зажже-
на лампадка, а на столе разложены все те же необходимые вещицы: коло-
да карт, зеркальце и песенник. Ее лицо как всегда грубо набелено и нару-
мянено. Ставрогин неслышно вошел и притворил за собою дверь и, не
сходя с места, стал рассматривать спящую девушку. «Она вдруг просну-
лась, точно почувствовав его взгляд над собою, открыла глаза и быстро
выпрямилась... вдруг после минутного почти выжидания, в лице бедной
женщины выразился совершенный ужас; по нему пробежали судороги,
она подняла, сотрясая их, руки и вдруг заплакала, точь-в-точь как испу-
гавшийся ребенок; еще мгновение, и она бы закричала». Она ожидала
князя и не узнала его в том, кто тайно женился на ней. Она не желала раз-
глядывать его и не хотела, чтобы он смотрел на нее. Ее малосвязные сло-
ва обращены к нему, этому князю, и к Ставрогину, то робкие, путаные, то
вызывающие. «Как сказали вы мне тогда в карете, что брак будет объ-
явлен, я тогда же испугалась, что тайна кончится. Теперь уж и не знаю;
все думала и ясно вижу, что совсем не гожусь». И она вспоминает пару
Варвара—Дарья: «Матери его игуменьей бы только быть; боюсь я ее,
хоть и подарила черную шаль... Одна Даша — ангел». А Ставрогин? «По-
смотрела я на вас всех тогда: все-то вы сердитесь, все-то вы перессо-
рились; сойдутся и посмеяться по душе не умеют. Столько богатства и
так мало веселья — гнусно мне это все. Мне, впрочем, теперь никого не
жалко, кроме себя самой». Что она хочет сказать? Что эта семья — не
родня ей. Что они чужие, не в состоянии даже ее обидеть. Но если ее ожи-
даемый супруг не приходит, то должно быть, потому, что она виновата
перед ним, что благодать покинула ее и, стало быть, само понимание ее
вины: «...Вот не знаю только, в чем виновата». Она молится Богу, чтобы
он просветил ее. Мария — это Россия в ожидании, русская земля, жаж-
дущая своего пастыря и искушаемая пастырями ложными.
Соня следует за Раскольниковым на каторгу, поскольку каторга — это
тоже Россия, возможно, ее сердце, по мысли Достоевского. Но Ставрогин
предлагает Марии не Россию, а преимущественно место самое отвлечен-
ное, апогей изгнания — Швейцарию. «Хотите жить со мною всю
Жизнь, но только очень отсюда далеко?.. Но зато так всю жизнь, на од-
17!
Глава III. Поэты-законодатели
ном месте, а место это угрюмое». «Ни за что не поеду», — отвечает на-
смешливо Мария. И вдруг она изрекает пророчество. Ставрогин — не
князь, он лишь похож на него, он самозванец; это он убил ее князя. «По-
хож-то ты очень похож, может, и родственник ему будешь... Только
мой —ясный сокол и князь, а ты — сыч и купчишка!., как увидала я твое
низкое лицо, когда упала, а ты меня подхватил, — точно червь ко мне в
сердце заполз: не он думаю, не он!». Она знает, что он ее убьет. Она ви-
дит нож в его кармане, которого нет «в действительности», но который в
руке его двойника, каторжника Федьки, который и убьет ее, действуя за-
одно с ним. Говоря как бы от имени России, Марья обличает его, в соот-
ветствии с историческим мифом, как нового Лжедмитрия. Она прогоня-
ет его, преследует и уже с крыльца кричит ему вслед: «Гришка От-репь-
ев а-на-фе-ма!»9^
Ставрогин посещает в монастыре больного и подозрительного старца
Тихона. Сначала Ставрогин ведет себя высокомерно, дерзко, а на деле за
этим таится та же мольба, что у Раскольникова перед Порфирием.
Примечательно, что с первых слов Тихон пытается определить отно-
шения героя с его матерью:
«Вы наблюдали за мной? — спросил вдруг тревожно и подозритель-
но Ставрогин.
— Я на вас смотрел и припоминал черты лица вашей родительницы.
При несходстве внешнем много сходства внутреннего, духовного.
— Никакого сходства, особенно духовного. Даже со-вер-шенно ника-
кого! — затревожился опять без нужды и не в меру настаивая, сам не
зная почему, Николай Всеволодович»95.
Чем вызвана эта резкая отповедь? Ставя себя вне семейного поряд-
I ка, Ставрогин ставит себя вне общественного и божественного устрой-
I ства. Его не ведающее пределов самолюбие доходит до нежелания
! быть чьим-то сыном. Тем самым выявляется зависимость между владе-
’ ющей революционером ненавистью к прошлому, ненавистью к России
и отказом от естественного родства. Здесь коренятся истоки амбиции,
общей для Раскольникова и Ставрогина: свобода, обретенная преступ-
j лением. Но, как познал то Раскольников и как ведомо то Тихону, само
это преступление высвобождает самые тягостные видения. Царь был
далеко; отныне в каждом бесчеловечный суд, который отвергает и тер-
зает. Мать (Россия) подавляла, но в душе Ставрогина открылась про-
пасть, которая поглотит его. Именно об этом терзающем его страхе он
и говорит с Тихоном: бесята, являющиеся ему в галлюцинациях, — это
порождение дьявола, или его самого? То есть, являются ли они им са-
мим в разных видах, способными, однако, вновь соединиться, или это
172
Достоевский и матереубийство
нечто сугубо внешнее, не подвластное никакому контролю и гораздо
более опасное?
Тихон слушает в застенчивом молчании. — «Знаете, я вас очень
люблю», — говорит Ставрогин. На что следует несомненно неосторож-
ный ответ: «И я вас». Злополучные слова, угроза захвата, заставившая
Ставрогина подняться на дыбы: «Слушайте, я не люблю шпионов и пси-
хологов, по крайней мере таких, которые в мою душу лезут. Я никого не
зову в мою душу, я ни в ком не нуждаюсь, я умею сам обойтись»96. Тем
не менее он доверяет Тихону свою исповедь. Раскольников видел в бре-
ду побитую девушку, а Свидригайлов — маленькую девочку, над кото-
рой надругались. Ставрогин совершил оба злодеяния. На свою беду он
решает проблему раздвоения личности, соединив обоих преступников в
себе самом. Матреше лет двенадцать. Ставрогин медленно подкрался к
ней, взял ее руку и тихо поцеловал, ребенок вскочил в «таком испуге,
что судорога прошла по лицу». Но внезапно охваченный ужасом ребенок
превращается в девочку обольстительницу, что уже имело место в слу-
чае со Свидригайловым. «Девочка обхватила меня за шею руками и на-
чала вдруг ужасно целовать сама. Лицо ее выражало совершенное вос-
97
хищение» .
Это превращение является выражением материнской символики де-
вочки, если, конечно, рассматривать этот эпизод не как реальный, а как
порождение бреда, фантазии. Однако (обратили ли вы на это внима-
ние?) насилие над девочкой, которое носит в «Бесах» свой обычный ха-
рактер воспоминания о совершенном когда-то прежде преступлении,
обладает также характером воображаемой вины. Ставрогин говорит об
этом неоднократно: «Ничего не было, совсем ничего». Далее он заявля-
ет, что его исповедь «лжива» и что все это «бред». Мы переносимся в
давние времена, когда Ставрогина и его мать соединяла игра в иденти-
фикацию, когда она в силу своего возраста еще является объектом вож-
деления и плохо переносит отделенные друг от друга влечение к убий-
ству и влечение к инцесту, которые могут, впрочем, обернуться против
Их автора; Ставрогин также был ребенком, которого насилуют и убива-
ют. Это опять сцена со Сфинксом, но пережитая как поражение. Про-
должение рассказа не опровергает этого истолкования. «Это была мину-
та настоящего страха, хоть и не очень еще сильного», — продолжал
Ставрогин. И вечером он «возненавидел ее до того, что решился
Убить», и это вызвало приступ нестерпимой тоски: «Воротясь, я лег в
ознобе, но в такой уже последней степени страха, что перестал даже
Ненавидеть девочку». Однако он позволяет этой девочке умереть в чула-
не, наблюдая за игрой на солнце красного паучка и прислушиваясь к шо-
173
Глава III. Поэты-законодатели
рохам, исходившим из чулана и говорившим о том, что девочка собира-
ется повеситься .
Матреша как заместитель матери осуществляет его желания, а как за-
меститель его самого — умирает вместо него. Ставрогин испытывает ми-
молетное чувство облегчения. «Часа через три мы все, без сюртуков, пи-
ли в номерах чай и играли в старые карты... Я был весел, доволен, не хан-
дрил». Он был по ту сторону добра и зла, но знал, что «если я достигну
этой свободы, то я погиб». «Я знал тогда совершенно, что я низкий и
подлый трус за мою радость освобождения и более никогда не буду бла-
городен — ни здесь, ни после смерти и никогда». Свобода полностью
уравновешивается виновностью. Но Ставрогину никогда не суждено бы-
ло развязать этот узел, он был обречен бесконечно переживать эту сцену,
где сочетаются смерть и вожделение, свобода и грех, возвращаясь посто-
янно к тому, что психология, как и богословие, могли бы назвать перво-
родным грехом.
Может быть, заключая брак с Марьей-Хромоножкой, новым воплоще-
нием девочки-матери, решительно неспособной стать женой, ему хоте-
лось повторить уже пережитое; точно так же, как собираясь напечатать и
распространить свою исповедь, он, возможно, хотел тысячекратно испы-
тать сладострастие от своего проклятия.
Но подлинное его положение явилось ему во сне98. Он видит себя в
Золотом веке, на островах греческого архипелага: «Гэлубые ласковые
волны, острова и скалы, цветущее прибрежье, волшебная панорама
вдали, заходящее зовущее солнце — словами не передашь. Тут запомни-
ло свою колыбель европейское человечество, и мысль о том как бы на-
полняла мою душу родною любовью. Здесь был земной рай человечест-
ва. Боги сходили с небес и роднились с людьми, тут произошли первые
сцены из мифологии». Эта сцена, воспринимаемая как сон, возвращает
нас к блаженному удовлетворению насытившегося ребенка. Морской
пейзаж — это материнский пейзаж, самовлюбленная Аркадия, где «лю-
ди вставали и засыпали счастливые и невинные». Образы колыбели,
соединение богов и людей вызывают в памяти счастливый симбиоз
двойственной связи, — счастливая пора в жизни героя, на мгновение
О символике паука см. Abraham, 1966, стр. 141-146. Паук неизменно олице-
творяет в психоаналитической клинике злую мать, устрашающую ребенка, и
более точно фаллическую мать. Этому в значительной мере соответствует и
толкование, данное в романе. Лиза видит, как за ее любовью наблюдает огром-
ный паук (Варвара). И это за пауком наблюдает Ставрогин, в то время как Ма-
треша (которая является то же время Варварой) собирается повеситься.
174
Достоевский и матереубийство
вновь обретенная. «О! Как я рад был, что у меня трепещет сердце и
что их наконец люблю». Но вот в связи с видениями инцеста и, сверх
того, истребления, закрадывается страх: «И вдруг мне явственно пред-
ставился крошечный красненький паучок... Что-то как будто вонзи-
лось в меня». Ему видится Матреша, исхудалая, с лихорадочно блестя-
щими глазами, грозящая ему своим кулачком. Ему ее «стало жалко,
жалко до помешательства». Он понимает, что отныне обречен. Это,
несомненно, означает, что отныне он не сможет приблизиться к мате-
ринскому образу, чтобы тотчас не возникли Иринии, но он не может не
тянуться к нему. Так как призрак Матреши не появляется сам по себе,
«я его сам вызываю».
Тихон слушает без отвращения, разговаривая «как с равным». Он пы-
тается повернуть влечение к смерти в сторону церковного покаяния. Ста-
врогин в конечном счете говорит правду: «Слушайте... я хочу простить
сам себе, и вот моя главная цель, вся моя цель! — сказал вдруг Ставро-
гин с мрачным восторгом в глазах — ...Вот вам вся моя исповедь, вся
правда, а все прочее ложь».
Тихон, охваченный колебаниями, ибо он боится богохульства, отвеча-
ет ему, что нет иного пути прощения, кроме как заслужить прощение са-
мому: «И Христос простит, если только достигнете того, что прости-
те сами себе». И добавляет, как русский христианин, что нет прощения
без страдания. План же публикации и обнародования, будучи напрасным
и мазохистским повторением греха, не является истинным искупитель-
ным страданием. Но старец не дает исцеления. Ставрогин прерывает раз-
говор, встает, и Тихон ясно видит, как его душой овладевает демон само-
убийства".
Перед останками Степана Трофимовича Варвара Петровна резко за-
являет «Нет у меня сына!» И, по словам рассказчика, она словно напро-
рочила, приговорила его к смерти. Ставрогин, как и обещал, призывает
Дашу. Он предлагает ей разделить с ним его участь — отправиться куда-
то в Швейцарию, где они будут жить в ожидании смерти. «Место очень
скучно, ущелье; горы теснят зрение и мысль. Очень мрачное». Он не го-
ворит больше о любви, а только об утешении: «Мне вы милы, и мне, в то-
ске, было хорошо подле вас». Ставрогин достигает дна равнодушия. «Мои
желания слишком несильны», чтобы обеспечить связь с миром, «все все-
гда мелко и вяло». Душа цепенеет в этом сыром ущелье, единственном
Пейзаже, о котором он может отныне мечтать. Даша соглашается, а вмес-
те с ней собирается в путь и Варвара Петровна: «Собирайся! Едем вмес-
те». Пара неразделима. Но Ставрогин уже взобрался в мезонин, в светел-
ку, подобную той, где повесилась девочка, к которой он собрался присо-
175
Глава III. Поэты-законодатели
единиться. Варвара и Даша обнаружили «гражданина кантона Ури» по-
весившимся за дверцей100.
Усилия критики, начиная с Розанова, были направлены на самые су-
щественные аспекты творчества Достоевского. Весьма глубоки и фило-
софские комментарии Бердяева, Иванова, Мочульского, Евдокимова, Па-
скаля, Рене Жирара. Наше же прочтение, столь фрагментарное, отмечает,
с одной стороны (на всех уровнях, вплоть до самого подспудного), един-
ство и органичность плана: отклонению в развитии человека, влекущему
за собой болезнь души, соответствует извращение в политическом поряд-
ке, лишение милости в божественном порядке, и наоборот; а с другой
стороны, оно отмечает и соответствие Достоевского мифам, ставшим
объектом нашего изучения.
Отцеубийство, трактуемое в символической форме взбунтовавшего-
ся человека, проявляется открыто — действительно оскорбленный и
униженный отец Степан Трофимович и затеянный заговор — и выража-
ется в соответствии со старым историческим каноном в появлении Са-
мозванца101.
Обезумевший от любви к Ставрогину Петр Верховенский раскрывает
свой великий план: «Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал...
Затуманится Русь, заплачет по старым богам... Ну-с, тут-то мы и пу-
стим... Кого?
— Кого?
— Ивана-царевича.
— Кого-о?
— Ивана-царевича; вас, вас!..
— Мы пустим легенду получше, чем у скопцов, — добавил Петр Сте-
панович, — ...Ну что в социализме: старые силы разрушил, а новых не
внес. А тут сила, да еще какая, неслыханная!»1®1
Но автор предвидит, что общество, возникшее в результате отцеубий-
ства, будет братоубийственным. К формуле революции, данной Петром
Верховенским (чиновничество, тщеславие, сентиментальность), Ставро-
гин добавляет право на бесчестье и пролитие крови. Кровь Шатова, уби-
того бесовской бандой, подобно крови Этеокла или крови Авеля, проли-
вается вслед за проступком против отца и за провозглашенным им про-
клятием103.
У Достоевского проблема отца имеет свои истоки и свое разрешение
в матери. Отец — разлучник. Но автор никоим образом не предлагает от-
каз от вожделения, напротив, он предлагает верность вожделению, за что
приходится всю жизнь платить страданием. Сообразно с русской религи-
176
Колеблющийся Блок
озной и политической традицией Достоевский ненавидит уход. Он за
Ваську Шибанова и против Курбского, против любой формы эмиграции,
Против всякого разрыва мучительных уз. Каторга в таком случае стано-
вится сущностью России, поскольку находится внутри, под властью зако-
на, и означает страдание.
Но в эдиповском треугольнике отец выступает и как защитник. Он ме-
шает безумному возврату к матери, защищающей и подавляющей (Став-
рогин), он является как бы образцом культуры и общества, куда должен
вступить человек (Раскольников), В целом отец как разлучник, порожда-
ет страдания, а как защитник — жизнь. Это как раз та роль, которую
Пушкин отводит Медному всаднику.
Но если символика у поэта и романиста одна и та же, то налицо транс-
фер точки зрения. У Пушкина эдипов комплекс предстает как свершив-
шийся закон, у Достоевского же — как закон, которому предстоит свер-
шиться. Отец присутствует с самого начала и в «Капитанской дочке», и в
«Борисе Годунове», и в «Медном всаднике». В романе же Достоевского
он на стадии зарождения, и его появление — или его признание — обус-
ловливает вступление героя в мир живых. Отсюда преобладание доэди-
повской символики, сила этих матерей, столь же глубоко спрятанная во
внутреннем мире, как и сила матери в «Фаусте». Отсюда то освещение,
которое Достоевский проецирует ретроспективно на религиозный и по-
литический материал, скрытую подоплеку которого он раскрывает, и ко-
торая становится все более очевидной по мере своего разрушения. В 1870
году царь был не в лучшем положении, чем губернатор безымянного го-
родка бесов. Однако кризис углубляется, и во времена Александра Блока
существуют уже только эти скрытые основы, только они еще держатся.
Напрасно искать отцовскую символику в произведении автора «Двенад-
цати»: она недоступна для понимания.
4. Пошатнувшийся Блок
К концу XIX века закон власти, вследствие эволюции русского обще-
ства, постепенно терял силу. Конная статуя Александра III работы скульп-
тора Трубецкого, царя грузного, посредственного, тяжеловесного на норо-
вистом коне, дала современной литературе понятный образ104. Россия не
нуждается более в этом всаднике. Развитие общества (по мысли Соловье-
ва), его растущая независимость, способность к организации и управляе-
мости, рост богатства страны, исключительный успех капитализма, все
эти явления способствовали ослаблению роли царя как посредника.
Однако обуржуазивание России приносит еще только свои первые
плоды. Если русская элита живет на европейский манер и начинает из-
177
Глава III. Поэты-законодатели
влекать из этого для себя пользу105, то тому, кто, подобно Гоголю, отпра-
виться путешествовать по России, по прежнему придется пересекать оке-
ан убогих, охваченных отчаянием деревень. Закон умирает, это положе-
ние сохраняется и поныне; и современная история, и сегодняшняя дейст-
вительность оказывается лишенной смысла.
Это то, что придает Чехову его особый акцент, акцент абсурдности.
«В больничном дворе стоит небольшой флигель, окруженный целым
лесом репейника, крапивы и дикой конопли. Крыша на нем ржавая, тру-
ба наполовину обвалилась, ступеньки у крыльца сгнили и поросли травой,
а от штукатурки остались только следы». Именно здесь заперты с дав-
них пор сумасшедшие «Палаты № б»106. Отупевший мужик, бесчувствен-
ный как «тяжелая бочка», лавочник-еврей, мелкий чиновник и «полуин-
теллигент» из благородных. Этот смехотворный образец России охраня-
ет санитар, в котором можно усмотреть образ государства-казармы:
«Принадлежит он к числу тех простодушных, положительных, исполни-
тельных и тупых людей, которые больше всего на сете любят порядок и
потому убеждены, что их надо бить».
В зловонном воздухе палаты № 6 растворены великие вопросы века.
Доктор Рагин равнодушно взирает на беспорядки в доверенной ему боль-
нице. Вокруг него слишком много косности, глупости, подлости, чтобы
не утратить мужества действовать. Да и к чему, в конце концов, мешать
людям умирать? «Во-первых, говорят, что страдания ведут человека к
совершенству, и, во-вторых, если человечество в самом деле научится
облегчать свои страдания пилюлями и каплями, то оно совершенно за-
бросит религию и философию, в которых до сих пор находило не только
защиту от всяких бед, но даже счастие».
Эта пародия на Достоевского используется самым бесстыдным об-
разом. Помощник доктора — преступный невежа, святоша, с уст кото-
рого не сходит Евангелие и который обрел в городе обширную практи-
ку, развесил в приемной и где только возможно иконы. Однажды, изны-
вая от скуки, доктор Рагин вступает в разговор с больным
интеллигентом, который выражает ему свое презрение и почти как До-
бролюбов стыдит Лишнего человека. «А Христа взять? Христос... не с
улыбкой шел навстречу страданиям и не презирал смерти, а молился в
саду Гефсиманском, чтобы его миновала чаша сия». Прежде всего, как
то повелось с Белинского, опровергнуть христианство. Затем изобли-
чить косную, трусливую философию прекраснодушия: «суета сует,
внешнее и внутреннее, презрение к жизни, страданиям и смерти, ура-
зумение, истинное благо, — все это философия, самая подходящая для
россейского лежебоки».
178
Колеблющийся Блок
Общаясь с этим сумасшедшим, единственным умным человеком в го-
роде, врач позволил отвращению к жизни, презрению к другим овладеть
собой. Его заключили в палату № 6, где он осознал свою ответственность
за это страдание, невыносимое отныне, поскольку оно стало его страда-
нием, и умер.
Палата № 6 является символом России лишь для тех, кто, как Ленин,
отвергает символы. Эта повесть отсылает лишь к себе самой, к местной
действительности, которая преходяща, без какого-либо метафизического
продолжения. Ужас, подобный палате № 6, возможен лишь «в этом ма-
леньком, грязном городишке, за двести верст от железной дороги».
В один прекрасный день, и возможно вскоре, за больными станут ухажи-
вать надлежащим образом. Если у Чехова присутствует трагедия, то это
трагедия секуляризации истории, трагедия смерти Бога. Россия облачает-
ся в траур по своим символам. Необходимо действовать. Чехов пропове-
дует мораль Нового человека; но сам он, прогрессист без веры, в нее ему
почти не верит. Уныние Достоевского превращается в этом сплющенном
мире в обычную астению, бессилие.
Но существует иная форма угасания мифов. Это их сознательное
чрезмерное использование в литературе. Так в основе русского цикла
романов Мережковского лежит пара отец—сын. Убийство сына в рома-
не «Петр и Алексей», убийство отца в «Трагедии Павла I», кара, пре-
рванная угрызениями совести в «Александре I», неудавшееся отцеубий-
ство в «14 декабря». Все представляется понятным, все написано со зна-
нием дела, с ровно той долей воображения и интриги, чтобы
действительно замечательный исторический труд мог сойти за роман.
Мережковский занимает достаточно отстраненную позицию. Он не До-
стоевский, который сумел создать целый мир вокруг того, что открыл в
самом себе. Мережковский довольствуется описанием ушедшего мира,
заставляя искусно вибрировать ностальгические и экзотические струны,
когда речь идет о его стране и его религии. Его исследование о Серафи-
ме Саровском («Последний святой») исполнено понимания, симпатии,
чуть окрашенной иронией, как у Ренана, уверуй он в Бога. «Мне было
трудно и порой страшно говорить о Серафиме». В заключение Мереж-
ковский дистанцируется: «Отец Серафим! Если ты идешь во имя Бога
против мира, тогда мы идем против тебя с миром и с Богом, так как
наш Бог истинный, это Христос, пришедший в мир, который пребыва-
ет в мире и будет пребывать в нем. Итак между нами и тобой дейст-
вительно бездонная пропасть»101. Вездесущий Христос, общечеловече-
ская религия — это уже не Белинский и не Гоголь. Это из превосходной
литературы конца века.
179
Глава III. Поэты-законодатели
В нижнем слое русской культуры, где таится революционный дух, ис-
тощение символа менее всего ощутимо. В конце века происходит раскол
между высшим слоем интеллигенции (интеллигенции Мережковского) и
низшим ее слоем. Для него, для служащих земства, студентов техничес-
ких школ, преподавателей, провинциальных интеллигентов, Белинский и
Чернышевский по-прежнему живы. Мифические представления оста-
лись неизменными в единственной форме, допустимой на этом склоне
русской культуры, то есть в негативной, отрицаемой, непризнаваемой,
бессознательной.
Высшие круги русских литераторов отходили от Революции по мере
того, как революция приближалась. Существовал, однако, один поэт, ко-
торый смог ощутить идущий снизу гул и восстановить символический
смысл, общий для тех событий, которые могли произойти лишь при ус-
ловии, если этот смысл оставался скрытым. Творчество Блока, относить
ли его к гоголевской традиции, или к противоположной, в любом случае
занимает место в непосредственной близости от разделяющей их грани-
цы и, вслед за Пушкиным и Достоевским, подтверждает, что именно на
границе этих двух сфер, — а что касается поэта, то на основе его лично-
го опыта амбивалентности, — и открывается этот смысл108.
Блок в высокой степени наделен провидческим даром. Но ему неве-
домо совпадение мечты, видения, которые владеют им, с действительно-
стью. Он прорицает как пифия. Он не был законодателем, подобно Пуш-
кину или Достоевскому, боготворимому, но издали. Объект его обычных
ссылок — Гоголь, терзаемый, как и он, тревогой.
«Отрекшийся от прелести мира и от женской любви, человек этот
сам, как женщина, носил под сердцем плод: существо, мрачно сосредо-
точенное и безучастное ко всему, кроме одного; не существо, не человек
почти, а как бы один обнаженный слух, отверстый лишь для того, что-
бы слышать медленные движения, потягивания ребенка». Крики Гого-
ля — крики рожающей в муках женщины. Но что это за дитя?
«В полете на воссоединение с целым, в музыке мирового оркестра, в
зове струн и бубенцов, в свисте ветра, в визге скрипок — родилось дитя
Гоголя. Этого ребенка назвал он Россией». Вот в каких выражениях гово-
рил Блок о Гоголе по случаю сотой годовщины со дня его рождения109.
Гоголевские темы изобилуют в статье Блока «Народ и интеллиген-
ция». Народ рассматривается им в двойном аспекте: его бессилия и все-
могущества. С одной стороны, «страшная лень и страшный сон», с дру-
гой, — «медленное пробуждение великана». Он цитирует «Выбранные
места», но часто без кавычек, для лучшего усвоения этих слов: «Побла-
годарите Бога прежде всего за то, что вы — русский», «Если только
180
Колеблющийся Блок
возлюбит русский Россию, — возлюбит и все, что ни есть в России»,
«Монастырь наш — Россия!» Блок сетует на то, что эти слова остались
непонятыми и вызвали лишь «истерический бранный крик» отца русской
интеллигенции Виссариона Белинского110.
Чувство братства объединяло Блока с Гоголем. И для него Россию
следует любить не несмотря на ее нищету и убожество, но именно за эту
нищету и убожество, как в поэме:
«Грешить бесстыдно, непробудно,
Счет потерять ночам и дням,
И, с головой от хмеля трудной,
Пройти сторонкой в божий храм...»
Простираться ниц, целовать икону, подавать милостыню, а затем во-
ровать, жульничать, грубить, «пить чай, отщелкивая счет»
«И на перины пуховые
В тяжелом завалиться сне... —
Да, и такой, моя Россия,
Ты всех краев дороже мне»111.
Но сострадание Гоголя озарено Надеждой. Блок лишен этой благода-
ти. Любовь поэта к России таит в себе нечто от самоубийства. Его отде-
ляет от России черта, которую можно преодолеть лишь умирая. Тройка-
Русь летит, но прямо на нас. Отсюда панический вывод его статьи: «От-
чего нас посещают все чаще два чувства: самозабвение восторга и
самозабвение тоски, отчаянья, безразличия? Скоро иным чувствам не
будет места. Не оттого ли, что вокруг уже господствует тьма? Каж-
дый в этой тьме уже не чувствует другого, чувствует только себя од-
ного. Можно уже представить себе, как бывает в страшных снах и
кошмарах, что тьма происходит оттого, что над нами повисла косма-
тая грудь коренника и готовы опуститься тяжелые копыта»112. Но за-
чем идти навстречу гибели? Ответ, возможно, в том эмоциональном узле,
который Блок, вслед за Гоголем, именует Россией.
Незадолго до своей смерти Блок выступил с публичной лекцией в
Москве. Его попросили прочесть свои стихи о России. «Все мои стихи о
России»113, — ответил этот поэт любви. Чувство влюбленности в Россию
и в женщину может менять свой регистр с одного на другой сообразно
поэтической экспрессии. Лирическая поэма может читаться как полити-
ческая, если, как говорит С. Лафитт, Россия Блока — это «женский сим-
вол и мир иной»114. Но разве не признался Блок перед Белым и 3. Гиппи-
ус, что стихи о Прекрасной Даме в равной мере адресованы России, и что
Фаина, дикая цыганка, также была ее выражением115. Следовательно, по-
181
Глава III. Поэты-законодатели
эзия Блока, так же, как и роман Достоевского, содержит образ, ассоции-
руемый с образом России: двойственный образ матери, процентщицы и
невинной. Смена лица страшного лицом мягким и добрым — это один из
главных страхов поэта:
«Весь горизонт в огне — и ясен нестерпимо,
И молча жду, — тоскуя и любя.
Весь горизонт в огне, и близко появленье,
Но страшно мне: изменишь облик Ты...»хи
Это лицо может излучать свет, как лицо Божьей Матери. Оно вдох-
новляет воина на поле Куликовом:
«О, Русь моя! Жена моя! До боли
Нам ясен долгий путь!
Наш путь — стрелой татарской древней воли
Пронзил нам грудь»п1.
Эта жена вне досягаемости. Как дама куртуазная, она требует и ниче-
го не дает. Голосила мать:
«А Непрядва убралась туманом,
Что княжна фатой.
И с туманом над Непрядвой спящей,
Прямо на меня
Ты сошла в одежде свет струящей,
Не спугнув коня.
Серебром волны блеснула другу
На стальном мече,
Освежила пыльную кольчугу
На моем плече.
И когда на утро, тучей черной,
Двинулась орда,
Был в щите Твой лик нерукотворный
Светел навсегда».
И нерукотворный лик, сошедший свыше, пробудил желание умереть
и воссоединиться.
«И я с вековою тоскою.
Как волк под ущербной луной,
Не знаю, что делать с собою.
Куда мне лететь за тобой».
Воин знает, что он умрет. Его «час настал».
182
Колеблющийся Блок
Но за ангельским ликом, в силу особой логики раздвоения, вырисовы-
вается облик проститутки, не менее привлекательный, требующий дру-
гой смерти, смерти во грехе.
Рождающиеся тогда образы воскрешают пагубные соблазны, болот-
ных сирен и притоны, куда увлекает «толпа проституток румяных». Эти
образы сгруппированы, например, в «Невидимке»118:
«Танцует над топью болот.
Кольцом окружающих домы,
Протяжно зовет и поет
На голос, на голос знакомый.
Вам сладко вздыхать о любви,
Слепые, продажные твари?
Кто небо запачкал в крови?
Кто вывесил красный фонарик?»
Фаина, дикая цыганка, — эмблема этой России, неверной, «лукавой»,
коварной, «вся — ночь, вся — тьма», которая продается лишь «на миг» и
гонит вас, «ступай — бичом хлестну». Безмерная, как Россия Гоголя, и
обманчивая.
«Но в имени твоем — безмерность,
И рыжий сумрак глаз твоих
Таит змеиную неверность
И ночь преданий грозовых»^9.
Блок вполне осознает двойственность своего отношения к России.
Он возвращается из Германии, пересекает границу России: «Тотчас
же отечество мое явило мне свой свиной и божественный лик».
В письме матери он пишет: «Любовь, которая ненавидит, вот, несо-
мненно, самое точное выражение, если речь идет о России и моих от-
ношениях с ней».
В его отчаянии по поводу России порой звучат нотки Чаадаева, но
убийственная ненависть к матери-России, — чудовищная для Достоев-
ского, — проявляется у поэта как другая сторона любви. «Все одинаково
смрадно, грязно и душно, — как всегда было в России: истории, искусст-
ва, событий и прочего, что и создает единственный фундамент для вся-
кой жизни, здесь почти не было. Не удивительно, что и жизни нет».
«Это она — несчастная моя Россия, заплеванная чиновниками, грязная,
забитая, слюнявая, всемирное посмешище». Она — «грязная свинья».
«Это был больной, давно гнивший; теперь он издох; но он еще не похо-
ронен, смердит». Однажды Блок произносит кощунственные слова:
«О, если бы немцы взяли Россию» под свою опеку120.
183
Глава III. Поэты-законодатели
Двойственность выстояла, она не преодолена. Сфинкс не побежден.
В «Скифах» он останавливает старый мир:
«Россия — Сфинкс. Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит в тебя,
И с ненавистью, и с любовью У»121
Решающая рукопашная схватка — смертельное предприятие Расколь-
никова — никогда не манила Блока, ожидавшего наслаждения от пассив-
ного уничтожения. Все происходит так, как если бы он по очереди отда-
вал предпочтение то одному из путей соединения с матерью, слиянию на-
верх — к ангельскому лику, то другому, направленному вниз — к
засасывающему пагубному болоту. Как в одном, так и в другом случае
оно может быть достигнуто лишь путем подчинения жестокой силе:
«И буду слушать приказанья
И робко ждать.
Ловить мгновенные свиданья
И вновь желать.
Твоих страстей повержен силой,
Под игом слаб,
Порой — слуга; порою — милый;
И вечно — раб»'22.
Но само соединение может быть достигнуто в смерти, обретающей
вследствие этого эротический смысл. Отсюда головокружение, присутст-
вующее во многих поэмах и придающее им особое очарование. Им уже
отмечены два следующих стихотворения:
«И я смотрю во след, влюбленный
Как пленный раб — на палача...»123
Он увлекает читателя, как поэт, в следующем четверостишии «Фаины»:
«Вползи ко мне змеей ползучей,
В глухую полночь оглуши,
Устами томными замучай,
Косою черной задуши У»124
Блок принимает на свой счет старую историю о женщине кастрирую-
щей и вожделенной:
«В тени дворцовой галереи,
Чуть озаренная луной,
Таясь, проходит Саломея
С моей кровавой головой»'25.
184
Колеблющийся Блок
Именно эта угроза и эта привлекательность погибели прямо роднит
поэта с тем видением Достоевского, которое именуется Ставрогиным.
Вопрос состоит не в том, чтобы выяснить, существует ли сходство меж-
ду Варварой Петровной и матерью Александра Блока, и не были ли от-
ношения поэта к своей матери, действительно своенравной и суровой, и
к своему отцу, названному автором «Бесов» демоном, теми отношения-
ми, которые приводят Ставрогина к самоубийству. Поставленный таким
образом вопрос был бы лишен смысла. Нельзя сравнивать гипотетичес-
кую психологию живого человека с психологией персонажа романа, да-
же если допустить, что этот последний тоже наделен психологией. Имя
Ставрогина подходит для любого персонажа, который вступил, силу
различных обстоятельств, на особый путь проклятия или болезни. Оно
обозначает не столько имя собственное, сколько человеческий тип (по-
добно имени святого, примеру которого следуют в своей жизни), или,
если хотите, синдром. Блок как поэт, притом, что это звание предпола-
гает неразрывную связь и взаимное проникновение творчества и жизни,
можно сказать, совместную публикацию поэта и поэм, обнаруживает
многие симптомы «синдрома» Ставрогина. Любопытно, что сам его
внешний облик подталкивает к этому суждению. Широкий в плечах, вы-
сокого роста, он был наделен большой физической силой, но при этом
поражал странной медлительностью жеста. Застывшее, недвижимое ли-
цо Ставрогина, эта маска, испугавшая Варвару Петровну, покрывает и
прекрасное лицо поэта. Холодный взор, глухой голос, сумрачное выра-
жение. Он говорит мало, словно выдавливает из себя слова. «Глаза Бло-
ка, — говорит Горький, — были почти безумными». Горький был зачаро-
ван этим строгим лицом, этой «головой флорентинца» и тайной болью,
которая снедала этого колосса: «Походка его, на первый взгляд, кажет-
ся твердой, но присмотревшись, видишь, что он нерешительно качает-
Рб
ся на ногах».
Горький приводит, со слов барышни с Невского, свидетельство о
поэте, которое представляется отрывком из «Бесов», «...я страшно ус-
тала и собиралась идти домой, — вдруг на углу Итальянской меня при-
гласил прилично одетый, красивый такой, очень гордое лицо». Но, ока-
завшись в комнате, она, сморенная усталостью, заснула на диване.
«Потом вдруг проснулась; вижу: он сидит напротив, держит голову
в руках, облокотись на стол, и смотрит на меня так строго — ужас-
ные глаза!.. «Ах — извините, — говорю, — я сейчас разденусь». А он
улыбнулся вежливо и отвечает: «Не надо, не беспокойтесь». Пересел
на диван, посадил меня на колени и говорит, гладя волосы: «Ну, под-
ремлите еще»^-"1.
185
Глава HI. Поэты-законодатели
Потеря вкуса к жизни, уныние, скука — вот его поэтические темы:
«Как тяжело ходить среди людей
И притворяться не погибшим»128.
Но уныние существует как тоска на инфрапоэтическом уровне в жиз-
ни поэта. Вот что он записывает в своем дневнике по этому поводу: «Ког-
да же, наконец, я буду волен убить себя»'29.
Нельзя заходить слишком далеко в проведении параллели между этим
живым человеком и литературным прообразом. Этот последний должен
служить только тому, чтобы расположить в культурном поле творчество
и персонаж, естественно располагающийся там. Если отправляться от
Ставрогина, политические и экзистенциальные позиции Александра Бло-
ка становятся понятными, подобно тому, как с возвышенной и отдален-
ной точки обзора яснее вырисовываются смутные контуры пейзажа. Или,
если прибегнуть к более глубокому сравнению, подобно тому, как исто-
рия Ионы предвосхищает историю Лазаря.
Относится ли Блок к Христу и Революции, как Ставрогин? Поэт при-
знавал в такой же мере, как и Гоголь и его сторонники, слияние России и
Христа. «Вне вопроса о России, — отмечает С. Лафитт, — Блок никогда не
касался Христа»'*®, иначе говоря, всю свою жизнь Блок воспринимал его
через Россию, неотъемлемым атрибутом которой он был. «Я — русский,
а русские думают всегда о церкви. Очень немногие смотрят на нее безу-
частно: одни питают к ней огромную ненависть, другие любят ее; но
любовь ли, ненависть ли, страдание присутствует в этом»'*'.
Но Блок не любит Христа. Лишенный надежды, он лишен и веры. Он
из числа тех, весьма многочисленных, по мнению Тихона, которые верят
в дьявола не веря в Христа.
«И так давно постыли люди,
Уныло ждущие Христа...
Лишь дьявола они находят...»'*2
Вместе со Ставрогиным он — на последней ступени, ведущей к свя-
тости, узнаваемой по атеизму, или, скорее, по ненависти к Богу: «Но я ни
за что, говорю Вам теперь окончательно, не пойду врачеваться к Хрис-
ту. Я Его не знаю и не знал... Никогда не приму Христа»'**.
Возникает вопрос, не была ли эта ненависть формой ненависти к са-
мому себе. Ведь Христос отвергается в обеих ипостасях, и как пример
жертвенности, и как свидетель закона. Жертва Христа, казалось, была по-
нята поэтом как его собственная попытка самоубийства, как если б Хри-
стос был его предшественником на пути погибели. Такова была одна из
мыслей поэмы:
186
Колеблющийся Блок
«Вот он — Христос — в цепях и розах —
За решеткой моей тюрьмы.
Вот Агнец Кроткий в белых ризах
Пришел и смотрит в окно тюрьмы...
И не постигнешь синего Ока,
Пока не станешь сам, как стезя...
Пока такой же нищий не будешь,
Не ляжешь, истоптан, в глухой овраг,
Обо всем не забудешь, и всего не разлюбишь,
И не поблекнешь, как мертвый злак»134.
Христос являет Темный лик, символ гибели, — как его представляла
порой русская религиозная традиция, но отрезанный, вопреки этой тра-
диции, от символа жизни. Хорошо разбираясь в теологии, Блок делает из
этого вывод и следует лишь за «невоскресшим Христом». Он также в
ужасе от формы слияния, которую представляет этот Христос («ни муж-
чина, ни женщина»). «Но я иногда сам глубоко ненавижу этот женст-
венный призрак», — говорит он135. Это Мессия-Евнух. Но в полном соот-
ветствии с правдивейшим противоречием, Христос, доведенный до жен-
ственности, в то же время подталкивается к мятежу. Отказавшись от
ангельского пути к Прекрасной Даме, поэт пытается вступить на люци-
феров путь. Он привлекает Христа под сатанинское знамя, с целью до-
стичь Фаины. Грех, погружение в охваченную мятежом Россию, кажется
решением менее ущемляющим, менее калечащим. Поэтому в январе 1918
года, когда Блок работает над «Двенадцатью», в своей записной книжке
он делает наброски религиозной драмы, выводя на сцену во главе двенад-
цати апостолов «грешного Иисуса»136. Через Ставрогина и преступле-
ние, путем которого этот последний полагал обрести свободу, поэт вновь
обнаруживает дилемму Пугачева — выбор между вороном и орлом. Он
призван открыть, что орел тоже питается падалью137.
Позволив себе на первый взгляд незначительное искажение, поэт мог
бы сослаться на авторитет Гоголя: нужно любить Россию, а следователь-
но, и грехи России, и ее нищету, убожество. Грядущий пожар — это тоже
грех. Следовательно, нужно любить Революцию. Христос не может поки-
нуть свою паству, он берет на себя свою долю греха. Только грешник спа-
сется. Парадокс у Гоголя разрешается через Божью благодать: Россию
спасают Царь-любовь и Христос-любовь, тогда как автор «Двенадцати»
ставит ложного Христа во главе Революции.
Существует другая возможность для Александра Блока выполнить
обязательство — дать волю греху. Для него, как и для Ставрогина, это оз-
начает бороться против безумия разрушения, взяв на себя его инициативу.
187
Глава III. Поэты-законодатели
В этом контексте становится более понятной фантазия поэта: Гоголь,
дитя Матери-России, предстает как мать этой матери, и стало быть, не
может быть ею поглощен, поскольку именно она шевелиться в нем. По-
средством этого магического переворота двойственной связи вновь обре-
тается власть, самообладание.
Такова, следовательно, мечта Блока: избежать гибели под колесами
Тройки-России, став ее возницей. Принятие такого решения не обязывает
поэта становиться политическим борцом. Он отстраняется от революцион-
ного движения с тем же презрением, с каким Ставрогин относился к пле-
беям — бесам. «Зачем?» — говорит этот последний Верховенскому, кото-
рый хочет вовлечь его в свой заговор138. «Никогда я не стану ни революци-
онером, — пишет Блок, — ни «строителем жизни», и не потому чтобы не
видел в том или другом смысла, а просто по природе, качеству и теме ду-
шевных переживаний»^9. Так же, как Ставрогин наставлял Шатова в мис-
тике России, хотя сам не разделял ее, так и народнические заявления поэта
выражают, хотя бы по причине их частой нелепости, — лишь его душев-
ную пустоту. После резких, обличительных выступлений против интелли-
гентов, неспособных понять то, что понимает народ, он признает: «Что
возражу я человеку, которого привели к самоубийству требования индиви-
дуализма, демонизма, эстетики, или, наконец, самое неотвлеченное, самое
обыденное требование отчаянья и тоски, — если сам я люблю эстетику,
индивидуализм и отчаянье, говоря короче, если я сам интеллигент? »™G
Блок намерен был стать иконоборцем, а не строителем жизни. Чело-
век, который радовался гибели «Титаника», потому что это доказывало
могущество Океана141, который призывал на Флоренцию и Италию очи-
стительное пламя, не любил иной музыки, кроме потрескивания пожа-
ров. В августе 1917 года он пишет в своем дневнике: «...и вот задача рус-
ской культуры — направить этот огонь на то, что нужно сжечь; буй-
ство Стеньки и Емельки превратить в волевую музыкальную волну:
поставить разрушению такие преграды, которые не ослабят напор ог-
ня, но организуют этот напор; организовать буйную волю; ленивое тле-
ние, в котором тоже таится возможность вспышки буйства, напра-
вить в распутинские углы души и там раздуть его в костер до неба,
чтобы сгорела хитрая, ленивая, рабская похоть»™1.
Теперь мы лучше вооружены для понимания плодов этого краткого
кризиса экзальтации, тех нескольких январских дней 1918 года, когда бы-
ли написаны «Двенадцать». Эта поэма подобна карте, на которой нанесен
сложный маршрут поэта143.
Увертюра, поднимается занавес: Петербург, черный вечер, холод.
Только снег и ветер, такой ветер — «на ногах не стоит человек. Ветер,
188
Колеблющийся Блок
ветер — на всем божьем свете!» Под огромным плакатом с лозунгом —
«Вся власть Учредительному Собранию!» — проходят, как призраки,
представители старого мира, прежней России: причитающая старушка,
поп («помнишь, как бывало брюхом шел вперед, и крестом сияло брюхо
на народ»), элегантная дама, буржуй, бродяга, девица.
«Злоба, грустная злоба
Кипит в груди...
Черная злоба, святая злоба...»
Идут двенадцать человек, винтовки с черными ремнями, «примяты
картузы», в зубах —- цигарки. Они напевают солдатские частушки.
Они — образ Беспорядка, то есть, согласно политической теологии, они
отвергают страсти господни:
«Свобода, свобода,
Эх, эх, без креста!»
Отцеубийство не состоялось. Как и в «Преступлении и наказании»
нарушение закона направлено не против государя, но против России, по
сути это матереубийство:
«Товарищ, винтовку держи, не трусь!
Пальнем-ка пулей в Святую Русь —
В кондовую,
В избяную,
В толстозадую!
Эх, эх, без креста!»
Но буйство буйством, лишь бы Бог был с нами. Именно в грехе вос-
станавливается каждый раз близость с Отцом:
«Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем,
Мировой пожар в крови —
Господи, благослови!»
Здесь довольно долгий плач России переходит в адажио. Россия оли-
цетворяется в другой Фаине, в буйной и пропащей девице — Катьке.
Красногвардейцы присвоили ее себе. Но они ненавидят ее в такой же ме-
ре, как и любят, потому что она принадлежит или принадлежала их гос-
подину.
«С юнкерьем гулять ходила —
С солдатьем теперь пошла?»
Поэма подтверждает закон, сформулированный Пушкиным и Досто-
евским, согласно которому отцеубийца неизбежно будет обманут в своих
189
Глава III. Поэты-законодатели
ожиданиях, поскольку совершаемое им преступление уничтожает и то,
ради чего оно было совершено. Россия умирает вместе с царем.
«А Катька где? — Мертва, мертва!
Простреленная голова!
Что, Катька, рада? — Ни гу-гу...
Лежи ты, падаль, на снегу!»
Но красногвардеец-убийца плачет, никак не может утешиться. Его
товарищи напоминают ему о соблюдении новой дисциплины, о само-
контроле.
«Поддержи свою осанку!
Над собой держи контроль!»
Поэма дает представление о равновесии, которое устанавливается
между внешней дисциплиной и ее нарушением, последнее было бы не-
выносимо без первой. Военные команды, «революционный держите
шаг» и окрики часового составляют ритм поэмы. Это идеологический ап-
парат Нового человека, который поэт вкратце воспроизводит здесь. Крас-
ногвардеец вновь повеселел. «Эх, эх! Позабавиться не грех». Но все это
не без приступов тоски и бормотания заупокойных молитв:
«Упокой, господи, душу рабы твоея...
Скучно!»
И в ночи, где не видать ни зги, идут по городу красногвардейцы, стре-
ляя по мелькающим призракам, а позади голодный пес, олицетворение
старого мира:
«И идут без имени святого
Все двенадцать — вдаль,
Ко всему готовы,
Ничего не жаль...»
Но вот и последний образ:
«Впереди — с кровавым флагом...
В белом венчике из роз —
Впереди — И су с Христос».
Это присутствие Иисуса Христа шокировало ортодоксального боль-
шевика. Но для Блока оно было необходимым и к тому же очевидным: «Я
только констатировал факт: если вглядеться в столбы метели на этом
пути, то увидишь «Исуса Христа»'44. Но Иисус, увенчанный розами
вместо шипов, Христос ли это? Он не принял чашу, он устал нести крест:
он ушел от Искупления145. Если использовать старую политическую
] 90
Колеблющийся Блок
символику, это — Царевич, который отказался умереть, развязал бунт,
он — новый Отрепьев, Самозванец.
Было бы поверхностным сводить замешательство большевиков к про-
стому антиклерикальному рефлексу. Они хвалили «Двенадцать», издали
поэму, но, как говорил один из них, «...читать их не надо (вслух), пото-
му что в них восхваляется то, чего мы, старые социалисты, больше все-
го боимся»™6.
Блок среди Покровских и Зиновьевых выглядел как Ставрогин — сре-
ди Липутиных и Виргинских. Он — не из «наших», заметил Троцкий147.
Чего они боялись? Всегда одного и того же: своей собственной правды.
Блок отбросил рационализирующие подпорки, идеологические оправда-
ния, все, с помощью чего революционная трагедия скрывает то, чем она
является, а именно трагедию. Он поставил зеркало перед теми, кто боль-
ше всего боялся взглянуть на себя. Он комментирует в полный голос то,
что должно было вершиться в молчании.
И как раз молчание вскоре станет его карой. В новом упорядоченном
мире, который строили революционеры, Блок не может более услышать
великий апокалиптический гул, которым он был зачарован. Ему кажется,
что большевизма и Революции больше не существует ни в Москве, ни в
Петербурге; большевизм, настоящий, русский, религиозный существует
где-то в глубине России, возможно в деревне148. Он ощущает себя ско-
ванным льдом бюрократизма. Блок пишет предисловие к сочинениям
Лермонтова: Лермонтов как провидец божий. Ему дали понять, что он
вступил на ложный путь и что Лермонтов был прежде всего «движущей
силой прогресса» и «великой культурной силой».
После «Двенадцати» Блок, председательствовавший в различных коми-
тетах, написал лишь несколько стихотворений по случаю и в конце концов
замолчал совсем. «В течение долгого времени, — пишет он своему другу, —
я не слышу более новых звуков: они все угасли для меня. Было бы кощунст-
вом и обманом пытаться припомнить с точностью эти звуки в простран-
стве, которое они покинули». Услыхав грохот кронштадтских пушек, он пи-
шет: «Для меня, это тоже молчание»™9. Ему хочется спать. Это то время,
когда Горький видел, как он покачнулся на казавшихся твердыми ногах.
Затея Ставрогина не могла не закончиться потерей слова. Ставрогин
нем, а когда он говорит, то мертвыми словами. Совершенно непостижи-
мым чудом было то, что Блок пошел по тому же пути, но, подобно Ор-
фею, он спускался в ад, распевая и играя на лире. Но отныне, казалось,
молчание, наконец, накрыло его. Незадолго до смерти он пишет своему
другу: «Слопала-таки поганая, гугнивая родимая матушка Россия, как
чушка своего поросенка»150.
191
Глава III. Поэты-законодатели
На самом себе Блок проверил верность предупреждений Пушкина и
Достоевского: нарушение закона не спасает от поглощения. Но в его ли-
це Революция потеряла голос.
Примечания
1 Герцен, Письмо Мишле (написанное по-французски).
2 Иван VI Антонович. Следует обратить внимание на двойное убийство: снача-
ла царевича, а потом того, кто оказался к нему причастен и был обезглавлен.
3 Бакунин, «Исповедь», 1932.
4 Мережковский, «14 декабря».
Известно, что один из главных заговорщиков унижался перед царем столь же
недостойно, как и Бакунин, что он всех соучастников и себя признал полностью
виновным прежде, чем его самого повесили.
5 R. Mathewson, 1955.
6 Добролюбов, Избранное, М., 1985, стр. 74. Лишний человек отстранился от об-
щества из отвращения. Он ощущал необходимость действия, но парализован, так
как все его существо, совесть и нравственные понятия противятся этому. Это пре-
красная душа, принявшая свое поражение и, следовательно, унижение. Но предо-
ставим слово Добролюбову: «Но теперь Обломов является перед нами разобла-
ченный, как он есть, молчаливый, сведенный с красивого пьедестала на мягкий
диван, прикрытый вместо мантии только мягким халатом... Он только говорит
о высших стремлениях, о сознании нравственного долга, о проникновении общи-
ми интересами, а как на поверку выходит, что все это слова и слова. Самое ис-
креннее, задушевное их стремление есть стремление к покою, к халату, и сама
деятельность их есть не что иное, как почетный халат... которым прикрывают
они свою пустоту и апатию. (Добролюбов, «Что такое обломовщина?»).
7 «Но есть и живучие натуры: те глубоко внутри себя собирают яд своего не-
довольства, чтобы при случае выпустить его, а между тем неслышно ползут
подобно змее, съеживаются, извиваются и перевертываются ужом и жабою...
Они безмолвны, неслышны, незаметны; они знают, что всякое быстрое и разма-
шистое движение отзовется нестерпимой болью на их закованном теле; они по-
нимают, что рванувшись из своих желез, они не выбегут из тюрьмы, а только
вырвут куски мяса из своего тела. И вот они принимаются за работу, глухую и
тихую: изгибаясь, вертясь и сжимаясь, они пробуют все возможные маневры —
нельзя ли втихомолку высвободить руку, чтобы потом распилить все цепи... На-
чинается воровское, урывчатое движение, с оглядкою, чтобы кто-нибудь не под-
менит его; начинается обман и подлость, притворство и зчожелательство,
ожесточение на все окружающее и забота только о себе, о достижении лично-
го спокойствия». (Добролюбов, «Темное царство»). В записках революционеров
этого поколения часто встречается упоминание о затхлости, удушье, а затем о по-
токах свежего воздуха и свободном дыхании. Главное в освобождении от стыда
за самого себя, подавляющего сильнее, чем враждебное окружение; восстание
против этого последнего порождает более всего сковывающее чувство вины.
8 Радикалы подобные Добролюбову изменили естественную последователь-
ность освобождения личности и освобождения сознания. В самом деле, послед-
нее, поставленное на первое место и представленное как теория a prion, внешняя
192
Примечания
по отношению к личности, ею следует овладеть не как пережитым опытом, а как
постигнутой идеологией.
Человек находится в меняющемся мире, законы которого ему надлежит познать
и принять. Тут уже недалеко до энгельсовской формулировки свободы как осо-
знанной необходимости. «Люди этого поколения не возлагают тщетных на-
дежд на самих себя и не думают, что могут изменить ход истории своею волей,
что они защищены от внешних обстоятельств... Вместе с тем они ни в малой
степени не погружаются в апатию и безразличие, поскольку они также отда-
ют себе отчет в том, чего они стоят. Они видят себя одним из колес машины,
одним из обстоятельств, управляющих событиями. И поскольку все обстоятель-
ства в мире взаимосвязаны и в известном смысле соподчинены, то они тоже
подчинены необходимости, силе вещей. Но вне этого соподчинения они не скло-
няют головы ни перед каким идолом и несмотря на протесты утверждают свою
независимость и самостоятельность своих действий». Напрашивается следую-
щий вывод: существует враждебный агрессивный и принуждающий мир, и суще-
ствую Я, стиснутый и недоверчивый, цепляющийся за свою самостоятельность,
но способный действовать, если поймет механику этого мира. Это невротическая
версия темы «мыслящего тростника», поскольку напряженность между желани-
ем (замаскированным под свободу) и реальностью (существующей только в обли-
чье враждебного мира) не разрешается: недоверие сковывает все.
9 У идеальной фигуры нового человека был предтеча, он — в той интерпрета-
ции, которую Добролюбов дал герою романа Тургенева «Накануне». Инсаров до-
бился слияния убеждений и чувств, и первые растворились во вторых. Слиянием
своего личного блага с великим делом освобождения своей родины он добился
цельности своей личности, объединения рассудка и сердца, гарантирующего, как
он полагал, самообладание и возможность быть хозяином своей судьбы: «Любовь
к свободе родины у Инсарова не в рассудке, не в сердце, не в воображении: она у
него во всем организме, и что бы ни вошло в него, все претворяется силою это-
го чувства, подчиняется ему, сливается с ним». (Добролюбов, «Когда же придет
настоящий день?»).
10 R. Mathewson, 1955.
11 То есть совпадения во всех случаях общих и частных интересов.
12 /7. Г. Чернышевский, «Что делать?», М., 1997, стр. 294. Примечательно, что
для изучения иностранных языков Рахметов решил прочесть несколько раз Еван-
гелие на немецком и французском языках, то ли потому, что был хорошо знаком
с его текстом (в этом случае Чернышевский вспоминает о своем собственном
опыте семинариста), то ли из кощунственного намерения свести чтение Еванге-
лия к способу усвоения иностранного языка.
13 Не стоит труда подробно излагать идеи Чернышевского. Подобных людей
следует рассматривать не с точки зрения их идей. Его теории — это местная
карикатурная модель наукообразного немецкого материализма, пришедшего в
Германии на смену гегелевскому идеализму. Бюхнер, Фогт, Молешотт — источ-
ники не политических идей, а самой глубокой части системы, самой антрополо-
гии. И невозможно себе представить, чтобы у Ленина она была иной, рассматри-
вать ли его как последователя Чернышевского или как последователя Маркса, или
он позаимствовал почти такую же антропологию у материалистов-просветителей
либо у английских либеральных материалистов. Антропология Чернышевского
покоится на следующих положениях:
193
Глава Hl. Поэты-законодатели
1 . Природа человека является предметом изучения позитивной науки: «Филосо-
фия видит в нем (человеке) то, что видят медицина, физиология, химия». Орга-
низм для психики — это все равно, что «дерево для огня, бриллиянт для блеска».
2 . Естественные науки достигли такого прогресса, что предоставили достаточ-
но материала для правильного решения нравственных проблем. Самые передо-
вые мыслители берутся за их обсуждение, используя точные методы, аналогич-
ные тем, которые используются в естественных науках.
3 . «То явление, котороемы называем волею, само является звеном в ряду явле-
ний и фактов, соединенных причинной связью». Это означает, что поскольку все
явления нравственного мира подчиняются столь строгому детерминизму, то чело-
век не несет за происходящее никакой ответственности. Ценнейшее подспорье
для революционеров!
4 . Нравственные проблемы кажутся неразрешимыми. Однако, «как только при-
бегают к научному анализу, все становится просто. Человек любит то, что ему
приятно». «Общечеловеческий интерес стоит выше выгод отдельной нации. Об-
щий интерес целой нации стоит выше выгод отдельного сословия; интерес мно-
гочисленного сословия выше выгод малочисленного». «Благо — это своего рода
превосходная степень пользы, это польза, возведенная в более высокую степень».
14 Мне кажется, что нетрудно было бы показать, что Господин Тест является
для «Господина Уина» тем же, чем был заговор Нечаева, а точнее, персонаж Ста-
врогина стал для «Бесов» Достоевского. Опровержение Бернаноса, как и Досто-
евского, состоит в следовании логике уничтожения, таящейся в начинании,
вплоть до смерти.
^Неустойчивость и необоснованность этого привилегированного состояния
ясно определены Игнатием Лойолой при противопоставлении состояния «духов-
ной безутешности» и «духовного утешения». О втором он пишет: «Только Гос-
подь дает утешение без предварительного повода... Я говорю «без повода», без
какого-либо предварительного ощущения или знания о чем-то, благодаря чему
снизошло бы утешение путем рассудочного действия или воли». (Ignace
de Loyola, 1963). Одна из задач этого сочинения — научить сохранять отстранен-
ность к обоим этим состояниям, позволяющую судить о них.
16 Роман «Что делать?» рассматривался многими поколениями как аллегория
Pilgrim Progress: путь к совершенству. И Плеханов, и Ленин десятки раз перечи-
тывали эту книгу, многие отрывки знали наизусть. Рахметов — литературный ар-
хетип профессионального революционера, Ленин указывал на него как на обра-
зец, которому надлежит следовать в своем собственном «Что делать?» В последу-
ющих поколениях Рахметовы плодились и размножались. Болгарский коммунист
Георгий Димитров писал: «В течение многих месяцев я буквально жил с героями
Чернышевского. Моим любимцем был Рахметов. Я поставил себе цель стать
таким же твердым, как он, также владеть собой, закалить свою волю в борьбе
с трудностями, подчинить свою личную жизнь великому делу рабочего класса,
иначе говоря, стать таким же, как этот безупречный герой».
17 Рассмотрим для примера судьбы трех основателей. Добролюбов был сыном
священника. В своем дневнике он описывает терзавшие его угрызения совести
из-за съеденного тайком варенья или из-за того, что проспал. Умерла его мать, к
которой он был нежно привязан. Он не мог смириться с тем, что этот мир страда-
ний создан добрым Богом. Он утратил веру и почувствовал, как на него тут же на-
валилось «Темное царство», которому он уподобляет Россию. (См. его статью
194
Примечания
«Луч света в темном царстве»). Во всех своих работах он упорно возвращается к
теме развития личности, человеческого счастья. Но сам он лишал себя всех благ,
которых не признавал за другими, и в 24 года умер от чахотки. Писарев лучшие
свои статьи, гимн жизни, написал в Петропавловской крепости. Этот молодой че-
ловек, считавший себя гедонистом и утилитаристом, выйдя из тюрьмы, безнадеж-
но влюбился и в конце концов покончил с собой в 27 лет. Чернышевский, тоже
поповский сын, зарабатывал на жизнь правкой бесконечных статей для петер-
бургского журнала. Его личная жизнь была мучительной. Он провел семнадцать
лет в Сибири, второй Аввакум, образец постоянной жертвы во имя истины.
18 И. С. Тургенев, «Новь».
19 Ф. М. Достоевский, «Преступление и наказание».
20 Ф. М. Достоевский, «Бесы, один из вариантов».
21 Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы».
22 Цель аскетической тренировки Рахметова — постепенно сломить в себе то
непонятное внутреннее сопротивление организма, как того требует постулат оп-
рощения, до такой степени, что он утрачивает всякую чувствительность. Это от-
каз в принципе от самовольных поступков, их абсолютное подчинение контролю
разума. Через год после публикации «Что делать?», в 1864 году, Достоевский в
«Записках из подполья» указал на слабое место этой системы. «Да когда же, во-
первых, бывало, во все эти тысячелетия, чтоб человек действовал из одной сво-
ей собственной выгоды? Что же делать с миллионами фактов, свидетельству-
ющих о том, как люди зазнамо, то есть вполне понимая свои настоящие выгоды,
отставляли их на etnopou план и бросались на другую дорогу, на риск, на авось...
Ведь, значит, им действительно это упрямство и своеволие было приятнее вся-
кой выгоды... Выгода! что такое выгода? Да и берете ли вы на себя совершенно
точно определить, в чем именно человеческая выгода состоит?»
23 Б. Пастернак, «Доктор Живаго», М., 1991, стр. 472.
24 Там же, стр. 450-451.
25 Чернышевский, «Что делать?».
26 Колокол, 1860, стр. 689-691.
27 Вс. Вишневский, «Оптимистическая трагедия».
28 Бакунин, «Исповедь».
29 Даже в «Истории русской революции» Льва Троцкого.
30 Р. Boborykine, «Le culte du peupie dans la Russie contemporaine», Paris, 1883.
31 В. Фигнер, «Воспоминания революционерки», Париж, 1930.
32 П. Л. Лавров. Исторические письма // П. Л. Лавров. Избранные произведе-
ния: В 2 т. М., 1965. Т. 2. Стр. 86.
33 Улам удивлялся той легкости, с которой группа большевиков, по сути, сек-
та, равная французским сенсимонистам, приспособилась к руководству круп-
ным административным аппаратом. (Ulam, «The Unfinished Revolution», New-
York, 1964). Это действительно трудно понять, если забыть о феномене само-
отождествления с врагом. Зиновьев и Каменев были подготовлены к
абсолютной власти всей своей революционной молодостью. Методы, использу-
емые для завоевания большинства на тайных партийных съездах или для захва-
та руководства подпольной партийной газетой, те же, что используются при ру-
ководстве большой страной. Они прошли хорошую школу государственных де-
ятелей в миниатюре.
-,4 L. I'enturi, «II populism© russo». Turin. 1952. T. I. стр. XIV.
195
Глава III. Поэты-законодатели
35 Сравнить с Расином: «Монима. Я чувствую, вам больно, но такова моя
участь. Я принадлежу нс вам, а вашему отцу». Расин, «Митридат».
36 Ф. М. Достоевский, «Дневник», т. III. стр. 5
37 Там же.
38 Там же.
39 Там же.
40 Сходство заметил В. Иванов, но не развил этой мысли до аналогии с двой-
ным образом матери. (В. Иванов, 1960, стр. 74-75).
41 «Евгений Онегин» — 1823-24, «Дубровский» — 1832-33, «Капитанская
дочка» — 1833-36, «Пиковая дама» — 1833-34, «Медный всадник» —1833,
«Сцены из рыцарских времен» — 1835; однако «Борис Годунов» был написан в
1824-27 гг.
42 То, что эти персонажи могли существовать в действительности — а это имен-
но тот случай — не меняет символического умысла подобного выбора.
43 Ср. в Книге Притчей Соломоновых: «от трех (вещей) трясется земля, че-
тырех она носить не может: Раба, когда он делается царем...» Глава 30, стих
21-22.
44 Гоголь, «Выбранные места из переписки с друзьями», письмо XX: «Нужно
проездиться по России».
45 Правда, Пимен считает, что другим грехом было признание царем Бориса:
«Прогневали мы Бога, согрешили: Владыкою себе цареубийцу мы нарекли».
46 О том, как шиллеровские темы бунта прижились в России, см.: Чижевский,
1959.
47 Колокол, 1860, стр. 689-691.
48 Эту непомерность в гордыне и в смирении имеет в виду Достоевский, ког-
да вкладывает ту же балладу в уста Аглаи, намекающей на князя Мышкина и
Настасью. «Князь долго в чрезвычайном смущении мучился одним неразрешен-
ным для него вопросом: как можно было соединить такое истинное, прекрас-
ное чувство с такою явною и злобною насмешкой?» (Ф. М. Достоевский,
«Идиот»).
49 Гоголь, «Мертвые души».
50 Ф. М. Достоевский, «Дневник», т. I, стр. 223.
51 Freud, «Dostoevsky and Parricide», 1928.
52 Rene Gerard, 1963.
53 Например, Arban, 1953, стр. 73-97 (о детях-отцеубийцах).
54 Достоевский, «Дневник», т. III. стр. 187-188.
55 Достоевский, «Идиот».
56 О личных именах у Достоевского см.: D. Arban, 1966.
57 Достоевский пользуется почти теми же словами, что и Пушкин для описания
погрома разбойников. Пушкин: «Вопли, скрежет, насилье, брань, тревога, вой\»
(«Медный всадник»). Достоевский: «Такого воя, вопля, скрежета, слез, побоев и
ругательств...»
58 Квартирная хозяйка и мать. Уже упоминалось о ревности квартирной хозяй-
ки к матери и сестре. Автор устанавливает связь между разными образами одной
и той же личности.
59 Бессознательное уподобление матери или сестры, принадлежащей Другому.
блуднице.
60 A. Beguin, 1965, стр. 229.
196
Примечания
61 С самого начала Раскольников сомневается: «Если действительно все это де-
ло сделано было сознательно, а не по-дурацки, если у тебя действительно была
определенная и твердая цель, то каким же образом ты до сих пор даже и не за-
глянул в кошелек и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял...»
62 Порфирий даже прежде Сони упоминает о воскресении Лазаря.
63 В фантазме об изнасилованной девочке у Раскольникова, в рассказанной Лу-
жиным истории об обиженной Свидригайловым девочке, повесившейся, как Ма-
треша в «Бесах».
64 То же сравнение, что и в «Медном всаднике»: наводнение на Неве означает
одновременно безумие, гибель, которые приносит Мать, или Россия.
65 Достоевский как-то рассказал Софье Ковалевской историю, которую та при-
водит в своих воспоминаниях. Одного человека в зрелом возрасте стала периоди-
чески охватывать странная тоска. Внезапно ему казалось, что нужно что-то
вспомнить. Он старался восстановить что-то, утраченное памятью. И вдруг он
вспомнил со всей ясностью, будто это произошло не двадцать лет назад, а вчера,
с омерзением и отвращением, что как-то после ночной попойки, подбиваемый
пьяными друзьями, он изнасиловал десятилетнюю девочку. Однако в течение
20 лет эта история его нимало не беспокоила. Цит. по: Arban, 1953.
66 Ф. М. Достоевский, цит. соч., т.7, стр. 390. Петр Верховенский говорит Ка-
рамзинову: «А о Ставрогине вы как полагаете? — Не знаю, волокита какой-то».
67 Там же, стр. 14.
68 Там же, стр. 73. Варвара Петровна говорит Даше: «Он баба — но ведь тебе
же лучше».
69 Там же, стр. 16-17.
70 Там же, стр. 47.
71 Там же, стр. 43.
72 По правде говоря, речь идет не только о тяготении, Варвара держит Дашу
взаперти, театрально благословляет Лизу, завладевает Марьей.
73 Там же, стр. 308-310.
74 Там же, стр. 117.
75 Там же, стр. 541. «Представьте, говорит Петр Степанович, — я ведь тот-
час же, как вы вышли ко мне, по лицу догадался, что у вас «несчастье». Даже,
может быть, полная неудача, а?» (Там же, стр. 552). Неважно, было ли это бес-
силие физическим, как то предполагает с восторгом гомосексуалист Петр, или
только эмоциональным: именно это последнее важно.
76 Там же, стр. 547.
77 Там же, стр. 154-155.
78 Там же, стр. 155. Сравнить с видениями наводнения у Свидригайлова, а так-
же с «Медным всадником».
79 Там же, стр. 59, 61.
80 «Город наш третировали они как какой-нибудь город Глупое». Там же,
стр. 336.
81 Там же, стр. 227.
82 Там же, стр. 99.
83 Там же, стр. 42 43.
84 Ф. М. Достоевский. Бесы. // Ф. М. Достоевский. Собр. соч.: В 10 т. М., 1957.
Т. 7. Стр. 324. Отказ от естественных уз родства неотделим от мятежа: отказывая
отцу в его правах на мать, его убивают заочно.
197
Глава III. Поэты-законодатели
85 Там же, стр. 215, «Это было глубокое и настоящее уже горе, по крайней ме-
ре на его глаза, его сердцу».
86 Там же, стр. 271.
87 Там же, стр. 438.
88 Там же, стр. 243.
89 Там же, стр. 255.
90 Там же, стр. 556.
91 «Не нужен ты мне совсем...» — говорит Ставрогин. — «Да вы-то мне нуж-
ны, сударь, вот что-с...» — отвечает Федька Каторжный. — «Честное слово даю:
коли встречу — свяжу». — На что Федор ответствует: «Так я уж и кушачок при-
готовлю-с» (Там же, стр. 275).
«Этого волокиту (речь идет о Ставрогине)... вероятно вздернут первого на
сук», — говорит Кармазинов, на что Петр Верховенский отвечает: «Может, и
раньше» (Там же, стр. 390).
92 У Тихона. И Ф. М. Достоевский. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л.,
1974. Т.12. Стр. 123 (варианты).
93 Там же (варианты), стр. 141
94 Ф. М. Достоевский. Собр. соч.: В 10 т. Т.7. Стр. 287-294.
95 У Тихона. // Ф. М. Достоевский. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 11.
Стр. 8.
96 Там же, стр. 11.
97 Там же, стр. 16.
98 Эти райские видения того рода, что и видения Жерара Нерваля («Aurelia») и
Гёльдерлина в его последних поэмах. См. Laplanche, 1961, стр. 127-128.
99 Там же, стр. 16-30.
100 Сравните это ущелье со щелью, через которую Ставрогин видит труп девоч-
ки. Прозрачный и роковой символ материнской сексуальности. Следовало бы так-
же поразмыслить над тем, что Ставрогин обвинял Матрешу в том, будто она ук-
рала у него перочинный нож (символ кастрации), Матреша связана множеством
ассоциаций такого рода с Варварой. Ф. М. Достоевский. Собр. соч.: В 10 т. М.,
1957. Т.7. Стр. 691, 700-703.
101 На сборище, о котором идет речь в главе «У наших», студентка отвергает
четвертую заповедь. На что гимназист отвечает: «О заповеди: «Чти отца твоего
и матерь твою»... что она безнравственна —уже с Белинского всем в России из-
вестно». Там же, стр. 417.
102 Там же, стр. 441.
103 Степан Трофимович если не достойно, то торжественно проклял своего сы-
на. Несмотря на весь комизм этого проклятия, оно тем не менее остается прокля-
тием. Там же. Стр. 324.
104 См. поэму Валерия Брюсова «Три кумира» (В. Брюсов. «Избранное», М.,
1983, стр. 172). Поэт сравнивает три статуи: Петра, Николая I и Александра 111.
«Третий, на коне тяжелоступном,
В землю втиснувшем упор копыт,
В полусне, волненью недоступном,
Недвижимо, сжав узду, стоит».
105 Как свидетельствус г о том публикация в «Вехах» (Москва, 1909 год), наблю-
дается европеизация русского искусства, исчезновение «социальных» мотивов в
литературе и т.д.
198
Примечания
106 А. П. Чехов. Палата № 6 // А. П. Чехов. Сочинения. М., 1947. Т. VIII.
Стр. 107-160. Первым, кто усмотрел аллегорический смысл этого произведения,
был Н. С. Лесков. По его мнению, в «Палате № 6» представлены в миниатюре
наш режим и наш характер. В целом палата № 6 — это Россия. То же думал Ле-
нин. У него было ощущение, будто его заключили в палату № 6. Для него пала-
той № 6 стала Самара. См. А. И. Ульянова-Елизарова. «Воспоминания о Ильиче».
107 Merezkovskij, «Sur le Chemin d’Emmaus», Paris, s. d., стр. 131.
108 Автор ссылается в основном на двухтомное издание А. Блока, вышедшее на
русском языке в 1955 году. См. А. Блок. Сочинения: В 2 т. М., 1955. О творчестве
Блока существует полное, общее, тщательное исследование, подлинный Бедекер,
которое мы не могли, естественно, обойти вниманием: Sophie Bonneau (Lafitte).
«L’univers poetique d’Alexandre Blok», Paris, 1946, а также «Le drame lyrique
d’Alexandre Blok» того автора, Paris, 1946. Эти два исследования были вкратце из-
ложены и дополнены специально подобранными текстами в новом издании. См.
Sophie Lafitte, «Alexandre Blok», Paris, 1958. Каждый раз, когда было возможно, я
приводил во французском издании переводы С. Лафитт.
109 А. Блок. Сочинения: В 2 т. М., 1955. Т. II. Стр. 107, 110.
110 Там же, стр. 85, 88, 89 (ноябрь 1908).
111 Там же, т. I, стр. 437 (24 августа 1914).
112 Там же, т. II, стр. 91.
113 Цит. по S'. Lafitte, «Alexandre Blok», Paris, 1958, стр. 210.
114 S. Bonneau, цит. соч., Paris, 1946, стр. 140.
115 Там же, стр. 255.
116 А. Блок, цит. соч., т. 1, стр. 37 (4 июня 1901).
117 Там же, стр. 284 (? июня 1908).
1,8 Там же, стр. 137 (16 апреля 1905).
1,9 Там же, стр. 235 (31 марта 1907).
120 Цит. по S'. Bonneau, цит. соч., 1945, стр. 265. (См. А. Блок, Собрание сочине-
ний в шести томах, Л., 1983, т. 5, стр. 132). В другом месте: «Любовь и ненависть
к России» (Там же, стр. 264). См. также/!. Блок, цит. соч., т. II, стр. 135, 499.
121 А. Блок, цит. соч. т. I, стр. 453 (31 января 1918).
122 Там же, т. I, стр. 18. Название: Servus — Reginae (Слуга — царице) (14 ок-
тября 1899).
123 Там же, т. I, стр. 276 (январь 1908).
124 Там же, т. I. стр. 235 (31 марта 1907).
125 Там же, т. I, стр. 318 (август 1909).
126 М. Горький, «Заметки из дневника. Воспоминания» — М. Горький,
Собр. соч., М.-Л., 1947, т. X, стр. 223, 226.
127 Там же, стр. 226-227.
128 А. Блок, цит. соч., т. I, стр. 353 (10 мая 1910).
129 Цит. по S'. Lafitte, цит. соч., 1958, стр. 191 (21 августа 1914).
130 См. Bonneau, цит. соч., 1946, стр. 103.
131 Там же, стр. 191.
132 А. Блок, цит. соч., т. I, стр. 385 (29 декабря 1912).
133 Письма к Е. Иванову от 15 июня 1904 года и от 25 июня 1905 года.
См. А. Блок. Собр. соч.: В 6 т. Л. Т. 6. Стр. 66, 82.
134 А. Блок, цит. соч., т. I, стр. 160.
135 Там же, т. II, стр. 490, 500.
199
Глава III. Поэты-законодатели
136 Там же, стр. 490, 567.
137 «И капли ржавые, лесные.
Родясь в глуши и темноте.
Несут испуганной России
Весть о сжигающем Христе».
138 «Зачем?», — серьезно и строго проговорил Николай Всеволодович. — «Охо-
ты нет, так я и знал!» — вскричал Петр Степанович в порыве неистовой зло-
бы». См. Ф. М. Достоевский, Собрание сочинений в десяти томах, М., 1957, т. 7,
стр. 442.
139 Письмо отцу от 30 декабря 1905 года. См. А. Блок, Собр. соч., т. 6, стр. 89.
140 А. Блок, цит. соч., т. II, стр. 89.
141 Дневник, 5 апреля 1912 года: Кораблекрушение «Титаника» обрадовало его
несказанно: значит, Океан еще существует! Цит. по S. Lafitte, цит. соч., 1958,
стр. 179.
142 Л. Блок. Цит. соч., т. II, стр. 486.
143 В январе 1918 года были также написаны статья «Интеллигенция и Револю-
ция» и поэма «Скифы».
144 А. Блок, цит. соч., т. II, стр. 500 (10 марта 1918 г.).
145 «Идет от сумрачной обедни,
Нет в сердце крови...
Христос, уставший крест нести...»
(9 мая 1909). Там же, т. I, стр. 318.
146 См. «Дневник», 10 марта 1918 года. // А. Блок. Собр. соч.: В 6 т. Л., 1983. Т. 5.
Стр. 245. И Блок добавляет: «Марксисты — самые умные критики, и большеви-
ки правы, опасаясь «Двенадцати».
147 L. Trotsky, «Literature and Revolution», An Harbor, 1960, стр. 125.
148 Цит. no S. Lafitte, цит. соч., 1958, стр. 85.
149 Письмо К. Чуковскому. 1920 год. Цит. по S. Lafitte, цит. соч., 1958, стр. 99.
150 Письмо К. Чуковскому от 26 мая 1921 года. См. А. Блок, Сдбр. соч. в шести
томах, Л., 1983, т. 6, стр. 305.
200
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
I
История Гоголя—Белинского обнажила трещину в русской культуре и
определила сферу, на которую она распространялась. По обе стороны от
трещины образовались две системы, с каждым поколением более четкие,
более чуждые друг другу и стремящиеся тем не менее заполнить трещину.
Присмотримся к представителям обеих систем. Создается впечатление,
что целый век одни стремились определить тот порядок, к которому они
принадлежали, как русские, тогда как другие стремились этот порядок пре-
взойти, но удавалось им его лишь нарушить. Что же это за порядок, что за
ядро национальной истории, которое они воспринимали как тайну и закон?
Наследники Гоголя и всей великой русской литературы взялись за ис-
следование трех взаимосвязанных тем. Во-первых, православие, ото-
рванное от официальной обрядности, углубленное и в догмате, и в на-
божности. Из этого вытекает второе — размышления о православном
царстве, о природе самодержавия, о том «общественном договоре», кото-
рый скрепляет русских. Наконец, размышления о самом себе, то есть о
связи между жизнью личной и жизнью исторической, о той точке, в кото-
рой обе они расшифровывались с помощью одного ключа.
План их размышлений определил и план нашего исследования. Каж-
дый раз во множестве возникали представления, символы, даже события
символического характера, самоорганизующиеся вокруг Эдипа. Религи-
озный треугольник подобен треугольнику политическому, и оба они, как
указывает литература, могут обретать смысл, подобный смыслу семейно-
го треугольника.
Русская культура вполне оригинально использовала христианство и
царство для объяснения критического момента эдипова конфликта. Но с
той же оригинальностью и Гоголь, и Достоевский, и Розанов, и Блок, все
более приближаясь к Эдипу — Мережковский почти что определил его
национальный вариант, — не делали ни малейших попыток для его пре-
одоления. Замысел их был в ином. Они развивали идеологию приятия и
философию жертвоприношения. Может быть, это и не самая живая часть
их наследия, но она раскрывает смысл их намерения — вновь пережить,
в слезах и отчаянии, этот жгучий момент человеческого бытия. Они бес-
страшно приближаются к Эдипу, но лишь чтобы насладиться, вкусив его:
201
Заключение
«Сдайся мечте невозможной,
Сбудется, что суждено.
Сердца закон непреложный
— Радость — страданье одно!»}
Они использовали Вседержителя и Царя, жестокие условия крепост-
ничества и патриархального быта, все особенности своей культуры, всю
ее национальную специфику, чтобы поставить драму, которая постоянно
разыгрывается всем человечеством. Эта казавшаяся столь локальной ли-
тература вызвала всемирный резонанс. Она не изменила русской исто-
рии, но превратила ее в песнь.
И именно за это ее упрекали наследники Белинского. Они обвиняли
ее в самоудовлетворенности, снисходительности ко злу и в болтовне
«лишнего человека». И все это для того, чтобы самим укрепиться в зер-
кальной противоположности. Атеизм, Революция, Интернационал —
оборотная сторона уваровской «троицы». Это идеологическое облачение
прямо противоположного проекта, суть которого в отказе от взгляда на
себя, в изгнании из сознания пугающих аффектов. Польза и в конечном
счете подлинная цель подобного отношения — не преодоление запретно-
го желания, а как раз его реализация. И в этом неудача Белинского смы-
кается с неудачей Гоголя, поскольку и тут конфликт остается непреодо-
ленным. Он лишь усиливается в силу его игнорирования и из-за того, что
разворачивается как естественный катаклизм. Наследники Гоголя, сосре-
доточившись на упоении страданием, обнаружили свою истину, и это па-
тетично. Наследники Белинского, слепые к тому, что втайне ими двигало,
и упорствовавшие в свершении желания, трагичны.
Если символика закона и его нарушения именно такова, то понятно,
к какому эпизоду мифа следует отнести Революцию. Это Эдип-победи-
тель, Эдип-Царь. Но такой же может быть и символика всех революций,
в Париже и в Петербурге можно заметить ту же взаимосвязь Бога, Госу-
даря, Отца. Один из бесов Достоевского говорит: «О заповеди «Чти от-
ца твоего и матерь твою»... что она безнравственна —уже с Белинско-
го всем в России известно»2. Шатобриан вкладывает в уста одного из на-
ших революционеров ту же мысль: «Если сын убивает отца, то легко
доказать, что не сын совершил отцеубийство, это отец своей жизнью
убивает сына»3.
Однако если сравнить с этой точки зрения две великие революции,
поражаешься их различием. Французская революция вершит трагедию
по всем правилам: смерть отца, братоубийственная распря, отсрочка пла-
тежа («искупление» Наполеона частично его возмещает) и Реставрация.
202
Заключение
Все это заняло не более тридцати лет. В России же Комитет Обществен-
ного Спасения заседает, похоже, без перерыва вот уже более полувека.
Этап захвата власти странным образом растянулся, сосредоточившись на
себе самом. Нормальное развитие революции обо что-то споткнулось.
Конечно, она развивается, и с нею все общество, но первая фаза по-преж-
нему не пройдена и зависла, как темная неподвижная туча. Дикий мужик
с топором, как обрисовал его Пушкин в сне Гринева, этот отец первобыт-
ного страха, вызванный против отца законного (как тень Грозного вызва-
на Самозванцем против царя Бориса), этот мужик размахивает топором
все шире и шире. И долг платит не Сталин, а русский народ. Гринев для
своего спасения не решился отождествить себя с убийственным обра-
зом4. Его правнуки по примеру Раскольникова решились и наказаны им.
Братоубийство не следует за отцеубийством, и все происходит так, будто
смерть братьев — дело только что убитого отца.
Дух Де Местра и дух Шатобриана достаточно хорошо соответствуют
двум фазам Французской революции, греху и искуплению. Де Местр, «ре-
акционер», воплощает закон в его неумолимом виде, ужесточая его. «Боги
справедливы, а мы виновны. Нужно их умилостивить, нужно искупить
свои грехи, и самый лучший способ для этого — жертвоприношение»5. Но
Богу угодны лишь кровавые жертвоприношения. Примечательно, что
Де Местр помещает «Размышления о жертвоприношениях» в Петербург, в
империю, тайну которой он ощутил одним из первых6. Еще до Гоголя, обо-
гащенный двойным опытом Франции и России, он связывал и уравновеши-
вал жертвоприношение и любовь: «Мы, бледнеющие от одной мысли о че-
ловеческих жертвоприношениях и антропофагии, как можем мы вместе с
тем быть столь слепы и неблагодарны, чтобы не замечать того, что обя-
заны мы этим чувством только закону любви, стоявшему у нашей колыбе-
ли? Просвещенная нация, достигшая высшего уровня цивилизации и урба-
низации, осмелилась не так давно отменить действие этого закона. И что
же мы увидели? В мгновение ока установились нравы ирокезов и алгоиги-
нов, попраны священные законы, и кровь невинных залила эшафоты, навод-
нившие Францию»1. Однако у Де Местра закон любви не отменяет жертво-
приношения, «спасение кровью», как он его понимает, это соучастие в
смерти на кресте: «Под властью этого божественного закона праведник
(отнюдь себя таковым не считающий) пытается тем не менее прибли-
зиться в страданиях к своему образцу»*. В еще большей мере, нежели Го-
голь, он эротизирует кастрацию и смерть*. Столь же жаждущий крови, что
* Де Местр увязывает жертвоприношения, обрезание и кастрацию: «С этой тео-
рией жертвоприношений связан до сих пор необъясненный обычай обрезания у
стольких народов древности; потомки Исаака и Измаила следуют ему на на-
203
Заключение
и проклятые им революционеры, Де Местр указывает на болезнь, от кото-
рой страдает Франция. И, втайне довольный, он возвещает ее роковой ис-
ход. Он вовсе не хозяин жизни.
Однако пришедший позднее Шатобриан заверяет, что долг может
быть выплачен, может быть, он выплачен уже — Христом, Королем-Му-
чеником, Наполеоном, Шатобрианом... С одной стороны, он принимает
ценности нового мира, свободу, демократию. С другой стороны, он осу-
ществляет Реставрацию: восстанавливает Христа, Короля, Отца в том по-
рядке, где их существование необходимо, то есть в символическом. Он
находит пример такого состояния личности, когда Творение становится
вновь возможным. И тем самым размыкает цепи культуры, снимает рево-
люционную виновность и мстительный запрет Де Местра. Он выводит из
пустыни плодовитое поколение романтиков.
Дух Де Местра хорошо заметен в другом эмигранте, Бердяеве Его
«Размышления о русской революции» во многих случаях текстуально
совпадают с «Рассуждениями о Франции»9. Революция, как и война, от
Бога. Она подчиняется тому же плану Провидения, согласно которому
«погибнут те, кто ее замыслил или хотя бы мечтал о ней». «Революци-
ями Бог карает людей и народы а»1 °. Против революции не борются, ее
приемлют как заслуженное наказание, как испытание. «С нравственной
точки зрения неправильно считать, что источник зла вне нас, что мы —
священный сосуд благой. Нет, источник зла и во мне, и я должен при-
нять на себя часть вины и ответственности»^. Как и у Де Местра, ви-
новный, эротизируя смерть, становится пособником палача.
Возродится ли в какой-то форме дух Шатобриана? Царь-Эдип в кон-
це концов предпочел исцеление населения Фив от болезни своей короне
и назначил расследование. Порожденный Октябрьской революцией ре-
жим, по-видимому, приспособился к terre gaste, предпочтя изгнать Тире-
сия, но не задумываться о себе самом, медленно деградировать, но не ри-
сковать неожиданностями лечения. Многие исторические обстоятельства
подталкивают его к подобной осторожности. Но мы не знаем, может
быть, обширное поле русской культуры уже где-то и зацвело. В конечном
счете, какая земля на свете может сегодня похвастаться своим плодоро-
ших глазах с не меныаим и столь же необъяснимым постоянством. Морепла-
ватели последних веков обнаружили его на тихоокеанских островах (в частно-
сти на Таити), в Мексике, на Гаити и в Южной Америке вплоть до 30 градуса
южной широты. Некоторые народы делают это по-своему, но во всех случаях
речь идет о мучительной и кровавой операции с детородными органами.
То есть Проклятие над грядущими поколениями и СПАСЕНИЕ КРОВЬЮ»
(подчеркнуто автором). Maistre. cd. Gamier, т. II, стр. 118.
204
Заключение
днем? Так ли уж не прав был Бердяев, повторив афоризм Де Местра: ре-
волюцию невозможно победить контрреволюцией, это можно сделать
только с помощью противоположного революции?12
II
Нам хотелось бы, чтобы собранные здесь материалы позволили чита-
телю почувствовать, насколько человек шире, нежели то предполагает
классическая историография, насколько сложнее связи, соединяющие его
с историей. Почему волнуют нас эти странные тексты? Не потому ли, что
мы слышим в них отзвук другого текста, скрытого за первым? Вслед за
Порфирием Петровичем историк может сказать: «...каждое-то слово ва-
ше вдвойне понимаешь, точно другое под ним сидит»^. Задача истори-
ка — услышать и перевести это слово, поскольку из этого следует, что че-
ловек входит в историю с багажом своего бессознательного.
Как ввести в нейтральную хронологию истории систему, сама приро-
да которой в том, чтобы игнорировать время? Повторение — нет, скорее,
возвращение определенных символов или типичных событий на протя-
жении многих веков побудило нас сравнить историю с театром постоян-
ного репертуара, одни и те же пьесы разыгрываются с новым составом
актеров и другими декорациями. Борис Годунов со сцены исторической
перешел на театральную, но в любом случае речь идет о постановке. Как
будто человек требует от истории, чтобы она ставила для него драму с од-
ним и тем же неизменным сюжетом, монотонно повторяющимся из поко-
ления в поколение. Так история соприкасается с вневременным.
Однако со времен Бориса и Глеба отмечено несколько нарушений
ритма и направления религиозного и политического развития. Вплоть до
нового времени особенности религиозного треугольника не затвердели.
Элементы его присутствуют в средневековом христианстве, но остаются
во взвешенном состоянии вплоть до произошедших при двух Иванах,
Алексее Михайловиче и Петре скрепляющих катастроф. Череда убиен-
ных царевичей соответствует изменениям в отношениях между народом
и государем и между государем и Богом. Это отнюдь не вечный, а напро-
тив, вполне привязанный ко времени и хорошо датируемый символ. Бо-
лее того, легко заметить, что эти поворотные моменты соответствуют
классической периодизации русской истории: Киев и удельные княжест-
ва, Московский период, Петербург, XIX век. На всех уровнях история ос-
тается единой.
Следовательно, следует различать основу символа, его значение и
символическую систему. К примеру, Царевич. Он олицетворял жертвен-
ного Агнца (народ, Христос) лишь с того момента, когда уподобление
205
Заключение
Отцу в личности царя возобладало над уподоблением Сыну и только на
время, покуда отношения с царем сохраняли семейный характер. Когда
идея государства (Император) потеснила царскую идею, жертвенный
смысл символа сохранился, но уже не в лице царского сына. Наконец,
символическая система и до и после следовала образцу эдиповой
символики.
Эта символика, которой придавалось столько значения, поскольку она
обуславливала и регулировала процесс социализации, была открыта пи-
сателями и оценена ими как главная. Великими они стали не из-за этого.
Эдип проглядывает лучше в популярных романах, нежели у Достоевско-
го, и можно даже высказать мысль, что в самых замечательных романах
введение эдипова конфликта в чистом виде приводит к снижению чувст-
венного напряжения. Наиболее откровенно эдиповский роман Достоев-
ского — «Подросток» — отнюдь не самый замечательный. С этой точки
зрения успех писателя-романиста обеспечивается как раз переходом от
мифа к роману, процессом, близким к анализу, то есть подступом к реаль-
ности. Поэзия проделывает это мгновенно. Проще говоря, величие про-
изведения обуславливается всей его совокупностью, а не только той или
иной из его основ, размахом, соответствием плана, содержания и законов
этого мира миру иному. Можно ли говорить об осознании этого? Согла-
сился бы Пушкин с нашим толкованием сна Гринева? Конечно нет, бес-
сознательное остается бессознательным. Но поэтическое творчество, по-
рождающее «Медного всадника» или «Двенадцать», является чем-то бо-
лее значительным, нежели осознание русской культуры, оно — ее итог и
возрождение, осуществляемое поэтом над самим собой в поэтическом
творении.
Однако распространение на культуру понятия, применявшегося лишь
к индивиду, осуществляется не без искажений этого понятия. Я понял
Эдипа как категорию исторической согласованности. Люди читают исто-
рию по аналогии с их личной историей. Они обнаруживают в ней очерта-
ния, которые они смутно ощущают в самих себе, и это присутствие по-
прежнему активно. Со своей стороны, общество предлагает людям моде-
ли самое себя и иллюстрирует их мифами или символическими
событиями — своей историей, — эдипова структура которых обеспечи-
вает их общедоступность.
Святость, царская драма, несколько великих произведений литерату-
ры представляют собой особую согласованность, на которой покоится
русская культура, русскими становятся в ходе ее истолкования, соответ-
ствие ей необязательно. По-видимому, русская культура отдает предпо-
чтение строго определенному моменту Эдипа как центральной точке, с
206
Заключение
которой раскрываются ее перспективы. Но это не значит, что русские
«статистически» остаются закрепленными в этой точке. Они следуют
своей собственной истории как человеческие личности, и ничто не поз-
воляет считать, что эта история отличается от истории других людей.
И только тогда, когда начинают устанавливаться отношения с их культу-
рой, то есть в исторической жизни, происходит отождествление между
тем, что можно назвать эдиповой моделью и соответствующим моментом
индивидуальной психической истории. То, что можно назвать националь-
ным характером, связано с этим частичным совпадением типа культуры
с типом личности, с временным их слиянием, в которое вовлекается от-
нюдь не вся культура и отнюдь не вся личность. Национальный характер
следует искать не в психологической структуре индивидов, как то пыта-
лись сделать Горер и Ханфманн, не в великих произведениях как выраже-
нии этой психической структуры, а между ними, в их подвижном и пре-
рывистом слиянии. Эдип в такой трактовке является лишь матрицей,
формой для отливки. Он организует не историю, а лишь восприятие ис-
тории, то, как история переживается. Я был достаточно осторожен и тща-
тельно разделил разные уровни: с одной стороны — общественная, эко-
номическая, политическая история со своей собственной динамикой, а с
другой — сопровождающая и уравновешивающая ее другая история,
движимая другой силой.
Осторожность не есть мудрость, и я прекрасно вижу, что эти удобные
для анализа границы не существуют в действительности. Существует
только одна динамика, одна история.
Многие народы ею не обладают, да и в самой динамике яснее меха-
низм, нежели принцип действия, точно так же, как нам яснее перемеще-
ние планет, нежели двигающие ими силы. Но материалы исследований и
особенно открытия великих писателей позволяют строить предположе-
ния о природе исторической энергетики. Если история позволяет пере-
жить или осуществить определенные конфликты, определенные жела-
ния, то, может быть, она и существует лишь в той мере, в какой возмож-
на ее эротизация. Рохейм рекомендовал этнологам выявлять в
исследуемых культурных установлениях подспудные желания. Эта реко-
мендация годится и для историка. Поэты всегда подозревали, что это
именно так. Любовь, которая, по словам Данте, «двигает Солнце и все
звезды», вполне способна двигать также и человеческую историю, даже
самую материальную. Впрочем, где проходит граница между материаль-
ным и духовным? Блейк ответил: «Только мысли и реальны, а что имену-
ют плотью, неизвестно где находится»™. И Сен-Джон Перс вслед за
ним: «Не существует иной истории, кроме истории души»™.
207
Заключение
Каждый раскрывающий книгу по истории вынужден часто вспоми-
нать слова Джойса: «История — это страшный сон, от которого я ста-
раюсь пробудиться». Наверное, их следует понимать буквально: исто-
рия, как и страшный сон, стремится к неопределенно противоречивому
свершению желания.
Если это предположение верно, то историю можно писать, исходя из
психологических предпосылок с той же достоверностью, что и исходя из
предпосылок социологических. Из-за осторожности и недостатка воз-
можностей я ограничился тем, что показал в психологической перспекти-
ве историю, чье развитие и. стремления подчиняются чему-то иному, не-
жели желания, хотя последние и проступают в ней. Возможен и прямо
противоположный подход, в котором рассматривается в социологической
перспективе развитие и стремления психологического характера. Оба
подхода правомочны и взаимно дополняют друг друга. Но сейчас еще
преждевременно говорить об этом.
Возможно, что Россия была особо благоприятным объектом для пер-
вого исследования такого рода, поскольку ее «загадка» — не что иное,
как трудность ее постижения с помощью категорий, разработанных на
Западе и для Запада.
В этом простом и трагичном обществе символы проявляются наивно.
Русский способ отношений с Богом и с Государем может прояснить то,
чем были для Запада Христос и Король (хотя и христианство, и тип прав-
ления были не совсем одинаковы), и ту пустоту, что осталась после их ис-
чезновения. Например, позволить прозвучать в полную силу строкам
Шекспира:
«Кончина короля —
Не просто смерть. Она уносит в бездну
Всех близстоящих»^.
Открытие «русского порядка», поводом для которого стало установ-
ление контакта между Россией и Западом, укрепило у обеих сторон чув-
ство ущербности. Но если лучше всмотреться в это открытие, то резуль-
тат может быть прямо противоположным. Россия была свидетельницей,
она могла помочь Западу познать себя при условии, что Запад узнал бы
себя в ней. Это похоже на ироническое преувеличение мессианских на-
дежд славянофилов. Россия не была последним словом в истории, скорее,
первым. Ей было немного, что сказать, но в этом немногом было главное.
208
Заключение
Примечания
1 А. Блок, «Роза и Крест», акт 14, сцена 3.
2 Ф. Достоевский, «Бесы».
3 Chateaubriand, «Memories d’Outre-Tombe», книга 46, гл. VI, 1958, т. II, 7, 2,
стр. 925.
4 А. Пушкин, «Капитанская дочка».
5 Maistre, ed. Gamier, т. II, стр. 260.
6 Нужно ли приводить здесь знаменитые строки, посвященные России? «Эти
рабы по мере своего освобождения окажутся перед лицом более чем сомнитель-
ных учителей и бессильных и не пользующихся уважением духовных пастырей.
Столь неподготовленные, они неизбежно и внезапно перейдут от суеверия к
атеизму, от пассивного послушания к безудержной деятельности. Свобода ока-
жет на людей подобного темперамента то же впечатление, что и крепкое ви-
но на вовсе неподготовленного к нему человека. Одно зрелище этой свободы опь-
янит тех, кто в нее еще не включился. При таком общем состоянии умов вполне
может представиться какой-нибудь университетский Пугачев (таковой может
легко появиться, поскольку заведения для этого общедоступны); добавьте к это-
му безразличие, неспособность или амбиции нескольких аристократов, преда-
тельство заграницы, происки какой-нибудь презренной секты, а таковые никог-
да не дремлют, и так далее... Государство в соответствии со всеми законами
вероятности надломится в буквальном смысле слова, как слишком длинная бал-
ка, опирающаяся только на два своих конца». Maistre, 1957, стр. 222.
7 Maistre, ed. Gamier, т. II, стр. 260.
8 Там же, стр. 316.
9 Бердяев, 1927.
10 Там же, стр. 173
11 Там же, стр. 178.
12 Там же, стр. 182.
13 Ф. Достоевский, «Преступление и наказание».
14 «А Vision of Last Judgement», цит. no Brown, 1966, стр. 154.
15 Saint-John Perse, «Exil», 1958, стр. 218.
16 Шекспир, Гамлет, акт III, сцена 3, перевод Б. Пастернака. К своему удивле-
нию, уже по завершении книги я обнаружил, что в 1796 году Де Местр цитиро-
вал эти строки. Maistre, 1907, стр. 17.
209
БИБЛИОГРАФИЯ
АКСАКОВ С. Избранные сочинения, М.-Л., 1949.
АВВАКУМ. Жизнь протопопа Аввакума, написанная им самим.
БАКУНИН М. Исповедь, Париж, 1932.
БЕРДЯЕВ Н. Сб. Судьба России, М., 1990.
БЛОК А. Сочинения в двух томах, М., 1955.
БОБОРЫКИН П. Культ народа в современной России, Париж, 1883.
БРЮСОВ В. Избранные стихотворения, М., 1945., Избранное, М., 1983.
БУЛГАКОВ С. Православие, Париж, 1932.
ВАЛЕНТИНОВ Н. Мои встречи с Лениным, Париж, 1964.
ВОССТАНИЕ ИВАНА БОЛОТНИКОВА: Документы и материалы, М., 1959.
ГЕРЦЕН А. Сочинения в девяти томах, М., 1953.
ГОГОЛЬ Н. Собрание сочинений, М., 1966.
ГОРЬКИЙ М. Собрание сочинений в тридцати томах, М., 1956.
ДОБРОЛЮБОВ Н. Избранные философские произведения, М., 1956.
Избранное, М., 1985.
ДОМОСТРОЙ
ДОСТОЕВСКИЙ Ф. Полное собрание сочинений в тринадцати томах,
Л., 1974.
ИВАН ГРОЗНЫЙ. Переписка с князем Курбским 1564-79.
ИСТОРИЯ ВСЕСОЮЗНОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ
(БОЛЬШЕВИКОВ). М„ 1947.
ИСТОРИЯ РУССКОГО ИСКУССТВА (ред. Машковцева). Т. 1-2, М., 1957.
ИСТОРИЯ СССР, Учебник для педагогических институтов. М., 1961.
КЛЮЧЕВСКИЙ В. Сочинения, М., 1956-59.
ЛАВРОВ П. Исторические письма, Лавров, Избранные произведения в
двух томах, М., 1965.
ЛЕНИН В. Избранные произведения, М., 1948.
МЕРЕЖКОВСКИЙ Д. Сб. 14 декабря, М., 1991.
ОЧЕРКИ ИСТОРИИ СССР. М., 1954.
ПАСТЕРНАК Б. Доктор Живаго, М., 1991.
ПЛАТОНОВ С. История России от возникновения до 1918г., Париж 1929.
ПОМЯЛОВСКИЙ Н. Очерки бурсы, М., 1949.
ПУШКИН А. Собрание сочинений в десяти томах, М., 1960.
РОЗАНОВ В. Сб. Культура и религия, Темный лик, М., 1990.
210
Библиография
РЫБНИКОВ П. Песни собранные Рыбниковым, М., 1909.
СОЛОВЬЕВ В. Собрание сочинений в пятнадцати томах, М., 1992.
СОЛОВЬЕВ С. История России с древнейших времен, т. I—XV, М.,
1959-60.
СТЕНДАЛЬ. Пармская обитель // Собрание сочинений в пятнадцати
томах. М., 1959.
СПИРИДОН, архимандрит. Мои поездки в Сибирь.
СТОГЛАВ
ТОЛСТОЙ А. К. Смерть Ивана Грозного. // Избранные произведения. Л., 1980.
ТОЛСТОЙ Л. Сочинения, т. I-XII, М., 1948.
ТРОЦКИЙ Л. Моя жизнь, Париж, 1953.
ТУРГЕНЕВ И. Собрание сочинений, М., 1949.
ФЕДОТОВ Г. Судьба и грехи России, т. I—II, СПб., 1992.
ФИГНЕР В. Воспоминания революционерки, Париж, 1930.
ФЛОРОВСКИЙ Г. Пути русского богословия, Париж, 1937.
ХОМЯКОВ А. Полное собрание сочинений, М., 1900.
ЧААДАЕВ П. Статьи и письма, М., 1989.
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ Н. Что делать?, М., 1960, Избранные философские
произведения, М., 1957.
ЧЕХОВ А. Собрание сочинений, М., 1950.
ЧИЖЕВСКИЙ. Шиллер и Россия, «Новый журнал», Нью-Йорк, 1959.
ABRAHAM, К. Oeuvres Completes, т. I—II, Paris, 1966.
ARBAN, D. Les noms propres chez Dostoievsky Preuves, nov. 1966.
ARBAN, D. Dostoevski par lui-meme, Paris, 1963.
ARBAN, D. Dostoevski le coupable, Paris, 1953.
ARSENIEV, N. La piete russe, Nauchatel, 1963.
ARSENIEV, N. La Sainte Moscou, Paris, 1948.
BARTHES, R. Michelet par lui-meme, Paris, 1965.
BASTIDE, R. Les problemes de la vie mystique, Paris, 1948.
BASTIDE, R. Sociologie des maladies mentales, Paris, 1966.
BAUER, A., INKELES, A., KLUCKHOHN, C. How the Soviet System Works,
New York, 1961.
BEGUIN, A. Balzac lu et relu, Paris, 1965.
BEHR-SIGEL, E. Priere et saintete dans I'Eglise russe, Paris, 1950.
BENZ, E. The Eastern Orthodox Church, New York, 1963.
BERLINER, B. The role of object relations in Moral Masochism, The
Psychoanalytical quarterly, vol. XXVII, 1958, стр. 38-56.
BERLINER, B. On some Psychodynamics of Masochism, The Psycho-
analytical quarterly, vol. XVI, 1947, стр. 459—471.
211
Библиография
BESAN£ON, A. Psychoanalysis as Auxiliary Science or as Historical
Method, Journal of Contemporary History, janvier 1968.
BLACK ,C. Rewriting Russian History, New York, 1962.
BONNEAU, S., cf. Lafitte, S.
BOUYER, L. Dictionnaire theologique, Paris, 1963.
BOUYER, L. La spiritualite orthodoxe et la spiritualite protestante et angli-
cane, Paris, 1965.
BROWN, N. Loves Body, New York, 1966.
CHAPPE, D’AUTEROCHE (Abbe). Voyage en Siberie, Cahiers du monde
russe et sovietique, vol. V, avril-juin 1964.
CHARDIN, J. Voyages en Perse, Paris, 1965.
CHATEAUBRIAND, F. DE. Memoires d’Outre-Tombe, Paris, t. I-II, 1958.
CHERNIAVSKY, M. Holy Russia, American Historical Review, № 63,
1958.
CHERNIAVSKY, M. Tsar and People, Yale, 1961.
CHERNIAVSKY, M. The Old Believers and the New Religion, Slavic Review,
vol. XXV, № 1, 1966.
CONFINO, M. Domaines et seigneurs en Russie a la fin du XVIIIе siecle,
Paris, 1963.
CUSTINE, A. DE. La Russie en 1839, s. 1. 1855.
DEUTSCHER, I. Staline, Paris, 1961.
DEUTSCHER, I. Trotsky, t. I-III, Paris, 1962-65.
DEVEREUX, G. Two Types of Modal Personality Models, cf. Kaplan, стр.
227-242.
DEVEREUX, G. Psycho-analysis as Anthropological Field Work. Data and
Theoretical Implications, Transaction of the New York Academy of
Sciences, sen II, vol. 19, № 5, стр. 457-472.
DEVEREUX, G. Psychanalyse et Histoire, Annales (E. S. C.), 1965, № 1.
DEVEREUX, G. Considerations ethnopsychanalytiques sur la notion de par-
ente, L’Homme, vol. 5, cahier 3-4, 1965.
DICKS, H. Observations on Contemporary Russian Behavior. Human
Relations, № 3, стр. 11-154, 1952.
DICKS, H. Some Notes on Russian National Character, in Black, The
Transformation of Russian Society, стр. 636-652, Harvard, 1960.
ELI ADE, M. Traite d ’histoire des religions, Paris, 1964.
ERIKSON, E. Enfance et societe, Neuchatel, 1959.
ERIKSON, E. Young Man Luther, New York, 1962.
EVDOKIMOV, P., Gogol et Dostoevsky, Paris, 1961.
FEUER, L. The Scientific Intellectual, New York/Londres, 1963.
FERENCZI, S. First Contributions to Psycho-Analysis, Londres, 1952.
212
Библиография
FLOROVSKY, G. The Problem of Old Russian Culture, in The Development
of the U. R. S. S.. edited by D. W. Treadgold, Seattle, 1964.
FREUD, S. Collected Papers, т. II-V, Londres, ed. 1957.
GIB ARD, R. Dostoevski, du double a I’unite, Paris, 1963.
GORER, G., RICKMAN, L. The People of Great Russia, New York, 1962.
GRANJARD, H. Ivan Tourguenev et les courantspolitiques et sociaux de son
temps, Paris, 1954.
GRATIEUX A. A. S. Khomiakov et le mouvement slavophyle, т. I—11, Paris, 1939.
GRUNWALD, C. DE. La Vie de Nicolas Ier- Paris, 1946.
IGNACE DE LOYOLA. Exercices spirituels, Paris, 1963.
INKELES, A., HANFMANN, E., BEIER, H. Modal Personality and
Adjustment to the Soviet Socio-Political System, in Kaplan, стр. 201-226.
IVANOV, V. A study in Dostotvsky, New York, 1960.
KAPLAN, B. Studuing Personality Cross-Culturally, Elmsford, New York, 1961.
KLUCKHOHN, C. Recent Studies of the «National Character» of Great
ussians, in Culture and Behaviour, Free Press of Glencoe, 1962.
KOLOGRIVOF, I. Essai sur la saintete en Russie, Bruges, 1953.
KOVALEVSKY, P. Saint Serge et la spirituality russe, Paris, 1958.
KOYRE, A. Essais sur I 'histoire de lapenseephylosophique en Russie, Paris, 1950.
KOYRE, A. La phylisophie et le probleme national en Russie au debut du XIXе
siecle, Paris, 1929.
LAFITTE, S. L'univers poetique d’Alexandre Blok, Paris, 1946.
LAFITTE, S. Le drame lyrique d’Alexandre Blok, Paris, 1946.
LAFITTE, S. Alexandre Blok, Paris, 1958.
LAPLANCHE, J. Holderlin et la question du Pere, Paris, 1961.
LOSSKY, V. Theologie mystique de I’Eglise d'Orient, Paris, 1960.
LEROY-BEAULIEU, A. L’empire des Tsars et les Russes, т. I, 1896, т. II,
1897, t. Ill, 1898, Paris, 1896-1898.
LE ROY-LADURIE, E. Les paysans du Langedoc, Paris, 1966.
LUTHY, H. Le passe present, Monaco, 1965.
LUTHY, H. et FREUND, J. Controverse sur Max Weber, Preuves, sept. 1964.
MAISTRE, J. DE. Les soirees de Saint-Petersbourg, Paris, Gamier, s. d.
MAISTRE, J. DE. Du Pape et extraits d’autres oeuvres, ed. Cioran, Paris, 1964.
MAISTRE, J. DE. Considerations sur la France, Paris, 1907.
MALIA, M. Alexander Herzen and the Birth of Russian Socialism, Harvard, 1961.
MATHEWSON, R. The Hero and Society, in Continuity and Change in
Russian and Soviet Thought, ed. E. SIMMONS, Harvard, 1955.
MAUSS, M. Une categoric de Г esprit humain: la notation de personne, celle
de moi. Journal of the Royal Anthropological Institut, LXXVIII, 1938.
MEAD. M. Soviet attitudes toward Authority New York. 1951.
213
Библиография
MEAD, М. The Swaddling Hypothesis, its Reception, American
Anthropologist, t. 56, 1964, 395-409.
MEYENDORFF, J. L’Eglise orthodoxe, hier et aujourd’hui, Paris, 1960.
MILIUKOV, P. Outlines of Russian Culture, т. I, Religion and the Church in
Russia, New York, 1960.
MILLER, W. Russians as People, New York, 1960.
MOTCHOULSKI, C. Dostoevski, Paris, 1963.
PARSONS, T. Social Structure and the Development of Personality, in
Kaplan, стр. 165-201.
PASCAL, P. Avvakum et les debuts du Raskol, Paris/La Haye, 1963.
PASCAL, P. La religion du peuple russe, revue de psychologic des peuples,
№ 2-3, 1947.
PIPES, R. The Russian Intelligentsia, New York, 1961.
PLATONOV, S. Histoire de la Russie des origines a 1918, Paris, 1929.
PORCHNEV, B. Les soulevements populaires en France de 1623 a 1648,
Paris, 1963.
PORTAL, R. Aux origines d’une bourgeoisie industrielle en Russie. Revue
d’historie moderne et contemporaine, т. VIII, janvier-mars 1962 11
L’Ouralau XVIIIе siecle, Paris, 1950.
PROUST, M. A la recherche du temps perdu, t. I-III, aris, 1954.
RAEFF, M. L 'Etat, le Gouvernement et la tradition politiue en Russie imperi-
al avant 1861, Revue d’Histoire Moderne et Contemporaine, т. IX, octo-
bre-decembre 1962.
RAEFF, M. Home School and Service in the Life of the 18th entury Nobleman.
Slavonic and East European Review, vol. XL, № 9, juin 1962.
ROGGER, H. National Consciousness in Eighteenth CenturyRussia, Harvard, 1960.
ROUET DE JOURNEL, M. Monarchisme et monasteres russes, Paris, 1952.
ROUET DE JOURNEL, M. La direction spirituelle dans la Russie ancienne,
Revue d’etudes slaves, т. XXXVIII, 1961.
SAINT-JOHN PERSE. Oeuvre poetique, t. I-II, Paris, 1959.
SANINE, K. Saltykov-Chtchedrine, Paris, 1955.
SOLOVIEV, A. Holy Russia, (‘s Gravenhage, 1959).
TREADGOLD, D. The Development of the U. S. S. R., Seattle, 1964.
TROTSKY, L. Literature and Revolution, An Harbor, 1960.
ULAM, A. The Unfinished Revolution, New York, 1964.
VENTURI, L. Il populismo russo, т. I и II, Turin, 1952.
VOLTAIRE. Oeuvres historiques [Pleiade], Paris, 1957.
WALLACE, D. Russia on the Eve of War and Revolution, New York, 1961.
WEBER, M. L ’ethique protestante et Г esprit du capitalisme, aris, 1964.
WEIDLE, V La Russie absente et presente, Paris, 1949.
214
ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие................................................. 5
Вступление. ЗНАЧЕНИЕ РАСКОЛА............................... 10
1. Сторона Гоголя................................... 10
2. Сторона Белинского .............................. 13
3. Символизм и дополнительная нагрузка.............. 16
4. Время и место.................................... 19
5. Источники и их прочтение......................... 22
Примечания........................................ 27
Глава I. ОТНОШЕНИЕ К БОГУ ................................. 29
1. Мать-Земля и Богородица ......................... 32
2. Вседержитель и униженный Христос ................ 36
3. Мораль виновности................................ 39
4. Кеносис и святость............................... 45
5. Усыхание Церкви.................................. 51
6. Театр чувственности.............................. 53
Примечания........................................ 57
Глава II. ОТНОШЕНИЕ К ГОСУДАРЮ ............................ 61
1. Великий князь, принесенный в жертву,
и Царь, жертву приносящий .......................... 61
2. Бог в мундире.................................... 69
3. Убиенный царевич................................. 74
Иван Иванович................................ 74
Димитрий Угличский и Смутное время .......... 78
Алексей Петрович............................. 84
После Петра: усыхание символа................ 95
4. Закон власти..................................... 99
Примечания........................................ 111
Глава III. ПОЭТЫ-ЗАКОНОДАТЕЛИ ............................. 117
1. Затея Нового человека ........................... 117
2. Предостережение Пушкина ......................... 128
3. Достоевский и матереубийство ......................................... 147
Спасение Раскольникова....................... 150
Падение Ставрогина........................... 165
4. Пошатнувшийся Блок............................... 177
Примечания........................................ 192
Заключение................................................. 201
Библиография............................................... 210
215
АЛЕН БЕЗАНСОН
УБИЕННЫЙ ЦАРЕВИЧ
РУССКАЯ КУЛЬТУРА И НАЦИОНАЛЬНОЕ СОЗНАНИЕ:
ЗАКОН И ЕГО НАРУШЕНИЕ
Редактор Наталья Зеленко
Перевод с французского М. Антыпко, М. Розанова
и Н. Рудницкой под общей редакцией М. Розанова
Корректор Наталья Пузанова
Оформление Дмитрия Манохина
Оригинал-макет подготовил Константин Федоров
Сдано в набор 01.09.98. Подписано в печать 15.02.99.
Формат 60x90/16. Бумага офсетная. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 13,5. Тираж 5000 экз. Заказ № 171
Издательство «МИК»
121876, Москва, ул. Новый Арбат, д. 15, офис 617.
Изд. лиц. № 060412 от 14 января 1997 г.
Отпечатано в ОАО «Типография Внешторгиздат»
127576, Москва, ул. Илимская, д. 7.