и

прочности

СОВЕТСКИЙ ВОЙН

№ 20 (471)
1963 год

Георгий ХАЛИЛЕЦКИЙ

ЗАПАС ПРОЧНОСТИ

Рассказы

Главное Политическое Управление
Советской Армии и Военно-Морского Флота

Вот уже почти четверть века
Георгий Георгиевич Халилецкий жи-
вет на Дальнем Востоке. Десять лет
служил он на Тихоокеанском флоте:
сначала краснофлотцем-артиллери-
стом, потом офицером — военным
журналистом. Семь лет был ответст-
венным секретарем Приморского краевого отделения Союза пи-
сателей РСФСР. А с 1957 года работает дальневосточным коррес-
пондентом «Литературной газеты», продолжая писать книги

Г. Халилецкий — член Союза писателей с 1947 года. Эта
книжка — восемнадцатая на его литературном счету. Боль-
шинство книг писателя посвящено морякам: повесть «Большое
плавание», историческое повествование «Аврора» уходит в бой»,
повести «Шторм восемь баллов», «Вижу море!», сборник расска-
зов «Бухта Громада», книга-путешествие «Берег юности» и
другие.
ЗАПАС ПРОЧНОСТИ

от какую историю я услышал не-
давно. Причем человек, рассказав-

ший ее, предупредил меня, что в ней нет ровно ничего
необыкновенного, и я с ним в общем согласен...

В первых числах ноября посыльное судно «Бога-
тырь» было захвачено льдом близ северного побе-
режья. Вообще-то ранние морозы — не редкость в
этих широтах: случалось, что море у берега замерзало
еще и в октябре. Залив в одну ночь заковывало в голу-
бую броню, все кругом заметало снегом — а снег тут
сухой, колючий, — и начинала кружить-вертеться про-
дутая нордом пурга.

Но все это бывает не страшно, когда и рыбацкие
сейнеры, и суденышки-снабженцы китобойной флоти-
лии, и деревянные посудины гидрографов — все успе-
ют приготовиться к долгой зимовке или просто уберут-
ся восвояси.

А тут беда обрушилась неожиданно. «Богатырь»
возвращался во Владивосток — около месяца он был
в плавании, доставлял продукты и почту на отдален-
ные морские посты, — и вдруг такое несчастье. Именно
вдруг, потому что еще накануне прогноз был самым
успокаивающим. Лишь позже выяснилось, что с Аляс-
ки двигался какой-то зимний циклон и одним своим
крылом неожиданно задел эту часть побережья. Илед-
то, если правду говорить, образовался не толстый, но
2
«Богатырю» много ли надо. У него богатырского — од-
но название, данное точно в насмешку.

Так или иначе, а утром после этого циклона стар-
ший лейтенант Кашеваров, командир «Богатыря», соб-
ственными глазами увидел, что вокруг корабля — и
справа до самого берега, и слева мили на полторы до
чистой воды — простирается торосистое ледяное поле.

Полторы мили — расстояние небольшое, но их нуж-
но было преодолеть. А «Богатырь», старый работяга
«Богатырь» с латаной-перелатаной обшивкой и видав-
шими виды шпангоутами, как ни напрягались его ма-
ломощные натруженные машины, как ни пытался он
взобраться форштевнем на лед, за полдня не продви-
нулся ни на вершок.

— Ну все, — сказал Кашеваров, входя в кают-
компанию и потирая озябшие руки. — Видно, придет-
ся зимовать.

Сказал он это полушутя, но все сидевшие за сто-
лом вдруг увидели, как фельдшер, молоденький лей-
тенант медицинской службы Ткачев, побледнел и на-
чал взволнованно комкать салфетку.

— Как это так зимовать? — растерянно возразил
он. — Мне никак зимовать нельзя! — Он помедлил и
подтвердил напряженным ломким голосом, в котором
чувствовалось отчаяние: — Невозможно мне тут зимо-
вать!

— Так что ж ты не предупредил? Мы бы в рейс не
ходили, — серьезно заметил штурман, старший лейте-
нант Горелкин, известный в дивизионе острослов и на-
смешник.— Люди в таких случаях всегда предупреж-
дают.

В другое время, наверное, посмеялись бы над его
репликой, но тут каждый сосредоточенно молчал, ис-
пытывая чувство неловкости. У всех на лицах была
написана отчужденность. И только помощник коман-
дира старший лейтенант Рекемчук, человек прямой до
резкости, недовольно заметил:

— Вы, Горелкин, не всегда понимаете, в каких
случаях можно шутить, а когда следует и помолчать.
У человека особая причина...

А Ткачев начал медленно краснеть; лицо его,
мальчишеское, округлое, с легким персиковым пуш-
ком, медленно, со лба вниз, делалось темно-розовым.

Все на «Богатыре», от командира до палубного ма-
троса, знали «особую причину» Ткачева: двадцатого
ноября во Владивосток должна была приехать невеста
фельдшера. Втайне от него офицеры, уже успевшие по-
любить лейтенанта, готовили ему свадебный подарок.

— Виноват, — смутился Горелкин. — Действитель-
но, я не того... Брякнул не подумав.

— Добро, — сухо заметил Кашеваров. И повер-
нулся к лейтенанту. — Не волнуйтесь, доктор, что-ни-
будь придумаем. (На вспомогательных судах, где врач
по штату не положен, корабельного фельдшера обыч-
но любовно и почтительно называют доктором.)

Сразу после обеда Кашеваров связался со своей
базой; в шестнадцать часов прилетел вертолет с про-
ходившего в открытом море краболова, еще раз под-
твердивший, что «Богатырю» до чистой воды дойти без
посторонней помощи не удастся.

Кашеваров вызвал в рубку Ткачева.

— Вот что, доктор, — начал он и осекся. Он хотел
сказать так: «Мы тут, кажется, засели основательно,
а у меня есть власть — отпустить вас на этот крабо-
лов. Вертолет заберет, и через двое-трое суток вы бу-
дете во Владивостоке». Но он посмотрел на лейтенан-
4
та и почему-то ничего этого не сказал, а лишь сухо
бросил: — Вот что. Матросы выскакивают на палубу
одетыми не по форме. Проследите, чтобы не было об-
мораживаний...

Ткачев, хотя командир и не добавил больше ни сло-
ва, понял, ради чего вызвал его Кашеваров. И в его
глазах было сейчас все разом: и затаенная надежда,
что командир все-тдки примет это решение, и страх,
что он его примет...

— Есть, проследить, — неуверенно ответил лейте-
нант.

А летчик сбросил на палубу вымпел с запиской:
«Чем еще могу быть полезен?» Кашеваров поднял ру-
ки над головой и пожал одной- рукой другую: ничем,
мол, спасибо и на том, до свидания!

В семнадцать стало темнеть, к восемнадцати во-
круг уже не было видно ни зги. После ужина Кашева-
ров й Рекемчук, проверив вахтенную службу, спусти-
лись в кубрик. Кто-то подал зычную команду «Смир-
но!», кто-то начал докладывать, но командир корабля
жестом остановил доклад и по-домашнему, устало при-
сел к столу.

— Вот что, друзья мои, — помолчав, негромко ска-
зал он. — Выбраться самостоятельно изо льда корабль
не может. Дела наши не то, чтобы плохи, но и не из
блестящих. Засели мы крепко.

— Будем зимовать, товарищ командир? — вполго-
лоса спросил кто-то.

— Зимовать, конечно, не будем, — возразил Каше-
варов. — Ледокол придет. Но не раньше как дней через
пятнадцать. Он сейчас занят — выводит караван. Лю-
ди со срочным грузом попали в такую же неприят-
ность, как и мы...
— Так что ж, товарищ старший лейтенант, — за-
говорил старшина рулевых Горобцов. — Надо — зна-
чит надо, подождем.

— Да, подождать-то дело нехитрое, — усмехнулся
Кашеваров. — Я не об этом... Видите ли,—юн помед-
лил.— У нас на исходе продукты и пресная вода. Ни-
кто же не знал, что так все получится!.. Я доложил
командованию, меры, конечно, будут приняты, а пока
что...

— Можно мне, товарищ старший лейтенант? — по-
просил слова матрос Переверзев. — Я думаю, — весе-
ло произнес он, — харчи — это еще не самое страшное.
Обойдемся как-нибудь. У меня вон на ремне сколько
дырочек в запасе!..

Посыпались шутки, кто-то громко засмеялся, и Ка-
шеваров почувствовал, что от сердца у него отлегло.
Он жестом остановил Переверзева:

— Я хочу сказать вам одно. Сейчас от всех потре-
буется особая стойкость и выдержка. Ни на какие по-
слабления прошу не рассчитывать. Всем ясно?

— Куда яснее, — весело отозвался Горобцов.—
Да вы, товарищ старший лейтенант, не сомневайтесь:
порядок на корабле будет полный!

Всю ночь жестяным грохотом обрушивался холод-
ный ветер, всю ночь трещал, вздыхал, скрипел вокруг
корабля невидимый во тьме лед. И, кажется, не было
на «Богатыре» человека, который в эту ночь не подни-
мал бы головы с койки, настороженно прислушиваясь:
«Ну, как там? А вдруг лед к утру разойдется, не выдер-
жит напора? И откроется доступ к чистой воде?..»

Но надежды были напрасными. К утру лед сде-
лался еще крепче. Теперь до чистой воды было уже ни-
6
как не меньше двух с половиной километров. Спра-
ва — голая, без кустика стена каменистого берега.
Слева — ледяное поле. Впереди и позади — з.елено-
голубые козырьки торосов. И ничего больше, реши-
тельно ничего...

На следующий день прилетел самолет «Ли-2». Он
описывал над кораблем широкие круги, постепенно су-
живая их, но сесть на лед так и не решился. Самолет
начал сбрасывать на парашютах ящики, тюки с про-
дуктами. «Проблема номер один», как называл ее Ка-
шеваров, была таким образом решена; запаса продо-
вольствия экипажу «Богатыря» теперь хватило бы
надолго. Не такой уж сложной оказалась и «проблема
номер два»: моряки быстро наладили опреснение воды
из растопленного льда.

Но сразу вслед за этим возникла «проблема номер
три», и она оказалась самой серьезной.

Рекемчук доложил, командиру корабля, что по
всем, признакам «Богатырь» не выдерживает сдавли-
вания льда. Разговор этот происходил в каюте у Каше-
варова с глазу на глаз, и командир взял с помощника
слово, что ни одна живая душа на корабле не узнает
о грозящей опасности. Страшнее голода и жажды,
страшнее льдов и сдавливания — опасность возникно-
вения паники. Рекемчук ушел, а Кашеваров сжал ла-
донями виски.

Он понимал, что придумать что-нибудь против
«проблемы номер три» практически почти невозможно.
Суденышко было чуть ли не дореволюционной пост-
ройки, и на современном флоте, оснащенном перво-
классными кораблями, «Богатырь» был анахронизмом,
не больше; но он честно доживал свой век, и его ща-
дили. Это был его, Кашеварова, корабль, он за него
отвечал перед флотом, перед страной.

А главное — люди. За каждого из них Кашеваров
отвечал тысячекратно большей ответственностью, и
отвечал прежде всего перед самим собою, перед своей
партийной совестью, а это—высшая ответственность.
Что же делать?..

Он начал составлять донесение. Тут, осторожно по-
стучав в дверь, вошел старшина рулевых Горобцов.

— Прошу, Александр Павлович, разрешения?

Когда Горобцов обращался к командиру не по зва-
нию, а вот так, по имени-отчеству, это означало, что он
пришел к старшему лейтенанту как секретарь кора-
бельной партийной организации. Они никогда не уго-
варивались об этом, но оба придерживались такого
порядка.

— Заходи, Алеша, — пригласил Кашеваров, пря-
ча бланк в ящик стола. Горобцов усмехнулся, и по этой
усмешке командир корабля понял, что секретарь уже
все знает. Да и как было не знать ему, моряку, «рас-
печатавшему», как говорят на флоте, пятый год
службы!

— Ну, как дела на нашем линкоре? — невесело
спросил старший лейтенант. — Какое настроение у
личного состава?

— На линкоре полный порядок, — присаживаясь
к столу, в тон Кашеварову отозвался старшина. —
И личный состав спокоен, а вот кормчий, кажется, на-
чал поддаваться унынию. Что стряслось, если не
тайна?

Они были почти одногодками — командир корабля
и старшина — и потому всегда с полуслова понимали
8

друг друга. Сейчас Кашеваров понял, что таиться от
Горобцова ему нет резона.

— На, читай, — сказал он, доставая листок бумаги
из стола.

Горобцов прочел дважды.

— Какое решение принял командир? — спокойно
спросил он.

— Во всяком случае, пока что одно, — с неожидан-
ной резкостью произнес старший лейтенант. — Нужно,
чтобы это... эта новость не просочилась к личному со-
ставу.

Горобцов сидел, сосредоточенно рассматривая но-
ски своих начищенных ботинок, — он ухитрялся как-то
так делать, что они у него всегда — поход не поход,
погода не погода, — всегда горели, как зеркало, — и
молчал.

— Это все от неверия, — сказал он наконец.

— Что именно? — не сразу сообразил Кашеваров.

— А все. Начиная с тона донесения...

— Да ну, оставь, — раздраженно махнул рукой Ка-
шеваров.— Все это хорошо в спокойной обстановке.
А сейчас, когда вот-вот мы все можем отправиться на
дно, какой смысл нам расходовать время на пустые
слова?

— Пустые? — старшина поднял на Кашеварова
удивленный взгляд.—Да что вы, Александр Павло-
вич?.. Разжать льды или увеличить запас прочности
шпангоутов — это, конечно, не в наших силах. Но уве-
личить запас прочности... сердец — это же наша свя-
тая обязанность!

Сказал и смутился. Он всегда смущался, когда на-
чинал говорить чуть торжественно.
— Так что же ты предлагаешь? — нахмурился
командир корабля.

— Посоветоваться с коммунистами. Давайте их
соберем.

Кашеваров отозвался не сразу.

— Добро, — сдержанно сказал он вставая. —
А это, — он кивнул на шифровку, — это я все-таки от-
правлю...

Вечером состоялось партийное собрание. Кашева-
ров ничего не утаил от коммунистов: ни того, что ава-
рия может произойти в любую минуту, — льды стиснут
корабль еще сильнее и раздавят его, точно яичную
скорлупу, — ни того, что предотвратить это практиче-
ски невозможно.

•— Я не хотел, чтобы кто-нибудь на корабле узнал
об этом, — откровенно сознался он. — Чем меньше
знающих, тем больше порядка.

И вот тут коммунисты — а это были не только офи-
церы, но и матросы, старшины — впервые не согласи-
лись со своим командиром. Кашеварову пришлось вы-
слушать горькие, хотя и вежливо высказанные упреки.
Моряки говорили о том, что у старшего лейтенанта нег
никаких оснований подозревать их в трусости; что
судьба корабля так же небезразлична любому на «Бо-
гатыре», как Кашеварову; о том, что не-таковский на-
род у них, чтоб дрогнуть в час испытаний...

Пять дней прошло после этого.

Коммунисты не зря говорили, что обеспечат поря-
док, чего бы это ни стоило. Служба на «Богатыре» шла
так, будто все было не за сотни миль от базы, близ пу-
стынного берега, а где-нибудь у стенки, на виду у
большого портового города. В положенные часы меня-
лись вахтенные, в положенные часы сигналы звали на
обед или укладывали в койки, в положенные часы на-
чинались и кончались занятия.

А пурга ревела, особенно ночью, своим трубным,
жестоким голосом. И росли ряды торосов. И шири-
лось, на глазах ширилось теперь уже необозримое,
почти до горизонта, ледяное поле. И все дальше ото-
двигалась чистая вода — заветная мечта моряков...

Нет, Большая земля не забывала о крохотном по-
сыльном суденышке, затерявшемся где-то во льдах.
Каждый день главная база в определенное время вы-
зывала маломощную рацию «Богатыря» и расспраши-
вала, как идут дела, в чем экипаж нуждается, нет ли
больных, нет ли обмороженных. И каждый день коман-
дование требовало от Кашеварова самых точных и об-
стоятельных сведений: усиливается ли натиск льдов,
как ведет себя корабль?

Кашеваров был молодым моряком: тот год был
первым годом его командирского плавания, да и Ре-
кемчук не имел еще настоящего опыта. Но теперь, к
исходу пятых суток, даже совсем неопытный человек
пришел бы к убеждению, что дело идет к развязке: еще
один хороший нажим льдов — и «Богатырь» пойдет ко
дну...

И тогда главная база передала лаконичный при-
каз: немедленно эвакуировать на берег весь личный
состав. На корабле оставить только самый минимум
людей, необходимых для ухода за основными механиз-
мами. Но и они должны будут покинуть корабль, как
только угроза сжатия увеличится.

— Кого, командир, оставим? — взволнованно спро-
сил Рекемчук, входя через час в каюту Кашеварова. —
Я хочу, чтобы со мною остались...

— Погоди, погоди, — удивился Кашеваров, — это
почему же «с тобою»? Кто тебе сказал, что ты оста-
нешься на «Богатыре»? Как известно, командир поки-
дает корабль последним.

Рекемчук опустил голову.

— Я прошу разрешения, товарищ старший лейте-
нант...

— А я не разрешаю, товарищ старший лейте-
нант! — возразил Кашеваров.

— Саша, у тебя жена, ребенок, — тихо произнес
Рекемчук. — А я холостой, одинокий.

— Откуда ты взял, что мы чем-то будем риско-
вать? — Кашеваров задумчиво покачал головой. —
Нет, милый. Будет так, как я решил. А ты с личным со-
ставом отправишься на берег и возглавишь транспор-
тировку в базу.

Наверное, они долго препирались бы вот так, и не
потому, что на «Богатыре» была невысокая дисципли-
на, а просто потому, что они стали друзьями еще в учи-
лище, даже нет, раньше — со школьной скамьи, и это
была чистая случайность, что один попал к другому в
подчинение. Но тут постучали, и в каюту торопливо
шагнул лейтенант Ткачев:

— Ага, это очень хорошо, что и вы здесь, — сказал
он с порога, увидев Рекемчука. — Товарищ командир
корабля...

— Товарищ лейтенант, что за обращение? — с не-
ожиданной резкостью оборвал его Кашеваров. — Или
уставы уже отменены:

Ткачев вспыхнул:

— Виноват, товарищ старший лейтенант... Разре*
шите обратиться?

— Ну-ну, доктор, что у вас? — улыбнулся Каше-
варов.
— Помощник командира приказывает мне, эвакуи-
роваться с личным составом, — обиженно произнес
лейтенант. — А я не могу, не имею права. Меня учили,
что медик там, где истинная опасность.

Кашеваров отозвался не сразу.

— Медик там, где в нем нуждаются, — сказал он
наконец. — И вы, лейтенант, отправитесь на берег вме-
сте со всеми. — Он положил руку на плечо Ткачеву.—
Доктор, милый, ты же сам говорил, что Раиса приедет.

— Товарищ командир... — снова вспыхнул Ткачев,
и голос его по-мальчишески дрогнул. — Я за это вре-
мя столько передумал!

— Все, лейтенант, выполняйте, — стараясь не гля-
деть на доктора, сухо оборвал его Кашеваров. И вдруг
тоже, совсем как мальчишка, взорвался: — И вообще,
товарищи офицеры, что это такое! Один ко мне прихо-
дит — оставьте его на корабле, другой...

Он отвернулся к столу и начал рыться в бумагах.
Потом взглянул на часы и сухо сказал Рекемчуку, ко-
торый все еще стоял в стороне и угрюмо молчал:

— Распорядитесь выстроить личный состав на шка-
футе.

Когда экипаж был выстроен, Кашеваров застегнул
реглан на все пуговицы и вышел на шкафут.

— Мне нужны двенадцать человек, которые оста-
нутся на корабле со мною, — негромко сказал он. —
Остальные сойдут на берег. Корабль будет держаться
до последней минуты...

Он говорил глухо, словно очень уставший человек,
и во всем этом было что-то от фронтовых времен, от
тех дней, когда вот так же выбирали командиры
смельчаков-добровольцев, готовых идти на любое ис-
пытание, а надо — и на смерть.
Но тут случилось неожиданное. Раздался звонкий,
вибрирующий от напряжения голос старшины Гороб-
цова:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обра-
титься?

Горобцов вышел из строя.

— Коммунисты решили остаться на «Богатыре», —
сказал он. — Будем нести вахту до выхода корабля на
чистую воду. Испрашиваем на это разрешения коман-
дования.

Он повел взглядом вправо, и будто только этого
взгляда и ожидали матросы, старшины, все те, кто
присутствовал тогда на партийном собрании. Один за
другим выходили они из строя и становились справа от
Горобцова. И лейтенант Ткачев, подумав мгновение,
шагнул к этой шеренге, стал возле старшины. И по-
мощник командира корабля, до той минуты безмолвно
стоявший за спиной у Кашеварова, четко, по-уставному
подошел к коммунистам и встал около доктора. Затем
старший лейтенант Кашеваров увидел, как те, кто
оставался в строю, молча, точно повинуясь команде,
шагнули вперед...

Кажется, впервые штабная рация в главной базе
принимала такую радиограмму: экипаж какого-то по-
сыльного суденышка, затертого льдами у северного
побережья, отказался эвакуироваться на берег и за-
явил, что будет бороться за живучесть корабля до по-
следней возможности. Радист, принимавший депешу,
спросил у своего напарника:

— Слушай, что это за «Богатырь»? Ты хоть видел
его когда-нибудь?
Напарник пожал плечами: а кто ж его знает! Мо-
жет, и видел, да не обратил внимания.

И командир соединения, старый адмирал, перечи-
тав депешу, не нахмурился и не разгневался, а за-
крылся в кабинете и долго вспоминал собственную мо-
лодость. А потом пригласил своих помощников.

— Что еще мы можем сделать, чтобы скорее выве-
сти «Богатыря» из льдов?

И на ледокольном судне «Иван Москвитин» коман-
да, узнав, в чем дело, вызвалась стоять, если надо,
хоть по две, хоть по три вахты бессменно, лишь бы
скорее пробиться к «Богатырю».

А на исходе третьих суток, минувших после всего
этого, вахтенный сигнальщик на «Богатыре» вдруг
крикнул радостно, возбужденно-ликующе:

— Ледокол! Вижу ледокол!..

— Отставить, — сухо сказал командир корабля. —
Доложить как положено!..

Вот, собственно, и вся эта история. И, пожалуй,
был прав тот, кто мне ее рассказывал: ничего исклю-
чительного в ней нет. История как история.
ЗЕМНОЙ БАГУЛЬНИК

1

снова была весна.

Черноглазая, черноволосая девуш-
ка в цветочном киоске на углу протянула Артемьеву
вместо букета пучок голых коричневых прутьев.
И улыбнулась, выжидательно поглядывая на юношу.
По опыту знала, что, подобно всем приезжим, — а этот
красивый плечистый парень был, несомненно, приез-
жим,— он сейчас должен удивиться. Ну что вы, ска-
жет, какие же это цветы? Это же метелка, веник, а
никак не цветы!

Но Артемьев не удивился. Он радостно засмеялся
и воскликнул:

— Багульник!..

Еще с далеких-далеких детских лет он помнил:
нужно поставить эти голые прутики в воду, и на утро
произойдет чудо. Все они сверху донизу покроются
фиолетовыми, нежными цветками — нет, даже не фио-
летовыми, а скорее сиреневыми с красной подпалин-
кой, и даже не сиреневыми, а именно — багульни-
ковыми — точнее все равно не скажешь.

— Ведь так, да? — спросил он. Но девушка отри-
цательно качнула головой.

— Это сложный гибрид, — сказал она. — Сначала
шиповник, знаете — обыкновенный таежный шипов-
ник? Сначала мы его скрестили с магнолией, а уж по-
том этот новый сорт — с багульником... На нашей
опытной станции никогда не бывали?..

Гибрид? Да-да, и это Артемьеву тоже с удивитель-
ной остротой напомнило детство. Как раз в тот год,
весною, когда отец ушел с корабля в запас и они со-
бирались переезжать к нему на родину, в Калугу, отец
все твердил, как-то нервно посмеиваясь:

— Вот переедем, буду разводить цветы. Новые,
гибридные... Ты, Бориска, дитя неразумное, тебе объ-
ясняй не объясняй — все равно не поймешь, что это за
волшебная сила такая — гибридизация.

И ерошил сыну волосы.

А Борис не возражал. Его действительно не инте-
ресовали никакие гибриды, но со всей своей неистовой
мальчишеской силой он был влюблен в отца. Каждое
отцовское слово, каждый жест, даже самый запах от-
цовского кителя — все было щемяще дорого мальчику»
все вызывало в нем прилив застенчивой нежности.

— Ага, пап, — согласно говорил он. — Будем раз-
водить цветы. Гибридные.

В последних числах мая они уехали из города. И он,
может, не вспомнил бы об этом, не подумал, если б не
тоненький букетик багульника, разом возвративший
его в детство.

Он поблагодарил девушку и медленно зашагал по
улице, ведущей к морю. Впрочем, это не совсем верное
выражение: улица, ведущая к морю. Это в пору его,
Борисова, детства выходы к морю были здесь, в горо
де, до обидного немногочисленны. А сейчас от цен-
тральной площади, от цилиндрообразного здания Ин-
ститута космонавтики улицы лучами сбегали вниз, и
по какой из них ни пойди, все равно выйдешь к набе-
режной, опоясывающей и бухту, где покачивались у
пирсов красавцы — океанские лайнеры и огромный
залив.
В шумном, веселом, пестром людском потоке, ка-
жется, один он, Борис, каким-то образом ухитрялся
идти медленно, словно на прогулке. Он шел, с наслаж-
дением вдыхая сложные запахи еще не видимого, но
уже близкого моря, и думал о том, что ведь много лю-
дям удалось узнать и понять за эти годы: и тайну зем-
ного притяжения, и законы движения космических ча-
стиц; а самого простого — природы обыкновенной че-
ловеческой радости, вызванной возвратом в родные
места — люди объяснить еще не сумели.

Ну и в самом деле, казалось бы, что ему до этого
города, до его спрямленных улиц? Ну, спрямили и
спрямили, очень хорошо. И вот эта затея с видовыми
площадками на скалистых вершинах... А он глядит на
все и радуется, по-мальчишески открыто радуется,
будто ему не одну какую-то неделю до старта, а долгие
годы предстоит прожить здесь.

А хорошо там, наверное, на сопках? Борис остано-
вился, в задумчивости покусывая губу, потом реши-
тельным шагом возвратился к киоску на углу. Девушка
словно бы и не удивилась его возвращению, она лишь
опустила ресницы и из-под них внимательно, с выжи-
данием глядела на Бориса.

— Слушайте, — замирая от собственной храбро-
сти, спросил он. — Слушайте, девушка, как вас зовут?

— Катя... А что?

— Вы свой киоск в шесть закрываете, да?

— Д-да, а что?

Но Борис теперь уже знал, что эта веселая реши-
мость не покинет его. Вот такое же или во всяком слу-
чае похожее на это чувство бывает в минуты перед
стартом ракеты.

— Я вот что хочу предложить. Давайте после это-
го... ну после того, как вы освободитесь, побродим
немного? Вы мне покажете город?

Девушка подняла глаза, с веселым любопытством
посмотрела на него, потом снова опустила ресницы.
И ничего не ответила: ни да, ни нет.

— А вас... как зовут? — тихо спросила она.

— Меня? Бориской. Ох, простите. Позвольте пред-
ставиться: Борис Артемьев, летчик-космонавт.

Вот что ты делаешь с людьми, весна!

Еще совсем недавно он был просто приезжим чело-
веком, волею судеб оказавшимся в городе, где когда-
то прошло его детство. А сейчас, глядите-ка, шагаег
счастливейший товарищ, и улыбка у него — во все
юное, веснушчатое лицо.

Он поглядывает на часы: ого, до шести еще целая
вечность! А тетя Шура там хлопочет, достает пироги
из духовки. Забавно она его утром предупреждала:
смотри, к обеду не опаздывай, космонавты небось то-
же не против пирогов с рыбой? И все повторяла, что
будет ждать его к пяти, а потом не утерпела — повела
на кухню похвастать: ты только взгляни, Боренька,
это ж чудо, а не духовка! Полторы минуты — и пирог
готов. Ни дыма тебе, ни копоти...

И добавляла значительно, так, будто это она сама
придумала такую духовку:

— Ультразвук!

Его заинтересовала конструкция, и он присел на
корточки, сосредоточенно хмуря брови. А тетя Шура
поглядывала на него и все вздыхала:

— Отец! Вылитый отец...
И все-таки он опоздает к обеду, к пирогам с неж-
нейшей рыбой-тунцом. Опоздает, и виною всему вот
эта шумная, веселая, разноголосая весна.

2

Улица привела его к морю.

Да, Артемьев сразу узнал этот берег и почувство-
вал, как в горле у него возник какой-то непроглаты-
ваемый комок. Ну, конечно же: Спортивная гавань!
Сколько дней, сколько мальчишеских дней проведено
здесь на песке, животом кверху, или в воде, среди
вздыбленных теплых волн, или на камнях вон той от-
мели, с куцей самодельной удочкой, или на шверботе,
под наклонившимся к воде парусом. Сколько счастли-
вых часов проведено здесь!

Только тогда, в дни Борисова детства, тут, на бе-
регу, возвышалось странное, нелепое, густо выбелен-
ное известкой каменное сооружение — трибуны ста-
диона, закрывавшие вид на море. А сейчас их заме-
нили легкие, открытые конструкции из бамбука и ста-
ли, особенно красиво вырисовывавшиеся среди зе-
лени.

А вот этого здания из стекла и керамики на сопке,
над самым морем, совсем не было: интересно, что там?
Какой-нибудь музей, не иначе. И этого аквариума —
прямо в ковше, посредине подковообразной бухты, не
было и вот этих веселых каскадов, под которыми ле-
том, наверное, плещутся малыши, еще не умеющие
плавать, тоже не было.

Борис отыскал взглядом скамейку. Сел, положил
подбородок на ладони и стал слушать знакомый, все
такой же ровный, размеренный, чуть глуховатый голос
22
моря. Оно к этой поре уже давно освободилось ото
льда и давно очистило, вылизало песчаный берег, и
теперь шумит — широко, спокойно и умиротворен-
но, — то набежит на седые от соли камни, то отхлы-
нет, оставляя на них пестрые ленты водорослей.

До чего же хорошо думается под этот размерен-
ный, ровный шум моря!

...Седов, директор Института космонавтики, высо-
кий пожилой мужчина, чем-то похожий скорее на ак-
тера, чем на ученого, встретил Артемьева сегодня
утром распростертыми объятиями.

— Ждем, давно ждем!.. Мне уже из крайкома зво-
нили несколько раз, все спрашивают: где же он, этот
ваш знаменитый космонавт?

— Ну что вы, Кирилл Петрович, — смутился Бо-
рис.— Какой же я знаменитый? Я и летал-то до сих
пор только главным образом на учебных ракетах. Это
будет мой первый серьезный полет...

— Не говорите, — мягко возразил Седов. — Мы
хоть и в провинции живем, а понимаем, что к чему. —
И он рассмеялся этому своему словечку «провин-
ция». — В такой ответственный полет могут назначить
космонавта только, как говорится, без сучка, без за-
доринки.

Опустив взгляд, Борис разглядывал свои туфли.
А Седов спохватился, что они оба до сих пор стоят,
усадил его в глубокое кожаное кресло, достал из сей-
фа нужную карту участка звездного неба, расстелил
ее на стекле письменного стола и сказал чуть торже-
ственно:

— Итак, обсудим... Насколько я понимаю, речь
идет о том, что с нашего ракетодрома вы сделаете
первую попытку подойти без промежуточных посадок
на ближайшее расстояние к Марсу? Так, да?

Артемьев кивнул: так. Они в подробностях обсу-
дили все, что следовало обсудить. Договорились, что
три дня, — да, да, три дня и ни часом меньше, — тут
уж вы, Борис Владимирович, пожалуйста, не спорь-
те, — Артемьев будет бездельничать, а потом они в
первый раз поедут на ракетодром. Так, для общей
ориентировки.

Уже совсем перед тем как проститься, Седов вспом-
нил:

— Из головы вылетело... Вам там место в гости-
нице космонавтов приготовлено. Думаю, понравится.

— Спасибо, — нерешительно возразил Борис. —
Но у меня тут в городе есть тетя. Это старая женщина,
она ждала меня, и не хотелось бы ее огорчать.

— Вы что же, — удивился Седов, — бывали когда-
нибудь у нас в городе?

— Да я тут вырос, — рассмеялся Борис. — Каж-
дая яблоня помнит меня...

— А ну-ка, садитесь, — шутливо приказал вдруг
Седов. — Это уже интересно. Рассказывайте...

— Да что рассказывать? — пожал плечами Бо-
рис. — Отец мой командовал эсминцем... Тогда еще
были эсминцы. Ну, а я был обыкновенным мальчиш-
кой. Конопатый. В цыпках. Не из самых лучших...

— Наверное, с детства мечтали о полетах? — по-
нимающе улыбнулся директор института.

Борис откровенно рассмеялся:

— В том-то и дело, что нет. Я поначалу хотел быть,
как отец, моряком. У нас ведь все в роду — и дядя,
брат отна, и дед — все моряки. Бабка рассказывала,
24
что наш род чуть ли не от ладейных кормчих, из древ-
ней Руси, берет начало..*

— Любопытно. А как же тогда у вас это вышло —
с космонавтикой?

Борис задумался.

Нет, он действительно не знал, как это все у него
получилось. То ли тот апрельский день сыграл свою
роль: тогда люди стояли на улицах, на площадях
и слушали радио, и плакали от радости, и обнима-
лись — незнакомые, чужие, а словно бы родные:

— Свершилось!..

Отец растроганно рассказывал, что такое ликова-
ние и такие объятия видел только однажды, девятого
мая, в сорок пятом году, в День Победы.

То ли сыграла роль фотография того, Первого Кос-
монавта, разноцветная, крупная, на всю страницу, она
была помещена в «Пионерской правде», и Борис хра-
нил этот номер до тех пор, пока газета не истерлась на
сгибах.

А может, повлияло то, что переехали они тогда из
этого города именно в Калугу, на родину гениального
Циолковского. Здесь все жило памятью о нем, и Бо-
рис, как ни мал он был тогда, сразу почувствовал это.
Он жил на улице Циолковского. Учился в школе име-
ни Циолковского. Он часами простаивал в тихих, кро-
хотных комнатках домика-музея, разглядывая руко-
писи, книги, чертежи Циолковского.

А может, все вместе подействовало на юношу: и
память о первом полете Гагарина, и тот повышенный,
острый интерес к космонавтике, который сразу же
вслед за этим возник у молодежи, и те заманчивые,
неожиданные, порой ошеломляющие открытия, кото-
рые приносил человечеству каждый новый прорыв в
космос.

С годами профессия летчика-космонавта сделалась
такой же обычной и распространенной, как десятки
других. На космодромах, густой сетью покрывших
страну, дикторы знакомо объявляли по радио:

— Граждане пассажиры, следующие космическим
рейсом ноль-ноль четыре Земля—спутник «Заря»...
Просьба приготовиться к посадке!

К четырнадцати-пятнадцати годам Борис твердо
знал: он станет космонавтом, и больше никем. И отец
не противился этому: он понимал, что нельзя, невоз-
можно противиться тому новому, что властно врывает-
ся в жизнь людей; он только, впервые услышав о ре-
шении сына: как-то грустно улыбнулся и вскользь за-
метил, что в молодости был убежден в непоколебимой
и вечной силе романтики моря.

— Что ж, ад либиум, — вспомнил он свою люби-
мую латынь. — Выбор сделан. И не мне изменять его...

Да, но как обо всем этом расскажешь Седову?
А тот, должно быть, и сам понял, что это и не нужно—
ждать рассказа, который в нескольких словах вобрал
бы в себя всю жизнь человека. Он понимающе улыб-
нулся и сказал:

— Видите ли, вы не подумайте, что это праздное
любопытство. Когда готовишься отправить человека в
такую дорогу, естественно, хочешь знать о нем если не
все, то по возможности больше.

3

...А море все шумело, все набегало на камни.

Пахло водорослями и солью: только весной эти
запахи и бывают такими отчетливыми. Артемьев
26
взглянул на часы: всего полчаса прошло... Катя! Ка-
кое у нее хорошее лицо: теплое-теплое... И это ж надо
было: подойти и прямо брякнуть — как вас зовут? Ай
да Бориска, ай да тихоня, — а курсанты бывало под-
трунивали: ты что, боишься девушек? Они ж не ку-
саются!..

Он зажмурил глаза и почему-то вдруг увидел ши-
рокое-широкое поле. Колосья клонятся, жаворонок
где-то в вышине висит над полем... И тропинка. И по
тропинке идет Катя. Идет навстречу ему и смеется, и
протягивает ромашки...

— Эй, товарищ!

Борис удивленно осмотрелся: никого.

— Да товарищ же! Голову поднимите...

Вот оно что! На ажурном металлическом столбе
фонаря парень в спецовке возился с неоновой лампой.
Борис подошел:

— Что тебе?

— Будь другом, подай вон тот моток провода...
Ага, вот этот. Дотянешься?

Борис дотянулся. Спросил озадаченно:

— Что ты там делаешь?

— Загораю, — насмешливо фыркнул монтер.—
Не видишь, что ли? Иллюминацию оборудую.

— Иллюминацию? — снова удивился Артемьев. —
Это еще зачем?

Паренек не ответил, закончил что-то там наверху и
ловко соскользнул вниз.

— Здрасте! — сказал он. — Ты что, с луны свалил-
ся? Да ведь послезавтра — праздник города!

Борис не сразу сообразил, о чем идет речь. Впро-
чем, он знал, что почти во всех городах учреждены спе-
циальные — у каждого в свой день — праздники, когда
город чествует своих земляков — героев, ученых,
поэтов.

Монтер подошел к Борису, осторожно и уважи-
тельно потрогал значок в петличке:

— Ого!.. Бывал там? — и взглядом показал на
небо.

— Случалось, — улыбнулся Борис. — Хочешь, я те-
бе помогу?

— Да ты что? — удивился монтер. — Чтобы я
эксплуатировал настоящего космонавта? За кого ж ты
меня считаешь?!

Он так и сказал: эксплуатировал, и от этого
Артемьеву сделалось весело.

— Ладно тебе, пошли, — сказал он решительно. —
Командуй...

Он оказался веселым говоруном, этот голубоглазый
парень. Уже через несколько минут Артемьев знал, что
у Алешки—так звали монтера — есть девушка,
Ирочка, студентка-медичка, и что все они, молодые
монтеры, занимаются в кружке космонавтики, — гля-
ди, через несколько лет и сами станут не хуже, чем
Борис, летать. И что Ирочка во всем остальном с ним
согласна, а тут ни в какую: мне, говорит, не нужен бу-
дет такой муж, чтобы за него вечно волноваться.

Алешка говорил без умолку, а Борис слушал его и
не слушал, — он думал о своем, — о том, отчего крас-
неешь, даже если никого не посвятил в свои мысли: он
думал о предстоящей встрече с Катей. Случайное зна-
комство... Его могло и не быть. А потом — прыжок в
звездную глубину. И встретятся ли они еще когда-ли-
бо?.. Но разве в этом дело?

Он спохватился, глянул на часы:
— Батюшки! Без двадцати шесть... Я пойду, Алек-
сей, ладно? Такое дело, понимаешь, что опаздывать
ни на минуту нельзя!

С высоты фонаря Алешка подмигнул Артемьеву и
показал на сердце:

— Понятно! Тогда лети сломя голову.

Часы на перекрестке показывали без двух минут
шесть, когда Борис подходил, — нет, не подходил, поч-
ти подбегал, к знакомому перекрестку.

Черноглазая, черноволосая девушка стояла у ки-
оска и ждала его. В руках у нее была одна-единствен-
ная, но вся усыпанная крохотными цветами веточка
багульника.

И тут Артемьев подумал, что сколько бы ни уле-
тали космонавты в немеренные пространства Вселен-
ной, какие бы дальние трассы они ни прокладывали,
как бы ни рисковали собой, а всегда, пока есть на
Земле люди, будет властно влечь их назад, на Землю,
огромное, ни с чем не сравнимое счастье вот такой
минуты.
СУРОВЫЕ ОСТРОВА

се в это лето раздражало матроса
Завьялова.

Раздражал туман. Густой и плотный, такой густой
и такой плотный, что, кажется, его можно было пойро-
бовать на ощупь, он вот уже второй месяц висел на
скалах не сползая. Обычно серые, скалы теперь каза-
лись черными, отлакированными; если подойти к ним
ближе, можно было увидеть, что они усыпаны крохот-
ными бусинками влаги.

Раздражали своим криком птицы. Самих птиц ча-
ще всего не было видно в тумане, но их скрипучие, на-
дрывные голоса — это были главным образом топор-
ки и плаксивые чайки — заполняли все вокруг. Птицы
суетились, стонали, метались над морем. А что было
суетиться, что метаться? Сколько ни мечись, один ка-

мень от другого мало чем отличается.

Даже море, даже самый рев его, который когда-то
казался Завьялову лучше всякой музыки, теперь вы-
зывал прилив глухого, беспричинного раздражения.
Море ревело, точно стадо сивучей: хрипло, с коротки-
ми промежутками, с утра до вечера и с вечера до
утра...

А всего больше раздражала и обижала Завьялова
несправедливость. Ну кто же спорит: надо — значит
надо, на службе не может быть других понятий. Но
взять матроса четвертого года службы, лучшего в

зо
соединении радиометриста, с отличного эсминца и по-
слать в какую-то немыслимую глушь, в дыру, да еще
на какой-то катеришко, — иначе Завьялов в мыслях и
не называл быстроходный катер, на котором теперь
служил...

Конечно, никто его не упрекнет, что он стал править
службу хуже, с меньшей добросовестностью, чем
прежде. Напротив: старшина группы мичман Панков
не нахвалится матросом, да и сам командир корабля
капитан-лейтенант Шиян говорил недавно, выступая
на комсомольском собрании: вот с кого надобно при-
мер брать — с Завьялова!

Завьялов краснел тогда, опустив голову, и никто
не знал, что на душе у матроса...

И ведь вот что интересно: это всегда бывает одно к
одному. Сначала перестала писать Люда. Перестала—
и все тут. Он послал ей четыре письма — гордых, ко-
нечно, независимых: я, мол, со своей дружбой ни к
кому еще не навязывался. А в ответ — ни звука. Ни
единого словечка!

Потом этот перевод сюда, на дальнюю островную
базу в суровом и неприветливом море.

Потом — поручение насчет доклада для рыбаков.
Это он все придумал — мичман Панков, секретарь пар-
тийной организации корабля. Рыбаки, говорит, просят
прислать им докладчика в День флота. Я, говорит, со-
ветовался с командиром, мы считаем вашу кандидату-
ру самой подходящей. Матрос, говорит, вы бывалый,
море любите, флот знаете.

Он, мичман, ведь умеет сказать такое слово, что
потом хочешь не хочешь, все сделаешь.

И еще он посоветовал: вы скажите, говорит, рыба-
кам, своими словами скажите, про эту скалистую ост-
ровную землю, чем она дорога нам. Им, рыбакам,
труднее, чем нам тут приходится, им ваше искреннее
слово вот как дорого будет!

Завьялов хотел возразить, что ему не по плечу та-
кое поручение, что он никогда в жизни еще не делал
никаких докладов и что на корабле можно найти лю-
дей куда более красноречивых, чем он. Но мичман
коротко сказал: вот так, товарищ Завьялов, вот так.
А на его языке это всегда означало одно и то же: кон-
чим разговор, никаким обсуждениям это не подлежит.

И Завьялов начал понемногу готовиться к докладу.

2

Много у нас праздников, все они по-своему хоро-
ши, но День Военно-Морского Флота все-таки один из
лучших. И это не только потому, что к морякам, к фло-
ту у людей особая, романтическая любовь. Дело не
только в ней. Просто — уж очень удачное время вы-
брано для этого праздника: июль, середина лета, луч-
шая пора года.

В эти дни Завьялов не раз вспоминал, как прохо-
дил праздник там, во Владивостоке. Торжественно,
шумно, красиво...

Чем больше думал об этом Завьялов, чем подроб-
нее вспоминал радостные, неповторимо прекрасные
часы торжеств, тем отчетливее становилась его непри-
язнь к этим суровым скалистым островам, к этому
плотному, неисчезающему туману, к сивучьему реву
холодного моря.

Нет-нет, умом он понимал все, — но умом, а не
сердцем. Каждый вечер, перед наступлением темноты,
он видел, как спешат на островную базу суденышки
32
рыбаков. Они еще издалека гудят в тумане, долго и
радостно гудят, будто оповещая тех, что столпились
на берегу: мы возвращаемся, мы хорошо поработали
сегодня, и трюмы у нас полны улова!

Он видел, как в домиках рыбацкого поселка потом
зажигаются один за другим теплые, янтарного цвета
огоньки; и представлял себе, как вот сейчас рыбаки
садятся за стол; как возбужденно и радостно хлопочут
жены, уставляя столы снедью; как суетятся ребятиш-
ки, торопясь сообщить отцам свои нехитрые новости...

Он знал: вот это и есть жизнь. Надо просто сми-
риться с мыслью, что острова эти нужны, что без этих
островных баз рыбакам не обойтись. Но зачем же об-
манывать людей, зачем им говорить, что они еще и до-
роги нам — эти скалистые клочки суши? Чем они мо-
гут быть дороги, какие слова он скажет людям?

Вновь и вновь он откладывал тетрадку с конспек-
том будущего доклада и чувствовал, как растерян-
ность все более овладевает им.

А мичман Панков нет-нет да и напомнит: ну как,
Завьялов, с докладом? Движется дело? Матрос про-
бормочет в ответ что-то нечленораздельное: дескать,
движется, как же ему не двигаться? А какое там дви-
жется!..

За неделю до Дня Военно-Морского Флота, в вос-
кресенье, предстояло увольнение на берег. Завьялов
решил не проситься в увольнение: в конце концов неве-
лик интерес полазать по голым влажным скалам или
насобирать, как другие, крупных ракушек на берегу,
которые потом все равно придется выбросить за борт.
Но мичман в субботу неожиданно подошел к нему:

— Вы, Завьялов, завтра на берег собираетесь?

— Н-никак нет...
— Жаль. А то я хотел пригласить вас к себе. Шу-
ра будет рада. Да и хлопцы тоже обрадуются...

Завьялов знал, что Шура — это жена мичмана. Она
жила на острове с двумя сыновьями: Димой и Сашей;
парням было лет по шестнадцать — близнецы, навер-
ное; они уже работали на рыбоприемной базе, и когда
мичман рассказывал о них, голос его теплел и сам он
становился каким-то задумчивым, добрым — этот уже
немолодой человек, лет десять проходивший в мичман-
ском звании.

Завьялов смутился и спросил неуверенно:

— А я не помешаю?

— Ну вот еще! Хлопцы-то мои немногим моложе
вас. Я знаю, у вас найдется много общих интересов...
Да и домашнего борща попробовать — это ведь тоже
не последнее дело.

И он дружески подмигнул:

— Значит, пошли?

...Шлюпка уткнулась носом в берег, под днищем
скрежетнула галька. Мичман первым выскочил на
берег,

— Тут недалеко, — сказал он Завьялову. — Минут
десять ходу, не больше.

Они шли по склону сопки неторопливо, наслаж-
даясь чувством, возникающим от сознания, что под
ногами у тебя твердая земля. Пусть неприветливая и
каменистая, пусть ничего на ней не растет, кроме низ-
корослого, чахлого стланика, а все-таки земля!

— И вот так, понимаешь, каждый раз, — переходя
на «ты», негромко заговорил мичман. — Вот и люблю
ж море, и всю свою сознательную жизнь, можно ска-
зать, на море провел. И, наверное, ничего мне, кроме
34
моря, теперь уже и не надо... А как ступишь на берег,
чувствуешь: вот оно где, настоящее-то счастье!

Дорога поднималась наклонно в сопку, огибала бе-
рег и все жалась, жалась к воде, будто ей невмоготу
было расстаться с морем.

Где-то на середине дороги мичман вдруг остано-
вился и сказал странно изменившимся голосом:

— Давай, брат, передохнем. На этом месте мне по-
ложено постоять.

Они закурили. Мичман, обычно разговорчивый, на
этот раз почему-то продолжал молчать, только с жад-
ностью курил, затяжка за затяжкой.

— Окопы старые видишь? — неожиданно спросил
он и взглядом показал на склон сопки, круто сбегав-
ший к морю.

— Вижу...

— Вот тут мы дрались в сорок пятом, в августе...
Свирепо дрались. Японцев тогда полегло — нет числа,
но и наших тоже... Два дружка моих тут остались...

Он придавил носком ботинка окурок, помолчал,
будто перебирая в уме, как это все тогда было, и глу-
ховато сказал:

— Ну, пошли дальше...

3

Шура — она оказалась маленькой, уже немолодой
женщиной с некрасивым, но добрым лицом, которое
словно озарено изнутри, — действительно обрадова-
лась приходу Завьялова.

— А я о вас, Боря, столько наслышалась, что сама
хотела просить мужа: пригласил бы когда! — Она го-
ворила с такой мягкой, милой картавинкой, которая,

если это естественно, делает речь женщины какой-то
особенно душевной.

— Не хотел идти, — кивнув на Завьялова, расска-
зывал мичман жене. — Я, говорит, вам только поме-
шаю...

— Ну что вы, как можно! — всплеснула руками
Шура. — Чем же это вы нам помешаете?..

— А ребята где? — спросил мичман.

— На базе, где им еще быть!

Шура лепила пельмени, и мичман, их строгий, по-
рой жестковатый мичман, ни слова не говоря, снял
китель и стал возле жены. И она не удивилась, только
взглянула на мужа влюбленно и чуть подвинулась, да-
вая ему место у стола.

И Завьялову, который молча наблюдал за всем
этим, стало как-то хорошо и просто. Будь он постарше,
он, наверное, позавидовал бы их негромкому, дружно-
му счастью, но зависть рождается из сравнений, а ему
еще не с чем было сравнивать их жизнь и любовь.

— Давайте и я что-нибудь буду делать! — предло-
жил матрос.

— А что! И то мысль, — весело согласился мич-
ман. — Парень ты молодой, сильный. Топор в сенях,
дрова во дворе под навесом — разомнись маленько.

Минут через десять Завьялов вошел в дом, неся
охапку мелко наколотых березовых дров.

— Куда их? — спросил он с порога.

— Э, да вы мастер, я смотрю, — удивилась Шура.

— Моряк, — одобрительно взглянув на матроса,
произнес мичман.

Уже был накрыт стол. Уже в кастрюле на жаркой
плите кипели разомлевшие пельмени, когда, наконец,
вернулись сыновья мичмана. Оба веселые, шумные,
оба плечистые и темные от загара. Поздоровавшись с
Завьяловым и уже садясь за стол, рассказали:

— Мы решили перед Днем Военно-Морского Фло-
та воскресник устроить. Понимаешь, батя, территория
базы была здорово захламлена, а неудобно: в празд-
ник к нам пообещали докладчика прислать, моряка.
Что он подумал бы, увидев этот непорядок, правда?

Мичман и Завьялов переглянулись. Панков опу-
стил взгляд, пряча веселую, хитроватую улыбку.

— Что верно, то верно, — сказал он. — Ну, а ново-
сти какие у вас там, на базе?

Сыновья, обращаясь то к отцу, то к гостю, напере-
бой стали рассказывать, что вот обещали новые маши-
ны с материка прислать: два рыбонасоса, одну засоль-
ную; потом еще рыборазделочную. Что наконец-то
утверждена смета на строительство клуба и школы.
Что все б ничего, да только людей не хватает.

Мать бесцеремонно перебила их:

— Говоруны... Борис, небось, подумает, что мы,
кроме разговоров, ничем гостей не потчуем.

— Да что вы, — смутился Завьялов, а мичман рас-
хохотался:

— И то верно. А ну, мужики, навались на пель-
мени!

За едой разговор о делах на базе продолжался.
Завьялов слушал и с чувством мучительного стыда
вспоминал собственные мысли о неуютности, неустро-
енности этих суровых дальних островов; вспоминал
свои сомнения: что он скажет о любви к этой непривет-
ливой земле?

Потом играли в шахматы. Дима Завьялова обы-
грал, а Саша оказался игроком послабее; потом спо-
рили о новом романе Симонова; потом пили чай с
38
брусничным вареньем. В половине седьмого вечера
мичман решительно поднялся из-за стола.

— Ну что, пойдем? — сказал он матросу. — Нам,
Шурок, пора.

Шура и парни провожали их до поворота дороги—
там, где она круто начинает спуск к морю.

— Вот удивительно, — задумчиво сказал Завьялов,
когда они дальше зашагали уже вдвоем с мичма-
ном. — Удивительно: родные братья — я говорю про
Сашу и Диму, — а ни в чем, ну совершенно ни в чем не
похожи друг на друга!..

Мичман отозвался не сразу. Потом сказал как-то
буднично:

— А что ж тут удивительного? Один наш, другой
приемный. У них два с половиной года разница в воз-
расте — ты неужто этого не заметил?

— Как... приемный? — не понял Завьялов и даже
остановился от удивления.

— А вот так. Помнишь, когда мы сюда шли, я тебе
говорил: два дружка моих в сорок пятом тут полегли.
Один-то холостой был, а другой жену на материке
имел и сына годовалого... Он мне завещал: ежели вы-
живу, позаботиться о Шуре...

Мичман долго не мог прикурить, спички все лома^
лись.

— Ну я ее вскорости и разыскал. Веришь — нет,
полстраны пришлось изъездить!.. Сначала просто по-
могал ей, как мог. Потом любовь пришла... Дело-то
живое.

— Пон-нятно, — растерянно произнес Завьялов и
как-то по-новому, с уважением посмотрел на мичмана.

— Ничего тебе, птенцу, непонятно, — усмехнулся
тот. — Ты, поди, думаешь: так вот, просто. Благород-
ство, мол, и все тут. А у меня к ней по сей день... свя-
тое отношение, понял? Потому и с острова она не уез-
жает, что он... как бы это сказать: породнил нас. На
всю жизнь... Да и Пашина могила тут...

Он сделал еще одну жадную затяжку и решительно
закончил:

— Это, дорогой ты мой, не просто понимать — чув-
ствовать надо!

Вечером Завьялов достал и внимательно перечитал
конспект своего доклада «Слова-то, слова какие! Жал-
кие, беспомощные... — с досадой думал он. — Не-ет,
надо делать все наново!..»

И склонился над тетрадью.
НОЧНОЙ РАЗГОВОР

сть в низовьях Амура
поселок М-ск.

маленький

Деревянные тротуары тянутся вверх по склону соп-
ки от самой реки, от причала. Деревянные домики рас-
ставлены далеко один от другого, — должно быть, на
случай пожара. За высокими тесовыми заборами —
клети, бани, огороды. М-ск — поселок лесорубов, и в
лесе здесь нет недостатка: не привезут из тайги, так
наловят по весне в Амуре, — сколько его плывет тогда
по реке!..

Вот сюда-то, в этот далекий поселок, по делам, свя-
занным с лесной промышленностью, я и попал летом
прошлого года. На пароходе меня все предупреждали:
смотрите, вы там поосторожнее, лесорубы — народ от-
чаянный, черствый, от них душевной деликатности не
ждите, — но это лишь еще более разжигало мое любо-

пытство.

Пароход «Николай Гоголь» пришел поздно вече-
ром: ни в конторе леспромхоза, ни в поселковом Сове-
те я уже никого не застал, и единственным предста-
вителем местной власти, которого мне в конце концов
удалось разыскать, оказался участковый милиционер.
Добродушный, чуточку флегматичный украинец, он
был такого невероятного роста, что когда снизу вверх
смотришь на него, становится немного не по себе.
Предварительно проверив документы, он принял жи-
вое участие в моей судьбе, а именно: сдвинул на лоб
фуражку, задумчиво почесал затылок и затем сказал
с последовательной логичностью:

— Начальства вы сейчас не найдете. Факт? Факт»
Мы в данный момент имеем что? Вечер. Значит, вам
что требуется? Отдохнуть. Так? Так. Вот и пойдемте
в гостиницу.

Уже через десять минут я понял, что это было ска-
зано несколько смело: гостиница. Оказалась она всего-
навсего небольшой комнаткой в чьем-то домике; там
стояли четыре кровати, три из них были уже заняты,
четвертая словно ожидала меня.

— Принимайте, громодяне, в компанию, — сказал
участковый, пожелал всем спокойной ночи и нетороп-
ливо удалился.

Отдыхавшие — двое парней и пожилой мужчина —
встретили меня без особого интереса; один из них, в
полосатой тельняшке, подождал, пока я разденусь, и
вывинтил лампочку — выключатель был испорчен.

— Вот так, — сказал он. — Гранд-отель, не Гранд-
отель, а все ж крыша да постель.

Все трое дымили в темноте цигарками. Молчали.
Где-то за окном девчата водили хоровод, простужен-
но, со всхлипами выжимала из себя неопределенные
звуки гармошка; звонкий, высокий, чуть резковатый
девичий голос выводил частушку:

Ох, я его приворожила,
Сама от горя затужила...

Один из куривших — тот, что вывинчивал лампоч-
ку, он лежал у окна, — приподнялся на локте, насто-
роженно прислушиваясь.
— Слышь, Степан, — негромко произнес он. —
Твоя Марьяша поет... Ее голос, верное слово!

— А поди ты к лешему со своей Марьяшей, — как-
то нехотя отозвался другой, у двери. — Заладил:
«Марьяша, Марьяша» — месяц житья от тебя нет.

— А потому и нет, что подлецом обрисовался ты
перед нею, понял? Первейший подлец, прямо тебе,
вот при всех говорю.

— Не лайся. Надоело.

— Как же не лаяться, — не успокаивался парень
у окна. — У нас на флоте таких, как ты, знаешь...
К стенке бы ставили!

— Ну уж, к стенке,— лениво усмехнулся Степан.—
Стенок не хватит.

— Хватило бы, не беспокойся. Одной хватило бы,
потому что другого такого, как ты, ручаюсь, во всем
свете не сыщется!..

— Да бросьте вы, ребята, — вмешался в разговор
третий, молчавший до сих пор. — Тут приезжий това-
рищ, что он о вас подумает? К стенке... Фашисты ка-
кие, что ли? Скажешь тоже.

— А вы, Сергей Сергеевич, не защищайте Степа-
на,— взволнованно воскликнул парень в тельняшке.
Я за свои слова отвечаю. А вы... хоть вы и механик, и
образованный человек, а в этих делах у вас нет душев-
ной тонкости...

— Вишь ты, уж и мне попало, — рассмеялся Сер-
гей Сергеевич. — Порох, ну чистый порох!

— А потому — не останавливайте меня перед при-
езжим. Товарищ, видно, из города, вот пусть он бес-
пристрастно и рассудит: надо расстреливать таких или
не надо? Не спите, товарищ?

Заинтересованный столь необычным спором, я от-
ветил, что нет, не сплю.

— Вот послушайте тогда, — парень у окна даже
поднялся в кровати и сел на ее край.

— Хватит, говорю, — снова вмешался Степан. —
Одна речь — не пословица.

— Нет уж, теперь ты молчи, — пренебрежительно
остановил его парень. — Да, так что тут у нас произо-
шло? Этот самый Степан преподобный три года у
Марьяши в женихах числился. Я еще на флоте был, а
он уже тут жениховался... Она дивчина, знаете, какая?
Чудо! И умница, и красавица, и сердце золотое.

— Ого, нахваливает, — насмешливо перебил Сте-
пан. — По прежним временам из тебя бы сваха полу-
чилась.

Но парень у окна не обратил внимания на его на-
смешку.

— Она такая, — повторил он. — Счетовод, а ей бы
по ее уму в директорах ходить, ничуть не меньше.

— Хватай выше. В министрах, — снова отозвался
из своего угла Степан. И рассмеялся коротким, не-
громким смешком.

— А хоть бы и в министрах. Не о том разговор.
Да, так вот. Был у нас тут один электропильщик, вдо-
вый. Ну, умер он недавно. Двое детишек осталось:
девчоночке пять, парнишке три года. Хотели их в дет-
ский дом определить, а тут Марьяша. Не надо, гово-
рит, я их к себе заберу, не хуже матери выхожу. Дет-
ский дом, говорит, спору нет — штука хорошая, а ма-
теринской ласки все ж-таки не заменит. А я сама без
отца-матери росла, знаю, что это такое... И забрала!..
У вас спички есть, Сергей Сергеевич?
— Держи, — механик в темноте протянул ему не-
видимый коробок.

— Вот, стало быть, забрала, — продолжал рас-
сказчик. — Ей бы по ее годам еще гулять — веселить-
ся, дело девичье, известно. А она — в перерыв ли, пос-
ле работы ли — сломя голову домой бежит — покор-
мить, обстирать приемышей... Ну, сами понимаете:
одно слово, детишки. Редко-редко когда в хоровод вы-
рвется, вот как нынче...

— Да брось ты, право, — снова вмешался Сергей
Сергеевич. — Думаешь, так это интересно товарищу?

— А вот и интересно. Пусть узнает, какие настоя-
щие люди на свете бывают. Да, так что ж — Степан-
то наш? Как услышал насчет детишек, так сразу пово-
рот оверштаг—и в сторону. А она, понятно, девушка
гордая. Уж плакала там, не плакала — кто знает...
Так как же, я вас спрашиваю, таких гадов, как этот
Степан, не расстреливать? На диспуте он, небось,
громкие слова произносил: моральный облик, дружба,
верность... А в жизни? Его ж, сукина сына, даже и су-
дить нельзя — в кодексе такой статьи нет.

— А ты, чем вот так-то, попусту кипятиться, — по-
советовал Сергей Сергеевич, — через комсомольскую
организацию на него воздействовал бы, через ком-
сорга.

Степан насмешливо фыркнул, а парень у окна без-
надежно махйул рукою так, что огонек цигарки опи-
сал в темноте полукруг.

— А, что наш комсорг! Дистиллированная вода.
Стопроцентная безвредность...

В комнате воцарилось тяжелое, томительное мол-
чание. Я не знал, что можно ответить рассказчику, да
и понимал, что не ждет он от меня этого ответа: про-
46
сто, должно быть, хотелось человеку отвести душу.
Где-то на улице все так же натруженно старалась гар-
мошка, слышался девичий смех, а в комнатке у нас
лишь потрескивали огоньки трех цигарок.

— Вот ты и женился бы, если она тебе так нра-
вится, — после долгой паузы отозвался Степан, и в го-
лосе его мне почудилось что-то тоскливое. Парень у
окна не ответил. Он докурил, загасил самокрутку и
лишь после этого сказал негромко:

— И женился бы. Только не меня она любит, ты
это знаешь... Эх, Степан, Степан!..

Степан демонстративно отвернулся к стене — кро-
вать тяжело скрипнула под ним.

— Ладно, — сухо бросил он. — От этих нравоуче-
ний голова опухнуть может. Спать будем, а то мне зав-
тра на участок возвращаться, двести верст выжимать,
это тоже что-нибудь значит...

Никто не отозвался на его слова — ни тот, что в
тельняшке, ни Сергей Сергеевич. А за окном, удаляясь
к берегу Амура, все страдала гармошка и все тот же
девичий голос пел:

Ох, зачем я полюбила,
Зачем сердие иссушила?

Утром, когда я проснулся, в комнате уже никого не
было. Кровати были кое-как заправлены синими су-
конными одеялами. Возле той кровати, что у окна, вид-
нелось десятка два окурков.
СОДЕРЖАНИЕ

Стр.

Запас прочности......................................... 2

Земной багульник ...................................... 17

Суровые острова........................................ 30

Ночной разговор........................................ 41

Георгий Георгиевич ХАЛИЛЕЦКИЙ
ЗАПАС ПРОЧНОСТИ
Рассказы.

Художник А. ЦИШЕВСКИЙ

Главный редактор Ф Царев
Литературный редактор Н. Логинова
Художественный редактор И. Богачев
Технический редактор Ю. Гончаренко
Корректор С. Прядилова

Адрес редакции: Москва, Д-7, Хорошевское шоссе, 38/40

Г-93334 Сдано в набор 17/IX—63 г. Подп. к печ. 12/Х—63 г. В печ. л. 55000 тип. зн.
Бумага 70Х108’/82 = 1,5 печ. л. —2,05 усл. печ. л. Цена 5 коп. Зак. 1272.

1-я типография
Военного издательства Министерства обороны СССР
Москва, К-6, проезд Скворцова-Степанова, дом 3