Россия и Запад: Из неопубликованного и забытого - Тарле Е.В.

Автор: Тарле Е.В.

Теги: всеобщая история история история россии международные отношения политическая история история запада

ISBN: 978-5-86007-937-3

Год: 2020

Похожие

Россия и Запад: Из неопубликованного и забытого

Одинокая держава. Почему Россия не стала Западом и почему России трудно с Западом

Россия и Запад

Казаки в Персии. 1909-1918 гг.. (Россия забытая и неизвестная)

Текст

Вохс/11гладе То РРЕ Рете РигсКазе (тот уууууу.ВохоЯ.согл 1о гетоуе Пю ууа1егтагк

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
Санкт-Петербургский научный центр
Объединенный научный совет по общественным и гуманитарным наукам

Е. В. Тарле

РОССИЯ И ЗАПАД
Из неопубликованного и забытого

Подготовил к печати Б. С. Каганович

Санкт-Петербург

2020
УДК 94

Б БК 63.3

Т20

Тарле, Е. В.

Т20 Россия и Запад : Из неопубликованного и забытого / Е. В. Тарле ; [сост.,
подгот. к печати, вступ. статья и коммент. Б. С. Кагановича]. — Санкт-
Петербург : ДМИТРИЙ БУЛАНИН, 2020. - 528 с.: порт.

18ВИ 978-5-86007-937-3

В книге собраны неопубликованные и забытые работы одного из крупнейших
историков XX в. академика Евгения Викторовича Тарле (1874—1955). Вошедшие
в нее тексты — они посвящены истории Западной Европы и России нового вре-
мени — писались на протяжении полувека, с начала 1900 х гг. В их числе работы
большого блеска, сохраняющие ценность и в наши дни: «Екатерина Вторая и ее
дипломатия», «Три катастрофы», «Англия и Турция», «М. А. Бакунин», очерки о
русских и западных историках. Кроме того, в книгу вошли публицистические
статьи Тарле 1917 г., мемуарные материалы, доклады, выступления на защи-
тах диссертаций. Часть этих текстов печатается по подлинникам, хранящимся
в архивах, часть извлечена из старых журналов и газет. Завершают том яркие и
впервые полностью публикуемые воспоминания о Тарле его друга, писателя и
переводчика Е. Л. Ланна. Книга предназначена историкам-специалистам и широ-
кому кругу читателей, интересующихся историей.

ТЬе уо1ите сотрпзез иприЪПзЬеб апб Гог^оПеп хсогкз оГ асабепнаап Еу§епп
У1кСогоУ1сЬ 1 аг!е (1874—1955), опе оГ сЬе тохС рготтеп! Яихмап ЫхСопапх оГ сЬе
XX- СЬ сепШгу. 1Ъе зуогкз 1пс1ибеб1п 1Бе уо1ите согег ЬаИ а сепСигу репос!, 51агПп§
Ггот 1900-1е$ апб аге беуоГеб го 1Ье Ыхсогу оГ 1/Уе<Д Еигоре апб Яих51а. Атоп$ (Бет,
гБеге аге зоте ЬгН]!апг у^огкх гЬаС аге зНП оГ^геаС заепСШс м^п1бсапсе: СагБеппе II
апб Бег б!р!отасу, ТБгее саГахСгорЬех, Вгйа1п апб Тигкеу, М. А. Вакитп, езхаух
беуо(еб 1о Яи^ап апс! Гогефп Ы$1опап§. Вембех, гЬе уо1ите ргехепЬ пеи'храрег
агНс1е$ \\т1СГеп 1п 1917, тето!г8, хреесЬез, г е. 1Бе опех табе бипп§ сЬехех беГепхех.
ТЬе риЬИсаОоп 15 рагНу Ъазеб оп ог^па! агсЫуа! Сех15, \\’Ьегеах оГЬег таГепак
Ьауе Ьееп Гоипб т апб ехГгасСеб Ггот о1б пеигхрарегх апб ]оигпа1$. ТЬе уо1шпе ако
тс1ибе5 Е. Е. Еапп’х теток оГЕ. ТаНе’х Ше. ТЬе Ьоок апнз а1 ЬнДопапх аз \ле11 ах
§епега1 геабегхЫр кееп оп ЫзГогу.

УДК 94

ББК63.3

РФФИ

Издание осуществлено при финансовой поддержке
Российского фонда фундаментальных исследований
по проекту № 20-19-00149, не подлежит продаже

Все права .защищены. Никакая часть книги не может быть воспроизведена
в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая фотокопирование,
размещение в Интернете и запись на магнитный носитель, без письменного разрешения владельца.
Цитирование без ссылки на источник запрещено. Нарушение прав будет преследоваться
в судебном порядке согласно законодательству РФ.

18ВМ 978-5-86007-937-3

Борис Каганович, Наследие Тарле............................5

Статьи и исследования.....................................18

Очередная задача.......................................18

Три катастрофы. Вестфальский мир. Тильзитский мир.
Версальский мир........................................40

Англия и Турция. Исторические корни и развитие конфликта.92

Екатерина Вторая и ее дипломатия......................164

Очерки и воспоминания....................................257

М. А. Бакунин........................................ 257

Воспоминания об учебе в Херсонской гимназии...........272

Архивы Запада........................................ 276

Теодор Шиман. 1847—1921 ..............................299

Заметки и рецензии.......................................322

Н. И. Кареев (к 40-летнему юбилею его научной деятельности)... 322

Историки вчерашнего дня (Памяти В. Я. Богучарского)...327

Карл Лампрехт.........................................329

М. М. Ковалевский — историк и социолог................333

|Рецензия на книгу:! Раймонд Пуанкаре. 1914—1915.

Воспоминания. Перевод с французского Ф. Капелюша. М., 1936 335
|Рецензия на книгу:] НагоШ ТетреНеу. Еп§1апс1 апс! Пте Меаг Еаз1.

Сптеа. Ьопскэп, 1936..................................340

Еще о Талейране.......................................344

Образы прошлого.......................................347

Об историческом романе................................351
Содержание

Из публицистики 1917 г.................................361

Выступления на защитах диссертаций.....................381

Выступление на защите докторской диссертации М. А. Гуковского
«Механика Леонардо да Винчи» (4 ноября 1939 г.).....381

Выступление на защите докторской диссертации А. И. Молока
«Революция 1830 года во Франции» (10 марта 1940 г.).389

Выступление на защите докторской диссертации
О. Л. Вайнштейна «Историография средних веков»
(16 мая 1940 г.).................................. 398

Выступление на защите докторской диссертации

А. В. Предтеченского «Политические настроения в России
в начале ХТХ века и их отражение в правительственной
политике» (19 марта 1941 г.) .......................405

Отзыв о кандидатской диссертации А. Д. Люблинской
«Гражданская ему га во Франции после смерти Генриха IV»
(1940 г.)...........................................412

Е. Л. Лат. Евгений Викторович Тарле....................414

Комментарии ...........................................460

Указатель имен ...................................... 486
Борис Каганович

Наследие Тарле

Евгений Викторович Тарле (1874—1955) не нуждается в представле-
нии. Русская историческая наука XX в. не знает более громкого имени.
Автор классических трудов по истории Французской революции, Напо-
леоновской эпохи, истории международных отношений, Европы нового
времени, России XVIII—XIX вв. пользовался огромной известностью
и популярностью и при жизни и впоследствии. Книги его находили очень
широкий круг читателей и вошли в «культурную память» нескольких
поколений отечественной интеллигенции. Некоторые из них (прежде
всего наполеоновский триптих) стали мировыми бестселлерами и пере-
ведены на десятки языков.

Жизнь Е. В. Тарле была долгой и нелегкой, хотя к концу ее он был
осыпан всевозможными почестями и наградами (академик, почетный
доктор Сорбонны и других иностранных университетов, лауреат трех
Сталинских премий, награжденный тремя орденами Ленина, и т. д.).
Но ему довелось испытать и дискриминацию при царском режиме,
и арест в 1930 г. по сфабрикованному «Академическому делу», полутора-
годичное следствие и ссылку в Казахстан (юридически реабилитирован
он был только посмертно), и различные идеологические кампании ста-
линского времени1.

Научная деятельность Е. В. Тарле продолжалась более шестидесяти лет,
литературное наследие его огромно: десятки книги свыше тысячи статей.
Жизнь Тарле охватила несколько исторических эпох, и каждая из них
наложила печать на его научное творчество. Начинал он как «левый исто-
рик», близкий к легальному марксизму, и первые двадцать лет занимался
в основном социальной и экономической историей Западной Европы;
позднее, не оставляя полностью этой тематики, перешел к политической,
дипломатической и военной истории и опубликовал ряд блестящих работ
в этой области. Широкой публике он был известен главным образом как
мастер био1рафического жанра и исторического портрета.

1 Подробнее см.: Каганович Б. Евгений Викторович Тарле : Историк и время.
СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Петербурге, 2014 (здесь приведена и вся лите-
ратура, посвященная жизни и творчеству Тарле).
Историей Тарле увлекся в третьем классе гимназии, когда том за
томом поглощал взятые в городской библиотеке сочинения Маколея
и Костомарова. Затем пришла очередь «Истории России» С. М. Соловьева.
Больше всего Тарле любил лживую историю»: он был жаден до новых
фактов, до конкретных деталей, упивался яркостью и многообразием
человеческих типов и ситуаций. Его интересовал прежде всего «челове-
ческий план» истории. Воскрешать историческое прошлое Тарле умел
как никто другой. Огромную роль играл здесь, разумеется, его лите-
ратурный талант. Тарле был историком-исследователем и историком-
художником, одним из самых талантливых в русской науке, в меньшей
степени — теоретиком. При этом, благодаря своему исключительному
уму и природному таланту, Тарле часто мог интуитивно улавливать мно-
гие важные моменты и помимо всяких теорий. Это был в полном смысле
слова блестящий человек, о чем свидетельству ют и его замечательные
письма, и сохранившиеся биографические материалы, и воспоминания
современников.

Казалось бы, в случае столь известного и признанного ученого, как
Е. В. Тарле, все его научное наследие должно быть издано и доступно
читателю. В действительности, однако, дело обстоит иначе.

О сколько-нибудь полном издании трудов Тарле в советское время
не могло быть и речи. Слишком много изъянов было и в его биографии
(до революции по своим политическим взглядам Тарле был близок
клевым кадетам, в 1917 г. поддерживал Временное правительство и был
декларированным противником большевиков) и в различных его рабо-
тах. Достаточно сказать, что существующие библиографии печатных
трудов Е. В. Тарле далеко не полны2. В них, например, вообще не вклю-
чены его многочисленные газетные публикации до 1936 г. и имеются
обширные лакуны всякого рода.

После смерти историка Академией наук СССР было издано Собрание
сочинений Е. В. Тарле в двенадца ти томах , которое имело очень большое

2 См.: Евгений Викторович Тарле/сост.В. К. Иков и Н. М. Асафова. М.; Л., 1949.
(Материалы к биобиблиографии ученых СССР) ; Библиография печатных трудов
академика Е. В. Тарле / сост. В. К. Иков и Н. В. Ширяева // Тарле Е. В. Сочинения :
|в 12 т.|. М., 1962. Т. 12. С. 486-521.

' Тарле Е. В. Сочинения/гл. ред. А. С. Ерусалимский. М., 1957—1962. Т. 1 — 12.
значение для сохранения и популяризации его научного творчества.
Был создан своего рода канон текстов Тарле, к которому, естественно,
обращались все интересовавшиеся его трудами. Между тем издание это
не включает ряда важных работ Тарле и, кроме того, вызывает немало
сомнений с текстологической точки зрения: перепечатывались, как
правило, последние прижизненные издания работ историка без учета
вынужденной обстоятельствами времени авторской, редакционной
и цензурной правки, портившей текст; при этом в самом Собрании
сочинений производились незначительные редакционные изменения.
Следует заметить, что в СССР с середины 19б0-х гг. до начала «пере-
стройки» работы Тарле практически не переиздавались, хотя он всегда
фигурировал в числе наиболее признанных и официально почитаемых
советских историков. Дело в том, что лучшие его работы плохо укладыва-
лись в казенную советскую догму и в самой его манере было что-то очень
неказенное. Характерный эпизод приводит В. И. Рутенбург: заполняя
в 1948 г. анкету для занятий в одном из архивов, Тарле на стандартный
вопрос: <'По заданию какого учреждения ведется работа?» — ответил:
«По собственному желанию»'1. После смерти историка было, однако,
выпущено по случаю юбилеев два сборника, содержащие ряд ценных
материалов Тарле и о Тарле4 5.

Новый этап в рецепции Тарле, как и во всей нашей историо1рафии,
начался в России с конца 1980-х гг., когда открылись архивы и были
сняты цензурные ограничения. За минувшие с тех пор три десятилетия
были переизданы многие книги Тарле, — почти все его наиболее попу-
лярные работы в области политической и военно-дипломатической
истории имеются теперь в современных изданиях, самые известные
переиздавались по многу раз. К сожалению, основная масса этих изда-
ний лишена научного значения: в них некритически перепечатаны из
Собрания сочинений тексты, которые, по мнению издателей, должны
были иметь наибольший спрос на книжном рынке6. Новых научных

4 Рутенбург В. И. Тарле — ученый и общественный деятель//Проблемы истории
международных отношений : сб. ст. памяти акад. Е. В. Тарле. Л., 1972. С. 6.

5 Проблемы истории международных отношений : сб. ст. памяти академика
Е. В. Тарле / под ред. В. И. Рутенбурга. Л., 1972 ; Из литературного наследия акаде-
мика Е. В. Тарле /сост. В. А. Дунаевский, В. И. Дурновцев, Е. И. Чапкевич. М., 1981.

6 В лучшем случае они снабжались полезными предисловиями или послесло-
виями, но и этим переизданиям не предшествовала серьезная текстологическая
работа.
изданий работ Тарле, не вошедших в Собрание сочинений и тем более
не публиковавшихся при жизни автора, практически нет. Восполнить
в какой-то степени этот пробел и призван настоящий сборник. Разуме-
ется, отбирая для него материалы, составитель включил в издание те
работы Е. В. Тарле, которые представлялись ему наиболее ценными
и интересными в том или ином отношении.

Нами были тщательно изучены относящиеся к Е. В. Тарле материалы,
которые хранятся в различных архивах Москвы и Петербурга.

Личный архив Е. В. Тарле, переданный после его смерти в Архив
Академии наук СССР в Москве, к сожалению, далеко не в полной мере
отражает жизнь и деятельность историка. Прежде всего в нем почти нет
документов, относящихся к периоду до 1930 г., когда Тарле был аре-
стован, и очень слабо представлена переписка: полученных писем, за
редкими исключениями, историк, судя но их незначительному количе-
ству и довольно случайному подбору, не хранил. В фонде представлены
в основном рукописи и машинописи поздних работ Тарле и документы,
связанные с их изданием, некоторые служебные материалы. Из них по
сей день не опубликованными остаются главы незавершенной книги
Е. В. Тарле «Внешняя политика России при Екатерине II», над которой
он работал в 1943—1945 гг. В настоящий сборник включена первая,
завершенная и наиболее интересная глава этой книги «Екатерина Вторая
и ее дипломатия».

В других архивах Москвы и Петербурга также имеются неопублико-
ванные тексты Е. В. Тарле. В числе их стенограммы устных выступлений
историка — лекций, докладов, выступлений на защитах диссертаций.
Тарле был известен как блестящий лектор и оратор, производивший
неизгладимое впечатление на слушателей. Об этом сохранилось мно-
жество свидетельств. «Лекции Е. В. Тарле — одно из самых больших
наслаждений, которые дарил своим благодарным слушателям Петро-
градский университет», — писали слушавшие его в 1920-е гг. студенты* 8.

Написанная в 1948—1950 гг. книга Тарле «Северная война и шведское наше-
ствие на Россию» была опубликована посмертно в 1958 г. и вошла в Собрание
сочинений. См.: ТарлеЕ. В. Сочинения. М., 1959. Т. 10. С. 363—800,816—841.

8 На штурм науки : Воспоминания бывших студентов факультета общественных
наук Ленинградского университета. Л., 1971. С. 99.
«Я в 1934/35 гг. еще ходил на некоторые наиболее интересные лекции

на историческое отделение, в частности слушал поразительные лекции
Е. В. Тарле по концу XIX — началу XX в. в Европе. Он говорил так ясно,
так интересно и увлекательно, что невольно все клали карандаши,
чтобы не упустить ни единого слова, и, казалось, что эту лекцию нельзя
не запомнить навеки», — читаем в воспоминаниях крупнейшего вос-
токоведа И. М. Дьяконова'1. Московский славист С. Б. Бернштейн записал
в дневнике после смерти Е. В. Тарле: «Я не был с ним близко знаком,
но часто слышал его выступления и доклады по разным вопросам. Осо-
бенно интересны бывали его выступления в прениях но чужим докла-
дам. Он поразительно легко обнаруживал слабые звенья в логических
построениях и доказательствах своих коллег»9 10.

Отобранные нами стенограммы выступлений Е. В. Тарле на защитах
докторских диссертаций позволяют услышать живую речь историка,
почувствовать, насколько увлекательным и талантливым докладчиком
он был. Они интересны и по существу, так как содержат множество
интересных суждений Е. В. Тарле по самым разным вопросам всеобщей
и русской истории.

Приведем еще свидетельство историка А. X. Горфункеля, присутство-
вавшего на защите в 1951 г. в Ленинградском университете докторской
диссертации А. Д. Люблинской «Социально-экономические отношения
и политическая борьба во Франции в 1610—1620 гг.», одним из оппо-
нентов которой был Е. В. Тарле. «Особенно поразило нас выступление
Е. В. Тарле. Оно никак не было похоже на отзыв приглашенного для пре-
стижа академика. Е. В. Тарле проявил глубокое понимание затронутых
в диссертации проблем. Для нас, едва ли не первых читателей диссер-
тации, было совершенно очевидно, что он тщательно разобрался в сути
затронутых в работе Александры Дмитриевны процессов»11.

В старых журналах, сборниках и газетах рассеяно множество никогда
не переиздававшихся статей Е. В. Тарле, значительная часть которых,
как указывалось, не вошла даже в опубликованные списки его трудов.

Попытаемся кратко охарактеризовать те из них, которые включены
в настоящий сборник.

9 Дьяконов И. М. Книга воспоминаний. СПб., 1995. С. 294.

10 Бернштейн С. Б. Зигзаги памяти. М., 2002. С. 195.

1 Горфункель А. X. Моя школа, мои университеты...: воспоминания. СПб., 2017.
С. 46.
В 1907 г. после закрытия тюрьмы в Шлиссельбургской крепости был
издан сборник «Галерея шлиссельбургских узников», в котором увидел
свет очерк Е. В. Тарле «М. А. Бакунин»12. В книгу входили также статьи
В. Н. Фигнер, М. В. Новорусского, С. Я. Елнатьевского, В. Я. Богучарского,
В. И. Семевского, С. А. Венгерова и других известных общественных дея-
телей и историков. Очерк Тарле знакомил русских читателей с фигурой
знаменитого революционера XIX в., имя которого долгое время нахо-
дилось под запретом царской цензуры. Необычайно яркая личность
Бакунина привлекала Тарле на протяжении всей его жизни; кроме того,
статья позволяет судить о политических взглядах ученого в начале XX в.

Здесь следует уточнить вопрос о «марксизме» раннего Тарле. Скепти-
чески относясь к различным социологическим и философским теориям,
претендовавшим на универсальность, Е. В. Тарле принимал некоторые
существенные элементы марксистской теории — такие, например, как
признание классовых ин тересов и классовых конфликтов важной частью
исторического процесса, оперировал понятием «капитализм», зани-
мался изучением истории масс и массовых движений и т. д. Впрочем,
эти элементы марксизма в той или иной степени были усвоены всей
серьезной историографией и социологией XX в. При этом Тарле не при-
держивался какой-либо «ортодоксии», никогда не говорил о социали-
стической перспективе, не был членом ни одной политической партии
и вообще никакого культового пиетета к Марксу не питал. Маркс для
него, конечно, выдающийся ученый, но он человек своего времени,
с присущими всякому человеку недостатками и слабостями. Очевидно,
что в человеческом плане Герцен или Бакунин были ему симпатичнее
Маркса, а любимым философом Тарле был Шопенгауэр.

Среди публикаций Е. В. Тарле в дореволюционной периодической
печати — демократическом «Дне» и кадетской <«Речи» — мы обнару-
жили несколько статей, посвященных его современникам-историкам
И. И. Карееву, М. М. Ковалевскому и В. Я. Богучарскому. Они были напи-
саны в связи с юбилеями или кончиной этих людей и стоя т в одном ряду
с хорошо известными статьями Тарле о его учителе И. В. Лучицком13. Эти
статьи ценны и с историографической точки зрения и как мемуарные
свидетельства.

12 Тарле Е. В. М. А. Бакунин// Галлерея (81с! — Б. К.) шлиссельбургских узников/
под ред. Н. Ф. Анненского, В. Я. Богучарского, В. И. Семевского и II. Ф. Якубовича.
СПб., 1907. Ч. 1. С. 56-71.

13 См.: Тарле Е. В. Сочинения. М., 1961. Т. 11. С. 378—394,407—410.
В несколько ином плане выдержаны статьи Е. В. Тарле о немецких
историках К. Лампрехте и Т. Шимане, написанные вскоре после их
смерти14. В первой из них дан живой и яркий психологический портрет
Лампрехта. Очевидно, что неприемлемый для Тарле гипертрофирован-
ный патриотизм немецкого историка не мешал ему видеть ценность
научного творчества Лампрехта. В написанной уже после революции
гораздо более развернутой статье о Т. Шимане (прибалтийском немце,
переселившемся в Берлин, авторе многотомной работы о Николае I)
Тарле, не ограничиваясь констатацией его очевидно реакционного
и националистического мировоззрения, довольно высоко оценивает
исторические труды Шимана и пытается попять его как человека.
Обе статьи интересны помимо своего фактического содержания и как
образцы подхода Тарле к творчеству историков прошлого.

Как и подавляющая часть русской либерально-демократической
интеллигенции, Е. В. Тарле с радостью встретил крушение царского
режима. Февральская революция была осуществлением его многолетних
чаяний. С многими членами Временного правительства — в частности,
с Милюковым и Керенским — он был давно и хорошо знаком. С марта
1917 г. Е. В. Тарле являлся одним из ведущих авторов петроградской
газеты «День». Он спорадически печатался в этой газете и до революции,
но постоянным и видным публицистом «Дня» стал только после Февраля,
когда газета направлялась правыми меньшевиками-оборонцами и зани-
мала резко антибольшевистские позиции (именно на страницах «Дня»
Д. Заславский обличал Ленина как немецкого шпиона).

До конца 1917 г. в «Дне» было опубликовано около пятидесяти ста-
тей Тарле, которые дают наилучшее представление о его политических
взглядах и некоторой их эволюции в этот период. В общем, он стоит
на демократических позициях, поддерживает Временное правитель-
ство и крайне отрицательно относится к большевикам. Текст этих
публицистических выступлений затерян в газетах вековой давности
и практически недоступен современному читателю, между тем как они
представляют значительный интерес и сегодня как отклик современника
на революционные события 1917 г. и как памятник российской полити-
ческой мысли. Мы воспроизводим здесь десять наиболее важных статей
Е. В. Тарле, опубликованных в 1917 г. в газете «День».

14 Тарле Е. В.: 1) Карл Лампрехт// Северные записки. 1915. № 5—6. С. 228—231 ;

2) Теодор Шиман. 1847—1921 //Дела и дни. Пг., 1921. Кн. 2. С. 180—198.
В первые годы советской власти Е. В. Тарле избегал прямо выска-
зываться по актуальным политическим вопросам, присматривался
к окружающему и очень много и успешно работал. К этому времени
он уже в значительной мере перешел от социально-экономической
истории к политико-дипломатической. Написанные в 1920-е гг.
работы принадлежат к лучшему в научном наследии Тарле. Достаточно
назвать блестящую кншу 1927 г. «Европа в эпоху империализма. 1871 —
1919 гг.», которая переиздается и с увлечением читается и в наши
дни. Представляется, что по своему внутреннему, «органическому»
восприятию истории Е. В. Тарле во второй половине жизни (а по
существу, может быть, и гораздо раньше) был скептиком, убежден-
ным в огромной роли сильной, выдающейся личности и не слишком
верящим в существование так называемых «законов истории». Но при
этом он не отказывался и от социально-экономических детерминант,
определяющих рамки и возможности исторического развития и твор-
чества героев истории.

В 1922—1924 гг. в Петрограде под грифом Российской Академии наук,
выходил журнал всеобщей истории «Анналы». Редакторами его были
обозначены византинист академик Ф, И. Успенский и Е. В. Тарле, фак-
тически редактором был Тарле, «редакция» помещалась в его квартире.
Это был один из лучших русских исторических журналов, когда-либо
выходивших — и по составу авторов и по уровню статей. В каждом из
вышедших четырех номеров были помещены большие статьи Е. В. Тарле,
из которых в Собрание сочинений вошла лишь одна, последняя, «Геге-
мония Франции на континенте».

Первая из этих статей, «Очередная задача»1’, открывавшая журнал,
является одним из наиболее глубоких, интересных и искренних выска-
зываний Е. В. Тарле по общим вопросам истории, в котором очень
ярко выразилось его историческое мировоззрение. Эта замечательная
статья возникла в разгар [рандиозных исторических поворотов и ката-
строф, и для описания трагического характера истории Тарле находит
здесь слова редкой силы и выразительности, заставляющие вспомнить
Шопенгауэра.

В последующих трех номерах «Анналов» опубликованы большие
историко-политические статьи Е. В. Тарле: «Три катастрофы: Вестфаль- *

ТарлеЕ. В. Очередная задача//Анналы. 1922. № 1. С. 5—20.
ский мир. Тильзитский мир. Версальский мир»16, «Англия и Турция»17
и «Гегемония Франции на континенте в прошлом и настоящем»’8. Статьи
эти связаны с проблематикой Первой мировой войны, ее предысторией
и последствиями — это была одна из центральных тем научного твор-
чества Тарле в 1920-е гг. Эти работы можно было бы назвать в извест-
ном смысле этюдами из области исторической политологии — если бы
последнее слово не было так скомпрометировано в сегодняшней России.
Очевидно, что в них Тарле всецело мыслит в категориях «политического
реализма» и отчасти даже «геополитики», которую, в ее фашистском
и префашистском вариантах, он решительно отвергал в 1930-е гг.19
Думается, что эти работы Тарле, как и некоторые другие его сочинения
тех лет, должны занять свое место в истории российской политической
мысли. Две из трех статей этого цикла включены в настоящее издание.

30-е годы начались для Е. В. Тарле арестом (28 января 1930 г.), полу-
торагодичным пребыванием в Доме предварительного заключения
и ссылкой в Алма-Ату, из которой он вернулся в Ленинград к началу
1933 г.20 Несколько лет он находился в статусе амнистированного, но не
реабилитированного профессора. Поворотным пунктом в судьбе Тарле
стала его знаменитая книга «Наполеон», вышедшая в 1936 г. В связи
с ней он пережил немало волнений, но в конце концов был поддержан
Сталиным, восстановлен в звании и правах академика и стал одним
из наиболее реномированных советских историков. К концу 1930-х гг.
Тарле написал еще две свои блестящие и имевшие большой успех книги
«Нашествие Наполеона на Россию» и «Талейран». Вторую половину
30-х гг., — наряду с 20-ми, — мы можем считать временем расцвета
творчества Тарле, хотя внешние условия были теперь гораздо более
трудными и сложными.

16 Тарле Е. В. Три катастрофы: Вестфальский мир. Тильзитский мир. Версальский
мир//Анналы. 1922. № 2. С. 59-94.

1 Тарле Е. В. Англия и Турция //Анналы. 1923. № 3. С. 21—71.

18 Тарле Е. В. Гегемония Франции на континенте в прошлом и настоящем //
Анналы. 1924. № 4. С. 34—92. Переизд. в кн.: Тарле Е. В. Сочинения. М., 1961. Т. 11.
С. 523-584.

19 См., например: Тарле Е. В. «Восточное пространство» и фашистская гео-
политика //Против фашистской фальсификации истории : сб. ст. М. ; Л., 1939.
С. 259—279. То же в кн.: ТарлеЕ. В. Сочинения. Т. 11. С. 785—805.

70 Подробнее см.: Каганович Б. Евгений Викторович Тарле : Историк и время.
С. 129-171.
Из не вошедших в Собрание сочинений работ Е. В. Тарле 1930-х гг.
мы публикуем две его рецензии на западные книги, из которых одна
является небезынтересным дополнением к книге «Европа в эпоху импе-
риализма», а вторая — полезным коррективом к его позднейшим рабо-
там о Крымской войне. Немалый интерес представляет также никогда
не переиздававшаяся небольшая статья Тарле «Еще о Талейране» —
отклик на статью историка И. С. Звавича по поводу первого издания
книги Тарле о Талейране. Достаточно острый ответ Е. В. Тарле важен
для понимания его представлений о соотношении политики и морали
в историческом процессе.

К этому же времени относится лекция Е. В. Тарле «Архивы Запада»,
прочитанная 2 декабря 1939 г. в Москве в Историко-архивном институте.
Тарле был признанным знатоком западных архивов, в которых он много
работал до 1914 г., а за тем в 1924—1929 гг. во время своих ежегодных
поездок за границу. В лекции живо и увлекательно описаны состояние
и порядки западноевропейских архивов сто с лишним лет тому назад,
как их видел автор. Стенограмма очень хорошо сохранила устную речь
Е. В. Тарле, что придает ей дополнительную ценность.

К концу 1930-х — началу 1940-х гг. относятся и публикуемые нами
по стенограммам выступления Е. В. Тарле в качестве официального
оппонента на защитах в Ленинградском университете диссертаций
М. А. Гуковского, А. И. Молока, О. Л. Вайнштейна, А. Д. Люблинской
и А. В. Предтеченского.

Прежде всего они поражают широтой диапазона: в числе работ,
которые оценивал Тарле, были и «Механика Леонардо да Винчи»
и «Политические настроения в России в начале XIX в. и их отражение
в правительственной политике», и по всем ним он высказывался очень
компетентно, ярко и интересно. Материалы эти важны для истории
исторической науки в советское время, и думается, что публикация их
должна быть продолжена.

Последний период научного творчества Е. В. Тарле приходится
на военное и послевоенное время — 1940-е и 1950-е гг. Характерная
черта этих его работ — патриотический пафос, с сильным великодер-
жавным акцентом, со временем все более нараставший. Оценивая эти
тексты, следует, конечно, помнить, что, в общем, они соответствовали
идеологическим установкам позднего сталинизма. При этом марксист-
ские оговорки, неизбежные в советских условиях, носят в них вполне
формальный характер (в отличие от работ Тарле 30-х гг., где некоторый
марксистский — в широком смысле слова — элемент присутствовал).
Основные книги Тарле этого периода: «Крымская война», военно-
морская трилогия («Чесменский бой и первая русская экспедиция
в Архипелаг», «Адмирал Ушаков в Средиземном море», «Экспедиция
адмирала Д. Н. Сенявина в Средиземное море») и «Северная война» —
опубликованы и многократно переиздавались.

В 1943—1946 гг. Е. В. Тарле работал над книгой «Внешняя политика
России при Екатерине II», которая осталась незавершенной. Эту работу
можно считать апогеем тарлевского великодержавия, с чем была связана
ее прижизненная и посмертная судьба. Первая глава монографии, кото-
рая в рукописи именуется «К характеристике Екатерины II и ее дипло-
матической деятельности» была прочитана автором в виде двух публич-
ных лекций под названием «Екатерина Вторая и ее дипломатия» в мае
1945 г. и издана «на правах рукописи»21 22. Эти лекции и несколько пред-
шествовавших им аналогичных выступлений Тарле вызвали довольно
глухую критику в печати ', и работа над книгой приостановилась23. Мы
не считаем эту работу Е. В. Тарле вершиной его научной деятельности,
но полагаем, что содержащаяся в ней яркая характеристика Екатерины II
как человека и государственного дея теля, при всей ее спорности, должна
быть доступна современному читателю.

В числе публикуемых нами текстов — доклад 1943 г. «Об историческом
романе», который проясняет отношение Е. В. Тарле к наиболее близкому
к истории литературному жанру. В этом докладе мы находим не только
интересные, при всей их лаконичности, характеристики «историзма»
Пушкина и Л. Толстого, но и весьма любопытные оценки Г. Флобера,

Академик Е. В. Тарле. Екатерина Вторая и ее дипломатия. 1-11. М., 1945:
I. Стенограмма лекции, читанной 7 мая 1945 г.; 11. Стенограмма лекции, читанной
12 мая 1945 г. М., 1945.

22 Ср. в передовой статье журнала «Вопросы истории» после замечания об
ошибках академика Тарле в «Крымской войне»: «Была сделана попытка оправдать
войны Екатерины II тем соображением, что Россия стремилась якобы к своим
естественным границам и что в результате территориальных приобретений Ека-
терины советский народ в войне с гитлеризмом имел необходимые спасительные
плацдармы для обороны» (Против объективизма в исторической науке//Вопросы
истории. 1948. № 12. С. 11).

23 Подробнее см.: Каганович Б. Евгений Викторович Тарле : Историк и время.
С. 265-280.
Г. Сенкевича, Д. Мережковского и Л. Фейхтвангера как исторических
писателей, которых мы не находим в других работах Тарле.

Е. В. Тарле не писал воспоминаний и очень редко прямо высказывался
о себе в печати — слишком сложна была его биография, да и эпоха мало
благоприятствовала мемуарному жанру. Тем более интересен рассказ
Тарле о своих школьных годах, прошедших в Херсоне, который содер-
жится в его письме к уроженцу Херсона, обратившемуся к историку
с соответствующим вопросом. Письмо это было опубликовано адреса-
том после смерти Е. В. Тарле в украинском журнале и перепечатывается
в настоящем томе.

Завершает сборник мемуарный очерк о Е. В. Тарле литератора и пере-
водчика Е. Л. Ланна (1896—1958), который дружил с Тарле в последние
полтора-два десятилетия его жизни. Очерк этот, в котором дается бле-
стящий портрет Е. В. Тарле в поздние годы, был написан вскоре после
смерти историка, в 1956 г. Из всех известных нам мемуарных свиде-
тельств о Тарле воспоминания Е. Ланна представляются наиболее инфор-
мативными, интересными и яркими. Особая их ценность заключается
в том, что в основе их лежат записи разговоров с Е. В. Тарле и письма
Е. В. Тарле к автору, которые он обильно цитирует (местонахождение
этих писем в настоящее время нам неизвестно). Полностью этот текст
никогда не публиковался.

Несколько слов, поясняющих структуру и характер настоящего
издания.

Все вошедшие в состав сборника тексты печатаются по правилам
современной орфографии с сохранением некоторых особенностей автор-
ской манеры (например, пристрастие к таким знакам препинания, как
тире и скобки). Имена собственные и географические названия также
приведены в соответствие с современным узусом, за исключением
отдельных, особо оговоренных случаев, когда сохраняются авторские
написания, передающие колорит времени. Явные описки и опечатки
переписчиков и наборщиков исправлены без оговорок.

Авторские сноски помещены внизу каждой страницы и обозначены
арабскими цифрами; комментарии составителя, включая переводы ино-
язычных слов и выражений, — римскими цифрами и вынесены в конец
книги. Сведения об упомянутых в книге лицах содержатся в аннотиро-
ванном указателе имен.
Публикуемые нами тексты разбиты на несколько разделов, внутри
которых они помещены в хронологическом порядке. Разделы эти сле-
дующие: Статьи и исследования. — Очерки и воспоминания. — Заметки
и рецензии. — Из публицистики 1917 г. — Выступления на защитах
диссертаций. Сознавая известную условность подобного расположения
материалов, мы, однако, полагаем, что оно предпочтительнее и удобнее
для читателя, чем помещение очень разнородных текстов в чисто хро-
нологической последовательности.

Название книги «Россия и Запад. Из неопубликованного и забытого»
дано составителем по аналогии с названием авторского сборника статей
Е. В. Тарле, вышедшего сто лет тому назад '4. Данное название не приписы-
вает собранным текстам каких-либо историософских устремлений и не
означает, что темой книги являются отношения между Россией и запад-
ноевропейскими государствами — оно просто указывает, что в книге
объединены работы по истории как России, так и Западной Европы.

С благодарностью отмечаем большое участие, которое приняла в под-
готовке настоящего издания Л. Б. Вольфцун. Она осуществила компью-
терный набор и сверку многих текстов, участвовала в упорядочении
и унификации справочного аппарата и составила аннотированный
указатель имен.

2,1 Тарле Е. В. Запад и Россия : Статьи и документы из истории XVIII—XX вв. Пг.,
1918.
СТАТЬИ И ИССЛЕДОВАНИЯ

Очередная задача

Уже в конце XIX столетия и в первые годы XX становилось все замет-
нее, что в исторической науке намечаются некоторые сдвиги, обнаружи-
вается явное недоверие ко многим у наследованным схемам и позыв к их
пересмотру. Дело шло не только об общих историко-философских систе-
мах: эти системы почти все без исключения еще до указанного момента
все более и более ветшали и колебались, и ни одна из них к началу XX в.
не могла претендовать ни на всеобщее признание, ни даже на абсолют-
ную преданность и безусловное доверие среди собственных сторонников.
Скептицизм и критицизм обращался уже не против этих величественных
и шатких сооружений, но становился смертоносным оружием в борьбе
против построений другого рода, менее обширных, не более, казалось,
крепких, с менее видным фасадом, но более прочным, как думали, фун-
даментом. Ни в области истории социально-экономической, ни в области
истории политической или культурной не осталось, кажется, ни одной
частной схемы, которая оказалась бы не разрушенной, не поколебленной
или хоть не затронутой.

Каково происхождение земельной общины? Каково начало городов
и городского строя в Европе? От куда взялись движимые капиталы в XV
и XVI вв.? Было ли денежное обращение и в каких размерах — в эпоху
Каролингов? Позволительно ли при определении сущности Ренессанса
только повторять своими словами Буркхардта? Каковы были истин-
ные движущие силы реформационного движения? Какова настоящая,
а не выдуманная последовательность явлений в деле закрепощения
среднеевропейского и восточноевропейского крестьянства? Как росло
Московское государство не в двадцати девяти томах С. М. Соловьева,
но в действительности? Чем была якобинская диктатура в эпоху Вели-
кой революции, если отвести от исторического полотна и кисть Тэна
с черною краскою, и кисть Луи Блана и Альбера Матьеза с розовою
краскою? Каковы были реальные предпосылки и последствия наполео-
новского владычества во Франции и Европе? Какова были историческая
роль католицизма в новой и новейшей истории Германии? Каковы
истинные размеры исторического значения торговли Южной Европы
с Левантом? Впрочем, нельзя и приблизительно перечислить все про-
блемы, которые настоятельно звали к пересмотру, к новым постановкам
и новым решениям. Я привел, в виде примеров, лишь то, что прежде

всего вспомнилось.

Чем объясняется эта явственная неудовлетворенность, эти поиски,
часто неудачные, иногда очень трудные, но всегда решительные? Ибо
похоже бывало на такое настроение: «я должен разрушить старую схему,
может быть, ничего не найду, но повторять прежнюю выдумку во вся-
ком случае не желаю». Прежде всего условимся относительно терминов:
критика направлялась и против схем, и против частных теорий, и против
общих историко-философских систем.

Схема — первичная, в сущности, форма систематизации материала.
Каузальный анализ только еще начинается, когда схема уже налицо;
только каузально объясненная схема может превратиться в частную
историческую теорию, и только нахождение формулы, приложимой ко
всем частным теориям и абстрагирующей то общее и определяющее, что
в них имеется, может проложить путь к созданию историко-философской
системы. Когда я говорю: средневековый феодальный уклад был для
несвободного населения легче, чем серваж XV, XVI, XVII вв., — то я
строю схему. Еще не претендуя объяснить материал, я только стараюсь
его систематизировать и даю вот это построение. Я еще не объясняю,
а только формулирую, ибо всякая схема — есть по существу только
постановка вопроса. Но я продолжаю: позднейшее крепостничество было
тяжелее раннего феодализма потому, что в средние века сбыт сельско-
хозяйственных продуктов на сторону не играл такой роли, как впослед-
ствии, и поэтому у землевладельца не было таких побудительных причин
доводить эксплуатацию крестьянского труда до последних пределов.
Тут я уже объясняю схему, — и даю частную теорию, претендующую
осветить причину эволюции аграрного быта в конце средних веков
и начале нового времени. Наконец, когда, построивши или принявши
вслед за этою ряд других частных теорий, аналогично объясняющих
иные изменения в истории, я говорю: экономика обусловливает весь
исторический процесс, — то я даю (или принимаю) общую историко-
философскую систему.

От схемы через частную теорию к общему историко-философскому
построению — вот прямой путь исторического мышления, вот обобщаю-
шая работа, начинающаяся после собирания, установления и проверки
фактического материала.

И неутешительнее всего именно то, что в последние десятилетия,
как сказано, постройка опрокидывается обыкновенно уже в начальной
фазе: дело часто не доходит даже до создания частной теории. Критика

опрокидывает схему, другими словами, уничтожает даже постановку
проблемы. Новые и новые факты отказываются уместиться даже в этом
первоначальном обобщении, которое называется схемою. Можно даже
сказать, что общие историко-философские системы подвергались мень-
шим и не столь убийственным нападениям, как схемы и частные теории.
До них как-то и дело не доходило в последнее время. Мало того: иногда
даже схемы и частные теории разрушались исследователями, прини-
мавшими общее историко-философское воззрение, которое, казалось
бы, базировалось именно на э тих разрушаемых частных теориях. Но об
этом — в другой раз. Здесь мы должны обратиться к поставленному
вопросу: чем объясняется эта усиленная и успешная критика схем и част-
ных теорий в последние десятилетия?

Присмотримся ближе ко всем обстоятельствам.

1. Главное объяснение (но далеко не единственное) заключается
в притоке новых фактов. Старые сети вовсе не были рассчитаны
на такой улов и на такую крупную рыбу — и часто разрывались и рас-
ползались как бы сами собою. Старые схемы и теории нередко масте-
рились в такие времена, когда их авторы знали меньше, чем спустя
пятьдесят лет обязан был знать прилежный гимназист старших клас-
сов. Ведь гибель схем от наплыва фактов в истории нашей науки уже
не в первый раз случается. Когда только занималась заря эпохи вели-
ких эрудитов, подобное произошло, например, в умственной жизни
Цезаря Барония, одного из первых по времени, заслугам и по ученому
такту. Кардинал Бароний родился за восемь лет до смерти Лютера
и скончался за одиннадцать лет до начала Тридцатилетней войны;
он жил и действовал в век жестокой борьбы католицизма, сначала за
существование, потом за восстановление супрематии в Европе, и его
намерения были чисто полемическими, его историческая теория была
ему предуказана злобою дня, ему нужно было своею историею церкви
опровергнуть лютеранского апологета и историка церкви Флация
Иллирика (Матвея Власича) и других «центурионов», как назывались
эти издатели «церковной истории по столетиям» (зесипбит 8т$и1а8
сепШпаз). Однако его труд оказался не только полемическою обязан-
ностью кардинала, но и подвигом эрудита. Дело не в том только, что он
признал подложность Константинова дара и что он обходит молчанием
многие предания, которые громко признавала церковь: самое харак-
терное в Баронии — это явственное увлечение его работою историка
и собирателя исторических материалов, работою самою по себе, совсем
независимо от громко им признаваемых конфессиональных задач. Где
теперь борьба лютеран с католиками? А Бароний до сих пор не выходит
из рук исследователей.

Уже эрудит следующего поколения Дюканж был совершенно свободен
от схем. Во всей его грандиозной по размерам и результатам деятель-
ности им, совершенно очевидно, руководило сознательное убеждение
в необходимости выяснить материал, собирать факты, избавить науку
от той полнейшей нищеты, в которой она обреталась. Он не был робким
архитектором, но он застал такую скудость строительных материалов
и такое неумение их находить и собирать, ч то весь его долгий век ушел
на эту первоначальную работу по подготовке далекого здания, которое
ему не суждено было увидеть. Нужное ли дело он сделал? В 1922 г. еще
продолжаются занятия международной комиссии академий Европы по
вопросу о переиздании словаря Дюканжа. Он еще не устарел, архитек-
торы еще до сих пор нуждаются в его надежных складах.

Но, после сказанного, незачем много распространяться о том, что ему
пришлось продолжать в несколько другой плоскости, а не исправлять
дело Барония, так как свою предвзятую схему Бароний успел изжить если
не в теории, то на практике сам: его схема была отброшена молчаливо
им самим. Гораздо чаще в истории науки случалось так, что создатели
схем были отделены от разрушителей годами, иногда десятилетиями.
Тут боролись, особенно в прежние времена, даже не младшие братья
со старшими, но дети с отцами и внуки и правнуки с дедами. Не все,
подобно Баронию, сами были собирателями, деятельность которых
вносила коррективы в их же предпосылки и построения и, главное,
получала ценность независимо от этих построений. Чаще всего новые
факты добывались и новыми людьми. Что осталось от схемы Огюстена
Тьерри и его предшественников, от всей теории «двух наций» (галлов
и франков), их якобы продолжающегося до XIX в. сосуществования? Что
разрушило и эту схему и много ей подобных? — МопигпеШа Сегшапгае
ЫзТопса. То же произошло с рядом теорий происхождения феодализма,
то же с идеею о будто бы беспросвет ном мраке средних веков в куль-
турном отношении, — одно только названное издание и ему подобные
похоронили десятки старых схем и теорий. Все это, опять, единичные
примеры из прошлого науки. Обратимся к настоящему или, если угодно,

к вчерашнему дню ее.

К концу XIX и началу XX в. количество фактов, поступающих в рас-
поряжение историка, стало расти с необычайной быстротою. Работали,
не покладая рук, в Германии, Франции, Англии, Италии старые комис-
сии, ученые и издательские группы; непрерывно возникали и разви-
вались новые. Прикосновение к архиву становилось все обязательнее
для каждого серьезного исследователя. В оборот поступала такая масса
нетронутого материала, которую даже, например, Ранке мог разве только
предчувствовать, когда выступал в 1824 г. на ученое поприще. Папирус-
ные находки изумительно и неожиданно пополнили даже представление
о древнем мире, об эллинистических государствах; еще больше возросло
количество источников по истории средневековья; но что касается новой
истории,то именно здесь наблюдалось в этом отношении истинное наво-
днение. Многотомные издания следовали одно за другим, и архивы всех
стран, открытые для отдельных исследователей, оказывались поистине
неистощимыми именно относительно истории последних столетий.
Если в области древней и средней истории схемы и теории могли еще
обнаруживать сравнительно известную прочность и устойчивость и дер-
жаться десятилетиями, то в области новой исгории этот непрерывный
водопад новых и новых фактов, шутя, сносил прочь самые эффектные
построения, как карточные домики. Очень уже скоротечным оказывалось
всегда существование почти всех схем, возникавших в области новой
и новейшей истории. Здесь все последнее время мы видели пред собою
пучину фактов — и обломки схем и теорий, погибавших бесследно в этой
пучине. Одни потонули, другие тонут, третьи ждут своей участи.

2. Второю общею причиною недолговечности исторических схем
и частных теорий было усложнение психологии, повышение требо-
вательности, расширение кругозора среди самих исследователей, как
политических мыслителей, так и историков. Жизнь с каждым полуве-
ком становилась сложнее, и те, кто ее переживал и наблюдал, все более
и более утрачивали с каждым поколением тот запас прямолинейности,
тот, если можно так выразиться, дар односторонности, который благо-
приятен для создания схемы и веры в нее. Гоббс настолько же шире
Макиавелли, насколько Макиавелли сложнее какого-нибудь Арнольда
из Брешии или насколько Жан-Жак Руссо сложнее Гоббса. Наивны все
историки, жившие в XVII и начале XVIII в., даже Ранен де Туара, даже
Кларендон, в сравнении с Гиббоном, но не менее наивен Гиббон пред
Моммзеном, Ренаном, Фюстель де Куланжем, хотя но своим дарованиям
он громаден и громадным останется (ибо он оказался из тех, кто от отда-
ленной перспективы нисколько не прошрывает).

Френсис Бэкон был прав. Семнадцатый век был на семнадцать веков
старше, а поэтому осведомленнее и «умнее» Цицерона; но и восемнадца-
тый был по аналогичным причинам умнее семнадцатого, девятнадцатый
умнее восемнадцатого, двадцатый умнее девятнадцатого. Быстрый темп
усложнения жизни могущественно менял психику историков, и они уже
поэтому часто не могли мириться с прежними упрощенными схемами
и теориями. Очень часто, правда, они решительно ничего не в силах были
противопоставить старым объяснениям и даже неспособны были под-
вергнуть их критике, и тогда получались трагикомические результаты,
вроде «исторических» книг Карлейля, у которого так мо1ущественно
внутреннее отвращение к унаследованным системам и так бессильна
и бесплодна собственная критическая и конструктивная мысль. Но чаще
историки не оказывались так всесторонне обделенными всеми нужными
им качествами, как Карлейль, который был публицистом, моралистом,
словесным искусником (последнее, впрочем, на любителя), но лишь по
недоразумению считал себя ученым исследователем. Не все разрушители
старых систем заменяли их новыми, — но кри тическая работа в течение
всего последнего века шла кипучая.

Эта работа с каждым десятилетием становилась все труднее, потому
что, с ростом материалов и уточнением методов, и схемы строились
более частные, более дробные и более, поэтому, устойчивые. Нибуру
приходилось разрушать старых рассказчиков, а Карлу-Вильгельму
Нитцшу довелось вести борьбу уже со схемами Моммзена; критикам
же Гульельмо Ферреро и Паиса порою приходится теперь еще труднее,
чем приходилось Нитцшу. Критикам Тьера было легче работать, чем
критикам Тэна, а критикам Тэна легче, чем критикам Сореля; крити-
ковать Маколея или Галлама — детская игра сравнительно с задачею
вести борьбу против построений Гардинера; стать критиком русских
исторических схем в век скептика Каченовского было несравненно
проще, чем играть ту же роль во времена аналитика Сергеевича. Чем
труднее становилась задача критики, тем чаще привлекала она к себе
сильные интеллекты. Систематики и конструкторы делались более ред-
ким явлением, чем критики и полемисты. Требовательность к схемам все
росла, критика делалась все бдительнее и проницательнее, потоки новых
и новых фактов в подавляющем большинстве случаев шли на пользу
не творцам систем, но критикам. Так обстояло дело в последние годы
научного общения европейских стран в самом конце XIX и в первые
годы XX столетия.

Чем объясняется это только что отмеченное явление? Почему неслы-
ханное обилие новых фактов и проверка старых шли более на пользу
критическим, а не конструктивным умам, хотя, казалось бы, скорее
должно было наблюдаться обратное?

Для ответа на этот вопрос следует пристальнее вглядеться в конкрет-
ности. Нам прежде всего бросятся в глаза два обстоятельства.

1. Не может подлежать никакому сомнению, что среди мириады
вновь открытых или вновь обследованных фактов, вошедших в науч-
ный оборот в последние 45—50 лет, феномены экономической истории
сыграли совсем исключительную роль. Ученые самых разнообразных
историко-философских миросозерцании не могли, сохраняя прими-
тивную внимательность к реальностям и беспристрастие, не признать,
что в общем сцеплении явлений истории экономические феномены
играют определяющую и всегда громадную роль (нарочно берем фор-
мулу эклектическую). Становилось ясно, что отмахнугься от этого факта
никак нельзя. Значит, нужно прежде всего схематизировать этот новый
историко-экономический материал, без чего невозможны или бес-
плодны шаги к построению общих объяснений и систем. По стоило так
поставить задачу, как сейчас же обнаружилось, что именно этот материал
несравненно меньше поддается систематизации, чем всякий другой,
и теории тут разлетались и разлетаются в прах с поистине необычайной
легкостью, почти непосредственно вслед за возникновением.

Дело в том, что ход экономической истории еще более однократен
и не повторяем, а потому еще труднее поддается подведению под ту
или иную закономерность, чем, например, процесс политический,
эволюция нрава или государственных форм. Известно, что астрономы
уподобляют реальную линию, по которой Земля (или любая планета)
вращается вокруг Солнца, вовсе не замкнутой кривой, но бесконечной
винтовой линии, спирали в пространстве, так как само Солнце имеет
поступательное движение и увлекает непрерывно все свои планеты
в новые области вселенной, где оно еще не было. В астрономии эта
однократность и скоротечность пребывания Солнца и планет в опреде-
ленной области вселенной только потому не вредит делу изучения, что
соотношения между планетами и Солнцем остаются без изменений.
Но для изучения социальных феноменов и, главное, для построения
объяснений — однократность является огромным методологическим
препятствием, так как в каждой новой фазе меняются и удельный вес
инфедиентов, и соотношения между ингредиентами. Если для примера
мы возьмем капитализм, то увидим, что все попытки изобразить его
развитие иначе как в форме единой, хотя и зигзагообразной линии, окон-
чились только неудачею. Дурна или хороша, основательна или нереальна
в своих частностях, в своих хронологических делениях и утверждениях
схема Бюхера, — но ясно, что нельзя опровергнуть констатирование
однократности и неповторяемости всех пока известных фаз мирового
капиталистического процесса. А там, где нет повторяемости, — нет воз-
можности построить хотя бы эмпирический закон развития.

Вообще же, неслыханное обогащение науки именно неведомым
до последних десятилетий материалом совсем особого характера, фак-
тами экономической истории, — повелительно требует прежде всего,
чтобы этот новый материал был если пока не объяснен, то хоть упоря-
дочен и сколько-нибудь систематизирован. Это и делается, но по свой-
ствам материала туго и часто неудачно, что и замедляет общий прогресс
исторического изучения и понимания.

До войны этот материал не переставал привлекать к себе внимание,
будет ли удачнее в данной области синтезирующая мысль после войны —
покажет будущее.

Пока, во всяком случае, едва ли не одним из самых выдающихся про-
явлений работы научной мысли (после войны) в области экономической
истории следует признать полемику между фон Беловом и Вернером
Зомбартом. Георг фон Белов, ученый редкой эрудиции и громадных
заслуг в названной области исторической науки, выпустил в 1920 г. книгу
в 710 страниц под названием «РгоЫеше йегШШзсйаДз^езсЫсЫе»; в этой
книге он решительно (и презрительно) отвергает все схемы и частные
теории, выставленные Вернером Зомбартом как относительно средне-
вековых городов, гак и относительно образования капитала в Европе.
В ответ на это Вернер Зомбарт, ученый тоже громадных познаний
и большого таланта, также имеющий за собою ряд выдающихся трудов,
разразился статьею (см. $сйто11ег’8 [айгЬисН, 1920, том 44, книжка 4,
стр. 73—91), в которой доказывает не столько свою правоту, сколько
старается убедить чи тателя в бездарности, неоригинальное™ и злост-
ности своего противника. Если читатель поинтересуется вопросом: кого
же считает более правым, например, авторитетная редакция БсЬтоПег’з
ГайгЬисй’а, то на этот вопрос могу ответить, что почти одновременно
со статьею Зомбарта в этом журнале напечатана и статья самого Георга
фон Белова под названием: «Возникновение современного капитализма
и главные города» (БсИтоПег’у; (айгЬисй, 1919, том 43, кн. 3, стр. 1 — 18).

Хуже всего, что если не в своих личных взаимных укорах, то в кри-
тике по существу оба полемиста нравы, — и вот еще несколько схем
продолжают после этой полемики свое бытие в довольно искалечен-
ном виде. А схемы эти касаются существенных, жизненных проблем
экономической истории, не разрешивши которых сколько-нибудь удо-
влетворительно, нельзя двинуться дальше. Но что же делать редакции
названного ученого специального органа, как не хранить растерянный
и грустный нейтралитет? Не виновата же она, что оба противника так
сильны и основательны во взаимной критике и так уязвимы в своей
конструктивной деятельности, и что у того и другого оказывается в рас-
поряжении сколько угодно вполне доброкачественных фактических
материалов для взаимных опровержений?

2. Обилие фактического материала в последние десятилетия ска-
залось не только в приобретении для науки целой области, до сих
пор почти неведомой, но и в громадных пополнениях уже бывших
в наличности старых запасов. Теоретизирование стало нелегким делом
и в старых областях истории культурной и политической. Стала воз-
можною, а потому и обязательною такая тонкость, точность и четкость
в описании фактов, о которых раньше и слышно не было. И естественно,
что чем индивидуальное и полнее вырисовывался факт, тем труднее
было подвести его под любой общий ранжир, тем натянутее должны
были становиться все усилия его использования в качестве материала
для построения эмпирического правила. Насколько Луи Блану при его
не тяжелом багаже легче было философствовать над историею и по
поводу истории Великой революции, чем Токвилю! С каким легким
сердцем Мишо «объяснял» крестоносное движение, которое он думал
будто знает, и как трудно спустя полвека после Мишо было настоящим
исследователям изобразить и истолковать этот период! Они и теперь еще
полностью не справились с задачею. Как все просто и ясно в Тридцати-
летней войне для Фридриха Шиллера, — и как бы скомпроме тировал себя
теперь самый скромный начинающий ученый, если бы он вздумал не то
что принять, а серьезно считаться с утверждениями и объяснениями,
предложенными этим вдохновенным поэтом! Каким простым и удобо-
понятным казался Александр I Надлеру — и каким до таинственности
сложным он вышел у Шильдера и у Николая Михайловича! В том-то и
дело, что в истории больше и скорее чем в любой другой науке изме-
нение в количестве точных фактических знаний сейчас же сказывается
разрушением всей ткани данного построения.

Оба указанные обстоятельства успели в последнее время быстро
антиквировать и смести прочь ряд схем и частных теорий, которые
могли, казалось бы, рассчитывать на более или менее продолжительное
существование. Кипучая деятельность по добыванию новых фактов
сблизила в некотором смысле историю с точными науками, где факты
добываются еще в гораздо большем количестве, а теории разрушаются
еще быстрее. В 1317 г. умер во Флоренции изобретатель очков Сальвино
д’Армати. Никакому офтальмологу нашего времени не придет в голову
разыскивать трактат д’Армати, чтобы поучиться оптике. Но почти так
же этому офтальмологу будет бесполезен учебник по его специальности,
написанный не шестьсот, а шестнадцать лет тому назад. Историки же
не привыкли еще пока к такому размаху. Еще недавно Лоренцо Валла,
который всего на сто лет моложе Сальвино д’Армати, находил свое место
в ученых трудах — в обзоре литературы предмета, как автор, с мнениями
которого надлежит еще считаться. Теперь это быстро меняется. Войдите
в библиотеку при каком-либо естественно-научном или техническом
или медицинском институте, вас охватит такая могильная атмосфера,
какой никогда не будет в библиотеке гуманитарных наук, хотя с полок
на вас смотрят еще совсем свежие корешки книг и журналов: они вышли
в свет десять или двадца ть лет тому назад, — и поэтому никому реши-
тельно не нужны, кроме разве любителей, пишущих историю того или
иного вопроса.

Может быть, к этому идет дело и в историографии. «Какой чудак,
он хочет написать книгу, которая бы не устарела через десять лет!» —
с улыбкой заметил однажды покойный М. М. Ковалевский, говоря об
авторе (М. Острогорском), готовившем очень долго и с большими затруд-
нениями одно исследование по истории государственных учреждений.
Возможно, что это замечание скоро совсем перестанет казаться пара-
доксом также и в области гуманитарных наук: применительно к наукам
точным оно уже могло бы назваться старомодным трюизмом, там десять
лет — срок слишком большой.

В 1913 г. на апрельском Всемирном конгрессе историков в Лондоне
сильно сказывалась и на рефератах, и во время прений, и во время
непринужденных частных бесед эта черта: растерянное!ь перед лави-
ной нового материала, сознание, что многие удобные, имевшие часто
большое методологическое, служебное значение схемы и теории раз-
биты этою лавиною в куски и унесены прочь, и главное, недоверие
к попыткам новых конструкций. А одновременно наблюдалось полное
понимание, что без конструкций — нет науки, а есть лишь складочное

место материалов.

И тут-то, год спустя после этого съезда, грянула такая катастрофа,
которая самым действенным образом отразилась на душе человечества.

Какие последствия может она иметь для психологии той численно
ничтожной группы людей, которые избрали делом своей жизни иссле-
дование прошлого человеческого рода?

Вопрос, — но крайней мере для самой этой группы немаловажный.
Пора если не разобраться в нем, то хоть поставить его. Одна из главных
добродетелей и обязанностей историка — недоверчивость. Должны же
мы, очнувшись от удара, с недоверчивостью обратиться прежде всего
к самим себе и попытаться установить: как изменился аппарат нашего
мышления? Больше или меньше способны мы осилить и понять, чем
раньше? Что может быть естественнее такого рассуждения: на госу-

дарства, их силы, соотношение этих сил, на психику русского народа,
на множество явлений мы смотрели до войны не так, как смотрим
теперь; и знаем наверное, что не только эти явления изменились, но что
мы просто не понимали очень многого, нереально смотрели на многое
и принимали фантомы за действительность; если так, то почему думать,
что безошибочны были наши воззрения на историю? Если мы в 1913,
1914,1915,1916 гг. принимали, скажем, русский народ за кого-то другого,
го где ручательство, что мы лучше знаем и понимаем римлян, греков,
франков, современников Карла V или Людовика XVI или Наполеона?
В смерти, утверждал Тургенев, всегда есть какая-то окончательная
правда. Революция — всегда прежде всего смерть, а уже потом жизнь.
Вог почему с каждым катаклизмом гибнет очень много ст арых фан томов
и лжи. Туг же немедленно рождаются, конечно, новые, — но, во всяком
случае, процесс отрезвления от старых фантасмагорий способен пошат-
нуть наиболее крепкую умственную самоуверенность.

И в этот-то опасный период утраты веры в правильность целого
ряда своих былых суждений историки, пережившие катаклизм, под-

вергаются новым и сильным искушениям, их интеллект отвлекается от
своего прямого научного назначения могучими, часто непреодолимыми
влияниями. Поясню эти слова.

К пониманию того, чем должна быть историческая наука, может при-
близиться или хоть начать приближаться лишь тот, кто отвергнет обе
части древнего утверждения, будто история зспЬИиг ас! паггапбигп, поп
ас! йетопз^гапбит1. Если берущийся за исторический труд хочет быть
рассказчиком, то, конечно, это лучше, чем если он намерен при этом
быть адвокатом. Но и рассказчик почти гак же далек от историка, как
адвокат. История должна писаться не только для повествования и вовсе

не для доказательств в пользу наперед выставленного политического
или религиозного тезиса. Установление факта и выяснение его при-
чин — вот первоначальная и обязательная забота исследователя; не вся
его задача — но две обязательные первоначальные фазы его пути. Между
тем мы наблюдаем, что поколениям, пережившим большие катаклизмы,
свойственно именно стремление даже не рассказывать, а доказывать
и обманывать себя мыслью, будто они хотят беспристрастно выяснять
причины происшедшего, когда на самом деле они либо по-прокурорски
ищут корней и нитей преступления, либо по-адвокатски хотят возвели-
чить подвиг. О Французской революции стали писать в сколько-нибудь
спокойном тоне только через тридцать лет после ее начала, да и то
в виде редчайшего исключения. О ней и сейчас еще часто пишут не так,
как нужно и должно писать о прошлом. И вовсе не только до сих пор
«эмигрант не простил», «Гёгш^гё п’а ра$ рагсктпё!», как восклицает кри-
тика по поводу работ «правого» лагеря. До сих пор Робеспьер ссорится
с Дантоном (хотя первый теперь называется Матьезом, второй Оларом
и оба состоят профессорами истории), до сих пор Бабеф т-ребует отчета
за свою пролитую кровь; до сих пор Мирабо гневно настаивает на своей
реабилитации; до сих пор 1розят и жалуются голодающие предместья.
Правда, рядом уже начала (понемногу, очень медленно) расти более
научная литература, но пока все-таки не она дает основной тон. Все это
наблюдается чрез 1*/4 столетия после событий.

Но далеко не в этом только дело. Великие катаклизмы не только
сами по себе очень туго поддаются учету, критике и анализу со стороны
ближайших к ним поколений. Они часто очень круто меняют все старые
привычки мышления у большинства историков и этим мо1ущественно
влияют на общую историографию, они туманят часто взор, устремлен-
ный даже в далекую глубь веков.

Никогда так легко и обильно не возникали — пользуясь термином
Бенедетто Кроче — «псевдоистории», как именно в эпохи, следовавшие
за катаклизмами. Так Бенедетто Кроче (в своих довольно, впрочем,
поверхностных этюдах по теории историографии)1 говорит о «псевдо-
историях» совсем в другой связи и приводит несколько в высшей степени
неудачных и неубедительных примеров, то я считаю долгом пояснить,
как следует здесь понимать этот термин. Кроче говорит о поэтизации
истории и облечении художественных замыслов в исторические одеяния,
а также о поисках в чужой или своей более или менее древней истории
аргументов в пользу своих идеалов. Удачен пример Дройзена, несрав-
ненно менее удачен пример Джорджа Грота, совсем неудачен пример
Моммзена; ничтожен и неубедителен пример Гонкуров, которые вовсе
не были историками (хотя и грешили «историческими» книжками, в сво-
бодное от романов время).

Условимся понимать под псевдоисториею такой исторический труд,
создавая который, автор имеет, собственно, в виду изложить в этой как
бы аллегорической или криптографической форме другую историю,
историю своего собственного времени или той ближайшей к нему эпохи,
которая идейно еще является для него современностью. Он не может,
конечно, изменить внешний рисунок, фактическую канву, но он подстав-
ляет современную ему самому, а не излагаемым событиям мотивацию,

он модернизирует то, о чем пишет.

Когда Штраус писал свою книгу о Юлиане, а думал в это время
о Фридрихе-Вильгельме IV, когда Квидде писал о Калигуле, а думал
о Вильгельме II, когда запуганные литераторы времен Наполеона про-
бовали побранить Чингисхана за необузданное честолюбие и за страсть
к завоеваниям, когда украйнофилы Драгомановской формации писали
о провансальской литературе и фелибриже, а имели в виду Украйну,
когда чехи в течение всего XIX в. не переставали страстно писать об
Ирландии, думая о Чехии, — или когда Арман Каррель писал о Стюар-
тах, а имел в виду Бурбонов, — то все они писали псевдоисторию, хотя
это вовсе не значит, что они 1рубо переиначивали и извращали факты.
Кроче должен был бы привести эти и тому подобные примеры, а вовсе
не тревожить так неосновательно тени Грота и Моммзена: настоящих
историков, исследователей по призванию, псевдоистория привлекала

лишь очень редко.

Но все-таки привлекала, — и именно в предгрозовые эпохи. Психо-
логически дело начиналось с поисков аналогий, со стремления понять
пережитое, изучая антецеденты, — а затем, сплошь и рядом нечувстви-
тельно, история переходила в аллегорию и криито1рамму. Вся француз-
ская историография первой трети, если не первой половины XIX в., раз-
вивалась под знаком той катастрофы, которая в последнее десятилетие
предшествовавшего столетия покончила со старой Францией и начала
новую. То уже в XII и XIII вв. выискивали и находили революционную
буржуазию, то усматривали настроения 1789 г. на Генеральных Ш татах
XV в., то открывали в Филиппе Красивом предшественника наступатель-
ного антиклерикализма революционных собраний и т. д.

Вся долгая полуторатысячелетняя история Франции часто рас-
сматривалась как длинное введение к драме 1789—1799 гг. и, что хуже
всего, наиболее, если не единственно интересными и заслуживающими
изучения в этом введении признавались только те черты, которые так
или иначе помогали читателю уяснить себе разные стороны этой конеч-
ной драмы. Получалась атмосфера, как нельзя более благоприятная для
появления «псевдоистории».

Эта атмосфера, вероятно, будет налицо в ближайшее время и у нас.
В чем ее главный вред? В том, что она раздваивает, и поэтому ослабляет
внимание. Л способность произвольно долго и, не ослабляя напряжения,
внимания думать о факте и комплексе фактов — и есть характерная черта
исследовательского дара, не все — но многое. Нельзя отдаться всецело
наблюдению над документом XII, XIII или XV вв. и в то же время помнить
и думать о революции 1789 г. Задняя мысль, посторонний психологиче-
ский ингредиент — вот самый страшный враг исторического изучения,
исследовательского наблюдения. Никакой Гизо, никакой Тьерри не дадуг
полной меры своего природного таланта, если в процессе работы хоть
один уголок их головы занят чем-либо, кроме изучения наблюдаемого
текста или обдумывания добытых этим изучением фактов. Они и не
дали всего, что могли дать. И наше поколение и ближайшее к нам, верно,
долго еще не избавятся от гипнотического воздействия воспоминаний
и представлений о пережитом; и нам тоже придется считаться с тем, что
внимание в процессе работы будет раздваиваться. Нужно только твердо
усвоить себе воззрение, что это обстоятельство — не есть преимущество
нашего поколения, но, напротив, нечто, способное сильно понизить
анализирующие способности даже самого сильного интеллекта.

Но было бы односторонностью не признавать и другой, положитель-
ной стороны.

Эпохи, подобные нашей, обостряют способность к пониманию
многого, что в другое время осталось бы не совсем ясным: они делают
реальным то, что иначе оставалось бы пустым звуком. Как хорошо пони-
мают Макиавелли и Гвиччардини историю междоусобных войн! Как
много почерпнул у маленького Кларендона великий Ранке, потому что
Кларендон был умнее Ранке своим революционным опытом, хотя во всех
других отношениях их даже смешно было бы и сравнивать! Насколько
пресен и поверхностен, в качестве историка, блестящий Вольтер сравни-
тельно с самыми скромными и маленькими историческими писателями,
пережившими революцию!

Огюст Конт приписывал большое методологическое значение изуче-
нию революционных переворотов; еще больше в этом смысле значения
имеет, конечно, личное переживание подобных событий. Рвется старая
ткань, обнажаются концы и начала, выступает стихия, которую в другое
время не видишь, а только подразумеваешь ее присутствие. А главное,
наблюдаешь все ничтожество исторического значения рационального
начала, всю особую, не человеческую, а какую-то иную, непреодолимую
логику, которая, правда, и в обыкновенное время властвует в истории,
но затмевается трибуною, газетою, словами, жестами, криками, спо-
рами, рассуждениями, статьями — словом, всем тем, что с таким успехом
маскирует и укрывает от нашего взора — в нормальные эпохи — истин-
ные движущие силы исторического процесса. Государства, казавшиеся

вечными, разлетаются в куски, государственная культура оказывается
ничтожною пленкою, первозданный хаос охватывает и топит скорлупу,
которая только что представлялась несокрушимым и величавым ковче-
гом. Это только кажется некоторым слабонервным людям, попавшим
в такой циклон, что они сходят с ума и бредят; нет, это они до сих пор
бредили, убаюкиваемые искусственным спокойствием, забывши, что
в нескольких аршинах под изящным ковром их каюты темная и бездон-
ная пучина, готовая их поглотить, и что пучина есть извечная природная
реальность, а их каюта хрупкая и искусственная выдумка; что пучина
была до каюты, — и останется после каюты, а сами они еще могут изучать
пучину, да и то изучают ее плохо, но управлять ею не могут’ никак; самое
большее — могут пытаться отсрочить гибель своей скорлупки.

Все это на некоторое время (впрочем, не надолго, к сожалению)
становится ясно, кругозор расширяется, и тот ум, который вообще спо-
собен учиться и прогрессировать, крепнет и оттачивается, перестает
оперировать словами и печатными строчками, как самодовлеющею
ценностью, и начинает понимать или хоть наблюдать реальности, за
словами скрывающиеся.

Те, кто поборет роковые влияния на интеллект, о которых сказано
раньше, те, кто не увлечется ролью ни прокурора, ни адвоката, кто
не впадет в соблазн отвести душу псевдоисторическим творчеством, те
выйдут из бури с окрепшим и просветленным анализом и способностью
к более широкому пониманию иррационального процесса истории.
Легко ослабеть интеллектом — и таких будет подавляющее большинство;
но кто от этого спасется, тот, вероятно, даст науке больше, чем дал бы без
пережитого катаклизма. ТегТштп поп сЫиг111, в данном случае — можно
лишь ослабеть или окрепнуть; остаться без перемены невозможно при
этих условиях никак.

Подведем итоги.

1) Уже до войны среди историков обнаруживалась усиленная тенден-
ция прилагать силы свои к нахождению, обследованию и установлению
нового фактического материала, причем блестящие успехи этой тен-
денции в частности особенно сказались в приобщении к науке массы
новых данных, относящихся к экономической истории. В несравненно
меньшей степени наблюдалось стремление к систематизации всего этого
нового материала и к построению новых схем, которые базировались бы
на общей массе как старых, так и новых данных. Схема, а еще больше
теория — оказывалась в опале. «Ьа рапуге ргоясгйе» ' — так назвали
французские музыкальные критики мелодию, не находя ее у Дебюсси

и других новых композиторов. «Ьа рапуге ргозсгйе» — можно повторить

о теории, о конструкции, вспоминая состояние исторического изучения

в последние годы.

2) Это явление объясняется не столько робостью мысли новейших
историков сравнительно с предшествующими поколениями (хотя и эта
черта — сказывается), сколько гораздо более повышенною требователь-
ностью, развившейся именно на почве обилия, часто богатства факти-
ческого материала. По существу дела, чем богаче был материал, тем
рискованнее становилась всякая попытка его схематизации.

3) Рядом с громадной и непрерывной работой по добыванию, выясне-
нию и изображению новых фактов развивалась кри тика (в большинстве
случаев весьма успешная), направленная против уже существовавших
старых схем и теорий. Новый фактический материал, в общем, ока-
зывался не подмогою, но гибелью для теорий, создававшихся до его
открытия.

4) Это обстоятельство еще более усиливало опасность превраще-
ния исторической дисциплины в громадный хаотический склад раз-
нообразнейших ценностей, без отчетливой цели сносимых в одно место
и не имеющих между собою ничего общего. Еще до войны слышались
призывы — дерзать, приниматься за теоретизирующую, обобщающую
работу.

5) Колоссальные, катастрофические по своему характеру и еще
совершенно неуследимые по своим результатам перевороты, постигшие
человечество в последние восемь ле т, можно опасаться, ослабят анализи-
рующую силу интеллекта у многих и превратят немало исследователей,
нечувствительно для них самих, в псевдоисториков (в том смысле, как
говорилось выше). Много ли останется людей, крепких интеллектом
и волей, которые вследствие тех же переживаний не падут, но под-
нимутся, станут не слабее и слепее, но зорче и шире — об этом можно
только гадать. Быть в данном случае особым оптимистом автор этих
строк не видит пока оснований. Я вспоминаю нелепую книгу ординар-
ного профессора Мюнстерского университета Пленге «1789 и 1914 гг.»
и почтительную ее критику со стороны одного из лучших немецких
научных журналов «АгсЫу Шг ЗоггаЫлззепзсйаЕ!» (1917, том 42, сгр. 586);
вспоминаю поразительную по детскости, примитивности и полной
убежденности в своем глубокомыслии работу знаменитого и заслуженно
знаменитого Эдуарда Мейера о Карфагене и Англии; читаю курьезней-
ший толстый элаборат Уэллса «ОиШпе оЕЫ$1огу» (1920), где этот много-
пишущий автор, — смесь Жюля Верна с Джеком Лондоном, — думает,
что дает разгадку всех тайн всемирной истории, тогда как на самом деле
предлагает какую-то беспорядочную окрошку из нескольких среднего
достоинства учебников, сдобренную типичною обывательскою филосо-
фиею и парадоксами в стиле Ла-Палиса и Кузьмы Пруткова; не упускаю
при этом из вида, что эта книга, что важнее всего, была принята всерьез
целою группою английских ученых, — и, припомнивши еще десятки ана-
логичных (прежде совсем невозможных) фактов из нынешнего интел-
лектуального быта, воздерживаюсь от оптимистических предсказаний
относительно ближайших успехов нашей науки и благотворного воз-
действия пережитых бурь на современников. Справится ли это побитое
грозою поколение с настоятельно требующими своего решения науч-
ными задачами или ограничится бессильными потугами и словесными
узорами и фантазиями, появятся ли долгожданные серьезные схемы
и теории или же будут в этом порядке явлений продолжаться начатые
в 1914-м и усилившиеся с 1917 г. дилетантские размышления вслух, ни к
чему не ведущие и не имеющие завтрашнего дня, — покажет будущее.

А пока — нам нужно осмотреться, проверить себя, убедиться, чего из
наших интеллектуальных способностей нас лишил или что нам дал еще
продолжающийся катаклизм, и одновременно — мы должны выяснить
очередные задачи науки и методы средства к их разрешению. Воскре-
сающее понемно1у научное общение с Европою и Америкою может
и должно стать благотворным элементом в этом процессе.

Если следует признать насущною, очередною задачею исторической
науки в данный момент создание схем и теорий, если синтезирующие
способности ума сейчас явились бы драгоценнейшими качествами
историка (когда, впрочем, они не драгоценны?), — то отсюда вовсе
не следует, что дальнейшее нахождение и обработка фактического
материала должны быть заброшены. В последние годы замечалось
такое явление: сознание скудости и бессилия нашей эпохи в области
создания конструкций (сравнительно хотя бы с первою половиною
XIX столетия), растерянность пред быстро растущими, хаотическими,
потому что не систематизированными горами фактов — начинали
раздражать, приводить в нетерпеливое настроение некоторых (осо-
бенно, молодых) историков. Проявлялось кое у кого пренебрежительное
отношение к собиранию фактов самому по себе. Это отношение нелепо
и несправедливо. Чем могущественнее, чем подлиннее обобщающая
мысль, тем больше она нуждается в эрудитах и эрудиции. Еще в конце
XVIII в. Шамфор с обычною своею проницательностью сказал: «Реи с!е
рйПозорЫе тёпе а тёрпзег ГёгисПиоп; Ьеаисоир де рИПозорЫе тёпе
а Гё§Нтег»у. Пользуясь этими терминами приведенного афоризма,
можно сказать так: в XVI и XVII вв., во времена центу риаторов'1, Баро-
ния, Дюканжа и конгрегации св. Мавра, в области исторических знаний
процветала эрудиция и не было «философии»; в XVIII столетии не была
в чести эрудиция и было много «философии»; в первой половине XIX в.
была критика, росла понемногу эрудиция, и теоретический полет тоже
не слабел нисколько, напротив, усиливался; в последние десятилетия
XIX в. и в начале XX эрудиция и критика достигли громадного развития,
а «философия» дошла до такого упадка, что параллель приходится искать
разве только в чрезвычайно отдаленные эпохи.

Но «философиею», например, в стиле XVIII столетия теперь уже никто
не удовольствуется. И именно — эрудиция неслыханно повысила требо-
вания, предъявляемые к качеству будущих, чаемых схем и теорий. Этого
никогда не следует забывать. Когда появятся и с чего начнутся синте-
тические попытки — мы не знаем. Дух веет, где хочет, — и когда хочет.

Но никогда настоящий архитектор, зодчий по прозванию, не станет
обдавать пренебрежением и сарказмами тех, кто, в чаянии его прихода,
собирал и обтесывал камни и мрамор, рассматривал и отбрасывал негод-
ный материал — а иногда принимал даже участие в кладке фундамен та.

Может быть, в этом нетерпеливом и порою пренебрежительном отно-
шении сыграла роль, впрочем, естественная и здоровая реакция против
отождествления эрудиции с наукою.

Обилие исторических исследований в эпоху, непосредственно
предшествовавшую началу последней войны, было, как уже сказано,
необычайно. Если бы прогресс науки измерялся лишь количественно,
то можно было бы смело утверждать, что мы находимся в полосе или
накануне величайших открытии. К сожалению, подобный вывод был
бы совершенно неоснователен, так как сам по себе такой критерий еще
недостаточен. Можно даже сказать, что с чисто логической стороны
этот критерий и вовсе никуда не годится. Ведь еще Августин отметил,
что скудость, недостаточность ума человеческого проявляется именно
в словоохотливости (е! 1с1ео р1египщие 1П зегтопе сорюза ез1 е^езТаз
Иитапае п^еШ&епНае) и что тот, кто ищет истину, тратит больше слов,
чем тот, кому суждено ее найти1.

На самом деле представители науки, так зависящей от притока новых
и проверки старых фактов, как история, конечно, не м01уг приравнять
обилие исследований, на которых почти каждое расширяет так или иначе
их фактические сведения, к бесплодной словоохотливости. Не следует
только впадать в обратное заблуждение и отождествлять это изобилие
с триумфами науки. От триумфов она совсем отвыкла в последние деся-
тилетия.

Добывать и исследовать факты, — но на этом не успокаиваться; пом-
нить, что каменщиков очень много, а за архитектурную работу никто
почти не хочет теперь браться; не забывать, что если не окончательный,
то высший смысл дела, однако, именно в архитектурных достижениях;
критиковать, проверять, если нужно, то и разрушать чужие чертежи
и планы, но не бояться строить свои собственные — вот каких настроений
каждый историк должен, кажется, пожелать в настоящее время и самому
себе и соратникам по науке. Позаимствовать бы нашему и идущему за
нами поколению хоть немного былой смелости! Поколения угасшие даже
преувеличивали это качество. Как уверенно схематизировали и объяс-
няли физиократы китайскую и египетскую историю, о которой не имели
(и не могли тогда иметь) никакого представления! Как мало затруднялся
и стеснялся Гегель, рассуждая о духе истории Индии, хотя Индию он знал
так же обстоятельно, как физиократы — Китай и Египет.

Пишущему эти строки всегда казалась поразительною близость
психологии былых строителей общих историко-философских систем
к психологии, казалось бы, совсем на них непохожих старых камера-
листов XVI—XVII вв. (в позднейшие времена порча века сего коснулась
и камералистов, и смутила первоначальный покой их души). Камерали-
сты были теоретики, философы и, отчасти, поэты бюрократии, среднеев-
ропейского чиновничества, только еще выступавшего на историческую
арену. Для них — интересы абсолютного государя, которому они служат,
и интересы народа, которым управляет этот государь, — нечто, до того
совпадающее, что незачем даже много распространяться об этом факте.
Вообще же, они пишут вовсе не затем, чтобы аргументировать в пользу
абсолютизма — для них, в их времена и в их стране это значило бы

1 В подлиннике это поразительно ярко в своей лаконичности: ...цша р!ш 1очи11ъг
тцшзШо диат туепбо (СопГезяюпез XII, сар. 1).
ломиться в открытую дверь, — но затем, чтобы в самом деле дать носиль-
ный ответ на ряд второстепенных, хотя и очень важных вопросов: какой
экономической политики выгоднее всего держаться относительно сосе-
дей, как целесообразнее организовать полицию и суд и т. д.

«Ла будет проклят тот, кто предвзято отличае т интересы государя от
интересов подданных», — восклицает один из характернейших осново-
положников камерализма Вильгельм фон Шредер, писавший при дворе
Леопольда I Австрийского, в восьмидесятых годах XVII столетия. И он,
и более талантливый и умный Бехер (чуть-чуть более либеральный),
и более ученый Горнигк, и более оригинальный предшественник всех
этих авторов, современник Варфоломеевской ночи, случайно только
потерявший в эту ночь не жизнь, а лишь библиотеку, страсбургский
профессор Георг Обрехт, — все они писали, исходя из молчаливо при-
знаваемой аксиомы, что абсолютная власть: 1) несокрушима и покоится
на Божьей милости; и 2) что эта власть эвдемонистична по существу
и всегда последует всякому разумному совету, клонящемуся к общему
благу. Никакая тенденция политического характера не нарушала свобод-
ного течения их мыслей, — не потому, что у них не было своих реальных
интересов и убеждений, но потому, что эти интересы и убеждения каза-
лись им непререкаемыми и избавленными от всяких покушений. Когда
инженер пишет трактат о локомотивах, он не считает нужным начинать
свое изложение с доказательства, что управлять локомотивом должно
предоставить машинисту, но не пассажирам. Когда Обрехт пишет свои
«РоИНзсИ Вейепкеп ип<1 Э^зсигз»711, — не станет он тра тить время на дока-
зательства в пользу основного и непреложного тезиса о верховной власти
и о благе абсолютизма.

Мыслители, подходившие к историческому материалу с априорно
образовавшеюся философскою или религиозною верою в тот или иной
высший регулирующий принцип в истории и искавшие в этом мате-
риале лишь иллюстраций для пояснений данной философии, были
так же свободны и независимы в своих схемах и частных теориях, как
камералисты в своих проектах улучшения финансов, путей сообщения,
торговых связей с чужими странами, администрации. Основная истина
была камералистам дана. Могли ли их особенно смущать и тревожить
возможные ошибки в расточаемых ими советах по частным вопросам?

Точно так же была дана эта истина и философам истории. Могло ли
смутить Гегеля, что те или иные факты противоречат его теории? Тем
хуже для фактов. Тот, кто подходит к истории с классическими словами:
«УоПа та ТИёзе: боппех то! с!е босшпеп1<; роиг 1а ргоиуег»™’, — всегда обе-
спечен от больших разочарований: если давно отмечено, что можно даже
в Писании найти аргументы в пользу чего угодно, то подавно недостатка
в выборе иллюстраций для любого тезиса среди мириады документов
быть не может. Стоит только не замечать документов противоречащих.

Теперь, повторяю, этот метод не удовлетворит и не убедит, нужно
такое соединение синтеза с анализом, дедукции с индукцией, о кото-
ром века минувшие и не грезили. И мечтать хочется не о повторении
и возвращении к уже раз бывшему в истории науки, а о другом: если бы
к нынешним знаниям — их дерзновение! Если бы к нынешнему крити-
цизму — их стихийную потребность в созидании; к нынешней опыт-
ности, опытности людей, переживших то, что мы пережили, их свежесть
восприятия; если бы к нынешней внимательности и наблюдательности —
их размах и их устремление...

Будем надеяться, что начало XX века окажется похожим на начало XIX
не только истреблением в международном масштабе нескольких милли-
онов людей, но и появлением плеяды синтезирующих умов и талантов.
Время для жатвы давно наступило; может быть, недалеко уже и жнецы.
Три катастрофы

Вестфальский мир. Тильзитский мир. Версальский мир

Осень 1922 г., по-видимому, ликвидирующая как остатки государ-
ственного суверенитета Германии, так и последние надежды побежден-
ной страны на установление финансовой прочности, является момен-
том, когда можно и должно подвести некоторые итоги, когда, прежде
всего, уместно наконец поставить вопрос: что такое Версальский
мир? Каковы основные черты его, которые отчасти роднят его с двумя
предшествовавшими германскими катастрофами — 1648 и 1807 гг.,—
отчасти же дают ему совсем своеобразное, ни на что не похожее место
в истории.

Что Версальский трактат никакого «мира» ни Германии, ни Европе
не дал, что он является, как откровенно заявил Клемансо осенью 1919 г.,
лишь продолжением войны другими средствами, что, вообще, он чре-
ват долгими и необычайно болезненными судорогами и реальней-
шими опасностями для большинства стран, если не всего света, то всей
Европы, — в этом в настоящее время сомневаться уже не приходится.
Едва ли в этом сомневаются теперь даже Клемансо и Тардье, которые
писали Версальский трактат, и Пуанкаре, который тогда, в бытность
президентом Республики, санкционировал каждую из 440 статей его
до внесения в совет четырех, а теперь, в качестве первого министра,
делает все от себя зависящее, чтобы обострить все углы, затруднить
всякое соглашение, довести победителей до озлобленной ссоры между
собою, а побежденных до полного и беспросветного отчаяния.

На вопрос, однако, — о ближайшем будущем, о предстоящих
годах даются ответы неодинаковые. Одни верят в наступление рано
или поздно социального катаклизма в Германии, Франции и остальных
капиталистических державах и в то, что этот катаклизм сметет прочь
Версальский мир; другим кажется, что страны-победительницы реши-
тельно выступят наконец против французских притязаний и ослабят
этим путем версальские тиски; третьи убеждены, что близка новая война
из-за расходящихся интересов между странами-победительницами и что
в этом случае Версальский мир механически прекратит свое существо-
вание; четвертые, во главе с пацифистами, склонны питать надежды
на то, что в самой Франции поймут вредоносность для французской же
экономической жизни политики «национальною блока» и согласятся
добровольно на значительные уступки и послабления.

Будущее скрыто от нас густою завесою, и мы не знаем наверное, кто
окажется прав, когда и как видоизменится или погибнет Версальский
трактат. Но, оставляя в стороне предположения о будущем и оценку
чужих гипотез, обратимся от будущего (таящего, быть может, дей-
ствительно самые неожиданные решения) к прошлому и настоящему;
оставляя в стороне судьбы всей нашей планеты или даже одной только
Европы, будем иметь в виду лишь Германию. Ставя так вопрос, отраничи-
вая наш анализ не только во времени, но и в пространстве, мы все время
будем стремиться к одной строго очерченной, но и чрезвычайно суще-
ственной цели: к выявлению и характеристике тех совсем особенных сто-
рон нынешнего положения, которые ставят именно Германию в особое,
никогда еще в ее истории не бывавшее положение, хотя аналогичны е,
но далеко не тождественные катастрофы уже с нею два раза случались.

В этом этюде я совершенно не касаюсь ни вопроса о причинах и пово-
дах Великой войны, ни тех фактов, которые вызвали неистовую ярость
среди борющихся, особенно же среди народов, земли которых подвер-
глись нашествию; я не буду говори ть о том, чем именно мотивируют
победители Версальский мир и как полемизируют с ними побежденные.
Все моральные оценки и квалификации туг устраняются. В нашем поле
зрения остается лишь одно: международное положение Германии, как
его создал Версальский мир — в свете сравнения его с двумя прямыми
историческими антецедентами.

В современной германской науке и публицистике сделалось уже
давно шаблонным сравнение Версальского мира с миром, закончив-
шим Вторую Пуническую войну и бывшим лишь как бы предвестием
полного уничтожения Карфагенской республики. Нам представляется
более целесообразным и научно продуктивным брать, в данном случае,
материал для сравнений из истории самой Германии, хотя в иных местах,
как увидит читатель, и мы поминаем Карфаген далеко не всуе. В пред-
лагаемом небольшом этюде попробуем в самых кратких словах, в самом
схематическом виде отметить основные черты, отличающие нынешнюю
катастрофу Германии от двух предшествующих, Версальский мир от
мира Вестфальского и Тильзитского.

Случайно ли, что все три катастрофы произошли в новое время, а не
в средние века? Случайно ли и то, что, по своим последствиям, последняя
по времени катастрофа оказалась страшнее двух предшествовавших?
Ответивши на первый вопрос, мы ответим и на второй.

История уже застает германские племена приблизительно на тех
местах, которые и теперь ими заселены: они занимают центральную
часть Северной Европы. Их географическое положение предрешило
далеко не все, но очень многое в их истории. Народ, окруженный
с запада, с юга и востока, с северо-востока чужими племенами, только
с севера прижатый к морю, которое находится в фактической власти
тоже чужих племен, — таково извечное положение Германии. В пред-
стоявшей многовековой экономической и политической борьбе гер-
манский народ очутился в невыгодной позиции. Невыгодность этой
позиции заключалась в отсутствии надежного тыла и в естественной
окруженности, — в легкости и удобстве возникновения антигерманских
коалиций, как правильно заме тил Бисмарк. Ни для одного европейского
народа, кроме Польши и Чехии, никогда поражение не могло так быстро
окончиться разгромом и гибелью национальной самостоятельности, как
именно для немцев. Борьба на нескольких фронтах и невозможность
защищаться отступлением — вот две опаснейшие для Германии черты
почти всех ее войн.

В средние века, до эпохи образования больших государств, эти обстоя-
тельства не так бросались в глаза. На западе граница отвердела довольно
рано, но зато на юге германский народ имел пред собою обширное, рых-
лое и доступное поле для экспансии, и создание Габсбургской монархии
явилось внешнею формою этой экспансии. На вост оке также берега Бал-
тийского моря оказались благодарною почвою для распространения гер-
манского элемента. Отсутствие больших держав в средние века делало
также положение германского народа сравнительно более безопасным.
Но с начала нового времени положение стало меняться. В XV—XVI сто-
летиях успехи турок положили прочный предел германской экспансии
на юге и юго-востоке и поставили под угрозу самое существование Габ-
сбургской империи. На востоке и северо-востоке стала крепнуть Польша.
С северо-запада и севера начали грозить Дания и Швеция. На западе
быстро занимала доминирующее положение Франция. Как только стали
твердеть прежние неопределенные границы на юге и востоке, — сейчас
же обнаружились все опасности географического положения Германии,
несознанные еще и нечувствительные в течение всех средних веков:
ясно было, что пред напором французов, датчан, шведов, поляков,
турок — отступать некуда ; что в случае войны нужно их победить
или погибнуть. Эта альтернатива и сделалась проклятьем Германии
на всю последующую ее историю. Земля была еще первенствующей
формою экономической силы, охота за земельными приращениями была
душою международной политики и германских и негерманских держав.
Экономически — Германия XVI—XVII вв. еще довлела самой себе; поли-
тически — ее положение оказывалось все стесненнее и стесненнее. При
этих условиях и произошла первая катастрофа, Тридцатилетняя война,
превратившая Германию в арену побоищ и схваток, где боролись за свои
интересы чуть ли не все ее соседи.

Правда, уже в следующем столетии гибель другой окруженной сграны,
Польши, чрезвычайно улучшила международное положение обеих глав-
ных германских держав, — но основная опасность осталась.

Спустя полтораста лет после Вестфальского мира, в эпоху напо-
леоновских войн, эта окруженность Германии необычайно облегчила
Наполеону полное порабощение сграны. Но и тогда, и после Наполеона —
экономически Германия еще очень мало нуждалась в иностранных
державах: приращений XVIII в., польских земель, было достаточно,
чтобы обеспечить хлебом прирост населения, а промышленность раз-
вивалась медленнее, чем в Англии, но быстрее, чем во Франции. Поли-
тически же окруженность могла оказывать для Германии вредоносное
действие лишь, пока Австрия была в вассальных, а Россия в союзниче-
ских отношениях к Наполеону. Наконец, третья катастрофа обрушилась
на Германию спустя столетие после Наполеона, уже в наши дни. Окру-
женность оказалась несравненно более прочной, тесной и грозной, чем
раньше. Эта окруженность и одновременность борьбы на нескольких
фронтах вырвали поражение, самое полное и убийственное, какое
только возможно себе представить, а мир — сделал, в свою очередь, эту
окруженность еще более тесною и прочною, чем она была до войны.
Восток (Польша) опять стеснил несколько раздавшиеся с 1772 г. вширь
германские границы, Германия была туго стянута и сдавлена со всех
сторон, у нее было отнято почти все, что она успела приобрести со вре-
мени Вестфальского мира, была безнадежно и безвозвратно стерта
с лица земли гнетуще ей нужная для выхода на восток Габсбургская
держава. И притом на э т о т раз Германия уже была державою торгово-
индустриальною по преимуществу, зависела от иностранцев во всей
своей хозяйственной жизни, как никогда раньше, и потеряла море,
которое ей было на этот раз нужно, как никогда, и колонии, которых
она до предпоследнего десятилетия XIX в. и не знала, которые ей именно
теперь становились необходимыми. Последняя катастрофа произошла
в такой период экономического развития, когда Германия могла дальше
жить и нормально работать, при продолжающемся капиталистическом
строе, — только в постоянном теснейшем хозяйственном контакте
с другими державами. Этот контакт мыслился до воины и во время войны
немецкими империалистски настроенными кругами как супрематия
Германии и подчиненность других. После разгрома — контакт остался
для Германии полною, еще более гнетущею необходимостью, — но уже

мыслится в других несравненно менее выгодных для германского капи-
тала формах; это обстоятельство еще усиливает тесную зависимость
побежденной страны от победителей.

Такова роковая для Германии роль ее географического положения,
в той экономической и политической борьбе, которую ей пришлось
вести в последние века ее истории. Эго положение облегчало соедине-
ние против нее конкурирующих сил, из которых каждая в отдельности
не имела никаких оснований надеяться на возможность привести Герма-
нию к гибели. После сказанного станет ясно, почему оба замечательные
дипломата, которых только и породила Германия за всю свою исто-
рическую жизнь, инстинктом понимали и разумом вполне отчетливо
сознавали всегда всю хрупкость и эпизодичность своих успехов и всю
перманентность и неустранимость висящей над Германией смертельной
опасности.

Фридрих II знал, как близка была полная гибель, как случаен был
конечный успех. Бисмарк знал и, еще больше, чувствовал, что нужно
бережно хранить гак быстро и счастливо добытое в 1864—1871 гг. и не
искушать больше судьбы: его посмертно изданные воспоминания —
сплошное свидетельство о глухом беспокойстве, никогда его не поки-
давшем. Неслучайно было миролюбие Фридриха в последние 22 года его
жизни и Бисмарка в последние 19 лет его карьеры. Неслучайно и миро-
любие политического завещания, которое оставил Бисмарк Германии
в виде «Себапкеп ипй Епппегип^еп»1. Не прошло и двадцати лет после
его смерти, — и Дамоклов меч в третий раз обрушился на Германию.

В предлагаемых заметках, сравнивая главные черты как трех дого-
воров, так и исторических условий, при которых они должны были
осуществляться, я буду говорить только о международном положении
Германии. Внутренняя ее эволюция за 270 лет, протекших между Вест-
фальским миром и Версальским миром, интересует нас здесь лишь
постольку, поскольку мы постоянно должны помнить, что Германия
1648 г. была по преимуществу земледельческою страною, Германия
1807 г. тоже еще но преимуществу земледельческою и лишь в некоторых
частях своих обладала довольно развитою индустрией, рассчитанной
на внутренний рынок, а Германия 1919 г. страной преимущественно
индустриальной, очень зависящей от внешнего сбыта. Все остальные
социально-экономические перемены, постигшие Германию за эти
270 лет, зависят от вышеуказанной эволюции. Мы надеемся на стра-
ницах журнала «Анналы» еще обстоятельно рассмотреть роль и участь
отдельных социальных классов германского народа во время этих трех
катастроф. Здесь же пока мы сосредоточиваем свое внимание на между-
народном положении Германии и останавливаемся на самых главных

чертах и характерных признаках.

Чтобы понять германскую проблему, нельзя, конечно, ограничиваться
анализом международного положения Германии, — но начинать нужно
именно с него. В последние свои годы Энгельс все больше и больше вни-
мания обращал на ту усложненную и производную форму экономиче-
ской борьбы, которая лежит в глубине каждого серьезного международ-
ного антагонизма. Он явно предчувствовал близкое наступление эпохи,
когда от гигантского столкновения нескольких автономных устремлений
капиталистического развития возгорится тот пожар, который вот уже
девятый год не хочет потухнуть, хотя его несколько раз торжественно
провозглашали прекратившимся.

К сожалению, и среди историков, и среди экономистов, и среди после-
дователей, и среди противников Энгельса эта тенденция за вычетом
немногих исключений вплоть до самой войны не нашла ни особого при-
знания, ни серьезного внимания, ни даже простого понимания. Нужно
надеяться, что теперь будет несколько иначе: факты говорят слишком
красноречивым языком.

Вещи познаются сравнением. Оттого-то, желая понять наиболее
характерное в нынешнем положении Германии, в нынешнем ее паде-
нии, мы должны все время не выпускать из памяти и из соображения
две предшествующие катастрофы, мы бы сказали: два грозных предо-
стережения, которые дала Германии история, если бы история давала
кому-нибудь предостережения и интересовалась чьею-либо гибелью
или чьим-нибудь возвышением. Антропоморфизм следует изгонять
не только из мысли, но и из стиля.

В субботу 24 октября 1648 г., вечером, в епископском дворце в городе
Мюнстере, в Вестфалии, при непрерывном громе пушечных салютов
германские, французские и шведские уполномоченные подписали
наконец мирный трактат (и утвердили еще раз подписями другой трак-
тат, Оснабрюкский), закончивший страшную Тридцатилетнюю войну.
На другой день великая новость стала распрост раняться по измученным
и разоренным городам и деревням германских государств. Современ-
ники передают нам известия о ликовании народа, но одновременно
говорят и о продолжающемся упадке духа, о недоверии к возможности
получить наконец реальный мир. А что, если солдатеска воспротивится?
Если шведы или французы не пожелают уйти, несмотря ни на какие
трактаты? Если, наконец, уходя, они дотла ограбят все, еще почему-либо
не взятое у населения?

Ведь в этом поколении не только молодые люди, но и граждане
зрелого возраста всю свою сознательную жизнь провели в обстановке
непрерывной войны, резни, ожидания резни, слухов о новых наше-
ствиях и действительных нашест вий. Их угром били и грабили кат олики,
вечером — протестанты; поля почти не обрабатывались, наилучшей
квартирой во многих местах считались подземелья с замаскированным
входом; люди даже высших сословий вырастали малограмотными или
и вовсе безграмотными, за отсутствием возможносги учиться вследствие
кочевого образа жизни.

Когда это было объявлено, что все это кончилось, и особенно, когда
стали понемногу понимать, что в самом деле война, терзавшая страну
тридцать лет, прекратилась, — ликованию не было конца. Для страны,
которая вся горела и избивалась внешним врагом, население которой
тридцать лет чувствовало себя живущим в канкане и окруженном со всех
сторон врагами, это настроение было понятно и характерно. Это так
же характерно, как и другая черта, тогда тоже сказавшаяся и непосред-
ственно связанная с первою, только что отмеченною, — с ликующим
настроением.

Я имею в виду разительную перемену, происшедшую с германским
обществом за время Тридцатилетней войны: в 1618 г. помимо экономи-
ческих, политико-территориальных и иных интересов материального
характера налицо были и выдвигались настойчиво (хотя, конечно, и тогда
уже, несмотря на видимость, не играли решающей роли) и мотивы более
«идеального», эмотивного свойства: говорили, писали, бранились като-
лики с протестантами, речь шла о пределах терпимости и соответствии
или несоответствии тех или иных религиозных доктрин учению Христа
и пр. К 1648 г. все это как ветром сдуло. Статьи Оснабрюкского и Мюн-
стерского договоров, касающиеся религии, никого не интересовали ни во
время обсуждения, ни после. Мало того. Даже вопрос о подчинении ино-
странцам, об отходе исконных немецких земель под Ггетпбйеггзсйай1
до войны играл серьезную роль не только среди правителей, но и среди
подданных германских государств: в 1648 г. — все это лишь досадные
предлоги для проволочек (даже с точки зрения ничтожного меньшин-
ства, вообще следившего сколько-нибудь за политикой). Мазарини хочет
забрать Эльзас? Пусть берет, лишь бы поскорее. Оксеншерна требует
Померанию? Не теряйтесь, отдавайте, от шведов житья нет, пусть идут
в Померанию и оставят остальных в покое. Вот настроение!

Когда последняя подпись под договором была проставлена в старом
епископском дворце в Мюнстере, когда после Тридцатилетием войны
и разрухи Германия осталась не только нищей, вконец разграбленной,
одичавшей от голода и лишений сграною, но и вполне беззащитным кон-
гломератом из нескольких сот мелких владений, готовою добычею для
любого соседа, раздался хор ликований: кончилась война, все остальное
будет лучше, все, даже национальное уничижение, полная необеспечен-
ность в будущем. «Сои ЕоЬ, пип 131 егзсйоПеп баз еб!е Гпеб- ипб Ггеибеп-
\УоП1 О ЭеиисЫапс!, згп^е Небес гт ЬоЬеп, уоПеп СЬог!»,п— восклицал
и приглашал свой народ поэт Пауль Герхардт в 1648 г. Ликование было
настолько всеобщим, что могло казаться, будто Вестфальский мир при-
нес несчастной стране неисчислимые выгоды и безмятежное благопо-
лучие.

Песенка Пауля Герхардта огласила Германию в ноябре 1648 г. Про-
шло ровно 270 лет, — и в ноябре 1918 г., после неслыханного разгрома,
после страшнейшей по своим последствиям и унизительнейшей полной
сдачи на волю разоренному врагу, раздалась другая песня, как будто
прямое продолжение Герхардта: «УЛг з!еЬеп ипуегшсМе!:, 1азГ гз! ез (а егп
Тгаит, ипб ИаЬеп ]е1/1 егпсЫе! беп з1океп ГгеШе11зЬашп!»1У,и начались
танцы, уличные песнопения, музыка на каждом шагу, веселый шум
ресторанов и народных гуляний, — словом, все то, что так изумило ино-
странцев в Германии после перемирия И ноября 1918 г. и что заставило
корреспондента «Согпеге йеПа Зега» с недоумением сказать: «Немцы,
очевидно, еще и не начали понимать, какой ужас приключился с ними».
Нет, они понимали это хорошо, но первого порыва они преодолеть
не могли, — стихийная, животная радость существ, спасшихся от физи-
ческой, немедленной гибели, превозмогла все.

Католики? Протестанты? Священная Римская империя и флаг Габ-
сбургов должны дойти до Балтийского моря? Объединение Империи от
границ Бельгии до Турции? Все эти лозунги, и слова, и споры, и понятия
1618 г. исчезли в 1648 г. пред одним лозунгом: не нужно войны, иначе
мы вымрем полностью.

Точно так же исчезли все лозунги 1914 г.: «дорога Антверпен — Баг-
дад», центральноафриканские колонии, «свобода морей» и т. п. — пред
тем же лозунгом, единым и упорным, целиком перешедшим из 1648 г.
в 1918-й: заключайте мир, иначе мы вымрем полностью. В первом случае
для этой замены многих лозунгов единым понадобились тридцать лет,
во втором случае — четыре года и три месяца, но результат в моральном
смысле был один.

Это ничего не значит, что Траутмансдорф, заключивший мир в 1648 г.,
окончил дни свои в покое и чести, а Эрцбергера, подписавшего пере-
мирие 11 ноября 1918 г., убили, что истинную природу Вестфальского
мира начали понимать лишь спустя несколько десятилетий, а природу
ноябрьского перемирия поняли почти тотчас же. Все равно, и в первом,
и во втором случае — лозунг р г I т и т V1V егеч овладел всеми классами
народа вполне и невозбранно. При таких настроениях с побежденными
можно было не стесняться. Но в 1648 г. враги не добились той согласован-
ности в действиях, как в 1919 г.

Наиболее роковые последствия Вестфальского мира сказались
не сразу. Первые одиннадцать лет Франция была занята войною
с Испанией, потом еще кое-какие обстоятельства мешали использовать
полную беззащитность Германии. Когда же удобный момент наступил,
Людовик XIV получил без малейших усилий все то, чего желал на левом
берегу Рейна. Только через тридцать лет после Вестфальского мира
сказались явственно и болезненно самые тяжкие и опасные его послед-
ствия; точь-в-точь так, как для Турции в свое время вся опасность Кучук-
Кайнарджийского мира сказалась не в 1774 г., когда он был подписан,
а в 1783 г., когда Екатерина присоединила Крым к русским владениям.
Но постепенно горизонты стали проясняться пред Германией. С одной
стороны, второй победитель — Швеция была занята сначала войнами
с Польшей, а потом с Петром Великим, и после Полтавы навсегда вышла
из числа держав, которые могли бы продолжать активно вмешиваться
в германские дела. Наконец, с той декабрьской ночи 1688 г., когда послед-
ний Стюарт бежал от лица революции, английский флот, армия, казна
и диплома тия были всегда наперед готовы к услугам всякого германского
потентата, — будь то Габсбурги или Гогенцоллерны, — который подымет
оружие против Франции. Это обстоятельство могущественно способ-
ствовало тому, что Франция должна была отказаться от дальнейшего
продвижения на западной границе Германии, хотя Вестфальский мир,
санкционировавший бессилие и расчленение германского народа, еще
продолжал оставаться в полной юридической силе.

Далее. Вестфальский мир не возложил на разоренный, полупере-
битый, задавленный бедствиями и страданиями германский народ
ни одного финансового обязательства, которое могло бы сколько-
нибудь заметно повлиять даже в ближайшие два-три года, не говоря
уже о дальнейших десятилетиях, о новых поколениях, на материальную
жизнь населения Германии. Иностранцы после войны почти вовсе очи-
стили германскую территорию (кроме уступленных по договору земель)
уже около 1650 г., когда мир был торжественно ратифицирован.

И закончим самым главным: Вестфальский мир не лишил герман-
ский народ суверенитета ни юридически, ни фактически. Ни малей-
шего вмешательства во внутренние дела, никакой оккупации, никаких
ограничений в области военной организации. Мало того: речь некото-
рое время шла даже о вступлении французского короля Людовика XIV
в число государей «Священной Римской империи германской нации»
в качестве нового обладателя исконных имперских территорий и, значит,
формально, в качестве лен ника Империи! Уже то обстоятельство, что
подобная комбинация могла серьезно обсуждаться и была отвергнута
французским двором лишь после зрелого размышления, говорит о том,
какой внешний почет продолжал оказываться призрачной, побитой
Германской «империи».

Все эти обстоятельства уже сами по себе показывают, что Вестфаль-
ский мир был, правда, концом тяжелой, очень неудачной, неслыханно
разорительной войны, был политическою катастрофою, — но, при всех
своих отрицательных для Германии свойствах, не компрометировал
будущего окончательно; он мог оставаться в силе, а одновременно
позволительно было ждать от обстоятельств нового подъема; все было
потеряно на Западе, но Восток таил в себе великие возможности.

Тут мы переходим от менее важного — к более важному, от перга-
мента с печатями ко всему многообразию жизненной обстановки, от

1648 г. — к тем полутораста годам, которые за ним последовали.

III

Есть в политике впечатления незабываемые. Может быть, не так легко
отважился бы Александр Македонский с несколькими десятками тысяч
человек начать завоевание великой Персидской державы, если бы не тра-
диция «Анабазиса», если бы не воспоминание о походе и отступлении,
бывших за семьдесят лет. Это воспоминание о горсточке, прорвавшейся
на родину из недр огромного враждебного государства, пережило и оси-
лило ряд последующих впечатлений, казалось бы, говоривших о возрож-
дении и несокрушимости персидского могущества. Эти мысли невольно
приходят в голову, если вдуматься в общую физиономию и внутренний
смысл событий, разыгравшихся уже чрез каких-нибудь семь-восемь лет
после Вестфальского мира.

В 1654 г. могущественная Польша теряет Украину и терпит пораже-
ние за поражением от плохо вооруженной и до курьеза необученной
московской рати. Не успел европейский дипломатический мир учесть
это новое и крайне важное обстоятельство, как в 1656 г. шведское (не
очень значительное) войско вышло из Померании и, разбивши наголову
поляков (ополчение двух больших воеводств), вошло в Познань, откуда,
безостановочно двигаясь, прошло прямо на Варшаву. Взявши Варшаву,
шведы, под предводительством самого короля Карла-Густава, преследуя
по пятам бегущих поляков, вошли в Краков. Что все-таки дело не окон-
чилось бесповоротным завоеванием Польши, что шведы вследствие
ряда дипломатических и стратегических соображений в конце концов
ушли, это уже нисколько от поляков не зависело и общего впечатления
не изменило. Этих событий уже никто никогда в Еврогге не забывал.
Ни Ян Собеский и «освобождение Вены», ничто другое уже не было
в силах внушить доверие к силе и крепости Речи Посполитой. Если не для
всего конгломерата германских государств, то для одной из этих держав,
для Пруссии, являлись перспективы самые заманчивые. Можно было,
пользуясь шведско-польской враждой, отобрать и у Швеции, и у Польши
земли, лежащие поблизости и населенные немцами; можно было меч-
тать и об отхвате даже чисто польских земель. После 1654—1656 гг.
польская болезнь уже не подлежала оспариванию; о смерти больного,
конечно, еще не было и речи, но предполагаемые, определенные исто-
рией и географией наследники начали с новым вниманием глядеть
на соседа, неожиданная слабость которого так ярко обнаружилась. Ведь
уже через семь лет после Вестфальского мира политика Пруссии оказы-
валась живым, очень активным фактором, с которым сильно считались
и Швеция, и Польша. Чего же нельзя было ожидать в будущем?

Восток являлся опять, как в конце средних веков, непрочным, рых-
лым, готовым, обширным полем богатейших компенсаций за все потери
Тридцатилетней войны; Польша должна была возна^адить Германию и за
набеги и захваты Людовика XIV, и за иные, возможные в будущем потери
на западе. Уже с 1656 г. оказывались возможными и мотивированными
те мечтания, которые, при всей их смелости, все же были превзойдены
действительностью в 1772, в 1793, в 1795 гг., в эпоху разделов Польши.

Таким образом, обстоятельс тва сложились так, что хотя Вестфальские
трактаты (и Оснабрюкский, и Министерский) оставались в юридической
силе, они уже, спустя несколько десятилетий, перестали считаться пуга-
лом, бедствием, позором. Западная граница была по-прежнему слаба,
но Франция обыкновенно оказывалась несвободной и руки ее слишком
связанными Англией для прямых нападений; Восток был готовою и нуж-
ною бога тою добычею для обеих германских великих держав — и старой,
и новой, и Австрии, и Пруссии. И хотя был момен т в этом 150-летнем
промежутке между Вестфальским и Тильзитским миром, когда Пруссия
чуть не погибла (я говорю о средних трех годах Семилетней войны), но,
во-первых, она только потому погибала, что Австрия и ряд других гер-
манских держав торжествовали нал нею вместе с Францией и Россией,
а во-вторых, после этого временного трудного периода Пруссия оказа-
лась сильнее, чем когда-либо прежде была: восток — Россия — ее спас,
и восток — Польша — влил в нее вскоре после того новые жизненные
силы и открыл пред нею новые горизонты. До польских разделов Прус-
сию иногда считали любезно великою державою; после разделов она
в самом деле бесспорно стала в первой череде великих держав.

Подводя в нескольких словах итоги всей эволюции Германии от Вест-
фальского мира до конца XVIII столетия, следует запомнить как самое
главное: 1) Вестфальский мир оставил германскому народу государ-
ственный суверенитет и не наложил на него новых финансовых тягот
и цепей экономического порабощения; он окончил эпоху полного разо-
рения и открыл период медленного восстановления и выздоровления.
2) В точном смысле слова катаст рофою Вестфальский мир был постольку,
поскольку он предоставлял Германию, как вполне беззащитную жертву,
на произвол французскому абсолютизму; постольку, наконец, поскольку
узаконил и увековечивал полное раздробление и политическое расчле-
нение страны между несколькими сотнями мелких потентатов. 3) Поли-
тическая ситуация сложилась так, что победители (французы и шведы)
не остались между собою в длительном контакте, направленном к даль-
нейшему порабощению Германии; с другой стороны, уже спустя сорок
лет после Вестфальского мира Англия сделалась неустранимым и всегда
готовым к бою врагом Франции, серьезно стеснявшим свободу действий
версальского двора. Мало того, шведы, воюя с Польшей, а не с Германией,
настойчиво ослабляя и унижая Речь Посполи тую, гем самым уже с конца,
если не со средины XVII столетия, открывали пред германским восточ-
ным аванпостом — Пруссиею — самые широкие горизонты усиления
и хищнического, но быстрого земельного роста и обогащения.

Катастрофа XVII столетия для Германии была катастрофою войны,
тридцатилетнего разорения, но не катастрофою войны и мира, как
разтром 1914—1919 гг. Очень был тяжел и опасен для Германии Вестфаль-
ский мир; он заключал собою ужасное прошлое, но не гасил надежды
и не убивал будущего.

Было, кроме всего сказанного, еще одно условие, которого не только
нельзя забыть, но которое является главною окраскою всего фона рас-
сматриваемого события. Земледелие и сельскохозяйственная промыш-
ленность, кустарные промыслы, первые шаги возникающего капита-
лизма — вот что застаем мы в Германии второй половины XVII столетия.
Первенствующей формою капитала являлась все еще земля; все еще
население, в одних местах больше, в других — меньше, обеспечивалось
туземными продуктами и туземными мануфактурными элаборатами;
связь с иностранными державами не имела еще для Германии ничего
гнетуще необходимого, да и связь эта даже в худшие годы войны не была
утрачена: сношения с самыми могучими в те времена экономическими
организмами, вроде Голландии, никогда не прерывались, и нечего рас-
пространяться о том, что сейчас же по восстановлении мира торговые
отношения могли воскреснуть в полной мере. Германия XVII в. была бед-
нее и самостоятельнее в хозяйственном отношении, чем Германия
XIX в.; Германия XIX в. — беднее и самостоятельнее, чем Германия
XX в. В так называемые «нормальные времена» мало кто интересуется
этою теснейшею связью между бедностью и независимостью, богатством
и зависимостью страны от моря и от иностранной торговли. Германия
1648 г. едва заметила, что к ней возвратилась полностью возможность
восстановить довоенную торговлю с иностранцами; Германия 1919 г.
ощутила как величайшее бедствие, что ей, несмотря на мир, не дано

возможности это сделать.

Германия 1648 г. чувствовала инстинктом и понимала разумом
(и выражала это), что ее кормилицей была и остается земля и что
эта земля не уменьшена сколько-нибудь значительно; нужно только
усиленно работать, чтобы опять расчисти ть и вспахать заброшенные
и одичавшие пустоши. Германия 1919 г. столь же твердо знала, что ее
земля, при идеально поставленной обработке, не м о гл а еще до войны
прокорми ть больше 40 % населения, и что теперь, по миру, 20 % пахотной
площади этой земли отнято неприятелем.

Сколько веры в будущее и какая жизнерадостность в разросшейся
агрономической литературе и увлечении ею в Германии второй
половины XVII в. и всего XVIII столетия! И как нелепо было бы теперь
ждать спасения Германии от изыскания лучших методов сельского
хозяйства!

Огромное крестьянство и численно небольшой рабочий класс в 1648 г.
в своем пропитании и в своей работе всецело зависели от немецкой
земли, сырья, от немецких провенансов, немецкого потребителя. Они
могли не заметить, какой именно мир был подписан в мюнстерском
епископском дворце: для них было важно только, что отныне можно
будет спокойно работать. В 1919 г. трудящиеся массы Германии, в особен-
ности же огромный рабочий класс, предчувствовали (а в 1920—1922 гг.
узнали наверное), что спокойно работать им еще долго не придется,
что речи о сбережениях нет и быть не может, что отныне высшая цель —
угнаться за ценами на продукты потребления, потому что мир, подпи-
санный в Версальском дворце, есть продолжение войны иными сред-
ствами, и что в самой работе своей они зависели, зависят и будут
зависеть от чужого сырья, и от чужого потребителя, от сделавшегося
чужим океана, от ставших труднодоступными заморских рынков.
IV

Как разгром Пруссии Наполеоном и полное, прямое или косвенное
порабощение им Германии, так и освобождение Пруссии и Германии
в 1813 г. окружены хустою сетью легенд, толстым слоем паутины всевоз-
можных хитросплетений и выдумок.

Постараемся в данном случае «восстановить права факта», по пре-
красному выражению одного замечательного, ныне живущего, русского
историка41.

«Подгнившее здание фридриховской монархии рушилось от удара
гениального завоевателя; но, познавши опасность, Пруссия быстро
обновилась, ободрилась, одушевилась (Фихте, Берлинский университет,
реформы Штейна и Гарденберга е1с.) и вот, мо«учим порывом 1813 года,
освободилась от порабощения». Таков захватанный трафарет казенного
образца, давно уже ставший привычною, стертою, разменною монетою,
вошедший в исследования, в университетские курсы, в гимназиче-
ские учебники. Продовольствуется этим трафаретом в Германии (да
и не в одной Германии) и высшая, и средняя, и низшая школа, и верно
еще долго так будет: последние события в этом отношении ни на йоту
не повлияли на германскую историографию. Не нами началось, не нами,
очевидно, и окончится.

Во всяком случае, трафарет этот, при всей стройности, законченно-
сти и разработанности своей, имеет одно бесспорное неудобство: при-
нявши его, мы лишаем себя какой бы то ни было возможности понять
реальные факты, уразуметь смысл событий 1806—1813 гг. В ходе нашего
анализа это неудобство, как читатель согласится, довольно существен-
ное. Поэтому отбросим эту стертую монету в сторону и будем считаться
только с фактами.

При Йене и Ауэрш тедте погибла, действительно, фридриховская Прус-
сия, но вовсе не потому, что она сгнила, и не только потому, что Напо-
леон был гениальным полководцем, а Фридрих-Вильгельм III и герцог
Брауншвейгский были бездарны. За пятьдесят лет до Йены и Ауэрш тедта
Пруссией предводительствовал Фридрих Великий, о котором впослед-
ствии всегда с восторгом отзывался сам Наполеон, а врагами Пруссии
командовали либо ничтожества, вроде Апраксина, либо, в лучшем случае,
генералы довольно способные, но годившиеся в ученики или помощники
Фридриху, но не в соперники. Что касается пресловутой «гнилости»,
то еще ни кто в точности (не отделываясь пустыми фразами) не указал,
в чем именно Пруссия 1806 г., потерпевшая разгром при Йене, была
более «гнилою», чем Пруссия, например, 1759 г., разломленная самым
ужасающим образом при Кунерсдорфе? Фридрих Великий, мечтавший
к концу этого сражения быть убитым (и лишь случайно не убитый), дол-
гими неделями думавший, что Пруссия безнадежно погибла, испытал
за время Семилетней войны еще не один раз подобный ужас, прежде
чем вечером одного зимнего дня день и ночь мчавшийся курьер привез
ему известие, что Елизавета Петровна скончалась, что на престоле Петр
Федорович, что все спасено, что зиявшая пред государством Прусским
пропасть чудом закрылась. «Мойа 1а ЪезНа, топ о 11 уепепо!»У11— с вос-
торгом писал король, любивший итальянские словечки.

«Яд», смертельно опасный для Пруссии, действительно сразу был
обезврежен. Фридрих Великий отлично знал, от чего спасла его судьба.
Он н и ко гд а уже не осмеливался больше бросать вызова сильным сосе-
дям. Собственно, знали об этой невозможности рисковать войною и оба
его преемника. Разделы Польши, счастливо для Пруссии проведенные без
сколько-нибудь крупных столкновений, вдохновили и толкнули прусский
двор на участие в антиреволюционной первой коалиции 1792 г. Но и тут
Пруссия первая вышла из коалиции, и Базельский мир 1795 г. впервые
привел к признанию революционного французского правительства
со стороны берлинского двора, со стороны одной из европейских монар-
хий. В этот момент выход Пруссии из коалиции и признание, как тогда
выражались, «цареубийц» законным правительством произвели впечат-
ление большего унижения и соблазна. Но понятное чувство осторожно-
сти, чувство грозящей смертельной опасности, не покидавшее с 1763 г.
Фридриха Великого, возобладало в 1795 г. при дворе его преемника.

То же чувство не позволило Фридриху-Вильгельму III осенью 1805 г.
примкнуть к третьей коалиции. Когда Александр 1 старался сломить
боязнь короля убеждениями, просьбами, клятвами над гробом Фридриха
Великого и другими романтическими и прозаическими способами, он
наталкивался на непобедимое сопротивление. Человек терялся, робел,
умолял не сердиться на его уклончивость, всею душою желал победы
третьей коалиции, ненавидел Наполеона, терзался мыслью о раздраже-
нии и разочаровании Александра — и все-таки на войну не решился. Он
знал твердо, что в одном отношении он прав: для Александра поражение
означает удар самолюбию и только, для императора Франца I поражение
выразится в потере одной, или двух, или, на худой конец, трех провин-
ций на западе или юге, а для него, Фридриха-Вильгельма III, поражение
равносильно политической смерти Пруссии, ибо Пруссии отступать
некуда. Но он только отсрочил неотвратимое. В 1806 г. Наполеон сделал
войну с Пруссией неизбежною вполне, и Фридрих-Вильгельм III послал
свой сентябрьский ультиматум Наполеону, когда тот уже привел в дви-
жение армию, предназначенную для вторжения.

В то время, когда начиналась война, в распоряжении Наполеона
находились все население и все огромные материальные ресурсы Фран-
ции, Бельгии, всего Апеннинского полуострова, Швейцарии, Голландии,
почти всей западной Германии; Саксония, Бавария, Вюртемберг, Баден
были в вассальных отношениях и в рабской покорности; Австрия еще
не оправилась от Аустерлица и Прессбургского мира; Россия обещала
помочь Пруссии, но пока была еще далека и не готова. Население стран,
уже тогда прямо или косвенно подчиненных самодержавной воле Напо-
леона, приблизительно в четыре раза превышало население Пруссии;
сравнивать же экономические силы Пруссии с материальными богат-
ствами всех этих наполеоновских владений можно было бы только разве
для курьеза. При этих условиях и при этой дипломатической обстановке
разгром Пруссии являлся делом предрешенным. То обстоятельство,что
армия Наполеона была лучше организована, чем армия Пруссии, и что
сам император был военным гением первой величины, обусловило,
может быть, только молниеносность прусского поражения; самое же
поражение являлось безусловно неизбежным, и русская помощь от Пул-
туска до Фридланда оказалась уже не продолжением Франко-прусской
войны, но совсем новою Франко-русскою войною. Шатобриан, как раз
в 1806 г. отправившийся в путешествие на Восток, по возвращении своем
«уже не застал» Пруссии. Его впечатление, переданное им в «Мешойез
сГоиИейэтЪе»7111, было общим впечатлением современников в п ер в ы й
момент (но только в первый момент) после Тильзитского мира.
Пруссия, как суверенная держава, исчезла с лица земли.

Чем был Тильзитский мир для Пруссии? Только так мы должны,
в данной связи идей, ставить здесь вопрос; а между тем ставить его так,
значит искусственно суживать задачу. В гот день, когда оба императора
сидели в павильоне на плоту, а король Фридрих-Вильгельм III, непри-
глашенный, бродил по берегу Немана, ожидая решения неведомой
еще пока судьбы своего королевства, — Пруссия играла в соображениях
и планах Наполеона весьма подчиненную роль. Раздел Запада и Вос-
тока, вопрос о борьбе с Англией, континентальная блокада, Польша,
Константинополь — вот что занимало Наполеона. Он выкроил из Пруссии
Варшавское герцогство, часть Вестфальского королевства, окончательно
утвердил полную свою гегемонию во всей Германии, ограничил право
Пруссии содержать армию (42 000 человек как максимум кон тинген та),
наложил контрибуцию, фактически оставил за собою Данциг, приказал
принять континентальную блокаду, сделал Пруссию проезжею дорогою
для своих войск и чиновников (между Францией и герцогством Варшав-
ским), всенародно унизил Фридриха-Вильгельма и Луизу, превратил
Пруссию в вассальное государство, трепещущее от одного только взгляда
владыки, — и перестал ею заниматься.

Перестал ею заниматься. Просим читателя обратить внимание
на эти слова. Катон Старший не перестал заниматься Карфагеном после
второй Пунической войны. Клемансо и Пуанкаре не перестали зани-
маться Германией после Версальского мира.

В особом исследовании1 мне пришлось уже констатировать, что
ни в качестве рынка сбыта, ни в качестве рынка сырья ни наполеонов-
ская Империя для Германии, ни Германия для Империи большой роли
не играли. В частности, с Пруссией Франция была экономически очень
мало связана. Что касается континентальной блокады, то, во-первых,
прусская промышленность (как и саксонская, и французская) только
выиграла от изгнания английских конкурентов, а во-вторых, наиболее
тягостная сторона блокады — недопущение колониального сырья —
гораздо меньше угнетала Пруссию, чем, например, Францию, так как
контрабандный ввоз процветал на Балтийском море, да и очень прак-
тиковался на русской сухопутной границе. Чем было дальше от глаз
Наполеона, тем грандиознее была роль контрабанды в хозяйственной
жизни подвластных ему стран.

Далее, финансовые тяготы, возложенные на Пруссию (112 миллио-
нов франков золотом), не удорожили жизни и не поколебали валюты
настолько, чтобы хоть на один момент за все время между Тильзитским
миром и войною 1813 г. положение стало критическим. Эти тяготы были,
при всей суровости Наполеона к побежденным, соображены с экономи-
ческими силами страны. Валюта, конечно, пошатнулась, но далеко не был
достигнут тот предел болезни финансов, когда стало бы бесцельным

1 Таг1е Е. йеШвсЬ-Ггапхо^сйе Ш1г18сйаЙ8Ьег1ейип&еп гиг парсЯеогпзсйеп 2ек.
ВегПп, 1913.
делом накопление денежных знаков и когда единственною формою
помещения капиталов являлась бы немедленная покупка движимых
или недвижимых ценностей. Государственный кредит пал, но за все ЗУ2
лет (1807—1813) сохранялось то, что было важнее всего для торговли
и вообще хозяйственной жизни страны: сравнительная у ст о йч и вость
денежных знаков, хотя бы и сильно павших в цене. Это была, конечно,
относительная устойчивость, колебания были, однако, не крутые коле-
бания от ночи к утру, как бывает с температурою у опасно больных, или
с валютою Германии в 1922 г., но измерявшиеся месяцами, заметные
по третям года, но полугодиям. Такие колебания не препятствовали
хотя бы небольшому коммерческому расчету и предвидению, без чего
сколько-нибудь нормальная экономическая жизнь была бы невозможна.
Ничего подобного конвульсиям нынешней германской марки не было
в 1807—1813 гг. и в помине. Словом, сказывалось, чт о контрибуция, кото-
рую пот ребовал Наполеон с Пруссии, была равна 112 миллионам франков
при довоенном годовом бюджете Пруссии в 10УЛ миллион франков
(27 миллионов талеров золотом); а после Мировой войны потребовали
138 миллиардов золотом с Германии, довоенный годовой бюджет кото-
рой был равен ЗУ2—4 миллиардам марок.

При таких-то условиях жила Пруссия в годы наполеоновского ига.
Погибло великодержавие страны, осталась бледная тень, словесная
шелуха даже от простого суверенитета, население свелось к 9 миллио-
нам человек, потеряны были хорошие пахотные земли. Но, во-первых,
оставлена была возможность более или менее спокойной хозяйственной
жизни. Во-вторых, не были уничтожены предпосылки к оздоровлению
финансов. В-третьих, что важнее всего, Наполеон вовсе не поставил себе
задачею после Тильзитского мира и дальше разорять, уничтожать и обе-
скровливать Пруссию. В противоположность Франции 1919 г., Наполеон
ни в малейшей степени не боялся Пруссии, в самостоятельное восста-
ние он нисколько не верил — и уже с 1810, а особенно с 1811 г. смотрел
на прусское войско как на будущую часть вассальной армии, которая но
первому его приказу будет выставлена покоренными народами и станет
под его знамена. Это обстоятельство оказалось в высокой степени благо-
приятным для Пруссии. Наполеон ее разбил, поверг на землю, окарнал
ее границы, привел в вассалитет — и оставил в покое. Не потому вовсе он
смотрел сквозь пальцы на возрождающуюся военную организацию Прус-
сии, что прусские генералы и чиновники будто бы так уж ловко хитрили
и скрывали дела свои, но потому что прусская военная сила уже за 1У2
года до русского похода была в его глазах частью Великой армии, пред-
назначенной для нашествия на Россию. Это был случай, когда сюзерен
прямо заинтересован в том, чтобы вассал оказался в нужный момент
в полной боеготовности. Весною 1812 г. французский император посылал
военных ревизоров для справок не о том, так ли слаба прусская армия,
как это требуется по букве Тильзитского трактата, но для проверки,
настолько ли она сильна, чтобы давать ей ответственные поручения
в предстоящей войне против России. Тильзитские настроения продер-
жались недолго. В июне 1807 г. у Наполеона еще свежи были воспомина-
ния о Пруссии, осмелившейся выступить против него за девять месяцев
до того. Но уже очень скоро Наполеон явственно решил, что Пруссия
для него вполне безопасна, армия же ее может при случае пригодиться
ему не хуже армии итальянской, польской, голландской, баварской,
саксонской, войск Рейнского союза или всякой иной вассальной силы.
Заметивши это, вспомним теперь следующий эпизод.

В декабре 1918 г., в марте 1919 г., позднею осенью того же 1919 г.
у генерала Людендорфа возникала бредовая идея о том, чтобы Франция
начала войну против России — с маршалом Фошем в качестве верхов-
ного главнокомандующего и с ним, Эрихом Людендорфом в качестве
начальника фошевского штаба. Это была его мечта, и он не стеснялся
ее несколько раз высказывать и думал, очевидно, что он не компроме-
тирует всенародно своих умственных способностей, когда выразил (уже
в 1920 г.) корреспонденту газеты «МаНп» с самою серьезною миною
свою горькую обиду по тому поводу, что его план ничего, кроме иронии,
не вызвал. «Идея» Людендорфа была не просто неосуществимою, она
была именно бредовою, безумною фантазиею, порождением, достой-
ным воспаленного мозга какого-нибудь из героев Эдгара По. Нас она гут
занимает только для более яркого сопоставления дел послетильзитских
с делами послеверсальскими. Наивная «хитрость» Людендорфа заклю-
чалась в том, чтобы, напросившись на вассальную службу французскому
милитаристскому течению, на этой почве как-нибудь незаметно обойти
запретительные статьи Версальского мира и под шумок подготовить
«военное возрождение» Пруссии. Не говоря уже о полной невозможно-
сти, ввиду настроения рабочих масс в Германии и Франции осуществить
то, о чем он мечтал, Людендорф обнаружил в данном случае еще и гра-
ничащее с полною умственною слепотою неумение разбираться даже
в самых очевидных комбинациях: он не понял, что скорее французы
пойдут на отмену всех прочих статей Версальского договора, чем под
каким бы то ни было видом позволят коснуться статьи, воспрещающей
Германии иметь армию, превосходящую 100 000 человек, и другой ста-
тьи, воспрещающей выводить даже эту ничтожную «армию» за пределы
Германской республики.

А после Тильзита уже скоро, как мы только что видели, стало осущест-
вляться именно то, о чем так нелепо и бесплодно фантазировал после
Версаля Людендорф: победитель сам, по своей инициативе, решил, что
прусская армия будет во время будущей войны против России вспо-
могательной частью французских войск, причем она сохранит свою
организацию, свои внутренние распорядки и своих генералов, которые
будут только поставлены под власть одного из императорских маршалов.

Таким образом оказалась у Пруссии возможность, на глазах Напо-
леона и не боясь его гнева, увеличивать и устраивать армию и приводить
ее в боеспособное состояние. Между июньским днем 1807 г., когда был
подписан Тильзитский трактат, и июньским днем 1812 г., когда Великая
армия стала переходить Неман, прошло пять лет, и за эти пять лет прус-
ское войско из жалкого сброда оборванных, запуганных, обезоруженных
йенских беглецов превра тил ось снова в организованную силу. Э го войско
пока, в 1812 г., вместе с другими вассалами, должно было принять уча-
стие в войне с Россиею, затеянной Наполеоном, но оно давало все права
и мечтать и надея ться на перемену обстоятельс тв, на то, что этою пере-
меною удастся вовремя воспользова ться.

Мы говорили об экономическом и военном состоянии Пруссии после
Тильзита. Это состояние было таково, что оно давало стране возможность

жить, хотя и скромно, надеяться, хотя и не очень заноси ться в мечтах,
налаживать внутреннюю жизнь, хотя и с опаскою и с оглядкою, уста-
новить с победителем сравнительно терпимые отношения, хотя и на
началах полной покорности. Конечно, не могло быть и речи о восстании
против Нагголеона, и отчаянный шаг Австрии в 1809 г. остался, несмотря
ни на какие уговоры, неподдержанным.

Пруссия в 1808,1809,1810,1811,1812 гг. не гнила, не свежела, не здо-
ровела: она просто жила и дожидалась своего часа. Она знала, что ее
освобождение либо вовсе не придет, либо придет в зависимости от
общего перерешения всех европейских проблем; что все дело в междуна-
родной ситуации и в дипломатии, и ближайшим образом, в неминуемом
столкновении двух великих континентальных держав — и больше ни в
чем. Современники это знали; потомки забыли и принялись сочинять
поэмы в прозе о призывах Кернера и лекциях Фихте, о чудодейственном
омоложении «гнилой» страны, о Гигог 1еиЮшси81Х. Баснописцы в стиле
нашего Михайловского-Данилевского заполнили тогда, вскоре после
наполеоновских войн, не только русскую, но и германскую историогра-
фию — и прочно утвердились в ней.

Отмирание легенд происходит в исторических дисциплинах в послед-
ние полвека довольно быстро, но некоторые предания обнаруживают
поразительную живучесть. С какою неохотою, например, средний
образованный человек примирился с мыслью, что при всех достоин-
ствах Ликурга и Вильгельма Телля ни спартанского, ни швейцарского
героев никогда не существовало. Как медленно (и с какими рецидивами
и возрождениями) разрушалось сказание о великодушном самопожерт-
вовании французского дворянства в ночь на 4 августа 1789 г. Легенду
о «гнилости» Пруссии в 1806 г. мы уже рассмотрели, но еще упорнейшею
легендою бесспорно является предание о германской «Освободительной
войне» 1815 г. Бравая германская патриотическая профессура немало
поработала для укрепления этой легенды, а народный учитель нового
образца — над ее популяризацией.

В тот момент, когда русская армия, идя по пятам за отступавшим
Наполеоном, показалась в прусских пределах, значительная часть гер-
манских государств состояла не за страх только, но и за совесть в союзе
с завоевателем. Саксония, Бавария, ряд центральных и южных герман-
ских государств отчасти уже получили, а отчасти чаяли получить в буду-
щем от Наполеона ряд материальных благ. В самой Пруссии тяготились
вассальным положением, но, до прихода русских войск, речи не было
и быть не могло о немедленном восстании против Наполеона. «ЭегКбп1$
пе1 ппб аНе, аПе катеп»х, — таков любимый мотив легенды. На самом
же деле Фридрих-Вилыельм III ни за что не хотел рисковать войною
с Наполеоном и уступил не потому, что якобы «народное движение»
его увлекло, но потому, что ему оставалось выбирать между войною
против Александра (уже стоявшего с войсками в Пруссии) и войною
против Наполеона, который, по всем сведениям, раньше поздней
весны 1813 г. не мог собрать новой армии и выступить в поход. Когда,
к концу лета 1813 г., к союзу против Наполеона примкнула Австрия,
когда неестественно огромное и неестественно долго (для подобных
сооружений) существовавшее здание наполеоновской всеевропейской
гегемонии стало явно колебаться в самых основах своих, дело Пруссии
было спасено. При России, Англии, Австрии, Швеции Пруссия могла уже
спокойнее смотреть на будущее, и прусская армия сыграла т акже свою
роль в общем деле. Что без союзников она была бы раздавлена так же,
как в 1806 г.; что Пруссия воскресла исключительно в исторически
неизбежном процессе крушения наполеоновской империи, это столь
простая истина, что даже неловко на ней долго настаивать. Легенда
сделала из всего этого (итог [еШюшсиз, который в могучем и гневном
порыве сбросил иго корсиканца2 е!с. Можно прочесть томы и томы
этого мифотворчества, — и узнать очень много о решающей роли лекций
Фихте, о протестующем исконном германском духе и его победе над
латинским (м'еЫте) безобразием и насилием, и почти ничего не услы-
шать о значении двенадцатого, а не тринадцатого года для осво-
бождения Германии. Все эти сказания особенно невозбранно и широко
преподносились не только большой публике, но и ученому миру в 1910 г.
по случаю столетнего юбилея Берлинского университета и в 1913 г. но
поводу такого же юбилея Лейпцигской битвы.

Конечно, не освободившись от всех этих восторженных фантазий
на германско-патриотические темы, нельзя и шагу ступить далее по пути
научного анализа. Весь 1813 г., один из кровавейших годов всемирной
истории, вся Европа с неслыханным напряжением сил боролась против
Наполеона, уже пережившего гибель Великой армии в России, — и все-
таки долго не могла его одолеть и терпела тяжкие поражения вроде
Люцена и Бауцена, — и в частности, чуть ли не после каждой неудачи
король прусский с отчаянием заявлял, что он «уже видит себя опять
на Висле». И кто скажет, что он был неправ в своем беспокойстве? Уйди
Александр с поля битвы во время летнего перемирия, не примкни
к союзу Австрия, — что сделала бы страна с девятимиллионным населе-
нием против все еще страшного завоевателя? Но великое счастье Прус-
сии в том и состояло, что всех этих неожиданностей не случилось и не
м о гл о случиться так же, как немо гл и продолжать дела своего отца

2 Один из характерных образчиков см. у «критического» Лампрехта: «...егйоЬ
81сЬ с1ег Гигог ТеШошсиз, епсзргап^ епге пене НеШепгей с!ег ИаНоп, (кег Когхе хшп
ОрГег Не1» (ВеШхсйе СехсЫсЬТе. Ьегрхц?, 1904. ВО. VI. 8. 348).
и деда ни Людовик Благочестивый, ни затем Карл Лысый, ни Людовик
Немецкий, так же, как не могли диадохи сохранить во всей целостности
великое сооружение Александра Македонского.

Империи Александра Македонского, Карла Великого и Наполеона
по всей социологической природе своей не могли быть явлениями
длительными. Много причин обусловили возможность их создания,
но еще больше обстоятельств способствовали их разрушению и делали
сколько-нибудь длительное их существование невозможным. В частно-
сти, современники Наполеона склонны были с самого начала его эпопеи
ждать неизбежной финальной катастрофы. Сам Наполеон в разговоре
с кардиналом Фешем высказал мысль, что теперь он всесилен, но при-
дет момент, и одолеть его, Наполеона, станет легко. Мать императора
Летиция Бонапарте не забывала, когда при ней говорили о могуществе
ее сына, прибавлять с тревогою: «роигчи цие се!а биге»х. Нужно только
подождать, он сломает себе шею, — утешал Александр Фридриха-
Вильгельма III, просившего о заступничестве. Князь Талейран, корифей
дипломатической тонкости, обладавший непогрешимо правильным
инстинктом, в 1808 г., когда в самом деле вся Европа трепетала пред
самодержавным владыкой Франции и либо была уже завоевана, либо
ждала ежечасно нашествия и гибели, в самый момент эрфуртского свида-
ния, не побоялся войти в тайную личную унию с Александром, так как он
уже тогда не сомневался в неминуемости катастрофы великой империи.
Ни враги, ни друзья Наполеона не верили в возможность длительного
существования военного абсолютизма, управляющего территорией,
которая начинается в Антверпене и Гамбурге, а кончается в Андалузии,
Калабрии, Апулии и на границе Ново-Базарского санджакаЧ!', начинается
в Лиссабоне и кончается в Данциге и Варшаве, где перманентно нахо-
дилась часть военных сил Наполеона. От великих мира сего, названных
мною только что, до среднего обывателя, вроде беззаботного молодого
московского жуира Булгакова, не желавшего ехать на дипломатиче-
скую службу в Париж, к блестящему двору Наполеона, и просившегося
в побежденную и покорную Вену, потому что в Вене прочнее и спокой-
нее, — многие и многие современники грандиозной эпопеи выражали
полную уверенность, что длительною она быть не может.

Эта могущественная, инстинктивная уверенность сильно поддер-
живала дух угнетенной Пруссии в трудный период 1807—1813 гг. Люди
размышлявшие ясно видели, что если в социально-экономическом строе
Европы было очень много таких особенностей, которые необычайно
облегчили Наполеону возможность победы, то самое несоответствие
между его стремлением к абсолютному и всеевропейскому владычеству
и его же упорной тенденцией экономически эксплуатировать всю поко-
ренную Европу в пользу одной только Франции, все эти усилия строить
по одному ранжиру народы и государства, ровно ничего общего ни по
расе, ни по истории, ни по географическому положению между собою
не имеющие, неминуемо должны привести и эту попытку «вселенской
монархии» к такому же быстрому крушению, как и предшествующие,
связанные с именами Александра Македонского и Карла Великого. И раз-
мышление, и инстинкт вели к одному и тому же умозаключению. При
таких обстоятельствах довольно безразличны были и Шгог {еШошсш,
и Фихте с его лекциями, и Кернер с его песнями, и студенты со своим
патриотизмом, и Штейн с его германскою идеею, и Гарденберг с его
реформами, и Берлинский университет с его заданиями. Не потому
погибла Пруссия, что якобы она гак была «гнила» в 1806 г., и не потому
она спаслась, чт о к февралю 1813 г. она вдруг чудодейственно из гнилой
обратилась в здоровую и цветущую.

Всю эту литературу давно нора выбросить, как негодный хлам.
В 1813 г. эту поздоровевшую и помолодевшую Пруссию Наполеон бил
при Люцене и Бауцене не менее страшно, чем он делал это в 1806 г.
с Пруссиею «гнилою», но на этот раз за Пруссией стояла почти вся
Европа, и, гла вное, дело происходило после гибели шестисоттысячной
армии в России и после нескольких лет наполеоновского гнета в Европе.
Момент, который в разговоре с кардиналом Фешем предусматривал
Наполеон, наступил. Что бы ни делала Пруссия в 1813 г., все равно
она должна была спастись. Упорствуй еще дальше король Фридрих-
Вильгельм 111, Александр I сделал бы с ним нечто вроде того, что в 1917 г.
сделал комиссар Антанты Жоннар с упорствовавшим королем 1-реческим
Константином. Угрозы в этом роде уже высказывались. Даже откажись
Пруссия, как один человек, участвовать в войне против Наполеона, все
равно, это могло бы задержать, но не изменить конечного исхода войны,
и та же Пруссия подоспела бы к разделу добычи, как подоспела, несмотря
на Бухарестский мир, Румыния в 1918 г. Вполне карикатурно было бы
утверждать, что весною 1918 г., в момент Бухарестского мира, Румыния
была гнила, а в октябре и ноябре того же 1918 г. она вдруг почувствовала
приток молодых, идеалистических сил и ринулась на поработителя, пол-
ная праведного гнева, и в гордом порыве оскорбленного национального
чувства и самосознания одолела врага. Но до сих пор многие не замечают
такой же точно карикатурности в утверждении, что Пруссия в феврале
1813 г. поднялась и спаслась вследствие некоей внутренней, на нее нис-
шедшей благодати, что бы под этою благодатью ни понимать: начатки
ли реформ, из коих еще ни одна не успела к 1813 г. войти даже в полную
силу, или лекции в Берлинском университете, или одушевление моло-
дежи, или еще что-либо.

И все эти небылицы рассказываются о той самой Пруссии, о кото-
рой только что, когда речь шла об Йене и Ауэрштедте, говорилось, как
о государстве с совсем прогнившею системою, — причем забывают, что
эта система и в 1813 г. была точь-в-точь такою, как в 1806—1807 гг., ибо
даже если бы важные намеченные реформы были уже в самом деле
проведены, а не только намечены и провозглашены, все равно и форма
правления, и весь административный и судебный быт, и все междусо-
словные отношения, и положение печати, и почти весь личный состав
правящего механизма и высшей администрации, и открыто поддержи-
ваемые принципы отношений между властью и обществом — словом,
все, дающее физиономию данному строю, осталось прежнее.

В исторической лжи, которую мы тут отбрасываем прочь, есть
свои наслоения, она образовалась далеко не сразу. Сначала, в первой
половине XIX в., умеренно-либеральная публицистика и либерально-
националистическая историография, в цензурных условиях того вре-
мени, пользовались благодарною и безопасною возможностью поучи-
тельно указывать власти предержащей на то, какие хорошие последствия
бывают от доверчивого отношения к общественным силам и от обще-
ственного воодушевления, от единения власти с подданными. Потом,
с конца пятидесятых годов, этот мотив стал осложняться другим: «бег
ВеЕгешп§;8кпе^>хш 1813 г. стала изображаться в ореоле могучего, всесо-
крушающего национального порыва, о нем стали писать в стиле другой
легенды, тоже к тому времени во всех красках радуги расцвеченной диле-
тантами исторической науки, историческими беллетристами, — в стиле
восстания против Вара и «римских поработителей». После 1870—1871 гг.,
конечно, именно этот мотив возобладал окончательно, и 1813 год вошел
одним из ярких звеньев в эпопею борьбы против французов, против
наследственного врага, «ЕгЫ'е1пб’а»Х1\

Нужно отдать справедливость социал-демократической историо-
графии: она чуяла ложь и фальсификацию в этой легенде казенно-
патриотического образца и иронически относилась к ней.
Но и социал-демократическая критика в конце концов направилась
не на всю фальсификацию в ее целом, но на одну лишь сторону ее:
социал-демократические историки стали называть войну 1813 г.
«Гйг81епЬеГгеит$$кпе&»х\ войною за освобождение не германского
народа, но германских государей от Наполеона, и усиленно подчерки-
вали неисполнение конституционных обещаний, данных Фридрихом-
Вильгельмом III и другими государями в разгаре борьбы, и жестокую
реакцию, воцарившуюся в Европе после Ватерлоо. Они разрабатывали
тенденцию, которая впервые была выражена Байроном в словах: «Затем
ли свергнули мы льва, чтоб пред шакалами склоняться?» Все это имело
свои основания, свою публицистическую ценность.

Но нас тут интересует, в ходе наших рассуждений, другое: мы должны
подчеркнуть, что: 1) участь Пруссии всецело зависела от общей
судьбы покоренной Наполеоном Европы и, другими словами, от долго-
вечности его Империи, созданной и поддерживаемой завоеваниями;
2) и инстинкт, и логика, и исторические параллели говорили современ-
никам, что созданная Наполеоном великая держава будет непременно
иметь короткий век; 3) Пруссия освободилась исключительно в про-
цессе общеевропейского восстания против Наполеона и крушения его
монархии, но отнюдь не вследствие каких-то благостных перерождений
и чудодейственных перемен, будто бы происшедших в прусском народе
и государстве между 1807 и 1813 гг. Общие причины, вся европейская
констелляция были тут единственною реальностью; как последнее,
внешнее выражение этих сил и условий, дипломатия чуть не при-
вела Пруссию на край гибели в 1756—1761 гг.; она же погубила Пруссию
в 1806—1807 гг.; она же спасла ее в 1813 г.

Она же низринула Германию в пучину бедствий в 1914—1919 гг.

Оту1рюмого, в два света, рефектория мюнстерского епископата и от
павильона двух императоров на неманско.м плоту перейдем теперь
к зеркальному залу Версальского дворца; от германских катастроф XVII
и XIX вв. — к более страшной катастрофе XX в.

Между победоносным для Пруссии Губертсбургским миром, закон-
чившим Семилетнюю войну в 1763 г., и разгромом Пруссии в 1806 г.
прошло сорок три года. Между Франкфуртским миром 1871 г., поста-
вившим Германию на высшую ступень могущества, какой она когда-
либо достигала, и началом войны 1914 г., ввергшей Германию в пучину
бед и приведшей ее к неслыханному политическому падению, прошло
тоже сорок три года. Почему и фридриховская Пруссия и бисмарковская
Германия в своем величии оказались явлениями настолько скоропре-
ходящими? Все эти объяснения, достойные нравоучительых книг для
юношеского возраста о свежести Пруссии в 1763 г., о гнилости ее в 1806 г.,
о рецидиве свежести в 1813 г. и т. п., становятся уже явно карикатурными,
если попробовать применить их ко второму сорокатрехлетию, к периоду
1871 — 1914 гг. Если ни экономически, ни морально поколение 1806 г.,
попавшее под пяту Наполеона, не было нисколько слабее или ниже
поколения 1763 г., а интеллектуально даже гораздо выше людей 1763 г.,
еще не знавших ни Гете, ни Шиллера, ни Лессинга, ни Канта, ни Гер-
дера, — то уже подавно ни малейших оснований говорить о каком бы
то ни было регрессе Германии 1914 г. сравнительно с Германией 1871 г.
нет и не быть не может. Напротив, всемирная история едва ли может
указать еще один пример такого неслыханно быстрого и непреодолимо
могучего расцвета экономических сил страны, как именно в указанные
сорок три года; и притом этот экономический бурный професс с тече-
нием времени не замедлялся, а становился все быстрее: всякий, кто
дал себе труд хоть раз взглянуть на статистику ввоза и вы воза, торговли
внутренней, промышленности как добывающей, так и обрабатывающей,
сельского хозяйства, развития путей сообщения, — не станет спорить, что
Германия 1890 г., при всем прогрессе своем, все-таки больше походит
на Германию 1871 г., чем Германия 1900 г. на Германию 1890-го; и что
Германия 1900 г. все-таки ближе к Германии 1890 г., чем к Германии
1913 г. Это — в области материального прогресса.

Умственно — Германия блистала рядом грандиозных достижений
в области техники, отвлеченной и прикладной науки, в области колос-
сального распространения знаний, демократизации их в лучшем смысле
слова, поражала огромным повышением среднего уровня умственного
развития всех слоев населения. В области моральной жизни, кроме
провинциального ворчания на вавилонский характер нового Берлина
и кроме указаний на обычные и повсеместные отрицательные явления,
свойственные вообще новейшей утонченной капиталистической куль-
туре, — ничего нельзя припомнить, что свидетельствовало бы о каком-
либо серьезном кризисе в этой области. В частности, начиная с маршала
Фота и кончая любым корреспондентом любой враждебной Германии
газеты, за все время войны 1914—1918 гг. все наблюдатели подтверждаю т,
что немцы (и молодые, и пожилые возрасты) обнаруживали чудеса хра-
брости, самопожертвования, удивительного героизма, стойкости. Имея
слабых союзников, живших в значительной мере на их же счет, немцы
боролись против союза всех величайших и сильнейших держав земли,
располагавших бесконтрольно и абсолютно всеми средствами земного
шара, и выдерживали эту борьбу в условиях хронического недоедания
и страшнейших лишений, на положении тесно осажденной крепости
в течение четырех лет и трех месяцев. Этот факт — достаточно крас-
норечивый ответ на все поползновения (они уже налицо) объяснить
поражение упадком моральных сил и, вообще, мнимою моральною
дряблостью страны. Германия 1914 г. была могучею, полною жизнен-
ных сил, здоровою в основе своей страною, имевшей за собою великие
достижения, а перед собою великие возможности; страною, о блеске,
силе и величин которой в 1871 г. не грезили — в этой степени — даже
самые пылкие и необузданные патриотические мечтатели, ни Феликс
Дан, ни Детлев фон Лилиенкрон, ни Дройзен.

Значит, нравоучительная и назойливо повторяющаяся и возвращаю-
щаяся ложь о гнилости и свежести, о морали победоносного поколения
и безнравственности побежденного, о расцвете умственных сил у пер
вого и об упадке их у второго, о хозяйственной прочности и развитии
первого и ослаблении экономической деятельности у второго, — вся
эта ложь, вызываемая обыкновенно бессилием анализирующей мысли,
должна быть в данном примере отброшена прочь даже теми, кто ее же
авторитетно повторяет в других случаях, когда она не так бросается
в глаза и не имеет уж до такой степени карикатурного вида (оставаясь,
впрочем, и во многих других случаях ложью и выдумкою от начала
до конца).

Германия погибла потому, что ей пришлось меряться силами с эконо-
мическими и политическими соперниками, оставаясь в том же опасней-
шем положении, в каком она прожила всю свою новую историю, в поло-
жении центра, борющегося против сложной, могущественной, пестрой
периферии, в положении борца, которому некуда отступать и который
поэтому рискует не простым поражением, но политическим суще-
ствованием; на этот раз опасность усугублялась в неслыханной степени
тем, что столкновение состоялось в такой исторический период, когда
капиталистический прогресс необычайно связал и сблизил все страны
света. В эпоху Тридцатилетней войны Германия была центром, а на
периферии были ее противники — Франция, Дания, Швеция, в резерве
в качестве вечной опасности — Турция. При Наполеоне периферией
была наполеоновская Империя с ее вассалами, охватывавшая Пруссию
с запада, юга, отчасти с севера, а после Тильзита и с востока (герцогство
Варшавское и Данциг).

Но в последнюю великую войну против того же почти центра, что
и в Тридцатилетнюю войну (Германия и Австрия), подкрепленного уже
очень ослабленною Турцией и третьестепенным, изнуренным несколь-
кими предшествовавшими войнами и поражениями Болгарским госу-
дарством, боролась периферия, охватывавшая собою почти весь земной
шар. К антигерманской коалиции приставали быстро и охотно государ-
ства, с которыми либо ничего общего Германия не имела, либо никогда
никаких враждебных помыслов против них не питала. Они становились
на сторону врагов Германии именно потому, что с 4 ав1уста 1914 г., когда
Грей послал в Берлин свой ультиматум, а особенно с 2 апреля 1917 г.,
когда Соединенные Штаты вступили в войну, Германия явственно пре-
вратилась в маленький центр, который непременно будет рано или
поздно раздавлен чудовищно огромною периферией. Мало того: логи-
чески неоспоримо было и то, что если бы даже, каким-нибудь невероят-
ным случаем, этот маленький центр и уцелел, — как уцелела невероят-
ным случаем Пруссия в Семилетнюю войну, — то все равно о мировом,
заокеанском, вообще внеевропейском влиянии этого центра уже речи
быть не может. Что политическая радиация, военное и дипломатиче-
ское влияние этого центра уже не пробьется сквозь огромную толщу
враждебной периферии ни в Америку, ни в Африку, ни в Австралию,
ни даже в Азию, ибо, вообще, получить сносный мир, то есть сохранить
свой суверенитет, избавиться от контрибуции и вернуть хоть половину
своих довоенных колоний Германия сможет (если сможет) только путем
полного отказа от Брест-Л итовского и Бухарестского миров, — это тоже
было ясно даже весною 1918 г., когда Германии еще «везло». И это еще
при самом счастливом, волшебно счастливом повороте судьбы в сторону
Германии. Еще задолго до того дня, «черного дня в истории германской
армии», как говорит Людендорф в своих воспоминаниях, еще до 8 ав1уста
1918 г., когда англичане между Анкром и Авром прорвали германский
фронт и началось великое отступление германских армий из Франции,
то отступление, которое, непрерывно развиваясь, кончилось через три
месяца сдачею Германии, без всяких условий, на милость победителей, —
еще до начала этого неслыханного крушения периферия твердо знала
уже, что она победила, что Германия во всяком случае снята со счетов
во всем свете, кроме Европы. После 8 ав1уста стало ясно, что катастрофа
еще страшнее, что Германия будет снята со счетов и в самой Европе.

Но и этим еще катастрофа не окончилась. Когда последовала в сентя-
бре и октябре безусловная сдача Антанте на капитуляцию всех союзников
Германии, когда центр превратился в маленькое пятнышко на глобусе,
а периферия грозила оказаться в ближайшем будущем с одной стороны
на Рейне, а с другой стороны у Дрездена, когда артиллерия Антанты
стала, не щадя и не считая снарядов, с яростью, невиданной ни в верден-
ских, ни в соммских, ни даже в эпических весенних боях того же 1918 г.,
сметать все на своем пути, и союзники, следуя по пятам за гонимыми
канонадою немцами, начали приближаться пятью колоннами кРейну, —
тогда была поставлена врагами на очередь дня окончательная задача:
германская воля должна быть парализована не только на земном шаре
и не только в Европе, но и в самой Германии; не только в настоящем,
но и в будущем; Германия должна перестать быть субъектом и превра-
титься исключительно в объекта международной политики. И в один из
тех дней, когда эта мысль стала окончательно крепнуть среди вождей
Антанты, но еще встречала между ними некоторое противодействие
(среди военных — Першинг, Смэтс, среди дипломатов — Вильсон), —
5 октября 1918 г. к статс-секретарю Лансингу приехал швейцарский
посланник в Вашингтоне и передал только что полученную ночную
телеграмму с просьбою доложить ее немедленно президенту Вильсону:
принц Макс Баденский, вновь назначенный канцлер Германской импе-
рии, просит президента о перемирии, — и ждет ответа...

Неестественное, страшное напряжение, державшееся больше четы-

рех лет, окончилось; пружина, на которую давил своею тяжестью почти
весь земной шар, наконец сломалась; сон славы и величия, в котором
жила страна со времен Бисмарка, рассеялся — Германия рухнула к ногам
победителя.

VII

Ясно ли сознавали в Германии все значение обращения к Вильсону
и последовавшей затем теле!рафной с ним переписки? Макс Баденский,
которому Людендорф не давал ни отдыха, ни срока, требуя скорейшей
отправки первой телеграммы Вильсону, понимал, — и высказал в послед-
нем, перед отправкою телеграммы, запросе в главную ставку, — что
дело идет об утрате Эльзас-Лотарингии и других очень больших тер-
риториальных потерях. Но отдавал ли он себе отчет в том, что на карту
поставлено нечто гораздо большее — суверенитет, фактическая само-
стоятельность побежденного народа? Может быть, и сознавал, хотя потом
он утверждал, что не предугадывал еще тогда всего ужаса Версальского
мира. Во всяком случае, победители с первых же шагов не оставляли
желать ничего в смысле полной откровенности. «В сознании, что все-
общий мир зависит теперь от того, чтобы говорили ясно и действовали

искренно и определенно, президент считает своим долгом, не смягчая
резких выражений, высказать, что народы не питают и не могут питать

доверия к тем, кто до настоящего времени руководил германскою
политикою, а также подчеркнуть еще и то, что, при заключении мира
и попытке положить предел бесконечным страданиям и несправедли-
востям этой войны, правительство Соединенных Штатов может вести
переговоры только с представителями германского народа, которые

одни могут служить лучшею, нежели господствующие властители
Германии, гарантией истинно конституционного поведения. Если бы

пришлось вступить в переговоры с военными диктаторами и монархи-
ческими автократами Германии, то нам и впредь при уре!улировании
международных обязательств германского народа пришлось бы иметь
дело с ними же. При таких условиях Германия не может вести никаких

переговоров о мире, и она должна сдаться».

Германия прочла это вечером 24 октября 1918 г., в конце третьей
и последней ответной ноты Вильсона. Это был приказ безотлагательно
свергнуть Вильгельма II с престола.

Впоследствии в Германии высказывалось убеждение, что третья нота
Вильсона была пробным шаром,Ьа11оп сГеззак если немцы исполнят при-
казанное, значит, они уже готовы отдать даже свой суверенитет, лишь
бы получить мир; если откажутся, значит, никакого вмешательства во
внутренние дела они и впредь не потерпят. Но это — версия, явно пущен-
ная в ход правым, монархическим лагерем. Никаких фактических под-
тверждений и никаких логических соображений в пользу этого мнения
привести нельзя. Во-первых, лихорадочно поспешное, в несколько дней
совершенное преобразование в первые октябрьские две недели всего
государственного строя Германии в демократическом стиле с явною
и ничуть не скрываемою целью угодить этим Антанте уже само по себе
было приглашением сделать германскую внутреннюю политику предме-
том мирных переговоров; во-вторых, ведь это спустя два-три года после
всех событий разгрома можно было убивать Эрцбергера и Ратенау и лгать
в глаза себе и другим, что если бы не революция, то война окончилась бы
благополучно, — тогда же, в октябре и ноябре 1918 г., события еще были
слишком красноречивы. Между Вильгельмом, на котором лежала кровавая
вина больше, чем на ком-либо из отдельных людей, и Карлом Либкнехтом,
который, презирая тюрьму и смертную опасность, громко изобличал этого
самого Вильгельма еще в первые годы войны в кровавой вине, — нужно
было произвести выбор, и многие, даже не разделявшие программы Либ-
кнехта во всей ее полноте, все-таки чувствовали себя в октябре и ноябре
ближе к нему, чем к Вильгельму. Трудно себе представить, что Вильгельм
мог бы уцелеть на престоле даже и без третьей ноты Вильсона.

Эта нота была лишь последним толчком, ускорившим движение
трона Гогенцоллернов, уже валившегося в пропасть. Наконец, ника-
ких пробных шаров союзникам уже не требовалось. Мириада фактов
и самых отчетливых впечатлений свидетельствовала в эти последние
дни пред перемирием, что Германия лишилась сразу и надолго всякой
способности к моральному и материальному сопротивлению. Оставалось
только оформить сдачу на милость победителя. 11 ноября 1918 г. в вагоне
маршала Фоша это и было сделано Эрцбергером, Винтерфельдом и фон
Ванселовом. Германия сдала оружие, — и, связанная по рукам и ногам,
должна была ждать долгие месяцы своего окончательного и безапелля-
ционного приговора.

Остановимся прежде всего на том, что уже эти прелиминарные обсто-
ятельства ставили Германию в такое положение, в каком она не была
ни пред Вестфальским, ни пред Тильзитском миром. Прелиминарные
переговоры, приведшие впоследствии к Вестфальскому миру, затеялись
еще в 1642 г., за шесть лет до подписания трактата; война продолжалась
своим чередом еще шесть лет, пока дипломаты съезжались, разъезжа-
лись, торговались, притворно ссорились и притворно мирились. Нелепое,
растерянное предложение графа Буриана, сделанное от имени Австрии
в сентябре 1918 г., — начать «необязывающие» беседы по поводу буду-
щего мира, — конечно, провалилось, даже не удостоившись делового рас-
смотрения со стороны Антанты, уже вполне уверенной в гот момент, что
цен тральные державы погибают. Итак, то, о чем Габсбургский дом только
помечтал двое-трое суток в сентябре 1918 г. (пока не пришли известия
из Лондона, Парижа и Вашингтона), этот самый Габсбургский дом полу-
чил, едва только выразил желание, в 1642 г. Далее. Все последние шесть
лет Тридцатилетней войны, вплоть до подписания трактата, «необязы-
вающие» беседы дипломатов шли параллельно с непрекращающимися
военными действиями. Самые переговоры были переговорами не только
между одними победителями, но между победителями и побежденными.
Что касается Тильзитского мира, то он был заключен через тринадцать
дней после последней победы Наполеона при Фридланде. Правда, в эти
тринадцать дней разбитая наголову Пруссия почти не была допущена
к участию в переговорах, но у нее был деятельный и влиятельный адво-
кат-Александр I. В прямых интересах Александра было отстоять Прус-
сию от окончательного уничтожения; в прямых интересах Наполеона
было пойти на некоторые уступки Александру в этой области, чтобы
создать из него нового союзника для себя и нового врага для Англии.

Теперь, в 1918 г., все было по-другому: 1) Победитель согласился
начать переговоры только тогда, когда побежденный обратился непо-
средственно к нему с мольбою о перемирии. 2) Самое перемирие было
тем верховным благом, для достижения которого побежденный готов
был решительно на все, и победитель это определенно знал. 3) Условия
перемирия выводили Германию из числа держав, у которых есть хоть
тень возможности оградить впредь силою свои интересы, что бы и кто
бы с нею ни делал. 4) Ее враги были в вопросе о немедленном и окон-
чательном обезоружении Германии вполне между собою согласны; так
же точно были они между собою единодушны в решении не допускать
Германию до переговоров, а просто продиктовать ей будущий мир.
5) Революция, происходившая в это время в Германии, не внушала ее
победителям доверия, так как в Эберте, Шейдемане, Эрцбергере, Давиде
и других они усматривали «германских шовинистов», во время войны
поддерживавших всецело императорскую внешнюю политику.

Такова была обстановка, при которой, приветствуемый несметными
толпами, громом пушечных салютов и звоном всех церковных колоко-
лов, президент Соединенных Штатов 14 декабря 1918 г. въехал в Париж,
и начались совещания трех человек, в руки которых перешла теперь
на краткий, но важный момент власть над судьбами большей части стран
земного шара. Прежде всею они должны были решить участь Германии.
Только эта сторона их работы нас и будет гут интересовать.
Александру была нужна Пруссия, как будущая опора против Напо-
леона, как политическая величина. Ллойд-Джорджу и Вильсону Германия
нужна была как экономическая, но ни в каком случае не поли-
тическая ценность. И Англия, и Соединенные Штаты не хотели
позволить поверженному врагу обзавестись опять армиею, флотом,
самостоятельною обороною, активною дипломатиею. В этом они были
совершенно согласны с Францией. В один мартовский вечер Вильсон
и Ллойд-Джордж узнают, что маршал Фош подал свое мнение о необ-
ходимости ограничить в будущем германскую армию 200 000 человек.
Двести тысяч — так двести тысяч, они оба не препятст вуют. Но вот, спустя
дня два, они узнают, что Клемансо счел Фоша слишком в данном случае
либеральным и что он желает ограничить германскую армию одною
сотнею тысяч человек. Вильсон и Ллойд-Джордж и с этим согласны. Когда
прошел этот параграф и все остальные, за ним следующие и ставящие
Германию навсегда под самый детальный, акт ивный и ежедневный кон-
троль победителей, когда была обеспечена полная невозможность для
Германии каким бы то ни было способом обойти эти запреты, — дело
было сделано.

Германия, как активная величина, не только в настоящем, но и
в ближайшем, а может быть, и в более отдаленном будущем перестала
существовать. Заметим, что Наполеон в Тильзите оставил Пруссии с ее
9 миллионами подданных — 42 000 солдат; союзники же в Версале —
ограничили армию Германии с ее ЫУг миллионами граждан лишь
100 000. Еще легче прошло полное обезоружение Германии на море. Еще
легче — отнятие у нее торгового флота и стеснение права строить суда
(обязательством отдавать часть новопостроенных судов союзникам). Еще
легче — полное и п остоя н н ое обезоружение всех границ и обнажение
пятидесятикилометровой полосы на восток от Рейна, и интернацио-
нализация как морских портов, так и рек Рейна, Эльбы, Одера, Вислы.
И совсем уже без прений, в полчаса, Германия была навеки (т. е. пока
существует Версальский договор) лишена права распоряжаться своею
таможенною политикою: ее победители навсегда получили все нрава
наиболее благоприятствуемой стороны без взаимности, т. е. сохраняя
право, если пожелают, вовсе изгнать германские товары со своих рын-
ков. Наконец, в чисто 440 статей договора его редактор Андре Тардье, по
приказу Клемансо и по настойчивым указаниям тогдашнего президента
Республики Пуанкаре, включил целый ряд параграфов, примечаний,
приложений и оговорок, нарочно так изложенных, что в любой момент
и без особого напряжения юридической мысли Франция может начать
военную экзекуцию Германии.

Когда все это происходило, Ллойд-Джордж и Вильсон не протесто-
вали. Они поднимали голос против Клемансо только тогда, когда речь
шла о территориальных изменениях, о плебисците в Силезии и т. д.; как
будто уничтожение суверенитета Германии не было важнее и страшнее
для побежденной страны, чем все остальное!

7 мая 1919 г. приглашенной в Версаль германской делегации был
вручен текст договора. Когда на другой день Германия узнала его
содержание, возмущение и отчаяние овладели всеми классами и всеми
политическими партиями. Ведь стихийная радость по поводу окончания
войны была пережита после перемирия, в ноябре; теперь же проявлялось
одно только отчаяние, одна растерянность. Долго вчитывался я в статьи
немецких газет того времени и с любопытством замечал, что они очень
много говорят о потере семидесяти тысяч квадратных километров земли
(тогда еще не учитывали некоторых позднейших потерь по плебисци-
там, — Германия в общем потеряла 74 756 кв. километров), об утрате
5—6 млн сограждан (на самом деле Германия потеряла около 7!/2 млн —
7 375 560 чел.), говорили о потере всех колоний, всего будущего, связан-
ного с выстроенною на немецкие деньги багдадскою дорогою, которая
тоже целиком и без возмещений перешла к неприятелю, о грозящей
неслыханной контрибуции (тогда еще в точности не определенной), —
но сравнительно мало писали о главном. Армия в 100 000 человек?
Потеря права набирать ее иначе как по найму на 12 лет? Потеря права
иметь главный штаб и заводить тяжелую и даже среднего калибра артил-
лерию? Потеря права пускать эту «армию» в ход вне пределов Германии
(т. е. иначе, потеря права «даже мечтать о новых колониях»)? Это все
нехорошо, но что же делать, да и все равно, антимилитаризм во всем
свете растет, другие (т. е. победители) тоже должны будут’ приступить
к разоружению. Обязанность отныне допускать товары победителей
к себе без права ввозить к ним, если они не пожелают? Ограничение
нрава распоряжаться финансами, пока не уплачена контрибуция? Это
все временно.

Так утешали себя те, кто совсем безутешно оплакивал потери терри-
ториальные. И относительно всех этих зловещих оговорок и угроз («если
Германия не выполнит»), тоже в первый момент, оглушенные павшим
ударом, многие не задумывались, и уже тогда раздался оптимистический,
три года затем просуществовавший лозунг: «Англия и Соединенные
Штаты должны были уступить Клемансо на бумаге, но на деле они ему
не позволят губить Германию окончательно». Только три течения в Гер-
мании (среди социалистов — независимые социалисты и коммунисты,
а среди буржуазных партий — так называемые Коп11пеп1а1-Ро1ШкегХУ1 во
главе с Георгом Бернгардом, главным редактором «УоззтзсИе 2ейпп$»)
не переставали вполне отрицательно относиться к этим упованиям
на англосаксонскую помощь.

Когда 28 июня 1919 г. под прямою угрозою уже начавших маневри-
рование французских войск пришлось подписать наконец Версальский
трактат, германская пресса особенно запестрела трафаретными уте-
шительными телеграммами о том, что «МапсИез^ег СпагсПап» негодует
на Клемансо и обещает английскую поддержку в реализации договора.
Словесный дурман несколько заглушал острую боль, потому что непо-
средственное чувство говорило о совершающихся похоронах. «1Эая
бепТзсЬе Уо1к з1е111 ап зетет СгаЬе»ХУП, — сказал тогда же министр Шей-
деман в Национальном собрании, — и никто не возразил ему. Но жить
с этою мыслью было тяжело. И опять, и опя ть возобновлялись фантасти-
ческие надежды. Англия недовольна, Англия поможет...

Отчего этого не случилось? Отчего оказалось ложью и газетною сло-
весностью все, что писал «МапсИезГег СпагсПап»? Отчего и сам Ллойд-
Джордж и Вильсон оказались в положении крыловского повара при всех
попытках останови ть французов, хотя они твердо знали, что интересы
их стран в значительной мере связаны с экономическим возрождением
Германии?

Расчленим этот вопрос. Сначала зададим себе и читателю такую
задачу: как могли бы Англия и Америка помочь Германии, теснимой
французами? Тогда уже легко будет ответить и на другое: почему
ни Англия, ни Америка не пошли на те жертвы, которые были нужны,
чтобы справиться сначала с Клемансо, потом с Мильераном, наконец,
с Пуанкаре.

В том умственном столпотворении, которое породила великая война,
наблюдается странное явление: не только публицисты, но и ответствен-
ные политики сплошь и рядом опускают в своих заявлениях и соображе-
ниях часто самые важные звенья. Бывало это и во время войны, и осо-
бенно в Германии. Например, бывший статс-секретарь Циммерман так
и не мог ответи ть сколько-нибудь членораздельно на горестный вопрос,
столько раз ему задававшийся в следственной комиссии Национального
собрания: как мог он думать в 1917 г., затевая свою нелепую переписку
с Мексикою, что ему удастся склонить Мексику, а заодно уже и Яп о н и ю
(81с!) к внезапному нападению на Соединенные Штаты? Ему хотелось гак
думать, вот он и поделился своими мыслями с Мексикой (а заодно уже
с Вильсоном, которому удалось перехватить письмо Циммермана и кото-
рый опубликованием этого письма склонил окончательно еще колебав-
шуюся часть общественного мнения к войне с Германией). Точно так же
хотелось в 1919,1920,1921 гг. верить, что Англия и Америка помогут,
а как они могут помочь, — об этом думалось мало, неохотно и небрежно.
Между тем это и есть сердцевина вопроса. Помочь, т. е. удержать Фран-
цию, можно было тол ь ко насильственными мерами, т. е. либо войною,
либо крутыми репрессалиями, финансовыми и таможенными. Ни то ни
другое не было в данном случае возможно. Америка, как активный
фактор, отпала уже в 1920 г., когда Сенат окончательно отказался ратифи-
цировать Версальский договор. Да и, вообще, в экономическом спасении
Германии Соединенные Штаты были заинтересованы вовсе не в такой
жизненной, острой степени, чтобы помышлять о каких-либо суровых или
даже и несуровых репрессиях против французов. В частности, промыш-
ленные магнаты заатлантической республики определенно радовались
отчаянному положению, в какое попала Германия. Правда, финансовый
(а не промышленный) капитал Америки искал себе помещения и очень
хотел заработать на «помощи» Германии, — но, при этой двойственности
на верхах капитализма, решение Сената возымело значение окончатель-
ного приговора: невмешательство в европейские дела стало лозунгом.

Оставалась Англия.

Бесспорно, Англия существенно была заинтересована в том, чтобы
Германия как можно скорее сделалась прежним огромным рынком
сбыта для английских товаров и перестала неодолимою дешевизною
своих провенансов (происходящею от общего финансового разорения
и неслыханного падения марки) забивать английский рынок и лишать
этим работы английские заводы. Но как остановить обесценение марки,
последовательно и умышленно производимое французскою политикою?
Воевать с Франциею? Курьезно, что некоторые немецкие газеты носи-
лись и с этою мыслью (в 1920 г., потом перестали). И об этом говорили
взрослые, серьезные люди, те самые, которые тут же (и вполне спра-
ведливо) утверждали, что английский рабочий больше воевать вообще
не хочет. Почему же он захочет воевать с французами? Каким лозунгом
его поднять на эту новую, страшную бойню? Тем, что нужно заступиться
за Германию, с которой только что Англия воевала не на жизнь, а на
смерть больше четырех лет? Такие политические метаморфозы мог
проделывать в средине XVIII века Петр III, да и то в тогдашней России,
да и то поплатился троном и головою, или безумный Павел I, разделив-
ший участь отца, — но советовать подобную политику в 1920 или 1921 г.
Ллойд-Джорджу было по меньшей мере наивно. Но, если не война,тогда
что же? Ничего. Все остальное — ноты, конференции, свидания пре-
мьеров и т. п. — все это было ни к чему. Допустивши в Версале Францию
лишить Германию всякой военной силы и всякой возможности самоза-
щиты, и даже тени возможности воскресить эту силу, лишивши ее даже
средств внешне поддерживать фактически достоинство суверенного
государства, — Англия должна была считаться с создавшимся положе-
нием.

Этого не было ни после Вестфальского, ни после Тильзитского мира:
после Вестфальского, — чрез несколько лет и Габсбургская монархия,
и отдельные части Германии, вроде Пруссии, были уже ЬйпбтязГаЫк,
«способны к союзам», уже влияли на европейское равновесие; во
время и после заключения Тильзитского мира — Пруссия была нужна
Александру, потом понадобилась Наполеону, потом опять Алексан-
дру. После Версальского мира — Германия оказалась, как военная
союзница, никому не нужна.Всякий, защищающий Германию после
Версальского мира, должен наперед знать, что он осужден рассчиты-
вать только на себя самого, что сама подзащитная страна бессильна
даже пальцем пошевелить, чтобы помочь себе. АЬез! Сегтагна!™1 Она
есть, когда нужно с нее требовать платежи; она есть, как должник, за
которым числится долгу 138 миллиардов марок золотом; ее нет, когда
приходится подсчитывать силы, необходимые для уничтожения или
хотя бы изменения Версальского договора. Значит, теоретически рас-
суждая (о практическом рассмотрении этого фантастического случая
и речи никогда не подымалось), предпринимая войну с Францией для
защиты Германии, Англия должна была бы снаряди ть миллионую армию
и устроить десант на северном побережье Германии, а оттуда уже огнем
и мечом идти на французов, которые (по исчислению германского гене-
рала Тренера) через 15 дней после начала кампании войдут в Берлин.
Собрать вовремя, устроить, вооружить собственную армию Германия
не успела бы ни в каком случае; англичанам пришлось бы от побережья
идти внутрь страны, уже сплошь занятой французами и бельгийцами
(которые связаны формальным военным союзом с Францией). Чем бы
ни окончилась подобная война, Англия должна была бы понести огром-
ные жертвы. Ясно, что на эти жертвы никто в Англии никогда для такой
цели не согласится, хотя бы и была полная надежда на конечную победу.

Война между Англией и Францией — до полного абсурда невозможна,
пока дело идет только о помощи Германии.

Теперь перейдем к другой гипотезе, о которой мало говорят, но на
которую много намекают в правой германской прессе: война Германии
против поработителей.

В Германии ныне числится после всех потерь 57 550 400 человек.
Во Франции и Бельгии теперь 4172 млн + 71/, млн = 49 млн человек. Обе
эти страны в данном случае нужно рассматривать вместе, так как, по
связывающему их наступательному и оборонительному союзу, Бельгия
мобилизует в один день с Францией и ставит все свои войска под команду
французского генералиссимуса. Но у Франции ныне, сверх того, числится
41 650 000 жителей в ее колониях (тожетеперь подчиненных, в большин-
стве, всеобщей воинской повинности и уже принимавших деятельней-
шее участие в военных действиях), а у Бельгии — 15 380 000 подданных
в колониях. Это дает франко-бельгийской армии дополнительный
резервуар в 57 000 000 человек. Значит, в общей сложности французское
верховное командование располагает людским резервуаром в 106 млн
человек (считая население как метрополий — Франции и Бельгии, —так
и их колоний). Итак, против 106 млн франко-бельгийцев — 57'/9 млн
немцев. Далее.У немцев нет артиллерии и, вообще, нет готовых запасов
оружия, нет оружейных заводов, нет технической возможности быстро
вооружить ополчение, нет главного штаба, нет обученного командного
состава, нет военной аэронавтики, они — в положении повстанцев,
которым нужно импровизировать войну, потому что при деятельном
и обширном французском шпионаже, при легально и открыто, по дого-
вору, действующем контроле, — подготови ться, вооружиться заблаго-

временно — не может удаться ни в каком случае.

Затем, немцы справедливо учитывают еще один, крайне для них
неблагоприятный фактор: Польшу. Польша в самых жизненных своих
интересах связана с силою Франции и — с слабостью Германии. Без
Франции Польша даже и сейчас не так-то легко справилась бы, веро-
ятно, с немцами, хотя она вполне вооружена, а немцы почти безоружны.
Но смотреть спокойно на попытку Германии освободиться от Версаль-
ского договора Польша, как несколько раз заявляли ее государственные
деятели, не стала бы. Так или иначе, она приняла бы участие в войне.
У Польши — около 32 млн граждан (по некоторым данным, 32 750 000),
существует всеобщая воинская повинность, есть относительно большая
армия, которая во всяком случае создаст серьезнейшие осложнения для
Германии в момент решительной борьбы; не говоря уже о том, что поль-
ский коридор отрежет с первых же часов конфликта Восточную Пруссию
от остальной Германии (а в Восточной Пруссии больше 2'Д млн населе-
ния). Таковы явно неблагоприятные условия борьбы, в какие постав-
лена Германия и какие уже сейчас можно учесть. Конечно, предугадать
возможные комбинации трудно. Теоретически рассуждая, Германию
спасла бы революция во Франции, если б она разразилась в момент
наступления французов на Германию; и очень самоуверенно поступил
бы тот, кто заявил бы, что подобная возможность абсолютно, при
всех обстоятельствах, исключена; у Германии могут также, в известный
момент, оказаться союзники. Но во всяком случае в германском обще-
ственном мнении держится мысль об очень серьезном риске, сопряжен-
ном с попыткою путем новой войны избавиться от Версальского ига.
Ни в буржуазных органах (даже наиболее воинственных, крайних пра-
вых), ни в социалистических, ни в главном органе партии коммунистов,
«Э1еКо1е ГаЬпе», нельзя встретить предложений о немедленном военном
выступлении Германии против французов, пока Франция еще не подо-
шла к революции. Напротив, и коммунистическая, и социалистическая
пресса ведет упорную борьбу против опасных подзадориваний правой

печати, хотя, повторяем, и правая печать не призывает определенно
к новой войне.

VIII

Основная черта, можно сказать, душа Версальского трактата должна
быть охарактеризована так: он рассчитан на то, чтобы на долгие десяти-
летия нерасторжимо связать жизнь побежденных с жизнью победи гелей,
связать узами тесного, чуть не ежемесячно сказывающегося и напоми-
нающего о себе вассалитета, и этим сделать положение побежденных
необычайно трудным и в моральном, и в материальном отношении.
Ничего подобного не было после Вестфальского мира; нечто похожее
могло бы быть после Тильзитского мира, если бы, как уже выше было
замечено, Наполеон не стал уже скоро после Тильзита смотреть на Прус-
сию, как на один из своих резервов, который можно оставить в покое
до поры, до времени, пока он не понадобится; теперь, после Версаль-

ского мира, эта связанность, связь ядра с каторжником, к ноге которого
оно прикреплено, утвердилась в самом полном виде. Теперь, геЬиз зтс
51апйЬп5Х1Х, не может наступить такой момент, какой был, например,
после Франкфуртского мира 1871 г., когда, спустя два года, контрибуция
была выплачена, германские войска покинули Францию, и Гамбетта
мог призывать народ к труду и к терпению, к работе во имя далекого,
но неизбежного реванша. «Репзопх у 1ои]'онг8, п’еп раг!оп$ р1и5»!хх — вос-
клицал он, имея в виду далекий реванш. Теперь немецкий Гамбетта,
если бы он существовал, не мог бы дать подобного совета. Нет, немец,
начиная с президента Эберта и канцлера Куно и кончая любым голо-
дающим тружеником, которого заработок тщетно стремится угнаться за
растущим Ех181:еп2т1П1тит’омХХ1, не м о ж е т не говорить о Версальском
мире, не может не сталкиваться с ним чуть не ежедневно, как не может
арестант забыть о том, что он сидит в тюрьме.

Постоянное чувство подчиненности, зависимости от какой-то совсем
посторонней воли, не может быть ни забыто, ни заглушено в народе,
только что, несколько лет тому назад, стоявшем на вершине могущества.
Если что-нибудь не спасет Германию от Версальского договора, то еще
очень долго, может быть, до 1960-х гг., не наступит момент, когда и она,
подобно Франции в 1873 г., сможет наконец не говорить о версальских
условиях и всецело обратиться к своим внугренним делам, никем не тре-
вожимая и ни от кого не зависимая, по крайней мере в финансовых своих
расчетах и комбинациях. Но истинный, полный суверенитет и тогда
не вернется «нормальным» путем, т. е. в порядке продолжающейся силы
Версальского договора, так как целый ряд статей (и прежде всего — об
ограничении права содержать армию и флот) имеет бессрочное значе-
ние.

Эти особые свойства Версальского трактата объясняю гея некоторыми
конкретными его деталями:

1) Разрушения, произведенные военными действиями в Бельгии,
Северной Франции, Сербии, Польше, Черногории, весьма велики, а,
сверх того, репарационные суммы исчислены Антантою по чрезвычайно
широкому и щедрому масштабу. Своя рука была в данном случае поис-
тине владыкою: ведь Антанта знала, что любая сумма, которая, но
условию, будет объявлена Германии к 1 мая 1921 г., будет непременно
и немедленно принята Германиею без всяких изменений, так как под-
пись Германии под Версальским договором относится всецело и к этой
сумме,тогда еще не исчисленной. Некоторые критики Версальского мира
вычисляю т, что общая сумма (138 миллиардов марок золотом) в несколько
раз превосходит действительные убытки; что, например, из этих 138
миллиардов Франции придется получи ть около 62 миллиардов, тогда как
действительные убытки ее равны всего 18 миллиардам золотых марок,
и т. д. Уже самая сумма так колоссальна, что гарантирует финансовое
порабощение побежденной страны на многие годы. Но это далеко не все.

2) Трактат написан так, что от стран-победительниц, всех ли вместе,
или от любой из двух главных (Англии и Франции) в отдельности, зависит
по своему произволу сделать расплату более или менее тяжелой, причем
амплитуда колебаний в данном случае необычайно большая. Сейчас,
например, действует Лондонский ультиматум 6 мая 1921 г. с дальней-
шими дополнениями; завтра могут состояться новое соглашение между
державами и новый ультиматум Германии. Хуже всего следующая осо-
бенность: Германия, по Лондонскому ультиматуму, обязалась выплачи-
вать ежегодно около 3'/2 миллиардов марок золотом Антанте. Так как
у нее ежегодно даже и на финансовые нужды государства оказывается
дефицит в 3 приблизительно миллиарда марок золотом, то, значит,
и речи быть не может о возможности уплачивать еще и названную кон-
трибуцию. Конечно, Антанта знает это так же хорошо, как Германия, как
вообще всякий, кто, запасшись карандашом и бумагою, посидит пять
минут над этими нехитрыми исчислениями. Германия, разумеется, и в
прошлом году не заплатила, и в этом году не заплатит названной суммы;
из нее выжали за последний отчетный год лишь около 21/1 миллиардов
(2280 млн золотом и натурою).

Но Франции, при общей, непримиримо враждебной политике относи-
тельно Германии, важно иметь полное право чрез каждые 17 —2 месяца
требовать сначала невозможную сумму, потом компенсацию за отсрочку,
потом гарантии за компенсацию. А там, глядишь, подступает уже и сле-
дующий срок: можно опять требовать новый взнос, новых компенсаций,
новых гарантий. Можно давать мораторий, но ставить условия; потом
заявлять о нарушении условий и требовать дополнительных гарантий,
уменьшать срок моратория, увеличивать срок моратория. Не успеешь
оглянуться, уже подходит время побеседовать о третьем взносе, и т. д.
и т. д. Хуже всего для Германии то, что она, согласившись на Лондонский
ультиматум 1921 г., может теперь вымаливать все эти отсрочки лишь
в путях французского милосердия: правового базиса у побежденной
страны нет, и она это хорошо знает. Далее, платежи, которые Германия
должна производить, не только колоссальны, но и чрезвычайно дробны
и разнохарактерны по титулам, а это также в высшей степени осложняет
ее положение.

Вот один из обычных, можно сказать, ежемесячных примеров. В пер-
вых числах сентября 1922 г., после труднейших и опаснейших для Гер-
мании переговоров, после вынужденного согласия Вирта на самые уни-
зительные и убыточные «гарантии» и т. п., была дана наконец отсрочка
по уплате должных взносов до июня 1923 г. Вздох облегчения пронесся
в германской прессе. Но не успел этот вздох замереть, как вдруг оказа-
лось, что он был испущен преждевременно: Бельгия объявила, что она
имеет право требовать немедленной уплаты 30 млн марок золотом, что
эти 30 млн не были включены в отсроченную сумму и что она, Бельгия,
пустит в ход все меры, чтобы добиться уплаты. Между тем для Германии
платить (да еще по внезапному сюрпризу) 30 млн золотом так же невоз-
можно, как платить 230 млн. Значит, опять нужно улаживать, уступать,
умолять, что-то сулить, что-то отдавать.

И да не подумает читатель, что до февраля (даже не до июня) 1923 г.
еще не будет 3—4 таких инцидентов. Да и не может Германия платить
при тех условиях, какие созданы трактатом. Она потеряла земли, давав-
шие ей 80 % железной руды, около 30 % каменного угля — причем она же
должна в течение ближайших лет доставлять победителям ежегодно из
своих оставшихся копей около 24 млн тонн угля ежегодно, — она поте-
ряла все, чем владели ее 1-раждане во всем мире вне Германии (фабрики,
заводы, земли, верфи, договорные права, имущественные претензии
и т. д.); она утратила 20 % лучшей пахотной земли из своей территории
и все колонии; в 1922 г. она должна была на полмиллиарда марок золотом
выписа ть хлеба из-за 1раницы для прокормления населения; она лишена
навсегда права распоряжаться своею таможенной политикою по своему
желанию; ее порты и главные судоходные реки формально обращены
в интернациональные сервитуты; ее торговый флот, ее доки, ее лучшие
паровые лебедки сданы неприятелю; она, помимо всех платежей, должна
еще на свой счет содержать громадные оккупационные отряды, стоящие
на ее землях; ее население, по отзывам пост оронних лиц (вроде англий-
скою врача, профессора ЗТагПп^’а), так страшно изнурено, что пройдут
два поколения, пока немцы опять смогут работать с такою энергией,
как прежде, — и это при самых лучших условиях, если другие нации
будут все время обходиться с Германией, как сбольным ребенком,
которому хотят вернуть здоровье: аз а Я1ск сЫ1с! То Ье пигзеб
Ьаск Ю йеакй (он это заявил в докладе парламенту).

Упадок духа, отчаяние, ужас пред 1-розным будущим — вот, по словам
министра финансов Эриха Коха, настроение всего германского народа
в октябре 1922 г.3

При таких условиях только обывательское легкомыслие, только
туристская беспечность, только верхоглядство фланера, только сытый
оптимизм посетителя фешенебельных ресторанов могут приходить
к заключению, что «в Германии жизнь идет нормально», «в Берлине все
спокойно», «живется превосходно» и т. д., и т. д. В Польше пред разделами
(и во время разделов) тоже жилось некоторым вполне «нормально» и даже
(кое-кому) и весело: едва ли князь Радзивилл (так называемый «пане
коханку») или Щенсный Потоцкий подозревали, что они живут в страшное
для Польши время. При чахотке тоже сплошь и рядом пред самою смертью
все обстоит вполне спокойно, и даже наблюдается румянец.

Пишущий эти строки привел только что мрачные примеры не потому
вовсе, что он убежден в неизбежности для Германии участи Речи Поспо-
литой или иной какой-либо формы ехйиз 1е1а118юи11. Я хочу только сказать,
что дело обстоит с Германией крайне серьезно, и все обывательские
рассуждения на тему, что «это» уже бывало и что немцы трудолюбивый
и способный народ, а потому все уладится и т. п. — должны быть отве-
дены. Нет, этого с Германией еще не бывало. С Карфагеном — было,
с Польшей — было, с Германией не было. Может быть, что Германия, как
самостоятельная держава, не погибнет, — вот единственная оптимисти-
ческая формула, которая ныне еще разрешается логикою. Но уверен-
ности быть не может. До войны за один доллар давали четыре марки
и 20 пфеннингов. Война, поражение, Версальский мир, внутренние
потрясения — все это привело к тому, что 1 января 1921г. за один дол-

3 Ср.: Вег11пегТа§еЫаП. 1922.20 ОкТоЬег: «МиНом§кек,Кабом&кек, Еп€тиб$щп§,
]а Уегхи’еШип^... Баз дапхе \/о1к гйСег1 уог дег 1то.*Д1ояеп ИпзккегЬек зешег
2икипЙ»КХ|1.
лар давали 72 марки. Ровно через год, 1 января 1922 г. за один доллар
давали 186 марок. 1 августа 1922 г. за один доллар давали уже 648 марок,
1 сентября 1922 г. — 1298 марок, 4 сентября — 1458 марок, 23 октября
1922 г. — 4420 (четыре тысячи четыреста двадцать марок). В ноябре
1922 г. за один доллар давали уже восемь тысяч марок. И падение —
то приостанавливаясь, то ускоряясь — продолжается. Я при этом беру
только цифры официальной, нарочито оптимистической биржи Берлина;
на бирже реальной, «черной», марка все время котируется гораздо ниже.

Иностранные наблюдатели передают с удивлением (см.: Тетрз, 31
аой1, 1922), что с августа 1922 г. в целом ряде торговых учреждений
в Берлине, Лейпциге и других местах принимаются продавцами к уплате
за товары либо доллары, либо франки, и заставить брать марки невоз-
можно. Они же отмечают, что в ресторанах Берлина кельнеры постоянно
справляются по телефону на бирже о том, как стоит курс марки, и, с часу
на час, отмечают на карточках блюд изменения о ценах. (Но именно
французу незачем удивляться всем этим признакам опаснейшей финан-
совой болезни Германии.)

Если читатель вдумается в значение вышеприведенных цифр, если
он оценит тот факт, что марка в январе 1922 г. была гораздо ближе по
своей ценности к марке довоенной, нормальной, чем к марке в сентя-
бре того же 1922г., а марка в октябре 1922 г. стоила в три раза хуже, чем
в сентябре, а в ноябре в два раза хуже, чем в октябре, — то заключение
образуется само собою: летом 1922 г. случилось нечто еще более убий-
ственное для германской экономической жизни, чем все события за все
годы, с 1 августа 1914 г. по 1 января 1922 г. Что же «случилось»? Нового
ничего: но мировая биржа пришла, после срыва августовской конферен-
ции в Лондоне усилиями Пуанкаре, к убеждению, что Германию созна-
тельно ведуа’ к государственному банкротству и к полному уничтожению
ее экономической самостоятельноети; что этого хочет Франция и что
этому не может сейчас действенно воспротивиться никто (начиная
с Англии); что кабинет Бонар-Лоу настроен к Германии враждебнее,
чем Ллойд-Джордж, и что французское правительство отныне чувствует
себя еще менее связанным, чем при Ллойд-Джоржде; что поэтому воз-
можны в предвидимом будущем полное формальное обесценение марки
и выпуск новых денежных знаков уже новыми экономическими хозяе-
вами Германии. И это постепенно назревшее и вдруг проявившееся опа-
сение биржи оказалось для германской валюты гибельнее войны, пора-
жения, всех потерь и потрясений, испытанных за 1914—1922 гг. Права ли
биржа в своих опасениях или нет, мы пока не знаем. Мы видим только,
что она очень серьезно смотрит на то положение, в котором очутилась
Германская республика, и ближайшего выхода из него не усматривает.

Может быт ь, этот выход когда-нибудь найдется, может быт ь, он ока-
жется вполне неожиданным, повторяю, — тут наш анализ останавлива-
ется. Будущее от нас скрыто, его можно представлять себе таким, а не
иным, можно его желать, бояться, жаждать, мечтать о нем или пугать им,
одного лишь нам не надо, самого главного: нельзя его знать.

Мы до сих пор говорили о свойствах Версальского договора и видели,
что он закабалил Германию несравненно больше, чем это мог сделать
с нею Вестфальский мир или с Пруссией — Тильзитский мир. Мы видели,
что он фактически лишил Германию при этом суверенитет а в самом суще-
ственном, в вопросах самозащиты, и значительно урезал его во многом
другом. Мы отметили также, что, пока Версальский мир не уничтожен
или не изменен радикально, Германия не может зажить своею отдельною
жизнью, но насильственно соединена с жизнью победителей на долгие
десятилетия, и соединена узами беспрекословной покорности их воле.

Теперь нам осталось лишь вспомнить главные черты, какие отли-
чают внешнюю обстановку послеверсальскую от послевестфальской
и послетильзитской. Мы будем, как и в предшествующем изложении,
становиться исключительно наточку зрения Германии; и это сравнение
приведет нас к еще менее оптимистическим выводам.

Вестфальские договоры, как Оснабрюкский, так и Мюнстерский,
помимо всего прочего, не оставляли в руках внешних врагов на пятнад-
цать лет самых богатых земель Германии, как это сделано Версальским
договором. Тильзитского же трактата в этом отношении сравнивать
с Версальским нельзя вовсе, так как Тильзитский мир касался не всей
Германии, а одной только Пруссии; другие же германские державы, боль-
шей частью, уже до войны 1806—1807 гг. находились в союзных и вас-
сальных отношениях к Наполеону и, в частности, от Тильзитского мира
ничего не проиграли, а некоторые даже кое-что выиграли. Версальский
трактат, отдавая на пятнадцать лет в залог победителям одну из самых
индустриальных и торговых частей Германии — всю зарейнскую ее
полосу, обеспечивает за Францией возможность, путем требования осу-
ществления всего договора во всех деталях, продолжить свое пребывание
на Рейне на неопределенный срок. В июне 1922 г. Пуанкаре, принимая
депутацию общества, имеющего целью помогать жертвам войны, по
этому поводу произнес большую речь, в которой заявил, что он не при-
знает справедливыми приговоры лейпцигского суда над лицами бывшей
германской армии, обвиняемыми в жестокостях во время войны; что
он намерен отдать всех этих лиц под французский суд, который и будет
их судить в их отсутствие, рег соп1итас1ат; что затем он, Пуанкаре,
потребует у Германии выдачи осужденных для исполнения над ними
приговора и будет исчислять пятнадцатилетний срок оккупации левого
берега Рейна лишь с того момента, когда все осужденные будут’ выданы
Франции. Вот образчик того, с чем еще может столкнуться Германия по
вопросу об обратном получении своих рейнских владений.

После Тильзитского мира Наполеон, как выше указано, потребовал от
Пруссии сумму в 112 000 000 франков; доход же Пруссии за последний
отчетный год перед войною был равен, считая на франки, 101 ’/2 млн
франков. Значит, он требовал контрибуцию, почти равную одному годо-
вому довоенному приходу побежденной страны. По этому масш табу союз-
ники в Версале в 1919 г. должны были бы потребовать не 138 миллиардов
золотом, но от 3’/2 до 4 миллиардов марок. Наполеон тоже медлил, правда,
эвакуировать Пруссию, — но ведь все его царствование было сплошною
войною, его войска стояли постоем годами у друга и недруга, — и в этом
положении Европы, как уже замечено в своем месте, для Пруссии была
главная надежда на избавление (так блестяще осуществившаяся). Теперь
же оккупация прирейнской Германии принимает постепенно характер
подготовки к полной аннексии, и Версальский договор играет при этом
роль орудия для создания нужной дипломатической обстановки.

После Вестфальского мира будущность Германии была на Востоке.
Восток, раздел Польши сделал Пруссию великою державою и дал ей
возможность в следующем веке объединить вокруг себя Германию.
После Тильзита будущность Германии сначала политическая, а потом
экономическая — продолжала быть на Востоке. Сначала оправдавшиеся
надежды на Россию — освобождение в 1813 г., потом — предуказанный
Листом выход в Турцию, Малую Азию, с перспективами Месопотамии,
Персии, ширящиеся торговые связи с Россией.

После Версаля — восток, недоступный для Германии, начинается в полу-
часовом расстоянии от Дрездена, где теперь проходит юго-восточная
граница, и в двух с половиною часах железнодорожной езды от Берлина.
Россия, которая была для германской экономической жизни гораздо
важнее всех колоний, отрезана Латвией, Литвою, Эстонией, Польшей, Бал-
тийским морем, чужим и враждебным, как все теперь моря для Германии,
лишенной и военного, и торгового флота: трезубец по-прежнему в руках
англичан, и Балтийское море стало для Англии таким откры тым, каким
не было с давних времен. Турция отрезана Чехословакией, Югославией,
проливами, которые в руках у англичан. Да и сама Турция сведена к скром-
ным размерам, и лучшие ее части — Сирия в руках французов, Палестина,
Заиорданье, Месопотамия, Аравия — в руках англичан.

Осенние победы в Малой Азии Мустафа-Кемаля-паши, создающие
серьезную угрозу для англичан, благоприятны для Франции, очень бла-
гоприятны для России, — но для Германии, в ее нынешнем положении,
мо1ут оказаться полезными далеко не сразу; во всяком случае не раньше,
чем ангорские войска5®™ заняли бы Месопотамию, — если этому суждено
когда-нибудь случиться. Таким образом, даже сочувствие немцев турец-
ким победам отравлено сознанием, выраженным в передовой статье
журнала «П1е \Уосйе» от 27 сентября 1922 г.: «Э1е ГйгИзсйе ЗасИе сПе
(гапхбязсйе Басйе»^.

Помимо всею, валютный хаос на всем азиатском Востоке, нынеш-
ние восточные государства, переживающие ряд глубоких перемен, —
все это мало сулило бы непосредственных выгод Германии, если бы
даже она гуда могла со своими товарами добраться. И все-таки будущая
торговля с Россией и с Востоком одна из больших и серьезных надежд
Германии. Но зато политически — Германия на Востоке слаба, подор-
вана, расчленена. Воскрешение самостоятельной Польши в границах
до первого раздела лишило Пруссию областей в 50 432 кв. километра,
с 4 400 000 жителей, с колоссальными каменноугольными залежами,
с огромною промышленностью (в Верхней Силезии), с едва ли не луч-
шими во всей Германии — по крайней мере северной и центральной —
пахотными землями. Польша так отрезала Германию от Востока, что
даже чисто германская область — Восточная Пруссия — сделалась чем-то
вроде заморской колонии.

Такова обстановка на Востоке ближнем. Восток дальний, азиатский —
закрыт, пока у Германии нет большого, или хоть среднего торгового
флота и возможности дешевого морского фрахта. Об общей полити-
ческой конъюнктуре, созданной в Версале, я уже говорил. Фатальный
результат, порочный круг, можно формулировать так: Германия, пока
она соблюдает военные статьи Версальского договора, есть в полном
и точном смысле слова циапН1ё пё^И§еаЫеХХУ|, объект, а не субъект
международной политики; а чтобы перестать соблюдать эти статьи,
ей нужно начать войну против Франции, Бельгии и Полыни, и начать
неподготовленной, потому что ей подготовиться не дадут. На чисто
дипломатическую помощь Англии она в настоящее время рассчитывать
не может, так как Франция ничему не хочет внять, а на активную помощь
англичан, на решительное выступление Англии против Франции со спе-
циальною целью помочь Германии уповать уж совсем не приходится.
Падение кабинета Ллойд-Джорджа 20 октября 1922 г. и присутствие
в новом министерстве ярого германофоба лорда Дерби, личного друга
Клемансо, Фоша и Пуанкаре, — делает положение Германии еще хуже,
еще беззащитнее. Недаром шовинистические органы Франции встре-
тили уход Ллойд-Джорджа таким бурным восторгом.

Если бы Франция пошла по стопам Наполеона и в самом деле реши-
лась бы на систематический захват гегемонии на материке Европы, то,
конечно, Германия от этого только выиграла бы, ибо эта тенденция
французских империалистически настроенных кругов действительно
вызвала бы тотчас на сцену Англию и воскресила бы обстановку 1813 г.,
с некоторыми лишь видоизменениями. Результат борьбы был бы пред-
решен, — и Версальский мир перестал бы существовать. На это также
надеются и об этом иногда пишут в Германии. Но и тут мы имеем дело
с гипотезою, касающеюся темного будущего, так же, как тогда, когда
мы говорили о революционном взрыве в самой Франции. Логически
третьей гипотезы нельзя сейчас придумать. Либо война Англии против
Франции (вызванная только стремлением Франции к гегемонии),
либо революция во Франции и невозможность, этим созданная для
Франции, повести борьбу против восставшей Германии и ее возможных
и естественных в данном случае союзников. Ничего третьего, повто-
ряю, логически придумать нельзя, когда мы говорим о возможности
насильственного уничтожения Версальского договора.

Если же Версальскому договору суждено оставаться в силе, — то —
также рассуждая логически — через год, или два, или три даже последние
следы политической самостоятельности Германии исчезнут. Будет ли
это сделано в форме стиннесовского франко-германского «союза» или
как-нибудь иначе — для существа вопроса есть дело второстепенное.
При той валюте, какая сейчас в Германии, ни накопления капиталов,
ни уверенности в завтрашнем дне, ни далеко вперед направленного ком-
мерческого расчета быть не может. Не может также быть уверенности,
что через год или два главные богатства Германии и вся ее промышлен-
ность не перейдут в руки иностранцев и что собственные ее капиталы
еще быстрее, чем они делали это до сих пор, не уйдут за границу. А поло-
жение валюты, как уже отмечено, есть прямое последствие сознательно
и последовательно проводимой французской политики. Прав ли расчет
финансистов вроде Стиннеса, которые склоняются к полному признанию
вассалитета, к «единению» германского угля с французскою железною
рудою, к прямому или косвенному включению Германии в сферу фран-
цузского влияния, прав ли их расчет, что полная, ускоренная доброволь-
ным согласием Германии экономическая и политическая ее сдача сразу
поднимет марку, что положение сделается устойчивым в финансовом
отношении, — мы тоже не знаем. Ведь себялюбивый характер мечтаний
еще не делает их нисколько реальнее любых бескорыстных и благо-
родных фантазий. Гуго Стиннесу удалось многое; ему удалось, как поют
о нем нынешние немецкие «частушки», объединить в своих руках «все»,
от сырья до газет: «Кгай^еп Веи1е1я, кгаН^еп 51ппея, — КоаИег! Негг Ни^о
ЗНппез — Уоп йет КоИяГоГГЫя гиг 7еИипк — АПея ип1ег яетег Ьейип^»!ХХУИ
Но в области внешней политики сил его «кошелька» и сил его «разума»
часто не хватает. Гуго Стиннесу в этой области уже приходилось на своем
веку о многом мечтать и во многом разочаровываться. В 1914 г. он меч-
тал о завоевании Брие и Лонгви и о вассалитете Франции, как эконо-
мическом, так и политическом пред победоносною Германиею. Теперь
он мечтает о довершении германского вассалитета пред победоносною
Франциею. Твердая марка или твердый франк, присоединение фран-
цузской руды к немецкому углю, а если не вышло, то можно и обратное:
присоединение немецкого угля к французской руде — вот неподвижная
идея этой, не особенно глубокой, но зато вполне отчетливой психологии;
все остальное для лиц этой психологии — детали, подлежащие самым
радикальным перестановкам и видоизменениям. Но и тут мы останав-
ливаемся пред завесою, скрывающей будущее; только оно одно покажет,
чьи предположения, когда и как осуществятся.

Заключая же наш обзор, можем только высказать вкратце основную
мысль, которая сама собою постоянно возвращалась во время этого срав-
нения настоящего с прошлым: из трех катастроф, пережитыхГерманиею
за всю ее историю, Версальский мир представляется самою глубокою
и мрачною; историческая обстановка, в которой осуществляется Вер-
сальский мир, тяжелее и безнадежнее для Германии, чем историческая
обстановка, бывшая после Вестфальского и после Тильзитского мира;
если Версальскому миру суждено существовать, то Германия, как само-
стоятельная держава, прекратит свое бытие. Германский народ не погиб-
нет физически; здоровые, большие нации такой одаренности и культуры,
с таким самосознанием, не уничтожаются даже и при подобных усло-
виях, но его политической и экономической самостоятельности

грозит такая опасность, как никогда, за всю полуторатысячелетнюю его
историю.

Так ставится сейчас германская проблема в ее международном
аспекте. Фундаментальные вопросы внутренней политики Герма-
нии, связанные с Версальским миром, выходят из рамок этого этюда
и должны быть рассмотрены отдельно.

Вестфальский мир и Тильзитский мир были внешними, хотя бы
и тяжкими ранами. Версальский трактат не только изрезал и ампути-
ровал Германию, но и отравил оставшийся организм; он — не только
внешняя глубокая рана, но и тяжкая болезнь, вошедшая внутрь и там
оставшаяся.

Сорок три года (1763—1806) высокого международного положения
фридриховской Пруссии, как и сорок три года (1871 — 1914) полити-
ческого могущества бисмарковской Германии были двумя оазисами,
островками, эпизодами, эфемерными исключениями, нежданно
на короткий миг удавшимися попытками борьбы против труднопрео-
долимых сил исторической стихии. О третьей попытке такого рода речи
идти сейчас не может. Если Германия может еще когда-либо в непредви-
димом будущем надеяться даже только на изменение в своем положении,
на освобождение от ярма, так и то лишь допуская логическую предпо-
сылку новых общих гигантских войн или глубочайших, радикальных
и длительных перемен во всем экономическом и политическом быте
современной Европы.

О воскрешении же блеска и силы фридриховской державы или бис-
марковской эпохи милитаристского империализма могут говорить
в Германии только те, кто безнадежно сбит с толку грандиозностью
пережитых событий и кто не может отделаться от фантазий, обманов
и погибших снов.
Англия и Турция
Исторические корни и развитие конфликта

Подходя к огромному комплексу фактов и положений, экономических
интересов и политических тенденций, застарелых страстей и националь-
ных устремлений, который называется ближневосточным вопросом,
мы тут не стремимся дать исчерпывающий анализ всего этого колос-
сального и пестрого исторического феномена. Цель этого этюда в одно
и то же время и более узкая, и более сложная: более узкая потому,
что мы ставим в центре внимания лишь основной стержень, основную
ось, вокруг которой вращается все остальное в нынешнем критическом
фазисе Восточного вопроса: борьбу Великобритании против возрождаю-
щегося турецкого государства; б ол ее сложная — п о тому, что нас эта
борьба интересует не с точки зрения политической злобы дня, но с чисто
исторической точки зрения. В этой борьбе мы усматриваем последнее по
времени проявление особой, исторически сложившейся и обусловленной
тенденции английских правящих кругов, и мы должны проследить, чем
было вызвано зарождение этой тенденции. В необычайном обостренно-
сти этой борьбы в настоящее время мы должны будем, с другой стороны,
признать нечто характерное именно для переживаемого Англией и всем
миром вообще исторического момента. То, что в настоящее время делает
Англия на Ближнем Востоке, не совсем понятно, если игнорировать
историю до Мировой войны; то, как она делает это свое дело, совсем
непонятно, если игнорировать историю Мировой войны; то, в какой
обстановке это дело делается, может быть выяснено только при изуче-
нии истории четырехлетия после Мировой войны.

Ставя так вопрос, мы, конечно, не только не можем претендовать
в этом небольшом этюде на исчерпывающую полноту фактического
материала (еще скрываемого и часто фальсифицируемого борющимися
сторонами), но сознательно не используем и десятой доли даже и того
запаса фактов, который в нашем распоряжении в настоящее время уже
имеется. Автор хотел бы только дать основную схему явления, лишь
скупо иллюстрируя ее реальными коммен тариями. Его цель вовсе не в
том, чтобы написать историю Восточного вопроса, а в том, чтобы облег-
чить понимание лишь одного, правда, чрезвычайно важного, ингреди-
ента этой истории: английской политики, поскольку она касается судеб
Турецкой империи.
«Если бы история Англии когда-либо была написана человеком, име-
ющим знания и мужество, — а оба эти качества необходимы для такого
предприятия, — то свет был бы более изумлен, чем от чтения римской
истории Нибура», — признался один из типичных представителей бри-
танской политической традиции, лорд Биконсфильд.

Он это сказал еще на заре своей деятельности, и не в парламентской
речи, а в самом неответственном месте (в романе «8уЫ1»), но тем для нас
интереснее эти слова. Англия — «держава, с которой, что касается ино-
земных завоеваний и покорений, Рим на высоте своей славы не может
сравниться»,—заявил в 1834 г. американский политик Даниэль Уэбстер,
как бы подчеркивая и усиливая мысль молодого Дизраэли.

Английская империалистская идея, прямое порождение рано раз-
вившегося индустриализма и движимого капитала, имеет свои характер-
ные особенности, отличающие ее от кон тинентальных разновидностей
патриотизма. Рассудочность в ней преобладает. Английский империа-
лист мог с чисто щедринским сарказмом относиться к патриотической
шумихе и одновременно деловито и настойчиво поддерживать
самую насильственную политику, самые несправедливые нападения

и завоевания.

Консерватор по убеждениям и популярный литературный законода-
тель Англии XV Ш столетия, Самуэль Джонсон, по словам его друга и био-
графа Босвелла, говаривал: «Патриотизм есть последнее прибежище
мошенника» (раЕпоНзтп 181йе 1аз! геЕи^е оЕазсоипйге!). Но это не мешало
Джонсону бы ть очень довольным, ч то в Англии «патриотизм» был так
силен, что даже «мошенникам» было выгодно его придерживаться.

«Будь Англия чем угодно, со всеми ее грехами, она все же моя
страна», — писал современник Джонсона, Чарльз Черчилль1.

Культ силы умственной и физической, культ приобретения, использо-
вания и владычества, глубочайший, сознательный оппортунизм, отчет-
ливая способность различать слова отдел, полнейшее пренебрежение
какими-либо сдержками там, где речь идет об экономических и полити-
ческих выгодах Империи, и уменье, в то же время, не бравировать этим
пренебрежением, а хранить о нем глубокое молчание, наконец, прирож-
денная находчивость и чуткость, прирожденная способность в случае
нужды, мгновенно, буквально в несколько дней, круто изменить весь

1 «Ве Еп^1апс1 и'Ьа! зЬе шШ, аачТЬ аП Бег Гаи1Ь 8Йе 18 ту соипПу 8Й11».
курс тяжелого государственного корабля, забыть о вековых дипломати-
ческих традициях, если изменившаяся обстановка этого потребует, — вот
характерные черты английской политики.

С последнею по времени такою крутой переменой в британских
государственных целях (не только методах и средствах) мы и должны
туг счит ат ься.

Эта перемена касается судеб Турецкой империи; произошла она
в последние три дня октября 1914 г., а воочию обнаружилась в послед-
ние 1У1 года Мировой войны и является сейчас (и еще очень долго,
вероятно, так будет) основным регулятором всей британской политики
в обоих полушариях. Кто не отдаст себе в этом отчета и кто не вникнет
в существо и природу этого изменения, тот окажется без руля и компаса
при всех попытках разобраться не только в современности, но и в исто-
рии соотношений великих держав.

Прежде всего дадим внешнюю формулу перемены, о которой идет
речь: с того времени, как между Англией и Турцией завязываются после-
довательные сношения, т. е. с конца XVI в., особенно же с XVIII столетия,
после Карловицкого мира 1699 г., Англия считает себя заинтересован-

ною — сначала экономически, потом экономически и политически —
в существовании самостоятельной Турции и охранении ее владений;
с конца октября 1914 г., когда Турция вступает в Мировую войну, Англия
сразу и р а д и к а л ь н о изменяет эту политику, выбрасывает, как негод-
ный хлам, двухвековую, прочнейшую свою традицию, ставит пред собою
новую цель, диаметрально противоположную старой, и начинает систе-
матически сначала военными, а после капитуляции Турции 31 октября
1918 г. дипломатическими средствами дело уничтожения Турции как
самостоятельной державы. Эта новая цель и становится основным, все
собою определяющим регулятором британской дипломатии. Углубимся
в эту формулу.

Английская торговля стала сколько-нибудь заметно укрепляться
на всем Леванте не до, а именно п осл е турецкого нашествия на Запад-
ную Азию и Восточную Европу. Для Венеции, Генуи, Барселоны, для
всех средиземноморских капиталистических центров тогдашнего мира
турецкое нашествие было тяжким ударом, лишавшим их больших и цве-
тущих владений и, местами, монопольного коммерческого положения.
Для Англии же это собы тие, напротив, широко открывало двери туда, куда
ни венецианцы, ни генуэзцы ее добровольно ни за что не пустили бы.
Государство шло за купцами; военный флот Англии явился в Босфоре
чрез много лет после торгового; главный агент англо-турецкой компа-
нии потратил много усилий — пока королева Елизавета послала султану
Магомету III дары на корабле «Гектор» в 1599 г., что и вызвало нарекания
против нее со стороны Бориса Годунова, как раз силившегося в это время
создать общехристианский союз против турок.

В 1612 г. Ост-Индская компания учредила свою факгорию в Бендер-
Лббасе (тогда он еще назывался Гомбруном), и англичане впервые прочно
устроились на Персидском заливе. Даже после того, как в 1759 г. фран-
цузам удалось захватить и разгромить английскую факторию в Бендер-
Аббасе, англичане не ушли с побережья, а только перенесли факторию
в Бушир; спустя тридцать девять лет, в 1798 г., они полностью восстано-
вили все утраченное в Бендер-Аббасе, куда опять перешла их фактория.

Уже в XVII столетии англичане проникают (конечно, мирным,торго-
вым путем) в Месопотамию и здесь становятся посредниками в торговле
всех оттоманских огромных владений с Индиею. С XVIII столетия Рос-
сийская империя начинает с каждым десятилетием все больше и больше
сосредоточивать на себе взоры английских политиков. Защита Индии от
возможного русского нашествия становится одною из основных целей
всей британской политики. И сообразно с этим сохранение Турции

в целости становится уже не только желательным с точки зрения тор-
говых интересов англичан, но и гнетуще -необходимым с точки
зрения безопасности Индии и подступов к ней.

Это стремление Великобритании так могущественно базировалось
на целом ряде неопровержимых логических соображений, что его раз-
умность, как аксиому, уже не доказывали ни в Сент-Джемсском дворце,
ни в парламенте, а просто принимали, как самоочевидность, к сведению
и руководству.

Турция слабела с каждым веком, англичане это учитывали, но Турция,
владеющая берегами Персидского залива, — соседка Индии. Никакой
раздел Турции не спас бы англичан от соседства с сильною Россией,
что бы англичане ни получили при этом. Следовательно, слабая Турция
должна была существовать, потому что ее ничто не могло заменить.

В сущности, совершенно аналогичные соображения, толь ко, конечно,
при иных хронологических гранях и моментах их выявления, мы встре-
чаем, анализируя историю русских дипломатических поисков и нащу-
пываний. В России все это обсуждалось, проводилось и передумывалось
чаще, громче, отчетливее, чем в Англии, но, как это парадоксально
ни звучит, ничто во всемирной истории не похоже до такой степени
на турецкую политику Англии, как турецкая политика России. Нужно
только не смущаться хронологическими несовпадениями и видимостью,
а устремить все внимание на внутреннюю сущность обоих феноменов.

Точка зрения России на желательность сохранения до поры, до вре-
мени всех турецких владений в целости, чтобы не получить несколько
сильных соседей вместо одного слабого, эта точка зрения торжествовала
в Петербурге всякий раз, когда Россия, по условиям момента, не могла
рассчитывать на первенствующую роль при дележе турецкой добычи.
С большою энергиею на этом принципе, например, настаивал граф
Виктор Павлович Кочубей, когда в 1802 г. из Парижа пришли от посла
Моркова известия, что Наполеон заговаривает с ним довольно настойчиво
о разделе Турции. Граф Кочубей, у которого (как у бывшего посла при Бли-
стательной Порте) потребовали мнения, отозвался категорически отрица-
тельно («нет соседей покойнее турков»). Этот принцип сменялся другим,
противоположным, опять-таки всякий раз, когда Россия, по условиям
момента, имела основание надеяться, что львиная доля достанется ей.

Точь-в-точь такова была смена тайных пружин в великобританской
политике. Различие наблюдалось лишь в чисто конкре тных обстоятель-
ствах. Мотивация была одна и та же у обеих великих держав: вот отчего
они друг друга так легко и безошибочно всегда понимали там, где дело
касалось Ближнего Востока. Каковы же были конкретные отличия? Глав-
ное отличие — количественное, но не качественное. Россия несколько
раз чувствовала себя в силах начать т ап и пн 1И ап разрушение Отто-
манской империи, а в промежутках между этими попытками несколько
раз признавала благовременным поддерживать точку зрения Виктора
Кочубея; Англия же в течение всей истории считала, что «нет соседей
покойнее турков», и только в 1914—1918 гг. повела последовательно
линию завоевания турецких владений в их главной массе и присоеди-
нения их в разных формах к Британской империи.

Эту новую политическую тенденцию окрестили «учением о Средне-
восточной империи» (1йе Мй1с11е ЕазТет Етрйе 5сйоо1). О ней открыто
говорят, порицая ее, газеты ЬаЬоиг раПу, и о ней стараются говорить как
можно меньше, но определенно подразумевают ее наличность, политики
других направлений. Эта новая империя должна простираться от 1ра-
ниц Сахары, через Египет, Аравию, Палестину, Месопотамию, Персию,
до Кавказа, с одной стороны, до Индии — с другой стороны. Севрский
трактат был делом представителей этой тенденции.

Английскими Кочубеями в течение двух веков были и оба Питта,
и Стрэтфорд Каннинг (посол, не министр), и Пальмерстон, и Биконс-
фильд, и Солсбери; английские Потемкины появились в первый раз
лишь в 1914—1918 гг. в лице Ллойд-Джорджа, Уинстона Черчилля,
генерала Алленби. Но они сделали в 1914—1918 гг. почти все то дело,
о котором Потемкин только мечт ал. В этом-то и оказалась трудность
спора с англичанами, когда обнаружилось, что Турция разбита, но вовсе
не добита, и что у нее есть серьезные защитники, и когда Кемаль и бла-
гоприятствовавшие ему державы решили отстаивать всеми мерами
существование побежденной, но вовсе не поконченной еще страны.
Как случилась в Англии эта мгновенная и колоссальная перемена, чем
был вызван этот 1рандиозный и внезапный сдвиг во всем политическом
мышлении правящих классов?

Чтобы вся, можно сказать, революционная крутость и внезапность
этой перемены стала читателю вполне понятна, я прошу его вспомнить,
что, если для краткости даже игнорировать все XVIII и первую половину
XIX столетия, Англия за последнюю только половину XIX в. один раз,
не колеблясь, вступила в далекую, трудную, разорительную (и з а в ед о м о
не могущую дать ни новых владений, ни контрибуции) войну, а в другой
раз была уже на пороге к новой войне, и все это только затем, чтобы
спасти Турцию, жизненно ей необходимую.

Что в 1878 г. повторилась бы Крымская кампания (и в несравненно
худших для Англии условиях, так как Франция на этот раз была бы ней-
тральною), в этом никаких сомнений быть не может.

Так настаивать на этом приходится потому, что недавно один
выдающийся дипломат высказал, правда, вполне голословно, противо-
положное суждение. Я имею в виду книгу Джемса Джерарда, бывшего
американского посла при берлинском дворе, где он высказывает мысль,
что в 1878 г. русские приняли фальшивое запугивание (ЫпИ) за реальную
угрозу со стороны Англии2.

2 Оегагс! /. Расе 1о Сасе Ка18еп8Ш. Ьопдоп ; Уогк, 1918. Р. 283. «1п 1878...
1йе Кизиапз аПсжес! Гйешзек'ез 1о Ье Ыийес! Ьу Йзе сПр1ота18 оГЕигоре Ггот оЫат-
Ггийз о! укЧогу».
Джерард в своем голословном утверждении совсем неоснователен.
Все сведения, идущие как с русской, так и с английской стороны, и никак
не моющие быть опороченными, говорят одинаково, что если бы наши
войска вошли в Константинополь, адмирал Гримсби вошел бы в Босфор
и Черное море, и война приняла бы весьма реальные очертания.

Нет, традиционная политика Англии в 1878 г. еще была весьма тверда.
Нужно послушать очевидца и соучастника событий, чтобы понять, чем
была Турция для Англии в последнюю пред 1914 г. Русско-турецкую
войну.

Предо мною лежат две рукописные тетрадки, представляющие собою
записи, которые делал в августе 1880 г. Артур Рафалович под диктовку
графа Л. А. Шувалова (Шувалов диктовал ему со своей рукописи3 4). Шува-
лов был тонкий, опытный, очень недоверчивый, очень осведомленный
дипломат; бесспорно, он был умнее и проницательнее своего шефа,
князя Горчакова, который, впрочем, тоже вовсе не был тем ничтоже-
ством, каким в своем злобном пристрастии ославил его Бисмарк.

И стоит прочесть эти тетрадки, чтобы понять, что Шувалов вовсе
не считал ЫиГГом то, что делали и говорили весною и в июне 1878 г.
до конфесса1 и во время конгресса лорд Биконсфильд, первый министр,
и маркиз Солсбери, министр иностранных дел. Шувалов первый опреде-
лил коренную цель Англии: защитить султана от России линиею Балкан-
ских гор, которая была бы в руках султана1.

Шувалов и во время кошресса, и после кт пресса определенно считал,
что Англия была готова немедленно воевать с Россией . И по впечатле-
ниям Шувалова от разговоров с Солсбери эта забота о Балканах больше
тревожила англичан, чем даже вопрос о Карсе.

Покончивши с Солсбери на том, что конгресс можно и должно устро-
ить, Шувалов едет в Берлин и здесь, в разговоре с Бисмарком, прямо ему

3 МоГез зиг 1е Соп^гёз (1е ВегПп. Саг1зЬа(1-1ЛШс1Ьас1, аоШ 1880. СаЫег К 1. В конце
тетрадки: «Сор1е сопГогте (1и тапизсгй цие зе Ггоиуе егНге 1ез татз с!и СотГе
Р. А. 8сЬоиуа1оГГ е1 цш т’а ё€ё сПсТё раг 1иг а Саг1зЬас1 еГ а ЛЛ/Пс1Ьас1 еп аой( 1880».
АгШиг КаГГа1оУ7ксИ (в бумагах Рафаловича, в архиве бывшей Канцелярии министра
финансов).

41Ъ10. Первая тетрадка: Вёз 1е с!еЬоШ с1е поз роиграг1егз )е гетагцшп цие ГоЬ}есбГ
рппсгра! с!е ГАп$1е1егге е€ак )а зерагайоп с1е 1а Ви1$апе еп 4еих ауес 1а П^пе с1ез Ва1-
капз Ыззёе ап 8и1Гап айп (1е 1е с1ёГеп{11е сопСге поз а^геззюпз йЛигез.

Вторая тетрадь: Ьогд ВеасопзйеИ де зоп сбгё сйегсйак йез соирз 4е ШёаГге еС
зе сгоуапГ зоШепи раг 1а паНоп, п’аигай раз геси1ё деуапГ 1а хиегге.
говорит, что не Австрия, а именно Англия больше всего расположена
объявить России войну, и что английские флоты вполне готовы6.

Бисмарк согласился с этим воззрением и сказал Шувалову: «В таком
случае вы правы, что ведете переговоры с Англией. Она бы с вами и одна
воевала , тогда как Австрия объявила бы вам войну, только имея союз-
ников».

Повторяю, это — лишь новое и очень авторитетное подтверждение
того, что так бездоказательно надумал отрицать Джерард.

А теперь от 1878 г. перейдем к 1914-му. Еще в сентябре 1914 г. англий-
ская политика относительно сохранения Турции та же, что была в 1878 г.,
та же, что была в 1774 г., та же, что была в 1599 г., но 30 октября 1914 г.
происходит великая метаморфоза.

С первых же дней войны против Германии в Лондоне были получены
известия об агитации Энвера-паши и Талаата-паши в пользу выступле-
ния Турции на стороне Германии. Английский кабинет был встревожен.

Дела слагались так: если воевать нужно будет только против Германии
и Австрии, то Россия (в случае удачи) получит Галицию и, может быть,
польские земли Пруссии; Англия же уничтожит германский военный
и торговый флот и получи т германские колонии или значительную часть
их в Африке и близ Австралии. Если же еще Турция вступит в борьбу,
то она будет разделена между Англией и Россией, и при этом львиная
доля, конечно, достанется России, которая овладеет всею Малою Азиею
и проливами. Если даже Месопотамия, Аравия и Палестина достанутся
Англии, все равно эти владения будуг висеть на волоске: русская армия
ударом из Северной Персии и из-за всей неопределенной и колоссальной
границы Малой Азии и Месопотамии может всегда вытеснить англи-
чан и дойти до Персидского залива. Другими словами, при вступлении
Турции в войну она должна была погибнуть, и, погибая, она подводила
русскую армию к Индии. Английский кабинет уже тогда предвидел, что
спокойно владеть Месопотамией, Палестиной и Аравией можно будет
лишь тогда, если с севера из Персии, Армении, Анатолии не будет гро-
зить по необъятному флангу какая-либо серьезная сила. Если теперь,
в 1922—1923 гг. непереносимо существование на севере от Месопотамии

61е гёропсПз аи ргшсе, ци’П ёСак с!е поТге 1п1ёгёТ еу!с1епГ с!е пё^осгег ауес сеПе
Лез ршззапсез, ци! ёГай 1а р1из сИзрозе а поиз с1ес1агег 1а $иепе, сеПе допЧ 1ез ЛоПез
ёГагеШ Гоисез ргёГез (1Ыс1. Первая тетрадь).

ЕПе уоиз аигак Гак 1а ^иегге ГоШе зеи!е.
кемалевской Турции, то насколько же опаснее могла казаться в 1914 г.
перспектива укрепления там России? Не лучше ли не получать ни Месо-
потамии, ни Палестины, ни Аравии и зато сохранить по-прежнему Тур-
цию в качестве барьера и буфера?

Сэр Эдуард Грей, не поколебавшись 4 августа, когда нашел это нуж-
ным, послать Германской империи уль тиматум с девяти часовым сроком,
шел на все, даже на прямые унижения в августе, сентябре и октябре того
же 1914 г., лишь бы спасти турок от собственного их рокового шага.

Чтобы в точности уразуметь настроение и воззрения Грея в этот
момент, нам достаточно вспомнить его речь, произнесенную в Палате
общин по поводу англо-русских дел в Персии за Р/2 месяца до войны,
14 июня 1914 г.: «Две великие нации, которые в Азии граничат так близко
и на таком большом протяжении, как Великобритания и Россия, имеют
выбор лишь между двумя возможностями: их отношения могут быть
сердечными или натянутыми, но никак не индифферентными». «Эти
слова, обличающие беспокойство и выражающие у1розу, могут нам объ-
яснить вполне удовлетворительно, почему английский кабинет вовсе
не стремился удлинить эту и без того длинную англо-русскую границу.

Не было той жертвы, на которую не шло бы английское правитель-
ство, не было того ущемления самолюбия, которое бы показалось ему
непереносимым осенью 1914 г., — лишь бы удержать Турцию от войны.
7 августа, через три дня после вступления Англии в войну против Герма-
нии, сэр Эдуард Грей приказывает своему константинопольскому пред-
ставителю Бьюмонту обещать Турции, что Египет не будет аннексирован
Англией, вопреки слухам; значит, Грей сам признавал этим права Турции
на давно уже отня тую у нее англичанами страну. Вечером 10 ав1уста
«Гебен» и «Бреслау» входят в Дарданеллы.

Грей согласен не сердиться, лишь бы турецкое правительство сняло
немецкий экипаж и заменило его турками. Немцы остаются на судах.
Грей тогда («Белая книга» о войне с Турцией, № 13, телеграмма 12 авгу-
ста)1а просит только, чтобы «германским судам не было позволено совер-
шать военные действия в проливах».

Турки внезапно устраняют всю британскую морскую миссию с адми-
ралом Лимпусом во главе от активной службы на турецких судах. В ответ
(№17,16 ав1уста) Грей предписывает Бьюмонту уведомить турецкое пра-
вительство, что «если Турция будет соблюдать лояльный нейтралитет»,
то державы Согласия гарантируют ей независимость и защиту. Турция,
игнорируя эту ноту, требует немедленного отказа держав от капитуля-
ций, от специальной юрисдикции и т. п. привилегий. Грег! в ответ пред-
писывает Маллету (сменившему 18 аыуста Бьюмонта) объявить Порте,
что если турки вышлют экипаж «Гебена» и «Бреслау»? и вообще будут
блюсти нейтралитет, то Англия и на эти требования ответит уступкою,
и, кроме того, союзные державы письменно обязуются во время войны
и при заключении мира охранять целость Турции (№ 28,22 ав1уста).

В от вет на это Грей получае т от Маллета известие, что прибыл новый
контингент германских офицеров для службы в Константинополе (№ 31,
24 августа), и другое,тоже очень неприятное, что турки захватили в Газе
у египтян сорок верблюдов, навьюченных припасами (№ 35,26 августа),
и что виновны в этом внезапном открытии военных действий против
Англии немцы (№ 36). Грей решает игнорировать неприятность с вер-
блюдами, несмотря на всю ее злокачественную симптоматичность.

Но вот начинается «лихорадочно» общая мобилизация турецкой
армии и флота, закупка хирургических инструментов и перевязок, при-
нимаются, при помощи немцев, экстренные меры в проливах (№ 39).
Летят одно за другим тревожнейшие сведения об эмиссарах, посланных
в Индию и в Египет готовить восстание, о мобилизации турецких войск
в Хиджазе, о том, что «нет недостатка в признаках» желания Турции
напасть на Египет (№ 44, 28 августа). Маллет заявляет визирю: «Наше
терпение не бесконечно». Но визирь вяло отрекается от очевидных фак-
тов и продолжает действовать в прежнем духе. Тогда Маллет (5 сентября)
вторично говорит с великим визирем: «Мы искренно желаем независи-
мости и целости Турции», но пусть она не думает, что Великобритания
ее боится (№ 64, 6 сентября). Но Турция увлекалась уже своею звездою
и ничего не хотела ни слушать, ни понимать.

«Самые абсурдные рассказы о восстании в Индии и в Египте и гото-
вящемся крушении Британской империи широко здесь распростра-
нены», — доносит Маллет Грею. И все-таки Грей медлит отдать приказ
английской морской миссии выехать из Константинополя, хотя он же
сам пишет, что английское адмиралтейство считает положение моряков
«уже теперь унизительным» (№ 67). О выезде же всего посольства еще
и речи не поднимается. 8 сентября Порта односторонним решением
отменила все капитуляции; спустя два дня Грей получает новую теле-
грамму о прибытии в проливы снарядов на три тысячи полных залпов
для «Гебена» и нескольких батарей тяжелых гаубиц (№ 72). Вообще же
флот —да и вся Турция — теперь (16 сентября, № 76; 14 сентября, № 74
и др.) уже вполне в немецких руках. И все-таки Грей не желает дозволить
Турции «упасть в пропасть»,т. е. достаться России: «Я желал бы указать
турецкому правительству, что пока оно соблюдает нейтралитет, все, что
мы ему обещали, остается в силе» (№ 77).

В средине октября 1914 г. девяносто семь ящиков с золотыми
слитками было отправлено в Константинополь чрез Рущук (№ 131,
16 октября). Со всех сторон шли известия, что деньги, оружие, припасы
всякого рода в изобилии доставляются в Месопотамию, Сирию, Пале-
стину, северную Аравию. Поход на Египет принимал все более и более
определенные очертания. Тайный ввоз ружей в Египет продолжался
непрерывно (№ 136). И мелкие и крупные провокации, и серьезнейшие
угрозы, и самые открытые враждебные действия со стороны Порты
следовали непрерывно. Эдуард Грей твердо решил ни в каком случае,
что бы турки ни делали, войны им не объявлять, и все его агенты это
определенно знали8.

Наконец, 21 октября бедуины на турецкой службе перешли египет-
скую границу и заняли Магдабский оазис в Египте, а 29 октября (н. с.)
турецкие миноносцы вторглись в Одесскую бухту и потопили русскую
канонерку «Донец». Жребий был бесповоротно брошен. 30 октября все
послы Антанты потребовали свои паспорта и на другой день покинули
Константинополь.

Началась война Турции одновременно с тремя великими державами,
точнее с двумя — Англией и Россией, так как Франция могла участвовать
в действиях на восточном фронте лишь в не очень значительной мере.

Дипломатия английской войны против Турции, если можно так
выразиться, пережила за четыре года две различные фазы: до выхода
России из войны Англия стремилась захватить возможно больше земель
на юге азиатской Турции, но Константинополь все же считала для себя
потерянным, что же касается будущей Турции, то, естественно, с англий-
ской точки зрения было предпочтительнее, чтобы все, не попавшее
в руки англичан, по возможности осталось за турками, а не перешло
бы во власть России; но после прекращения Россией военных действий
Англия ставит своею целью уже не только завоевание Месопотамии,

8 Ср.. № 157: Сэр Л. Маллет — сэру Эдуарду Грею (Константинополь, 22 октября
1914 г.): «так как ему (турецкому правительству) известно, что мы войны ему
не объявим!»
Аравии, Палестины и Заиорданья, но и занятие Константинополя и, по
возможности, захват всех прочих владений Турецкой империи.

И в первой, и во второй фазе новое воззрение Англии на будущую
Турцию, в сущности, одинаково: Турция уже больше н и ко гд а не сможет
служи ть буфером и щитом от России, поэтому Англия должна возможно
скорее занять эти территории своими войсками; до осени 1917 г. имелись
в виду договоры и соглашения о разделе Турции с Россией, после этого
срока договоры отпали, но основная точка зрения Англии не менялась
уже, оставаясь тою же, какая возникла и ут вердилась в момент вступле-
ния Турции в войну.

За стратегико-политическими соображениям“ следовали, не уступая
им во влиянии, мотивы чисто экономические. Месопотамская, мосуль-
ская, может быть и персидская нефть, месопотамские сельскохозяйствен-
ные возможности, гигантские работы по ирригации, по железнодорож-

ному строительству, по расчистке рек и речных рукавов для судоходства,
работы, способные обеспечить целым поколениям сталелитейщиков
и других фабрикантов сбыт товаров, а рабочим — обильные, долгие
и верные заработки — вот что за время войны стало все чаще и чаще
поминаться при обсуждении вопроса о будущих английских завоеваниях.

Все эти мотивы, вместе взятые, заставили Англию в течение всей
войны нести неслыханные жертвы на азиатском театре,тратить там свои
отборнейшие войска, предпринимать тяжкие походы (в 1917—1918 гг.)
в Палестину, где в иные дни погибало больше солдат от солнечного
удара, чем оттурецких и немецких пуль и ядер, не останавливаться пред
самыми изнурительными трудами и самыми I рандиозными расходами.
Напрасно ярился Клемансо на заседаниях Верховного военного совета
союзников, умоляя, укоряя, уличая англичан в том, что они больше
думают о Месопотамии, чем о Фландрии и Франции, больше уделяют
внимания туркам, чем немцам. Англия твердо решила, что так как ее
добыча будет в Азии, а не в Европе, то она должна, по возможности, этою
добычею завладеть еще до конца войны. И именно в осенние месяцы
1918 г. победоносное, окончательное, общее и одновременное наступле-
ние всех английских армий на турок вымело прочь ослабевшие турецкие
отряды из Сирии, Палестины, северной Месопотамии.

29 октября 1918 г. Турция капи тулировала.

9 Тоже диктовавшимися, в последнем счете, экономикою.
Ш

Сдача Оттоманской Порты была оформлена в договоре о переми-
рии, подписанном в Мудросе 31 октября 1918 г., ровно чрез четыре
года, день в день, после вступления турок в войну. Вот пункты пере-
мирия, которые прямо относятся к Англии и в которых Англия была
непосредственно заинтересована10: 1) откры тие Дарданелл и Босфора
и свободный вход в Черное море; военная оккупация союзниками всех
фортов на Дарданеллах и Босфоре (§ 1); 2) военная оккупация союзни-
ками системы туннелей в Тавре (§ 10); 3) немедленный отход турецких
войск на северо-западе Персии к довоенной границе, эвакуация части
Закавказья, остальное же Закавказье должно быть эвакуировано, «если
этого потребуют союзники после изучения положения дел на местах»
(§ 11); 4) сдача всех турецких гарнизонов в Хиджазе, Йемене, Сирии,
Месопотамии, уход войск из Киликии (§ 16).

Другие статьи (нас тут меньше интересующие) обезоруживали Тур-
цию и отдавали в руки победителей ее главные пути сообщения. Словом,
Турция, как и Германия, уже наперед знала после перемирия, что самый
мир будет ей продиктован, а вовсе не обсужден вместе с нею. Но в том-то
и дело, что тут союзники были очень мало согласны между собою.

Чрезвычайно сложный и острый вопрос стал пред союзниками. Инте-
ресы Англии заключались в том, чтобы довершить начатое во время
войны: укрепиться в завоеванных уже частях Турецкой империи, щедро
обозначить границы этих новых английских владений, утвердиться
в проливах, чтобы диктовать свою волю всем прибрежным черномор-
ским державам, и свести остатки Турции и Анатолии к узким полоскам
сопредельных с Анатолией вилайетов.

Французская же точка зрения была диаметрально противоположна:
и традиции, и, что несравненно существеннее, прямые экономические
и политические интересы диктовали французскому кабинету поведение,
совсем не похожее на английское.

Мы упомянули о традициях. Они установились, правда, не сразу.

При последних Валуа и при Бурбонах отношение Франции к чуркам
было двойственное. С одной стороны, турки были нужны, как союзники
и опора, сначала против Габсбургского дома, потом против России; с дру-

0 Апшзбсе а Моискок 1е 31 ОсТоЬге 1918, § 10, 11, 1ь. В тексте Севрского
договора перемирие отнесено к 30 октября, когда последовало согласие Антанты.
гой стороны, Версальский двор не переставал при случае разрабатывать
планы, клонившиеся к захвату Константинополя. В 1495 г. Карл VIII купил
«права» наследства у наследника последнего византийского императора;
в XVI столетии, в эпоху блистательного расцвета Оттоманской империи,
эти мечты нужно было поотложить; но при Людовике XIV, вскоре после
отступления армии Кара-Мустафы от Вены, главный комиссар Морского
ведомства, Гравье д'Ортьер целых два года (1685—1687) возился над
изучением дарданелльских укреплений и изготовлял проект взятия
Константинополя. Но турки оказались все-таки и сильнее и нужнее, чем
подумал было Людовик XIV, и на них опять стали смотреть в Версале
не как на будущую добычу, но как на настоящих союзников.

В течение XVIII в. последовательною политикою Франции было защи-
щать, по мере возможности, неприкосновенность тех стран, от гибели
которых могли усилиться другие державы, но не сама Франция. Прежде
всего в опасном положении казались Польша и Турция, и после гибели
Польши с тем большею энергиею Версальский двор стал поддерживать
Турцию. В течение всего XIX в. продолжалась эта тенденция, и Крымская
война была с этой точки зрения вполне в градициях французской дипло-
матии. Правда, эта дипломатия с давних нор облюбовала Сирию, как
ту прибрежную полосу азиатской Турции, где уместно и предусмотри-
тельно насаждать французское «влияние». Но губить Турцию французы
не хотели ни в каком случае.

К концу XIX и началу XX в. они были больше всех других народов
заинтересованы материально в существовании Оттоманской империи.

К моменту окончания войны ЗИ миллиарда франков золотом, больше
60 % всех иностранных капиталов, вложенных в турецкие казенные
и частные дела, принадлежали французам.

Отсюда становится ясным очень многое в упорном англо-француз-
ском антагонизме в эпоху Севрского договора. В воскрешении «ЭеИе
ОПотапе»11 англичане заинтересованы очень мало, а французы очень
много, именно потому, что в турецких государственных долгах английских
денег пропадает около 14 % всей суммы долга, а французских, как сказано,
больше 60 % всей суммы. Весьма понятно, что пока существовала «ИеПе
ОПотапе», французы там имели огромное влияние, как самые крупные
кредиторы; англичане же успели в Севре незаметно и успешно заменить
это финансовое учреждение чисто политическим, особою комиссиею, где
главные державы-победительницы были представлены поровну.
Но главное заключалось не в этом. Ллойд-Джордж в Севре с таким
жаром и готовностью поддерживал греческие притязания, так потвор-
ствовал всем мегаломанским планам Венизелоса, так подстрекал его
к неуступчивости, что было вполне ясно, куда клонится английская
линия: к окончательному подрыву всякой возможности существования
самостоя тельной Турции даже в самых скромных пределах. И прежде
всего — отнять у турок не только Константинополь, но и Смирну; если
нельзя самолично ее потребовать, все равно, можно отдать тем же гре-
кам. Венизелос в виде одного из аргументов приводил «гипотезу» ($1с!)
о рождении в Смирне... Гомера, а Ллойд-Джордж принимал эту и подоб-
ную аргументацию к соображению и выслушивал ее с совершенным
участием и сохраняя полную серьезность.

В этом-то и была разница, принципиальное и непримиримое отличие
французских интересов от английских: французы желали отхватить (и
отхватили) у Турции определенную, еще с Крестовых походов облю-
бованную территорию, Сирию; но они прямо были заинтересованы
в том, чтобы кроме них и кроме англичан — так как с этим все равно уже
ничего нельзя было поделать — никто ничего больше у турок не брал.
Англичане же делали все от себя зависящее, чтобы от Турции остались
лишь обломки и обрывки. Они возбуждали сегодня греков, завтра армян,
послезавтра даже курдов требовать «самоопределения» в широчай-
ших границах. И когда эта агитация не приводила к быстрому успеху,
то английские войска брали на себя местами инициа тиву в этой борьбе
за самоопределение турецких подданных. Оставить турецкий «горб»,
сохранять длиннейший необеспеченный с севера месопотамский фланг
они не хотели ни в каком случае.

Французы, заинтересованные материально и политически в восста-
новлении Турции, были в Севре стеснены жесточайшим образом: пере-
живались первые месяцы после ратификации Версальского договора,
намечались пути и средства к тому, чтобы заставить Германию платить
по договору, предвиделись плебисциты и дальнейшие урезывания гер-
манской территории, и главное — пред лицом всех этих возникавших
трудностей необходимо было во что бы то ни стало сохранить в Севре
союзный фронт. Уже тогда наметилась та линия взаимных уступок,
которой суждено было в январе 1923 г. привести к занятию Рурской
области, с одной стороны, и к срыву Лозаннской конференции, с другой
стороны: французы должн ы были предоставить турок их участи с тем,
чтобы англичане предоставили немцев в распоряжение французского
правительства. После короткой и робкой борьбы французы отступились.
Ллойд-Джорджу было предоставлено творить Севрский договор по соб-
ственному усмотрению. 10 ав1уста 1920 г. Севрский трактат был подписан.

Обратимся к этому документу.

Если бы я не должен был считаться с размерами статьи, то непре-
менно попытался бы дать характеристику Севрского трактата во всей
полноте. Это, по моему глубокому убеждению, один из любопытнейших
дипломатических документов, какие только знает всемирная история. По
преданиям, когда после 18 брюмера генерал Бонапарт поручил Сийесу
написать новую конституцию, поседелый в интригах политик, желая
подделаться под военный тон нового владыки, спросил: «Нужно напи-
сать так, чтобы было кратко и ясно?» На что диктатор ответил: «Пишите
так, чтобы было кратко и неясно». Этот ответ весьма понятен: если
необходимо писать республиканскую конституцию так, чтобы вышло
самодержавие, то, конечно, излишняя ясность может либо уничтожить
конституционное обличие, либо затронуть самодержавную сущность.
Точно так же всякая чрезмерная точность в Севрском договоре могла бы
только стеснить свободу английских действий в дальнейшем завоевании
азиатской Турции. И если читатель попробует не пробежать Севрский
трактат, а внимательно в него вчитаться, то он вынесет такое впечат-
ление, будто пред ним некий проект, в общих чертах устраивающий
предполагаемое благо каких-то очень далеких и малознакомых самому
автору этого проекта народностей; нечто вроде очень модных в XVIII в.
литературных упражнений просветительных философов, изощряющих
свое глубокомыслие по специальной просьбе экзотических потентатов
на благо какого-либо более или менее проблематического племени.
Это — только с чисто внешней стороны: коалиционный кабинет Бри-
танской империи, но существу дела, решительно не походил по своим
целям и тенденциям ни на восторженного Рейналя, ни на красноречи-
вого Мабли, ни на скорбного Жан-Жака.

К сожалению, нужно быть кратким и поэтому ограничусь одним-
двумя примерами. Выберу их с умыслом из той части трактата, которая
касается Курдистана. Взять, например, историю с «ассиро-халдейцами».
Кто это такие?

В основной (62-й) статье, касающейся Курдистана, предусматрива-
ется, что будущий план автономии Курдистана должен заключать полные
гарантии защиты интересов «ассиро-халдейцев и других этнических
или религиозных меньшинств». Мало того, беспокойство союзников по
поводу этих ассиро-халдейских интересов оказывается настолько нау-
чим, что уже наперед заявляется, что даже окончательное установление
границ между Курдистаном и Турцией произойдет лишь впоследствии,
в зависимости от этих интересов11.

После Севра дело повернулось так: стародавняя, очень пестрая
и сложная по своему этническому составу группа аборигенов, назван-
ная в Севрском трактате ассиро-халдейцами, но сама себя называющая
иначе (и неодинаково в разных местностях), стала И1рать в английской
политике роль чисто служебную и вспомогательную. Когда было нужно
держать в узде арабов с Фейсалом во главе, указывалось на необходи-
мость охранять ассиро-халдейцев; когда желательно было отхватить от
Турции лишнюю полосу в пользу Курдистана, говорилось, что на этой
полосе живут ассиро-халдейцы, алчущие самоопределения; наконец,
когда все же было признано полезным укреплять и поддерживать араб-
ское царство Ирак, созданное в Месопотамии, — тогда было, в порядке
спешности, установлено, что ассиро-халдейцы едва ли не те же арабы,
и что во всяком случае их интересы и интересы арабов в Месопотамии
совпадают. Особенно точно это было установлено относительно погра-
ничных с Ираком местностей Курдистана и относительно всего Ирака.

Затем, об ассиро-халдейцах не было ни слуху, ни духу, как вдруг
с осени 1921 г. стали поступать в Лондон изумившие всю прессу изве-
стия: ассиро-халдейцы взбунтовались! Они, к которым было проявлено
в Севре столько внимания, заявили, что они вовсе не арабы и не желают
подчиняться арабам ни в Месопотамии, ни в Курдистане; что, вообще,
они просят оставить их в покое. Тщетно уговаривал их верховный
комиссар сэр Перси Кокс, что они арабы; ассиро-халдейцы продол-
жали упорствовать. Только две военные экспедиции в курдистанские
горы и горные плато, посланные англичанами и скромно названные
«осмотром границы» (официально о них, вообще, ничего не было
объявлено), убедили ассиро-халдейцев в преимуществах английской
аргументации.

11 «Се р1ап с!е\та сотрогСег с!ез ^агавйея сотр1ё!е8 роиг 1а ргоСесбоп «Дез Аззуго-
СЬаИёепз еТ аиСгез ттопгёз ёЙи^иез ои гёП^еизез (1ап8 Г тГёпеиг йе сез гё$роп5
еС с1апз се ЬиГ, ипе сотшшзбюп... хззйега 1ея Иеих роиг ехагтпег еГ дёыдег циеПез
гесбйсабопз х’П у а Ией с1еуга1еп( ё(ге Гайез а 1а Ггопбёге с1е 1а Тигцше».
Но обратимся к дальнейшим иллюстрациям существа и внешности
Севрского трактата.

Границы «автономного» «Курдистана» определяются Севрским трак-
татом в высочайшей степени неясно и небрежно, с каким-то умышлен-
ным косноязычием, абсолютно несвойственным англичанам, когда они
хотят быть точными: «местности, где господствует курдский элемент,
расположенные к востоку от Евфрата, к клу от южной границы Арме-
нии — как она будет определена впоследствии — и к северу от границы
Турции с Сирией и Месопотамией»12,1раницы которых (по ст. 27 того
же трактата) тоже определены так, что толковать их можно весьма раз-
нообразно. Самая автономия страны гарантируется столь же туманно,
как ее границы.

Вообще обозначение границ необычайно характерно для всего трак-
тата во всех его частях.

Эта 62 статья, трактующая о границах Курдистана, как две капли
воды похожа по своей редакции, например, на статью 27, где речь идет
вообще о границах Турции, или на статью 66, где говорится о границах
Смирнского округа.

Нигде почти мы не встречаем тут точных обозначений—рек, гор,
горных проходов, меридианов, широт, словом, всего того, чем в докумен-
тах этого порядка обозначаются границы. Всюду — какая-то неясность,
недоговоренность, как бы умышленное нежелание точно выразиться;
похоже на то, будто взрослый человек зачем-то вздумал пародировать
сбивчивый ответ школьника на экзамене географии.

Мы выбрали статьи о Курдистане неслучайно. «Курдистан», т. е. укре-
пление английской оккупации между Персией и верховьями Тигра (под
внешним видом автономии курдского народа, который никогда о ней
не просил), — вот что должно было составить препятствие как для турок,
так и для русских в случае их угрожающей политики относительно
Месопотамии. Захват всей Персии являлся с этой точки зрения пря-
мым дополнением к созданию Курдистана, потому что иначе и чурки,

' ТпвГё е€с., Зесбоп III, агТ 62: «13пе сошпйззюп 81ё§ап1 а Соп81апбпор1е еТ сот-
розёе с!е (пл.ч тетЬгез гезресбуетепС поттёз раг 1ез Ьгкаптцие,

Ггапса18 е! ИаИеп ргерагега дапз 1ез з1х то1з а да!ег де 1а визе еп хч^иеиг ди ргёзеп!
Тгайё ГаЩопогте 1оса!е роиг 1ев гё&юпз ой дотте I е1етеп( Коигде, зкиёез а ГЕзС
де ГЕирйгаТе, аи Зий де 1а Ггопбёге тёпсИопа1е де КАгтете Те11е, ци’еПе роигга ёТге
дёГепптёе икепеигетепГ е( аи Могс! де 1а Ггопбёге де 1а Тигдие атес 1а Зубе еТ де
1а МёзороТагтие, сопГогтётепТ а 1а дезспрбоп, доппёе а Гагбс1е 27, II, 2-е е! 3-е».
и русские могли бы воспользоваться Персией, как плацдармом для
развертывания и прохода войск и как оперативной базой. Оба захвата
были трудны и ненадежны при существовании вполне самостоятель-
ной Турции между Босфором и Кавказом. Вот почему в 1919—1922 гг.
английскому кабинету показалось и более экономным, и более основа-
тельным — покончить со всеми попытками турецкого национального
возрождения. Вот почему и границы Курдистана были для англичан тем
выгоднее, чем неопределеннее.

Чтобы уже покончить с примерами пограничного размежевания,
обратимся к отделу VI, статье 66, трактующей о границах Смирнского
округа. Какой бы стороны округа, кроме моря, эта статья ни касалась, —
всюду будущая граница обозначается так: «линия, которая должна быть
определена на месте» (ипе а бёГегтшег зиг 1е Геггат). Определять
же ее должны были (реки, которым англичане решили отдать Смирну,
сопутствуемые английскими войсками.

Таковы образцы статей Севрского трактата.

Коснемся еще — в заключение и в подтверждение всего вышесказан-
ного — вопроса о Константинополе.

Согласно 36 статье Севрскою трактата Константинополь был (в довольно
неясных выражениях, правда) все же предоставлен султану. Но относи-
тельно проливов — англичане настояли на объявлении их совершенно
«свободными» для прохода чрез них как во время мира, так и во время
войны всех военных судов (без различия флага), т. е. бе Гас1о
Черное море переходило в бескон трольную власть Великобритании’3.

В том отделе, который занят вопросом о проливах (БесНоп II. 19ё1гойз),
мы находим (в статье 38 и следующих) положение об особой, созда-
ваемой специально «Комиссии проливов». Это комиссия, куда входят
представители Англии, Франции, Италии, Японии, Греции и Румынии;
Соединенные Штаты, посылают своего представителя, «когда захотят
участвовать в комиссии». Участие России, Болгарии и Турции оговорено
словами: «с того дня, как они сделаются членами Лиги Наций».

Иначе говоря, проливы, которые были заняты английским флотом
еще с момента крушения Турции, — с 31 октября 1918 г., при подписании

13 Тгайё еТс. (Гай а БеУгезДе 10 аойт 1920), агбс1е 57: «Еа пахб^абоп бап?> 1ез БеТгойз
сотргепапТ 1ез БагбапеИея. 1а тег бе Магтага е( 1е Возрйоге зега а Гауепй оиуеПе
еп Тетря бе ра1х еТ еп (етрз бе $иегге а 1оиз 1ез ЬабтепТз бе соттегсе ои бе ^иегге
е(: аих аёгопеГх тПйайез еГ соттегсгаих запв бгзбпсбоп бе рауйюп».
перемирия в Мудросе, остались по-прежнему в полной и бесконтроль-
ной власти этого флота. Комиссия, всецело руководимая начальником
британской эскадры, получила фактическую возможность распоряжаться
в Константинополе, как она найдет более целесообразным с английской
точки зрения.

Я остановился на вышеуказанных примерах, между прочим, и потому,
что они относятся к еще не вполне выяснившимся ко времени Севрских
совещаний пунктам. Что Аравия, Месопотамия, Палестина — прочно
захвачены англичанами и что Англия ни одной пяди из этих земель
добровольно не отдаст, эго было вполне очевидно и туркам, и францу-
зам (которые, впрочем, и сами захватили Сирию не менее прочно, чем
англичане свою добычу).

Помимо всего, завоеванные англичанами области должны были, при
неопределенностях Севрского трактата, стать исходными пунктами для
дальнейшего распространения британского владычества. Все казалось
тихо и мертво в анатолийских пустынях. Не было сомнений в том, что
турки примирились с горькою участью. И вдруг — произошла одна из тех
неожиданностей, которыми так чревата история европейско-турецких
отношений.

Слуха Ллойд-Джорджа стало все чаще и все беспокойнее касаться имя
до той поры никому неизвестного генерала турецкой бывшей армии,
третьестепенного по своему служебному значению и молодого по воз-
расту: Мустафы Кемаля-паши.

Оказалось, что игра далеко не окончена. В старой книге, которая
представлялась дочитанной уже до конца, открылась новая страница.

Замечательно, что живучесть турецкой государственности и на этот
раз вызвала чрезвычайное изумление в европейских дипломатических
канцеляриях.

Любопытно, вообще, это полное и безнадежное непонимание
в Европе турок. Отчего происходит это историческое явление, — мудрено
сказать. Но с первых же их исторических шагов в Европе, — Европа гурок
знала и понимала весьма мало. Она сначала не понимала их силы, потом
преувеличивала их силы, потом преувеличивала их слабость; иногда
представляла в сказочных размерах могущество религиозного чувства
у гурок, власть, которую якобы имеют над их душою слова и церемонии,
производимые шейх-уль-исламами и халифами, а иногда простодушно
уповала, что обратить турок от полумесяца ко кресту будет — почем
знать? — вовсе не так трудно, если но душе с ними поговорить. Невеже-
ство не менее многообразно, чем познание, и формы его проявлений
точно так же неисчислимы. Так обстояло дело с XIV столетия до сих
пор. Иногда кажется, что европейские дипломаты XIX—XX вв. не только
не слыхали о существовании Хаммера-Пургшталя, или Вамбери, или
любого другого серьезного историка или правдивого путешест венника
новейших времен, но что они не знают даже того, что уже знал проница-
тельный Марино Санудо, видевший только начальную эпопею османов.

Приведем два-три образчика, чтобы удостовериться, что у Ллойд-
Джоржа были яркие предшественники ио совершенному непониманию
турок и турецких возможностей. И эти предшественники, — так же, как
и сам Ллойд-Джордж, — были часто людьми большого ума и диплома-
тического талант а. Но, как и он, турок недооценивали. Точных знаний
никакой талант полностью в иных случаях не заменит.

Средина XIV в., османы победоносно и неудержимо двигаются
к западу, становится, казалось бы, все яснее, что это завоеватели особого
типа, не проходящая буря, а нечто гораздо более прочное и, поэтому,
страшное, — и все-таки в Европе никто этого не видит и не понимает,
несмотря на все вопли Византии о помощи. Король Петр I Кипрский,
очень видная фтура начала 1560-х гг., более четырех лет разъезжает чуть
не по всем христианским странам и яро аги тирует в пользу крестового
похода против Египта (тогда самостоятельного от турок). Венецианский
патрициат, который по своему, так сказать, соборному разуму в поли-
тических делах, по способности к далекому расчету, по терпеливости
и выдержке может быть смело поставлен в анналах всемирной истории
рядом с древнеримским сенатом или с английским правящим классом
XVIII—XIX вв., — тоже глух и слеп к надвигающейся грозе и вплоть
до падения Византии смотрит на османов только как на определенную
пешку в текущей, мелкой, ежедневной дипломатической игре. Сегодня
можно пойти против турок, соединясь с Венгрией, а завтра недурно этих
же турок натравить на Венгрию; вообще, турки неприя тны, но генуэзцы
еще хуже, и если выбирать, то почему бы не помочь туркам против гену-
эзцев, и т. д. Разве, хотя бы, современники того же Петра Кипрского —
дожи Дольфини, Челси, Марко Карнаро или весь Стал Соля^Ио111—больше
понимали или хоть приблизительно понимали все значение османов?
А ведь Венеция являлась, после Византии, наиболее угрожаемой из всех
великих держав того времени, — и ее экономическая мощь вся базиро-
валась на левантийской торговле и левантийских владениях, которые
оказывались под прямым ударом турок. И дипломатия Венеции притом
была первая в тогдашнем мире. Чего же было ждать от других?

Проходит четыреста лет, — и Петр Великий, чуть не погибший
на Пруте, а за ним и Алексей Орлов в 1770 г. воюют с турками и даже
не подозревают, что это здание ни одним, ни двумя, ни тремя толчками
не повалить; проходит еще сто лет после Орлова — и те же заблуждения
превращают войну 1877—1878 гг. из ожидавшейся завоевательной про-
гулки в то, чем она оказалась при трех Плевнах и дальнейших событиях.

Ллойд-Джордж, как видим, имел предшественников, когда оказался
бессильным понять ангорское движение с самого начала. Точно так же,
не он первый (и, вероя тно, не он последний) набожно уверовал — и выра-
жал это через преданные ему газеты — что после константинопольской
«фетвы»1' Кемаль-паша конченый человек и больше беспокоиться по
его поводу нечего.

Исторические прецеден ты, однако, указывали определенно, что евро-
пейские дипломаты не должны относиться ко всем этим фетвам, отлу-
чениям и заклятиям суевернее, чем относятся к ним сами почитатели
Пророка. Достаточно было бы, например, припомнить, как торжественно
был проклят, отлучен, лишен престола и т. д. египетский хедив Мехмет-
Ал и. и сын его Ибрагим-паша весною 1832 г.: сам великий муфтий сово-
купно со всеми улемами подписал фетву; все кадиаскерьЛ ее одобрили
и тоже подписали; халиф Махмуд, султан и повелитель правоверных, ее
распубликовал — и никаких вредных последствий для обоих нечестивцев
не обнаружилось. Мало того: Ибрагим вскоре довел султана до такой
крайности, что тот должен был 4 февраля 1833 г. чрез посла Бутенева
просить защиты у Николая Павловича, и Николай помог. Но фетва тут уже
роли не играла. В Европе тогда удивлялись «неожиданному» бессилию
фетвы. Полное невежество в делах Востока и не к таким еще результатам
вело. Посоветовал же с другой стороны Николай Павлович султану Мах-
муду принять христианскую веру (как утверждали, он сделал это через
посредство Халила-паши, на прощальной аудиенции, после ратификации
Адрианопольского мира, состоявшейся 29 мая 1830 г.) и приказывал же
он спустя два года, в ноябре 1832 г., отправляя Николая Николаевича
Муравьева в Константинополь, наблюдать, в самом ли деле Махмуд
склонен восприять свет православия? А ведь Николай 1 был и неглупым
человеком, и часто тонким дипломатом. Но темное, пучинное невеже-
ство в турецких делах было свойственно не ему одному, и не его только
времени. Можно и не так далеко углубляться в историю.

Когда младотурки, с Энвером во главе, сочли выгодным вступить
в октябре 1914 г. в войну, Вильгельм II с восторгом телеграфировал
кронпринцу, чтоб он обратил внимание (би 801181 мЙ88еп!)у , что эта
война будет не обыкновенная, а «священная». И даже велел напечатать
эту свою телеграмму.

□п 801181 мт88еп! В самом ли деле он, как часто с дилетантами слу-
чается, не знал того, о чем говорил, или же это была симуляция, мы
не знаем, да это и не так существенно. Важно, что его невежество
(умышленное или неумышленное) разделяли и в Германии, и вне Гер-
мании очень многие. Ориенталисты знали, что с точки зрения ислама
всякая война, которую ведут мусульмане против «кафиров» (неверных),
есть война за веру, ибо война между мусульманами вообще религиею
воспрещена; все, хоть немного осведомленные лица знали, что вовсе
не нужна никакая специальная прокламация ни халифа, ни шейх-ул-
ислама, чтобы сделать войну против христиан войною священною; это
знали все, сколько-нибудь разбиравшиеся в восточных делах, но много
ли их на свете? И стоит ли с ними, особенно по военному времени, счи-
таться? Профессор-арабист (читающий историю ислама и арабский язык
в Лейденском университете) Снук-Хур1ронье напечатал сначала в гол-
ландском журнале Эе 61(1.8 (за 1915 год, № 1), а потом отдельною книж-
кою на английском языке14 под ироническим названием «Священная
война тайе т Сегтапу» анализ понятия о священной войне и доказал
всю нелепость представлений и упований, связывавшихся в Германии
с церемонией, которую, по приказу Энвера, проделал в Константинополе
шейх-уль-ислам.

Наивность лейденского арабиста заключалась лишь в том, что он
полагал возможным учеными книжками доказать Германии ее ошибку,
хотя сам прекрасно знал и указывал, что, например, такие выдающиеся
германские ориенталисты, как Беккер (боннский) и Мартин Гартман
(берлинский), нисколько не хуже его самого понимают всю нелепость
вульгарного обывательского представления о «священной войне», — но и

14 Ог. С. $поиок-Ниг$го11!е. ТЪе Но1у \Уаг тайе Ю Сегтапу. №\\г Уогк ; Ьопйоп, 1915.
они сочли долгом поддакивать патриотическому невежеству и, пока что,
разделять императорские восторги. Что «священная война», которую
ведет ислам против «кафиров» русских и «кафиров» англичан — в тес-
ном союзе с такими же точно «кафирами» немцами и болгарами, — есть
курьезнейшая нелепость; что при подобном союзе речи нет и быть
не может о возбуждении магометанского фанатизма (на чем больше
всего и спекулировали все, восторгавшиеся «священною войною»), об этом
тоже, за множеством дел и впечатлений, мало кто в Германии в 1915 г.
думал. Только тогда, когда обнаружилось, что индусские мусульмане, как
ни в чем не бывало, сражаются в английских войсках; когда пришли несо-
мненные известия, что никакой гверильи против французов ни в Алжире,
ни в Тунисе, ни в Марокко — нет; тогда и только тогда о «священной войне»
перестали говорить, как о факторе международной политики.

Все это нужно помнить, чтобы не очень осуждать Ллойд-Джорджа за
то, что он и не предусмотрел кемали сгско го движения, и не понял затем
его размеров, и уверовал в антикемалистскую фетву, и выдвинул греков
против турок, и около четырех лет подряд думал, что, если содержать
при генерале Гарринггоне и начальнике константинопольской полиции
Максуэлле своего собственного султана, то этот халиф все же будет для
всего магометанского человечества чем-то вроде папы Григория VII или
Иннокентия Ш в средневековой Европе и что можно будет чрез него
влиять на мусульманство.

Но уже к концу 1920 г. нельзя было себя обманывать в главном: в том,
что турецкий народ не желает еще окончательно сойти со сцены истории.
Прежде всего Еогет^п ОГбсе начал собирать справки. Вот что было узнано.

В двадцатых числах января 1919 г., значит, после того, как уже
совершился разгром и произошла капитуляция центральных империй
и Турции, небольшой отряд турецких войск (около 15 тысяч человек),
вытесненный с Кавказа англичанами, ушел через Трапезунд в Анатолию.
В течение первых месяцев 1919 г. этот отряд и еще меньшие части разби-
той пурецкой армии блуждали между Эрзерумом и Ангорою, не сдаваясь
англичанам и не встречаясь с ними. Становилось понемно!у ясно, что
англичане по какой-то причине не хотят или не могут довершить своей
победы и пройти до Черного моря, а потом берегом до уже занятою ими
Константинополя, чтобы окончательно смести гурок с лица земли. Это
было великим счастьем для уцелевших турецких отрядов, голодных,
побитых, наполовину безоружных, но не обескураженных.
Дисциплина сохранена была всецело. Между офицерством шла органи-
зационная работа. Если весною и летом 1848 г. говорили, что «Австрия —
в лагере Радецкого», то с еще большим правом можно утверждать, что
в 1919 г. Турция была в этих скудных стоянках разгромленного войска.

В мае 1919 г. в Эрзеруме, где стоял один из таких отрядов, командовал
бывший генерал-инспектор III турецкой армии Мустафа Кемаль-паша,
энергичный, тогда (в 1919 г.) тридцатишестилетний военный органи-
затор, определенный враг младотурецкого комитета «Единение и Про-
гресс», виновного в военном выступлении Турции против Антанты.
Комитет этот в 1919 г. подвергался горьким нареканиям. Его обвиняли
в гибели отечества, искали новых лозунгов и новых людей.

Час Кемаля-паши настал, когда в Эрзерум в мае 1919 г. пришли вести
о занятии Смирны греками. Судя по всем, хоть и отрывочным (турки
не любят и не умеют писать о себе), но однохарактерным свидетель-
ствам, — в Эрзеруме это известие о Смирне произвело какое-то особен-
ное потрясающее действие.

Произошло, по-видимому, нечто психологически близкое эффекту
появления Роди Моисеева в Нижнем Новгороде в 1611 г., с известиями
о Москве и поляках. Кемаль-паша немедленно стал во главе нацио-
нального движения. Он созвал на 10 июля 1919 г. в Эрзеруме съезд
гражданских и духовных делегатов, который дал самому Кемалю-паше
диктаторские полномочия и обратился (7 августа) с воззванием ко всем
мусульманам. Съезд решил организовать сопротивление против греков

и англичан — против всех, кто посягнет на еще незанятые причерно-
морские провинции бывшей Оттоманской империи, против всех, кто
держит в плену Константинополь. Осенью съезд перешел в Сиваш; тогда
же к кемалевскому движению примкнули округа Самсунский, Диарбе-
кирский,Ванский.

Англичане обратили внимание на пожар тогда, когда он уже раз-
горелся и тушить было трудно. Но трудность предприятия их никогда
и нигде сама по себе не отпугивала. 16 марта 1920 г. генерал Мильн
провозгласил военное положение в Константинополе, арестовал и заса-
дил в тюрьму националистически (т. е. антибритански) настроенных
турецких деятелей, занял все здания министерств, таможню, арсенал,
почту и телеграф английскими отрядами, и с этого момента в городе
водворилась прочная английская диктатура. Турецкие законодательные
учреждения (палата и сенат) торжественно протестовали в заседании
18 марта — и разошлись по домам.
Великий визирь Салих-паша был смещен и заменен Дамад-Феридом,
а потом Тевфиком-пашою, послушным орудием англичан. Такою же
креатурою англичан оказался шейх-ул-ислам (Дурри-Заде-Абдуллах),
который торжественно исключил из религиозного общения ангорских
националистов. Немедленно после этого Кемаль-паша созвал депутатов
«Национального собрания» — в Ангоре. Отлучение ничуть не подейство-
вало: константинопольская «фетва» об отлучении была уничтожена осо-
бым постановлением собрания муфтиев в Ангоре.

Кемаль усиленно готовился. Одновременно с устройством армии
создавались и укреплялись новые органы управления и суда. Неболь-
шая территория, — от Турции после Севрского трактата осталось около
175 000 кв. километров и маленькое население, — турецких граждан
после Севра осталось 4 млн человек, — вот что предстояло организовать
как можно скорее и использовать для борьбы за существование турецкой
национальности.

Администрация и суд были организованы ангорским правительством
относительно сносно. Американский комитет помощи, правда, обращал
внимание на доходившие до него отдельные случаи самосуда в местно-
стях, подчиненных Кемалю. Но кто без греха? Еще хорошо, что Кемаль-
паша не следит за американскими делами; иначе он мог бы сослаться
на официальную статистику, представленную в вашингтонский Конгресс
в прошлом году (к 26 января 1922 г., когда обсуждался закон против лин-
чеваний): по этой статистике за 1889—1921 гг. в Соединенных Штатах
погибло по «суду Линча» 3426 человек, т. е. около 100 человек ежегодно.
Во всяком случае Кемаль старался все эти годы (1919—1923) выказывать
уважение к личной безопасности отдельных «раждан, — и подчеркивал
это несколько раз.

23 апреля 1920 г. турецкое Национальное собрание начало заседать
в Ангоре. Главою правительства был избран Кемаль-паша. Остаток
1920 г., весь 1921 г., начало 1922 г. ушли на организацию армии, ее
обучение и вооружение. Севрский трактат не только не был признан
Ангорою, но, под влиянием Ангоры, он не был признан даже покорным
константинопольским султаном и «народным представительством».
Но предпринять борьбу с оружием в руках против Севрского договора
в 1920—1921 гг. было крайне рискованно. И не только потому, что не была
готова армия: нужно еще было найти сначала правильную дипломати-
ческую линию.
Юнус Нади-бей, редактор газеты «Ени-Гюне», и Муэддин-бей, началь-
ник ангорского бюро прессы, были определенно настроены в пользу
чисто восточной ориентации Ангоры: союз с Россией, с Персией, война
против англичан в Месопотамии, — и не думать до п ор ы, д о времени
о греках, о Константинополе, о проливах.

Рауф и Ферид, очень влиятельные советники Кемаля, напротив,
желали перенесения всего внимания на запад, к проливам и Стамбулу,
без которого не представляли себе возрождения Турции. Кемаль-паша

в конце концов оказался эклектиком — и воспользовался очень умело
обеими программами. Он учел, что эти программы вовсе не противо-
речат одна другой, но дополняют в некоторых отношениях друг друга.

Летом 1920 г., в связи с опубликованием Севрского договора, началось
решительное изгнание всех без разбора иностранцев из областей, под-
чиненных Кемалю-паше. Гнали, в числе прочих, и французов, хотя уже
пред Севром было довольно ясно, что французы очень бы рады были,
если бы гурки воскресли. Греки торопились овладеть фактически всем
тем, что им отводил Севрский договор, и, по возможности, прихватить
также и то, о чем договор умалчивал. Началась в 1921 г. Греко-турецкая
война, которая в скрытом виде уже была в наличности со времени заня-
тия греками Смирны.

Первое греческое наступление окончилось поражением греков при
Ини-Еуну. Дело оказалось гораздо труднее, чем казалось королю Кон-
стантину, неисправимому оптимисту по натуре. После нескольких меся-
цев сборов и отдыха греческая армия снова двинулась против Ангоры,
но дошла лишь до реки Сакарии, — и здесь была опять отброшена
с потерями. Но и у Кемаля-паши не хватило сил преследовать греков.
Обе стороны стали друг против друга в наблюдательной позиции. Так
простояли они, если не считать мелких стычек, до августа 1922 г.

Греки это время только ждали удобного момента и достаточной
силы; турки же устраивали свои дипломатические дела. Весной 1921 г.
уполномоченный Кемаля Бекир-Сами-бей посетил Лондон, принял уча-
стие в конференции, не добился никакого успеха в попытках заставить
союзников пересмотреть Севрский договор — и вернулся в Ангору.

Кемалю-паше оставалось, естественно, одно: раз даже Франция и Ита-
лия не желают помочь туркам в деле защиты их территории от 1реков
и англичан, значит, им необходимо уже в срочном порядке обеспечить
себя с востока, запастись русским союзом — и ждать событий.
Позиция России была понятна вполне и ее резонность не отрицается
даже французской и, — что еще показательнее, — английскою прессою:
конечно, России выгоднее и безопаснее было иметь соседями на Кавказе
гурок, а не англичан; конечно, Одесса, Севастополь, Николаев находятся
в более надежном положении, когда в Босфоре стоит турецкий, а не
английский флот. Наконец, никаких причин к антагонизму с Кемалем-
пашою у России не было и быть не могло. Вся русская политика в данный
момент на Востоке была логически связана с дружелюбным отношением
к возрождающейся Турции. Нельзя, словом, придумать н и какой рус-
ской точки зрения, с которой следовало бы ссориться с Кемалем и содей-
ствовать греко-английским завоеваниям. Столь же просты и логичны
были соображения Кемаля: враждовать с Россией для него значило
бы иметь вечную опасность на Трапезундском фронте, без малейшего
смысла и без каких бы то ни было выгод, даже самых проблематических.

16 марта 1921 г. в Москве было оформлено русско-турецкое согла-
шение. Один из серьезнейших пунктов соглашения гласил, что вопрос
о проливах должен быть окончательно урегулирован регламентом,
который будет выработан конференцией представителей всех при-
черноморских держав. Ангорское собрание немедленно ратифициро-
вало это соглашение. Почти одновременно все результаты лондонской
конференции были Ангорою отвергнуты.

Русско-турецкий договор был первым по времени серьезным успехом
кемалевского правительства в борьбе против англичан и греков. Этот
первый успех неминуемо вел к следующему, имевшему для ангорской
дипломатии тоже колоссальное значение. Парижский кабинет решил,
что Франция не может уже терять времени и оставаться в одном лагере
с Англией — относительно турецких дел. В октябре 1921 г. французский
депутат, член палаты, Франклен-Буйон внезапно выехал из Парижа,
с секретным поручением, прибыл в Ангору, почти нигде не останавли-
ваясь, и 30 октября 1921 г., после очень кратких совещаний, заключил
с Кемалем франко-турецкое соглашение. Тайные статьи его, по утверж-
дениям английской печати, обещали Кемалю поддержку Франции.

Сейчас же почти после заключения русско-турецкого договора весь
ангорский фронт стал перестраиваться. Внезапно обретенная прочность
на востоке позволила перебросить все турецкие силы на запад, про-
тив к реков, против линии Брусса — Афьон-Карахисар — Смирна. Весь
корпус Казим-Карабекира, стоявший в Карсе, перешел на новые, анти-
греческие позиции в Анатолию. Дважды за весну и лето греки пытались
наступать, — и дважды были отбиты. Но и Кемаль не увлекался их пре-
следованием. Дипломатическая обстановка еще не позволяла этого.

Англия решила форсировать события.

В конце 1921 г. английская официозная пресса начала подготовлять
общество к тому, что положение в Константинополе угрожающее и что
не исключена возможность внезапных и решительных перемен в участи
столицы. Ходили определенные слухи, что греки будут впущены в город
и тут останутся в качестве постоянного гарнизона.

Говорилось и о том, что будут высажены в большом количестве
английские войска. Этого не случилось, но тревога в Константинополе
не прекращалась. Гаррингтон, командир эскадры, и его ближайший
помощник, начальник полиции Максуэлл, изобретали заговоры (мелкие,
средние, крупные и один «великий»), арестовывали сплошь предпола-
гаемых друзей Кемаля, свергли визиря Тевфика-нашу за недостаточно
враждебное отношение к Ангоре, устроили огромную демонстрацию
морских сил в проливах 10 сентября 1921 г., — и все-таки из их усилий
не выходило желательного результата. Мало того: сами в свое время,
в 1914 г., справедливо осмеявши уверенность Вильгельма, будто можно
посредством младотурецкого шейх-ул-ислама и немецких консулов
возбудить «священную войну», англичане именно тогда в 1921 — 1922 гг.
с серьезным видом писали в газетах и объясняли устно, что Ангора будет
«отныне» (сроки все отодвигались) бессильна, ибо «фетва» халифа отлу-
чила Кемаля и кемалистов от религиозного общения.

Но, не уповая только на силу фетвы и на одного лишь Аллаха, Ллойд-
Джордж решил окончательно снова двинуть против Кемаля-паши еще
и греков. Гаррингтон с дредноутами в проливах, 1-реческая армия, отбра-
сывающая Кемаля далеко к берегу Черного моря, греческая сторожевая
цепь, охраняющая Малую Азию от турецких покушений, — вот картина,
рисовавшаяся уже наперед британскому кабинету, если судить по пра-
вительственной прессе.

Греки выступили на переднюю сцену, в качестве главных действую-
щих лиц.

Приходится и тут подчиниться одному из основных правил всякою
исторического анализирования: привлекать не весь сопредельный мате-
риал, который исторически значителен, но лишь ту его часть, которая
не внешне, а внутренне связана с основною задачею анализа. Иначе
автор, верно, поддался бы соблазну рассказать о том, что происходило
в Греции в 1920—1922 гг., со всеми любопытными и характерными под-
робностями, которых так много можно было бы привести. Ограничусь
только тем, что прямо необходимо для понимания англо-турецкого
конфликта.

Чтобы вполне уяснить себе, почему греки с Константином во главе
тотчас же подчинились желанию Англии, толкнувшей их на Кемаля,
нужно твердо запомнить одно: торговцы и от торговли живущие,
и вообще все люди, зависящие от моря и торгового мореплавания, в тече-
ние всей войны и после войны находились и находятся в теснейшей
и вечной зависимости от британского флота, который может в один час
объявить (и осуществить) блокаду всех портов Греции; финансы Греции
всегда подрывает умышленно и очень искусно парижская биржа, а они
и сами по себе таковы, что подрывать их значит, так сказать, ломиться
в открытую дверь: они подорваны испокон веков и хронически. Во вся-
ком случае, если бы Лондон их не поддерживал, даже так вяло и скупо,
как он это делает, то государственное банкротство было бы в Греции
неминуемо. Наконец, война сделала право сильного основным правом
современности: летом 1917 г. Англия и Франция захотели, чтобы Греция
воевала с болгарами и турками, — и так как Константин противился,
то был послан Жоннар, который явился однажды утром водворец, велел,
давши на сборы РЛ часа, Константину и королеве Софии забрать вещи
и детей, которых им хотелось бы взять с собою, посадил их на свой крей-
сер и увез из Афин, — а вслед за тем диктаторская власть была вручена
Антантою Венизелосу.

В 1921 г., когда Англия решительно разошлась с Францией, — англи-
чане допустили возвращение Константина. После всех этих опытов, и,
главное, зная, что значит блокада для всего населения и без того разо-
ренной страны, греческое правительство и парламент воздержались от
споров с Англиею. Вообще, речи о самостоятельности в действиях быть
не могло.

Читая 2 октября 1800 г. в докладной записке графа Ф. В. Ростопчина
обнадеживающие слова, что «по времени греки и сами подойдут под
скипетр российский», Павел 1 заметил на нолях: «а можно и п од в ест и».
Эта формула оказалась классической.
В Великую войну 1914—1918 гг. и в годы 1919—1922 с греками именно
по этому рецепту и поступали: с их волею считались чрезвычайно мало
и их определенно заставляли делать то и тогда, что и когда было жела-
тельно так называемым державам-покровительницам (т. е. Англии,
Франции и России, а с 1917 г. — двум первым). Когда же державы-
покровительницы в Восточном вопросе разошлись, — то Грецией и ее
политикою овладела Англия, твердо, решившаяся использовать греков
против турок. Но ошибочно было бы представлять себе дело так, что
греки исключительно из покорности воле Англии выступили в поход:
в офицерском корпусе, среди торговых слоев, среди судовладельцев —
мегаломания давно свила себе прочное гнездо. Добыча казалась легкою,
союзник и инициатор — слишком могущественным, все сулило победу
и добычу. Смирна, никем не защищенная, была занята без труда. Нужно
было, значит, продолжать.

Мы еще не обладаем достаточным запасом фактов, чтобы судить,
какие ошибки были сделаны англичанами в деле снабжения греков всем
необходимым для войны. Нас в этом неведении может утешить лишь то,
что и члены английской палаты общин, едва ли меньше нас интересо-
вавшиеся этим вопросом, тоже никаких объяснений от Ллойд-Джорджа
в свое время не получили , а к Бонар-Лоу даже и за объяснениями по
этому поводу уже не обращаются.

По-видимому, одна из основных ошибок заключалась в том, что
Лондон давал грекам денежную наличность на вооружение, тогда как
более предусмотрительный Париж посылал туркам вооружение в натуре
(и время от времени офицеров Генерального штаба). Наличность же
денежная, посылаемая из Европы на Балканский полуостров, не всегда
получает то предназначение, которое имелось в виду отправителями. Это
уж — традиция, идущая еще от времен крестоносцев, и среди изменчи-
вых судеб полуострова она одна оставалась недвижимой и неизменной,
вне зависимости от эпохи и от этнографического тина адресатов. Так
или иначе, греческая армия оказалась в решительный момент снабжен-
ною хуже, чем турецкая. Конечно, действовали еще и другие причины,
и большой подъем настроения у турок, и многое иное, что во всех без
исключения предшествующих Греко-турецких войнах, когда борьба
происходила один на один, — всегда давало победу гуркам.

15 Кроме обычного: «К сожалению, кабинет лишен возможности ответить сейчас
уважаемым джентльменам».
Нас тут интересует лишь конечный результат, поэтому на причинах, его
повлекших, мы задерживаться не можем. Нужно только сказать, что в тече-
ние всей весны и лета 1922 г. уверенность греков в будущей победе все
усиливалась. В Константинополе они, опир<1ясь на английский гарнизон,
уже держали себя хозяевами, организуя, например, торжественные мани-
фестации с флагами по всему городу по случаю предполагаемых греческих
побед над турками, врываясь порою в мечети, оскорбляя турок на улицах.

Как раз в конце лета 1922 г. 1реки сосредоточили довольно зна-
чительные силы во Фракии, но соображениям чисто политическим
и «моральным»: овладеть Константинополем при молчаливом на то
согласии англичан было их явно намечавшейся целью. Как они представ-
ляли себе ближайшее будущее в Анатолии, — эго теперь может считаться
почти окончательно выясненным: греческое войско полинии Афьон-
Карахисар — Эскишехир должно было нести по преимуществу обсерваци-
онную службу, по крайней мере в ближайшее время. Не только греки, но и
британский кабинет были настроены к концу лета 1922 г. весьма бодро.

Энергичный, умный, сдержанный Мустафа Кемаль-паша еще летом
1922 г. поразил посетившего его английского генерала Таунсенда зна-
нием военной истории (особенно наполеоновских походов), но менее
приятно — удивил его также решительным обвинением английского
правительства в деятельных интригах на пользу греков. Вообще говоря,
англичане гораздо позже, чем французы, поняли все значение Кемаля-
паши и оценили предпринимаемое им дело. Но Таунсенд вынес серьезно
обеспокоившие его впечатления.

10 ав1уста в Лондон явился специальный уполномоченный от Кемаля-
паши Фетхи-бей с предложением обсудить условия мира. Ллойд-Джордж
отказался его принять, после чего Фетхи-бей выехал в Париж, где тотчас
же был принят Пуанкаре. С большою любезностью отнеслись к нему и в
Риме, куда он отправился из Парижа. Близкой развязки в ту или иную
сторону ждали, судя но многим признакам, во всех европейских столи-
цах. Только Париж хранил глубокое молчание.

Таковы были условия, при которых над греками грянул 1 ром.

26 августа 1922 г. Кемаль-паша, внезапно перейдя в общую атаку,
нанес грекам жестокое поражение при Афьон-Карахисаре (узловой
пункт железной дороги, идущей от Смирны и Багдадской магистрали).
Греческая армия как-то сразу была охвачена паникою. Король Констан-
тин поспешил назначить главнокомандующим генерала Трикуписа,
но Трикупис уже 2 сентября был взят в плен конным патрулем кемали-
стов, — даже не успевши узнать о своем новом назначении. Греческая
армия бежала, в беспорядке и врассыпную. С 3—4 сентября ежедневно
в Смирну прибегали тысячи и тысячи солдат и офицеров. Гражданская
администрация «Ионии», — как уже давно 1реки окрестили «свою» мало-
азиатскую провинцию, — растерялась до последней степени и открыто
советовала населению бежать как можно скорее из Смирны, — едва
только пришли первые известия о беде.

Собственно, уже с 30 августа ни о каком серьезном сопротивлении
греческой армии не могло быть и речи. Что третий корпус (охранявший
Бруссу) обнаружил несколько большую дисциплинированность, чем
два другие, или что сменивший Трикуписа генерал Хаджианестис ста-
рался, по мере сил, обратить начавшееся беспорядочное бегство в нечто
похожее на правильное отступление, или что с 6 сентября некоторые
офицеры отступавшей армии стали открыто и вполне безнаказанно
объяснять солдатам, что генерал Хаджианестис недостоин никакого
доверия — все это детали, которые нас тут не интересуют.

Вечером 8 сентября началась спешная посадка греческих войск
на суда в Смирне, — оттуда бегство греков и армян не прекращалось уже
с конца августа. 9 сентября, в 11 часов утра, кавалерия Кемаля вошла
в Смирну. Сопротивления оказано не было. Начальником гражданского
управления Кемаль назначил Нур-Эддина. Казней было совершено
в Смирне не гак много, как ожидало испуганное греческое и армянское
население, но они все-таки были (и еще продолжались до января 1923 г.).
Во всяком случае массовое бегство из завоеванных турками городов
и деревень продолжалось непрерывно. Мало того: греки почувствовали
себя в большой опасности даже в самом Константинополе.

В течение всего сентября и октября десятки тысяч греческих и армян-
ских беглецов покинули Константинополь. Прибытие беженцев из
Смирны и всей Анатолии, из Константинополя и восточной Фракии
в Грецию ставило 1реческое правительство в жесточайшее затруднение.
В общем до 5 октября (когда закончилась первая фаза этого выселе-
ния) чрез один лишь Смирнский порт выехало 180 000 человек, — из
них 150 000 на английских и американских судах (конечно, не все
эти беженцы были жителями города Смирны; вообще же статистика
бежавшего населения еще не установлена, хотя американский комитет
помощи и пробовал было этим заняться).
Непосредственным последствием разгрома была революция в Гре-
ции. Она имела военный характер и направлена была не столько против
династии, сколько против Константина и антивенизелистов, бывших
у власти. Движение началось в войсках.

Единственным средством предупредить расширение революцион-
ного движения являлась спешная демобилизация. Уже к 9 сентября были
демобилизованы все возрасты 1912—1918 гг., а возрасты 1919—1922 гг.
получили «двухнедельный отпуск». Греческая армия временно прекра-
тила свое существование. Первый транспорт разгромленной греческой
армии высадился в Пирее, афинской гавани, вечером 9 сентября. Немед-
ленно люди были обезоружены вошедшею на суда полициею и тотчас же
получили «отпуск». С этого дня в Афинах ждали переворота. Но начался
он не в столице.

Революционное движение вспыхнуло 26 сентября угром прежде всего
на греческих военных судах в Хиосе и Митилене и тотчас же охватило
сухопутные части, которые там находились после разгрома в Анатолии.
Прежде всего было выдвинуто требование низложения Константина; одно-
временно раздавались голоса, требовавшие защиты Фракии от Кемаля. Во
главе движения стал генерал Гонатас, чуть ли не единственный популярный
генерал разгромленной армии. В тот же день (26 сентября) Гонатас отпра-
вил военного летчика в Афины, — и прокламации, разбросанные по городу
с аэроплана, известили население столицы о происшедшем.

В прокламациях были сформулированы четыре требования: 1) король
Константин должен немедленно отречься; 2) Национальное собрание
должно быть распущено; 3) новые выборы в собрание должны быть
произведены при новом кабинете, «пользующемся неограниченным
доверием Антанты»; 4) немедленно должны быть посланы подкрепле-
ния на фракийский фронт. В первые часы правительство не придавало
веры слухам о Хиосе и Митилене; вечером не только они подтвердились,
но еще пришли известия о возмущении гарнизона в Салониках, под
предводительством генерала Кутциса, и в городе Лариссе.

На другой день революционный отряд высадился у мыса Сунион,
недалеко от Афин. Для переговоров король отправил на место высадки
генерала Пануласа, который, однако, немедленно присоединился к рево-
люционерам, стал во главе отряда и устроил свой штаб в Лаврионе.

Король Константин отрекся тогда от престола в пользу сына своего
Георга. Революционные войска без битвы вошли в Афины, и революци-
онный комитет овладел положением. Беспощадная кара обрушилась
на министров и военачальников. 13 ноября министры и генералы были
отданы под военный суд, который вынес приговор 27-го числа.

Процесс греческих министров и генералов (13—27 ноября 1922 г.)
пролил некоторый свет на английские действия. Обвиняемый Стратигос
(присужденный к пожизненному заключению) объявил, что Гунарис
получил прямое приглашение начать наступление против турок — от
самого Ллойд-Джорджа и лорда Керзона, и что канцлер казначейства,
сэр Роберт Горн, даже в письменной форме обещал финансовую помощь
Англии для предстоявшей кампании.

Гунарис, который был премьером с апреля 1921 г. до мая 1922 г.,
Стратос (премьер с мая 1922 г.), Протонападакис (министр финансов
в кабинете Гунариса), Балтацис (министр иностранных дел), Теотокис
(военный министр) и генерал Хадзианестис были осуждены военным
судом и расстреляны утром 28 ноября. Целый ряд других деятелей были
осуждены на пожизненное или долгосрочное заключение.

Казнями распорядился член революционного комитета Пластирас. Он
же объявил низложенного короля Константина под домашним арестом
(когда гот1, после казней, изъявил намерение выехать из Греции). В конце
концов король, усгу пивши престол сыну своему Геор1у, выехал в Палермо
(где и скончался 11 января 1923 г.).

Греция была вполне бессильна. Самая важная цель заключалась в том,
чтобы заставить Кемаля согласиться на перемирие. Английское прави-
тельство, уже непосредственно, встало тогда пред Кемалем и заградило
победоносному генералу путь.

Иа англичан ложилась ближайшая забота о Константинополе и про-
ливах. Нужно было во что бы то ни стало остановить Кемаля-нашу.
Английский кабинет был в тем большем затруднении, что кемалистское
движение серьезно взволновало все старые и новые владения Велико-
британии, населенные мусульманами.

Чтобы яснее представить себе общую картину положения, припомним
хоть в нескольких словах общую политическую обстановку в британских
восточных владениях в этот момент.

Для нас станет тогда несколько яснее, почему Англия согласилась счи-
тать Севрский трактат подлежащим пересмотру на будущей конферен-
ции, которой суждено было собраться в Лозанне в ноябре 1922 г. Нас тут
интересует больше настроение населения, чем государственно-правовые
нормы, введенные завоевателями в бывших азиатских владениях Тур-
ции после Севрского трактата. Но следует хоть в двух словах дать общую
характеристику и этой стороны дела.

Прежде всего — коснемся внешности.

«Шериф» Мекки Хусейн сделался царем Хиджаза в Аравии5,11, тем
самым правителем священной Мекки; сын его эмир Фейсал был сделан
царем «Ирака» (Месопотамии), другой сын Хусейна, Абдулла, получил
Заиорданье. Самолично (и без особого внешнего прикрытия, если не счи-
тать сначала одних сионистов, потом сионистов и арабских нотаблей)
англичане утвердились в Палестине. Для Курдистана ничего пока приду-
мано не было, кроме «автономии», охраняемой английским гарнизоном.
Армения стала независимой республикой. Персия была местами занята
английскими войсками. Таково было положение вещей в ближайшие
месяцы после подписания Севрского трактата.

Отметим кое-какие детали.

Общую характеристику нынешнего положения администрации
завоеванных Англиею турецких территорий нужно делать, постоянно
имея в виду стародавнюю британскую традицию. Можно с уверенностью
сказать, что нет на свете ни одного историка (сколько-нибудь достой-
ного этого звания), который, изучая положение Месопотамии и Аравии
в 1919—1922 гг., не нашел бы близкой аналогии с Индией средины
и конца XVIII столетия.

Вглядимся в индийскую политику Англии в героические времена
обоих знаменитых конквистадоров XVIII в.: лорда Клайва и Уоррена
Гастингса.

Лорд Клайв бьет набоба Сираджа-уд-Даула, завоевывает Бенгал, Багар
и Ориссу — и сажает новым набобом Мир-Джафара. Управляет, ведет
войны с соседями, пользуется полною самодержавною властью — Клайв;
Мир-Джафару предоставлены дворцы, вся восточная роскошь и беспре-
дельные досуги. Клайв даже знает, что Мир-Джафар склонен к плутовству
и коварству, что нужно за ним следить, что он способен войти в тайные
сношения с голландцами и французами, — и все-таки терпит его.

Но вот Мир-Джафар слишком уж зарвался. Тогда англичане его
смещают и сажаю ! Мир-Касима. Но Мир-Касим позволяет себе препят-
ствовать (больше, правда, на словах, — на деле он был бессилен) слиш-
ком неистовому О1раблению своих подданных агентами Ост-Индской
компании. Англичане свергают и его и опять сажают исправившегося
и присмиревшего Мир-Джафара.

Просим читателя заметить, что Клайв вполне сознательно требовал
у Ост-Индской компании этих добавочных (немаловажных) расходов
на содержание ничего не делающего и бессильного набоба не только
затем, чтобы не очень оскорблять религиозные и традиционные чув-
ства и воззрения бенгальского населения, но чтобы ослабить несколько
вражду, ревность и раздражение голландцев и французов.

Точно такое же положение было в индийских областях, завоеванных
англичанами, и при Уоррене Гастингсе, уже в следующем поколении
после лорда Клайва. Когда Магомет Реза-Хан, опекун малолетнего
набоба, осмелился проявить непокорство, он был арестован Гастингсом
и сменен другим лицом. Гастингс сажал и смещал набобов и визирей,
вел войны от их имени, покорил РохилхандУШ, воспользовавшись ссо-
рою этой самостоятельной страны с его ставленником (Суджа-Даудой).
Суджа-Даула, а потом сын его Асаф-уд-Даула в Бенгале, Чейт-Синг
в Бенаресе — были пешками и куклами в руках Гастингса, как и, подавно,
набобы помельче. Но Гастингс считал в высшей степени полезным это
разделение власти на пышную, фиктивную, мнимоцарственную власть
набобов и фактически самодержавную, но не столь бросающуюся в глаза
власть английского генерал-губернатора. Уэлсли (брат герцога Веллинг-
тона) генерал-губернатор Индии в первые годы борьбы Англии с Напо-
леоном окончательно укрепил эту традицию управления посредством
ставленников из местных царьков.

Точь-в-точь таково сейчас положение в Аравии, Заиорданье и Месо-
потамии. Навыки колониального управления настолько в Англии
выработаны, глаз настолько наметан при выборе образцов из этого
стародавнего и пестрого арсенала традиционных правил, что нет ничего
удивительного в той быстроте и уверенности, с которыми приемы
Клайва и Гастингса были полностью перенесены из XVIII в. в XX.

Что касается старого владения Египта (после 1919 г.) и Палестины,
то в этих владениях варьируется система реального наместнического
абсолютизма с неопределенными, больше законосовещательными, чем
законодательными учреждениями, члены коих отчасти назначаются
(оГйс1а1 з), отчасти избираются (поп оГбаак), но ни малейшим влиянием
на управление и вообще на дела не пользуются. При этом Египту еще дан
был «король» Фуад. Эта система — одна из многих в пестром конститу-
ционном быту британских владений; до войны разновидности данной
системы можно было наблюдать на Багамских и Бермудских островах,
на Нью-Фаундленде, на Ямайке, в Гонконге. В частности, поразительно
сходство между гонконгским и палестинским — 1922 г. — устройством.

В Ираке, Хиджазе и Египте английский верховный комиссар дей-
ствует через особых царьков, поставленных англичанами. В Палестине
такой царек оказался ненужным. В 1922 г. издано было внепарламент-
ским путем, посредством королевского повеления (огс!ег т соипсП),
положение о «законодательном совете Палестины». Это учреждение
должно состоять при верховном английском комиссаре. Совет состоит из
десяти назначенных и двадцати выборных членов. Каждый палестинец,
не моложе 25 лет и не опороченный по суду, принимает участие в выборе
избирателей, избиратели же, собираясь в особые коллегии, выбирают
депутатов. Выборы в первый такой «совет» должны состояться в начале
1923 г. Излишне прибавлять, что ни малейшей фактической власти это
учреждение и (1е (иге не имеет, и с!е Гас1о иметь не будет.

Теперь от характеристики форм обратимся к настроениям, как они
выявились осенью 1922 г. Начнем с Палестины.

Положение в Палее тине в настоящее время не может быть названо
нормальным и спокойным. В самом правительстве Ллойд-Джорджа,
при котором Палестина получила первое свое гражданское управление,
не было полного единства воззрений на то, что необходимо сделать
с этой страною и в этой стране. Подавно не было согласия и в недрах
парламентской коалиции.

Выдвинуты были в последнее время две точки зрения, главными
представителями которых явились, с одной стороны, Уинстон Черчилль,
с другой стороны, лорд Сайденгем. Когда в 1917—1918 гг. происходило
завоевание Палестины английскою армиею, — между представителями
кабинета, лордом Бальфуром и Уинстоном Черчиллем, и видными лиде-
рами сионистского движения шли оживленные совещания и вырабаты-
вался план действий. В общем, английское правительство в тот момент
признало целесообразным применить к Палестине принцип «самоопре-
деления», с тем, конечно, чтобы фактическая власть оставалась в руках
Англии. Сионистам, заикнувшимся относительно желательности разделе-
ния фактической власти между английским комиссаром и палестинскими
народными представителями и о будущем самостоятельном государстве,
было тотчас же дано понять, что если с ними, сионистами, вообще бесе-
дуют, то делают это больше из любезности, нежели вследствие реальной
необходимости. Сионисты, однако, не все и не сразу уразумели истинную
природу своих отношений с британским правительством.

Если бы это не нарушило самых элементарных требований, которые
вправе предъявлять читатель к архитектуре настоящей статьи, то я
не мог бы воздержаться от искушения рассказать подробно историю
этих любопытных «переговоров» и, вообще, отношений между сио-
нистами и англичанами: до такой степени весь эпизод характерен для
обеих сторон. Тут никак нельзя сказать: коса нашла на камень. С одной
стороны — теоретики-интеллигенты, часто наивные фантазеры, напу-
скающие на себя деловитый вид, с другой стороны — дальнозоркие
хищники, наследники и прямые продолжатели традиций и приемов
королевы Елизаветы,Уолтера Ралея,Кромвеля,Вильяма Пигга Младшего,
Пальмерстона, Чемберлена, Эдуарда VII, Сесиля Родса, люди, только что
сокрушившие Германскую империю, еще обвеянные пороховым дымом,
исполненные твердых намерений осуществить новую историческую
цель — связать Африку с Индией цепью своих непрерывных владений,
люди, принесшие колоссальные жертвы и непоколебимо решившиеся
получить за эти жертвы максимально исчисленный эквивалент; с одной
стороны, представители мирных, либеральных, литературных и ком-
мерческих профессий, за которыми газеты и журналы, членские взносы
и общие собрания, коми теты и бюро, с другой стороны, старые, ма терые,
обстрелянные бойцы, которые распоряжаются величайшею и богатей-
шею державою, когда-либо существовавшею на земле. «Мы согласны»,
«мы несогласны»: так изъяснялись на первых радостях некоторые сиони-
сты, не понявшие тогда своей мимолетной и чисто декоративной роли.
Повторяю, мы не можем отвлекаться в сторону, как бы занимательны
ни были встречные эпизоды. Достаточно сказать, что сначала генерал
Алленби, завоеватель и первый управитель Палестины, затем граж-
данский высший комиссар (Нцф СоттЬзюпег) — имели и удержали
непоколебимо до сих пор всю полноту власти в своих руках. Управление
Палестиною есть самодержавие (атйосгасу) — так (вполне точно) опреде-
лил положение дел осенью 1922 г. лорд Сайденгем.

И вот, с первых же лет английского обладания, обнаружилась рознь
между еврейским и арабским населением, начались междоусобные
стычки, и английское правительство могло констатировать, что при
таком состоянии умов населения прочность военного английского
абсолютизма в стране обеспечена вполне. Весною 1921 г. произошли
нападения арабов на евреев; местные сионисты, из которых некоторые
подозревали англичан в недостаточно энергичном желании подавлять
эти беспорядки, образовали волон терскую самооборону. В ответ англи-
чане, после весьма суммарного судоговорения, посадили вождя сиони-
стов В. Жаботинекого в каторжную тюрьму; подобная же участь постигла
и еще некоторых лиц из самообороны. Посторонние наблюдатели при-
знали приговор жестоким и несправедливым. Уже в 1921-м, а особенно
в 1922 г., в английских правящих кругах стало обозначаться определен-
ное расхождение по палестинскому вопросу. Собственно, но главному
пункту реальных разногласий не было: английский верховный комиссар
должен иметь всю полноту реальной власти в своих руках, и английские
войска должны прочно устроиться в стране. Расхождение в мнениях обо-
значалось лишь по вопросу, кому покровительствовать больше — евреям
или арабам; Черчилль и Бальфур отвечали: евреям; лорд Сайденгем —
арабам. Сайденгем и его сторонники прежде всего отказывались счи-
таться с партией сионистов, как с выразителями воли всего еврейского
народа. Они указывали на враждебное отношение к сионизму со стороны
социалистов и коммунистов и в Европе, и в самой Палестине. Затем они
заявляли (именно лорд Сайденгем), что современные евреи имеют так
же мало прав на обладание Палестиною, как итальянцы — на обладание
Англиею, хотя в древности их предки римляне и владели Британией, —
или, как современные арабы — на обладание южной Испанией, хотя
их предки также владели южною частью Пиренейского полуострова.
Наконец, Сайденгем утверждал, что экономически Палестина абсолютно
не в состоянии воспринять огромное количество внезапно явившихся
переселенцев и что это обстоятельство обездоливает коренное араб-
ское население. Черчилль стоял на том, что опасения лорда Сайденгема
очень преувеличены, и утверждал, что правительство относится беспри-
страстно к обеим нациям, живущим в Палестине. Так эта борьба взглядов
и не окончилась вплоть до времени падения Ллойд-Джорджа.

Это расхождение стало обнаруживаться не только на верхах англий-
ской политики, но и в местной администрации. Насколько можно судить
по имеющимся отрывочным данным, в 1920 г. были в большем фаворе
евреи, в 1921 г. — арабы, со второй половины 1921 г. — евреи. От чего
зависят эти колебания в настроениях местной английской власти, —
определи ть в точности не берусь, да это и не имеет в данной связи осо-
бого значения. Важно лишь отметить, что лозунг «Палестина для арабов»
считается нынешними английскими властями лозунгом одновременно
и антиеврейским, и антианглийским. Трудная экономическая борьба
в довольно неблагоприятных природных условиях между пришлою
беднотою, в большинстве случаев жестоко пострадавшей от войны и ее
последствий в Европе, и местным, тоже имеющим очень скудные зара-
ботки арабским населением, лежит в основе этого с внешней стороны
расового антагонизма, а еще больше — невозможность конкурировать
с наплывом товаров из Англии и ее колоний.

Все эти палестинские обстоятельства и лондонские настроения заста-
вили даже самых крайних сионистов отказаться пока от прежних луче-
зарных надежд. В настоящее время взгляды сионистов на палестинские
дела характеризуются заявлением, сделанным (в ноябре 1922 г.) одним из
влиятельных их лидеров — доктором Эдером. Великобри тания, утверж-
дает Эдер, истратила в 1922 г. 2 024 000 фунтов стерлингов на британский
гарнизон и жандармерию в Палестине, но ни единого пенни на помощь
еврейскому или арабскому населению. Между тем английская торговля
(ввозная) увеличилась в Палестине с 209 000 фунтов стерлингов в год (как
было до войны) почти до 134 миллионов ф. стерлингов. Они, сионисты,
полагают, что британский гарнизон и жандармерия им не нужны, ибо
теперь их идеал — создать в Палестине, в сотрудничестве с арабами,
самостоятельное государство (оиг 1<3еа1 18 Ша1 \уе т соорегаНоп
Гйе АгаЬз, 8Йа11 Ьш!с1 пр т Ра1е8Гте а зеИ-геПап! 81а1е). Нужно, впрочем,
сказать, что, по-видимому, они не склонны счи тать этот идеал сотруд-
ничества с арабами очень близким.

Что касается английского правительства, то оно не допускает и мысли
о добровольном своем уходе из Палестины ни во имя евреев, ни во имя
арабов, ни во имя тех и других, вместе взятых. Но арабское население и в
более зажиточных, и особенно в беднейших частях своих не переставало
обнаруживать признаки раздражения и нетерпения, и идеализация про-
шлого турецкого правления со стороны палестинских арабов отмечалась
наблюдателями неоднократно в последние два года.

Таково было положение вещей, когда в Палестину в начале сентября
1922 г. пришла весть о том, что Кемаль-паша перешел в наступление
и разбил греков. Тотчас же в арабском населении обнаружилось броже-
ние: восторг по адресу Кемаля-паши был всеобщий.
11 сентября 1922 г. в Иерусалиме была торжественно провозглашена
передача «мандата» на управление Палестиною — англичанам, и высший
комиссар объявил о вступлении своем в должность. По этому случаю все
торговые заведения в городе, принадлежащие мусульманам, в знак про-
теста населения закрылись на целый день. Гарнизон в сентябре и октя-
бре был в готовности, на случай арабских выступлений против евреев
или англичан. Брожение умов было настолько серьезным, что в конце
концов британский кабинет согласился перевезти в Лондон и тут выслу-
шать особую делегацию, путешествия которой в Англию арабы тщетно
домогались чуть не два года. Статс-секретарь по делам колоний герцог
Девонширский принял эту делегацию только 11 января 1923 г., когда уже
первая, осенняя, тревога прошла. Он отделался общим подтверждением
прежних неопределенных обещаний (англичане не стремятся к уни-
чтожению арабской национальности, сионистский исполнительный
комитет ни в малейшей степени не имеет нрава на участие в управле-
нии и т. д.,ъ). Словом, он прямо повторил заявление предшествующего
кабинета, сделанное еще в июне 1922 г.

Но это уже позднейший факт. Волнение умов среди арабов Палестины
не прекращалось всю осень. Что кемалевские победы сильно и на долгое
время обострили арабское движение в Палест ине — это признал и предсе-
датель сионистской организации доктор Вейцман,только в январе 1923 г.
вернувшийся оттуда. Он же определенно констатировал серьезный
экономический кризис, переживаемый населением; этот кризис,
главным образом, порожден открытием страны для товаров, идущих из
английских колоний: с наплывом сельскохозяйственных продуктов из
Канады и Австралии бороться местным производителям мудрено* 1".

Как видим, базис для волнений — весьма прочный. Но брожение умов
в Палестине было еще слабым, сравнительно с тем волнением, которое
наблюдалось после кемалевских побед в других местах.

Каждый день приносил новые и новые беспокойства. Август,
а особенно сентябрь — это время разъезда по домам мусульманских

16 «...пог Но Ь15 Ма]ез(у СоуегптепГ соп1егпр1аГе Гйе сИхарреагапсе ог зиЬопБпа-
Ггоп оГ Гйе АгаЬ рорШаГюп, 1ап$иа$е Гог сикиге... ТЬе зреоа! розкюп оГ гйе 21ОП151:
Ехесибуе с1ое5 поГ епГШе к Го 5каге 1п апу с!е^гее 1п ГЬе ^оуегптепГ оГ ГЬе соипГгу».

1 «Ра1е5бпе 15 ра55т& Гкгои^й а 5еуеге есопопнс сп515... к Ьа.ч Ьееп орепес! ир Го
Гке \\Тог1с1 тагкеГ. СапасИап апд АизГгаНап Яоиг ог ЬиГГег сотреГе зиссеззГиПу ипгй
Ра1е5Г1П1ап ргос1исГ8».
богомольцев из Мекки. На этот раз в Индии, Афганистане, а особенно
в Месопотамии богомольцы, вернувшиеся из священного города, повели,
не сговариваясь, открытую и очень успешную агитацию против «вели-
кого шерифа» Хусейна, царька всего Хиджаза, посаженного англичанами
почти тотчас после покорения ими Аравии. Хусейн оказался до такой
(даже для этих широт) неслыханной степени грабителем и насильником,
таким вымогателем и кровопийцей, что на этот раз никакого традицион-
ного фатализма не хватило: против Хусейна поднялась настоящая буря
и в самом Хиджазе, и на самых далеких концах мусульманского Востока.
И англичане быстро установили, что этой особенной вражде, «антипа-
тии этого года» (1Ь18 уеаг’8 апПраЙзу) есть и особая причина: шериф
Хусейн осмелился ввести свое имя, как имя халифа, в «кутбу» (молитву
о халифе). Это показалось особенною дерзостью в те дни, когда Кемаль-
паша пробудил надежду на возможность избрания настоящего халифа
в Константинополе, как только ст олица попадет в его руки. Зловеще было
и то, что агитация против Хусейна имела определенную окраску: если бы
не англичане, Хусейн и минуты не удержался бы у власти, — повторяли
раздраженные паломники'4.

Вспыхнуло брожение и в Месопотамии, хотя английский гарнизон там
был гораздо сильнее, чем во всех прочих новых завоеванных областях.
Месопотамией англичане особенно дорожат и со стратегической, и с
экономической точки зрения.

Можно сказать, что стратегическое беспокойство англичан относи-
тельно месопотамских путей в Индию начинается лет через шестьдеся т
после первого внедрения английской торговли и английского оружия
в Индию. Их агенты рыскали между Алеппо, Багдадом, Басрой, Персид-
ским заливом, донося о подозрительных передвижениях со стороны
Турции или Персии. Дирекция Ост-Индской компании не только с торго-
выми, но и с наблюдательными целями содержала в течение всего XVIII
и половины XIX вв. в багдадском пашалыке целое агентское управление.

С начала XIX в. вся торговля между Малой Азией и Индией произво-
дилась через Багдад и была в английских руках.

Месопотамия состояла из трех вилайетов, — и все три завоеваны были
англичанами в 1917—1918 гг.; фактически более прочно были заняты
вилайеты басрский и багдадский, и более номинально, чем факгиче-

18Тйе Т1те8.1922. ЗерГешЬег 14. Р. 9.
ски — третий вилайет, мосульский. Но уже после Мудросского перемирия
31 октября 1918 г. англичане укрепились и в Мосуле более или менее
основательно.

Установление (в последние годы пред войною и, особенно, в годы
войны) огромного значения нефти для военного и торгового морепла-
вания сделало для Англии монопольный захват Мосула, Месопотамии
и, по возможности, Персии делом первостепенной государственной
важности. Может быть, нефгь и не во столько краг выгоднее угольного
топлива, может быть, она и не на такие сотни процентов увеличивает
производительность и возможные размеры тоннажа, как это говорят
энтузиасты нового топлива, — ясно, во всяком случае, что нефть несрав-
ненно выгоднее угля в одних обстоятельствах и совершенно не заме-
нима углем — в других. Когда под прямым воздействием американского
нефтяного треста (Згапбап! Ой Сотрапу) в ноябре 1920 г. правительство
Штатов объявило Англии, что оно не может признать монопольного
использования нефтяных источников Месопотамии одною Англиею,
то Ллойд-Джордж без всяких колебаний ответил вежливым отказом
(мотивируя тем, будто Англия пользуется лишь давнишними, дово-
енными своими нравами). Сила Англии в данном случае заключалась
в твердом (и правильном) убеждении, что Соединенные Штат ы ограни-
чатся нотами и дальше не пойдуг, по крайней мере до поры, до времени.
Даже концессия Честера пока лишь неприятна.

Завладевши страною, англичане учредили там особое царство Ирак
(куда почти не входит Мосул) и царем сделали Фейсала; власть Фейсала
поддерживается английским отрядом, состоит же эта власть в испол-
нении «советов» верховного комиссара сэра Перси Кокса. С некоторых
пор (точнее, после побед Кемаля, с конца августа 1922 г.) Фейсал стал
обнаруживать раздражительность и, вообще, дурной характер. Появился
особенно тревожный симптом: он перестал вымогать деньги и товары
у своих подданных. Да не удивится читатель, что, — как мы только
что видели, — в Хиджазе Хусейн причиняет англичанам хлопоты тем,
что слишком много грабит, а в Ираке — англичанам же внушает
живейшую тревогу Фейсал тем, что с л и ш ком мало грабит. Это —
один из загадочных на первый взгляд, но объяснимых по ближайшем
рассмотрении парадоксов восточной политики. Конечно, не следует
поддаваться увлечениям, как это делает Хусейн в Мекке, снимающий
с богомольцев (при благоприятных условиях) даже носильное платье;
но с другой стороны, ведь почему Фейсал вдруг перестал взимать обло-
жение с вождей подвластных племен, если не потому, что хочет добыть
себе этим «сомнительную популярность», как скорбно выражают ся о нем
английские наблюдатели его поступков («итпп1п^ бпЫоиз рори1ап1у Егогп
сегЕат 1пЬа1 1еадег8 Ьу гетгззюп оЕЕахаНоп»). Или почему он перестал
одновременно так обирать горожан, как он это всегда делал прежде,
когда еще вел себя лояльно и чистосердечно? Опять-таки затем, чтобы
возбудить к себе симпатию в горожанах (оЫагп1п§ а теазиге оЕ зутраШу
Егот Ео\упзтеп Ьу такт^ Ееху бетапбз оп гЬеп роскеГз), «предъявляя мало
требований к их карманам».

Эти тревожные симптомы указывали на желание Фейсала создать
себе опору в населении помимо и против англичан. Сэр Перси Кокс
принял меры. Был провозглашен лозунг: «Ирак для иракцев» (1гад Еог
Тгацшз). Уж потому, что провозгласили его английские власти, было
ясно, что он направлен не против англичан. И действительно, речь шла
об изгнании главных агит аторов — персидских муштахидов, которые
пользуются громадным доверием среди месопотамских шиитов. Одно-
временно с изгнанием муштахидов последовали (с начала сентября)
аресты многих друзей и приверженцев Фейсала, английского ставлен-
ника, навлекшего на себя, как сказано, подозрения. Был, наир., аресто-
ван Джафар-абу-Тимман, богатый багдадский купец, бывший недавно
министром торговли в так называемом «министерстве», назначаемом
«царем» Фейсалом. Арестовали также европейски образованного Хамди-
Пахахчи, багдадского гражданина, которому совсем недавно предложили
быть в Багдаде начальником полиции, но он отказался, не желая служить
при англичанах.

Арестован был и слепой поэт Махди-Бахир-ал-Гили, стихи коего,
очень популярные во всем Ираке, выражают, по мнению сэра Перси
Кокса, большую ненависть к Англии. Наконец, арестован был ряд лиц,
занимавших ответственные посты в Багдаде и, вообще, в Месопотамии
во время турецкого владычества, т. е. до февраля 1917 г.

Уцелеет ли сам Фейсал, и почему он уцелел до сих нор, — мне пока
в точности неизвестно. Все зависи т от того, обнаружит ли он раскаяние,
т. е. начнет ли по-прежнему обирать, без задних мыслей, подвластное
население, отказавшись от погони за «сомнительною популярностью».

Еще беспокойнее дело обстояло в слабее оккупированном Мосуле.
Летом 1922 г. в Мосуле (на севере-востоке его) произошло настоящее
восстание турок и курдов против англичан. Нужно было снарядить ряд
карательных экспедиций, и только эти отряды специального назначения
(рипйтуе со1итпя) справились в конце концов с движением. Кемалевские
победы снова возбудили это движение. Если оно не разрослось, то вслед-
ствие громадного усиления английских военных сил в стране: Мосул
граничит с владениями ангорского правительства, и англичане именно
там готовятся и ждут первых столкновений.

Репрессии распространились в эти тревожные сентябрьские дни
также на Персию. 10 сентября «большинство персидских газет» было
закрыто в Тегеране по приказу властей, за яростные нападки против
англичан.

Нужно сказать кстати, что почти одновременно (несколько раньше)
английские власти закрыли также арабскую газету в Багдаде, в Месо-
потамии. Называлась она «18Нс1о1>, а редактором и собственником
ее был Абдул Гафур ал-Бадри, которого по приказу сэра Перси Кокса,
английского верховного комиссара, арестовали и сослали (не выслали,
а отправили по неизвестному назначению на принудительное житель-
ство).

Тревожные известия поступали и из Египта.

Со средины сентября каирские телеграммы не переставали доносить
центральному правительству и лондонским редакциям о ликовании
среди египетского населения по поводу побед Кемаля-паши и о бес-
численных поздравительных адресах и приветствиях, посылаемых
ему из Египта. В то же время нападения на английских граждан и даже
военных (когда они попадались в одиночку) участились в тревожной
степени. С 10 сентября начались сессии «провинциальных советов»;
эти органы местного самоуправления высказывали, правда, порицание
по поводу беззаконных нападений на англичан, но еще более горячо
выражали свой восторг по поводу побед Кемаля. Представи тели египет-
ской национальной партии в последних числах декабря 1922 г. побы-
вали у Кемаля-паши в Ангоре, а оттуда отправились непосредственно
в Лозанну. Вслед за ними отправилась в Ангору также и магометанская
делегация с острова Кипр.

Из мусульманской Индии тоже доходили вполне определенные
известия о радостном волнении по поводу побед Кемаля. Индусская
оппозиция (в мусульманских частях страны) в течение всею сентября
и октября 1922 г. не переставала подчеркивать, что смотрит на анти-
турецкую политику Англии, как на великую несправедливость. И вла-
сти, и корреспонденты английской прессы не скрывали, что считают
брожение в мусульманских кругах очень серьезным и чреватым послед-
ствиями движением (вице-король Индии лорд Рединг еще с конца 1921 г.
предупреждал, что он не может успокоить индийских мусульман, пока
Англия открыто стремится уничтожить Турцию). 10 сентября 1922 г.
представитель ангорского правительства в Париже Ферид-бей полу-
чил восторженную поздравительную телеграмму от мусульманского
населения в Дели, в британской Индии. Телеграмма долго пробиралась
окольными путями в Париж.

12 сентября 1922 г. мусульманские члены индийского Законодатель-
ного собрания (их двадцать человек, но они представительствуют за 70
млн индусов-мусульман) отправили Ллойд-Джорджу (из города Симлы)
телеграмму, где они просят правительство «придерживаться строгого
нейтралитета в конфликте между греками и турками» и «воспользо-
ваться этим случаем, чтобы восстановить англо-турецкую дружбу».
Еще яснее была их телеграмма, посланная вице-королю Индии. Здесь
прямо говорилось, что Турция должна получить Малую Азию, Фракию
с Адрианополем, Константинополь, проливы, и что это существенно для
восстановления мира на Ближнем иСреднем Востоке19.

Волнение в мусульманских кругах Индии все росло. 22 сентября
член совета вице-короля индус Бургри подал в отставку, мотивируя это
полною моральною невозможностью служить правительству, неспра-
ведливо теснящему Турцию. «Война с Турцией или отказ отдать туркам
Фракию лишают всякого, даже умеренного, магометанина какой бы то ни
было возможности дальше поддерживать правительство», — писал он
вице-королю в своем мотивированном прошении. Одновременно опять
выступили с более резкими заявлениями все магометанские депута ты
индийского собрания.

Отмечу, что в Индии это возбуждение не прошло и впоследствии,
в эпоху Лозаннской конференции.

Лозанна в качестве рычага, Ьашаппе ш>ес1 аз 1еуег. Под таким назва-
нием (в новогоднем номере) «Ъ'тез» оповестил своих читателей
о решительной! антибританской кампании на собравшемся в Гае обще-

«...18 еззепЦа! То Фе гезФгаПоп, о! реасе Ф Фе №аг апд М1с1с11е ЕазС апс! Со
тиСиа! соорегаСюп апс! &оо(1 ич111п И».
индийском национальном конгрессе. Магометане, дававшие (и теперь
дающие) тон всем работам конгресса, не переставали указывать, что они
всею душою поддерживают Кемаля, ангорскую резолюцию о халифате
и лозаннские усилия Исмета-паши.

Беспокойно было, что из Индии движение перешло и в Афганистан.

11 сентября пришло известие о торжественном благодарственном
богослужении в большой мечети в Кабуле. Афганский эмир объявил
официально целодневное празднование но поводу побед Кемаля-паши.
Это было тем симптоматичнее, что, вообще, Афганистан считается
в настоящее время ахиллесовою пятою английской сферы влияния
на Среднем Востоке, с того самого времени, когда в ноябре 1921 г. после
одиннадцатимесячных переговоров сэр Генри Доббс подписал с эмиром
Хабибула-ханом англо-афганский трактат. Переговоры были трудные,
обе стороны были исполнены глубочайшего недоверия друг к другу.
Тень России стояла между договаривающимися. «За всякое предложение
с русской стороны с готовностью ухватятся», — заявил недавно (14 дека-
бря 1922 г.) в докладе, прочитанном в Центрально-Азиатском Обществе
(в Лондоне), участник миссии Доббса полковник Меспретт, характеризуя
политические настроения афганцев20.

Англия — «самая великая мусульманская держава в свете» — не могла
не учесть серьезнейшего значения всех этих вестей, несшихся из Египта,
Аравии, Палестины, Месопотамии, Индии, из далекого Афганистана.
Победы Кемаля-паши явно повлекли за собою не только физическое
поражение Греции, но и моральное поражение Англии.

Нужно было искать выхода. Было ясно, что необходимо решиться
на серьезную перемену фронта, что решение вопроса или хоть облегче-
ние решения таится не в Азии, а в Европе. Но Ллойд-Джорджу эти поиски
выхода уже ни одна партия доверить не желала.

После семнадцати лет пребывания в составе правительства, после
почти шестилетнего верховного управления Британской империей —
час его пробил.

VII

Уже после первых известий о разгроме греческой армии положение
Ллойд-Джорджа стало критическим; упорная оппозиция Пуанкаре,
провал всех попыток запугать Кемаля, невозможность заставить его

м «...апу орегпп§чл’Ысй Киззиа $1\ге \л'ои1д Ье геаййу зе12ес1».
отказаться от Фракии, невозможность (пока) серьезно грозить войною,
которую многие в Англии и ее владениях не желали, брожение среди
мусульман в Индии, Египте, Палестине, Аравии, Месопотамии — все это
сделало позицию английского премьера безнадежною.

Первою потребовала его ухода Рабочая партия; за нею либералы (с
«Мапсбе81:ег СиагсИап» во главе); затем стали выказывать нетерпение
и унионисты (консерваторы). «Престиж Ллойд-Джорджа уничтожен
и дома, и за границей», — провозгласил «ОЬзегуег» 7 октября. И этот тезис
в три-четыре дня сделался всеобщим и бесспорным.

Уже начиная с 18 сентября не прекращались устные и печатные высту-
пления Рабочей партии против войны и вообще против «сумасшествия
правительства», а^атз! саЫпеГ’з табпезз. Движение в ближайшие за 18
сентября дни перенеслось в Манчестер, Бирмингем, Шеффилд, Глазго,
Эдинбург; из Канады, Австралии, Новой Зеландии, Южной Африки шли
известия в том же роде. Глава канадского правительства Макензи Кинг
после заседания 18 сентября, длившегося несколько часов подряд, не мог
получить согласия своих товарищей и телеграфировал Ллойд-Джорджу7,
прося его сообщить Канаде «дополнительные сведения» о конфликте
с Турцией. Из Австралии тоже пришел ответ очень сдержанный.

Вожди Рабочей партии, всех оттенков, к концу сентября и началу
октября значительно усилили резкость тона. Маклин произвел большое
впечатление, заявивши на одном из митингов, что «отнять у Турции
Константинополь — это значит так оскорбить мусульманские чувства,
как можно было бы оскорбить католиков, отнявши у папы Ватикан».
Мэрди Джонс заявил, что «жизнь одного-единственного английского
гражданина дороже химерической свободы проливов». Найт, Тернер,
Томас Джек Миллс — говорили в том же духе. При многочисленных вну-
тренних расхождениях по самым разнообразным вопросам, — в данном
случае вся ЬаЬоиг раПу выступала как один человек.

20 сентября состоялся грандиозный митинг в огромном зале Кингсуэй
(в Лондоне), созванный Рабочей партией. Резолюция митинга, про-
шедшего в необычайно раздраженном тоне, гласила: «Турецкий кризис
есть прямой результат иностранной политики м-ра Ллойд-Джорджа. Мы
смотрим на него, как на общественную опасность, как на опасность для
общего мира, и требуем немедленных общих выборов и воз-
можности покончить с его гибельным правительством»
(\уе бетапб ап 1ттесНа1:е ^епега! е!есНоп апб ап оррогШпйу оГепсНп^Ыз
Шзазггопз ^оуеттепГ).
Кемаль-паша 21 сентября подошел вплотную к нейтральной зоне
у Дарданелл и тут остановился. В тот же день в Париже на вопрос (офи-
циальный) адмирала лорда Битти, — приехавшего в свите лорда Кер-
зона, — не прикажет ли Пуанкаре французским судам в проливах стать
под команду английского адмирала (на случай военных действий), —
Пуанкаре поспешил ответить, что не прикажет ни в каком случае:
«Я с турками не воюю».

Положение становилось безвыходным для Ллойд-Джорджа.

23 сентября Ллойд-Джордж наконец сдался на увещания Керзона, —
и из Парижа была отправлена Кемалю-паше нота, извещавшая его, что
проливы должны остаться свободными, и, если он это гарантирует,
то державы (Англия, Франция и Италия) не будут противиться возвра-
щению туркам Фракии с Марицею и Адрианополем; но что прежде всего
нужно собраться на конференцию, где должны принять участие в окон-
чательном умиротворении Ближнего Востока кроме поименованных
союзных держав еще Япония, Румыния, Юго-Славия и Греция.

Опасность англо-турецкого вооруженного столкновения на время
была устранена, так как было ясно, что греки не могли обнаружить столь
героического упорства и такой неожиданной неустрашимости, если бы
раньше ими не двигала из-за кулис какая-то сильная рука21.

По-видимому, с своей стороны Ллойд-Джордж возымел надежду, что
военная революция, происшедшая в Афинах, вдохнет в греков новую
энергию к сопротивлению. Обе стороны ввели друг друга в заблуждение.
Но в Лондоне решено было да ть премьеру доиграть еще эту последнюю,
сомнительную карту. Нужно было хоть ослабить противодействие фран-
цузов.

Лорд Керзон напрасно выехал в Париж в середине сентября, чтобы
склонить Пуанкаре к уступчивости. Пуанкаре, поддержанный итальян-
ским представителем графом Сфорца, определенно заявил, что воевать
с турками он не станет, куда бы они ни пришли. Керзон выдвинул ком-
промисс: англичане уходят из Чанака, предоставляют Кемалю Малую
Азию, но не пускают его в Константинополь. Но Ллойд-Джордж 20 сен-
тября категорически отклонил это компромиссное решение: бри танские
войска, заявил он, Чанака не покинут.

Ср.: ОаПу НегаШ. 1922. ОсСоЬег 6: «Науе (Кезе сйГйсиЮез Ьееп саизес! Ьу Ше
тСегуепбоп оЮоипип^-зТгееГ?»
К 28 сентября в Дарданеллах и Босфоре оказался большой английский
флот: шесть дредноутов, семь крейсеров, 20 истребителей, несколько
огромных гидропланов новейшей системы; Вульвичскому арсеналу
велено было работать прибавочные часы; подкрепления за подкрепле-
ниями отплывали из Мальты и из Англии в восточные воды.

Однако тотчас же после срыва конференции стало ясно, что Франция
еще решительнее, чем прежде, поддерживает Кемаля во всех его чаяниях.
Опять пришлось экстренно посылать лорда Керзона в Париж улаживать
дело. В 10 часов вечера 6 октября Керзон прибыл в Париж, в 11 часов был
принят Пуанкаре, а в 12 часов ночи телеграф известил Европу и прочие
части света, что человечество ошиблось, полагая, будто конференция
в Мудании сорвана. Она не сорвана, а только отсрочена на одни сутки;
и вот доказательство: она опя ть возобновляется.

На другой день стало известно но возвращении Керзона в Лондон, что
он уступил настояниям Пуанкаре, что Ллойд-Джордж не хотел было санк-
ционировать соглашения, но что Керзон, угрозою своей немедленной
отставки, заставил его на это пойти. Соглашение же заключается в том,
чтобы: 1) заставить греков немедленно уйти из Фракии, без дальнейших
новых приглашений; 2) Кемаль занимает Фракию через 30 дней после
ухода греков своею администрацией и жандармерией; войска же будут
союзников; 3) окончательно войска союзников уступают Кемалю Фракию
после заключения мира между Грецией и Турцией.

Когда 4 октября началась конференция в Мудании, где нужно было
установить соглашение о способе эвакуации феческих войск из Фра-
кии, — греческие делегаты заупрямились и отклонили речь о немед-
ленном оставлении Фракии вообще. Генерал Гаррингтон поспешил
вернуться из Мудании в Константинополь, и конференция была сорвана.
Левая английская пресса определенно заподозрила Ллойд-Джорджа
в срыве конференции.

Но конференция возобновилась. Дело в том, что еше на решающем
заседании 29 сентября британский кабинет был вполне единодушен: и наи-
более непримиримые (Ллойд-Джордж и Уинстон Черчилль), и примири-
тельно настроенный лорд Керзон были согласны, что если Кемаль двинется
дальше и не согласится на конференцию, — открыть огонь по всей линии,
морской и сухопутной, и начать формально и фактически войну с чурками.

Ведь Кемаль весь день 29 сентября 1922 г. был в том же положении,
как Вильгельм II вечером 4 ав1уста 1914 г.: Ыи1Т или серьезная угроза?
Дерзать или покориться?
Вильгельм сделал от края пропасти вперед шаг — и погиб; Кемаль
сделал шаг назад — и спасся. Он сообразил, что нет такой силы на земле,
которая, в самом деле, заставила бы Англию отказаться от главных
плодов победы. 3 октября в Муданию прибыл от него Исмет-паша, от
Англии Гаррингтон, от Франции Шарпи, от Италии Момбелли, и началась
конференция. Вот почему и 6-го числа он опять уступил.

У гром 7 октября было подписано соглашение. Греки обязывались уйти
к западу от Марицы, и эвакуированная часть Фракии должна была быть
занятою сначала союзными силами, а потом — турецкою жандармериею.
Затем, предусматривалось собрание двух конференций: одной, где будут
участвовать исключительно державы, воевавшие с Турцией до конца
Великой войны, — эта конференция заключит общий мир с турками (так
как Севрский был признан несуществующим); и второй — с участием
России и иных держав, заинтересованных в вопросе о проливах, специ-
ально для выработки статута о плавании в проливах.

Таким образом Фракия (до Марицы) с Адрианополем была формально
обещана Кемалю. Ликование в турецких кругах в Константинополе было
полное. Отсутствие греческой подписи (раз уже стало ясно, что Ллойд-
Джордж от 1-реков отступился) никого не тревожило. Речи не могло быть
о том, чтобы они своими силами удержались во Фракии. Согласно усло-
виям, выработанным в Мудании, Кемаль мог ввести во Фракию лишь
восемь тысяч солдат. Но на деле он ввел гораздо больше и на протесты
Англии особого внимания не обратил. Мало того: в Ангоре открыто
говорили о близком занятии Константинополя.

20 октября при проезде через Константинополь представителя
ангорского правительства Рефета-паши, направлявшеюся во Фракию
(в качестве вновь назначенного командира турецкой жандармерии), ему
были устроены такие грандиозные овации, что о подавлении их силою
не могло быть и речи.

Одновременно в Константинополь и Ангору пришло радостное изве-
стие: кабинет Ллойд-Джорджа подал в отставку.

VIII

Кризис назревал давно. Коалиция между унионистами (консерва-
торами) и либералами составилась в мае 1915 г., когда стало ясно, что
надежды на русскую военную мощь были преувеличены и что война
с Германией сильно затянется и потребует напряжения всех английских
ресурсов.
В декабре 1916 г. коалиция была недовольна недостаточно реши-
тельным, по ее мнению, ведением войны, — и Асквит должен был уйти
в отставку, уступивши место Ллойд-Джорджу, который в тот момент был
министром снабжения. После победы, в декабре 1918 г., Ллойд-Джордж
провел общие выборы, на которых поддерживавшая его коалиция одер-
жала полную победу.

Но уже с 1920 г. стало замечаться в консервативной части правитель-
ственной коалиции сильное недовольство Ллойд-Джорджем. Финан-
совая политика Ллойд-Джорджа казалась такою же «демагогическою»
(т. е. направленной к более высокому обложению более богатых классов
общества), как и довоенная его политика. Ирландская же его программа
порицалась консерваторами, с одной стороны, за слишком далеко, по их
мнению, идущую уступчивость по отношению к ирландцам, а с другой
стороны, — за ее видимую безуспешное! ь, так как революционное и,
в частности, террористическое движение в Ирландии нисколько не пре-
кращалось (и не прекратилось, кстати замечу, до настоящего времени).
На этой почве произошла неудавшаяся первая попытка консерваторов
взорвать коалицию изнутри.

Было дело в июне 1921 г., и руководили предприятием старейшие
и непримиримейшие в своих принципах члены консервативной партии,
известные под характерною кличкою «1йе сКе-Иагбз» («туго умирающие»,
«упорствующие в борьбе со смертью», словом — не желающие отправ-
ляться на гот свет). Во главе сНе-Ьагск» стояли тогда (и стоят теперь) —
сэр Фредерик Бэнбери, Рональд Мак-Нилл, Руперт Гуайн, генерал
Пейдж-Крофт и лорд Чаплин. Идея (Пе-йагйз может быть сформулирована
так: Ллойд-Джордж был полезен своею неукротимою энергиею, своим
ораторским даром, своим демагогизмом, особенно, своею радикальною
репутациею — во время и на время войны, когда массы хотели видеть во
главе правительства человека, которому они больше все же верят, чем
лордам и герцогам, и который умеет с ними говорить; он нужен был
также своими организаторскими способностями, своим умением доби-
ваться максимума производительной работы и на заводах, и в чинов-
ничьих канцеляриях. Но теперь война кончена, Германия растоптана,
и Ллойд-Джордж стал им не нужен. Мало того: он вреден. Он не хочет
понять, что теперь, после победы, господствующий строй сильнее, чем
был до войны, что теперь политика уступок излишня. О1е-Иагс18 давно
ненавидели Ллойд-Джорджа и даже во время войны только терпели его,
как необходимое зло. Именно из их среды вышел ставший потом попу-
лярным афоризм, авторство коего приписывается Фредерику Бенбери:
«Какая разница между несчастным случаем — и катастрофою? Если
Ллойд-Джордж упадет в воду, это будет несчастный случай; если же его
вытащат оттуда, — то это уже будет катастрофа». В июне 1921 г. э та «ката-
строфа» и случилась: Ллойд-Джорджа, уже готового подать в отставку,
так как агитация сИе-Иагдя явно расшатывала ряды коалиции, спасли
главные вожди унионистской партии, во главе с Бонар-Лоу и Бальфуром.

Еще слишком свежи были в памяти грандиозные забастовки угле-
копов в Уэльсе и Шотландии, слишком ясно было, что и среди транс-
портных рабочих — спокойствие воцарилось едва ли на очень долгое
время; то, чем был полезен Ллойд-Джордж во время войны, могло еще
очень и очень пригодиться в 1921 г., несмотря на явное падение его
былой популярности среди рабочих масс. Чутье действительности, чув-
ство осторожности, нежелание взваливать на свои плечи обузу власти
в крайне запутанных обстоятельствах внутренних и внешних — все это
заставило Бонар-Лоу и Бальфура решительно выступить против Ше-
йапК Но последние не унывали и продолжали борьбу против коалиции.
В ноябре 1921 г. состоялась конференция унионистов (консерваторов),
и сйе-йагсЬ потерпели поражение. Решено было, что унионисты и дальше
должны оставаться в кабинете Ллойд-Джорджа и поддерживать его
в палате.

Но был один зловещий для Ллойд-Джорджа признак. Вождь унио-
нистов, Бонар-Лоу, хотя и спас кабинет в 1921 г. против покушений
со стороны сПе-йагск, — но сам-то еще в марте 1921 г. «по расстроенному
здоровью» все же вышел из состава правительства, где он состоял с 1915 г.
в качестве министра колоний, с 1916 г. — в качестве канцлера казна-
чейства, с 1919 г. — в качестве лорда хранителя малой печати. Этот уход
знаменовал, что консерваторы хотя в большинстве своем и не идут еще
за Ше-ИапЕ, но уже не настолько дорожат существованием коалиции,
чтобы позволить своему официальному лидеру дальнейшее пребывание
в составе правительства.

Консервативная часть кабинета и вся консервативная пресса
не верили в успех греческого выступления против турок и считали это
предприятие чистейшею авантюрою. «Мы осуждали политику, которая
в недобрый час толкнула Грецию в Малую Азию. Мы часто протестовали
против того, что влиятельные круги у нас поощряли ее упорствовать
в этой авантюре, когда было очевидно, что авантюра поведет к разгрому
Греции и серьезным осложнениям для всех заинтересованных», — так
писал «Птез» на другой день после казни 1реческих министров, вспо-
миная консервативную позицию в греко-турецком вопросе22.

Речь Ллойд-Джорджа 15 октября в Манчестере, продолжавшаяся час
с четвертью, была посвящена оправданию восточной политики британ-
ского кабинета. Эта речь уже ничего не могла, конечно, спасти.

19 октября консервативная партия парламента собралась на частное
заседание в Карлтон-клубе. Член кабинета Чемберлен произнес речь
в защиту Ллойд-Джорджа и его внешней и внутренней поли гики. Затем
был поставлен вопрос о дальнейшей поддержке кабинета консерва-
тивною партиею. Большине!вом 186 голосов против 87 вопрос был
решен отрицательно. Толпа, совершенно запрудившая улицу Пель-Мель
и часами ожидавшая решения конференции, разразилась приветствен-
ными криками, когда результат голосования стал известен. Выходив-
шим из клуба лидерам консерваторов — Бонар-Лоу и Бальфуру — была
устроена бурная овация.

Тотчас же после вотума в Карл тон-клубе все министры-консерваторы,
входившие в кабинет Ллойд-Джорджа (Чемберлен, лорд Биркенхед,
лорд Бальфур, сэр Альфред Монд, лорд Ли, Эванс, Макнамара, Болдуин
и Фишер), подали в отставку. Спустя два часа после этого сам Ллойд-
Джордж отправился в Букингемский дворец и подал королю прошение
об отставке. На другой день, 20 октября, отставка была формально при-
нята, и король поручил составление нового кабинета лидеру унионистов
Бонар-Лоу. После семнадцатилетнего промежутка власть снова оказалась
в руках однородного консервативно-унионистского правительства.

Ллойд-Джордж еще пред выборами заявил, что один из главных
вопросов, вокруг которых будет происходить предвыборная борьба,
формулируется так: оставаться ли английскому очряду в Чанаке на берегу
Дарданелл или уйти оттуда. Сам Ллойд-Джордж очень искусно обходил
Восточный вопрос и, вообще, внешнюю политику, когда (после отставки)
публично высказывался о причинах падения своего министерства
и разрушения коалиции. Он останавливался на общей реакционности
непримиримо-консервативных стариков «сНе-Иагск», увлекших за собою
всю унионистскую партию 19 октября в Карл тон-клубе. Он называл засе-

221йе Тнпез. 1922. ГЧоуетЬег 29 (вторая передовица): «Сгеесе ш рег11».
дание 19 октября «реакционным бунтом» и пророчил, что если на пред-
стоящих общих выборах унионисты победят и «крепко усядутся в седле»,
то они принуждены будут осуществлять чисто реакционную программу
внутренней политики- \

Но эта хитрость была ши та белыми нитками.Уже к 17 ноября опреде-
лились результаты выборов в 606 округах. Победа консерваторов была
обеспечена. Они получили 345 мест. Тотчас же за ними шла Рабочая пар-
тия, получившая 137 мест. Национал-либералы (бывшие члены ллойд-
джорджевской коалиции) — получили 46 мест; либералы-асквитовцы —
64 места. Остальные 14 мест распределены были по четырем отдельным
группам.

Едва устроившись, новый кабинет должен был посвятить все свое
внимание Востоку. 27 октября (1922 г.) первый министр ангорского
правительства Риза Нури-бей|Хвнес предложение низложить с пре-
стола нынешнего султана Вахид-Эдди на4. Предложение было принято
ангорским Национальным собранием на следующий же день. Оконча-
тельно это было оформлено 2 ноября. 4 ноября в Константинополе во
время заседания союзных генералов по вопросу о допущении кемалистов
в нейтральную зону (Чанак и Галлиполи) присутствовавший на заседании
Рефет-паша, кемалистский 1убернатор Фракии, совершенно «неожиданно»
(по крайней мере для англичан) заявил: «Я должен уведомить ваши
превосходительства, что с сегодняшнего дня константинопольское пра-
вительство не существует более, — и я взял на себя управление Консган-
тинополем». Переход власти к кемалистам совершился безболезненно.
В Константинополе состоялись по этому случаю трехдневные празднества.

5 ноября ангорское правительство переслало конференции трех
комиссаров (английского, французского и итальянского) две ноты. В пер-
вой союзникам предлагалось уйти из Константинополя, во второй — про-
сить впредь разрешения у турецких властей на проход военных судов
через проливы. На обе ноты конференция комиссаров ответила самым
категорическим отказом.

Одновременно начались затруднения по вопросу о султане. Согласно
закону, принятому 2 ноября 1922 г. ангорским Национальным собра- 23

23 Ср. его речь в Лидсе, 23 октября: «1ГЖ18 геасбопагу тибпу иЖ1сЬ си1тта1ес1 оЕ
Же Сагкоп С1иЬ Ж1з м'еек гесе1Уез а та)огку оГ Же уоГез оГ Ж1з соипГгу — I ат апхюиз
аз Го Же гезик — опсе Жеу аге Пгт1у 1п Же засШ1е. УУЬаГеуег Жеу тау зау ЬеГоге Же
е1есбоп1Жеу м'111 \уап1 (о саггу о и С В1е-Нагс1 рго&гатте».
нием, отныне вся власть навеки должна принадлежать Национальному
собранию; звание халифа остается в семье Османов, из которой будет
избрано достойное лицо самим же Национальным собранием. За хали-
фом остается лишь религиозное значение. Султан, поддерживаемый
Гаррингтоном, отказался признать правомочность ангорского собрания
и не подчинился. Из Индии последовала телеграмма (от центрального
индийского комитета мусульман) на имя Бонар-Лоу: «Индийские
мусульмане горько жалуются на попытки британского правительства
помешать ангорскому правительству свободно поступать в вопросе
о халифате, в котором турецкое Национальное собрание выражает
взгляды всего мусульманского мира». Эта телеграмма была получена
12 ноября, одновременно с заявлением, сделанным лондонской прессе
афганским представителем в Лондоне: «Это — чисто турецкое дело, и мы,
мусульмане, будем ждать, что решат турецкие националисты».

Султан в конце концов был увезен англичанами из Константинополя
на Мальту, куда он прибыл 20 ноября. После этого англичане его про-
должали считать султаном (и даже свезли на своем крейсере в Мекку
на богомолье), — но фактически трон остается вакантным.

Впрочем, все эти события отступили в средине ноября на задний
план пред одним: Франция вдруг стала явственно менять свою политику
в Восточном вопросе.

7 ноября Пуанкаре дал полномочия французскому комиссару в Кон-

стантинополе согласиться на провозглашение военного положения
в городе, если этого потребуют англичане, серьезно обеспокоенные
быстрым внедрением кемалистов во все административные места и рез-
кими нотами ангорского правительства.

Это был первый признак намечающегося перелома во французской,
до сих пор строго последовательной политике относительно турок.
Близилась конференция, которая должна была выработать новый дого-
вор с турками. Уже 13 ноября Керзон, прибывший в Париж, дал понять
Пуанкаре, что либо они вдвоем выработают еще до Лозанны одну общую
программу, которую сообща и представят затем Исмету-паше, либо он,
Керзон, вовсе в Лозанну не поедет, и Англия сохранит свободу действий
относительно Турции. Органы Пуанкаре ответили на это жалобою, что
Францию ставят пред жестокою альтернативою: или конец Антанты, или
война с Турцией, причем еще война из-за турецких требований, которые
в большинстве своем совершенно справедливы. Положение обострялось.
Было ясно, что Франклен-Буйон обещал в свое время туркам возвраще-
ние проливов и что теперь Пуанкаре не желает его дезавуировать.

В Англии еще до Лозанны беспокоились относительно предстоявшего
единоборства двух премьеров. Господствующей чертою Бонар-Лоу при-
знается стремление к политике покоя; основною чертою Пуанкаре —
холодное и непреклонное упорство, Нзе со1б ГапаНазт, в деле возможно
более полного удушения Германии. Нужно было идти на радикальную
жертву: отдать Германию на полнее усмотрение Пуанкаре. Комбинация
подсказывалась с французской стороны уже давно.

Рауль Перво, один из французских публицистов, наилучше знающих
восточные дела, но, к сожалению для читателей, еще лучше знающий, что
говорить, а о чем помолчать, бросил как-то еще весною 1922 г. вскользь
фразу о формуле, будто бы появившейся впервые в 1918 г. в Англии:
«Англия предоставляет свободу действий Франции на Рейне, — Фран-
ция предоставляет Англии свободу действий на Востоке»24. Сам Перно
полагает, что обе страны заинтересованы и на Рейне, и на Востоке и что
поэтому разделить сферы по такой формуле будто бы нельзя. Более
категорически высказался в своем письме в редакцию «Т1тез» 4 октября
Бонар-Лоу, который явно уже выступал в качестве завтрашнего пре-
мьера; высказал он определенно то самое, что давно уже было заветною
идеею лорда Дерби: если Франция не поддержит Англию пред лицом
Кемаля-паши, то Англия — не поддержит Францию на Рейне. Пресса
Пуанкаре ответила немедленно согласием повести дальнейшие перего-
воры на этой почве. «Нужно ли повторять, что поли тика есть искусство
справедливых взаимностей?» — вопрошал в книжке «Кеуце с1е*5 Иеих
Мопбез» от 15 октября преемник Пуанкаре по ведению иностранных обо-
зрений в этом журнале — Рене Пинон. Эта мысль, изложенная нарочно
суконным языком (...1а роННцие ез! Гаг! без (изТез гёаргосИёз), каким
никому и никогда без особо важных мотивов не позволят выражаться
в «Кеуие без Эепх Мопбез», — сделалась главенствующей во француз-
ской прессе, когда спустя полторы недели после письма в «Тппез» автор
письма, Бонар-Лоу, низверг кабинет Ллойд-Джорджа.

Органы, поддерживающие кабинет Пуанкаре, приняли известие
об уходе Ллойд-Джорджа с демонстративным восторгом. «Спокойной
ночи!», — так обращался «МаНп» к павшему английскому премьеру:

24 Репю1й. Ьа диеМлоп 1игцие//Ьа Кеуие бе Беих Мопбез. 1922.15 пии. Р. 374.
«И да будет эта ночь долгою, чтобы мы уже не увидели вас снова!»
Газета «Г^аго» утверждала, что Ллойд-Джордж — и никто другой — так
неслыханно запутал Восточный вопрос. Да и вообще большинство газет
настойчиво приводило в связь отставку Ллойд-Джорджа с разгромом
греческой армии и провалом антитурецкой политики Великобритании.
Так, Бенвиль в «Ехсе1$юг» многозначительно хвалил нового главу прави-
тельства, подчеркивая, что Бонар-Лоу любит в политике «брать и давать»
и понимает, до какой степени бывает иногда выгоден разумный полю-
бовный дележ.

Настойчивые похвалы этому предполагаемому качеству нового бри-
танского премьера появлялись в ближайшие дни и в других французских
газетах (которым, вообще, по-видимому, был вскоре дан совет свыше:
поменьше поносить Ллойд-Джорджа, но зато хвалить, сколько захочется,
Бонар-Лоу). Что означали эти настойчивые намеки на золотое правило
с1о п1 (1е$, «б оппапГ — боппагП»?'

В Германии недолго ломали себе голову над этим вопросом. Там
уже с первых дней после получения известий о лондонских событиях
не переставали высказывать опасения, что новый премьер предложит
Пуанкаре обоюдно заманчивую комбинацию: Бонар-Лоу обяжется
не вмешиваться более во франко-германские дела; Пуанкаре обяжется
не поддерживать более Кемаля-пашу. Желания кабинета Бонар-Лоу
были 15 ноября сообщены лордом Керзоном Пуанкаре. Сводились они:
1) к полному контролю союзников над проливами; 2) к продлению заня-
тия Чанака английским гарнизоном (причем характерно проводилась
аналогия с оккупацией левого берега Рейна французами); 3) к участию
союзников в управлении турецкими дорогами; и 4) к установлению (точ-
нее поддержанию) управления оттоманским долгом (ЭеМе ОПотапе).

Во второй половине ноября в Лондоне узнали довольно точно,
что болгарский премьер Стамболийский посетил Бухарест и Белград
неспроста, что речь идет о вступлении Болгарии в «Малую Антанту», т. е.
в цепь франкофильских государств. «У французов Чехословакия, Польша,
Югославия, Румыния, Турция, а теперь и Болгария. За нами — одна Гре-
ция», — констатировала и правительственная, и оппозиционная печать
в Англии. Это еще более заставляло ценить согласие с Францией. Участь
Рутза была решена именно в эти дни.

Во второй половине ноября открылась наконец в Лозанне конферен-
ция для выработки нового мирного трактата с Турцией взамен Севр-
скоро, который державы согласились считать недействительным. Много
об этой конференции говорить не приходится: Франция отступилась от
Кемаля, — и лорд Керзон с первых же шагов повел дело в совсем непри-
емлемом для турок тоне.

Пока соглашение с Францией достигнуто еще не было, по катего-
рическому требованию лорда Керзона, конференция была отсрочена
на неделю, с 13 на 20 ноября. Речь шла нс только о проливах, но и
о Мосуле, который турки желали получить обратно. Еще по соглаше-
нию в Сан-Ремо (1920 г.) Англия получила право исключительной экс-
плуатации всех нефтяных промыслов в Мосуле, а Франция только право
на покупку 25 % вырабатываемой нефти. Отказаться от политической
власти в Мосуле англичанам казалось опасным ввиду этих интересов.
Французам же, конечно, гораздо приятнее было бы иметь в Мосуле
впредь дело с турецкими, а не английскими властями: можно было бы
надеяться в этой связи на пересмотр Севрского трактата.

Но Франция быстро умолкла (помня о Руре). Оставалась Америка.
25 ноября Чайльд, американский официальный «наблюдатель», при-
сутствовавший на конференции, заявил неожиданно, но вполне опреде-
ленно, что он настаивает на одинаковости прав всех наций на нефть
в Мосуле, на ее добывание и покупку промыслов. Этот протест действия
как-то не возымел. Франция продолжала молчать.

Уже с 8—9 декабря даже для совсем неискушенных наблюдателей
в Лозанне стало ясно, что Франция делается все пассивнее в защите
турецких интересов. Англия по-прежнему упорствовала в требовании
«свободы проливов», т. е. в праве вводить в Черное море свои военные
суда. Эго требование, жестоко затрагивавшее интересы южной России
и Кавказа, категорически оспаривалось, конечно, русской делегацией.
Но тон Исмета-паши делался все менее решительным при обсуждении
этого капитального вопроса. Наблюдатели начинали приходить к заклю-
чению, что турки как будто хотят предоставить спор о проливах — англо-
русскому единоборству, а сами, по-видимому, не прочь остаться в стороне,
довольствуясь уступкою им Константинополя и другими предложениями25.

Приход новых английских эскадр в проливы в последних числах
декабря должен был сделать Кемаля уступчивее в мосульском вопросе.

25 Ср.: ЭаЛу Нега1с1. 1922. ОесегпЪег 11: '.'ТЬе ТигИФ де1е^абоп арреагз шсПпес!
1о аНом/ Впкйп апс! Киз51а 1о оиг Фе та]*ог циезбоп о! Фе ИЬегСу оГ Фе зСгаДз
Ьебл’ееп Фетзекез».
С другой стороны, Кемаль уже отчетливо разглядел игру Бонар-Лоу
и Пуанкаре и, но-видимому, сообразил, что французы его оставили
бесповоротно (т. е. но крайней мере в ближайшее время). В разговоре
с представителем газеты «1оигпа1» Кемаль-паша с горечью заявил, что
его «удивляет» «слишком нейтральное» поведение Франции.

28 декабря в Лозанне необычайно обострился конфликт по вопросу
о капитуляциях. Лорд Керзон предлагал ввести для иностранцев суды
особого состава, но действующие по турецким законам и на основании
турецкого суверенитета. Исмет-паша категорически не соглашался.
Но и Керзон ни малейшей уступчивости не обнаруживал. Когда Исмет-
паша настаивал на пригодности турецкого судопроизводства, лорд
Керзон резко прервал его словами: «Важно не то, что вы думаете, а то,
что другие думают»26. Французский представитель Бомпар — всецело
поддержал Керзона; то же самое сделал японский делегат барон Гайяши
и американский — Чайльд.

Совершенно неожиданно 28 декабря 1922 г., в 4 ч. дня, военный
флот, собранный в Мальте, получил из Лондона приказ немедленно
сняться с якоря и идти в восточные воды, в Дарданеллы. Насколько это
было внезапно сделано, явствует из того, что в Мальте за два дня была
получена телеграмма из Константинополя от Гаррин1тона, где говори-
лось, что британские войска вскоре вернутся домой. Ясно было вполне,
что центральное правительство решилось на эту меру не на основании
константинопольских дел, но имея в виду события на Лозаннской конфе-
ренции. Броненосец («1гоп Пике»), восемь истребителей и один крейсер
немедленно вышли по назначению.

Финансовые трудности заключались в том, что от Исмета-паши тре-
бовалось признание турецкого долга (по Севрскому трактату) в 160 млн
фунтов стерлингов золотом; а Исмет-паша заявлял о готовности при-
знать этот долг, если союзники согласятся заставить Грецию уплатить
туркам 200 млн фунтов стерлингов золотом за опустошения, произведен-
ные Греко-турецкою войною в Малой Азии. Венизелос (представлявший
в Лозанне Грецию) на это, конечно, не соглашался.

С тех пор, как турки отвоевали у Персии в 1515 г. Мосул и Диарбе-
кир, они не переставали смотреть на эти приобретения, не только как
на богатую по природе добычу, но и как на надежный стратегический
оплот от нападений со стороны востока, северо-востока, юго-востока.

26 «Тйе 1трог1апТ 18 по! шИаТ уои ГЫпк, ЬиТ уИзаТ о±ег реор1е тЫпк».
Так смотрели они во времена завоевателя Мосула, неистового изверга
Селима I, так смотрят и в годы цивилизованного Кемаля-паши, восхи-
щающего репортеров своею куртуазностью. Мало того: теперь Мосул
для них стратегически важнее потому, что Персия и Месопотамия ныне
стали обширным английским плацдармом. Англия для Кем а ля — вос-
точная опасность также, а не только западная. Обе стороны хорошо
это понимают, — и спор из-за Мосула был одною из главных трудностей
Лозаннской конференции.

Дипломатическое маневрирование лорда Керзона в Лозанне в конце
декабря 1922 и начале января 1923 г. свелось к определенной глав-
ной цели и к вполне прозрачному для внимательных наблюдателей
методу дост ижения этой цели: цель — удержание Мосульского вилайета
в английских руках; метод — если турки будуг упорствовать, то повести
конференцию к скорейшему срыву, но возможности не на мосульском
вопросе, в котором заинтересована одна Англия, но на вопросе о капи-
туляциях, в котором заинтересованы все прочие европейские державы
также. Турки это вполне отчетливо понимали (ср.: ИаПу НегаМ. 1922.
ЭесетЬег 30) и шли на те или иные уступки по всем вопросам — кроме
мосульского.

«Между британским мандатом в Мосуле и нефтяными колодцами
нет никакой связи; мы остаемся в Мосуле не из-за нефти, и мы не уйдем
оттуда в обмен на нефть», — заявил кабинет Бонар-Лоу 28 ноября. «Ман-
дат» от Лиги Наций повелевает Великобритании защищать обитателей
Мосула, — и Великобритания намерена и впредь беспрекословно покор-
ствовать воле Лиги Наций. Указание турецких делегатов, что еще в 1920 г.
произошло серьезное (подавленное с кровопролитием) восстание Мосула
против англичан, — нисколько не ослабило непоколебимого намерения
англичан и дальше выполнять свой «мандат» касательно защиты небла-
годарных мосульцев.

Иногда уступки делались с большою внезапностью. В среду 13 декабря
Исмет-паша и слышать не хотел о гарантиях для национальных и рели-
гиозных меньшинств и о ревизорах Лиги Наций, которые бы разъезжали
но Турции и наблюдали за ненарушимостью этих гаран тий. А в четверг,
14-го, — тот же Исмет-паша пошел на все уступки по этому вопросу
и заявил, что Турция желает быть принятою в Лигу Наций (чего тоже
домогались англичане для гурок, имея в виду стеснение и кон троль над
будущими действиями турецкого правительства).
Но главное было — в мосульском вопросе. Турки не хотели лишиться
главных еще остающихся им природных богатств и боялись стратегиче-
ского значения британского владычества в Мосуле.

«На Мосул мы не имеем никаких прав, и наша мнимая заботли-
вость (опт ргеГепйей зойсйибе) о курдских и арабских обитателях этой
страны — является просто прикрытием (<йтр1у а с!оаск) для нашего
желания захватить нефть», — так сформулировал положение вещей
на Лозаннской конференции главный орган ЬаЬоиг раПу 29 декабря
1922 г. С каждым днем положение становилось все более напряженным.
Кабинет Бонар-Лоу твердо решил Мосула не отдавать.

ЬаЬопг раг1у с самого начала кемалистского движения отнеслась
к нему с симпатией. Сам Кемаль принял представителя органа Рабо-
чей партии «ЛаПу Нега1с1» с необычайным вниманием и очень просил
его продолжать дальше распространять весть, что проливы при новом
порядке вещей останутся вполне свободными для торговли. Чрез посред-
ство того же органа Кемаль впервые обратился к Англии с довольно
прямым предложением: овладевайте нефтью, но предоставьте поли-
тическую власть в Месопотамии — новой Турции. Конечно, он мог пока
сделать подобное предложение лишь в форме участливого и ласкового
совета (зачем разорят ь английских плательщиков налогов дорогостоя-
щею авантюрою с царем Фейсалом и т. п.)27. Прежде всего, — и тут Кемаль
более категоричен, — он хотел бы получить Мосульский вилайет.

31 декабря Исмет-паша уступил по вопросу о Мосуле, сдавшись
на требования лорда Керзона (и прибавивши при этом, что «сердце
Ангоры обливается кровью»?). С внешней стороны был достигнут «ком-
промисс». Мосул должен был еще год ост аваться в нынешнем положении,
т. е. в руках англичан, а затем участь его должна была решиться приго-
вором Лиги Наций.

Между тем в Париже в первые же дни нового года совершилось собы-
тие громадной важности: 2 января собралась конференция премьеров
по вопросу о германских взносах натурою, и тотчас же обнаружилось,
что Пуанкаре твердо решил действовать отдельно от Англии и занять
Рурскую область. Шестая неделя Лозаннской конференции по своему

2 «ТЬа! 15 поС Со Еп&1апсГ51пСеге51 Со геСат СЬе йо!е оГМе5ороСапна 15 тсНсаСес!
Ьу СЬе ехрепсЬСиге шЫсЬ ТЬаС уепСиге Ьа5 а!геас1у реарес! ироп СЬе ВпС15Ь Сах-рауег5.
1г итш1с1 Ье ро551Ые Гог Еп$1апс1 Со ргобс Ьу СЬе 011 НерояИгя Шеге удСЬоиС ро55е55т&
СЬе \\’Ьо1е ге^юп» (ЭаПу Нега1с1.1922. 6 Моу.).
духу совсем не была похожа на предшествующие, особенно на первые
четыре. Ясно почувствовалось (вдруг — и всеми), что у англичан явилась
какая-то твердая почва и что они очень не прочь сорвать конференцию.

Прежде всего, 27 декабря Керзон заявил Исмету-паше, что все турец-
кие аргументы в пользу возвращения Мосула Турции на английскую
делегацию не подействовали, что, вообще, говорить о Мосуле значит
попусту терять драгоценное время, что ничего турки не могут сказать
такого, что бы изменило отношение Англии к этому вопросу28, и что
Бонар-Лоу ограничится лишь словесным протестом.

4 января 1923 г. последовал ожидавшийся с первого дня срыв Париж-
ской конференции.

Вечером 4 января появились одновременно два официальных сооб-
щения. Одно от Бонар-Лоу, другое от Пуанкаре. В первом английский
премьер заявлял о вредоносности планов Пуанкаре (...без сопзециепсез
^гауез е1 теше бёзаз^геизез зиг 1а зйиаНоп ёсопопгпцие бе ГЕигоре);
во втором — французский премьер указывал, что программа Бонар-
Лоу ниспровергает весь Версальский мир (ип Ьои1еуегзетепГ би 1гайё
беУегзаШез). А впрочем, оба премьера с одинаковою горячностью закан-
чивали взаимными увереньями в непоколебимой дружбе (Бонар-Лоу)
и даже «сердечности» (Пуанкаре).

На другой день Бонар-Лоу выехал из Парижа, а Пуанкаре отдал
срочный приказ по всем ведомствам, которые имели или могли иметь
отношение к оккупации Рура. Через три дня первые эшелоны двинулись
к местам первоначального сосредоточения, а 11 января французская
кавалерия и первые отряды танков вступили в Рур.

Весь этот «разрыв» был разыгран таким образом в три дня: во втор-
ник 2 января конференция началась, а в четверг все было кончено. Уже
это обстоятельство указывало с полною очевидностью на то, что пре-
мьеры собрались не затем, чтобы совещаться, но затем именно, чтобы
разойтись, — и что они оба по предварительному сговору участвовали
в какой-то сложной, хотя и коротенькой дипломатической пьесе. Плохо
скрытая радость французской националистической прессы по поводу
срыва конференции, вовсе не похожая на ту тревогу и раздражение,
с которыми она встречала прежние, настоящие неудачи подобного рода,
тоже указывала на фиктивность происходящего.

28 «...апб рго1опяабоп оГПаергеяеШ сопггоуегзу сои1б оп]у каз1:е Пте...апб поТЫп§
Паа( Пае Тигк$ Ьаб 5а1с1 сои1б пааке апу бйГегепсе иЪаСеуег т сЬе ВпИвб аШШбе».
Теперь заинтересованные поняли это уже вполне ясно. Нужно отдать
справедливость туркам: они сообразили, в чем дело, еще тогда, когда
только готовилась Парижская конференция; немцев же осенила истина
только тогда, когда французы вошли в Эссен и Бохум.

Мы видели, как саркастически отозвался Кемаль-паша уже в декабре
о внезапной ггеремене французских настроений в Лозанне. Последующие
события окончательно уяснили, что комбинация состоялась: англичане
не будут мешать французам в Германии, если французы не будут мешать
Англии в Малой Азии.

В тот самый день, как первые поезда с французской кавалерией
и отрядами танков прошли чрез Кельнский вокзал, направляясь к Эссену,
«единство союзного фронта» в Лозанне стало быстро крепнуть, — и кор-
респондент «Тгшез» счел благовременным даже удивиться, как это
можно было сомневаться в полном единении французов и англичан
на Лозаннской конференции? Он так этого не может понять, что даже
только но слухам знает о существовавших где-то тревогах насчет кре-
пости союзного фронта 9.

Фактически в первых числах февраля 1923 г. Англия оказалась
в господствующем положении на Лозаннской конференции. Она опреде-
ленно не желала отдавать ничего из занятых областей, — и вела кон-
ференцию к срыву (или «отсрочке») по любому гговоду. Одновременно
деятельно воскрешалась и вооружалась заново греческая армия, причем,
по-видимому, Бонар-Лоу оказался щедрее Ллойд-Джорджа, и усилива-
лись английские эскадры в восточных водах.

Франция заступалась за Кемаля столь же учтиво, как Англия — за
рурских граждан; последствий от этого заступничества не наблюдалось
никаких, ни в Лозанне, ни на Руре. Был выработан проект трактата,
заведомо неприемлемый для турок, — и конференция была «прервана».
Так обстоит дело с английско-турецким конфликтом в настоящее время.
Длительный процесс неравной борьбы продолжается. Весною 1923 г.
дипломатическая обстановка для турок оказалась не легкою. Будущее
покажет, что выйдет из второй Лозаннской конференции.

Нам теперь только осталось, в заключение, определить точно исто-
рическое место этого конфликта в основной, полутысячелетней линии
общей внешней политики Великобритании. После всего сказанного
сделать это нетрудно. 29

29 Тйе Тттез. 1923. )апиагу 6: «Неге т Ьаиваппе и7е Йпд И сИШсик Го ипйегзГапд
гЬе апх1еСу уЛлсй 18 геропес! (о йауе ех18Гес1 екеАЛ’йеге».
IX

Опасения образования всеевропейской гегемонии мотивировались
в Англии за всю ее историю разнообразными аргументами. Век не похо-
дил на век, один конкретный случай на другой. Испанская гегемония
(сначала Карла V, потом Филиппа II) была абсолютно неприемлема для
Англии потому, что угрожала самым непосредственным образом суще-
ствованию английской державы : «Непобедимую армаду» предчувство-
вали весь XVI век, пока она появилась наконец у британских берегов.
То обстоятельство, что с испанцами нужно было считаться еще и как
с колониальными конкурентами, поддерживало упорный антагонизм
между обеими странами долгие десятилетия после гибели Непобедимой
армады. Только к 1630-м гг. Испания в этом отношении окончательно
выбыла из строя.

Напротив, вражда с Францией, как с великою державою, началась
при Людовике XIV прежде всего именно как с могущественною конку-
ренткою торговою и колониальною. Меркантилизм Оливера Кромвеля
и меркан тилизм Кольбера создали прочные школы в обеих странах, и эти
школы открыто усматривали в состоянии постоянной войны — нормаль-
ный тип своих взаимоотношений. Обе школы сражаются в течение всего
XVIII в., исповедуя, по-прежнему, совершенно идентичные принципы,
и именно потому, что эти принципы были вполне идентичны, борьба
оказывалась безысходной и беспощадной.

Тут происходило нечто, напоминающее классические слова, при-
писываемые чаще всего Карлу V Испанскому: «Мы с королем Франци-
ском I совершенно сходимся в самом главном: мы оба хотим завладеть
Миланом». И английские, и французские протекционисты в течение всей
второй половины XVII и всею XVIII столетия стремились к одному и тому
же: 1) к возможно большему расширению владений в Северной Америке;
2) к возможно большим завоеваниям в Индии; 3) к обладанию наиболь-
шим торговым флотом в мире. Борьба с Людовиком XIV, с Людовиком XV,
с революционными правительствами, с Наполеоном — на долгие годы
поглощала внимание Англии.

Подозрительность по отношению к Франции исчезала туго и мед-
ленно, даже в средине XIX столетия, даже в эпохи наибольшего сбли-
жения обеих держав. Когда в сороковых годах XIX в., при Виктории
и Луи-Филиппе, речь впервые зашла об англо-французском соглаше-
нии (еп!еп1е согсйа1е), то английский публицист, теперь уже забытый,
но некогда популярный, Дуглас Джеролд выразился так: «Наилучшее,
что существует между Англией и Францией, — это море»40.

Но к концу XIX и началу XX в. выяснилось, что Франция ни экономи-
чески конкурировать с Британскою империею не может, ни политически
угрожать ей не в состоянии нигде, ни в Европе, ни в Азии, ни в Африке.

На то место исторической арены, на котором в XVI в. стояла Испания,
в XVII, XVIII и начале XIX вв. — Франция, выступила Германия, про-
держалась на нем несравненно меньше времени, чем Испания и Фран-
ция, — и исчезла с этого места. И все-таки арена не оказалась чистою от
возможных врагов и будущих опасностей. Все это может быть в будущем,
но что значат в истории несколько лет или десятилетий? Осталась вели-
кая северная страна, которую никогда ничто не могло надолго лишить
присущей ей силы массы и силы инерции.

В 1890 г. вышла четвертым изданием книга одного оригинального
политического мыслителя, которого природа одарила необычайно
щедро, но который (заметим, к слову) безнадежно погубил свою расцве-
тавшую политическую карьеру одним из тех поступков (чисто частного
характера), за которые в Англии беспощадно и бесповоротно человек
лишается всякого политического будущего. Я имею в виду знаменитую
книгу Чарльза Дилка «РгоЫетя оГСгеа!ег Впит». В этой книге Дилк
излагает свое убеждение, что будущее земного шара — в руках англо-
саксов (Англии и Соединенных Штатов) — и русских. Он мыслит, однако,
это будущее не в форме мирного раздела и сожительства, но в форме
борьбы между этими двумя первенствующими нациями. Останавлива-
ясь на шансах обеих сторон, Чарльз Дилк старается беспристрастно их
сравнить и взвесить. Он считает, что в России скорее может произойти
революция, чем в Англии *.

К слову замечу, что в том же 1890 г., когда вышло цитируемое изда-
ние книги Дилка, Константин Леонтьев предсказал падение Российской
империи. Вот что писал он в этом году, в момент полной тишины внутри
России и громадного могущества и влияния Александра III в Европе:
разумеется, он признавал очевидность, Россия сильна, «это ясно, но ясно
и то, что преобладание может быть прочное и может быть непрочное, 30 31 * *

30 «ТЬе ЬезТ Йш1$ I кпоуг ЬеСгуееп Ргапсе апс! Еп$1агк118 ТЬе зеа».

31 «ТЬозе тзНШЙопз... из II с!еуе1ор... млей 1езз геуо1ибопагу зкоск... Шап 15 Ше сазе

уск11 Ше шзШибопз оГ оиг Кизз1ап пуа)з» (ИПке СИ. IV. РгоЫешз оГ СгеаТег Вгкаш.

ЬопОоп, 1890. Р. 3).
может быть долговременное и может быть скоропреходящее. Унижение,
падение бывают быстры и неожиданны в поздний государственный воз-
раст, в каком несомненно уже находится Россия»3.

Но Чарльз Дилк на возможную русскую революцию не смотрит, как
на конец длительной борьбы обеих великих держав: раз мельком упо-
мянувши об этой революционной возможности, он больше к ней не воз-
вращается. Россия была, есть и будет.

Мысль Чарльза Дилка о России была в то же время неподвижною
идеею британской дипломатии за последние двести лет, особенно за
последние сто лег. Сменялись, исчезая и возникая (и снова исчезая),
острые тревоги, — а эта опасность, иногда ширившаяся и ослеплявшая
взор, иногда еле мерцавшая на горизонте, никогда не обострялась
до размеров, грозивших Англии непосредственной гибелью, но зато
никогда и не пропадала окончательно. На Востоке не вырастал никогда
ни Филипп II с «Непобедимой армадой», ни Наполеон I с булонским
лагерем, ни фон Тирпиц с дредноутами. Но эта глухая, будничная, мелкая
и постоянная забота, не особенно о себе напоминая, не давала в то же
время и забыть о себе окончательно. Сегодня Кауфман, завтра Скобе-
лев, потом Анненков; сегодня Закаспийская дорога, завтра Мерв, потом
Кушка: 1-ромы еще не гремели на индийской границе, но шорох слышался
непрестанный. Когда русские войска 16 марта 1884 г. вошли в Мерв, то в
Лондоне констатирована была особого рода нервная возбужденность,
которую оппозиционная пресса иронически назвала не пегуоияпезз,
а тегуоизпезз, нервностью по поводу Мерва.

Эта нервность забывалась в острые моменты борьбы с другими вра-
гами, но как только другие враги исчезали, она тотчас же давала о себе
знать. Угроза направлялась не на метрополию, не на Британские острова,
но на Индию, на одну из главных основ экономического процветания
всей Империи. Эту угрозу нельзя было разрушить, как была сведена
к нулю немецкая угроза, Багдадская дорога, эта замечательная попытка
индустриализма и милитаризма преодолеть географию. Это покушение
на Индию провалилось безнадежно вместе с великодержавием Герма-
нии, — а Россия осталась.

Англия не считает и не может считать ликвидированным и решенным
окончательно в ту или иную сторону великий спор, о котором говорил

32 Леонтьев К. Собр. соч. СПб., 1913. Т. VII. С. 375 («Записки отшельника»).
в 1890 г. Чарльз Дилк. От результатов войны она ждала полной ликвида-
ции Турции, как самостоятельной величины, и хотя допустила в этом рас-
чете известную ошибку, но все-таки не верит, чтобы Турция могла теперь
играть роль заслонг1 против России. Не буфер, а британская укрепленная
позиция, не влияние, но прямое обладание, не будущие возможности,
но немедленная экономическая эксплуатация, не стремление поста-
вить между собою и Россиею третью величину, но желание обеспечить
за собою наилучший с экономической и стратегической точки зрения
плацдарм для развертывания сил пред самою русской границей — вот
что видят, к чему направляют свои усилия, что создают, какими целями
руководствуются правители Англии после окончания Мировой войны.
Генеральный британский консул в Багдаде в эпоху Крымской войны,
сэр Генри Роулинсон, выдвинул мысль, что Англия должна смотреть,
как на оборонительную линию проч ив русского давления, на будущую
дорогу, идущую от Александретты — чрез Корну (на Шат-эль-Арабе) —
чрез Герат до Кандагара. Другими словами, он не надеялся удержать
Месопотамию. Нынешняя линия английских владений пролегает гораздо
севернее — на севере Курдистана и Мосульского вилайета.

И эту новую линию Керзон и отстаивал всеми силами на первой
Лозаннской конференции. Отстаивает и на второй.

Но это лишь одна сторона дела. Есть и другая. Борьба между англий-
скою (точнее, англо-голландскою) ЭШсй-БИеП и американской Б1апс1агс1
011 Сотрапу в Месопотамии, Мосуле, Персии, может, по крайней мере
в данный исторический момент, окончиться английскою победою
над американским капи талом. Во-первых, в этой борьбе американцы
отстаивают свои нрава на дальнейшее усиление уже принадлежащих
им колоссальных нефтяных богатств, англичане же стремятся обеспе-
чить свою независимость от американской нефти, т. е. отстоять один
из серьезнейших базисов самого существования всей своей нынешней
капиталистической системы. Ставка у них больше, поражение более
чревато критическими последствиями, и поэтому усилий и деятельнос ти
они проявят и уже проявляют несравненно тут больше, чем американцы.
Затем, политически и стратегически в Месопотамии, Мосуле, Персии и во
всех с транах, дающих туда подступы, т. е. в Палестине, Египте, Заиорда-
нье и Аравии, англичане пока всесильны, американцы же — бессильны;
вообще Америке бороться за нефть, бьющую у антиподов, чрезвычайно
далеко, хлопотливо и затруднительно. Во всяком случае речи пока быть
не может не только о войне, но даже о сколько-нибудь напряженном
и длительном дипломатическом конфликте из-за азиатской нефти
между обеими англосаксонскими державами. Пока — ручаться за более
отдаленное будущее рискованно.

Если же земли, отвоеванные у Турции, со всеми своими природными
богатствами, включая нефть, останутся в руках англичан, тогда англий-
ский капитал получит то, что ему нужно для дальнейшего укрепления
своего внутреннего и внешнего положения. Давнишнее стремление
создать такое положение, при котором английский рабочий был бы
по своим материальным интересам ближе к английскому предприни-
мателю, чем к египтянину, индусу, арабу, — это стремление еще более
усилится. «Остров — эксплуататор, земной шар — эксплуатируемый»:
к осуществлению этой формулы будет при таких условиях сделан новый
и очень большой шаг.

Но существование колоссальнейшей, немедленно за Британской
империею идущей по своим географическим размерам державы
на Севере остается серьезной и неустраненной угрозою в будущем для
всех этих планов и расчетов. Германии нет и не будет; т. е. для азиат-
ских планов Англии — Германия несуществующая величина на долгие
времена, может быть, на века; Соединенные Штаты — угроза, в данном
случае более кажущаяся и словесная, чем реальная; Франция на долгие
годы связана с Рейном и Германиею и в самых жизненных своих инте-
ресах в Европе — зависит от Англии, да и нет у французского капитала
ни особо гнетущих мотивов, ни нужных политических подступов, чтобы
оспаривать у Англии сколько-нибудь серьезно ее новые азиатские вла-
дения. Остается Россия, у которой и экономические, и политические,
и стратегические (т. е. прямо касающиеся ее безопасности) интересы
не мирятся с тем положением, которое создалось на Ближнем Востоке,
в Малой Азии и сопредельных местах. Не в Кемале было дело с самого
начала кемалевского движения, и не разрешится для Англии проблема,
если даже Кемаль так же внезапно исчезнет, как внезапно возник. Россия,
стоящая за Кемалем, не исчезнет ни в каком случае, а в этом-то и была
(и есть) вся острота проблемы.

С этою проблемою Англия считалась в XVIII, XIX и в первые пять лет
XX в., ведя систематически и, в большинстве случаев (хотя и не всегда),
успешно дипломатическую игру против России, возбуждая против
нее новых и новых врагов, вступая, — когда однажды в 1854 г. при-
шлось, — и непосредственно в войну против нее. После Портсмутскою
мира борьба с более настоятельною и немедленною германскою опас-
ностью заставила разом и круто изменить фронт, и первостепенному
дипломатическому таланту Эдуарда VII удалось выполнить эту задачу
с полным техническим совершенством. Германия, как политическая
величина, после Мировой войны исчезла. Это обстоятельство устраняло
единственную причину, приостановившую было двухвековой англо-
русский антагонизм. Все равно, если бы даже Россия не вышла из войны
до 1918 г., если бы даже она приняла деятельное участие в Версальском,
Сен-Жерменском, Севрском, Триапонском трактатах, — возобновление
(пока дипломатическое) англо-русской борьбы было бы очевидным
и неминуемым. Притом, как реально повернулось дело, эта борьба пред-
ставляется английским политикам точно так же фактом неизбежным.
Будущего ни они, и никто иной — не знают, но самое представление
о будущем, окрашенное так, а не иначе, может явиться в данном случае
определенной исторической силой. Вот почему, анализируя нынешнюю
политику Англии относительно Турции, мы должны были отметить,
что, стремясь к уничтожению Турции, английская дипломатия глядит
поверх головы Турции в ту же сторону, на ту же огромную тень, на кото-
рую глядела последние двести лет, отрываясь от нее взором лишь очень
редко, — один раз для Наполеона, другой раз для Германской империи.

Среди отмеченных выше экономических и политических мотивов,
диктующих Англии ее турецкую политику, этот мотив является самым
серьезным и постоянным. Не забывают и о другом.

Восточные подвластные народы — нерешенная и едва ли разрешимая
вполне задача для Англии. Можно строить (другой вопрос, насколько
это удастся) свои надежды на упрочение нынешнего социального зда-
ния в самой Англии, усиливаясь превратить, по мере сил, свой рабочий
класс в социальную группу, благоденствующую также, — хотя и в гораздо
меньшей мере, чем капиталисты, — на счет феллахов, арабов, персов,
индусов. Но тогда и революционное настроение среди этих восточных
народов не может не упрочиваться и не расширяться с каждым годом.
Удовлетворенность австралийского фермера, ввозящего молочные про-
дукты в Египет, или Палестину, или Аравию, и довольство бирмингем-
ского завода, выделывающего для этого фермера сельскохозяйственные
и маслобойные машины, уравновешивают пока раздражение и отчаяние
феллаха, который из-за австралийского ввоза должен ликвидировать
свое молочное хозяйство. Хорошо иметь обильную и дешевую нефть, —
и это пока вознаграждает за вражду со стороны тех аборигенов, у кого
эту нефть отнимают вместе с землею, где бьют нефтяные фонтаны.
Но англичане хорошо знают (и высказывают), что это равновесие — очень
неустойчиво.

Англичане, как никто другой, умеют считаться с логикою фактов,
и они нисколько не успокаивают себя, и знают, что в долгой, может быть,
очень отдаленной, но признаваемой ими вероятною, борьбе с северною
великою державою покоренные народности могут тоже сыграть свою
громадную роль. И, занимая позиции, исходные пункты, плацдармы,
«предмостные укрепления» для далеких исторических состязаний
в Азии, Англия жертвует в Европе всем решительно, лишь бы ей никто
не помешал в ее деле. Отдача Рурской области французским металлургам
только первая из этих тяжелых жертв. Едва ли она окажется последней.

Бри ганская империя в с е гд а, за все время ее существования, ощуща-
лась ее творцами и правителями не как Рах Вгйапгпса*11, но как непре-
рывная война за сохранение и увеличение. Основной фронт этой войны
в настоящее время — отнятый у турок Ближний Восток и сопредельные
территории. Огромны ресурсы Империи, и никогда не отступала она
перед самою страшною борьбою; но колоссальна и стихийна также та
дезинтегрирующая сила острых экономических противоречий, которая
не может не увеличиваться в будущем в этих ее новых, да и во многих
старых восточных владениях. И вся ситуация осложняется возобнов-
ленным и вовсе нерешенным стародавним соперничеством с Севером.

Наше поколение присутствует только при самом начале очень
затяжного и сложнейшего столкновения разнохарактерных, огромных,
враждебно устремляющихся друг на друга сил. Борьба Великобритании
с остатком Турции — только прелюдия и расчистка арены.
Екатерина Вторая и ее дипломатия

Стенограмма лекции, читанной 7 мая 1945 г.

В моей лекции о внешней политике России при Екатерине II я имею
в виду, прежде всего, остановиться на некоторых характерных, как мне
кажется, чертах индивидуальности Екатерины II, дающих ключ к пони-
манию приемов и стиля ее дипломатической деятельности.

Конечно, многое здесь будет только намечено или дано в виде общего
положения — о польских разделах, о Турецких войнах, о вооруженном
нейтралитете, о Французской буржуазной революции и интереснейшей
документации, касающейся отношения русской дипломатии к фран-
цузской революции, о походе Валерьяна Зубова в Персию — подробно
рассказано в соответствующих специальных главах моей книги. Здесь
я предлагаю лишь как бы общее введение к внешней политике России
при Екатерине II, общее введение к дальнейшему анализу всех событий
дипломатической истории России в 1762—1796 гг.

Дипломатические отношения Советского государства с первых дней
его существования свидетельствуют о том, что у нас окончательно
выработались и окрепли повышенные морально-политические требо-
вания и понятия, которые представляют собой значительнейший про-
грессивный шаг в развитии науки международного права. Советским
морально-дипломатическим требованиям и понятиям суждено, конечно,
постепенно распространяться среди цивилизованных народов земного
шара в неразрывной связи с общим прогрессом социального строя. Мы
не признаем ни 1 готтентотской империалистической морали, возводящей
в идеал всякую войну, лишь бы она окончилась удачным ограблением
соседа, ни пацифистского воззрения, по которому всякая война преступна,
потому что она есть война. Если советский народ пришел к мысли, что
можно и должно делить войны на справедливые и несправедливые, то он
сделал это именно потому, ч то отвергает законность и желательность пре-

В основу этой лекции (ч. I и II) положена глава из подготовленной книги акаде-
мика Е. В. Тарле ^Внешняя политика России при Екатерине II». Автор использовал
новые данные русских архивов, ряд иностранных источников, не опубликованных
до сих пор на русском языке. — Примечание в изд. 1945 г.
вращения истории человечества в сожительство волков и овец и полагает,
что существование овечьей морали именно и вызывает полный расцвет
и беспрепятственное торжество морали волчьей.

Наше поколение видело сначала на печальном и постыдном примере
Западной Европы яркую иллюстрацию того, к чему приводит в конечном
счете «пацифистское» стремление удовлетворить обнаглевшего хищ-
ника бесконечными уступками, а затем мы видели и то, каком спосо-
бом можно в самом деле усмирить и обезвредить разбойника, слишком
понадеявшегося на свою безнаказанность. Все, без единого исключения,
войны, которые пришлось вести советской власти за все время ее суще-
ствования, были войнами справедливыми, войнами, имевшими целью
оборону национального достояния и государственной независимости
от агрессора. Если с точки зрения этого высокого критерия, выработан-
ного нашей советской действительностью, подойти к анализу русской
дипломатии и русских войн екатерининского периода, то, конечно,
никому не может и в голову прийти приравнивать эти войны к той, ска-
жем, войне против немецкой орды, которую народы Советского Союза
вели с 22 июня 1941 г. до 9 мая 1945 г., или вели в 1918—1921 гг. против
интервентов, или в 1920 г. против |рабительского набега Пилсудского
и нилсудчиков (если даже говорить только о Европе, умалчивая об Азии,
о Хасане и Халхин-Голе).

При Екатерине II России приходилось вести и оборонительные войны:
против шведов в 1788—1790 гг., против внезапноготурецкого нападения
в 1787 г. Да и в 1768 г. инициатива открытия военных действий при-
надлежала исключительно Турции, а вовсе не России. С этим никогда
не спорили современники, даже враждебные России. Но, конечно, дипло-
матическая инициатива Екатерины часто направлялась к экспансии, а не
только к обороне, и закрывать на это глаза значило бы фальсифициро-
вать историю, заменять строгую правду слащавой выдумкой.

У тверждать, что Екатерина II вела или хотя бы даже стремилась вести
только оборонительные войны, было бы столь же неосновательно, как
настаивать, например, на том, что она воевала с Турцией с целью изгнать
из Европы варварство и насадить истинное энциклопедическое про-
свещение в Константинополе. А ведь старик Вольтер ее и за это хватил
не только в стихах, но и в прозе!

Для правильного уяснения мотивов внешнеполитической деятель-
ности Екатерины должно их рассматривать в свете тех понятий и обстоя-
тельств, которые царили во всем мире в ее времена. Это относится и ко
всем ее сподвижникам.

Величайший русский полководец того времени А. В. Суворов всю свою
жизнь участвовал исключительно в наступательных походах, всегда вое-
вал на вражеской территории, и советская общественность права, когда
счит ает его гордостью России и справедливо украшает грудь наиболее
отличившихся героев Великой Отечественной войны орденом Суворова.

Русская дипломатия времен Екатерины лучше всего может быть нами
понята, если мы будем ее рассматривать, прежде всего, с точки зрения
целесообразности или нецелесообразности ее действий, успешности или
неуспешное™ их в деле осуществления тех политических задач, кото-
рые она себе ставила. Совсем не к чему ни чернить сверх всякой меры
тогдашнюю русскую дипломатию за ее якобы исключительное ковар-
ство, ни хвалить ее и превозносить выше облака ходячего за ее будто
бы моральную безукоризненность. «Мораль» ее была общепринятой
тогда моралью, не хуже и не лучше, и сердиться на Екатерину (как на нее
до сих пор сердится часть западноевропейской историографии) за то,
что ей удавалось почти всегда с необычайной ловкоегью побеждать даже
наиболее искушенных партнеров в дипломатической игре, негодовать
на нее за то, что она перехитрила и Иосифа II Австрийского, Фридриха-
Вильгельма II Прусского, и Вильяма Питта английского, и Густава III
Шведского, и обоих французских Людовиков как Пятнадцатого, так
и Шестнадцатого, с обоими их министрами, сначала Шуазелем, а потом
Верженном, и султана Мустафу, и султана Селима со всеми визирями
и рейс-эфендиями, или возмущаться тем, что ей удались все ее пред-
приятия, — по меньшей мере наивно. Это несколько похоже на то, как
французский фашист и антисоветский агит атор, «историк» Луи Мадлен
в своих комментариях к изданной в 1936 г. новооткрытой переписке
Наполеона I с Марией-Луизой' самым искренним образом возмущался
бесчестностью Кутузова в том, что он не пожелал после Бородина при-
знать себя побежденным и бесцеремонно позволили себе против всяких
ожиданий продолжать войну и даже выиграть ее!

Дипломатия Екатерины, победы ее полководцев и солдат, общие
поразительные успехи ее внешней политики, особенно ярко оттеняемые
крайне посредственными достижениями (а часто и полным отсутствием
положительных дост ижений) в области политики внутренней — все это
приводило некоторых наблюдателей к мысли, что русский народ все же
предназначен в будущем к чему-то великому и что наличие огромной
силы, могучих возможностей в нем — неоспоримы.

«Судьба еще отдаляет время вступить России на степень величия,
соразмерную ее могуществу», — писал П. В. Завадовский в разгаре Вто-
рой турецкой войны, 1 июня 1789 г., когда позади было взятие Очакова,
а впереди — штурм Измаила, когда в прошлом России был Петр 1 со своей
Полтавой, а в настоящем Екатерина II с Румянцевым, Суворовым, Уша-
ковым, с Чесмой, Паргой, Фокшанами, Кагулом.

Эпопея русской истории не Петром началась и не Екатериной окон-
чилась, но события екатерининского правления казались многим мыс-
лящим современникам императрицы, вроде Завадовского в России или
Вольтера на Западе, с одной стороны, естественным, поразительным по
блеску и по результатам продолжением и грандиозным дальнейшим
развитием внешнеполитических замыслов и достижений Петра, а с
другой стороны — своего рода пророчеством об отдаленном, еще более
великом будущем, которое суждено русскому народу, когда он получит
возможность вполне развить свои силы.

Поэтому неудивительно, что советскому историку, писавшему во
время Великой Отечественной войны 1941—1945 гг., неоднократно при-
поминались эти смутные предчувствия людей XVIII в.

И в России, и в Европе, и при жизни Екатерины II, и долго после ее
смерти время ее правления расценивалось именно в области внешней
политики как период, полный блестящих успехов и громкой русской
славы. Это всегда признавали и те, кто нисколько не закрывал глаза ни на
крепостное рабство, в котором томились миллионы русских людей, ни на
бесчисленные отрицательные стороны административных и судебных
порядков, ни на разгул произвола, хищений и казнокрадства при дворе
и на верхах правительственного аппарата, ни на личные очень темные
деяния самой императрицы, лежащие неизгладимым пятном на ее
историческом имени.

Но слава побед и внешних успехов ее времени оставалась непоколе-
бимой. Правда, в оценках славы мы теперь стали разборчивы и имеем
все права проявлять разборчивость. Наши сталинские времена видели
и другую русскую славу, когда от русских побед зависела не только судьба
России, а судьба всего культурного человечества, все будущее всемирной
цивилизации. Советская эпоха явилась временем, когда русскому могу-
ществу пришлось отправлять в Европе функцию не «жандармскую», как
бывало так часто при монархии, а освободительную, служить не реакции,

а мировому прогрессу.

Красная Армия одержала победы, которые затмили и по грандиоз-

ному размаху, и по неизмеримому всемирно-историческому смыслу все,
что видела не только русская, но и мировая история. И Великая Отче-
ственная война Советского Союза с гитлеровской Германией, в которой
победил наш советский народ, наше социалистическое государство под
руководством товарища Сталина, ленинско-сталинской партии, велась
не только затем, чтобы добраться до той вершины славы, на какой так
естественно оказалась теперь Россия: эта навязанная народам Союза
война явилась справедливейшей, законнейшей из всех возможных войн,
обороной народов Советского Союза от подлейшего и опаснейшего
врага, который хвалился перед всем миром тем, что он уничтожит совет-
ское социалистическое государство, истребит треть русского народа,
а две трети обратит в рабство и что «вся территория от Немана до Тихого
океана навсегда будет жизненным пространством для немцев»: егп
ЕеЬепзгаит Шг Оеи^сЫапб!

Но, сравнивая любое время русской истории, любые внешнеполи-
тические успехи, любые победы, любые былые достижения на войне
и в дипломатии с нынешними совсем неслыханными деяниями, нет
никакой нужды принижать прошлое и затруднять этим для себя исто-
рическое понимание былых времен.

Прежде всего, необходимо заставить себя несколько отвлечься мыс-
лью и воображением от нашего великого, все превзошедшего настоя-
щего и твердо помнить об исторических масштабах. Гора, даже большая
гора, непременно несколько теряет, если ее сопоставлять с Казбеком
или Эверестом. Но от этого она не перестанет быть большой горой. Гео-
графы и геологи изучают с одинаковым тщанием не только Казбек, но и
его предгорья, не только Эвереег, но и всю Гималайскую цепь. Конечно,
Девятое мая 1945 года за все одиннадцать столетий истории России

случилось лишь один раз...

Та вершина славы и могущества, на которой сейчас высится наша
родина, спасшая все человечество от гнуснейшего рабства, достигалась
огромными жертвами, неслыханными усилиями, и народы Союза про-

явили на наших глазах ту степень массового, коллективного героизма,
которая изумила весь свет. Но русский народ и всем своим прошлым уже
обещал и предвещал многое. «Изучайте русскую историю, поверьте, что
это очень полезное занятие!» — с беспокойством предостерегал своих
соотечественников покойный немецкий публицист Максимилиан Гар-
ден, хорошо зная, что быстрые успехи гитлеровской пропаганды объяс-
няются именно больше всего посулами о будущем немецком завоевании
Украины, Донбасса, Крыма, Кавказа. Гитлеровцы тогда еще не были фор-
мально у власти. Поэтому они не казнили Гардена официально, а забили
его до полусмерти железными палками, напав исподтишка. Он очень
скоро после этого умер. Но совет его изучать русскую историю, вероятно,
разгромленная Германия вспомнит, сидя пригорюнившись у разбитого
корыта. Что касается советских граждан, то им незачем давать этот
совет: никогда они так не жаждали серьезного ознакомления с русской
историей, как теперь.

Весьма понятно, что в наши дни так сильно оживляется интерес
к внешней политике, к дипломатии и войнам русского народа. В совет-
ской общественности вырос и углубился интерес к истории политиче-
ского и территориального роста великого Русского государства. В свете
исторических заслуг Ивана Грозного, одного из собирателей русской
земли, завоевателя Казани и Астрахани, начат, например, критический
пересмотр старых (и устарелых) представлений о его личности и не
только о внешней, но и внутренней его политике. Пересматривается
коренным образом и вопрос о Петре I. И сколько еще критической
работы предстоит проделать советским историкам по пересмопру старых
воззрений, а часто и непосредственно по собиранию и анализу фактов,
относящихся к другим периодам.

Внешняя политика России в 1762—1796 гг. привела ко включению
в состав Русского государства Белоруссии, Украины, Литвы, Курляндии
(нынешней Латвии), Крыма, Таманского полуострова, земель между
Днестром и Бугом, Нижнего Приднепровья, к основанию портов Сева-
стополя, Одессы, Херсона, Николаева, к завоеванию Очакова, к присоеди-
нению и освоению беспредельных плодороднейших степей Новороссии
вплоть до Черноморья, к занятию Кубани, Большой и Малой Кабарды,
к созданию Моздокской линии, к установлению протектората над Име-
ретией, а также Кахетией и Карталинией (т. е. Грузией) по собственному
желанию правителей и народов этих стран, искавших защиты от турок
и персов, причем этот протекторат уже при императрице подарил России
героя Багратиона. Русские эскадры спокойно прошли из Балтийского
моря, от Кронштадта в Архипелаг и здесь совершенно разгромили
сильный турецкий флот при Чесме. Русские армии одерживали блестя-
щие победы, в русскую военную историю были занесены Ларга, Кагул,
Фокшаны, Рымник, Измаил, штурм Праги, морские победы при Чесме
и на Черном море, были вписаны имена Румянцева, Суворова, Ушакова,
при Екатерине же успели прославиться Кутузов и Багратион, ученики
Суворова.

Мудрено ли, что советский гражданин вправе требовать от историков,
чтобы ему было рассказано о внешней политике этого периода, которая
привела к таким огромным результатам, так колоссально увеличила раз-
меры России, так ее материально обогатила и в такой степени повысила
военный потенциал русского народа и его обороноспособность. Конечно,
ни на минуту нельзя забыть тот исторический факт, что только совет-
ская власть оказалась способной полностью использовать и этот, позже
возросший военный потенциал, реализовать и усилить его с такими

неслыханными результатами в наши времена.

Прочны оказались все эти территориальные приобрет ения второй
половины XVIII в., и на тщетной попытке ограбить Россию и лишить ее,
прежде всего, именно этих приобретений, сделанных русским народом
при Екатерине, немецкий хищник и просчитался и безнадежно сломал
себе шею на этом просчете. На этом-то предприятии и погубила себя
позорнейшей гибелью гитлеровская Германия, перед этим овладевшая
благополучно всем Европейским континентом.

Красноармейские аудитории настойчиво просят всегда порассказать
им, когда и как сделались русскими те места, за которые они проливали
свою кровь и которые они под сталинским водительством победоносно
отстояли от немецкого, итальянского, румынского, венгерского, фин-
ского асессоров. Но еще трудно рассчитывать на успешность популяри-
зации среди широких советских масс познания тех русских исторических
скрижалей, которые и в самой-то науке освещены так скудно и скупо.
Здесь нужна большая предварительная научная работа, которая еще
почти вовсе не сделана.

Автор стремился вчитаться и вдуматься в материалы, которые могут
бросить свет на дипломатию Екатерины, и дать себе точный и беспри-
страстный отчет о смысле и результатах русской внешней политики
в долгий и полный событий период, когда Екатерина этой политикой
руководила. Автор стремился к тому, чтобы выяснить основные черты,
главные вехи дипломатической деятельности Екатерины, руководящие
тенденции ее последовательных действий и ее вмеша тельств в между-
народную борьбу.

Как только что сказано, я хотел дать себе самому и представить
читателю отчет в том, чем была в главных устремлениях и достижениях
внешняя политика России во время правления Екатерины И. В данном
случае особый период русской внешней полт ики в точности совпадает
с хронологией царствования: в июне 1762 г. с низвержением Петра III
с престола сразу же окончились безумные фантазии этого хронически
полупьяного немца, бывшего в течение всей Семилетней войны, еще
в качестве наследника Елизаветы, соглядатаем, агентом и фактически
военным шпионом Фридриха II при петербургском дворе, и наступила
новая полоса, ровно ничего общего не имеющая с непосредственно
предшествовавшей; а в ноябре 1796 г., буквально на другой же день после
кончины императрицы, новый царь Павел I круто оборвал основную
нить екатерининской поли тики и ознаменовал это вполне сознательное
свое намерение спешным приказом немедленно прекратить прекрасно
для русской армии развивавшиеся в Северной Персии военные действия
(к ужасу и отчаянию грузин и армян, после внезапного ухода русской
армии неожиданно очутившихся перед угрозой со стороны иранского
изверга Ага-Магомет-Хана).

Тридцать четыре года правления Екатерины изучались гораздо
больше с точки зрения внутренней ее политики, чем ее дипломатиче-
ской деятельности. Правда, и внутренняя жизнь России в ту эпоху тоже
освещена очень мало и плохо. Есть ценные работы по истории крестьян,
изучалось Пугачевское восстание, есть работы о «Наказе» и о комиссии
для составления нового Уложения, о сословных учреждениях, реформе
городского управления, о воспитательных учреждениях, о литературе
той поры. Но, например, история внутренней и внешней торговли России
едва начата, история рабочего класса в России при Екатерине дается все
больше в общих чертах и широкими мазками, когда чи тателю хотелось
бы знать кое-что поосновательнее. Но, повторяем, все-таки внутрен-
няя история России последних четырех десятилетий XVIII в. изучалась
несравненно внимательнее, чем история внешней политики в это время.
Еще все-таки сравнительно лучше обстоит дело с военной историей.
Есть исследования об обеих Турецких войнах, есть биографии полко-
водцев и описание их походов, хотя замечу кстати, что и тут остается
сделать гораздо больше, чем пока сделано. Например, если взять хотя бы
героя русской военной истории Суворова,то придется признать, что при
существовании хороших популярных и общих книг о нем ни об одном
из его походов времен Екатерины нет таких прекрасных и полных науч-
ных монографий, как, например, о его же походе в Италию во времена
Павла I, так обстоятельно проанализированном Дмитрием Милютиным11.

Казалось бы литература, специально посвященная яркой и разносто-
ронней личности Екатерины, должна была бы дать многое также и для
изучения ее дипломатической деятельност и, в которую она закладывала
столько труда и в которой оставила такие следы.

Но и эта биографическая литература дает гораздо меньше, чем
можно было бы именно от нее ожидать. Типичным образчиком для
этого жанра служат книги К. Валишевского, собравшего значительный
материал для биографии императрицы, но ин тересующегося Екатериной
с слишком уж персональной стороны («Аи1:оиг й'ип Попе» и «Ье готап
сГипе 1трёга1псе»)2. Придворные бесчисленные анекдоты, рассказы
современников, русские и иностранные сплетни, характеристики фаво-
ритов, изложение (с большой любовью и вкусом даваемое автором)
сложных придворных интриг, пиршеств, поездок «Северной Семира-
миды» и т. п. — все это подавляет то немногое, беглое, поверхностное,
что дает автор относительно дипломатической деятельности Екатерины.
А книги Валишевского о биографии Екатерины еще не самое плохое
в этом специфическом жанре. Конечно, совсем не то пришлось бы ска-
зать о затеянном покойным Бильбасовым и, к сожалению, оборванном
в самом начале капитальном научном труде «История императрицы
Екатерины II». Но Бильбасову удалось окончить и выпустить в светлишь
первые два тома исследования, доводящие историю Екатерины всего
только до 1765 года. Выпустил он и еще два тома (занумеровав их как
XI и XII), посвященные исключительно пересчету и краткой библио-
графической характеристике иностранных брошюр, памфлетов и т. и.,
выходивших в Европе во время и вскоре после царствования Екатерины
и собранных в нашей ленинградской Публичной библиотеке имени

- Точные библиографические указания даны в конце стенограммы. См. с. 252—256.
Салтыкова-Щедрина (в отделении Яоззка). Вышедшие же первые два
тома биографии посвящены детству и отрочеству Екатерины, ее пре-
быванию при дворе Елизаветы, ее семейной жизни (если тут уместно
так выразиться) с Петром III до и во время его короткого царствования,
покушения Мировича и самых первых шагов Екатерины как самостоя-
тельной правительницы. Внешняя политика представлена Бильбасовым
(во втором из этих двух томов) сравнительно мало, и это наименее

существенная часть затеянного капитального труда, от которого наука
могла ждать очень многого, если бы он не был прерван в самом начале

смертью автора.

Автор популярной иллюстрированной «Истории Екатерины II»,
дерптский профессор Брикнер написал кроме этой книги две журналь-
ные статьи, частично относящиеся к интересующему нас предмету.

Сергей Михайлович Соловьев в последних частях своего двадцатиде-
вятитомного труда «История России» в главах, касающихся Екатерины,
говорит и об ее внешней политике, но только в первые семь лет царство-
вания: смерть оборвала работу знаменитою историка.

О Соловьеве, о всецело следовавшем за ним во всем, что касалось
Екатерины, В. О. Ключевском, о книге Н. Д. Чечулина, посвященной тоже
лишь началу царствования Екатерины, я скажу немного.

С. М. Соловьев успел только начать в своем монументальном общем
труде «История России» историю царствования Екатерины. Он торо-
пился, как бы чувствуя, что смерть скоро вырвет из его рук перо. Внеш-
няя политика Екатерины занимает очень скромное место в главах,

посвященных ее царствованию, и касается только первых семи лет ее
правления.

Соловьев допустил некоторые безусловно существенные ошибки
в своих суждениях. Он, повторяя немецких панегиристов Фридриха II,
совершенно вразрез с показаниями источников, приписывает прус-
скому королю такое влияние на политику Екатерины, которого никогда
не было. Затем, основываясь на чисто формальном признаке — подписи
Панина на исходящих бумагах Коллегии иностранных дел, — Соловьев
говори г о «политике Панина», каковой «политики», т. е. политической
линии, сколько-нибудь фактически расходящейся с политикой импе-
ратрицы, не было решительно никогда, и не только не было, но и быть
не могло, хотя мы знаем очень точно, что Панин во многом расходился
с императрицей в своих личных взглядах. В этих последних главах труда
нашего знаменитого историка нетуже той отчетливости в классифика-
ции материала, которая так характерна для Соловьева в других — первых
и средних — томах его замечательного общего труда. Изложение посто-
янно перебивается, и мысль автора переходит от внутренней политики
к внешней, от внешней к внутренней, без установления связи между
описываемыми явлениями. Во всяком случае следует признать, что Соло-
вьев коснулся источников, о которых почти вовсе и не думали многие
из тех, кто писал о внешней политике Екатерины после него: они часто
довольствовались тем, что брали фактический материал именно у Соло-
вьева. Но и Соловьев привлек только несколько (очень мало) документов,
касающихся внешней политики Екатерины, да и то лишь относящихся
к началу ее царствования.

Ключевский не дал решительно ничего по интересующему нас
вопросу. Из всей русской истории вообще Ключевский хуже всего знал
историю XVIII и XIX вв. А из истории XVIII—XIX вв. он меньше всего знал
именно дипломатическую историю. Точнее говоря, он знал в этой обла-
сти (и по этому периоду) лишь то, что мог вычитать у Соловьева, и более
решительно ничего. Но так как настоящего живого интереса вообще
к истории внешней политики у Ключевского никогда не было и так как
иностранных языков он почти не знал и историю чужих государств,
судя по многим непогрешимым признакам, никогда серьезно не изучал,
то немудрено, что даже его блестящего таланта не хватило, чтобы дать
в самом деле серьезную попытку анализа русской дипломатии того
навеки памятного периода от начала царствования Петра I до воцарения
Павла, когда Россия превратилась в течение всего в несколько десяти-
летий из страны, платившей дань крымским татарам, в величайшую
из мировых держав по своим размерам и в одну из самых великих по
своему влиянию в Европе. Слушатели и читатели, которым Ключевский
столько давал высоко ценного, пока говорил о Московской Руси, имели
основание ждать, чтобы он объяснил им роль послепетровской России
в Европе, хотя бы, например, блестящие русские победы сороковых
и пятидесятых годов XVIII в. над шведами и пруссаками, а им вместо того
преподносили несколько ничего не говорящих, небрежных конспектив-
ных фраз, но зато сообщали с готовностью, что Елизавета было «царица
веселая и набожная», что у нее было пятнадцать тысяч платьев. А что
при ней чугь было не погибла отмо!учих русских ударов Пруссия и едва
ушел от самоубийства Фридрих II — это так и остается без сколько-нибудь
серьезного анализа и пояснения, потому что ни веселье Елизаветы (а она,
кстати, вовсе не была так уже весела), ни ее набожность, ни количество
ее нарядов абсолютно ничего тут не объясняют и объяснить не мокут.
Такая же, совсем непонятная в крупном и высокоталантливом ученом,
непозволительная небрежность наложила свою печат ь и на те немногие
беглые страницы, которые Ключевский посвятил внешней политике Ека-
терины II, явно стремясь поскорее отделаться от нисколько его душевно
не интересовавшего и мало им изученного предмета.

Во всем «Курсе русской истории» самая слабая часть, бесспорно,
вторая половина XVIII в. и XIX в. (V часть). Ключевский никогда даже
и отдаленно не приступал к самостоятельному исследованию этого
периода, который был ему, как это уже отмечалось всеми знавшими
его, несимпатичен, душевно его не интересовал, как интересовала древ-
няя история Руси или, особенно, московский период. Но во всей этой
V части «Курса» самой поверхностной, самой слабой, самой неудачной
из всех этих лекций, составленных по С. М. Соловьеву, является бес-
спорно глава в девятнадцать страниц, в которую Ключевский поспе-
шил уложить всю внешнюю политику Екатерины4. Эта глава, как и вся
часть, посвященная Екатерине, была написана (или, точнее, прочтена
с кафедры Московского университета) еще в 1887 г. и уже тогда могла
быть названа решительно устарелой, потому что уже тогда были налицо
обильные опубликованные материалы, которых абсолютно не знал
автор и так и не узнал их до конца дней своих. В примечаниях к пре-
красному изданию «Курса», вышедшему в 1937 г. и редактированному
Н. Л. Рубинштейном и С. К. Богоявленским, совершенно правильно
сказано: «Лекция о внешней политике Екатерины построена почти
исключительно на фактическом материале, который можно было поза-
имствовать у Соловьева», причем столь же правильно констатируется,
что и оценка, даваемая Ключевским международному положению
России, «почти дословно» взята у С. М. Соловьева.

Заметим лишь, что, говоря не только о положении после Губертус-
бургского мира, но и до конца, Ключевский вовсе не углубляет освещения
Соловьева, а, напротив, дает несравненно менее отчетливую картину.
Вообще, просто не узнаешь в этих беглых девятнадцати страницах бле-
стящего стилиста, который (тоже, правда, всецело на чужом материале)

3 Ключевский В. О. Курс русской истории. М., 1937. Ч. V. С. 27—46.
дает изложение внутренней политики Екатерины. Ключевский даже
Бильбасова не использовал, потому что, как констатируется в приме-
чаниях, труд Бильбасова вышел после первого появления этой части
курса, а потом Ключевский и не трогал никак уже своего курса. Поэтому
и критиковать ошибки Ключевского в его оценке внешней политики
Екатерины несправедливо: и ошибки и верные взгляды, выражаемые
Ключевским, принадлежат Соловьеву.

Есть еще общая характеристика Екатерины, написанная Ключевским,
которая появилась в 1896 г. в журнале «Русская мысль» в столетнюю
годовщину смерти императрицы и была перепечатана в книге «Очерки
и речи», вышедшей в Москве в 1913 г. Правда, тут уже просто почти
ничего не находим о внешней политике Екатерины, кроме трех непол-
ных и совсем беглых страниц (с. 348—350), где опять повторяются лишь
мнения Соловьева, но зато о внутренней ноли гике Екатерины говорится
с обычным мастерством. Тут же замечу, что если Ключевский слишком
строг к внешней политике императрицы, то зато слишком уж снисхо-
дителен к ее внутренней политике и порой хвалил’ ее за такие чистые
намерения и благородные порывы, которых у Екатерины Алексеевны
и в помине никогда не бывало.

Вышедшая в 1896 г. книга Н. Д. Чечулина «Внешняя политика России
в начале царствования Екатерины II. 1762—1774» касается лишьпервых
лет правления Екатерины и основана, главным образом, на сборниках
Русского Исторического общества. Роли Екатерины Чечулин абсолютно
не понимает, приписывает главное значение Н. И. Панину, наивно осно-
вываясь на том, что ни одно «решение» не подписано императрицей,
а подписано членами Коллегии! Эта забавная ошибка Чечулина произо-
шла от того, что он не знает 7,„тех источников, без которых нельзя
и приступать к теме, выбранной им. Об отношениях России и Австрии
к Англии (с. 453 и др.) автор знает очень мало, а понимает еще менее:
Англия, по его мнению, боялась за свои интересы в Турции, в случае
падения Порты, потому, что Россия — христианская держава, а христи-

анскую державу труднее эксплуатировать, чем магометанскую, и т. п.
Эта книга — в общем, пересказ некоторых документов, напечатанных
в «Сборниках Русского Исторического общества», без попытки хоть
немного углубиться в вопрос.

Имеющаяся литература оказывает, таким образом, совсем мало
помощи интересующемуся внешней политикой Екатерины. О литера-
туре иностранной нечего и говорить. Французских историков Екатерина
интересовала лишь с французской «пат риотической» точки зрения, как
противоборствующая Франции сила, и о ней писалось почти исключи-
тельно по русским данным, взятым из русской исторической литературы
(и это еще в лучшем случае). То же самое можно сказать о немецкой
литературе, причем здесь на первом плане стояли только отношения
к Фридриху II, сплошь освещенные с прусско-монархической точки
зрения. Английская литература о современной Екатерине эпохе дает
еще меньше для истории русской дипломатии, чем литература немецкая
или французская.

Конечно, мы имеем в виду именно только научную литературу,
а не источники: такие издания, как АгпеПз’а (переписка Екатерины II
с Иосифом II), или как сочинения самого Фридриха II, или как бумаги
британского посла в Петербурге Гарриса, или мемуары посла Франции
Сегюра, или воспоминания и корреспонденция князя де Линя, или
французское издание инструкций, дававшихся французским кабинетом
послам в России, и т. д. — являются драгоценными и незаменимыми
материалами для нашей темы, хотя все-таки их и отдаленно нельзя
сравнивать ни с рукописными материалами Московского Архива древ-
них актов, ни с опубликованными документами, например, в десятках
томов «Сборника Русского Исторического Общества» или «Архива князя
Воронцова», или с другими русскими источниками.

Анализу основных дипломатических задач, которые ставила себе рус-
ская внешняя политика, посвящены в моей работе «Внешняя политика
России при Екатерине Второй» отдельные главы в той хронологической
последовательности, в какой эти задачи возникали, ставились на очередь
дня и приводили к тем или иным политическим последствиям.

Но сейчас я считаю необходимым дать сжатую характеристику неко-
торых черт индивидуальности Екатерины как дипломата и коснуться
пока хотя бы совсем вкратце тех лиц ее окружения, которые в той или
иной мере были участниками и исполнителями дипломатических пред-
приятий и предначертаний императрицы: Потемкина, Никиты Панина,
Безбородко, Александра и Семена Романовичей Воронцовых.

Постараемся отметить основные черты ума, характера и стремлений
Екатерины, дающие ключ к уяснению ее дипломатических приемов, ее
профиля как дипломата и руководителя внешней политики великой
державы.

Властолюбие, способность и непоколебимая воля всеми способами
добиваться власти и ревниво, зорко, беспощадно бороться против вся-
ких покушений отнять эту власть; честолюбие и славолюбие, причем
Екатерина гналась не только за славой у современников, но и за славой
исторической — вот черты, которые прежде всего бросались в глаза
современным ей наблюдателям.

Зоркий ум, твердая и сильная воля, осторожность, уменье держать
себя в руках и не принимать свои мечты за действительность, очень
большая выдержка, утонченная хитрость, талант, во-первых, разгадать
человека и, во-вторых, понять, что с каждым нужно действовать и гово-
рить по-разному и что с Фридрихом II нужно обходиться совсем не так,
как с Вильямом Пиггом Младшим, а Чарльзу Фоксу следует льстить совсем
по-иному, чем императору Иосифу II, словом, способность (совсем изуми-
тельная, редко в исгории всгречаемая в такой степени) сразу же понимать
противника и прямо почти перевоплощаться в совсем другую личность
в зависимости от того, с кем говоришь и на кого хочешь влиять, — все
это было дано Екатерине от природы в изобилии, и все эп и особые дары
постепенно совершенствовались в ней от практики и упражнения.

Документальный материал дает обильные конкретные иллюстрации
к сказанному. Здесь достаточно пока лишь в самых общих чертах дать

некоторые пояснения.

Сама Екатерина постоянно обращалась мыслью к своей настоящей
и, особенно, будущей славе. И ее современники, начиная от ближайшего
окружения и кончая иностранными послами, наблюдавшими ее вблизи,
и монархами и иностранными правительствами, судившими с более
далекого расстояния, — единодушно считали честолюбие и властолюбие
коренными свойствами и определяющими стимулами всех действий
Екатерины. В таком же роде и тоже весьма единодушно отзывается
и современная императрице литерапура памфлетов и статей, о том же
мы читаем и в речах противников России в английском парламенте
(особенно в 1787—1791 гг.).

Честолюбие имело над Екатериной в самом деле могучую силу, и она
это вполне сознавала. Однажды во время ее знаменитого путешествия по
Днепру в Херсон и Крым в 1787 г. сопровождавшие ее посты в непринуж-
денной беседе с императрицей услышали от нее такой вопрос: «Ну, как
вы думаете, чем бы я была в жизни, если бы я родилась мужчиной и была
бы частным человеком?». Английский посол Фитцгерберт ответил, что
она была бы глубоким законодателем. Австриец Кобенцль сказал, что она
была бы министром или послом. Французский представитель граф Сегюр
заявил, что она стала бы очень известным генералом. «О нет, вы оши-
баетесь, — возразила Екатерина, — потому что я знаю мою голову, она
горячая, я бы всем рискнула, стремясь к славе, и, будучи,только младшим
лейтенантом, я бы уже проломила себе голову в первой же кампании»4.

По отзывам всех, наблюдавших ее вблизи и долго, Екатерина отлича-
лась большим бесстрашием. Князь де Линь всю жизнь помнил, как перед
въездом в Бахчисарай, на крутом спуске, лошади понесли — и страшная
внезапная опасность немедленной смерти испугала даже его, храброго
вояку. Но он посмотрел на сидевшую рядом императрицу: «Она сидела
точно так же спокойно, как только что перед этой поездкой за завтра-
ком». Эту черту — физическую храбрость — отмечали все видевшие
и знавшие Екатерину — и друзья и недруги.

«Велеречие излишне тут, где проворство и храбрость действовать
должны» — такова одна из собственноручных записей Екатерины в ее
черновых листках5.

К своей личной славе, при всем своем честолюбии, она все же была
менее ревнива, чем к славе России и всему, что с Россией связано. Очень
характерно в этом смысле одно ее письмо Фридриху Прусскому.

Посылая Фридриху II немецкий перевод «Наказа», Екатерина юмори-
стически называет себя «вороной, которая вырядилась в павлиньи перья»,
и предупреждает, что в «Наказе» наибольшая часть взята из «Духа законов»
президента Монтескье и из «Трактата о преступлениях и наказаниях»
маркиза Беккариа, а ей, Екатерине, принадлежат лишь немногие вставки,
которые, если их собрать воедино, «не составят двух или трех листов».

Но именно в этом письме и но поводу этого немецкого перевода
императрица сообщает Фридриху, что «русский язык гораздо более энер-
гичен и более богат выражениями, чем немецкий», и что на немецком
языке приходится передавать несколькими фразами то, что по-русски

4 5ё§иг Ь. РН. Метокез ои Зоиуешгз. ВгихеПез, 1827. Т. III. Р. 135: «Гаига1з Сов!
пзчиё роиг сйегсЬег 1а &1оке, е! п'ёСапС чие зоиз-ПеиСепап! Вез 1а ргепнёге сйатра&пе
]е те зега1з ГаД саззег 1а СеСе».

Архив древних актов. X. № 381. Собственноручные записи императрицы
Екатерины II.
выражается одним словом. «Те, кто упрекали русский язык в недостатке
слов, — или ошибались, или не знали вовсе этого языка»6.

Она гордилась шапкой Мономаха, гордилась русской историей, гор-
дилась Россией, гордилась и русским языком, который не был ее при-
родным языком, и воспользовалась случаем, чтобы многозначительно
указать старому прусскому хищнику, что у русских, так ужасающе раз-
громивших его под Кунерсдорфом, мощь выражается не только в битвах,
но и в характере их языка, и что они в этом тоже превосходят немцев.

Отсылая интересующихся деталями к очень содержательной работе
покойного профессора В. С. Иконникова «Императрица Екатерина II
как историк»7, я приведу лишь правильный вывод автора: «Оптимизм,
вообще свойственный Екатерине в ее политических взглядах, но под-
крепленный опытом жизни и истории, позволял ей рисовать широкие
горизонты в будущем: “Русский народ есть особенный народ в целом
свете, который отличается догадкой, умом, силой... Я знаю это по двад-
цатилетнему опыту царствования. Бог дал русским особое свойство”».

Долго, прилежно и вплоть до конца жизни Екатерина жадно интересо-
валась историей и изучала русские летописи. Для нее, но ее настойчивым
заказам, делались длиннейшие выписки из всевозможных источников.
«Ах, мои любезные летописи!», — со вздохом восклицала она за два
года до смерти в 1794 г., когда кипучая дипломатическая деятельность
отвлекала ее от истории.

И всегда она стремилась оправдать историческими ссылками закон-
ность территориальных приобретений России: «Ливония или Лифляндия
вся исстари к Руси принадлежала», — заявляла она. «Шитва,Украина, Бело-
руссия — русские земли или (как Литва) населенные русскими, и встарь там
дела вершил ись на русском языке», — утверждала настойчиво Екатерина.
Она очень категорично и по всякому поводу подчеркивала, что ни одной
пяди земель «древней», «настоящей» Польши не взяла и не хотела приоб-
ретать. И когда Варшава, да и вся почти «Великопольша», была в ее руках
всецело, и Суворов повелевал там, стоя во главе своей победоносной
армии, Екатерина твердо решила, что русские уйдут из Варшавы и из
чисто польской Великопольши. Сделала она это не затем, чтобы усту-
пить из любезности эти земли прусскому королю, напротив, если бы эта

6 Архив древних актов. Папка 130. Письма императрицы Екатерины II — королю
прусскому Фридриху 11. 1763 — 1784 гг. Москва, 17 октября 1767 г.

Русский архив. 1911. № 7.
территория с Варшавой осталась слабым обрубком Речи Посполитой,
это, конечно, было бы выгоднее для Екатерины, чем такая комбинация,
которая вела к дальнейшему усилению Пруссии. Но это уж зависело не от
ее воли. Твердо знала она только одно: России Варшава и Великопольша
и вообще населенные поляками земли не нужны.

Умная, зоркая, осторожная, где нужно бесстрашная, когда нужно
хищная, орлиным взглядом окидывающая широкий горизонт, наме-
чающая добычу и терпеливо подстерегающая оплошного врага — такой
была Екатерина при дворе Елизаветы, такой она оставалась в опасней-
шие шесть месяцев своей жизни, пока царствовал ее муж, такой она
проявила себя, решаясь на государственный переворот 28 июня 1762 г.,
и такой она сошла в могилу. Сила ее была в уменье не только казаться,
но и на самом деле быть спокойной при самых тяжких и опасных поло-
жениях, т. е. именно тогда, когда спокойствие больше всего требуется
человеку и реже всего в действительности бывает. Спокойными, ясными
глазами глядела она на Алексея Орлова в первую неделю июля 1762 г.,
когда Алексей Григорьевич старался выудить у нее отвез на безмолвный
вопрос: что же делать с только что низвергнутым и все-таки опасным
законным императором, безвыходно проживающим уже несколько дней
в запертой на ключ и плотно занавешенной днем и ночью зелеными
гардинами комнате Ропшинского дворца?

Орлов знал, что императрица ничего не ответила на записку, в кото-
рой ее муж умолял хотя бы о разрешении на несколько минут иметь
право выходить из этой комнаты, куда его привезли и где заперли, или
хоть оставаться в ней одному. Но она и самому Орлову на жестоко трево-
живший его вопрос тоже ровно ничего не ответила, а только посмотрела
на него. Молчание было понято, и Алексей Орлов с Федором Барятин-
ским, не откладывая дела в долгий ящик, выехали 6 июля в Ропшу, чтобы
«пообедать» вместе с узником в его наглухо запертой и занавешенной
комнате... Такой же спокойный ясный взор государыни был устремлен
летом 1790 г. на море в Петергофе, когда во дворце дрожали стекла от
шведских пушек и когда России грозили нападением, кроме уже ворвав-
шихся в нее Швеции и Турции, еще Пруссия и Англия.

Она сохранила хладнокровие и терпение и тогда, когда проклады-
вала себе путь к русскому престолу, и тогда, когда, искусно комбинируя
дипломатию и войну, широчайше раздвигала границы России, при-
соединяя Белоруссию и Литву, Крым и Кубань, Приднепровье и Черно-
морье, заявляя, что русский народ, идя на юг, должен остановиться
не в Харькове и не в Полтаве, а в Севастополе и в Тбилиси. Ей удавалось
все, что она предпринимала, и удавалось не только потому, что она была
первоклассным дипломатом, и не только потому, что у нее был Суворов,
был Румянцев, был Ушаков, но и потому, что она задолго до Талейрана
и Бисмарка поняла, что дипломатия — это искусство отличать возможное
и исполнимое от невозможного и фантастического. И если политика есть
«наука», то это «наука о возможном».

Все эти афоризмы Екатерина Алексеевна предвосхитила своей дипло-
матической практикой задолго до того, как они были сформулированы
в XIX столетии.

При живой, эмоциональной натуре, при способности сильно увле-
каться, при громадной самоуверенности, наконец, заливаемая потоками
неслыханной, невероятной, самой бесстыдной лести в течение всей
своей жизни, Екатерина поражает уменьем совершенно трезво оцени-
вать истинное отношение людей к моральным качествам ее особы. Она,
например, отлично знала, что после убийства ее мужа в Ропше на вось-
мой день ее царствования, после убийства (при точном выполнении
подписанной ею инструкции) императора Иоанна Антоновича в Шлис-
сельбурге, после коварного обманного увоза княжны Таракановой и ее
скорой смерти в Петропавловской крепости, царицу считают и в Европе,
и в России очень многие способной буквально на все, и прежде всего —
на убийство единственного еще уцелевшего страшного для нее в самом
деле претендента, т. е собственного сына ее Павла Петровича. Екатерина
так твердо это знала, что именно поэтому, т. е чтобы оградить себя от
подозрений в подготовке убийства сына, она не брала Павла к себе,
не воспитывала лично, а оставила его на попечении Никиты Ивановича
Панина. Она очень просто признавалась в этом, когда заходила о том
кстати речь: «В продолжение разговора вышла похвала физическому
и моральному воспитанию вел. кн. Александра Павловича», — пишет
в своем дневнике от 20 июля 1793 г. Храповицкий и передает тут же слова
Екатерины: «Какая разность между воспитанием его и отцовским. Там
не было мне воли сначала, а после по политическим причинам не брала
от Панина. Все думали, что^_ежели не_у Панина/гак он нро1Щд>А

8 Храповицкий А. В. Дневник. СПб., 1874. С. 434—435.
Обстоятельства, сопровождавшие вступление Екатерины на пре-
стол, в особенности убийство Петра III, были таковы, что на новую
императрицу в Европе действительно стали смотреть, как на такое
лицо, которое способно пойти на весьма и весьма многое. Быль смеши-
валась с обильными небылицами. В Англии, единственной стране, где
существовала известная свобода печати, не верили манифесту о казни
Мировича и писали, например, будто дело Мировича подстроено самой
императрицей, которой нужен был лишь предлог для убийства закон-
ного претендента на русский престол, несчастного шлиссельбургского
узника Иоанна Антоновича. «Перевод с Английской газеты, в которой
критиковав без милости известный манифест, мной истреблен. Я чаю,
что оный газет ир не пощадит и решение Сената по сему же делу, ежели
оное в публику выдано будет», — писал 4 октября канцлер М. Л. Воронцов
из Гамбурга, где он тогда находился, племяннику Александру Романовичу
в Лондон. А в следующем письме он сообщил племяннику, что распоря-
дился истребить и перевод из этой газеты, посланный вице-канцлеру
в Петербург, и не показывать ни в коем случае ее величеству «для непри-
чинения прискорбия»9.

Но следует заметить, что «ее величество» только в первые годы отно-
силась чувствительно к нападкам со стороны европейских «газетиров»,
а потом пообвыкла, и особого «прискорбия» они ей уже не причиняли.
А «газетиры» писали о ней много и не оставляли ее своим вниманием
до конца ее жизни.

Когда русский посол Александр Романович Воронцов двумя письмами
(от 3 и 7 сентября 1763 г.) уведомил из Лондона о пасквильных газетных
статьях прот ив Екатерины, то из-под пера просвещеннейшей корре-
спондентки Вольтера вылилась нижеследующая резолюция, которая дает
исчерпывающее представление об отношении ее к свободе прессы: «На
сие три способа есть: 1) зазвать авт ора куда способно и поколотить его,
2) или деньгами унимать писать, 3) или уничтожить». И только в качестве
четвертого «способа» рекомендуется полемика: «писать в защищение»10.

9 М. Л. Воронцов — Александру Воронцову. «1764 октября 4/15 дня Гамбурх»
(5/с) // Архив кн. Воронцова. М., 1885. Кн. XXXI. С. 310. № 177; тот же к тому же
8/19 октября 17б4 г., Киль //Там же. С. 312. № 178.

10 Собственноручная резолюция. Помета: «Получено из дворца 15 октября
1763»// Сборник Русского Исторического общества (далее: СРИО. — Ред.). СПб.,
1886. Т. Ы. С. 35. №713.
Вообще следует отметить как любопытный психологический курьез,
что и в молодости и в старости Екатерина Алексеевна самым серьез-
ным образом считала себя почему-то добрейшей женщиной на свете.
«Состояние взятых поляков, страждущих от болезней, а паче от получен-
ных в сражениях ран, трогает наше чувствительное сердце... Старай тесь
подавать им руку помощи», — писала она генералу Кречетникову, окку-
пировавшему ио ее приказу Литву11. Она держалась всегда отраднейшего
мнения о своем «чувствительном сердце». По-видимому, это наивное
убеждение было у нее искренним.

Екатерина иногда, правда, порывалась восстановить нарушенную
справедливость, защищать эксплуатируемых, обуздать насилие, —
однако реальной пользы от этих порывов обыкновенно не очень много
выходило, но все же интересен случай, неясно и небрежно рассказан-
ный Гарновским в одном из его писем к приближенному Потемкина
В. С. Попову. «7 числа (августа, 1787 г.) поутру появилось на площади
против дворца четыреста мужиков, присланных депутатами от общества
четырех тысяч работников, у производства при реке Фонтанной работ
находящихся, с жалобой к Ее Импер. Величеству на подрядчика Долгова,
крайне их притеснявшего. Собравшиеся на площади мужики тотчас
дали знать о себе, что они не простые зрители, а челобитчики. Всякий
раз, когда случалось какой ни на есть даме подойти в комнатах Ее Ими.
В-ва к окошку, то они, признавая таковую за государыню, кланялись
низко и показывали держащую (5/с) в руках жалобу. Всемилостивейшая
государыня, узнав о сем, изволила высылать к ним несколько особ, одну
задругой, которые обнадеживали их именем Ее Ими. В-ва скорым удо-
влетворением их просьбы, с тем только, чтобы они разошлись по своясям
(51‘с) и — отнюдь бы толпою праздно на площади не собирались. Но нет!
Средство сие не возымело желаемого действия. Мужики упорно настояли
в том, что хотят просить самую государыню, и уверяли увещевавших их
господ, что они не собирались бы толпою, если бы прежде посланные от
них в Царское Село с жалобою к Ее Имп. В-ву два мужика не были взяты
под стражу. А особливо досадили они дежурному генерал-адъютанту
графу Ангальту, сказав оному, что они с ним, как с немцем, не знающим
по-русски, и говорить не хотят. Начальство, в конце концов, арестовало
семнадцать человек. Остальные рассеялись».

1 Рескрипт императрицы Екатерины II. М. П. Кречетникову. 7 июля 1792//
СРИО. СПб., 1885. Т. Х1УП. С. 419. № 83.
Но дело этим не окончилось. Екатерина «собственноручным пись-
мом» велела немедленно Н. П. Архарову, которому доверяла, «чтобы раз-
ведать обстоятельнее дело мужиков с Долговым». Всю ночь вокруг дворца
разъезжали воинские команды, «дабы не допустить мужиков до новых
собраний». Через два дня всех семнадцать арестованных, взятых из числа
четырехсот «депутатов», выпустили на волю, «а дело их с Долговым про-
изводится с нарочитою сгрогостью в Губернском Правлении», причем эта
«строгость» явно уже обернулась не против мужиков, а против подряд-
чика Долгова, и по именному указу императрицы велено в Губернском
Правлении присутствовать и обер-полицмейстеру. Этому Долгову покро-
вительствовал князь Александр Алексеевич Вяземский, но дело приняло
такой оборот, что уже пошли слухи о том, будто и Вяземскому грозит
опала (Безбородко «будто бы до того довести желает, чтобы князь Алек-
сандр Алексеевич и никогда сюда из отпуска не возвратился»). Вообще
переполох был большой. Разгневанная Екатерина явно заняла очень
враждебную Долгову позицию: «Бог знает, чем кончится дело мужиков
с Долговым: 1убернатору же жестоко вымыли за оное голову», — доно-
сит Гарновский. В чем, в точности, заключалось дело, и чем оно в конце
концов разрешилось, мы, к сожалению, не знаем12.

Очень любила императрица вспоминать и о своей борьбе против
пыток. Одним из первых распоряжений Екатерины после воцарения
была отмена пыток. Верила ли императрица, что в самом деле она фак-
тически уничтожила пытки в России? Или ей только хотелось в этом
себя уверить?

Екатерина в разгар Пугачевского восстания, в марте 1774 г., пишет
усмирителю Бибикову, свирепствовавшему на Волге: «Пожалуйста],
прикажите секретной комиссии осторожно быть в разборе и наказании
людей: по моему рассуждению солдаты Айтуган и Сангутов невинно
сечены. Так же при расспросах какая нужда сечь? Двенадцать лет Тай-
ная Экспедиция под моими глазами ни одного человека при допросах
не секла ничем, а всякое дело начисто разобрано было».

Екатерина наивно полагала, что с 1762 г., когда она отменила пытки,
в самом деле никого в России не пытали и не пытают вот уже «двенадцать
лет», тогда как Тайная Экспедиция и не думала всерьез принять во вни-
мание эту состоявшуюся на бумаге отмену пыток. И когда совершенно
случайно до нее дошло о каких-то двух высеченных при допросе солда-

12 Гарновский М. А. Записки // Русская старина. 187ь. Т. XV. С. 238.
тах,то она назидательно укоряет за это Бибикова, давно уже потерявшего
счет засеченным им людям. Любопытно, что, получив этот высочайший
мягкий выговор, Бибиков приказывает подчиненному А. М. Лукину
справиться, какой засечен солдат? «Я не помню». Он даже не заметил,
что Екатерина пишет о двух высеченных, а не об одном. Но лучше всего
вывод, который делает Бибиков: «Да не пишите вперед в экстрактах при-
страстных допросов». Т. е. пусть Лукин сечет по-прежнему и производит
допросы «пристрастные» (т. е под пыткой), — но пусть не обозначает
этого в протоколах, чтобы не беспокоить напрасно Ее Величество13.

Может быть, Екатерина внушила себе это убеждение в наличии
своего «чувствительного сердца» потому, что с бесполезной жестоко-
стью она пробовала иногда вступать в (очень, правда, слабую) борьбу.
Она не сочувствовала и битью солдат, истязаниям в армии. При свете
последующих явлений при сравнении екатерининских времен с цар-
ствованием Павла 1 и позднейшей аракчеевщиной — эпоха Екатерины
представлялась ближайшим потомкам как период относительно гуман-
ного обращения с солдатами.

«Чтобы предупредить побеги в войсках, то нужно отнять к оным
повод и способы. Повод пресечется наблюдением, чтобы солдаты
не были изнурены излишним взысканием и непомерной строгостью»,—
так писала Екатерина своим генералам14. Это не значит, что ее указания
в самом деле выполнялись. Во всяком случае при Екатерине не давались
свыше позднейшие директивы: двух забей, третьего выучи. Уж и это
было хорошо... Но у нас есть факты, говорящие, что и в данном случае
такие благие порывы остались втуне15.

Замечу, что на слабость и упадок дисциплины в русской армии времен
Екатерины жаловались нередко и люди, в общем, гуманно настроенные,
вроде Семена Воронцова, проделавшего в качестве командира сначала
батальона, а потом полка, Первую Турецкую кампанию, тоже находили,
что ослабление суровости начало расшатывать дисциплину: «Суборди-
нация совсем исчезла у нас, почти во всех полках штаб-офицеры плохо * 4

‘ Екатерина — Бибикову, марта 15 числа 1774 г.; Бибиков — А. М. Лукину, марта
26 дня 1774 г. // Русский архив. 18е>6. № 3. С. 386, 397.

4 Рескрипт М. П. Кречетникову 7 июля 1792 г. // СРИО. СПб., 1885. Т. ХЬУП.
С. 419. №83.

1 См. интереснейшие документы, исходящие от солдат времени Екатерины
и опубликованные проф. Г. А. Гуковским в сборнике «Литературное наследство»
за 1933 г.”]
повинуются полковым командирам, а субал герн-офицеры плохо повину-
ются штаб-офицерам, а солдаты, в свою очередь, в общем совсем не слу-
шаются субалтерн-офицеров». Воронцов приписывает этому ослаблению
дисциплины даже некоторые неудачи (под Браиловом и Туржей)16. Но,
очевидно, граф преувеличивал размеры зла, потому что ряд блистатель-
ных побед русской армии в течение и первой и второй Турецких войн,
и в первой, и во второй, и в третьей Польских войнах, и в Персидском
походе, которым закончилась военная история екатерининского цар-
ствования, показывают, что императрица своими повелениями, касаю-
щимися положения солдат, вовсе не'так уж расшатала дисциплину, как
ее в том обвиняли при Павле 1 всех сортов большие и малые Аракчеевы.

Екатерина не была склонна к большой суровости в тех случаях, когда
дело не шло об охране ее власти. За крайне редкими исключениями она
смягчала смертные приговоры по уголовным делам. Смягчала и нередко
отменяла телесные наказания преступникам, уменьшала сроки ссылки
или тюрьмы. К уголовным преступникам она никогда не была сурова.

Вообще, сама Екатерина очень мало огорчалась пороками ближних
и умела этими пороками пользоваться с еще большим успехом, чем
добродетелями. Меньше всего она расположена была тратить время
на борьбу с моральным злом, существующим на белом свете.

Вот ее приближенная по хозяйственной части дворцового управления
баронесса Мальтис предлагает реформу отчетности, просит, чтобы ей
непосредственно выдавались деньги для фрейлинского стола. Екатерина,
прочтя ее доклад, спокойно замечает: «Она хочет то красть сама, что
крали повара»17. И г-жа Мальтис остается на службе, и повара остаются,
и ассигновки выдаются, и деньги крадутся. И когда из придворной
церкви украли осыпанный бриллиантами образ Богоматери, импера-
трица тоже нисколько не удивилась. Бороться со всем этим воровством
в ближайшем царском окружении было, с точки зрения Екатерины,
по-видимому, то же самое, что стремиться видоизменить орбиту, по
которой летит земля. Невозможных целей императрица, как уже сказано,
никогда себе не ставила.

16 Письмо («Се 21 Маг*» 1772») графа С. Р. Воронцова (вероятно) к Лафермьеру
(другу всей семьи Воронцовых) //Архив князя Воронцова. М., 1886. Кн. XXXII.
С. 155—160. № 35. В письме говорится о серьезной дуэли С. Р. Воронцова с Шта-
кельбергом именно на почве упадка дисциплины в войсках.

1 Храповицкий А. В. Дневник. С. 211 (10 декабря 1788 г.).
Особенную снисходительность она проявляла в тех случаях, когда
оплошность происходила от глупости провинившегося. «Принимай
великодушно, что дурак делает», — читаем собственноручную запись
Екатерины среди записанных ею «нравоучительных мыслей»18.

Жестокости царей она приписывала очень опасное пагубнейшее
значение с точки зрения интересов царской власти.

«Всегда государь виноват, если подданные против него огорчены,
изволь меряться на сей аршин. Л если кто из вас, мои дражайшие
потомки, сии наставления прочтет с уничтоженьем, так ему более
в свете, особливо же в Российском, счастья желать, нежели пророчество-
вать можно», — так завещала Екатерина.

Иными словами, ждать себе «счастья» такие ее «дражайшие потомки»
никак не могут, если пренебрегут этими мыслями императрицы (если,
как она выразилась, «прочтут их с уничтоженьем»). Таково было много-
значительное зловещее напутствие Екатерины ее преемникам. Умона-
строение, например, своего сына Павла она знала и предсказала ему, что
он окажется «свирепым животным» и недолго ему быть царем: «Уош ё1ез
ипе Ьйе Гёгосе»... («...и недолго же ты процарствуешь!»).

Очень много для понимания натуры и свойств ума Екатерины дает
ее колоссальная корреспонденция.

Письма Екатерины к г-же Жоффрен, хозяйке блестящего литератур-
ного и светского салона в Париже, к литератору и льстивому попрошайке
Гримму, к путешествующему завсегдатаю всех по очереди европейских
дворов князю де Линь — необычайно характерны, иногда еще более
по-своему любопытны, чем ее корреспонденция деловая. Тут и безобид-
ные шутки словоохотливой светской дамы, пишущей к добрым друзьям
о разных повседневных пустяках и сутолоке текущей жизни, но туг же,
между прочим (например, письмо к г-же Жоффрен от И января 1765 г.),
и юмористическое упоминание о том, какие сплетни идут в Европе
о смерти Иоанна Антоновича и о том, что вот теперь отрубленная голова
«изменника» Мировича заткнет уста сплетников, а после этой вставочки
об отрубленной голове шлиссельбургского «изменника» — опять другое:
горячая благодарность за книгу, которую императрица получила от г-жи

18 Архив древних актов. X. Дело № 581. Собственноручные записки импера-
трицы Екатерины 11.
Жоффреи. И вся эта корреспонденция с частными лицами у импера-
трицы в том же роде. Уютная, непритязательная, дружеская болтовня,
и вдруг властолюбивая хищница выпускает когти: да, у Мировича
срубили голову! Да, вождя восстания Пугачева уже везут из Симбирска
в Москву, и ему гоже срубят голову! И всякому срубят, кто покусится
на то, на что они покусились! Но не успеет корреспондент вздрогнуть
при этом неожиданном переходе от нового тома «Энциклопедии» и от
прелестных архитектурных новшеств Гваренги в Петергофе и Ораниен-
бауме и Камерона в Царском Селе к эшафотам и срубленным мятежным
головам, как уже его снова греет ясное, ласковое солнышко, и чарует
улыбка, которая одинаково покоряющее действовала на всех, самых
разнообразных, до курьеза не похожих друг на друга людей, начиная от
Вольтера и Державина и кончая Станиславом-Августом и князем де Линь,
начиная с Дидро и кончая императором Иосифом II, начиная с главы
ультрароялистов Карла Артуа и кончая благородным революционером,
неподкупным, непреклонным фанатиком-якобинцем, героем Прериаля,
«последним монтаньяром» Жильбером Роммом, который впоследствии
бестрепетно закололся кинжалом, когда его уже при термидорианской
реакции вели на гильотину.

Пригретые лаской, очарованные этой беспечной, веселой, всегда
бодрящей улыбкой, которая в письмах Екатерины была так же неот-
разима, как и в личном общении, — корреспонденты опять с увлече-
нием, с теплым чувством читают эти умные строки, опять восхищаются
этим фейерверком остроумия, метких слов и оригинальных отзывов,
и вдруг снова внезапно, без всякой подготовки, слышится совсем другой
голос, совсем об иных предметах говорящий: не завоевать взбалмош-
ному хвастливому нахалу Густаву III Петербурга и Кронштадта, скорее
он сломает себе свою упрямую шведскую шею! Не помогут польским
панам ни французские дипломатические интриги, ни генерал Дюмурье,
которого им посылают из Франции, потому что им уже нельзя помочь!
Не видать интригующим ясновельможным конфедератам ни Белоруссии,
ни Украины, ни Литвы, как ушей своих! Прусский министр Герцберг под-
стрекает своего короля Фридриха-Вильгельма II, пугает Россию наше-
ствием на Курляндию, но пусть король поймет, что Герцберг проходимец,
который опасен не для России, а для своего собственного монарха! Все
эти мотивы в разных сочетаниях, выражениях и переложениях вторга-
ются в дружескую, интимную беседу, сразу же напоминают адресату, кто
ему пишет, и снова так же внезапно исчезают, как появились, и заме-
няются опять увлекательными рассказами о болезни любимой собачки
и добродушными насмешками над недогадливостью Дидро или над
ошибками Гримма в его литературных суждениях.

Бодрость духа, всегдашняя склонность в свободное время повесе-
литься, посмеяться, абсолютное безмятежнейшее спокойствие совести
многих поражали в Екатерине. Ей-то ведь было что припомнить, и она
при случае в самом деле вспоминала и говорила о таких делах, о кот орых
можно говорить вслух исключительно при твердой внутренней уверен-
ности в своей правоте. «Сударыня, нужно быть веселой, только одно это
дает силу превозмогать и переносить все. Я говорю по опыту, потому что
много я перенесла и превозмогла (зштпопГе) в моей жизни, и я вам кля-
нусь, что и теперь, когда у меня по моей должности (де топ ёШ) столько
затруднений, я с очень большой охотой играю при случае в жмурки
(ап соПт-таШагб) с моим сыном, а очень часто и в его отсутствии»1'.
Так признавалась она старой приятельнице, которая некогда знала ее
в молодости. Это все Екатерина писала (и при этом совершенно искренно
и правдиво, — мы знаем о том из целого ряда других свидетельств) спу-
стя четыре года после убийства императора Петра Федоровича в Ропше,
через два года после убийства императора Иоанна Антоновича в Шлис-
сельбурге и после еще кое-каких «затруднений» аналогичного типа. Пол-
ное душевное спокойствие и уравновешенность только и давали ей воз-
можность нести ежедневную офомную умственную работу, которую она
проделывала буквально всю жизнь с редкими перерывами. Физическое
ее здоровье не уступало душевному. Она очень редко болела и терпеть
не могла лечиться. «Я поклялась обращать внимание только на таких
врачей, которые сами смеются над своим искусством, я многих из них
оплачиваю, но не пользуюсь ни одним», — писала она19 20.

Беспечно и с добродушным юмором писала она 27 января 1767 г. г-же
Бьельке, просто так, потому что пришлось к слову, по поводу семейных
неладов датской королевы: «Ничего нет столь дурного, как иметь мужем
ребенка (ип тап егйагй). Я знаю, что это значит, и я из тех женщин,
которые думают, что если муж нелюбим, то эго его вина, и, право, я бы
очень любила моего, если б это было возможно, если б он был так добр,

19 Письмо к г-же Бьельке. Царское Село. 26 АойГ, 1766//СРИО. СПб., 1872. Т. X.

С. 103.

20 Там же. С. 104.
чтобы этого пожелал»21. И дальше веселая живая бол товня о том, о сем,
о планах поездки и т. д. Это все писалось за тем самым письменным
столом, где бережно хранилась зловещая записка Алексея Орлова из
Ропши от 6 июля 1762 г., писанная сейчас же после события, в которой
Алексей Григорьевич просил «милосердную матушку императрицу»
о прощении зато, что вот сейчас за обедом задушил ее мужа. Прекрасное
здоровье, крепкие нервы, всегдашняя внутренняя умиротворенность,
абсолютное отсутствие чего бы то ни было похожего хотя бы отдаленно
на укоры совести — вот что давало ее необыкновенному интеллекту силу
и способность всецело устремлять все внимание, всю энергию на борьбу
с противниками в Европе и России, на создание и успешное проведение
обширнейших планов, на разрешение запутаннейших дипломатических
проблем, на анализ сложнейших ситуаций. Она не отрицала, что людские
дела вообще делятся на чистые и черные. Но в течение всей жизни ее
несравненно более интересовало деление их на удачные и неудачные.

Такова она была, и так как мы тут вовсе не задаемся целью дать
исчерпывающе полный анализ этой сложной и сильной индивидуаль-
ности, то нам совсем незачем углубляться в рассмотрение всех видимых
противоречий этой натуры. Не задумываясь над средствами, она сметала
со своего пути тех, кто осмеливался преграждать дорогу, но бесполезная
(т. е. ненужная ей лично) жестокость была ей непонятна и противна. Как
сказано, и смертная казнь по чисто уголовным делам при ней за все трид-
цать четыре года правления была редчайшим исключением. С большим
вниманием она относилась к бесчисленным челобитным и прошениям,
которыми ее заваливали, тратила на это очень много труда и времени,
вникала в суть дела, старалась помочь несправедливо обиженным.
С самым искренним негодованием писала она о «злодеях» (так их и назы-
вая), возведших при Анне Иоанновне клеветнические обвинения на Арте-
мия Волынского, подвергших его страшным пыткам и казнившим его.

«Сыну моему и всем моим потомкам советую и поставляю в долг
читать сие Волынского дело от начала до конца, дабы они видели
и остерегали себя от такого беззаконного примера в производстве дел».
Но только читатель готов уже умилит ься Iго поводу этого прекрасного
движения души и, особенно, по поводу безусловно искреннего негодо-
вания на злодеев, как вдруг вспоминает, что ведь именно наибольшего

21 Письмо Екатерины к г-же Бьельке. 8С РёГегзЬоиг^, 1е 27 )*апУ1ег 1767 // СРИО.
Т.Х.С. 164.
из этих злодеев, самого гнусного и бесчеловечного из них, именно ини-
циатора всего этого беззакония, герцога Бирона эта же самая справед-
ливо негодующая на его подлость государыня извлекла на свет божий из
ссылки и опалы и из полного мрака забвения и вдруг совсем для Европы
неожиданно сделала его герцогом Курляндским, прогнала вон из Митавы
уже находившегося там герцога Карла, посаженного по назначению Авгу-
ста III, саксонского курфюрста и польского короля, и водворила на его
место Бирона, поддержав его назначение введением русского отряда.
Бирон лично был ей мерзостен. Но так как он некогда, еще при Анне,
попал пожеланию Анны в курляндские герцоги, то теперь, в 1762 г., Ека-
терина и решила использовать этого старого негодяя, сосланного давным-
давно, еще в 1741 г. в Сибирь и тогда же, конечно, лишившегося своего
курляндского герцогского титула. Екатерина твердо решила доделать дело
Пет ра Великого на Балт ийском побережье и ни за что не уст упать Курлян-
дию ни Польше, ни Пруссии, которые зарились на Ригу, на Митаву, на всю
эту обширную лат вийскую землю, отгораживающую русские владения от
таких соседей, как Фридрих И. Государыня рассчитала, что тут ей может
пригодиться в качестве предлога для вмешательства внезапное требова-
ние восстановления этого самого Бирона в его «правах»?. Екатерина твердо
знала, что водворение Бирона будет равносильно переходу Курляндии под
скипетр России и что ни тени реальной власти у него, разумеется, не будет.
И она его водворила, хотя, повторяем, редко о ком она говорила с таким
возмущением и презрением, как об этом гнусном и грязном изверге. Ведь
именно дело Волынского и внушило ей мысль о гголной недопустимости
пыток в судебных делах22.

Государственный интерес, 1а гагзоп сГё!а1, как принято было выра-
жаться в XVIII столетии, до такой степени преобладал всегда в Екатерине
над всеми другими чувствами, что, например, раз уж Бирон понадобился,
то императрица и не подумала считаться с тем, что лично ей он гадок
и что она знает за ним гнусные и грязные злодеяния.

Для нашей специальной темы достаточно ог раничиться сказан-
ным. Многое для нас открывается и уясняется в психике императрицы
постепенно, по мере того, как документы воскрешают перед нами ее
деятельность на поприще внешней политики со всеми пущенными в ход
приемами и достигнутыми результатами.

Собственноручное наставление Екатерины 11 сыну и потомкам ее по поводу
несправедливого решения дела о Волынском. 1765 // СРИО. Т. X. С. 5б—57.
Жажда власти, жажда славы, стремление ко всем физическим

и моральным наслаждениям, какие только может дать жизнь — все это
было в громадной степени свойственно Екатерине Алексеевне, и всякий
раз, когда эти постоянные и могучие стимулы ее природы приходили
в конфликт с какими бы то ни было, даже самыми заветными, продуман-
ными ею, дорогими ей моральными убеждениями или философскими
воззрениями, то эти убеждения и воззрения отступали на задний план
даже без сколько-нибудь заметной внутренней борьбы. Расстановку
и относительные размеры сталкивающихся социальных и политиче-
ских сил она оценивала для каждого данного момента с тем холодным
расчетом, учитывающим все решительно, который был ей свойствен
в высочайшей степени. И, взвесив все, она становилась на сторону
сильнейшего, игнорируя вопрос о том, прав ли этот сильнейший или
неправ. «Господин фельдмаршал! — сказала однажды Екатерина Петру
Александровичу Румянцеву: — Если уж дело дошло до драки — лучше
поколотить, чем быть самому побитым!»

Этому правилу она всегда следовала и во внутренней и во внешней
своей политике. Пугачев в ее глазах храбрый человек, гораздо лучше Сал-
тычихи, которую сама же Екатерина заперла на всю жизнь в темное под-
земелье и продержала там тридцать лет в безвыходном заточении, до ее
смерти. И этот «маркиз Пугачев», — как она его юмористически называет
в письмах к своим заграничным корреспондентам, — если даже судить
о нем только с той точки зрения, которую Екатерина выразила в только
что приведенных ее словах Румянцеву, — проиграл свое дело не столько
потому, что он вешал Салтычих обоего пола, которые попадались ему
в руки, а как будто потому, что он успел слишком мало их перевешать,
что он оказался недостаточно силен, чтобы победить, и крестьяне ока-
зались тоже недостаточно подготовленными и организованными, чтобы
его до конца поддержать. Так выходило по ее же логике. Екатерина
не только переписывалась с Вольтером, но и читала и любила Вольтера.
Она не только приглашала к себе и облагодетельствовала Дидро, но и
очень во многом сочувствовала ему и многое одобряла. Она не только
восхищалась Даламбером, но и очень серьезно предлагала перенести
в Россию издание преследуемой во Франции «Энциклопедии». Она
не только написала «Наказ», который за излишний либерализм был во
Франции воспрещен к ввозу, но и сделала попытку собрания «депутатов».
Одного из главных редакторов и авторов «Энциклопедии» Даламбера
Екатерина формальнейшим образом пригласила приехать в Россию
в качестве воспитателя наследника престола Павла Петровича. Было
это всего через год после вступления на престол. И вольнодумец и «без-
божник» энциклопедист писал Александру Романовичу Воронцову, что
он «с истинным сожалением» принужден обстоятельствами отказаться
от этой почетнейшей функции»34.

И в таком духе она действовала до конца. Через двадцать лет после
приглашения энциклопедиста Даламбера в воспитатели к сыну Екате-
рина приглашает в воспитатели к своему внуку Александру республи-
канца, очень свободомыслящего педагога Лагарпа, и Лагарп расстается
со своим воспитанником лишь накануне свадьбы Александра. И жил он
при дворе, пользуясь милостями и доверием императрицы, как раз в те
годы, когда Екатерина уже «препоручала» Радищева гнусному палачу
Шешковскому и сажала Н. И. Новикова в Шлиссельбург. У нее это как-то
уживалось, и подобные противоречия нисколько ее не смущали. Она
ведь и себя совершенно серьезно всегда считала «свободомыслящей»
и верной ученицей Вольтера.

И она же, после немногих очень слабых, едва заметных и быстро
исчезнувших колебаний, всецело стала на сторону дворянских приви-
легий, она нисколько не пошатнула основ крепостничества, напротив,
поддержала их, она раздавала населенные имения своим фаворитам
и сановникам, а в конце своего царствования, раздраженная и обеспо-
коенная Французской революцией, она злобно преследовала и сослала
Радищева в Сибирь и засадила Новикова в тюрьму. Ей было вполне оче-
видно, что крестьяне, оказавшиеся не в силах дать победу себе самим
и «своему» Пугачеву, которого они считали все же законным царем
и освободителем, окажутся подавно неподготовленными и бессильными
помочь ей, если бы она вздумала вступить в борьбу за их интересы про-
тив дворян. Она хорошо помнила, что Екатерину I возвели на престол
не крестьяне, а дворяне. Бирона низвергли не крестьяне, а дворяне. Анну
Леопольдовну низложили вместе с несчастным императором Иоанном
Антоновичем не крестьяне, а дворяне. Низвергла она сама своего мужа
Петра III не при помощи крестьян, а при помощи дворян. И обедали
6 июля 1762 г. в Ропше в запертой комнате при занавешенных окнах

Даламбер — А. Воронцову. ИаГеё с!е Рапз, 21 $ер1етЬге 17ьЗ. (Копия)//Архив
князя Воронцова. М., 1888. Кн. XXXIV. С. 309.
с императором Петром Федоровичем Алексей Орлов и князь Федор
Барятинский, которые тоже не были крестьянами... В плачевном конце
всех гуманных реформ австрийского императора Иосифа II, направлен-
ных к обузданию помещичьего произвола, она могла видеть все то же
подтверждение правильности своего эгоистического расчета: рабовла-
дельцы в XVIII в. были еще все-таки сильнее и организованнее своих
рабов. Мало того: она видела, как легко венгерские помещики обманули
и повели крестьян против Иосифа, желавшего ограничить помещичий
произвол.

Любопытные строки мы встречаем в письме Екатерины к Вольтеру
от 22 октября 1774 г., когда Пугачев уже ждал казни. Всячески стараясь
очернить Пугачева в глазах Вольтера, императрица вдруг заявляет: «Но
что хорошо показывает до какой степени этот человек о себе лестного
мнения, это то обстоятельство, что он осмеливается питать некото-
рую надежду. Он воображает, что вследствие его храбрости я могу его
помиловать и что он своими будущими заслугами заставит нас забыть
о своих былых преступлениях. Если бы он оскорбил только меня, то его
рассужденье могло бы оказаться справедливым, и я его простила бы,
но это дело касается империи, которая имеет свои законы»24.

Корреспондентка Вольтера тут лукавила: дело Пугачева касалось
не только «империи», но и императрицы, и она это отлично понимала.

Екатерина вполне сознавала, что Пугачев — враг для нее лично
пострашнее французов, турок, шведов и поляков вместе взятых.
«Я обязана Михельсону взятием Пугачева, который чуть было не при-
шел в Москву, а может быть, и дальше, е! реи1-ё1ге р!и$ 1от», — так
говорила Екатерина в доверительных беседах с князем де Линь. Таких
слов она, справедливо гордившаяся своим бесстрашием перед лицом
опасности, никогда не произносила, говоря о любой державе, с которой
ей приходилось вести войну. Позднейшее дворянское легкомысленное
бахвальство, будто успехи Пугачева объясняются лишь первоначальной
растерянностью властей, было ей совершенно чуждо. Екатерина своим
верным инстинктом чуяла, что хотя она вместе с дворянами и осталась
победительницей, но что какая-то очень крепкая, могучая почва оказа-
лась под этим удалым беглым казаком, который так грозно и внезапно
встал перед ней ропшинской тенью. Она понимала и то, что настоящий

24 Уо/го/ге. Оеихтея. Рапх, 1821. Т. БУШ. Р. 144: «Бе ПтрегаСпсе». Ье 22 осГоЬге —
2 поуетЬге 1774.
царь, тот самый, которого задушили для нее, кстати, в Роише Алексей
Григорьевич Орлов с князем Барятинским, и в тысячную долю не мог
быть для нее так опасен, как этот самозваный мнимый царь, несший
кресгьянам свободу, покоривший Урал и Вол1у одним своим появлением,
бравший |убернские города, грозивший «тряхнуть Москвой», пострашнее
Степана Разина.

Победа была в конце концов одержана не им, но Екатерина трезво
до конца жизни расценивала страшную опасность, возникшую над ее
головой и так долго над ней висевшую. Она знала, что Пугачев очень
и очень мог в самом деле въехать в Москву не прикованным цепями
к телеге, а совсем в другом виде, и не только в Москву, «но быть может
и дальше» (как она откровенно призналась князю де Линь). И жесто-
чайшая расправа постигла пугачевцев, хотя сама Екатерина убеждена
была в том, что крестьянские восстания — вполне естественное явление
именно потому, что никто не обещает крестьянам освобождения от
«несносного и жестокого ига» крепостничества. Она прямо так однажды
и написала официально генерал-прокурору: «Положение помещичьих
крестьян таково критическое, что окроме тишиной и человеколюбивыми
учреждениями ничем избегнуть бун та не можно. Генерального освобож-
дения от несносного и жестокого ига не предвидят и, не имев обороны
в законах и нигде всякая малость может привести их в отчаяние...». Она
требует «быть весьма осторожну, дабы не ускорить и без того довольно
грозящую беду...». Она предвидит, что крестьяне мо1уг и сами себя осво-
бодить: «ибо, если мы не согласимся на уменьшение жестокости и уме-
рение человеческому роду нестерпимого положения, то и противу нашей
воли сами оную (волю) возьмут рано или поздно». Что крепостничество
«нестерпимое для рода человеческого положение» — в этом она была
убеждена и считала это очень опасным. Все это она, дворянская царица,
учитывала и досадовала на глупость дворян, которые этого не понимают.

Замечу, кстати, что в европейских дипломатических кругах о серьез-
ности и опасности пугачевского восстания для всего государственного
строя русской империи судили именно так, как судила сама Екатерина-5. 25

25 См., напр., интереснейшую парижскую рукопись Дюрозуа, относящуюся уже
к концу царствования Екатерины, где говорится о том, как «трясся» трон импе-
ратрицы в годы Пугачева (Архив французского Министерства иностранных дел.
Серия Мёптокез еГ доситепСз. Р\1 31. \/о]. 331—332. ГЧо1е сйр1отабцие зиг 1е?> тоуепз
де дё}оиег 1ез рго}е(Б де 1а Яиз81е. Оигояоу, Гптапе ап 4 (= тагз, 179б).
Личный интерес Екатерины, интересы самосохранения, жажда
владычества, стремление к упрочению своей неограниченной власти
прочно и навсегда сочетались с классовыми интересами землевладель-
цев. Уже это одно бесповоротно решало «крестьянский вопрос» в уме
Екатерины. Да и ее друзья энциклопедисты — пи Вольтер, ни Дидро,
ни Даламбер ничуть ее в данном случае не торопили и не конфузили
решительно никогда никакими упреками и намеками. Даже нелюбимый
ею радикал, демократ, отрицатель и разрушитель Жан-Жак Руссо в своих
советах обратившимся к нему польским государственным деятелям по
поводу планов государственного переустройства Польши определенно
не советовал полякам до поры, до времени уничтожить крепостное право
в Польше. Ожидать, чтобы самодержица всероссийская оказалась в кре-
стьянском вопросе радикальнее’ Жан-Жака Руссо, никто в XVIII в. не мог.

Оценивая роль пугачевского восстания по достоинству, отчетливо
понимая также, что если не поберечься, то крестьяне «противу нашей
воли сами рано или поздно оную волю возьмут», императрица именно
поэтому всполошилась и так испугалась появления «Путешествия из
Петербурга в Москву», как она, женщина очень неробкого десятка, редко

когда пугалась.

В Радищеве Екатерина проницательно разглядела революционно-
настроенного мыслителя, а вовсе не российского маркиза Позу, будто бы
желающего давать императрице ^мудрые и добронамеренные советы, как
полагали некоторые прекраснодушные либеральные историки старой
школы, желавшие и Радищева «приодеть» и «причесать» под умеренного
либерала и верноподданного оппозиционера.

Когда Екатерину разгневал и встревожил Радищев, виновный глав-
ным образом в том, что он ненавидел самодержавный произвол и кре-
постное право (бывшее издевательством над всеми принципами ее
собственного «Наказа»), она засадила его в крепость и «препоручила» его,
как выразился в своем «Дневнике» от 2 июля 1790 г. ее секретарь Хра-
повицкий, Шешковскому, тому самому, который на вопрос Потемкина:
«Что, Степан Иванович, как кнутобойничаешь?» — отвечал без ложной
скромности: «Помаленьку, ваша светлость, помаленьку!»

В течение нескольких дней с 26 июня 1790 г., когда Екатерина впервые
заговорила о книге Радищева, и вплоть до 7 июля она не переставала
изучать эту книгу и возмущаться автором, который «бунтовщик, хуже
Пугачева», который хвалит Франклина, «как зачинщика, и себя таким
же представляет». И все это было Храповицкому «говорено с жаром

и чувствительностью».

Эта «чувствительность» императрицы привела к тому, что уже
с 30 июня Радищев сидел в Петропавловской крепости и допрашивался
Шешковским.

Подробные, многочисленные собственноручные замечания Екате-
рины показывают, с каким вниманием и все возрастающим злобным
интересом вчитывалась она в сочинение несчастного автора. «Намерение
сей книги на каждом листе видно: сочинитель оной наполнен и заражен
французским заблуждением, ищет всячески и выищивает (81с!) все воз-
можное к умалению почтения к власти и властям, к приведению народа
в негодование противу начальников и начальства». В связи с темой,
которая нас гут занимает, любопытно отметить, что Екатерину, между
прочим, возмутило следующее место в книге Радищева: «На вопрос, чего
жаждет завоеватель, чего он ищет, опустошая страны населенные или
покоряя пустыни своей державе? Ответ получим мы от яростнейшего из
всех, от Александра, Великим названного, но велик поистине не в делах
своих, но в силах душевных и разорениях». Екатерина увидела тут намек
и пишет: «Едва ли не история Александра Васильевича Суворова»26.

Раздражали читательницу слова: «убийство войною называемое».
«Чего же они желают? — вопрошает императрица: — чтоб без обороны
попасться в плен к туркам, татарам, либо покориться шведам?» На стра-
нице 254 (издания 1790 г.) ей не нравится: «вылазка противу завоева-
ний», на других страницах брань «противу побед и побеждений при
обретении и поселении», т. е. против приобретений путем войны новых
территорий и населения. Немудрено, что Екатерина написала, окончив
чтение «Путешествия из Петербурга в Москву»: «Скажите сочинителю,
что я читала ево (81с!) книгу от доски до доски, и прочтя, усу мнилась,
не сделана ли ему мною какая обида? Ибо судить ево не хочу, дондеже
не выслушан, хотя он судит царей, не выслушивая их оправдание»27.
Следствие и судопроизводство проведены были очень быстро, за право-
судием Уголовной палаты дело не стало, и уже 24 июля (1790 г.) Радищев
был приговорен к смертной казни.

26 Ошибка в печатном тексте или описка: «Салтыкова». Замечания Екатерины
изобилуют описками и орфографическими ошибками, которые исправлены
(«попасня» вместо «попасться» и т. п.)

Радищев А. Н. Поли. собр. соч. СПб., 1907. Т. II. С. 307 («Официальные мате-
риалы»).
Но даже раболепие Уголовной палаты, прослышавшей как изволит
гневаться ее величество на дерзкого сочинителя, возбуждает все же
меньше омерзения, чем лицемерное «милосердие» Екатерины, которая
«последуя правилам нашим, чтоб соединить правосудие с милосердием
для всеобщей радости» по случаю мира со Швецией, повелела вместо
«лишения живота» сослать Радищева в Сибирь, в Илимский острог
на десятилетнее безысходное «пребывание».

Но Радищев все-таки был, бесспорно, проникнут революционным
духом (не всегда, но именно когда писал свою книгу), говорил довольно
ясно и в разных формах намекал, что самые размеры зла, рабства, часто
могут способствовать избавлению и освобождению, так как в состоя-
нии привести к восстанию рабов. И вообще только фальшивая манера
старой дореволюционной литера туры о Радищеве могла затушевывать
безусловно революционную (а не только оппозиционную) направлен-
ность его суждений.

А расправа с Новиковым, «просветителем», типичным «культурни-
ком» (если употребить позднейшую терминологию революционного
движения, резко противопоставлявшую «культурников» революционе-
рам), расправа с человеком, главную цель жизни видевшим в организа-
ции издательства полезных книг, в борьбе против варварских понятий,
против предрассудков, против умственного мрака, эта гибель человека,
который был одним из умеренных масонов, показывала, что раздраже-
ние и испуг Екатерины в годы французской революционной бури пре-
взошли всякие пределы. Долгое палачество над Новиковым — одно из
многих (и наиболее позорных) черных пятен на исторической репутации
Екатерины, и личная отвратительная роль императрицы в беспощадном

преследовании ни в чем неповинного даже с точки зрения тогдашних
законов человека не подлежит ни малейшему сомнению. Догадки, будто
Екатерина всерьез поверила одному из обвинений, выдвинутых про-
тив Новикова, и решила, что он — друг и агент прусского двора, что он
участвует в немецкой интриге в пользу Павла Петровича, — эти догадки,
выдвинутые некоторыми исследователями, конечно, могул1 (если даже
признать, что она во все это верила) лишь отчасти объяснить ярость
императрицы.

Заговор «мартинистов», выдуманный Екатериной и полуграмотным
солдатом князем Прозоровским, следователем но делу Новикова, пред-
ставился ей чем-то вроде якобинского заговора. Приговор императрицы
но делу Новикова смело конкурирует по своей гнусности, по своей
циничной и наглой бессовестности и по лицемерию с приговором по
делу Радищева. Быть может, взвешивая все обстоятельства, приговор
о Новикове субъективно даже еще гнуснее, так как сама Екатерина явно
не верила в возможность что-либо твердо установить о «преступлениях»
Новикова: она его даже не решилась отдать под суд, под Шемякин суд
своей Уголовной палаты, а предпочла покончить личным своим указом.
1 августа 1792 г. был подписан этот позорный акт, кончающийся словами:
«Впрочем, хотя Новиков и не открыл еще сокровенных своих замыслов,
но вышеупомянутые обнаруженные и собственно им признанные пре-
ступления столь важны, что по силе законов тягчайшей и нещадной
подвергают его казни. Мы, однакож, и в сем случае, следуя сродному нам
человеколюбию и оставляя ему время на принесение в своих злодействах
покаяния, освободили его от оной и повелели запереть его на пятнадцать
лет в Шлиссельбургскую крепость». Если Новиков просидел в Шлиссель-
бурге не пятнадцать лет, а всего четыре года, то это случилось потому,
что Павел I тотчас после вступления на престол освободил его.

Таковы эти черные деяния императрицы. Она ведь была достаточно
умна, умнее всех своих самых умных приближенных, чтобы понять всю
справедливость слов Потемкина по поводу этого злобного и грубого
Скотинина в генеральском мундире, князя Прозоровского, которому
она отдала бесконтрольную власть над Москвой (и которому поручила
раскрытие «заговора» Новикова и мартинистов). Вот что писал ей князь
Григорий Александрович о назначении Прозоровского в Москву: «Ваше
Величество выдвинули из вашего арсенала самую старую пушку, которая
будет непременно стрелять в вашу цель, потому, что своей собственной
не имеет. Только берегитесь, чтобы она не запятнала кровью в потомстве
имя Вашего Величества»28.

Но на этот раз славолюбивая императрица, очень и очень заботив-
шаяся о своей «гуманной» репутации, не обратила на слова любимого
и почитаемого ею человека ни малейшего внимания.

«Пространное государство предполагает самодержавную власть в той
особе, которая оным правит», — написала Екатерина в своем «Наказе».
За двадцать два с лишком года, прошедшие между изданием «Наказа»

28Пекарский П. П. Материалы для истории журнальной и литературной деятель-
ности Екатерины 11. СПб., 1863 (Приложение к 111 т. «Записок Академии наук». № Ь);
Боголюбов В. А. Н. И. Новиков и его время. М., 1916. С. 403—404.
и жестоким преследованием Радищева и Новикова, Россия сделалась
гораздо более «пространным государством» чем была, и, по логике
рассуждения Екатерины, самодержавная власть русской императрицы
должна была осаждаться еще бдительнее, чем раньше. В успехах своей
внешней политики она усматривает полное оправдание своих безоб-
разных действий в расправе с предполагаемым противником ее само-
державной власти.

«Случай» с Радищевым и Новиковым произошел уже тогда, когда
императрица раздражалась и тревожилась вестями о Французской рево-
люции. Раньше, в начале или даже в середине царствования, с ними так
жестоко не распорядились бы, может быть.

Но в чем Екатерина проявляла всегда, и в начале, и в середине,

и в конце своего поприща совершенно одинаковую полную неумоли-
мость, — это во всем, что касалось каких бы то ни было, хотя бы самых
фантастических, нелепых, легкомысленных покушений о тнять у нее пре-
стол. Появляется сначала в Персии, потом на Балканах, потом в Париже,
потом в Италии никому неведомая девушка, выдающая себя за дочь
императрицы Елизаветы, и тоже называющаяся Елизаветой и княж-
ной Таракановой. Около нее заводится какая-то темная политическая
интрига, польский князь Радзивилл берет ее под свое покровительство,
и в 1775 г. распространяются слухи о выставляющейся претензии княжны
Таракановой на всероссийский престол. Эта авантюристка тогда никакой
реальной опасности для Екатерины не представляла, но императрица
немедленно приняла меры.

Дело было несколько затейливее, так как Тараканова находилась
в Ливорно, в Италии. Но Екатерина знала, кому и какие дела следует
поручать. Алексей Григорьевич Орлов прибыл в Пизу, познакомился
с княжной Таракановой, притворился страстно в нее влюбленным,
повез ее по ее желанию в Ливорно, заманил ее после веселого обеда
у английского консула в Ливорно на русский адмиральский корабль,
проводил ее туда вместе с бывшими при ней поляками, обещая ей пока-
зать вечером интересные «экзерциции» русской эскадры, — и здесь она
была объявлена вместе со своими спутниками арестованной. Больше ее
уже никто не видел. Орлов передал пленницу контр-адмиралу Грейгу,
который и привез ее, спрятанную на корабле, из гавани Ливорно прямо
в Петропавловскую крепость, куда она и была заключена 26 мая 1775 г.
Сохранились умоляющие письма этой несчастной. Екатерина отвечала
лишь князю Александру Голицыну, требуя строгих допросов самозванки.
4 декабря 1775 г. княжна Тараканова умерла в Петропавловской крепо-
сти, в той самой камере, куда ее по приказу государыни посадили 26 мая
и откуда она уже с тех пор до самой смерти никуда ни разу не вышла.
Она ничего не «открыла», хотя Голицын и старался взять ее «строгостью
содержания, уменьшением пищи, одежды и других нужных потребно-
стей» и помещением в ее полутемной камере пребывавших там день
и ночь двух караульных солдат2’’.

Словом, все обошлось ловко, прилично и благополучно с самого
начала и до конца. И граф Орлов оказался «на высоте» и не вел никаких
досадных дипломатических пререканий о самозванке, и самозванка
была доставлена без неприятных осложнений, и даже так кстат и последо-
вавшая ее смерть тоже не могла смутить несокрушимый душевный покой
Екатерины Алексеевны, потому что специально для этого князь Голицын
незадолго до смерти Таракановой написал коротенькую записочку, уве-
домляющую: «Лекарь сказывает, что она долго, конечно, не проживет.
Хотя во все время ее содержания употребляется для нее строгость в при-
смотре, однакож всегда производимо ей было неизнурительное пропи-
тание: следовательно, если она умрет, то сие случиться может не иначе,
как по натуральной болезни...» «...Чего ради и почитаю за должность
Вашему Императорскому Величеству о сем всеподданнейше донести».

Начался тогда как раз в столице зимний придворный сезон 1775—
1776 гг., «один из самых веселых, после нескольких лет войны», после
подавлений пугачевского движения, после чумы. И «всеподданнейший
раб князь Александр Голицын», как он подписывался в донесениях Екате-
рине, сообразил, что незачем смущать государыню в это время чувством
жалости, возможным даже и в столь высокопоставленном лице. Сообщив
специальной записочкой Екатерине, что в близкой смерти арестантки
будет виновен исключительно один только Господь Бог, наславший
на княжну Тараканову болезнь, и больше никто, — Голицын сделал как
раз то, что от него требовалось. Царедворцы Екатерины всегда заботи-
лись о полном душевном комфорте ее величества, в чем она, впрочем,
и сама очень им помогала: «основа характера императрицы в том, чтобы
развлекаться», — писал о ней своему канцлеру Кауницу австрийский 29 * *

29СРИО. СПб., 1872. Т. I. С. 169—19б. Доклад князя Александра Голицына Екате-

рине 12 августа 1775 г. Письмо Таракановой — Голицыну (французское, без даты);

рапорт обер-коменданта — Голицыну, б декабря 1775 г.
император Иосиф двенадцать лет спустя. Он, впрочем, слишком сильно
и поэтому неточно выразился, веселость была не «основой», а лишь
одной из черт этого сложного характера и темперамента.

Но веселье, балы, маскарады, менуэты, рауты — все это занимало
лишь очень малую часть времени Екатерины. Она была удивительно
упорным, на редкость усидчивым работником. Да ей и нельзя было
не просиживать за письменным столом ежедневно долгие часы, желая
лично давать направление всем делам величайшего государства как
внутренним, так и внешним.

«Вот каковы дела, и можно ли управлять Россией, быв государем
не трудолюбивым и не деятельным?» — говорила Екатерина Храповиц-
кому. — «Да («вернув рукою», поясняет Храповицкий) одно движение
мое дает дирекцию, куда чему идти должно»30.

«Вернув рукою», она хотела в течение всей своей жизни давать
«дирекцию» и России и Европе, поскольку Европа могла помочь или
помеша ть ее предначертаниям и замыслам. В особенности она убеждена
была в своей силе и в своей личной способности руководить русским
государственным кораблем именно в его опасных плаваньях по бурному
и коварному морю внешней политики. 50

50 Храповицкий А. В. Дневник. С. 393 (под 7 марта 1792 г.).
Екатерина Вторая и ее дипломатия

Стенограмма лекции, читанной 12 мая 1945 г.

Современники отлично знали, что Екатерине все служили, но никто
ею не руководил, как выразился так близко наблюдавший ее князь
де Линь. «Столько говорят о петербургском кабинете. Я не знаю мень-
шего кабинета (чем петербургский), потому что по размерам — в нем
лишь несколько дюймов. Он простирается от одного виска к другому и от
носа до корней волос», — писал он как-то самой императрице. Голова
Екатерины и была этим «петербургским кабинетом»1.

До курьеза нереальны и поверхностны поэтому все глубокомыс-
ленные размышления, встречающиеся в исторической литературе,
о «партии Папина», «направлении Воронцова» и т. п. Еще в первые
годы царствования Екатерины иной раз иностранные послы и монархи
заблуждались касательно будто бы борющихся тенденций «петербург-
ского кабинета», но довольно уже скоро начали понимать, кто руководи т
всей политикой Российской империи.

Единственный человек имел влияние на всю жизнь императрицы,
правда, перемежающееся по времени. Это был Потемкин. Екатерина
называла его своим учеником, и в самом деле в области дипломатии
он многое перенял от нее. Правда, ученик иной раз бесспорно отчасти
влиял на учи тельницу даже и в те годы, когда окончилась страстная их
любовь.

Следует заметить при этом, что больше всего влиял он не только
сильной, но иногда и слабой стороной своего политического мышления:
своей необузданной фантазией, неукротимым честолюбием, способно-
стью строить воздушные замки, игнорируя всякие реальные трудности
и опасности. Правда, оттого-то его влияние и было таким неполным
и перемежающимся, что Екатерина своим природным инстинктом
довольно скоро начинала понимать рискованность тех шагов и опасность
тех путей, на которые увлекал ее Потемкин, и вовремя успевала всегда

1 «Оп райе ТагП ди саЫпеТ де РёТегзЬоиг^. )е п’еп соппа1з раз ип р!из рей!, саг
П п’а две дие!диез роисез де дппепзюп. 11 з’ёТепд дершз игП Тетре а Гаигге е! де 1а
гасте ди пег а се11е дез сйеуеих».
остановит ься и образумить своего увлекающегося друга. «Греческий про-
ект», изгнание гурок из Европы, воскрешение Византийской империи,
великий князь на цареградском престоле — все это очень заманчиво,
обо всем этом можно помечтать на куртагах в Эрмитаже, но когда посте-
пенно обнаруживается, что и турки при всей их бесспорной слабости
сильнее, чем они кажутся, и Франция, Англия, Австрия воспротивятся
не только одними нотами, и Пруссия и Швеция не очень надежны,
то Екатерина Алексеевна тоже постепенно, незаметно, без резких пере-
ходов начинает умерять мечты князя Григория Александровича (и свои
собственные), переходит на добродушно шутливый гон, уточняет свои
планы, видоизменяет свои установки, и вместо несбыточных грандиоз-
ностей получается нечто гораздо меньшее, но зато вполне реальное. Кон-
стантин Павлович не превращается из великого князя в византийского
императора, но Россия получает Крым, Кубань, усиливает свое влияние
в Грузии и Мингрелии, создает Черноморски/! флот.

Зато в качестве исполнителя ее предначертаний, в качестве главноко-
мандующего, ведшего долгие переговоры с визирями и парировавшего
ловкими контрударами все восточные хитрости и коварства, — Потемкин
бывал очень силен и оперативен в этой «полевой» дипломатии. В этом
отношении только Петр Александрович Румянцев до него и Кутузов
после него проявляли эту способность вести параллельно успешные
военные и еще более успешные дипломатические действия. Екатерина
считала (и называла) его «богатырем», гением, знала мо1учие его силы,
но знала также, что этому загадочному человеку свойственны и орли-
ные взлеты и внезапные падения, что неестественная энергия воли
и сила мысли и изобретательность вдруг сменяются у него полнейшей
прострацией, абсолютным равнодушием, нежеланием не только дей-
ствовать, но даже говорить с людьми, и что ему вдруг начинает все быть
противным и все кажется ненужным. Она хорошо помнила, конечно,
какие совсем на него не похожие советы он способен давать в такие
моменты приступов своей черной ипохондрии, и она знала, что в эти
моменты он, безусловно мужественный человек, мог проявлять совсем
не свойственное ему малодушие и растерянность (вроде совета отдать
Крым в начале Второй турецкой войны). Екатерина знала, что такие
приступы меланхолии, равнодушия ко всему и ко всем пройдут, и что
великолепный «богатырь» снова явится во всей своей силе и всем своем
блеске, и что нужно только переждать.
Но о Потемкине, Никите Панине, Безбородко, о семье Воронцовых
и прочих лицах окружения Екатерины нужно говорить особо. Здесь
достаточно лишь отметить, что руководящая роль в русской внешней
политике в 1762—1796 гг. принадлежала императрице.

Внимательная наблюдательница с очень близкого расстояния, кня-
гиня Дашкова дает коротенькую, но исчерпывающую характеристику
положения дел в Коллегии иностранных дел и одновременно правдивый
ответ на вопрос об истинном «влиянии» Панина на Екатерину. Княгиня
писала своему брату Александру Романовичу Воронцову, желавшему
в 1767 г. вернуться в Россию, чтобы служить в Коллегии иностранных
дел: «Простите, мой дорогой друг, если дружба и самая большая нежность
требуют, чтобы я сказала вам искренно, что ваше желание вовсе мной
не одобряется, ибо, будучи тут, на месте, я вижу, что ничего здесь нельзя
сделать, идя по этой карьере. Даже вице-канцлер (И. А. Остерман) — нуль
(ип /его). Вы мне, может быть, скажете, что это потому, что он невелик
талантом и потому попал в такое положение, но я вам на это отвечу,
что, имея какой угодно ум и способности, тут ничего нельзя сделать, так
как здесь нельзя ни давать советы, ни проводить систему: все делается
волею императрицы — и переваривается господином Паниным (Тош
зе ГаИ раг 1а Vо1оп^ё бе ПгпрёгаГпсе е! зе сН^ёге раг топмеиг бе Рагнпе),
а остальные члены Коллегии или переводят из газеты или переписывают
бумаги Панина»2.

Нужно совсем игнорировать и это письмо Дашковой (его даже
не цитировал и не поминал решительно никто из писавших о Екатерине
историков), нужно вообще не знать вовсе ряда совершенно аналогичных
свидетельств, чтобы толковать о «политике Н. И. Панина», «о системе
Панина» и т. и. Екатерина приказывала, Панин докладывал, выслуши-
вал и записывал резолюции государыни, облекал их очень умно, тонко,
талантливо в письменную форму, т. е. составлял ноты, инструкции,
запросы, ответы, меморандумы, затем отдавал в Коллегию переписать,
и эти бумаги, прочитанные Екатериной, отправлялись по назначению.

Она не очень верила в уменье Панина с успехом вести устные пре-
рекания и переговоры с иностранными дипломатами и все боялась, что
он возьмет да и скажет, не посове товавшись с ней, что-нибудь ненужное.
«Теперь с нетерпением ожидаю узнать, что 1раф Сольмс (прусский посол)

Кн. Е. Р. Дашкова — А. Р. Воронцову, 1е 24 Рётйеге, 1767 // Архив князя Ворон-
цова. М., 1877. Кн. XII. С. 324-325. № 3.
вам говорить будет, и, надеюсь, что вы не будете авантюрировать (5/с/),
ни единое слово прежде, нежели со мной переговорите»'.

Иностранные представители очень скоро, обыкновенно, убеждались
в том, что все дела вертит сама императрица и что в тех случаях, когда
Панин несогласен с мнением государыни, то так он при своем мне-
нии и остается, и его мнение никакого влияния на прохождение дела
не оказывает. Французский поверенный в делах Сабатье де Кабр пишет
в своем мемуаре, представленном в 1772 г. королю Людовику XV, что
Панин держит ся в противоположность Екатерине гораздо более здравых
и правильных воззрений на пользу России торговых сношений с Фран-
цией, чем Екатерина, но тут' же с грустью прибавляет: «Но убеждение
этого министра столь же не имеет значения, как было бы его чисто тео-
ретическое воззрение на ошибочность политики какого-либо другого
государства...» В тексте еще сильнее выражена эта мысль об отсутствии
реального значения Панина: его убеждения признаются праздными,
тщетными (1а сотпсНоп <1е се тнш(ег ез! аи881 о/5еп5е...)3 4.

Но нужно сделать очень существенную оговорку. Конечно, глав-
ные дипломатические сотрудники Екатерины были людьми, принес-
шими России бесспорную и громадную пользу и очень облегчившими
работу императрицы. Потемкин был и замечательным дипломатом,
и первоклассным организатором необъятных территорий, и создате-
лем Черноморского флота, последний при Потемкине же и начал под
водительством Ушакова свои славные, победоносные исторические
подвиги. С именем Потемкина навсегда остается связанным основание
Севастополя, Николаева, Одессы, Херсона. С именем Потемкина связана
и выработка условий победоносного Ясского мира, лично подписать
который ему помешала смерть.

Что касается Никиты Панина, то, считая, как сказано, совершенно
неправильными попытки приписывать ему руководящую роль, мы,
конечно, должны его признать умным, очень добросовестным слугой
России, тонким дипломатом, который насквозь видел и польских кон-
федератов, и французских министров, и шведский двор. У него были
ошибки (приверженность и доверие к Фридриху), но отрицать его
заслуги невозможно.

3 Екатерина — Панину. Ма1я 7 числа 1770 г. //Архив древних актов. V. № 94.
Переписка императрицы Екатерины 11 с графом Н. И. Паниным.

4 Метопе (бе ЗаЬайегбе СаЬгез) //СРИО. СПб., 1913. Т. СХЫП. С. 615.
И Семен Романович Воронцов долгие годы на своем грудном и нео-
бычайно важном посту в Лондоне играл выдающуюся и полезнейшую
роль, хотя Екатерине приходилось не без труда предостерегать его от
излишней доверчивости к Вильяму Питту Младшему. Наконец, послы
в Турции — Обресков, Яков Булгаков, ее докладчик член Коллегии ино-
странных дел граф Александр Андреевич Безбородко тоже были далеко
недюжинными людьми по уму и дипломатической ловкости. Иван Остер-
ман, числившийся главой Коллегии, никакой роли не играл. Екатерина,
заметим к слову, вполне сознательно избегала подпускать лиц нерусского
происхождения к действительному влиянию в Коллегии иностранных
дел. В немцах она, в частности, склонна была видеть соглядатаев и не
очень доверяла их служебному рвению. Все ей казалось, что они слиш-
ком нежно посматривают на Берлин. В ряде талантливых чисто русских
людей она нашла верных и очень оперативных помощников в деле руко-
водства русской внешней политикой.

Екатерина очень охотно возвеличивала заслуги своих военных
помощников и соратников, она говорила, например, князю де Линь, что
обязана блеском своего царствования Алексею Орлову, посоветовавшему
послать флот в Архипелаг и выигравшему битву под Чесмой; Потем-
кину, освободившему Россию от набегов южных и юго-восточных татар;
Румянцеву, одержавшему столько побед. Себе она приписывала во всех
этих случаях лишь ту заслугу, что умела выбирать талантливых людей
и снабжать их достаточно широкими полномочиями. Многое она объ-
ясняла и благоприятно складывающимися обстоятельствами. «Поверьте
мне, у меня было только счастье, а если мной немножко довольны, так это
потому, что у меня есть некоторая твердость и постоянство в руководя-
щих началах политики, пп реп йе ГегтеТё е1 й’ё§д1йё йапч тез ргтс1р1ез».
По, конечно, ни графа Никиту Панина, ни Безбородко, ни Ивана Черны-
шева, ни лондонского посла Семена Воронцова, ни варшавских своих
представителей Репнина или Сиверса, ни константинопольских Обре-
скова и Якова Булгакова ей и в голову не могло прийти называть в числе
людей, которым она была обязана руководящими указаниями. Они были
дельными исполнителями (когда не пытались мудрить и «резониться»
с государыней, что изредка случалось с Никитой Паниным и с Семеном
Воронцовым), но никто из них не был так незаменим, как Потемкин, или
Румянцев, или Алексей Орлов, или адмирал Ушаков, или всех их превос-
ходивший великий Суворов.

Правда, Екатерина не любила Суворова и неспроста «забыла» упомя-
нуть его в вышеприведенной беседе с де Линем. От Александра Василье-
вича можно было ждать всякой внезапной выходки, иногда остроумной,
но всегда почти дерзкой или во всяком случае не укладывающейся
в общепринятые придворные и великосветские рамки. Пренебрежение
гения к обыкновенным людям, ироническое отношение фельдмар-
шала, жившего солдатской жизнью, — к изнеженным сибаритам самого
роскошного двора на свете, презрение самоотверженного героя к тем,
кто никогда не нюхал пороха, — все это Суворовым скрывалось весьма
мало. Его в Петербурге и в Царском Селе не любили, перед ним теря-
лись, иногда смущались и робели. А Екатерина Алексеевна не привыкла
ни смущаться, ни робеть. Поэтому она торопилась, осыпав его самыми
высшими почестями, поласковее, но и поскорее сбыть с рук. Она знала,
что он решительно неукротим и не боится абсолютно ничего, даже
военного суда, который несколько раз грозил ему вполне с юридической
точки зрения правильно. И при этом государыня знала еще более опреде-
ленно, что никакой военный суд над ним совсем невозможен и что сама
же она именно по поводу вопроса об отдаче Суворова под суд заявила:
«Победителя не судят». Она знала, что Суворов стоит на такой гигант-
ской высоте, что его славе даже и завидовать как-то трудно. Потемкин,
безмерно честолюбивый человек, «сатанински гордый», как о нем отзы-
вались, обращае тся к Суворову с мольбой взять Измаил со словами, кото-
рые передавались в разной редакции, но всегда с одинаковы смыслом:
«Если вы не возьмете Измаил, то никто его не возьмет».

Полны необычайного политического и психологического интереса
отношения между Екатериной и Суворовым. Это были очень разные
индивидуальности — личных симпатий между ними не было и быть
не могло. Но обе они крепко нуждались друг в друге по их общей исто-
рической службе тому делу, в котором оба видели и свое личное дело:
в служении интересам и славе России, как они эти интересы и славу
понимали. И не только Суворов нарушал, не задумываясь, всякую
субординацию каждый раз, когда его воинский гений подсказывал ему
решимость это сделать, но и Екатерина тоже всегда без исключения
прощала ему все, что он делал, так что, бесспорно, великий вождь с тече-
нием времени уже наперед мог знать твердо, что императрица покроет
и защитит и что ему могут сколько угодно грозить военным судом, а на
самом деле никакого суда не будет. Наиболее любопытны в этом смысле
не позднейшие годы суворовской военной карьеры, а именно первый ее
период, когда он еще не имел позднейшего опыта, но рисковал, пола-
гаясь на инстинкт, чувствуя всем нутром своим, что Екатерина простит
ему то, чего ни за что не простила бы никому другому. Поясним это

на конкретном примере.

Вот идет тяжелая война одновременно на двух фронтах — против Тур-
ции и против Польши. Подчиненный Веймарну генерал-майор Суворов
стоит в 1771 г. в Люблине, ему строго приказано оставаться там. Но Суво-
ров узнает, что польские конфедераты идут к Кракову, чтобы отнять
его у приверженцев короля Станислава Понятовского. Недолго думая,
Суворов выступает из Люблина, бьет один за другим отдельные польские
отряды, берег Ландскрону и продолжает быстро идти к Кракову. После
ряда крупных и мелких стычек он отбрасывает конфедератов за Вислу
и, обеспечив на время Краков, возвращается в Люблин. Но у польских
конфедератов есть большая подмога: дельный, энергичный,талантливый
генерал Дюмурье, присланный им на помощь из Франции. Суворову есть
с кем номеряться. Он снова выступает к Кракову, стремительно нападает
на конфедератов и в би тве под Ландскроной разбивает поляков наголову.
Дюмурье спасся с небольшим своим французским кавалерийским кон-
воем. Оба польских начальника — храбрые Сапега и Оржевский — были
заколоты своими собственными солдатами, в панике разбегавшимися
от казацкого натиска. Дело было 10 мая 1771 г. Затем Суворов бросился
на отряд Пулавского и не дал ему вой ти в Литву, и разбитый отряд дол-
жен был спасаться у венгерских границ.

Дюмурье и Пулавский, разбитые Суворовым, были двумя настоящими
военными людьми, которые все же делали кое-что, несмотря на безоб-
разное отсутствие всякой дисциплины среди конфедератов, несмотря
на беспробудное пьянство и бездельничанье офицеров, несмотря на рас-
пущенность и отсутствие выдержки и выучки среди солдат. Казалось,
что Суворов, может наконец вернуться в Люблин и надолго остаться
там. Но обстоятельства сложились по-иному. Огинский, предводитель
королевских войск, внезапно перешел со всей своей армией на сторону
враждебной королю и Екатерине конфедерации. 9 сентября он разбил
русский отряд Албычева и одержал еще несколько побед. Генерал-
лейтенант Веймарн, зная нрав Суворова, который уже несколько раз без
разрешения покидал Люблин и бросался на неприятеля, решительно
воспретил ему на этот раз уходить из города. Он уже давно раздражался
этими самопроизвольными действиями Суворова, и даже постоян-
ные блестящие успехи последнего в борьбе с конфедератами не очень
смягчали раздражение главного начальника. Веймарн снова приказал
Суворову стоять в Люблине, чтобы мешать соединению отрядов поляков

с северными.

Между тем Огинский шел от успеха к успеху, тесня русских в Литве.
Ему удалось собрать около себя значительные силы, удалось отчасти и то,
что не удавалось ни Дюмурье, ни Пулавскому: создать из своевольной
орды более или менее дисциплинированное войско. Сражались солдаты
Огинского очень храбро.

И вот Суворов решается на отчаянное дело. Если прежние его само-
вольные отлучки с войском из Люблина сходили ему с рук и дело О1рани-
чивалось выражением неудовольствия со стороны Веймарна, то теперь
вопрос шел уже о прямом, открытом неповиновении, да еще об очень
рискованном предприятии. Суворов решился... «Спасем сперва наших,
а потом уж пусть вина падает на мою голову», — сказал он, выступая
из Люблина’. У него было всего около одной тысячи человек. С обыч-
ной своей быстротой он бросился наперерез Огинскому, спешившему
в Литву, и опередил его. Уже находясь в пути, Суворов послал своему
начальнику известие о своем поступке в таких выражениях: «Выстрел
раздался — Суворов выступил в поход». В глухую ночь 12 сентября Суво-
ров внезапно напал на спавших глубоким сном поляков в Столовичах,
разгромил их, бросился затем утром на отряд Огинского, расположенный
лагерем за городом Столовичами, разбил Огинского наголову, захватил
знамена, двенадцать орудий и всю казну отряда (50 000 червонцев золо-
том). «Хорошо исполненное ночное нападение всегда удается!» — сказал
Суворов об этом сражении.

Но генерал Веймарн был вне себя от гнева и на этот раз решил окон-
чательно предать Суворова военному суду за грубейшее нарушение
дисциплины и сознательное ослушание. И вот тут-то впервые Екатерина
решила, что военный суд существует для кого угодно, для всей армии,
но не для Суворова. Тут она впервые применила к Суворову слова,
которые ей не раз пришлось вспоминать и впоследствии: «Победителя

Полковник А. Петров. Война России с 'Турцией и польскими конфедератами
в 1769-1774 гг. СПб., 1874. Т. 111. С. 250.
не судят!» Она велела послать Суворову орден Александра Невского.
Генерал Веймарн вскоре был смещен. Ясно было, что после такого
афронта ему уже никак нельзя было с Суворовым служить.

Простор для гения, ценить гения не только тогда, когда он царедвор-
чески льстит, вроде Вольтера, но и тогда, когда неудобен и невозможен
при личном общении, как Суворов, — таков был лозунг императрицы.
Чтобы использовать Суворова в максимальной степени, нужно было дать
ему возможность ни с чем, кроме его собственной воли, не считаться.
Екатерина опасалась дать ему верховное командование, потому что
все-таки слишком он был своенравен и неожидан в поступках, слишком
«скоропостижен», как выражались в XVIII в. В те времена, при тогдашних
условиях путей сообщения и связи верховному главнокомандующему
сплошь и рядом приходилось, не справляясь с Петербургом, предпри-
нимать очень важные и далеко идущие политические решения, и пору-
чать такие функции стремительному, огненному Суворову императрица
не решалась. Для этого у нее были Потемкин и Румянцев. Но что Суворов
в сложнейшей сети и запутанной машине войны всегда разглядит, где
слабое место у неприятеля и когда нужно ударить, что именно Суворов,
и никто другой, так быстро и безошибочно, как он, не сообразит, где
русских ждет победное торжество, — это Екатерина знала 'твердо. Да, он
нарушил дисциплину самым явным образом, но кто же другой, кроме
Суворова, мог покончить с Огинским одним молниеносным ударом? Кто
другой мог заставить Огинского бежать в Кёнигсберг и писать оттуда
в Польшу: «Вам уже известен, конечно, слух, облетевший всю страну,
о моем злополучии... Едва я имел время сесть на лошадь и поскакать,
чтобы собрать войска к битве, как увидел, к величайшему своему удив-
лению, мою пехоту, бежавшую без оружия, и большую часть кавалерии,
блуждавшей по болоту. Мой голос и все заклятия были бесполезны.
Ужас овладел моими солдатами до того, что было невозможно собрать
ни одного эскадрона, тогда как неприятель занял уже деревню и овладел
моей артиллерией. Я потерял все — деньги, обоз, бумаги...» Конечно,
не Екатерине писал эти строки несчастный Огинский, но Екатерина
знала в точности все размеры и учитывала все политическое значение
суворовской победы.

Характерное расхождение в настроениях между Екатериной и Суво-
ровым обнаружилось и в конечном фазисе польской трагедии, после
штурма Праги.
Некоторые польские публицисты и позднейшие историки усматри-
вали какое-то непонятное противоречие, сопоставляя кровавый штурм
Праги Варшавской с мягкостью всей политики Суворова уже в качестве
военного полномочного правителя покоренной им польской столицы.

В «усмирители» Суворов никогда не годился. Военный вождь, полко-

водец с ног до головы, он жадно искал всегда умственным взором: где
вооруженный враг? Кого сломить и опрокинуть? Какую неприятельскую
армию, выставленную против России, разгромить? Какую твердыню
штурмовать?

Но, например, когда Измаил был взят, турки потеряли для Суворова
значительную часть своего интереса. Когда варшавская Прага была взята
блестящим штурмом, и Варшава «легла к ногам Екатерины», и поляки,
и Варшава, и польский вопрос перестали казаться Суворову достойными
того захватывающего интереса, который они в нем возбуждали, пока
держались на ногах. И им овладела жалость, которой он не ведал, пока
шел бой. Его мягкое отношение к побежденным, рыцарское нежелание
обидеть обезоруженного врага, совсем неожиданный «либерализм» в луч-
шем значении слова, который он проявлял в Варшаве к побежденным, —
кое-кого раздражали в Петербурге, казались странными и неуместными.
И Екатерина тоже была не очень довольна этим поведением великого
фельдмаршала, но она с победителем, как всегда, очень считалась.

Он объявил, например, амнистию и очень широкую. «Все чувствуют
ошибку графа Суворова, что он с Варшавы не взял большой контри-
буции, но не хотят его в том исправи ть из смеха достойного уважения
к тем обещаниям, какие он дал беспредельно и самым злейшим полякам
о забвении всего прошедшего и о неприкосновенности ни к их лицам,
ни к их имениям», — так полагал Трощинский и многие другие.

Но Суворов вовсе не считал, что великодушие к врагу «смеха
достойно», и свои «беспредельные» обещания решил поддержать.
Л Екатерина понимала тоже, что мешаться в суворовские дела сейчас
не следует, даже если пускаются слухи, будто «в Варшаве все готово
опять вспыхнуть». «Никто противу сего зла не берет мер», — жалуется
Трощинский Александру Воронцову. — «Даже сердятся, что князь Реп-
нин из осторожности дал о том несколько почувствовать, и почитают
сие излишней трусостью. Суворов же сделал в Варшаве комендантом
или своим дежурным того самого генерала, который и в Вильне, будучи
начальником над войсками, взят поляками под арест».
Суворов, абсолютно ни на кого не обращая внимания, продолжал
свою политику: пока враг сопротивляется — бей без пощады; когда
смирился — он уже тебе не враг. «Правду сказать, граф Суворов великие
оказал услуги взятием Варшавы и истреблением всего мятежнического
ополчения, но зато уже несносно досаждает несообразными своими там
распоряжениями. Всех генерально поляков, не исключая и главных бун-
товщиков, которые, имея владения в новых наших 1уберниях, присягали
на верность и потом, наруша клятву, действовали повсеместно злодей-
ски противу нас, отпускает свободно в их домы, давая открытые листы,
в которых именем государыни обещает неприкосновенность к их особам
и имениям нереальную дарует амнистию...»6. Тут уже Екатерина решила
вмешаться, и Суворов с большим удовольствием покинул Варшаву.

Суворов еще задолго до своего отозвания из Варшавы знал об этих
нареканиях на его мягкость. На поздравление Державина Суворов отве-
тил «в простоте солдатского сердца» стихами, помеченными из Варшавы
21 декабря 1794 г.

Но долго сердиться на Суворова не приходилось. В дипломатах Ека-
терина, будучи сама первоклассным дипломатом, нуждалась не так, как
в полководцах: хорошими генералами она дорожила больше всего.

Суворова она никогда не любила, и он платил ей взаимностью, и она
знала это, но, дорожа талантливыми людьми, она еще несравненно
больше дорожила ими, если они были непосредственно ей нужны. А кто
же был ей нужнее Суворова? И она пытается взять его тем, что на Ачек-
сандра Васильевича действовало неотразимо, когда «н излетало» с такой
вершины, — тонкой лестью. Екатерина не просто производит его в фельд-
маршалы после взятия Варшавы, но пишет при этом ему, что хотя она,
как он знает, никогда не дает чинов вне очереди, но «вы сами произвели
себя в фельдмаршалы». Императрица знала также хорошо, как сам Суво-
ров, во-первых, что она вовсе не хотела пускать его в 1794 г. в Польшу,
надеясь обойтись на этот раз без него; во-вторых, что Румянцев, который
видел, что его генералы все не могут окончить затянувшуюся польскую
войну, как-то схитрил и вызвал сам Суворова из Херсона; в-третьих, что
Суворов давно считает себя обиженным, не получив фельдмаршальского
жезла на другой же день после Измаила; в-четвертых, что он уже много-
кратно по всякому поводу и без всякого повода говорил в глаза и за глаза

6 Трощинский — А. Р. Воронцову, а) «в С.-Петербурге, март 9,1795», б) «в С.-Петер-
бурге, ноября 27,1795»//Архив князя Воронцова. Кн. XII. С. 384—385. № 11 и 13.
дерзости ее фаворитам, хвалясь тем, что он свою дорогу пробивает себе
сам, ни на какие милости и ни на какое благоволение государыни не рас-
считывая. И зная все это, она именно как бы хотела сказать Суворову:
да, не я оказываю тебе военную почесть, а ты сам вырвал у меня из рук
фельдмаршальский жезл, когда я еще колебалась, дать ли тебе его, ты
получил этот жезл не от Екатерины, а от самого великого Суворова.
Ничего более лестного, более приятного Суворову она не могла в тот
момент ни сказать, ни сделать.

В первой половине XIX столетия, когда историография, подобно
поэзии, переживала свой «романтический» период, — некоторые авторы
противопоставляли «политику принципов» — «политике результатов».
Противопоставление несколько наивное: «принципы» в дипломатии
всегда почти являлись прикрытием и маскировкой для действий,
направленных именно к достижению материальных политических
«результатов».

Екатерина сама никогда не верила в принципиальные побуждения,
будто бы руководящие политическими действиями, и, например, «слезы»
Марии-Терезии, которая, по собственным словам, проливала их, так
как ей было «совестно» принимать участ ие в разделе Польши, русская
императрица расценивала крайне дешево и только жалела, что слезы
австрийской монархини не помешали Австрии проглотить Галицию.

Сама Екатерина относительно редко прибегала к «принципиальным»
маскировкам. Когда она выдвинула вопрос о диссидентах в Польше14,
то это не было только маскировкой, а было очень действенным непо-
средственным орудием для достижения намеченных целей в Белоруссии.

Во всяком случае, если к деятельности государственного человека
можно применять выражение «политика результатов», то, конечно,
именно к деятельности Екатерины II. Белоруссия, Литва, Курляндия,
Западная Украина, Крым, Кубань, Таманский полуостров, Южный Буг,
Южный Днестр, Большая и Малая Кабарда на Кавказе, протекторат
в Грузии, Имеретии и Мингрелии, новые порты — Севастополь, Николаев,
Одесса, Очаков, Херсон, необъятные плодородные земли «Новорос-
сии» — таковы результаты внешней политики тридцатичетырехлетнего
царствования. Таково, как выразилась сама Екатерина, «приданое» («топ
бо1»), которое она «принесла русскому народу».
При ней в скрижали русской славы были вписаны имена Суворова,
Румянцева, Ушакова, людей, которые били всех врагов, которые выпол-
няли ее предначертания и для военного успеха которых она с замеча-
тельным искусством предварительно создавала наиболее целесообраз-
ную дипломатическую обстановку. Чувство жалости, как выше сказано,
ей было иной раз доступно, но только ни в каком случае не в области
внешней политики. Тут для нее битый был уж всегда виноват, и она
только стремилась к тому, чтобы русские никогда не были биты.

В области внешней политики она создала для русского народа такие
возможности, так необъятно широко раздвинула пределы Русского
государства, с таким упорством, энергией, талантом, несгибаемой волей
домогалась и добивалась, чтобы русский народ на вечные времена стал
державным хозяином огромных территорий и материальных богатств,
что ни одна страна в XVIII в. не становилась предметом такой зависти,
как Россия, и ни одна страна вместе с тем не получила таких колоссаль-
ных плацдармов для организации длительной самообороны, как Россия,
на случай, если бы алчность побудила завистников попытаться урвать
что-нибудь из огромных русских богатств. На этом останавливались уже
к концу XVIII в. с особым вниманием старые военные писатели.

В своей внешней полигике Екатерина следовала тем же стимулам
и тем же расчетам, как и в политике внутренней, — психология остава-
лась единой. Тут’ уже, в политике внешней, эгоизм личный неразрывно
сливался с тогдашними воззрениями на интересы государственные,
личная слава и выгода сливались со славой и выгодами России, как
Екатерина их понимала. И здесь не было уже ни малейших противо-
речий между ее политическими действиями и ее «принципиальными»
воззрениями. Когда ей представлялись елейно слащавые отчеты о том,
как помещики хорошо живут с подвластным населением, она могла
с язвительной иронией написать на полях: «и отчасти бывают убиты
от своих», потому что знала, что ей нагло лгут и что для крестьян убий-
ство помещика, варвара и насильника, часто является в самом деле
единственным выходом из положения. Но когда после Ларги, Кагула,
Чесмы,Кайнарджийского мира, Ясского мира приобретения волшебной
Тавриды, приобретения пшеничной Кубани, после Очакова, после Фок-
шан, после суворовского штурма Измаила императрицу заливала вос-
торженная лесть со всех сторон, и от своих и от чужих, когда архиепископ
Георгий Конисский, представитель забитого чужаками в течение веков,
нищего, загнанного белорусского народа, с умилением и восхищением

говорил: «оставим астрономам доказывать, что земля вокруг солнца
ходит — наше солнце вокруг нас ходит!»,то Екатерина могла верить, что,
кроме царедворческой лести, во всех этих гимнах и славословиях есть
и зерно искренности и что многим современникам, вроде Конисского
и его белорусов, она и в самом деле кажется солнцем.

Она грандиозно расширила территорию Европейской России и даже
не удвоила, а удесятерила наиболее плодородную пахотную и скотовод-
ческую земельную площадь государства. Когда она вступала на престол,
она застала страну, даже учитывая завоевания Петра, все же более похо-
жую по своим естественным ресурсам и по своим границам на былое
царство XVII столетия, чем на великую русскую державу, кончавшуюся
на юге уже не по линии Полтава — Саратов, но в Севастополе, на западе
не в восьмидесяти верстах от Смоленска, а за Гродно, на юго-востоке
уже не в Астрахани, а южнее Тбилиси. Отличаясь таким честолюбием
и славолюбием, какими она (очень умело маскируя эти свойства)
обладала на самом деле, вчитываясь в русские летописи и занимаясь
постоянно от ранней молодости до конца дней русской историей с такой
жадной любознательностью, какую она всю жизнь к этому предмету
проявляла, могла ли она, никогда не отличавшаяся особой скромностью
в самооценке, судить о своих территориальных приобретениях иначе,
чем, например, судил о них спустя сто лет один из замечательнейших
русских ученых, не очень к тому же ее любивший, С. М. Соловьев: «Ека-
терина не могла не радоваться приобретению Белоруссии, она не могла
не понимать, что здесь сделалось русское дело, что здесь была заслуга
ее для России, заслуга, которая вводила ее в русскую историю, в самую
суть этой истории, давала ей место в знаменитом ряду собирателей
Русской земли».

В дипломатии, как и на войне, решающий и безапелляционный суд
при их жизни, а часто и после их смерти произносили над историче-
скими деятелями только и исключительно сами результаты их действий.
Успех или провал, усиление могущества или подрыв сил и средсгв госу-
дарства, увеличение материальных средств и территории или умень-
шение их, спасение или гибель — вот что в конечном счете оказывалось
важно для полководца, дипломата, главы государства. Для Екатерины,
в частности, ничто другое и не было никогда столь важно. Результаты ее
внешней политики говорили сами за себя.
Средства, которые она часто при этом пускала в ход, в смысле
«моральной» чистоты и возвышенного благородства, конечно, не отли-
чались, как уже сказано, от общепринятых в дипломатии XVIII столетия.
При таких соседях и контрагентах, как король прусский Фридрих И,
как английский премьер Вильям Пи гг Младший, австрийский канцлер
Кауниц, как французские министры герцоги Шуазель и Верженн и весь
растленный версальский двор, как хищник, говоривший о завоевании
Петербурга, король шведский Густав III, как ясновельможные конфеде-
раты в Польше, непрерывно продававшие и перепродававшие ей друг
друга и ее друг другу, — Екатерине Алексеевне крайне затруднительно
было бы сохранить белоснежную чистоту души и безукоризненное
джентльменство в своих поступках, если бы даже э гу чистоту души она
не поспешила утратить заблаговременно, еще в шестнадцатилетнем
возрасте, когда начала так терпеливо и успешно интриговать при дворе
Елизаветы. Да ей даже и отдаленно не могло прийти в голову проявлять
безукоризненность и моральную щепетильность в борьбе с окружав-
шими Россию европейскими хищниками и смертельными врагами.

Нет, если дошло до драки — бей и ни в каком случае не будь поби-
тым, — повторяла она не один раз, не всегда одними и теми же словами
и не только Румянцеву, но всегда выражая одну и ту же мысль. В поли гике
все прощается современниками, кроме поражения, и все забывается
потомством, кроме победоносного результата, — так полагала она. Кто
не понял, что это было центральным, руководящим моментом во всей
психике Екатерины, тот ничего и никогда в ней не поймет. Такова она
была, когда бедной девочкой со своей нищей попрошайкой матерью
и с несколькими сшитыми в кредит платьями явилась к великолепному
двору Елизаветы Петровны, такой она была, когда, поставив свою жизнь
на карту, захватила внезапным государственным переворотом русский
императорский трон, — и такою, стоя на вершине всеевропейского могу-
щества, блеска и влияния, сошла в могилу.

Екатерина высказывала неоднократно, что в политике она считается,
прежде всего, с обстоятельствами, со сложившейся обстановкой, к кото-
рой дипломат должен применяться, если не в его силах ее видоизменять.
«Обстоятельства и конъюнктуры», дез сйсопз^апсез, дез соп|опсШгез е1 де
соп]опс1игез’ — учила она и Панина, и Потемкина, и Безбородко и стара-
лась внушить своим послам — и Реннину, Ш та кельбергу, Сиверсу в Вар-
шаве, и Симолину в Париже, и Семену Воронцову в Лондоне, и Якову
Булгакову в Константинополе.

У Екатерины бывали дипломатические неудачи, вроде, например,
того, что ее участие в мирных переговорах, закончивших Семилетнюю
войну, было отклонено державами. Но дело было после предательского
поведения Петра III, после выхода при нем России из войны и заклю-
чения особых соглашений с Фридрихом. Словом, туг, спустя несколько
месяцев после низвержения Петра III, Екатерина еще не могла успеть
исправить испорченное дипломатическое дело. Была и неудача в 1796 г.
осенью, незадолго до смерти императрицы, когда ей не удалось устроить
свадьбу ее внучки с молодым шведским королем Густавом IV. Бывали
и еще некоторые неудачи, но политическое значение этих неудач было
не весьма велико, никаких заметных вредных для России последствий

они не имели.

От сколько-нибудь крупных неудач ее всегда спасал этот драгоцен-
ный для дипломата и для всякого человека власти инстинкт, который ее
вовремя предостерегал, и ее холодный, ясный, пристальный умственный
взор, который никогда не упускал из вида черту, отделяющую возможное
от невозможного.

Этой способности вовсе не было у некоторых исторических деятелей,
превосходивших ее своим гением, вроде Наполеона, этой же способности
не увлекаться, быть осторожным не всегда оказывалось в достаточной
мере и у другого государственного человека, который тоже, конечно,
безусловно далеко превосходил ее своим гением и разнообразием даро-
ваний, — у Петра Великого.

Екатерина любила говори ть, что она старается идти по стопам Пе тра,
что она учится по его резолюциям, и она действительно изучала доку-
менты, касающиеся его грандиозной деятельности. У нее не было его
гения, но у него не всегда было ее самообладание. Никогда Екатерина
не попадала в такое поистине ужасающее положение, как Петр на берегах
Прута в 1711 г., когда разом для России было потеряно по вынужденному
мирному договору (и надолго потеряно) почти все то, ч то до той поры
было сделано тем же Петром, чтобы закрепиться на юге. Никогда Ека-
терина не послала бы наудачу несчастного князя Бековича-Черкасского
в его роковую закаспийскую экспедицию. Не случалось также с Екатери-
ной и таких досадных промахов, как выдача головой верного человека —
изменнику, Кочубея — Мазене, и не потому только, что она часто лучше
разбиралась в людях, чем Петр, у которого на это меньше находилось
времени и охоты, но и потому, что Петр вовремя не обеспечил себе ника-
кой надежной информации ни в гетманском окружении, ни при дворе
Станислава Лещинского, ни в лагере Карла ХП. Ведь знала же Екатерина
всегда заблаговременно в той или иной степени, кто из крымских ханов
и их слуг, или кто из польских конфедератов и членов польского сейма
готовится перебежать к врагу.

Конечно, почти никогда никто даже из самых отъявленных льстецов
и царедворцев из ее окружения и из корреспондентов императрицы
не смел распространяться о том, будто Екатерина «выше» Петра (хотя
у некоторых из них все-таки в пароксизме низкопоклонства повора-
чивался язык высказывать подобное). Екатерина могла сделать все то,
что она сделала, только потому, что до нее гениальный Петр так могу-
щественно ускорил превращение Московии в Россию. Он подготовил
оружие, которое, правда, уже начало несколько ржаветь при некоторых
его ближайших преемниках, но в руках Екатерины снова оказалось могу-
чим. И он первый поставил ряд труднейших вопросов русской внешней
политики, которые она отчасти и разрешила, продолжая его дело.

Екатерину с завистью в Европе многие (в том числе Фридрих II) назы-
вали вечной счастливицей. Но вечного счастья не бывает и у счастливцев.
Присмотримся к тому, как держала себя императрица при неудачах,
например при внезапном, ничем не вызванном нападении на Россию
со стороны Швеции, в разгар Русско-турецкой войны и ггри резко агрес-
сивной позиции, занятой Пруссией и Вильямом Питтом.

В эти трудные два с половиной года (от 1 июля 1788 г., когда Шлах
предъявил шведскую «сумасшедшую» дерзкую ноту, до И декабря
1790 г., когда Суворов взял Измаил) Екатерина предпочитала на при-
дирки и угрозы врагов отвечать без малейшей робости или растерян-
ности. «Учтиво изъясняясь, казать зубы», — говорила она Храповицкому,
которого присутствие никогда ей не мешало размышлять вслух, ничуть
его не замечая. — «Со всеми помирюсь, но никогда не прощу королям
шведскому и прусскому: первому возвратили земли императрица Елиса-
вета, а второму — я. Из сего выйдет, что они того лишатся». Так говорила
гневная государыня 21 октября 1788 г.

Дорого давалась Екатерине Шведская война с принесенными ею
опасностями и неудачами. При Пардакоске 19 апреля 1790 г. русские
безуспешно атаковали шведов и были отброшены, надежды на мир
с Турцией нет, англичане грозят выступить на море, прусский король
обнаглел окончательно и собирается идти на Ржу. В дневнике Храповиц-
кого начинают мелькать записи: «Прискорбны... недовольны... плакали...
не спали всю ночь...» Но враги не замечают никакого упадка духа в своей
опасной противнице. Государыня желает почерпнуть из Плутарха урок,
как герои древнего Рима и Греции умели переносить несчастья: «Отдавая
лист перевода из Плутарха сказано: эго одно только утешение, се1а те
ГогНйе Гате (это мне укрепляет душу)»7. Надо выжидать, терпеть, дер-
жать себя в руках, пока опять не привалит хорошая карта. Искусством
терпеливого выжидания Екатерина владела, как мало кто из больших
исторических людей.

«Ненависть противу нас в Польше восстала великая и горячая; любовь,

напротив, к его королевскому прусскому величеству, сия, чаю, продлится
дондеже соизволит ввести свои непобедимые войска в Польшу и добрую
часть оной займет», — писала Екатерина Потемкину 27 ноября 1788 г.
И, издеваясь над прусскими претензиями, которым «вся вселенная
покориться должна», императрица уже совершенно серьезно добавляла:
«Ты мне повторяешь советы, чтобы я скорее помирилась с шведским
королем, употреби его королевское прусское величество, чтоб он убедил
того к миру», но эго невозможно, потому что если бы прусский король
хотел, то он не допустил бы Густава до войны. А главное, никакого толка
от прусского посредничества не будет, а только произойдет 01рабление
России: «Предпишугся мне самые легонькие кондиции, как, например,
отдача Финляндии, а может быть, и Лифляндии — Швеции; Белорус-
сии — Польше; по Самару-реку — туркам; а если сие не приму, то войну
иметь могу. Стиль их, сверх того, столь груб и глуп, что сему еще примеру
не бывало... Они позабыли себя и с кем дело имеют, в том и надежду,
дураки, кладут, что мы уступчивы будем!»8

И императрица кончает письмо Потемкину указанием на единствен-
ное средство ударить по пальцам прусского и шведского «дураков»:
«Возьми Очаков и сделай мир с чурками, тогда увидишь, как осядутся

как снег на степи после оттепели...»

Храповицкий А. В. Дневник. С. 331. 27 апреля 1790 г.

8 Екатерина — Потемкину, 27 ноября 1788 г. // Русская старина. 1876. Т. XVI.
С. 22.
Через неделю после того, как было написано эго письмо, 6 декабря
1788 г. Очаков был взят штурмом. Но «прусский дурак», как выражалась
государыня о Фридрихе-Вильгельме II, не унимался.

Раздражение Екатерины против Пруссии росло в течение кризиса
1789—1791 гг. буквально с каждым месяцем. Прусский шантаж выводил
ее из терпения: «Наипаче же пруссаки, враги особы Екатерины II, и где
могут умалять ее славу и честь и отвратить от нее умы и сердца, — тут
не оставят приложить труды, и если сыскать могут, кто бы ее убил, то и
сие не оставят», — писала императрица Потемкину. Но все его советы
примирительного характера она отвергала с раздражением: «С меня
более требовать нет возможности, не унижая достоинства, а без сего —
ни жизнь, ни корона мне не нужны... Оскорбления короля Прусского
принимаю с нетерпением и с тем чувством, с которым прилично, за сие
прошу меня не осуждать, ибо я недостойна была своего места и звания,
если б я сие чувство в душе не имела». Фридриха-Вильгельма II она лишь
изредка удостаивала ненависти, но презирала она его и министров его
всегда. Презирала короля не зато, что он — хищник, а его министра Герц-
берга не за систематические натравливания на Россию и провокации, —
но за то, что и хищник глуп и груб, и провокации слишком поспешны,
необдуманны и постоянно проваливаются.

Умных врагов ненавидела, но не презирала. Когда к прусским «оскор-
блениям» прибавилось в 1788 г. решительно ничем не вызванное, кроме
захватнических мотивов, нападение шведского короля Густава III на рус-
ские государственные границы, — положение стало очень тревожным.

Но Екатерина не поддалась страху ни в 1788, ни в 1789, ни в 1790 гг.
Только ее домашний секретарь Храповицкий уловил ее волнения: «Ужас-
ная канонада слышна с зари почти весь день в Петербурге и Царском
Селе. Беспокойство»". «Гнев, досада... Сказывали мне (Храповицкому):
будут хвастать шведы, — негодяй полковник Роберти, комендант Балтий-
ского порта, сделал посгыдную капитуляцию... Русской это бы не сделал.
Какая разница с Кузьминым в Нейшлоте!»1"

Она знала твердо, что русских можно упрекать в каких угодно недо-
статках, но только не в трусости. Это было одно из многих ее давнишних
и верных наблюдений над народом, которым ей суждено было так долго
управлять. Но и она сама твердо решила в этот труднейший момент

9 Храповицкий А. В. Дневник. С. 333. 23 мая 1790 г.

10 Там же. С. 327. 10 марта 1790 г.
своего царствования проявлять на своем посту, у государственного руля,
такое же мужество и ту же непоколебимую твердость, какие проявляли
русские солдаты в бою.

Екатерина и в дипломатических (как и во всех прочих) своих делах
всегда начинала с попыток устранить лежащие на пути препятствия
умно обдуманными и последовательно проводимыми средствами, веду-
щими к мирному разрешению вопроса уговариванием, политическим
обольщением, обещаниями, успокаиваниями, симуляцией чистосерде-
чия и другими приемами и способами, которые она находила в своем
неистощимо-богатом умственном арсенале. Если это не помогало, делала
следующий шаг — переходила от дипломатических слов к дипломати-
ческим поступкам: т. е. предлагала конкретные уступки, представляла
сопернику конкретные планы, которые давали ему бесспорные и ощути-
тельные выгоды, предлагала дележ, соглашалась на не столь выгодный,
как бы ей хотелось, торговый или даже политический договор. Никогда
она не горевала по поводу этих вынужденных уступок, никогда даже
не сердилась сколько-нибудь искренно на того, кто ее к этим уступкам
вынудил. Что такое внешняя политика, какова природа этого долгого,
сложного, непрерывно плетущегося, бесконечного дипломатического
кружева — это Екатерина воспринимала так тонко и гак глубоко, как
никто из ее современников. А кроме того, она и умом и инстинктом
понимала, что ничего вечного на белом свете нет, особенно же в дипло-
матии, и что уступки, которые сегодня делаешь, можно если не завтра,
то послезавтра, если не послезавтра,то впоследствии забрать назад, да
еще, если повезет, прихватить проценты в награду за долгое терпение.

Но если не помогали и уступки и если конфликт угрожал в самом
деле жизненным интересам России, а главное, если Екатерина видела,
что делаемыми уступками противник не удовлетворится и что чем
больше ему уступать, тем больше он будет требовать, — тогда импера-
трица делала, всегда спокойно и прямо глядя в глаза опасности, третий
и последний шаг: она объявляла о своей готовности прибегнуть к силе
оружия. Не любила она прибегать к этому «последнему аргументу царей»
и хорошо знала, что эти латинские слова о «последнем ар1ументе» (ге&цт
иШта гаНо) уже вскоре после появления артиллерии стали выбиваться
на пушках. А ей так много на своем веку удавалось достигнут ь без пушек,
что к ним она в самом деле прибегала лишь в крайнем случае, когда без
них поставленная цель оказывалась недостижимой. И здесь, перед лицом
очень наглой прусской провокации, Екатерина почувствовала, что при-
шел момент рокового, неизбежного и, главное, немедленного решения.

«Вся моя жизнь была употреблена на то, чтобы поддерживать блеск
России, и не удивительно, что обиды и оскорбления, которые ей нано-
сятся, мне невозможно переносить молча и утаивать их, как мы до сих
пор делали временно из осторожности (раг сеПе ргис1епсе тотегйапёе)».
Так писала Екатерина Потемкину 14 мая 1790 г.

Весной 1790 г. перед нами та самая женщина, которая, не имея реши-
тельно никакой, сколько-нибудь прочной уверенногги в успехе, 28 июня
1762 г. была в шесть часов утра разбужена в Петергофе совсем неожи-
данно ворвавшимся в спальню примчавшимся из Петербурга Алексеем
Орловым, узнала от него, что арестован Пассек, и, ни единой секунды
не поколебавшись, отправилась без всякого эскорта, в карете, отнимать
у законного императора русский престол, на который она не имела
ни малейшего права. Она в этот страшный час поставила на каргу свою
голову, и когда к ее карете подбегали первые измайловские солдаты из
казармы, к которой она подъехала но совсем безлюдному проспекту,
то ни она, ни Алексей Орлов, и никто вообще не мог знать, зачем они
подбегают? Не затем ли, чтобы ее убить или арестовать?

Эта ставка была тогда выиграна. Екатерина не была по натуре
азартным игроком, но когда она бывала прижата к стене, когда пред-
ставлялась альтернатива — пойти на отчаянный риск, где можно разом
все выиграть, но и все проиграть, — или подчиниться и ждать верной
гибели, если не сейчас, так лишь с некоторой отсрочкой, — то Екатерина
не ведала никаких колебаний. Трусость — наихудшая из всех политик, —
она никогда не отступала от этого принципа.

Не отступила от него и на этот раз в 1790 г. перед явно надвинувшейся
очень серьезной угрозой. Тогда, в то июньское утро 1762 г. в спальне
дворца Моннлезир в Петергофе, ей нужно было в одну секунду решить
вопрос, от которого зависела ее жизнь. Теперь, в разгар кризиса 1790—
1791 гг., нужно было решить проблему: «подчинить ли Россию воле
прусского короля» или рискнуть вызвать против себя грозную коалицию
из Пруссии, Швеции, Англии, Польши, не говоря уже о продолжавшейся
трудной борьбе с вовсе еще не сломленной Турецкой империей. Екате-
рина понимала, что в данном случае уступка — означает установление
длительных унизительнейших для России полувассальных диплома-
тических отношений с наглым прусским соседом, и что грубейший
длительный шантаж с его стороны и угрозы со стороны других членов
предположенной коалиции не ослабеют, но непременно усилятся.

И Екатерина решилась.

1 июля 1790 г. она отправила Потемкину письмо. Русская импера-
трица перешла через Рубикон, ни с кем не посоветовавшись. В такие
минуты жизни она не просила и не допускала советов. Вот что прочел
неожиданно для себя князь Григорий Александрович:

«Сего утра получила твои письма из Кокотени от 13 и 23 июня.
Вижу я из оных, что полномочные из Царяграда после Байрама отпра-
вятся, но берегись, чтоб не проехали мимо тебя в Рейхенбах в Силезию
на мнимый конгресс Короля Прусского, где он старается трактовать
и нам законы предписать, либо поставить посреди пяти огней. Союзник,
каков ни есть, но без него еще тяжелее быть может, ибо законы принять
от Прусского ко^ода^мне не сродно, а .России еще менее. Что Кобуцг
плох? сиедоврльно известно. Не будет нам покоя, п_ока_прусский король
не будет бит, и надобно необходимо 1юмыоя1Ь».мем’>11 12.

Екатерина в течение всей второй войны с Турцией твердо знала
и высказывала убеждение, что именно Пруссия является самым ожесто-
ченным, злобным и буквально на все способным врагом России, и она
вовсе даже и не нуждалась, чтобы австрийский император об этом ей
сообщал, как он этот сделал в письме от 24 декабря 1788 г.13

Ум, выдержка, хладнокровие и тонкое понимание психологии
противника дали Екатерине заслуженное счастье: одержать одну из
самых замечательных дипломатических побед. Густав III, о котором
императрица утверждала, что он «мечется будто угорелая кошка»,
не выдержал характера и пошел на мирные переговоры, хотя его поло-
жение было несравненно менее опасным в тот момент, чем позиция
Екатерины.

«Друг мой любезный, князь Григорий Александрович! Велел Бог одну
лапу высвободить из вязкого места. Сего утра я получила от барона
Игельстрома курьера, который привез подписанный им и бароном
Армфельдом мир без посредничества», — ликуя, сообщала государыня
Потемкину 5 августа 1790 г. Ее особенно радовало, что шведы смири-

11 Екатерина — Потемкину, 1 июля 1790г.//СРИО СПб., 1885. Т. Х1Л1. С. 89.

12 «ЕПе (императрица} уой цие |е п’а! рот! сЬаг^ё 1е 1аЫеаи, цие )'е 1и) а! (Лёре!п(
1а соиг с!е ВегИп соште Геппепм 1е р]ия асЬатё еС 1е р!и$ еп ёШ де пшге а по$ тСё-
гёь соттипз».
лись перед ее категорическим отказом принять их дипломатическое
вмешательство в Русско-турецкую войну: «Отстали они, если смею ска-
зать, моею твердостью личною одной от требования, чтоб принять их
ходатайство, у турок и способствование к миру, — но тпру! Не получили,
а королю прусскому, чаю, сей мир не весьма приятен будет!»15

В Берлине, Варшаве, Константинополе были поражены, как громом,
этой совсем неожиданной вестью. А Екатерина уже начала надеяться и на
скорый мир с Турцией: «Одну лапу мы из грязи вытащили, как вытащим
другую, пропоем: Аллилуия!»13 14

Прошло всего четыре месяца — и Суворов водрузил на высотах
Измаила русское знамя. Путь к победоносному Ясскому миру наметился
явственно. Россия снова торжествовала...

И этой непоколебимой позиции Екатерина держалась до самого конца
кризиса. Вог что писала она Потемкину весной 1791 г., когда снова обо-
стрилась и близко надвинулась опасность войны против европейской
коалиции:

«Секретное.

Князь Григорий Александрович! По настоящим обстоятельствам
не умедлим Мы дать Вам решительные Ваши предписания, касающиеся
до плана действий противу разных держав на Нас враждующих: а между
тем соизволяем, чтоб Вы, сходно расписанию и расположению войск Нам
от Вас представленному, приняли все потребные меры и так учредили,
чтоб войскам вообще все нужное на местах им назначаемых было, дабы
при открытии неприязненных со стороны Польши и Пруссии движений,
по получении Наших повелений, могли куда надлежит тотчас обратиться.
Пребываем Вам благосклонны»15.

Гроза миновала. Россия снова вышла победительницей в 1791 г., — как
это было и в Первую турецкую войну в 1774 г.

Интересам внешней политики, соображениям дипломатической
пользы подчинена при Екатерине вся организация придворной жизни,
весь быт Зимнего дворца, Петергофа, Царского Села.

13 Екатерина — Потемкину, 5 августа 1790 г.// Русская старина. 1876. Т. XVII. С. 420.

14 Там же, в августе того же 1790 г. (точной даты нет).

Екатерина — Потемкину. В С.-Петербурге, апреля 12, 1791 г. // СРИО. Т. ХЫ1.

С. 150-151.
Шумный, неслыханно пышный двор Екатерины поражал послов
и других иностранцев смесью утонченной европейской внешней куль-
туры с азиатской роскошью. Непрерывны!! круговорот балов, банкетов,
театральных спектаклей, концертов, куртагов ежедневно, а в зим-
ние месяцы иногда по два в день утомлял самых физически крепких
и выносливых. Только одна Екатерина Алексеевна никогда не утомлялась
и умудрялась при этом аккуратно работать по шесть часов вдень, редко
больше, но никогда не меньше. И вела подобный образ жизни вплоть
до кончины.

Коронация Екатерины совершилась в Москве в сентябре 1762 г. и про-
шла с необычайным блеском и великолепием. Чуть ли не целый месяц
длились празднества, публичные увеселения на улицах с раздачей город-
скому населению водки и разных яств. «При продолжении ныне радост-
ных и великолепных дней торжества коронации Ее Императорского
Величества город со всеми нами в неописанном удовольствии и благо-
получии находится», — извещал канцлер Воронцов своего племянника
Александра, посла в Лондоне, 26 сентября 1762 г.16

В январе 1763 г.,т. е. через полгода после государственного перево-
рота, Екатерина велела устроить в Москве «балет преогромной», который
происходил не только во дворце, но и на городских площадях и улицах
столицы, и принимали в нем прямое участие не только «придворные
кавалеры и фрейлины», но и рабочие московских предприятий: «Для
веселья публики Ее Величество повелела сделать большие горы для
катанья и маскарад по улицам... К сему маскараду обучены фабришные
и разные городские люди, числом до тысячи человек, были наряжены
приличными одеяниями своих персонажей со многими колесницами.
Словом сказать, такого публичного увеселения в России не бывало. При
сих спектаклях дозволено быть и чужестранным министрам»17.

Для них-то больше всего эти увеселения и организовывались. Европа
должна была убедиться, что и «фабришные» и «разные городские люди»
уже к январю 1763 г. окончательно признали вполне законным и есте-
ственным летнее петербургско-ропшинское «действо» и что народ —
с Екатериной. Эти |ромадных размеров празднества по разным случаям
продолжались в течение всего екатерининского царствования, и ничем

16 Архив князя Воронцова. М., 1885. Кн. XXXI. С. 188. № 85.

1 Канцлер Михаил Ларионович Воронцов — Александру Воронцову. 1763, Ген-
варя 31 дня в Москве //Архив князя Воронцова. Кн. XXXI. С. 204. № 97.
нельзя было больше угодить государыне, как устройством за свой соб-
ственный счет подобных увеселений для «разных городских людей»
в подражание высочайшему двору.

В Петербурге старались угодить этим способом Екатерине сначала
Григорий Орлов, потом Потемкин, в Москве — Алексей Орлов и другие
богатые вельможи. Кроме расчета на впечатление, остававшееся у ино-
странных послов, тут была и непосредственно демагогическая цель
воздействия на городской «черный люд». По мере того, как с течением
времени императрица все более и более укреплялась на захваченном
ею престоле, вторая цель (демагогическая) начинала интересовать
меньше, а первая (желание «ослепить» дипломатический корпус бле-
ском двора) оставалась неизменной. Поэтому маскарады с тысячью
участников из фабричного люда становились все реже, а вихрь балов,
раутов и пиршеств при дворе и во дворцах вельмож продолжался непре-
рывно, сначала восхищая и изумляя, а под конец утомляя иностранных
дипломатов. «У нас почти ежедневно маскерады продолжаются»]Я. Такие
сообщения типичны для корреспонденции лиц, бывших причастными
к екатерининскому двору.

От первых дней царствования и буквально до последних дней (до
1796 г. включительно) во дворце устраивались маскарады, на которых
присутствовало около семи тысяч человек18 19. Ничего подобного не тво-
рилось ни при Версальском дворе, ни в венском Гофбурге и Шенбрунне,
ни в Лондоне, не говоря уже о скупом, бедном, мещански-безвкусном
и тусклом Потсдаме. Выставка роскоши, бриллианты, алмазы, бархатные
ковры, брошенные у подъезда, вся эта пышность русского двора и при-
дворной знати, усердно подражавшей двору, была, конечно, рассчитана
именно напоказ, на удивление, на возбуждение зависти и почтения
со стороны Европы. Повелительница половины Европы и половины
Азии хотела превзойти всех французских Людовиков и всех азиатских
Сарданапалов европейской утонченностью, блеском и ослепительной
восточной роскошью своего двора, своего Зимнего дворца, своего
Царского Села, своего Петергофа и Ораниенбаума, своими Гваренги,
Камеронами, Фальконетами, Растрелли, архи текторами и скульпторами,
декораторами и живописцами.

18 Там же. № 96.

19 А. Я. Протасов — С. Р. Воронцову, 81. РёТегзЬоиг^, 1е 25 Еёчитег 1796 // Архив
князя Воронцова. М., 1880. Кн. XV. С. 40.
Такой же пышностью была обставлена и знаменитая, взволновавшая
всю европейскую дипломатию поездка Екатерины в только что при-
соединенный Крым.

2/13 января 1787 г. императрица выехала из Петербурга, а 7/18 — из
Царского Села и направилась в Крым. Огромная свита сопровождала
ее, около шестисот лошадей переменялось на всех станциях. Роскошь,
блеск, пышность всего этого огромного эшелона карет поражали и зри-
телей и участников путешествия. Почти весь двор выехал вместе с госу-
дарыней. Она пригласила и трех послов с собой: кроме австрийского
посла Кобен целя еще английского Фицгерберта и, к удивлению Европы,
французского посла графа Сегюра, представителя наиболее в тот момент
враждебной державы. Но эта дипломатическая свита ей была нужна как
бы для демонстрации мирных и дружелюбных ее настроений по отно-
шению к великим державам. Вильям Питт Младший позволил лорду
Фицгерберту сопровождать Екатерину в надежде, что посол соберет
попутно небесполезные сведения. Точно такие соображения руководили
и графом Верженном, разрешившим Сегюру принять участие в поездке.
Екатерина это понимала, но наперед была уверена, что никакого серьез-
ного шпионажа поставить ее любезным спутникам не удастся. В этом
она и не ошиблась.

Императрица держала путь на Смоленск, Стародуб, Новгород-
Северский, Чернигов, Нежин, Козелец — в Киев, куда и прибыла 29 января
(ст. ст.) 1787 г. Весь путь до Киева был триумфальным шествием, всюду
гудели колокола и раздавались пушечные салюты в городах. Православ-
ное, католическое, еврейское духовенство выходило навстречу, огромные
толпы людей сбегались к дорогам поглядеть на невиданное зрелище и на
факельную иллюминацию вечером и ночью, когда Екатерина продолжала
свой путь в это время суток. Иностранные послы, конечно, понимали,
что Потемкин, главный инициатор поездки, прибегает к искусственным
приемам, к декорациям, чтобы показать товар лицом, и именно они-то
и пустили в ход облетевшее всю Европу выражение «потемкинские
деревни»: рассказывалось (без фактических оснований), будто Потемкин
приказывал переносить особые деревянные красивые домики с места
на место по пути следования императрицы, чтобы создать иллюзию
довольства и населенности Южной России, которая на самом деле еще
была пустынна. Конечно, все показывалось царице и ее гостям в розовом
свете — в этом никаких сомнений не было, и эта инсценировка была
ей нужна для приглашенных послов, которые, как об них потом язви-
тельно писали в Европе, смотрели во все глаза и во все стороны и ничего
не видели из того, что хотели видеть.

В Киеве Екатерина пробыла долго, с 29 января по 22 апреля 1787 г.
Среди непрерывных балов, маскарадов, раутов, банкетов, всевозможных
увеселений прошли в Киеве эти три месяца. Очень много польской знати
приезжало на это время в Киев. Они домогались чести быть представлен-
ными государыне. Большей частью это были крупные землевладельцы
Белоруссии и Украины. Польская знать имела особые причины искать
милости своей новой владычицы и делала все возможное и невозможное,
чтобы лишний раз попасться ей на глаза, снискать милостивый взгляд,
благосклонную улыбку.

Екатерина очень хорошо знала истинную цену преданности этих
своих новых знатных верноподданных. Но ее всепокоряющее очарова-
ние отчасти в том и состояло, что она поразительно искусно симулиро-
вала полное простодушное доверие к тем, кого видела насквозь, кому
ничуть не доверяла и даже кого терпеть не могла и презирала от всей
души.

Поляки уезжали из Киева в полном восторге. Король Станислав-Ав^ст
Понятовский сидел в Каневе. Он сидел в Каневе только потому, что его
не приглашали в Киев, и был очень обижен. А не приглашали его потому,
что Екатерина вовсе не желала внушать прис тупавшему уже к подгото-
вительным работам новому польскому сейму каких-либо иллюзий каса-
тельно будущей своей политики в Польше. Не говоря уже о Литве, — еще
даже не вся Белоруссия вышла из состава Речи Посполитой. Польский
вопрос был отложен до конца осложнений на Востоке, но вовсе не счи-
тался в планах Екатерины поконченным.

А осложнения на Востоке принимали с каждым месяцем все более
и более тревожный характер. Турция уже почти не скрывала, что
она в недалеком будущем начнет войну против России. И Екатерина
с нетерпением поджидала среди своего блестящего двора, в разгар
непрерывного праздника в Киеве, того гостя, для встречи с которым,
для окончательных переговоров с которым она отчасти и предприняла
все путешествие, — императора австрийского Иосифа II, ее союзника
в предстоящей войне с Турцией.

«Я оказался, — вспоминает об этом путешествии французский посол
Сегюр, — посреди непрерывно следовавших друг за другом экскурсий,
празднеств, публичных выступлений, собраний, сеансов (карточной)
игры, не имея возможности ни пользоваться хоть некоторой свободой,
ни иметь хоть несколько мгновений, чтобы побыть одному и обдумать
и отдать себе отчет о том, что могло бы поразить мой взор и мой ум»20.

Екатерина готовила послов, которых пригласила ехать с собой в Крым,
к предстоящему столкновению России с Турцией. С Кобенцелем, пред-
ставителем союзной Австрии, дело было совсем просто. С англичанином
Фицгербертом труднее. Но зато Сегюр оказался необычайно податливым
к высочайшей и всемилостивейшей пропаганде.

Она настаивала па том, что гурки слишком беспокойные и опасные
соседи для России. «Если бы у вас (французов) были подобные соседи
в Пьемонте или в Испании, которые заносили бы ежегодно к вам чуму,
голод (81с: 1а 1'аште) и если бы они у вас убивали или ежегодно похищали
у вас но двадцать тысяч человек, понравилось ли бы вам, если бы я взяла
их под свою защиту? Я думаю, что именно тогда вы бы укоряли меня
в варварстве». Екатерина тут аргумен тировала против французского пра-
вительства, которое покровительс твовало туркам. Красноречие импера-
трицы вполне убедило (по крайней мере на время) ее поклонника: «Мои
ответы по этому пункту были довольно затрудни тельны, я отделался, как
мог, общими местами о сохранении мира и европейского равновесия»21.
Он сознается, что и ему самому французская политика, покровительству-
ющая «свирепым и глупым» народам вроде гурок, показалась «слепой
и ложной», ауеи$1е е! Гашзе. Сегюр не замечает, до какой степени он туг
дословно повторяет все, что ему внушала императрица. Все путешествие
северной царицы Клеопатры, как ее называет французский посол, было
политической агитацией, политической демонстрацией, политиче-
ской комбинацией. Но она при этом «тратила непрерывно столько ума
и веселости, обнаруживала столько любезности (ипе бёрепзе сопипиеПе
бе $гасе сГезргй е! бе ^акё)», что не только бедный Сегюр, но и умный,
нервный, чуткий австрийский император Иосиф, не говоря уже о других
участниках триумфального шествия, лишь впоследствии понемногу
разобрались в том, что с ними сделала северная Клеопатра. Даже посол
Версальского двора, представитель Франции, которая считала борьбу за
Турцию против России основной целью своей восточной политики, уже
не может смотреть на вещи иначе, чем смотрит Екатерина, и не может

20 $ё§игЬ. РН. Мётопез, ои $оиуегйг.з еТ апесбоТез. Рапз, 1827. Т. III. Р. 3.

211Ы6. Р. 27.
воспринимать впечатления иначе, чем она их воспринимает. Вот он
прибыл в Киев. Чем же замечателен этот город? «Может быть, наконец,
отсюда ринутся мстящие армии (1ез агтёез уеп^егеззез), которые про-
гонят из Европы свирепых мусульман и которые этим самым помогут
усилиям героической Греции, слишком долго предоставленной нестер-
пимому ш'у и свирепой жестокости своих угнетателей»22.

И так — все время.

Бесчисленные депутации и делегации непрерывной чередой при-
носили к ногам Екатерины свои приветствия и верноподданниче-
ские чувства, и все эго путешествие казалось зрителям волшебством.
«Изумленные глаза видели разом и пышный двор, и императрицу-
завоевательницу, богатое и воинственное дворянство, знать и князей,
гордых и пышных, длиннобородых купцов в долгополых одеждах, офи-
церов всех родов оружия, знаменит ых донских казаков...татар, некогда
властителей России, а теперь смиренно подчиняющихся игу женщины
и христианки, грузинского князя... несколько посланных от киргизов... от
калмыков... Весь Восток сходился, чтобы видеть новейшую Семирамиду,
принимающую поклонение от всех монархов Запада»23 24. Посол Сегюр
и князь де Линь особенно поражались тем, что чем больше длилось пре-
бывание императрицы в Киеве, тем больше знатных поляков «толпами»
(еп Гоп1е) являлись засвидетельствовать свою преданность — и Браниц-
кие, и Потоцкие, и Мнишки, и князь Сапега, и княгиня Любомирская.
Одних гнал страх, других — надежда на милосги.

«Ей было от чего испытать головокружение посреди непрерывной
феерии нашего триумфального и романического путешествия в Тавриду,
посреди неожиданных сюрпризов, эскадр, эскадронов, иллюминаций
на десять лье в окружности, видя у своих ног господарей Валахии, кав-
казских царей, семьи преследуемых князей, которые приходили просить
у нее помощи или убежища», — пишет в своих воспоминаниях князь де
Линь и прибавляет, что голова у императрицы все-таки не закружилась^4.

Ее хвалители и восторженные почитатели вроде князя де Линя уже
считали, что центр цивилизации переместился на север после взрыва
Французской революции. «Мы читали, что исчезли Афины и Рим. Мы
видим, что исчез Париж, и мы восторгаемся в высочайшей степени

221Ыс1. Р 55.

231Ыс1. Р. 62.

24Ргтсе с!е Ы§пе. Оеиугез сЬо151е8. Рапз, 1809. Р. 382.
славой, могуществом и искусствами в Петербурге и в трех или четырех
Россиях разных цветов»25 26. Это он имеет в виду Червонную Русь, Белую
Русь и Новую Россию. Так вообще многие полагали в 1793 г., когда моло-
дая Французская республика временно еще терпела иногда поражения,
а Россия, победившая всех врагов на всех фронтах, колоссально увели-
чившая свои размеры новыми и гораздо более богатыми территориями,
чем все ее старые владения, казалась на вершине могущества. Творения
Растрелли, Гваренги, Фальконета, Академия художеств, с ее девизом:
«Свободным художествам»? на фронтоне петербургского здания — все
это гоже импонировало тогда и вблизи и издалека. Громовые, сказочные
подвиги Суворова, весть о которых тогда снова облетела Европу, еще
усиливала общее впечатление, отразившееся в только что цитированном
письме князя де Линь.

Английский посол в Персии, прекрасно знавший язык, нравы, обычаи,
фольклор Ирана, написавший четырехтомную историю Персии, пере-
веденную на все европейские языки, — сэр Джон Малькольм говорит:
«Екатерина II в течение всей своей жизни была в Персии известна под
названием Кйоог-$йеес1 Ки11ай, то есть солнце в короне». Малькольм,
писавший свой труд уже после смерти Екатерины, в самом начале XIX в.,
утверждал, что импера трица и после смерти продолжала слыть в Персии
под этим названием.

Однообразие и безвкусие, уродливая преувеличенность и раболепные
формы лести иногда как будто надоедали Екатерине. Но она вообще
на это не очень сердилась. А писали ей ежедневно и говорили с ней еже-
часно в том стиле, шаблонным образчиком которого может, например,
послужить начальная фраза одного донесения посла Я. И. Булгакова из
Константинополя: «Ежели позволено верноподданному когда-нибудь
пасть пред священным престолом премудрой обладательницы наисчаст-
ливейшей части земного шара для изъявления радостных чувствований,
то нет случая, в котором бы смелость сия могла быть более извинительна,
как в п аком, когда ее твердостью и согласными с ее достоинством пове-
лениями отвращаются народные несчастия»-’6. И ведь Яков Иванович
был дельным, умным, серьезным человеком, часто способным на язви-

251Ыс1. Р, 261. (Письмо князя де Линя Екатерине. 1793 г., без точной даты месяца
и дня.)

26 Булгаков — Екатерине 11, 13 (24) декабря 1781 г.// СРИО. СПб., 1885. Т. ХЬУП.
С. 119. № 6.
тельную критику своих ближних, и поэтому, конечно, никак не мог
не понимать, что пишет пошлый вздор, называя тогдашнюю Россию
наисчастливейшей частью земного шара. Но — писал. А другие еще и не
то писали, и еще и не так говорили.

После Чесменской битвы, после суворовских побед и блистательного
Кучук-Кайнарджийского трактата даже Фридрих II поддался такому
припадку лести по адресу русской императрицы, какой до той поры
редко приходилось наблюдать Екатерине, хотя не много жило на земле
людей, которым бы так беззаветно, беспрерывно и бесстыдно льстили,
и в Европе, и в России, как именно «матушке-императрице».

Фридрих 11 всегда опасался Екатерины и льстил ей и в собственноруч-
ных письмах, и через принца Генриха, и через послов, и любыми иными
способами. Никогда он ей не верил и, чем больше боялся, тем более бес-
стыдно и нагло льстил. Она ему тоже никогда ни одной минуты не дове-
ряла, но отвечала на его лесть очаровательно-ласковыми письмами.
А в то же самое время называла Рескина, представителя Фридриха II
в Константинополе, «собачьим сыном» — именно за то, что тот верно

исполнял инструкции короля.

Известен общий характер писем Вольтера к императрице. Его
похвалы тогда были в большой цене, именно о «лести» Вольтера напо-
минал Пушкин Н. Б. Юсупову, когда писал: «Ты лесть его вкусил, зем-
ных богов напиток». И никому из земных богов Вольтер не льстил так
беззаветно, так безудержно и так остроумно и тонко в то же время, как
именно Екатерине. Уже в 1763 г., едва осмотревшись на новом месте,
т. е. на престоле всероссийском, Екатерина уже вынуждена «взять перо,
чтобы просить г. Вольтера очень серьезно, чтобы он уже не хвалил ее
раньше, чем она того заслужила»27.

В частной переписке с теми, кому он доверял, например в письмах
к г-же дю Деффан, «циник поседелый, умов и моды вождь пронырливый
и смелый», как назвал Вольтера наш великий поэт, отзывался о своей
«петербургской Богоматери» (ХоГте-Паше с!е 81. РёГегзЬоиг#) в таких
выражениях, которые ясно показывали, что он довольно отчетливо
знал ее биографию: «Я знаю, что ей ставят в упрек кое-какие мелочи по
поводу ее мужа (Ьа^а^еПез ап зще! бе зон таг!), но это — дела семейные,
в которые я не вмешиваюсь».

2 Уо/Щ/ге. Оеиугез сотр1ё€ез. Рап’з, 1821. Т. БУШ. Р. 3. Ое Г1трёга(псе. 1763.
Конечно, многое, чем он восторгается в Екатерине, ему в самом
деле нравилось искренно: религиозная терпимость, покровительство
Даламберу, Дидро и всей редакции «Энциклопедии», либеральные
мысли, будто невзначай бросаемые императрицей в письмах к нему, —
все эго приводи т его в восторг, и он не знает, с какой богиней сравнить
Екатерину, ему даже досадно, что ее зовут Екатериной, а не Юноной,
Минервой, Церерой и т. п., и никакие звезды на небесах недостойны
с ней сравниться — ни Андромеда, ни звезда Персея, ни Кал исто: «Мы
все трое — Дидро, Даламбер и я, мы воздвигаем вам алтари, вы меня
делаете язычником, я лежу, как идолопоклонник, у ног Вашего Вели-
чества», и следует подпись: «Священник вашего храма»28. Вольтер про-
рочествует: «Настанет время, государыня, когда свет будет приходить
к нам с Севера».

Таков общий тон этих писем Вольтера. Ему так все нравится в буду-
щем русском законодательстве (после «Наказа» Екатерины), что он,
не имея возможности жить на севере, в Пе тербурге, мечтает поселиться
на юге, в Астрахани, чтобы «жить под властью русских законов».

Екатерине шло на пользу не только это славословие знаменитейшего
писателя XVIII столетия, но для нее была небезразлична и та поддержка,
которую щедро оказывал этот «законодатель общественного мнения» ее
внешней политике.

Вольтеру нравится польская политика Екатерины, ее защита дисси-
дентов, ее борьба против нетерпимого католического духовенства и осо-
бенно то, что императрица не обращает никакого внимания на римского
папу и его нунция, не желающего уравнения православных в правах
с католиками в Речи Посполитой29.

Начинается Русско-турецкая война, — и Вольтер не щадит фимиама
Екатерине и сарказмов по адресу султана Мустафы и турок вообще.
«Недостаточно вести счастливую войну против этих варваров, чтобы
кончить ее каким-либо миром, недостаточно их унизить, их следует
навсегда удалить в Азию», — пишет он50. Эту' мысль он повторяет упорно.
Вольтер предвидит русскую победу. «Дай Бог, чтобы Ваше Величество
имели грозный флот на Черном море! Вы, без сомнения, не ограничи-
тесь оборони тельной войной, я очень надеюсь, что Мустафа будет побит

231Ы(1. Р. 16. Ое т. с!е У61ипге, 1е 22 дёсетЬге 1766.

’ А Еетеу, 1е 15 поуетЬге 1768.

1Ы(1. А Ретеу, Гёупег 1769.
на суше и на море»31. Вольтер хотел бы, чтобы Венецианская республика
напала на турецкий остров Крит, Австрийская империя на турок в Боснии
и Герцеговине. Он мечтает о появлении этих союзников императрицы
в ее войне с турками. Польская антирусская конфедерация в Баре воз-
мущает Вольтера, и он приписывает папскому нунцию и иезуитскому
ордену преступную инициативу гражданской войны, начинающейся
в Польше, и «ужасы», там происходящие. Он явно имеет в виду восста-
ние гайдамаков. Католический фанатизм хочет «лишить диссидентов
свободы, которую им дала природа и которую им возвратили Вы, Ваше
Величество». Но он надеется: «Все эти страшные гнусности (се*5 Шгрйийез
йогпЫез) обратятся к Вашей славе».

Во Франции как раз по проискам католического духовенства лживо
обвинили и казнили де Лабарра, главным образом за то, что он был
гугенотом. Екатерина пишет Вольтеру по этому поводу: «Да хранит нас
Бог от истории, подобной истории шевалье де Лабарра!.. Наши законы
терпимы, они не преследуют, не убивают, не сжигают!» И тут же, вос-
пламенив восторг Вольтера тем, что больше всего было ему по сердцу,
Екатерина немедленно переходит к своей внешней политике: «Я строю
Азов и Таганрог, где есть порт, выстроенный и разрушенный Петром I».
«Это будет не по вкусу султану Мустафе». «Бедный человек, говорят,
только плачет. Друзья втравили его в эту войну против его воли... Его
войска начали грабить и жечь свою страну... Таков этот столь страшный
призрак, которым хотят меня испугать!»

Что касается Польши, то Ека терина сообщает Вольтеру, что в Подоль-
ской области католическое духовенство, возбуждаемое папским нун-
цием, проповедует крестовый поход против нее. «И почему? Чтобы
помешать четвертой части населения пользоваться правами гражда-
нина». «Сумасшедшие конфедераты соединились с турками... Папское
благословение обещает им рай»32.

Русские победы на войне возбуждают полный восторг в Вольтере,
это непрерывные славословия. Императрица преподносит своему кор-
респонденту описание событий в искусном освещении, и видно, что
она очень заинтересована в том, чтобы этот фернейский «творец славы
и репутации» не уставал венчать ее новыми и новыми лаврами перед

311Ы(1. Р. 14. Ое т. с!е Уокаке, АРетеу, 1е 27 та! 1769.

11)111. Т. БУШ. Эе ПтрёгаСпсе, АРёТегхЬоиг^, 1е 3/14 ]иШе1 1769.
чи тающим обществом всей Европы, которое тогда с жадностью ловило
каждое его устное и печатное слово.

Рекомендуя в апреле 1769 г. Екатерине одного молодого женевца,
собирающегося в Россиию, Вольтер полушутя полусерьезно пишет: «Если
Ваше Величество устроитесь, как я надеюсь, в Константинополе, то он
(молодой человек) очень скоро научится греческому языку, потому что
абсолютно необходимо изгнать из Европы турецкий язык, как и всех тех,
кто на нем говорит»33.

Уже давно заключен Кучук-Кайнарджийский мир, а Вольтер все
не успокаивается и уже смертельно больной, стоя одной ногой в фобу,
он пишет: «Я хотел бы, чтобы была предложена премия тому, кто найдет
самый быстрый и верный способ отправить турок обратно в те страны,
откуда они пришли, но я всегда думаю, что этот секрет принадлежит
только первому лицу из человеческого рода, которое называется Ека-
териной 11. Я простерт у ее ног, и в моей агонии я кричу: Аллах, аллах,
Екатерина!»34 *

Императрица могла быть довольна. Много блеска доставило ее все-
мирной репутации это безфаничное преклонение первого и бесспор-
ного авторитета всей тогдашней умственной жизни культурных слоев
европейского мира. «Вы — хороший русский (уош ё1е$ Ьоп гиззе), и Вы
не могли бы быть врагом Екатерины», — написала ему как-то импера-
трица Л Свою ставу она всегда соединяла со славой России, и Вольтер ей
казался герольдом и певцом славы ее великой империи.

Два человека, как мы видим, которых больше всего на свете уважала
(а одного из них и любила) Екатерина в своей жизни, — Вольтер и князь
Потемкин говорили с восхищением об изгнании турок, о «греческом
проекте», т. е. об основании новой православной Византии в Констан-
тинополе. Вольтеру даже не нравилось, когда в Европе прошел слух, что
Екатерина идет на мирные переговоры с турками: «Вы развлекаетесь
тем, что ведете переговоры о перемирии с этими скверными турками.
Все, что Вы делаете, будет сделано хорошо; но я желал бы, чтобы они все
были на дне Эгейского моря», — писал Вольтер Екатерине 12 февраля
1772 г. И она знала, до какой степени он верит в ее всегдашнюю удачу:

33 Уоктге. ЬеИгез 1пёс1ке5. Раш, 1856. Т. II. Р. 171 —172. А Регпеу, ауп1, 1769,.

34 Уоксйге. Оеимех сопцЯёГез. Т. ЕУШ. Р. 268. Ве т. (1е Уокайе, А Регпеу, 1е дёсет-
Ьге 1777.

' 1Ы(1. Р. 249. Ве ИтрёгаЁпсе, 1е 13/’24аой1 1774.
«Я такой хороший пророк, что я смело предсказываю Вашему Величеству
величайшую славу и величайшее счастье», — написал он ей еще в первое
время ее царствования, 24 января 1766 г., и не переставал до конца дней

держаться этого мнения.

Но Екатерина не поддалась ни политическим фантазиям Потемкина,
ни лести и уговариваниям великого писателя, властителя дум всей
тогдашней интеллектуальной Европы, ни своему собственному умно
скрываемому, но огромному честолюбию.

Вольтер утверждал, что Екатерина — это Афина-Паллада, богиня
мудрости в древней мифологии. «Да, я люблю эту бодрую Палладу,
которая подчиняет своей эгиде гордость старого султана! Я восторга-
юсь также справедливо этой Палладой законодательницей,, которая
дает законы (народам) от Финляндии до Кубани, более гуманные, чем
Священное Писание и Алкоран». Так писал он 1рафу Шувалову 19 июня
1771 г. Он восторгался русскими победами в Турции: «Храбрые русские,
победа всегда приходит с севера. Нужно еще, чтобы и разум пришел
оттуда, потому что южные народы в этом нуждаются, нужно, чтобы
южные “мошенники и дураки” просветились светом веротерпимости,
который исходит от северной звезды, с арктического полюса». Вольтер
сообщает в этом письме Шувалову, что «Наказ» Екатерины французской
цензурой воспрещен и недопущен к ввозу во Францию. «Не обвиняйте
в этом варварстве нашу нацию, она на это неспособна. Все мыслящие
люди у нас почитают эту восхитительную инструкцию и не желали бы
для себя никакой другой»36.

Вольтер не перестает восхищаться победами русского оружия. В оде,
которую он в этом же 1771 г. посвятил Екатерине, он признается, что
ненавидит турок, осмеливающихся сопротивляться владычице Севера:
«Теперь с Севера к нам идет свет», «с’ез! с!и Мог<1 агцопгсГЬш цпе пош
у1егй 1а 1ипиёге!>. Он жаждет увидеть русских воинов — в Греции, он
надеется, что «низкопоклонных мошенников» (без Гпропз гатрапз), т. е.
греков, Екатерина превратит в «благородных бойцов». В этом послании
есть и несколько чисто вольтеровских, неожиданных в оде строк. Он
противопоставляет ленивого султана Мустафу русской государыне:
«Екатерина бодрствует среди своих завоеваний, каждый день отмечен
битвами и торжествами, она дает балы, она диктует законы, она руково-

36 Это письмо появилось в печати уже в 1785 г. в первом издании сочинений
Вольтера: Уоксиге. Оештез сотр1ё№8. Рапз, 1785. Т. XV. Р. 356—537.
дит подвигами храбрых солдат, обогащает свою империю искусствами,
работает день и ночь и еще удоставивает писать мне, — в то время как
Мустафа, спрятавшись в своем дворце, зевает, ничего не делает и никогда
мне не пишет!» <Ва1 Не, п’а пеп а Гапе еГ пе пГёспГ (атагз!).

Кто только не приближался к Екатерине из нужных ей или хоть
мимолетно ее заинтересовавших людей, и кого из них она не очаровы-
вала — одних на время, других навсегда? Чего стоит в этом смысле хотя
бы только ее встреча с Роммом, членом Конвента и создателем рево-
люционного календаря, одним из неподкупных деятелей Французской

революции.

Жильбер Ромм попал в Россию перед революцией в качестве воспи-
тателя маленького Павла Александровича Строганова. Попав в пышный
дворец Строгановых, Ромм так воспитал Павла Александровича, что тот,
очутившись в начале революции вместе с Роммом в Париже, стал одним
из основателей клуба якобинцев, завсегдатаем клуба и революционного
салона Теруаньде Мерикур.

Узнав о его поступках, Екатерина велела молодому человеку немед-
ленно вернуться в Россию. П. А. Строганов протестовал, заявив, что
горестно ему будет расстаться с Роммом, что все равно убеждений своих
он не изменит, что он не флюгер. Он и в самом деле до конца своей
недолгой жизни в России остался верен прогрессивным убеждениям.
Уже при Наполеоне Строганов делал попытки отыскать реликвии Ромма:
кинжал, которым тот закололся, окровавленную рубашку. Строганов
до конца жизни преклонялся пред памятью этого мученика революцион-
ных убеждений, погибшего от руки врагов революции, термидорианских
реакционеров.

Еще когда Ромм находился в России, в доме Строганова, этого бога-
тейшего из русских магнатов, Екатерина случайно узнала о нем и поже-
лала его видеть. И вот они встретились: владычица России, первое по

могуществу лицо тогдашнего мира, поражающая чесменскими, ка1уль-
скими, рымникскими громами врагов, возводящая на троны и низ-
водящая с тронов королей и князей, а перед ней хилый, тщедушный
бедный домашний учитель, отсылающий во Францию все свое жало-
ванье перебивающейся кое-как своей матери, старой полукрестьянке,
полумещанке.

Ромм несколько лет жил тогда в России, знал многое из тогдашних
русских порядков, знал о крепостном нраве, о безграничности русского
абсолютизма, знал о многом, что Екатерина делает, но и о многом, чего
она не хочет даже и пытаться сделать. Но вот она с ним повидалась
и поговорила. Учитель выходит из великолепных чертогов, где обитает
эта всемогущая императрица, и пишет для себя, в своих искренних
заметках (да, впрочем, неискренно он ничего и никогда не писал, даже
если написанное грозило ему смертью): «Я не могу воздержаться от
того, чтобы не сказать кое-что о характера императрицы и об ее образе
жизни (с!е 1а ташёге упде). Преклонение и глубокое почтение, которое
она внушает тем, кому доступно ее узнать, ставят эту женщину в ряд
необыкновенных существ (еп гап$ с!ез ёТгез ехПаопЛпапез), которые про-
свещают людей, делая их счастливыми, и которые выше своих ближних
даже и при своих слабостях, от которых никто не изъят. Она провела
молодость в уединении, где она научилась всему тому, что может рас-
ширить и увеличить разум человеческий. Она очень хорошо говорит
по-французски и по-немецки. Она охотно пользуется одним из этих
языков, когда она не может выразить по-русски свою мысль так, как
ей хочется. Взойдя на трон, который столько колебался от страшных
потрясений, она сумела укрепиться на нем своей мягкостью, нежным
участием к своим подданным (раг за йоисеиг, раг 1е 1епс1ге 1п1ёгё1 ри’еПе
гпогПге роиг зез зще^з). Обладая постоянством в своих привязанностях,
она не бросает ни одного принципа управления, ни одного проекта,
ни одного друга (еПе п’аЬапйоппе ш ип рппстре д’айтттз^гаНоп, ш ип
рго}е1, т ип апй). Каждый обеспечен в сохранении своих должностей
и своих обязанностей, и это делает все интриги бесцельными. Хотя она
уже пожилая, но она очень рано встает, сама зажигает свечи и работает
по шесть часов. Ее всю целиком занимает забота о счастье ее народа.
Поэтому она внушила всем доверие, и политическое спокойствие,
которое царит вокруг нее, распространяется до отдаленных границ ее
громадной империи, где наперерыв благословляют ее имя».

Ни о ком из людей власти даже отдаленно похожего на эти восторжен-
ные строки Ромм не писал. И даже о ближайших своих политических
друзьях, впоследствии с ним погибших, он отзывался со свойственной
ему суровой сдержанностью и скупым одобрением. Мало того, спустя
долгое время после этого свидания, но-видимому, уже уезжая из Рос-
сии, Ромм — механик-любитель — подарил Екатерине чернильницу,
которую он смастерил для нее: крышкой чернильницы служил часовой
циферблат, на котором стрелки скрытых часов показывали месяцы, дни
и часы, там же обозначалось движение солнца, луны и планет, из прибора
чернильницы выдвигались фигурки, подававшие бумагу, перо Л

Словом, Ромм оказался единственным человеком, благосклонно
принятым русской императрицей, после чего не она ему, а он ей сделал
подарок. Она так никогда и не узнала, какую хвалу произнес ей этот
угрюмый, бедно одетый маленький человек, ни перед кем не клонивший
своей головы и своей благородной кровью вписавший потом в историю
революции свое славное и чистое революционное имя.

Мы-то знаем, конечно, что похвалы Ромма ничуть не были заслужены
Екатериной Алексеевной в такой мере (а большинство из них и вовсе
не были заслужены), но нам тут важно лишь отметить, каких результатов
она умела достигать своей речью, своим обаянием, своим обхождением,
как она умела о себе рассказывать и Россию показывать, если Ромм,
этот чистый и твердый алмаз, не устоял, и если его неподкупный взор
увидел лишь то, что было желательно собеседнице. Ромм был при этом
умным, проницательным, широко образованным человеком. Очевидно,
он не делал Екатерину ответственной за все дурное, что он в России
в течение нескольких лет видел. А Россию он отчасти успел изучить:
именно он организовал поездку своего ученика Павла Александровича
по главным из огромнейших поместий Строгановых, разбросанных по
всей России, и сам с ним всюду побывал (причем отменил роскошные
кареты, снаряженные для этого путешествия, и распорядился, чтобы
весь тысячеверстный путь был проделан ими вдвоем на простой тряской
телеге).

Эпизод с Жильбером Роммом избавляет нас от необходимости приво-
дить еще какие-либо иллюстрации могучего дара привлечения и покоре-
ния людей, которых императрице почему-либо хотелось привлечь. Этот
дар тоже иной раз оказывался небесполезен Екатерине в ее дипломати-
ческой шре, хотя, конечно, совсем неосновательно было бы преувели-
чивать его реальную роль в политических успехах императрицы.

Нечто подобное (вроде того, как с Жильбером Роммом) случилось и с
Дидро, который пять месяцев подряд, гостя у Екатерины, не переставал
восторгаться ее свободомыслием и прочими добродетелями и, уж не зная
прямо, как ее восхвалить, уподобил ее тому деятелю классической исто-
рии, который в XVIII в. всеми свободомыслящими людьми считался

3 Вел. князь Николай Михайлович. Граф П. А. Строганов. СПб., 1903. Т. 1. С. 46—48.
классическим образцом самоотверженной, героической любви к свободе,
святой ненависти к тиранам, узурпаторам, деспотам. Восхищенный
редактор «Энциклопедии» нашел в Екатерине Алексеевне душу Брута,
не более и не менее. «О, друзья мои, какая государыня, какая необыкно-
венная женщина! Это — душа Брута при внешности Клеопатры!» Так он
писал, уже покинув петербургскую «волшебницу». Такое сравнение соро-
касемилетней, миловидной смолоду, но очень подурневшей к среднему
возрасту императрицы с образчиком ослепительной женской красоты,
каковым считалась в исторической традиции и в памяти человечества
египетская царица Клеопатра, —даже это курьезно-льстивое сравнение
не так уродливо-нелепо, как признание одинаковости «души» Брута,
убившего Цезаря во имя спасения Римской республики, и души Ека-
терины, убившей (правда, не своими руками) двух императоров, лишь
затем, чтобы воссесть на узурпированном самодержавном престоле
и укрепиться на нем.

В России победы Румянцева и Суворова, успехи дипломатические
и военные, в Польше и в Турции, в Финляндии и в Персии, в Архипелаге
и на Черном море — делали правление Екатерины необычайно популяр-
ным в тех кругах русского общества, которые сколько-нибудь причастны
были к политическим интересам.

Успехи внешней политики России производили большое впечатление
даже на таких еще крайне редких тогда представителей дворянского
класса, которые прежде всего думали о страданиях крепостной массы
и возмущались ее положением, которые на себе испытали гонения
и вопиющий произвол самодержавной власти и весьма мало склонны
были вообще интересоваться и увлекаться военной славой.

Перед нами письмо Радищева к очень дружески и сердечно к нему
относившемуся Александру Романовичу Воронцову, с которым он долго
служил. Письмо написано из Илимска, куда был сослан Радищев, очень
мужественно и с большим достоинством встретивший свалившуюся
на него беду, пишет в очень спокойном тоне, ни на что не жалуется, ни о
чем не просит, совсем не поминает о властях, о своем деле, о царице.
Вообще это письмо (на французском языке) — в обычном стиле тог-
дашней переписки одного светского человека с другим. Всего только
несколько строк относятся к политике. Вот они: «Мир с турками (речь
идет о Ясском мире, подписанном 29 декабря 1791 г.) является событием,
которым, конечно, должны быть все обрадованы, а особенно деревенские
люди. Они имеют для этого большие основания (#гаги1е га1зоп), так как
им приходится чувствовать всегда только дурные последствия войны.
Границы империи еще более раздвинулись. Карфаген был разрушен
при Третьей Пунической войне. У нас было две войны с турками, — при
третьей, которая начнется не сегодня-завтра, увидят русских пред сте-
нами Константинополя и, может быть, суждено, чтобы через тысячу лет,
считая после первой осады русскими этого города, эта столица Восточной
империи попала во власть потомков славян. Я, впрочем, не навязываюсь
в пророки, но ведь это именно французский посол в Константинополе
вызвал тогда войну, кончившуюся Кайнарджийским миром и предре-
шившую славу России и унижение полумесяца. Что касается меня, то я
все еще держусь того мнения, которое высказал о войне Неккер. И хотя
мода на его сочинения и на его особу миновала, а все-таки он сказал
правду»58.

Радищев имеет в виду отрицательное отношение Неккера к войнам
вообще. Таким образом, мы видим, что, не сочувствуя войнам, не видя
в них ничего, кроме тяготы для «деревенских людей», Радищев вместе
с гем, стараясь глядеть со стороны, вполне объективно считал, что поли-
тика Екатерины относительно Турции так же победоносна по своим
результатам, как была политика Рима относительно Карфагена, что
враждебная России провокационная французская поли тика провалилась,
что Кайнарджийский мир 1774 г. предрешил последующий победонос-
ный Ясский мир 1791 г. и что если будет дальше и третья война с Турцией,
то Константинополь может попасть в руки России. Другими словами, его
суждение об обеих Турецких войнах Екатерины и о будущем конечном
исходе борьбы объективно не отличается от воззрений, тогда широко
распространенных. Отличие только в том, что Радищев с затаенной
горечью вспоминает, как дорого обходится вся эта слава (наличие кото-
рой он признает) эксплуатируемому русскому крестьянству, а обычные
хвалители Екатерины этой стороной дела вовсе не интересовались.
О походе Олега («за тысячу лет») вспоминал не только Радищев. Екате-
рина и Потемкин тоже считали, что России суждено овладеть восточной
империей и восточной столицей, к вратам которой древний русский 38 *

38 Радищев — Л. Р. Воронцову, Ье 4 аугП 1792. Шш$к//Архив князя Воронцова.

Кн. XII. С. 435. № 17.
князь победоносно прибил свой щит. Но Радищев говорит об этом лишь
как о допустимой гипотезе, без всяких восторгов.

Таково было впечатление, производимое непрерывными внешнепо-
литическими успехами и происходившим на их глазах быстрым гигант-
ским увеличением территории Русского государства на мыслителей
вроде Радищева, которые вообще войнам принципиально не сочувство-
вали, которые имели все основания не любить Екатерину и с горечью
и возмущением относились к возглавляемому ею общественному строю.

Что же говорить о средних людях, о большинстве тогдашнего образо-
ванного дворянского общества, для настроений которого гораздо более
типичен и показателен Державин, чем Радищев?

Далеко не все разделяли восхищение «певца Фелицы» теми добро-
детелями и неописуемыми красотами, которые отыскал в своей Фелице
изобретательный и увлекавшийся, как свойственно поэтам, Гавриил
Романович. Были люди, очень отрицательно относившиеся к нравам,
царившим при дворе, и к личной морали самой императрицы, были
и такие, которые, подобно всей семье Воронцовых (за исключением,
разумеется, княгини Екатерины Романовны Дашковой), считали импе-
ратрицу беззаконным узурпатором и мужеубийцей, что, впрочем, им
не мешало делать при ней блестящую карьеру, были, наконец, и т акие
наблюдатели, которые с резкой критикой относились к всероссийским
беспорядкам, к вопиющему безобразному произволу, к отсутствию
настоящего контроля, к бесчисленным и вполне безнаказанным
злоупотреблениям в администрации, суде и финансах. Словом, кри-
тики — и довольно жестокие — были налицо, хоть они и не поднима-
лись на принципиальную высоту Радищева, хоть они и полагали, что
возможно, подобно князю Щербатову, с жаром протестовать против
«повреждения нравов» в России, деликатно обходя коренной вопрос о кре-
постном строе со всеми его логическими неизбежными последствиями.
Но если Радищев только объективно и очень сдержанно констатировал
внешнеполитические успехи Екатерины, то эти критики внутреннего
положения России, о которых идет тут речь, уж ничут ь не скрывали своего
полного удовлетворения, даже обыкновенно своего восхищения гранди-
озными достижениями России в области политики внешней. Здесь вся их
критика внезапно умолкала и сменялась славословием.

Наконец, огромная, серая, необразованная масса усадебного дво-
рянства, никакой критикой общегосударственных дел вообще не зани-
мавшаяся и, кроме уездного кругозора, никакого другого не имевшая,
подавно относилась к головокружительным успехам екатерининской
дипломатии с нескрываемым восхищением. Об этом говорят все сви-
детельства. Так обстояло дело с общественным мнением в России,
поскольку речь идет о внешней политике Екатерины и о настроениях
дворянского класса, с которым императрице и приходилось в этой обла-
сти, преимущественно, считаться.

Через сто лет после Екатерины крупный французский государ-
ственный деятель, впрочем, несравненно менее, чем она, одаренный,
прекрасно сформулировал основное свойство политических методов
и дипломатической манеры русской императрицы. Леон Гамбетта
вовсе не имел в виду Екатерину, когда он сказал, что в политике нужно
уметь ставить вопросы и дела в известную «очередь» — И Сайт зёпег 1ез
цие8110П8. Как истый француз, он знал историю чужого народа очень
сбивчиво и смутно, да и общий афоризм свой применял больше к вну-
тренней политике, чем к внешней. Но если бы каким-либо неправдо-
подобным случаем Гамбетта в самом деле знал историю Екатерины
Алексеевны, то он увидел бы в ее дипломатии блестящее подтверждение
и осуществление своей мысли.

В первые десять лет, от вступления на престол до 1772 г., на первом
плане у Екатерины в области внешней политики стоит Польша, и бук-
вально все остальное отступает на второй план, а если временами
и выдвигается на первый план,то также почти исключительно постольку,
поскольку соприкасается в той или иной степени с польским вопросом.

Даже такое, казалось бы, 1рандиозное событие, как навязанная России
война с Турцией, начавшаяся в 1768 г., лишь подтверждает это основное
наблюдение. Ведь она началась с пограничных придирок Турции, под-
стрекаемой из Вены и Берлина, а особенно из Версаля, причем главной
причиной войны было упорное противодействие австрийской, француз-
ской и турецкой дипломатии вполне определившимся видам Екатерины
на Польшу. Тянулась эта война так долго именно потому, что Екатерина
воевала против Турции в те годы лишь одной рукой, а другая была занята
в Польше, и лишь после первого раздела Польши 1772 г. императрица
могла вплотную заняться (в 1772—1774 гг.) успешной ликвидацией
Турецкой войны.
Но вот первый раздел Полыни завершен. С 1774 г. начинается новый
период. Польша временно отступает на задний план, и помыслы Ека-
терины устремляются на юг, борьба с Турцией надолго заслоняет все
остальное. Прежде всего — успешно заканчивается Турецкая война, под-
писывается в 1774 г. Кучук-Кайнарджийский мир. Но Екатерине нужен
Крым, нужна Кубань, нужен Северный Кавказ, нужны берега Северного
Черноморья и пустынные, роскошные поля, которые, начинаясь не очень
далеко к югу от Харькова, тянутся до Крыма, и начинаясь не очень далеко
от Саратова, бескрайней равниной тянут ся до северных отрогов Кавказа.
Турки без борьбы всего этого не отдадут, и на Кучук-Кайнарджийский
мир они смотрят лишь как на перемирие, как на подготовку к неизбеж-
ному яростному прыжку.

Екатерина меняет весь свой дипломатический фронт: в предстоящей
борьбе, и дипломатической и военной, некоторые тайные и явные враги
остаются прежними — Польша, Франция, Пруссия, Швеция; а некоторые
прибавляются — Англия. Зато один из прежних врагов — Австрия — ста-
новится русским союзником. В завязывающемся длительном русско-
турецком поединке на этот раз секундантов у Турции больше, но зато
австрийский союзник, которого с таким терпением, талантом и успехом
подготовила и заставила себе служить Екатерина, помогает ей несрав-
ненно больше, чем все турецкие друзья и радетели вместе взятые помо-
гают реально Турции.

Долгий поединок кончается в 1791 г.: Россия приобрела почти
все то, что для нее наметил и на что нацелился еще в конце Первой
турецкой войны, еще с 1772 г., за полтора года до Кучук-Кайнарджи,
взор Екатерины. И опять-таки, что ни делали враги в Берлине, в Вар-
шаве, в Стокгольме, а с 1783 г. и в Лондоне, за этот долгий срок, с 1772
по 1791 г., им никак не удавалось надолго отвлечь внимание обита-
тельницы Царского Села от основной цели: от утверждения русского
владычества на юге.

В 1791 г. цель наконец достигнута. И тотчас же начинается новая,
третья перестановка всех дипломатических батарей: ставится новая,
третья основная задача, по существу являющаяся продолжением первой,
той самой, которая была поставлена Екатериной в 1762 г. и завершилась
в 1772 г. первым разделом Польши. Теперь, после долгого девятнадца-
тилетнего перерыва, для императрицы Речь Посполитая снова стоит
в центре внимания.
Польша за эти девятнадцать лет оказалась бессильной помочь себе,
опомниться, отдалиться от края пропасти, собрать все свои силы, под-
чинить интересы эксплуататорских классов, магнатов и шляхтичей
делу спасения погибающей родины. Екатерина, решительно никогда
не верившая в возможность возрождения Польши, видит вполне ясно,
что либо Польша целиком попадет в руки прусского короля Фридриха-
Вильгельма II, либо она будет разделена между Пруссией и Австрией,
либо, наконец, русская государыня вмешается и потребует и возьмет ту
часть польской территории, которую будет в состоянии взять при создав-
шемся положении. И снова мы наблюдаем тот же метод: снова перед этой
(третьей) основной целью стушевываются и отступают на задний план
решительно все остальные задачи, и все явления политической жизни
расцениваются прежде всего с точки зрения их полезности и вредности
по отношению к основной цели.

Происходит опять полная перемена декорации. Пруссия теперь может
помочь, потому что бессильна повредить в польском вопросе, значит,
Пруссия уже не враг. Напротив, Австрия теперь уже скорее соперник,
потому что тайно претендует на кое-что из намеченной части екате-
рининской добычи. Происходит Французская революция. Что же, «все

к лучшему в этом наилучшем из миров», как говорил друг, поклонник
и корреспондент русской государыни Вольтер, автор «Кандида». Можно
громче всех проклинать Французскую революцию, можно умудриться
в данном случае перекричать даже самого Берка, самого Вильяма Питта,
и в то же время не дать ни единого русского солдата на дело усмирения
этих ненавистных «парижских чудовищ», но, напротив, неустанно ста-
раться втравить в борьбу против «парижских чудовищ» обоих благоче-
стивых своих монархических соратников, прусского короля и австрий-
ского императора, а заодно уже и шведского короля, чтобы покрепче
связать им руки при окончательном разделе польской добычи. Конечно,
Екатерина искренно ненавидела революцию и революционеров и желала
им всякой погибели. Но она желала соединить приятное с полезным:
усердно втравливая в войну против Франции пруссаков, шведов,
австрийцев и англичан, постоянно возбуждая их интервентский пыл
торжественными обещаниями прислать им в помощь русскую армию, —
Екатерина надеялась, что и революция будет подавлена, и у России будут
по крайней мере на несколько лет развязаны руки. Императрица-то ведь
твердо знала, что она никаких войск против Франции не пошлет.
Дело завершено. Та же суворовская рука, которая известила в свое
время Екатерину о том, что Измаил у ног ее величества, написала ей
в 1794 г. о том, что и Варшава тоже у ног ее величества. В 1795 г. Речь
Посполитая прекратила свое существование.

Но в 1796 г., когда Екатерине еще оставалось несколько месяцев
жизни, она, к полному своему удовольствию, видела, что не только
монархические державы континента, но и Англия, поглощены борьбой
с Французской революцией, и умнейший из антагонистов императрицы
Вильям Питт Младший связан по рукам и ногам той же борьбой, зна-
чит — путь свободен. И императрица, не боясь ничьего вмешательства,
посылает Валерьяна Зубова завоевывать юг Каспия.

Чем больше мы будем углубляться в анализ екатерининской внешней
политики во всех основных ее стадиях, которые можно и должно в ней
фиксировать, тем яснее перед нами начнут выявляться все трудности
и опасности, со всех сторон обступавшие императрицу в ее стремлении
достигнуть намеченных целей.

Можно ли сказать, что Екатерина не боялась этих опасностей?
Дипломатический талант императрицы именно и подсказывал ей
безошибочно, когда нужно заблаговременно отступить перед возни-
кающей опасностью и как сделать это по возможности без ущерба для
русского престижа. Но та же проницательность позволяла ей удачно
определять в каждом конкретном случае, где кончается реальная опас-
ность и где начинается политический шантаж, рассчи танный именно
на «испуг» и слабонервность русского двора. И как только такой момент
наступал, сейчас же оказывалось, что враги, поставившие ставку только
на словесные угрозы и на бряцанье оружием, неудовлетворительно
изучили Екатерину Алексеевну: ничего они с ней поделать не могли,
несмотря ни на какие самые оглушительные бубны и литавры, несмотря
на передвижения прусских войск по направлению к Курляндии, кРиге,
несмотря на демонстративно открытые маневрирования британского
флота в восточной части Средиземного моря в течение Второй турец-
кой войны, несмотря на прямые вызовы, вроде посылки версальским
двором генерала Дюмурье с французскими офицерами в Польшу в годы
Барской конфедерации. Всякий раз Екатерина правильно угадывала,
что пруссаки только подойдут к Курляндии, но не войдут в нее, что
англичане будут в 1787—1791 гг. бродить поблизости от Черного моря,
но не явятся перед Крымом, что Дюмурье лжет полякам, а поляки лгут
ей и ее послам, когда утверждают, будто за французским генералом
и его штабом вскоре явится в Польшу и французская армия. И во всех
этих (и подобных этим) случаях Екатерина шла своим путем, не обна-
руживая никакого беспокойства, никакой торопливости, но и никаких
колебаний. Мало того, продолжая после удачной ликвидации подобных
угроз свою дипломатическую работу, Екатерина никогда не позволяла
себе выражать явственно свое злорадство и торжество иначе, как только
в доверительных письмах к Потемкину или в разговоре с Паниным или
Храповицким. И, например, Густав III, король шведский, до конца дней
своих не знал, что Екатерина не только его терпеть не может (это-то он
знал очень хорошо), но прежде всего презирает за его порывистость, за
бесплодную шумиху, за фанфаронство и, прежде всего, именно за его
грубые просчеты и полное непонимание тою, что такое Россия. Екате-

рина решительно никогда не подчеркивала своего торжества, напротив,
старалась сделать это незаметным, потому что именно это помогало
врагам снова при случае попасть впросак и не заметить расставленных
ею сетей.

Но бывали на этом долгом и грудном пути перед Россией и опасные
повороты, и внезапно отверзающиеся пропасти; опасны и умны были
многие противники. Ведь Екатерине на своем веку приходилось счи-
таться и с Фридрихом II, и с австрийским канцлером князем Кауницем,
и с Шуазелем и де Верженном, и с Вильямом Питтом Старшим (лордом
Чатемом), и с Вильямом Питтом Младшим. Все это были люди очень
одаренные, ничего общего не имевшие по глубине и тонкости политиче-
ского мышления ни с Густавом III Шведским, ни с польскими магнатами,
которых Екатерина так долго и успешно покупала оптом и в розницу
и которые никогда не внушали ей никакого длительного беспокойства,
даже в том случае, когда они были умны.

Польша, Турция, снова Польша...

Как мы сказали, в политике Екатерины можно отличить вполне
явственно три последовательных периода. Сначала расширение русских
пределов за счет Речи Посполитой (1762—1774), потом овладение частью
Черноморского побережья за счет Турции (1774—1791), и наконец, обе-
спечение за Россией при окончательной гибели Польского государства
его бывших русских и литовских областей (1791 — 1795) — являлись
в последовательном порядке центральными тремя целями екатери-
нинской политики. И в истории каждого из этих трех отрезков времени
(1762—1774, 1774—1791, 1791 — 1795) русской политике приходилось
заниматься не только центральной задачей, которую она себе в данный
момент ставила, но и отвлекаться в сторону, чтобы парироват ь дипло-
матические и военные нападения и противодействие со стороны других
великих держав. При этом Екатерина обнаружила уменье, преследуя
главную цель, располагать свои дипломатические батареи так, чтобы
они пригодились и для достижения будущей, очередной цели, еще пока
до поры до времени скрывающейся для постороннего взора в тумане.

Но когда к концу 1795 г. закончился третий период екатерининской
внешней политики и в первый раз императрица могла не думать ни о
Польше, ни о Турции, то немедленно же выдвинулся новый вопрос,
который, однако, только европейским дипломатам, а отнюдь не екате-
рининскому окружению, показался совсем новым. Безбородко, Морков,
генерал Гудович, Суворов нисколько этот вопрос «новым» не считали,
и меньше всего был бы он «новым» для князя Потемкина, если бы он
дожил до 1795 г....

Это «новая» проблема, выдвинутая Екат ериной на первый план осе-
нью 1795 г., заполняет собой четвертый и последний период внешне-
политической деятельности императрицы. Всего один год продолжался
этот период, оборванный внезапной смертью Екатерины.

Задачей, которую поставила своей дипломатии и своим военным
силам императрица в этот последний год своей жизни, было овладение
западным и южным берегами Каспийского моря и неразрывно связанное
с этим предприятием утверждение русского владычества в Закавказье.

О Грузии, об Имеретии, о Мингрелии, об Армении императрица
думала и говорила и даже довольно активно выступала в делах, свя-
занных с грузинским и армянским вопросами, — еще во время обеих
Турецких войн. Но пока не была вторично одержана победа над Турцией
и пока не наступила известная устойчивость на берегах Черного моря,
рано было ставить во всю ширь вопрос о прикаспийских территориях
Персии и навязывать себе на шею войну с Тегераном.

Теперь же, к 1795 г., когда удалось покончить с Польшей (тре тьим раз-
делом) и с Турцией (Ясским миром 1791 г.) и, главное, когда Французская
революция и вооруженная интервенция европейских монархий против
Франции связала разом руки всех потенциальных противников России:
и Франции, и Англии, и Австрии, и Швеции (и даже Пруссии, несмотря
на Базельский франко-прусский сепаратный мир, очень шаткий и невер-
ный), Екатерина могла поставить перед собой эту цель, которая требовала
отвлечения немалой части русских вооруженных сил на далекие южные
окраины Кавказа. Не только полит ическая и стратегическая «симметрия»
Русской империи, казалось императрице, требовала, чтобы после овла-
дения Крымом русские владения на Кавказе не кончались Астраханью
и Моздокской линией, а шли бы непрерывной полосой к Ю1у, охватывая
Каспийское море, но и все у же достигнутые большие успехи русского влия-
ния в Грузии и Имеретии и на всем Закавказье ставились очень серьезно
под вопрос, пока Баку, Дербент, Шемаха были в руках персов. Варварское,
ни с того, ни с сего затеянное нашествие Ага-Магомет-Хана на Грузию
и неистовое избиение персами почти всего населения грузинской сто-
лицы и зверское разрушение города Тбилиси 12 сент ября 1795 г. было для
Екатерины толчком и призывом к ускорению дела, давно ею задуманного.

Единственной великой державой, которая могла выступить с про-
тестом или каким-нибудь способом помешать персидскому походу рус-
ских войск, была Англия. Но Екатерина твердо знала, что именно в тот
момент, который она выбрала для посылки русских войск к Каспийскому
морю, Англия ни в коем случае не выступит. Слишком связан был Вильям
Питт борьбой с Францией и слишком продолжал еще верить обещаниям
Екатерины помочь англичанам в этой борьбе.

Екатерина успела тогда же откровенно объяснить членам Коллегии
иностранных дел основной смысл своей политики относительно Англии
в этот момент. Вот как передает это граф Безбородко, инструктируя рус-
ского посла в Лондоне: «По Английским делам требуется от нас мнение,
которое мы составили так, как нам кажется свойственнее с интересами
нашими, наипаче же, чтоб, не делая почти ничего или очень мало, удер-
живать сей двор сколько можно лучше к нам расположенным»39.

Вильям Питт догадался об этом, но с опозданием на один год, и все он
надеялся и был очень любезен, а пока Екатерине больше от него ничего
и не требовалось: именно в этот год по ее повелению и состоялся поход
русских войск к персидским границам. Во всякое другое время Вильям
Питт встревожился бы персидским предприятием Екатерины, конечно,
не меньше, а гораздо больше, чем его обеспокоило, например, завоева-

™ Безбородко — Семену’ Воронцову. 11 Октября 1795 г.//Архив князя Воронцова.
М., 1879. Кн. XIII. С. 361. № 221.
ние Очакова в 1789 г., когда он прямо грозил России войной. Но во всякое
другое время Екатерина и не рискнула бы возбуждать подозрительность
и раздражение британского кабинета войной против Персии и глубоким
продвижением русских войск к югу Каспийского моря.

В том-то и дело, что с 1792, а особенно с 1793 г. все внимание Вильяма
Питта было поглощено организацией интервенции держав против рево-
люционной Франции, во-первых, и непосредственной морской войной
Англии против Франции и ее колоний, во-вторых. Слишком много
было для Вильяма Питта связано с успехом в этой трудной и опасной
борьбе, чтобы он мог и желал начинать против русской императрицы
дипломатические (не говоря уже о военных) враждебные действия — во
имя помощи тегеранскому деспоту, который сам по себе уже не первый
год беспокоил англичан именно быстрым своим усилением и ростом
престижа своего имени в Герате и во всем сопредельном Афганистане.
А затем — к 1795—1796 гг. сложилась такая ситуация, что никогда помощь
Екатерины против Франции не казалась английскому премьеру более
необходимой, чем именно в тот момент. Он все продолжал надеяться,
что царица не обманет.

И Екатерина не теряет времени: Валерьян Зубов победоносно движется
к Тегерану, Дербент взят, Шемаха занята, Баку — в русских руках, русская
флотилия — хозяин Каспийского моря, Ага-Магомет-Хан, жестокий и трус-
ливый тиран, трепещет в своем тегеранском дворце, готовясь к бегству,
грузины и армяне ликуют, избавившись от угроз страшного персидского
изверга. Но тут неожиданно пришла всепобеждающая смерть.

6 ноября 1796 г. голос из Петербурга, к которому столько лет
и с такими разнохарактерными, всегда волнующими чувствами при-
слушивались державы, народы и столицы всего мира от Вашингтона
до Тегерана, от Берлина до Алжира, от Стокгольма до Константинополя,
внезапно умолк навсегда.

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

I. Использованные архивы

Архив древних актов (Москва): Бумаги канцелярии князя Потемкина, бумаги
кабинета императрицы Екатерины II, дипломатическая переписка с Англией,
Пруссией и Францием 1762—1796 гг.

Архив французского Министерства иностранных дел (Париж). Серия: «Мёпхл-
ге8 е( босшпегйз. Ки^е».
II. Печатные источники

Автобиографические записки императрицы Екатерины II. М., 1908.

Письма и бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Ими. Публичной
библиотеке. СПб., 1873.

Письма и записки императрицы Екатерины II к графу Н. И. Панину. М., 1863.

Екатерина II и кн. Потемкин. Подлинная переписка 1782—1791 гг.// Русская
старина. 187б. №5-12.

ЬеПтез б’атоиг бе Са11теттпе II а Ро(етк1пе. Соггезропбапсе тёсШе. Раш, 1934.

Архив князя Воронцова. М., 1872-1888. Кн. У-УП, IX, XII, XVI, XVIII, XXI,
XXIV—XXIX, XXXI, XXXII, XXXIV.

Архив Государственного Совета. Т. 1 : Совет в царствование Екатерины II.
СПб., 1869.

Гарновский М. А. Записки // Русская старина. 1876. № 1—7.

Грибовский А. М. Записки об императрице Екатерине Великой. 2-е изд. М.,
1864. (1-е изд. 1847).

Грибовский А. М. Воспоминания и дневники. М., 1899.

Записки княгини Е. Р. Дашковой / под ред. и с предисл. Н. Д. Чечулина. СПб.,
1907.

Державин Г Р. Сочинения. 2-е изд. СПб., 1876. Т. VI.

Неплюев И. И. Записки //Русский архив. 1871. № 7, 8.

Радищев А. Н. Поли. собр. соч. СПб., 1907. Т. I—II.

Сборник Московского Главного архива Министерства иностранных дел. М.,
1880—1885. Т. 1-4.

Сборник Русского Исторического общества. СПб., 1867—1914. Т. I, III, V—VII,
X, XII, XVII-XX, XXII, XXIII, XXVI, XXVII, XXIX, XXXIII, XXXVII, ХЕП, ХЕ1У, ХЕУ1-
ХЕУШ, Ы, ЕУП, ЬХХП, ЬХХХУП, ХСП, С1Х, СХУШ, СХХХУ, СХЬ, СХЫ, СХЫП, СХЕУ.

Храповицкий А. В. Дневник. СПб., 1874.

Храповицкий А. В. Памятные записи. М., 1862.

Е’п сПр1ота1е Пап^аЬ а 1а соит бе СаНтеппе II, 1775—1780. Тоигпа! тНгпе би
сЬеуаИег бе СогЬегоп/ риЬИё раг Е. П. ЕаЬапбе. Рапя, 1901. Т. I—II. Пер. на рус. яз.:
Французский дипломат при дворе Екатерины II // Русская старина. 1902. № 5, 7.
Отд. изд. СПб., 1907; М., 1912.

Еа соиг бе Ки$51е П у а сеп! апз 1725—1783. ВегПп, 1860. Пер. на рус. яз.: Русский
двор 100 лет тому назад 1725—1783. По донесениям английских и французских
посланников. СПб., 1907.

Рппсе де и^пе. Оеггез сйошез. Рап$, 1809. Пер. на рус. яз.: Письма и мысли
маршала принца де Линя. М., 1809.

Мазхоп СЬ. Мётопез хесгеи зиг 1а Кикя1е. Рапз, 1800. Т. I—IV. Переизд.: Раш,
1863. Пер. на рус. яз.: Массон Ш. Секретные записки о России и в частности
о конце царствования Екатерины II и Павла I. М., 1918. Ч. I.
8ё$игБ.-Рк. Метопе?» ои яоиует‘г?> е! апесйоГе?». Рапя, 1827. Т. III. Пер. на рус. яз.:
Записки графа Сегюра о пребывании его в России в царствование Екатерины II
(1785-1789). СПб., 1865.

Уокаше. Оеиегез сотр1ё!е?>. Рапх, 1785. Т.ХУ.

УоКаБе. Оеиутез сотр1ё1е8. Рапз, 1821. Т. БУШ.

УокаБе. ЬеПгез тпёбйез. Рап$, 1856. Т. П.

III. Литература

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М., 1955. Т. XII, ч. 1 (Высказывания о внешней
политике Екатерины II: С. 359, 362, 363).

Энгельс Ф. Внешняя политика русского царизма // Маркс К., Энгельс Ф. Сочи-
нения. М., 1936. Т. XVI, ч. 2. С. 5-40.

Сталин И. В. О статье Энгельса «Внешняя политика русского царизма» //
Большевик. 1941. № 6. С. 1—5.

Сталин И. В. Беседа с немецким писателем Э. Людвигом 13 декабря 1951 г.
М., 1937.

Бильбасов В. А. Дидро в Петербурге. СПб., 1884.

Бильбасов В. А. История Екатерины II. СПб. ; Берлин, 1890—1896. Т. I—II, XII.

Боголюбов В. А. Н. И. Новиков и его время. М., 1916.

Брикнер А. История Екатерины II: в 3 т. СПб., 1885.

Двор императрицы Екатерины II, ее сотрудники и приближенные : в 2 т.
СПб., 1899.

Жильбер Ромм (1750—1795) // Русский архив. 1887. № 1.

Иконников В. С. Императрица Екатерина II как историк// Русский архив. 1911.
№ 7. Отд. изд. Киев, 1911.

Ключевский В. О. Курс русской истории. М., 1937. Ч. V.

Ключевский В. О. Императрица Екатерина II (1729—1796) // Русская мысль.

1896.№ 11; перепеч. в кн.: Ключевский В. О. Очерки и речи. М., 1913.

Лебедев П. Графы Никита и Петр Панины. СПб., 1865.

Литературное наследство. Т. 9— 10 : XVIII й век. М., 1933.

Николай Михайлович, вел. кн. Граф П. А. Строганов. СПб., 1903. Т. 1.

Пекарский П. П. Материалы для истории журнальной и литературной деятель-
ности Екатерины II. СПб., 1863 (прил. к т. III Записок Академии наук).

Петров А. Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами в 1769—
1774 гг. СПб., 1866-1874. Т. 1-5.

Петрушевский А. Ф. Генералиссимус князь Суворов. 2-е изд. СПб., 1900.

Пигарев К. В. Суворов. М., 1945.

Попов А. Н. Екатерина П и иезуиты // Вестник Европы. 18б9. №1.

Семевский В. И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II. 2-е изд.

СПб., 1903. Т. 1-2.
Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине
XIX в.. СПб., 1888. Т.1-2.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. 3-е изд. СПб., 1911.
Кн.5-6.

ТарлеЕ. В. Была ли екатерининская Россия экономически отсталою страной?//
Современный мир. 1910. № 5. Перепеч. в кн: ТарлеЕ. В. Запад и Россия. Пг., 1918.

Тарле Е. В. Жерминаль и Прериаль. М., 1937.

Тарле Е. В. Экспедиция русского флота в Архипелаг в 17&9—1774 гг. // Морской
сборник. 1945. №2-3,4.

КаИпка IV 8е]'т Сх€его1е1:т. Ьлоус, 1884. Т. 1—3.

ВатЬаидА. СаГЬеппе II е! 8ез согге$рот1агйк Ггапса!*; // Кеуие Вех (1еих топйея.
1877. М 2 — 3. Пер. на рус. яз.: Рамбо А. Императрица Екатеринг! II в переписке
с иностранцами //Русский архив. 1877. № 2.

$оге/ А. Ь’Еигоре е! 1а Кёуо1иНоп Ггап^а18е. Рапз, 1874—1876. Т. I—II. Пер.
на рус. яз.: Сорель А. Европа и французская революция. СПб., 1892. Т. I—II.

ТоигпеихМ. ОЮегоГ е! Сагйеппе II. Рап$, 1899.

ИМшемЖ/ К. АиГопг (Тип Попе. Са!йег1пе II (1е Низяе. Рапз, 1905. Пер.
на рус. яз.: Валишевский К. Вокруг трона. М., 1909.

УУаНясеызк! К. Ее готап (Типе 1трёгаптсе. СагЬеппе 11 йе Кизз1е. Рапз, 1897. Пер.
на рус.яз.: Валишевский К. Роман императрицы Екатерины И. М., 1912.

Александров П. А. Северная система. Опыт исследования идей и хода внешней
поли тики России в первую половину царствования императрицы Екатерины И.
М., 1914.

Бантыш Каменский Н. Н. Обзор внешних сношений России (по 1800 г.). М.,
1894-1902. Ч. 1-4.

БрикнерА. Россия, Англия и Пруссия в 1787—1791 гг.//Русский вестник. 1887.
№ 10,11.

Григорович Н. И. Канцлер князь А. А. Безбородко в связи с событиями его вре-
мени. СПб., 1879—1881. Т. I —П (Сб. Русского Исторического общества ; т. 26,29).

Даневский В. П. Пособие к изучению истории и системы международного
права. Харьков, 1892. Вып. 1—2.

История дипломатии / под ред. В. П. Потемкина. М., 1941. Т. I.

Кареев И. И. Заметка об «исследовании» г-на Чечулина (Чечулин Н. Д. Внешняя
политика России в начале царствования Екатерины II. 17б2—1774. СПб., 1896)//
Вестник Европы. 1897. № 1.

Мартенс Ф. Ф. Современное международное право цивилизованных народов.
5-е изд. СПб. 1904-1905. Т. 1-П.

Нольде Б. Э. Внешняя политика : исторические очерки. СПб., 1915.

Пичета В. И. Внешняя политика Екатерины II // Три века. М., 1913. Т. 4.

Татищев С. С. Дипломатические беседы о внешней политике России. СПб., 1898.
Татищев С. С. Из прошлого русской дипломатии. СПб., 1 890.

Трачевскии Л. С. Союз князей и немецкая политика Екатерины II, Фри-
дриха II, Иосифа II. 1780-1790. СПб., 1877.

Уляницкий В. А. Русские консульства за 1раницей в XVIII в. М., 1899. Ч. I.

Фирсов Н. Н. Правительство и общество в их отношении к внешней торговле
России в царствование императрицы Екатерины II. Казань, 1902.

Чечулин Н.Д. Внешняя политика России в начале царствования Екатерины II.
СПб.,1896 (О книге Чечулина см.: Бильбасов В. А. В Императорскую Академию наук
о сочинении «Внешняя политика России в начале царствования Екатерины II».
СПб., 1897).
ОЧЕРКИ И ВОСПОМИНАНИЯ

М. А. Бакунин

Немного произвела русская история на свет людей, таких как
М. А. Бакунин. Герцен в блестящей своей характеристике Бакунина
говорит: «С страстью проповедования, агитации, пожалуй, демагогии,
с беспрерывными усилиями учреждать, устраивать комплоты, пере-
говоры, заводить сношения и придавать им огромное значение у Баку-
нина прибавляется готовность первому идти на исполнение, готов-
ность погибнуть, отвага принять все последствия»1. Но не в «Галерее
шлиссельбургских узников» говорить об этом качестве Бакунина, как об
исключительно редком явлении. У Бакунина характерен весь тот ком-
плекс нравственно-интеллектуальных свойств, который позволил ему
стать одним из самых глубоких и значительных философских пророков
всеевропейской революции до 1848 г., выделиться среди самых активных
практических революционеров в 1848—1849 гг. и сделаться теоретиком
и душою всеевропейского анархического течения в последний период
своей жизни. Смелость и размах теоретической мысли в нем сливались
как-то гармонически и художественно законченно с личною отвагой
и полнейшим пренебрежением к собственной сохранности и, вообще,
к каким бы то ни было интересам.

Это была, прежде всего, чрезвычайно сильная интеллектуальная
организация. Те, которые повторяют старые, изъезженные слова, что
Бакунин любил брать «готовые мысли» и только доводить их до край-
ности, доказывают неопровержимым образом свою полную неосведом-
ленность относительно того, какие мысли Бакунин в самом деле застал
«готовыми» в европейской общественно-философской жизни и какие —
он сам «изготовил» и пустил в оборот. Мы совершенно отказываемся,
например, назвать, кроме Лоренца Штейна, хотя бы одного только
мыслителя периода до 1848 г., который бы дал такое проникновенное,
философски-выношенное и философски-выраженное предсказание
общего революционного катаклизма, как то пророчество, которое пред-
ставляет собою статья «Реакция в Германии», напечатанная им в журнале
Руге «ОеиЬсЪе ТайгЬйсИег» осенью 1842 г. и подписанная псевдонимом
«Жюль Элизар». И таких случаев в умственной жизни Бакунина было
не один и не два; по всем своим привычкам мышления он дальше
всего был от типа компилятора. Эта полнейшая умственная самостоя-
тельность сама по себе не могла бы, однако, объяснить того огромного
влияния на среду, которым в течение всей своей жизни пользовался
Бакунин — и от которого в большей или меньшей степени, на более или
менее продолжительный срок — не ускользал почти никто из имевших
с ним дело (Маркс является одним из немногочисленных в этом смысле
исключений).

Достаточно вспомнить Герцена, который такими любовными,
но вместе с тем тонко-юмористическими штрихами охарактеризовал
своего друга: даже Герцен, отлично понявший широкую, беспорядочно-
порывистую, слишком импульсивную натуру Бакунина, смотревший
на 9/ всех планов, программ, политических соображений и увлечений
Бакунина как на нечто либо вовсе несбыточное, либо неосуществимое
в ближайшем будущем, даже этот аналитик и скептик, всю жизнь гор-
дившийся больше всего отсутствием у себя «шишки почтительности» —
поддался влиянию Бакунина, когда тот приехал в начале 60-х гг. в Лон-
дон и принялся «революционизировать» «Колокол». И что характернее
всего, — поддался этому влиянию, продолжая сомневаться в рациональ-
ности бакунинской программы, а по умственной своей самостоятельно-
сти между тем Герцен уж ни в каком случае Бакунину не уступал. Цель-
ность и сила бакунинских увлечений захватывали и покоряли. В каждый
данный миг —он весь без остатка принадлежал тому делу, которое делал
или о котором говорил.

Никто, хорошо знающий биографию Прудона, не скажет, что в суще-
ствовании этого мыслителя, типичного французского мужика не только
по происхождению, но и по складу жизни, — повторился хотя бы только
один еще раз случай, о котором повествует Герцен: «В 1847 году Карл
Фогт, живший тоже в гпе бе Воиг^о^пе и тоже часто посещавший Рей-
хеля и Бакунина, наскучив как-то вечером слушать бесконечные толки
(Прудона с Бакуниным. — Е. Г.) о феноменологии, отправился спать.
На другой день утром он зашел за Рейхелем; им обоим надобно было
идти к ТагсНп без Р1ап1ез1; его удивил, несмотря на ранний час, разговор
в кабинете Бакунина; он приотворил дверь, — Прудон и Бакунин сидели
на тех же местах перед потухшим камином и оканчивали в кратких
словах начатый вчера спор»111. Он оттого и увлекал собеседника, что для
него говорить о «феноменологии духа» являлось в тот момент, когда
он о ней говорил, таким же делом, как оборона Дрездена от прусских
войск, или святодуховское1'1 восстание в Праге, или поездка с целью
помочь польским повстанцам, или организация восстания в Лионе
в 1870 г. По способности к возбуждению он оставался и в теоретиче-
ских, и в практических вопросах всегда одним и тем же. Люди теории
и люди непосредственной политической деятельности слишком часто
не понимают друг друга, обнаруживают известный антагонизм, — даже
если принадлежат к одному и тому же лагерю: тут сказывается больше
всего неодинаковая природа импульсов, которым те и другие привыкли
подчиняться. В Бакунине заключен был и сильный теоретик, и неукро-
тимый активный революционер, но ни малейшего раздвоения в его
жизни от этого не замечалось. Для него теория и практика сливались
воедино, и это было не только единство, выработанное рассудочно, но и
вошедшее в его натуру, ставшее содержанием всей его духовной жизни.
Эта-то цельность и давала ему силу, от которой даже броня герценов-
ского скептицизма не всегда могла защитить душу человека, приходив-
шего с Бакуниным в соприкосновение; эта цельность и сделала его, по
выражению его друга, «одною из тех индивидуальностей, мимо которых
не проходит ни современный мир, ни история».

Бакунин родился в 1814 г., а в 1840-м уже уехал за границу. Первые
двадцать шесть лет своей жизни он провел в николаевской России,
и можно сказать, что по непосредственным, живым впечатлениям он
уже никакой другой России никогда не знал, ибо при Александре II он
мог изучать только Шлиссельбургскую крепость и Восточную Сибирь.
Кроме ненависти и омерзения, русская действительность никаких других
чувств в его душе не возбудила, и притом, в противоположность всем
без исключения людям своего поколения, он вовсе не делал крепостное
право фокусом своей «Аннибаловой» ненависти: он возненавидел, как
это ясно из позднейших его работ, политическое рабство России в его

целом, ненавидел и презирал прежде всего самодержавие, которое рас-
сматривал как одно из коренных бедствий не только для России, но и
для всего европейского человечества.

Расставшись двадцати лет от роду с офицерской службой, он приоб-
щился к умственной атмосфере московских интеллигентных кружков
и увлекся гегельянством, сблизившись со Станкевичем, Белинским,
а с 1839 г. впервые сошедшись с Герценом. Но он как бы предчувствовал,

что «примиряющие» мотивы гегельянства долго не продержатся при
более пристальном и широко поставленном изучении этой системы, —
и со специальною целью основательного изучения философии Бакунин
в 1840 г. выехал на взятые у Герцена деньги за границу, откуда ему
суждено было вернуться в отечество спустя И лет в сопровождении
австрийского военного караула.

Нужно сказать, что пред отъездом у Бакунина с его друзьями произо-
шло охлаждение, вызванное его личным столкновением с Катковым,
который тогда вращался в одном с ним кругу. Но все эти неприятные
впечатления сразу изгладились, когда в России была прочтена первая
заграничная статья Бакунина, уже упоминавшаяся нами (о «Реакции
в Германии») и когда узнали, что сотрудник Руге 1и1е<5 Е1узагс1 — не кто
иной, как М. А. Бакунин. Эта статья была и философским предсказанием
европейской революции, и как бы призывом к ней. Революционные
выводы из философии Гегеля были сделаны, и Бакунин окончательно
стал тем, чем он уже до конца дней своих не переставал быть: убежден-
ным революционером, ничуть не пугающимся ни слов о разрушении
всего существующего уклада жизни, ни самого этого разрушения. Рево-
люционнее этой статьи левое гегельянство в Европе ничего уже никогда
не произвело. Статья эта была написана в 1842 г. После этого еще два года
скитался он по Германии и Швейцарии, сталкиваясь с радикальными
литераторами вроде Руге и Гервега, с коммунистами вроде последо-
вателей Вейтлинга, жадно ловя впечатления этой предрассветной (для
Средней Европы) эпохи.

С 1844 г. он поселяется в Париже. Русские шпионы, которых никола-
евское правительство содержало в чрезвычайно больших количествах
и в Германии, и в Швейцарии, и в Париже, уже с первых годов его пре-
бывания за границею обратили на Бакунина полное свое внимание,
и российские посольства вели о нем, по-видимому, довольно прилежную
переписку как с местными полицейскими властями,так и с Петербургом.
Но вынудить Гизо предпринять какие-либо решительные шаги против
Бакунина русской дипломатии удалось лишь в конце 1847 г.: за речь
на польском банкете 29 ноября 1847 г., в которой содержалось прямое
«оскорбление величества», Бакунин был выслан из Франции. В этой речи
содержались первые горячие призывы Бакунина к братству между двумя
народами, угнетенными петербургским самодержавием. Изгнание Баку-
нина продолжилось всего три месяца: разразилась февральская рево-
люция, — и он тотчас же вернулся в Париж из Брюсселя, где проживал
со времени высылки. Первые золотые дни Французской республики, ока-
завшиеся такими скоротечными, Бакунин провел в обществе Косидьера
и других революционеров и конспираторов времен Луи Филиппа, став-
ших теперь правительственными лицами и вершителями судеб Франции,
правда, на очень недолгий срок. Но уже в средине апреля он выехал из
Парижа в Германию, полный самых бурных и пламенных надежд.

Германия его расхолодила. Своим революционным инстинктом он
угадывал, к чему приведет тот (впрочем, исторически совершенно неиз-
бежный) привкус национализма и шовинизма, который так явственно
давал себя чувствовать во всем немецком движении. Так, увлечение
«освобождением» шлезвиг-гольштейнских «братьев» он считает чисто
реакционным. Но все-таки он увлекался перспективами якобы еще
ожидающей Германию бурной общей революции и т. д. Спустя двад-
цать два года он в этом смысле в Германии совершенно разочаровался
и склонен был считать сервилизм и угнетение чужих национальностей
чуть ли не главными двумя чертами германской истории. Планы за
планами роились в этом «безумном» году в голове Бакунина, метавше-
гося но всей Европе. Побывавши в разных городах Германии, он явился
в Бреславль с какими-то совершенно неосуществившимися надеждами
завести, пользуясь близостью русской границы, какие-то сношения
с «поповичами», которых, по уверению Руге, он считал благоприятною
почвою для революционного посева. Что это за «поповичи», решительно
неизвестно. Но революционный инстинкт Бакунина, очевидно, указал
ему все-таки на тот слой русского общества, который в следующем поко-
лении выдвинул из своей среды столько деятелей русской оппозиции
и русской революции. Бакунин ошибся всего на несколько лет: «попо-
вичам» суждено было при Александре II причинить много затруднений
и неприятностей правительству, показателем чего могло бы (помимо
прямых фактических данных) послужить и необычайное обилие ругани,
направленной в 60-х гг. против семинаристов, — в реакционной публици-
стике и беллетристике. Но в 1848 г. Россия была еще, по словам Щедрина,
пакетом, сданным на почту для вручения адресату, которого наперед
предположено было не разыскивать. Все было там еще глухо и немо,
сковано николаевским морозом.

И Бакунин мчится в Прагу, на славянский съезд, где сильно радикали-
зирует общую атмосферу этого весьма пестрого (но своему племенному
и политическому составу) собрания. Протест против неогерманских
и мадьярских агрессивных тенденций под несомненным воздействием
Бакунина отдалился от славянофильских мотивов и принял радикально-
демократическую окраску. Но съезд не занимался делами и двух недель,
ибо 12 июня в Праге вспыхнул бунт. Дело началось с попытки студентов
устрои ть манифестацию против Виндишгреца. Первые столкновения
привели к баррикадам и к бомбардировке города. Бакунин принимал
участие в организации борьбы (уже после того, как она началась) и после
подавления восстания бежал из Праги. Уже находясь в Германии, он
издал воззвание к славянам, в котором заклинал их не поддаваться
австрийской политике — натравливанья одних наций на другие во имя
сохранения габсбургского деспотизма. Считаясь с теми упованиями
на Россию, которые были так характерны для славян 1848 г., Бакунин
говорит: «Но различайте хорошо, братья славяне! Если вы ждете спа-
сения от России, то предметом вашего упования должна быть не пора-
бощенная, холопская Россия с своим притеснителем и тираном, а воз-
мущенная и восставшая для свободы Россия, сильный русский народ».

Спасение и России, и всего славянского мира он усматривает
в русской революции и с обычным своим бурным оптимизмом про-
рочит ее близость, а Николаю I — гибель. Реакция с лета, а особенно
с осени 1848 г. уже торжествовала в главных пунктах всеевропейского
только что пронесшегося революционного движения, но у Бакунина
было свойство — не замечать или, вернее, не считаться с начинающи-
мися отливами и всегда сражаться при революционных отступлениях
до последней минуты — в арьергарде. Во время восстания в Дрездене
3—9 мая 1849 г., — последней вспышки замиравшей революции, — Баку-
нин принимал руководящее участие в управлении военными силами
инсургентов и в организации отчаянного сопротивления пред лицом
подавляющих сил атакующей прусской армии. После гибели восстания
Бакунин, едва успевший выехать из Дрездена, был арестован (10 мая
1849 г.) в Хемнице и засажен в тюрьму.

Разумеется, при добрососедских и родственных отношениях, суще-
ствовавших между «восточными державами»?, могло быть ясным с самого
начала, что рано или поздно после всех мытарств по немецким тюрьмам
Бакунин будет возвращен в конце концов Николаю Павловичу, которого
он, конечно, интересовал больше, нежели саксонское, или прусское, или
австрийское правительство. Так и случилось. После двухлетнего пребы-
вания в тюрьмах (сначала саксонской, потом пражской и ольмюцкой),
после долгих издевательств (вроде приковывания цепью к стене в Оль-
мюце), после двукратного присуждения к смертной казни, — сначала
в Саксонии, а йотом, после передачи в Австрию, — в Ольмюце, Бакунин
был выдан России и засажен в Петропавловскую крепость, а оттуда спу-
стя три года — Шлиссельбург.

Член Интернационала, нежно любивший Бакунина и передающий
о нем много любопытного, Джемс Гильом говорит о шлиссельбургской
жизни Бакунина следующее (со слов самого Бакунина): «Жестокий кре-
постной режим совершенно испортил его желудок; в конце концов он
получил отвращение ко всякой пище и питался исключительно только
щами из кислой капусты. Если тело его и ослабело, то дух оставался
непоколебимым. Он больше всего боялся ослабления умственных спо-
собностей под влиянием расслабляющего действия тюрьмы, известным
примером чего может служить Сильвио Пеллико; опасался потерять
чувство ненависти и страсть бунтовать, которая его поддерживала,
и дойти до состояния всепрощения своим палачам, покориться своей
судьбе. Но страх этот оказался преувеличенным; его энергия не остав-
ляла его ни на один день, и он вышел из тюрьмы таким же человеком,
каким вошел в нее. Чтобы развлечься от скуки долгого одиночества, он
любил, ио его словам, воспроизводить в своем уме легенду о Прометее,
титане-благодетеле людей, прикованном к скале Кавказа по приказу
царя Олимпа. Он намеревался написать драму с этим сюжетом, и нам
помнится составленная им мелодия, нежная и жалостливая, которую
поет хор нимф океана, несущих успокоение жертве злобы Юпитера»1.

Бакунин ненавидел и Николая I, и Александра II (и последнего считал
хуже отца); оба государя, со своей стороны, считали Бакунина человеком
опасным и нераскаянным, — так что только с очень большими трудно-
стями, после долгих, малоуспешных хлопот матери Бакунина, Михаил
Александрович в 1857 г. был из Шлиссельбурга выслан в Сибирь. Из кре-
пости он вышел, потерявши зубы, перенесши цингу, претерпевши тяже-
лое и нездоровое заключение, но таким же бодрым и алчущим новых
увлечений и новых трудов, каким был всегда. Напрасно он боялся стать
вторым Сильвио Пеллико. Николай I, как о том сохранились известия,
ощутил полное удовольствие, прочтя «Мои тюрьмы», когда эта книга поя-
вилась: ему именно понравилось смирение пред судьбою, всепрощение

1 См.: \Гилъом Дж. М.Л. Бакунин) // Былое. 190б. № 8. С. 237.
и пр., сказывающиеся в произведении итальянского страдальца. Бакунин
этого удовольствия никому не доставил7. Шлиссельбург не сделал с ним
того, что Шпильберг с Пеллико: он вышел, ни на йоту не изменившись
в убеждениях и в «боевой готовности».

Лолета 1861 г. он пробыл в Сибири, — сначала Западной, потом Вос-
точной. В Сибири он и женился на польке Антонине Квятковской. Здесь
он, между прочим, попал под покровительство приходившегося ему
родственником генерал-губернатора Восточной Сибири Муравьева-
Амурского, — и, с своей стороны, искренне увлекшись размашистою
и несколько фантазерскою натурою Муравьева, оказал ему «протекцию»,
защищая в герценовском «Колоколе» от нападок, которым тот подвер-
гался. В июле 1861 г., пользуясь весьма значительною свободою пере-
движения, он проплыл (под «легальным» предлогом) по Амуру до Нико-
лаевска, а оттуда без особых приключений на американском судне уехал
в Японию, из Японии же в Америку. Герцен выслал ему в Нью-Йорк денег
на проезд в Лондон, — и Бакунин в конце 1861 г. был уже в кругу своих
друзей. Он еще до приезда оповестил их о своих ближайших намерениях.

«Друзья! — писал он еще из Сан-Франциско, с пути, — всем существом
стремлюсь я к вам и, лишь только приеду, примусь за дело, буду у вас
служить по польско-славянскому вопросу, который был моей Мее бхе
с 1846 года и моею практическою специальностью в 48 и 49 гг. Разруше-
ние, полное разрушение Австрийской империи будет моим последним
словом; не говорю — делом, это было бы слишком честолюбиво; для
служения ему я готов идти в барабанщики, или даже в прохвосты71, и,
если мне удастся хоть на волос подвинуть его вперед, я буду доволен»'11.
Началась самая кипучая его деятельность по части славянских сношений,
переговоров о новых организациях в славянских землях и т. д. Но славян-
ский вопрос, который в эти годы был дальше, нежели когда-либо от чего
бы то ни было, напоминающего вступление в революционный фазис,
Бакунина надолго занять теперь уже не мог. Зато русская действитель-
ность, переживавшая тогда знаменательный кризис, привлекла все его
внимание. В брошюре «Народное дело: Романов, Пугачев или Пестель?»
он указывает на необходимость немедленного созыва «Земского все-
народного собора» для «разрешения земского народного дела», т. е. для
широчайшего политического освобождения русского народа и прове-
дения социальных реформ. Ему хочется верить, что мирный исход еще
возможен. «Скажем правду: мы охотнее всего пошли бы за Романовым, —
если б Романов мог и хотел превратиться из петербургского императора
в царя земского. Мы потому охотно стали бы под его знаменем, что сам
народ русский его еще признает и что сила его создана, готова на дело,
могла бы сделаться непобедимою силою, если б он дал ей только кре-
щение народное. Мы еще потому пошли бы за ним, что он один мог бы
совершить и окончить великую мирную революцию, не пролив ни одной
капли русской или славянской крови.

Кровавые революции, благодаря людской глупости, становятся иногда
необходимыми, но все-таки они — зло, великое зло и большое несчастье,
не только в отношении к жертвам своим, но и в отношении к чистоте
и полноте достижения той цели, для которой они совершаются. Мы
видели это на революции французской. Итак, наше отношение к Рома-
нову ясно. Мы не враги и не друзья его, мы друзья народно-русского,
славянского дела. Если царь во главе его, мы за ним. Но когда он пойдет
против него, мы будем его врагами»7111. Впрочем, Бакунин бестрепетно
смотрит на возможность кровопролития для осуществления его про-
граммы: «Ни для него (царя. — Е. Г.) и ни для кого в мире мы не отсту-
пимся ни от одного пункта своей программы. И если для осуществления
ее будет необходима кровь, да будет кровь»1Х.

Бакунин страшно преувеличивал революционизм тогдашнего настро-
ения в русском народе и предрекал (в 1862 г.) большую беду, если царь
не созовет в 1863 г. Земского собора. И. С. Тургенев, которого Бакунин
давно уже раздражал своими увлечениями, — даже пари предложил ему
чрез Герцена, что царь в 1863 г. ничего не созовет и что 1863 год пройдет
«преувеличенно тихо».

18бЗ год, однако, «преувеличенно тихо» не прошел, хотя никакой
революции в коренной России не случилось: он принес польское вос-
стание. Бакунин всегда склонен был гораздо более горячо сочувствовать
полякам, чем всем прочим нерусским славянам. Отчаянные революцион-
ные усилия Польши его привлекали и пленяли. Он весьма существенно
способствовал тому, что «Колокол» отказался от той сдержанной ноты,
которая в нем сначала была слышна относительно польского дела, —
и перешел решительно на точку зрения, практически весьма близкую
к точке зрения повстанцев. У Бакунина были широкие (и вполне фан-
тастические) надежды, что польское восстание даст непосредствен-
ный толчок самостоятельным восстаниям в западнорусских областях,
а также в Украине, на Дону, на Волге. Склонен был он также не замечать
действительно существующих националистических тенденций (вроде
претензий на восстановление «исторической Польши» ит. п.) и мечтать
о том, чего вовсе не существовало, — о демократическом единении всех
элементов восстания, о «крестьянской земле», как об одной якобы из
целей восстания, и т. д. Жажда непосредственной деятельности овладела
им. Ему не удалось пробраться в Польшу для вступления в ряды инсур-
гентов; препятствия не дали ему поехать дальше Швеции, где он повел
горячую агитацию в пользу поляков, считая существенным сочувствие
этой праны и питая несбыточную надежду на шведское вмешательство.

Но его единение с поляками не могло бы быть продолжительным,
даже если бы восстание вопоржествовало: слишком разительны были
коренные различия между убеждениями Бакунина, с одной стороны,
и всех без исключения активно выступавших тогда фракций польского
общества — с другой стороны. Революционное движение само но себе,
независимо от внутреннего содержания выдвигавшейся программы,
могло приковывать его всецело к польским делам, только пока оно еще
длилось. После 18бЗ г. жизнь Бакунина окончательно уходит на дело
подготовления того всеевропейского «социального переворота», в неиз-
бежность и, главное, близость которого он верил самым безусловным
образом. Еще в 40-х гг. и, в частности, в 1848 г. он выдвигал социальные
задачи грядущей революции на первый план. Идея социалистического
переворота теперь, в 60-х гг., овладевает им окончательно. С 1863 г. он
живет то в Лондоне, то разъезжает по Италии, но Швейцарии, всюду
материально либо прямо бедствует, либо, во всяком случае, нуждается
в деньгах, и всюду деятельно хлопочет над созданием тайного общества
(по его словам, 1864—1866 гг. всецело ушли у него на это дело). Это тай-
ное общество революционных социалистов, по мысли Бакунина, должно
было заняться дальнейшей агитацией и пропагандой для численного

увеличения своих кадров и подготовки к решительному выступлению,
когда придет срок. Называлось это общество «Союзом революционных
социалистов».

И во Флоренции, и в Неаполе, где Бакунин в эти годы подолгу живал,
ему приходилось вести ярую полемику против старых республиканцев-
маццинистов. Нужно заметить, что после первых решающих шагов,
сделанных итальянским объединением, маццинисты, естественно,
утратили былой революционизм настроения и, к тому же, в полном
согласии, впрочем, со своею всегдашнею программою, повели во имя
деизма борьбу против позитивистских увлечений итальянской молодежи
60-х гг. Бакунин во всем этом усмотрел реакцию и чуть не клерикальные
наклонности. Он увлекся острым тогда во всей романской Европе чув-
ством ненависти к Пию IX и к папству, как принципу и политическому
факту, — и стал самым пылким и решительным борцом против всего, что
так или иначе казалось ему отступлением человеческого разума пред
мистическими тенденциями. Таким-то образом и оказалось, что такие
вековечные смертельные враги, как Маццини и папство, приобрели
одновременно одного и того же общего противника...

Беспокойное внимание широких слоев европейской буржуазии
в первый раз Бакунин привлек в 1867 г., когда он воспользовался кон-
грессом «Лиги мира и свободы», собранным в Женеве, чтобы выступить
там с чисто социалистическою декларацией). Он поставил торжество
антимилитаризма и идеи всеобщего мира в прямую связь с грядущим
социальным переворотом, который изменит все людские отношения.
В безобидный праздник буржуазно-демократических разглагольство-
ваний на филантропические темы Бакунин внес тревожную и как бы
у!-рожающую ноту. Окончательно Лига разобрала, в чем дело, лишь год
спустя, на втором конгрессе, когда Бакунин вздумал заставить Лигу
формально примкнуть к социалистическим принципам.

Конечно, Бакунин и его товарищи потерпели неудачу и основали
тогда же «Интернациональный союз социалистической демократии»*,
с целью борьбы за полное социально-экономическое и политическое
освобождение и уравнение людей, за переход земли и всех без исключе-
ния орудий производства в коллективную собственность всего общества,
за превращение человечества в союз грудящихся ассоциаций, где госу-
дарственная власть была бы совершенно не нужна в том смысле, как ее
теперь понимают. С этого времени анархистская нота звучит у Бакунина
все сильнее и сильнее. К проповеди анархии, как идеала общественного
устройства в будущем, у Бакунина присоединялась готовность при-
знавать неизбежною и ту бурную, разрушительную анархическую эру,
которая может, по его соображениям, сменить буржуазный порядок
вещей и расчистить место для нового, идеального, безгосударственного
уклада. Вот это обстоятельство и сделало Бакунина самым ненавистным
и «страшным» из всех теоретиков анархии, — в глазах Лавеле и дру-
гих буржуазных критиков. Союз, основанный Бакуниным, примкнул
к «Интернационалу», руководящим деятелем которого был Маркс.
1868—1869 годы прошли для Бакунина в самой оживленной деятель-
ности, прежде всего в агитации между швейцарскими рабочими, среди
которых ненавистный Бакунину мелкобуржуазный тип упорно боролся
с типом революционно-пролетарским. Бакунин именно и видел задачи
Интернационала в организации и всяческой поддержке рабочих второго
типа. В эгги же годы начались или, вернее, возобновились неприязненные
отношения между Бакуниным и Марксом.

Между этими двумя деятелями с давних пор отношения не нала-
живались. То они ссорились, то мирились. Еще в 40—50-х гг. Марксу
случалось возводить на Бакунина (или, чаще, повторять за другими)
разные неосновательные обвинения, которые потом брались назад,
когда Бакунин или (во время заключения и ссылки) его друзья приво-
дили доказательства ложности предъявленных обвинений. Слишком
неодинаковые у них были натуры; а кроме того, оба были инициаторы,
оба были лишены и тени способности подчиняться кому бы то ни было,
оба, начиная дело, ни у кого никаких благословений не спрашивали.
К этому прибавились и теоретические, и организационные разногласия.
Бакунин усматривал в социализме Маркса авторитарность, Маркс и его
последователи могли не любить в социализме Бакунина преобладание
анархистских принципов.

Нужно, впрочем, отметить в ряду с этой враждой, что Бакунин питал
огромное почтение к гигантской умственной работе, совершенной Марк-
сом на пользу всемирного пролетариа та, — и к результа т ам этой работы;
а Марксу тоже случилось оставить несколько теплых отзывов о Бакунине.
Так, он печатно называл его своим другом; печатно же с большим ува-
жением отозвался о его деятельности в качестве одного из начальников
обороны восставшего Дрездена от прусских войск.

Теперь, в 1868—1869 гг., вражда вспыхнула из-за вопросов орга-
низационных и тактических. Маркс потребовал, чтобы бакунинский
«Международный союз социалистической демократии»*1, если желает
быть в связи с Интернационалом, — прекратил бы самостоятельное
существование и стал, просто, секциею Ин тернационала. Летом 1869 г.
это и случилось, как желал Маркс; спустя полгода окончило свое суще-
ствование и другое бакунинское общество — тайное — революционных
социалистов, о котором мы уже говорили и которое было основано
Бакуниным еще в 1864 г. Но чем ярче оттенялось течение в сторону
анархистских принципов, под прямым влиянием Бакунина, — тем хуже
должны были делаться отношения между Марксом и Михаилом Алексан-
дровичем. Опять пошли третейские суды (в 1869 г. между Либкнехтом,
обвинявшим Бакунина, что он русский провокатор, — и оклеветанным
[Бакуниным]), примирения, новые ссоры и недоразумения и т. д. Дело
окончилось расколом сначала в Романской федерации, причем Бакунин
стал на сторону отколовшейся фракции, решительно отрицавшей какую
бы то ни было тактику рабочего пролетариата, кроме той, которая спо-
собствует подготовлению сил для революционной борьбы и приближе-
нию момента этой борьбы. Эта фракция считала вредной и реакционной
политическую деятельность рабочего класса на почве существующих
в буржуазном обществе законодательных учреждений. После этого,
в августе 1867 г., Бакунин был исключен из числа членов женевской
секции Интернационала.

Но в этот момент все внимание Бакунина привлечено было завя-
завшейся Франко-прусской войной и ее возможными последствиями
для пролетариата Европы. Он всею душою желал поражения Пруссии,
в победах которой усматривал залог прочной и жесгокой всеевропейской
реакции на много лет. В близость русской революции он в это время уже
меньше верил, чем прежде. Быть может, разрыв с Нечаевым, которым он
вначале страшно увлекся и от которого гак много ждал, — может быть,
этот разрыв, вызванный горьким разочарованием в молодом револю-
ционере, — повлиял на Бакунина в данном случае. Бакунин всячески
поддерживал Нечаева, помогал, насколько мог, затеваемым в России
Нечаевым предприятиям, — и горько потом каялся, убедившись в том,
что Нечаев ему далеко не все говорил и не так говорил, как было согласно
с истиною. Нечаевское дело, бесспорно, не принесло пользы Бакунину
ни в России, ни в Западной Европе, хотя в действиях, которые Нечаеву
ставились в вину (радикальным) общественным мнением, Бакунин
никакого участия не принималхп. Замечательно, что именно со времени
разрыва с Нечаевым мы уже не встречаем ни в писаниях Бакунина,
ни в воспоминаниях о нем следов прежней его бодрости и уверенности
касательно близости революционной бури в России.

Но с тем большим волнением следил он за событиями войны, при-
нимавшей такой ужасный для Франции оборот. Для Бакунина уже осенью
1870 г. судьбы революции неразрывно связались с судьбами Франции.
Пруссию и прусский дух, и юнкерство, бранденбургские традиции
и культ казармы, монархизм не за страх, а за совесть, — все это Бакунин
ненавидел уже давно и вся эта «кнуто-германская» — как он тогда же
выразился — сила ликовала и провозглашала свое полное торжество.
План Бакунина спасти Францию отличался, конечно, утопизмом и схе-
матичностью, двумя чертами, свойственными, между прочим, вообще
его мышлению. Ему казалось возможным повторить 1792 г., всенарод-
ный отпор революционных сил Франции неприятельскому нашествию,
но только объединяющим и одушевляющим лозунгом должен на этот раз
послужить призывный клич пролетарской революции и пр. и пр. 15 сен-
тября 1870 г. он приехал в Лион, где затевалось революционное восстание
против правительства национальной обороны, — восстание в духе позже
последовавшей попытки 31 октября в Париже или 18 марта 1871 г. Сей-
час же Бакунин поместился в центре действия и подписал прокламацию
о созыве революционного конвента. Вспышка произошла 26 сентября,
инсургенты овладели зданием думы, и переполох был наделан по всей
стране, но этот успех оказался эфемерным. Начались репрессии, Бакунину
удалось спастись и, побывавши некоторое время в Марселе, ему при-
шлось уехать в Швейцарию. В эту страшную зиму и весну он неустанно
работал пером, написал яркий памфлет «Ь’ешрйе кпои1о-^егтап1чие е!
1а гёуо1иНоп 8ос1а1е»хш, защищал потом Парижскую коммуну от свирепой
ругани и клевет буржуазной прессы, а также от нападений ничего даже
приблизительно в Коммуне не понявшего старика Маццини.

После усмирения Коммуны преследования против Интернационала
начались во всех странах, где только существовали его секции, — кроме
Англии и Швейцарии. Несмотря на это, Бакунин продолжал вести дея-
тельную пропаганду. В конце 1871 г. образовалась Юрская федерация,
составленная лицами, недовольными централизацией власти над Интер-
националом в руках Главного Совета. Бакунин фактически стал главным
руководителем и вдохновителем новой федерации, которая, заявляя себя
принадлежащею к Интернационалу, не скрывала в то же время наме-
рений бороться против попыток центральной организации присвоить
себе безусловную власть. Вражда между Главным Советом и Бакуниным
возгорелась с новою силою, и на Гаагском конгрессе делегатов Интер-
национала, 7 сентября 1872 г., Бакунин был исключен из числа членов
Интернационала, причем, между прочим, против него выставлено было
обвинение, пятнающее его репутацию.

Обвинение это (совершенно вздорное) было опровергнуто тотчас же
Огаревым, Ралли, Зайцевым и другими выдающимися русскими эми-
грантами в торжественном и негодующем протесте, напечатанном за
полными их подписями. Но уже все равно ничто не могло спасти Интер-
национал отраскола. Спустя несколько дней после Гаагского конгресса (в
том же сентябре 1872 г.) Юрская федерация собрала свой конгресс; к ней
примкнули все итальянские, испанские и значительное число француз-
ских и американских секций Интернационала. Этот Юрский конгресс
объявил, что не признает гаагских решений и, значит, считает Бакунина
членом. В 1873 г. собрался в Женеве общий конгресс, чтобы оконча-
тельно установить порядок в Интернационале; конгресс этот высказался
в пользу автономии,!’, е. организационного принципа, отстаивавшегося
Бакуниным. Но все равно Интернационал уже никогда не оправился
от последствий раскола, ничего этот Женевский конгресс, в сущно-
сти, не упорядочил, и никакого примирения фактически не произвел.
Интернационал в эти годы вообще утрачивает былое значение, кото-
рое переходит к отдельным национальным социал-демократическим
и социалистическим организациям.

Последние годы Бакунина прошли на даче итальянского друга Баку-
нина Кафьеро в итальянской Швейцарии. Он долго и трудно болел.
Невесело было и на душе у него, если судшь по вырвавшимся у него за
десять дней до смерти словам, что «народы всех стран утеряли револю-
ционный инстинкт».

1 июля 1876 г. Бакунина не стало.

Долгое время самое имя этого замечательного человека было под
запретом. Интерес к нему оживляется теперь, когда настала русская
революция, которую он так ждал и призывал. Кончая эту беглую заметку,
напоминающую главные факты жизни Бакунина, нам хотелось бы выра-
зить надежду, что недалеко то время, когда Бакунин дождется полной,
всесгоронне освещающей биографии, — исчерпывающей историю поры-
вов его мысли и его революционных метаний. Когда такая работа будет
сделана, заполнится немаловажный пробел в истории общественных
движений средины XIX в.
Воспоминания об учебе в Херсонской гимназии

Глубокоуважаемый Эрнест Ефимович!

Отвечаю Вам на Ваше любезное письмо, в котором Вы сообщили
очень меня порадовавшую и взволновавшую весть о том, что мои сограж-
дане херсонцы почтили меня и пожелали, чтобы я вспомнил о годах
детства, проведенных в Херсоне, в большом доме на углу Суворовской
и Потемкинской, над большой чьей-то аптекой, помещавшейся в 1 этаже,
а моя семья жила во 2 этаже.

Годы эти были хорошими годами, и о милом, уютном городке у меня
остались наилучшие воспоминания. Да и о гимназии тоже. И Волянский ,
читавший у нас историю, и чех Индра, любимец всего заведения, имя
которого, как человека, привившего мне любовь к Чехии, значится
в обоих моих дипломах доктора йопопз саша, полученных мной в 1947
и 1949 гг. от университетов в Праге и в Брно, — и Кустовский — директор
и замечательный специалист в области древних литератур, и ряд других
преподавателей оставили по себе хорошую память. А мало ли радостей
давали две прекрасные библиотеки (городская и другая, почему-то назы-
вавшаяся «библиотекой приказчиков»)! Туда мы бегали читать новые
журналы и там же передавали друг другу украдкой запрещенные плоды:
Плеханова, письмо Цебриковой Александру Ш и другую нелегальщину.
Приходилось ухо держать востро: один мой одноклассник был исключен
без гграва поступления куда бы то ни было за ч тение Писарева. «Человеки
в футляре» и доносчики действовали непосредственно, через «округ»,
т. е. через попечителя учебного округа, знаменитого своей из ряда вон
выходящей тупостью Мусина-Пушкина, прославившегося своей нена-
вистью к двум революционным поэтам: Некрасову и «Чернушевичу».
Особенно он сердился на «Чернушевича» за его роман «Что делать?».
Эта скромная эрудиция не мешала ему, на горе херсонской и прочих
гимназий Одесского округа, делать блестящую карьеру.

В детские или первые отроческие годы часто определяются уже
умственные вкусы и предрасположения. Увлекаться историей я начал
с третьего класса. До той поры я считал историей «Сергея Горбатова»,
«Монте-Кристо», «Королеву Марго», «Дочь египетского царя» и т. п.
Но в 3 классе мне это начало казаться скучноватым, и я, случайно напав
на Маколея и Костомарова, стал их поглощать том за томом. Впечатле-
ние было громадное. Было дело в 3 классе гимназии, так что до моего
нынешнего юбилея11 оставалось еще довольно много времени, — но раз-
будите меня сейчас среди ночи и прикажите наизусть сказать процесс
епископов при Якове II Стюарте (по Маколею) или поимку и казнь Сте-
пана Разина (по Костомарову), — и я вам расскажу то и другое на полную
пятерку.

Несколько позже (уже в 4 классе) взялся я за «Историю России»? Сергея
Соловьева. Этот был потруднее, но я инстинктивно верил ему больше,
чем Маколею, Костомарову, Тьеру и другим, стишком уж эффектно пишу-
щим и слишком явно увлекающимся. Сам-то я еще ровно ничего не знал,
и ни малейшей почвы для критики их у меня не было, конечно. Но все-
таки смутно мне начинало казаться, что и Вильгельм Оранский не такой
сладчайший Сахар Медович, как его расписывает Маколей, и Наполеон
не такой распрекрасный, как его навязывает читателю Тьер, и что гет-
ман Мазепа, наперекор всем усилиям Костомарова, был сущей бестией.

А вот Сергей Михайлович Соловьев постепенно становился моим
идеалом, и я ему верил слепо, как только дается смертным верить в 4,
5 и даже 6 классах, куда еще нет доступа позднейшему скептицизму.
Я жадно читал все, касающееся биографии Соловьева, и мне решительно
все казалось в нем непререкаемо прекрасным, даже то, что он вместо чая
пил содовую воду с молоком. Не скрою, что я даже попытался украдкой
подражать в этом пункте моему идеалу, но ничего не вышло, смесь пока-
залась вопиюще отталкивающей.

Но были у меня в эти детские и полудетские годы и другие увлечения,
менее возвышенного характера, чем Соловьев. Мы с моим ближайшим
товарищем Колей Наумовым часто шлялись по херсонским «валам»111,
бегали на пристань, ездили ловить раков на Голую Пристань, гуляли
с гимназистками, мигом улетучиваясь при появлении грозного над-
зирателя «Совы», вдохновившего лиру Кольки Наумова: «Замечатель-
ная птица надзиратель наш Сова! Совы видят только ночью — наша ж
Совушка — всегда!»

К порядкам и укладу учебной жизни мы, в общем, относились, в луч-
шем случае, с юмором, а чаще, особенно в 7 и 8 классе, с определенным
сарказмом. Чего бы я не дал, чтобы увидеть снова (и зачем, зачем я его
выбросил?) наш черный гимназический билет с бессмертными «пра-
вилами», начинавшимися текстуально так: «Писание учит нас: будьте
совершенны, как совершенен отец наш небесный. Стремясь к столь
высокой цели, гимназист обязан: 1) не пропускать уроков без уважитель-
ных причин; 2) при встрече с г. министром, попечителем, директором,
преподавателями снимать кепи; 3) не курить» и т. д. Столь просто было
достигнуть божественного совершенства! И ведь текст этого билета сочи-
нял не ядовитый сатирик Щедрин (он до этого не додумался), а министр
народного просвещения Дмитрий Толстой...

Если в гимназии жилось, в общем, не плохо (или не вполне плохо),
то лишь постольку, поскольку и учебники и подавляющее большинство
преподавателей уклонялись от выполнения бюрократических предна-
чертаний, сплошь и рядом наглых и гнусных по своему полицейско-
шпионско-мракобесному замыслу, но, к счастью, во многом просто
неосуществимых и неудобоконтролируемых.

А к еще большему счастью, многие из нас, в том числе и я, росли под
решающим влиянием не гимназии, но семьи. Культурная, дружная, любя-
щая семья приучала к чтению, приобщала к великой русской литера гуре,
заботилась об общем развитии, об основательном ознакомлении детей
с иностранными языками.

Никого почти из моей так горячо любимой мной семьи в живых уже
не осталось, кроме младшей сестры, ушли из жизни и очень многие това-
рищи. Но в Херсоне же в конце своего пребывания в гимназии встретился
я с гимназисткой гимназии Газединовых Лелей Михайловой, которая
вскоре (когда я уже стал студентом) сделалась моей женой. Мы с ней
часто вспоминаем теперь наши прогулки по городу, по его окрестно-
стям и катанья вдвоем по Днепру и его притокам — Ингульцу, Гнилуше.
Светлые, счастливые моменты жизни...

Давно, очень давно расстался я с милым Херсоном, а до сих нор вос-
поминания, с ним связанные, и волнуют, и согревают сердце.

Шлю от души привет родному городу и сердечную благодарность
моим дорогим согражданам, пожелавшим поздравить меня с получе-
нием награды от Советского правительства1' и ласково вспомнившим

о своем земляке.

Академик Евг. Тарле

Это Вам для справки:

Глубокоуважаемый Эрнест Ефимович, посылаю Вам воспоминания
о Херсоне, которые Вы пожелали. Я жил с семьей родителей в доме
на углу Потемкинской и Суворовской (большой дом, где внизу была
чья-то аптека; а мы были на 2-м этаже). Посылаю Вам книжку с перечнем
моих трудов, изданную Академией наук'.
Р. 8. Вас интересуют мои звания?

1) действительный| член Академии наук СССР;

2) профессор Московского гос. университета;

3) профессор Института международных отношений;

4) трижды лауреат Сталинской премии I степени;

5) почетный доктор (йопопз саиза):

а) Парижского университета (Сорбонны),

Ь) Норвежского университета (в Осло),

с) Пражского университета,

<1) Университета в Брно (Чехия);

е) Член Норвежской Академии наук.

1/ХП. 1950
Архивы Запада1

Товарищи, 51 хочу с вами поделиться теми впечатлениями, которые
я вынес от своей работы в архивах Запада. При этом я ос тановлюсь на тех
моментах, которые, как мне кажется, больше всего могу)’ вас, будущих
архивных деятелей, заинтересовать в смысле организации дела.

Я начну с одного из самых огромных мировых архивов Запада —
с Национального Парижского архива. Если у меня хватит времени,
я коснусь английского архива, голландского, германского, итальянского,
швейцарского — тех архивов, в которых я работал. Правда, не знаю, хва-
тит ли у меня времени для этого.

Я начну с самого большого, очень образцово в некоторых отношениях
поставленного архива — Национального архива. Это один из главнейших
архивов мира, который заключает в себе, в сущности, принципиально,
всю документацию всей французской истории, оставшуюся от прежних
веков и постоянно пополняемую, согласно существующему закону. Каж-
дый год все ведомства без исключения обязаны делать заявку в Нацио-
нальный архив. Национальный архив посылает к ним своих служащих,
и эти служащие получают ех оШсю (не в виде любезности, а ведомство
обязано это сделать) всю документацию данного ведомства, которой
стукнуло 50 лет от роду. Всякий документ, которому 50 лет, не должен
оставаться в ведомственном архиве и должен быть отдан в Националь-
ный архив. Это происходит каждый год. Национальный архив таким
образом необычайно растет из года в год.

Одним из правил архива является закон (архивные законы были
ус1 ановлены впервые Наполеоном, и затем они постоянно пополнялись
распоряжениями правительства первой половины XIX в.), согласно кото-
рому архив не имеет нрава ни покупа ть, ни принимать в дар (завещание)
документы. Если есть документы, хотя бы имеющие огромную истори-
ческую ценность, оказавшиеся в обладании какого-либо частного лица,
то это частное лицо может продать их кому угодно, может продать Нацио-
нальной библиотеке, у которой имеется свой рукописный отдел, но не
Национальному архиву. Национальный архив не имеет права ни покупать,
ни принимать в завещание документы. Всякий документ должен посту-
пать в Национальный архив из правительственного учреждения.

Стенограмма лекции, прочитанной в Историко-архивном институте 2 дека-
бря 1939 г.
Национальный архив занимает колоссальную площадь так называе-
мого дворца Субизов. Это огромный дворец, который выходит на четыре
квартала и который уже теперь доверху набит документами. Этому
архиву также, вероятно, придется отводить новое помещение. Дворец
Субизов был отведен под Национальный архив по приказу Наполеона I,
и Национальный архив там находится.

Служащих в огромном Национальном архиве сравнительно мало.
Этих служащих, когда я там работал, было всего 46 человек. С тех пор
их число не увеличилось, а убавилось, потому что наступили трудные
финансовые времена, и правительство стало беспощадно уничтожать
штатные места. А так как во главе министерства стояли люди, совер-
шенно не знакомые с этим делом, то они легче всего стали сокращать
архивных работников. Было примерно 46 человек, теперь, кажется,
40 или 42. Это, конечно, крайне мало.

Но тем не менее эти люди имеют некоторый плюс, положительное
свойство: это все старослужащие. Дело в том, что архивная служба счита-
ется службой чрезвычайно почетной и сравнительно с другими чиновни-
чьими службами относительно выгодной. В Национальный архив может
поступить человек, прошедший большой служебный искус: он должен
кончить высшее учебное заведение, затем он должен пройти через Ёсо1е
(1ез СИайез («Школу хартий»), соответствующую нашему институту, но в
которой обучение укладывается в два года. Я думаю, что если бы вас
заставили эти два года так работать, как заставляют работать их, у вас,
вероятно, появилось бы отвращение к архивной службе; там действи-
тельно исключительно тяжелые условия и, в частности, свирепейшие
экзамены, совершенно бессмысленно строгие экзамены, — не думайте,
что я хвалю такую преувеличенную строгость экзаменов — словом, там
люди два года каторжно работают, потому что там свирепейшие полу-

курсовки, полугодовые экзамены, на которых очень многие вылетают
благодаря беспощадности экзаменаторов, а иногда даже люди, которые
проработали эти два года благополучно, проваливаются на последнем
экзамене; там устраиваются экзамены по целому ряду специальных
наук и искусств, которые там преподаются и которые действительно
занимают все время.

Человек, прошедший эту школу и получивший диплом Школы хар-
тий, получает сначала место где-нибудь в далекой провинции, иногда
в колониях, в Алжире. Словом, если его карьера идет успешно, он,
только прослужив 10—15 лет в провинции, может попасть в Нацио-
нальный архив.

Но при этом служба архивиста прочно обеспечена. Архивист’ обеспе-
чен по закону прочнее, чем, скажем, профессор. Профессоров министр
может без особого труда выгнать вон, когда ему заблагорассудится,
а архивиста выгнать нельзя. Архивист может быть или удален по суду,
или его отставка должна пройти через очень сложные бюрократические
формальности, когда он может защищаться и протестовать. Словом, его
удалить в высшей степени трудно. Люди обычно поступают в архив и уже
кончают свою служебную жизнь на этом деле.

И это неспроста. Дело в том, что во Франции распространено воззре-

ние — и это воззрение отчасти правильно — что архив радикально отли-
чается от библиотеки: в библиотеке можно, в крайнем случае, менять
служащих, потому что сделаться библиотекарем данной библиотеки
сравнительно не так трудно и, кроме того, в библиотеках есть каталоги.
В архивах прежде всего нет настоящих каталогов, да и быть их не может.
Вы приходите в Национальный архив и вам подают списки. Представьте
себе эти два толстых тома, в которых обозначено, например, «Торговля
и промышленность», «Соттегсе е1 1псН1.«з1г1е», и потом дальше стоит
буква Р-12, потом Т и дальше — 46 000. Это значит 46 тысяч документов
подразумевается под этой одной строчкой! И затем в скобках обозна-
чены годы, приблизительные годы, к которым эти документы относятся.
Вот извольте тут что-нибудь понять!

Вы говорите, зачем вы пришли в архив, какая именно «коммерция
и индустрия» вас интересует, за какой период. Вы подаете свое требова-
ние, и вам служащий находит. Но для того, чтобы найти, он-то должен
знать этот фонд, а для того, чтобы знать этот фонд, он должен дей-
ствительно полжизни проработать здесь, иначе нельзя. Таким образом
служащие заменяют собой каталоги, заменяют собой целый такого рода
справочный институт, который никто другой заменить не может.

Затем, архивный документ очень прихотлив. Архивы не составля-
лись для историков, а составлялись в процессе служебной необходимо-
сти. Поэтому в одних и тех же папках собраны разнообразные массы
документов, и надо знать, где что находится. Этого никто решительно
не может знать, кроме архивиста данного отдела.

Теперь я хочу в своем беглом анализе сказать вам, как проходит эта
работа. Опишу день ученого, который там работает. Я беру в данном
случае Национальный архив не потому, что я его знаю, но и потому, что
он служит образцом для целого ряда западноевропейских архивов.

Когда вы приходи те впервые в этот архив (допуск в этот архив обстав-
лен некоторыми трудностями, особенно для иностранца), вы должны
непременно иметь от своего полпредства удостоверение, и тогда вас
допускают. Вам заводят особый архивный паспорт, куда вписывается
ваша фамилия. Там лежит большой лист, к которому постепенно под-
шиваются другие листы. Вас спрашивают, что вам угодно. Вы занимае-
тесь тем-то, занимаетесь Бабефом или промышленностью за такой-то
период или дипломатией времен Луи-Филиппа, и вы пишете это. Вам
предлагают прийти на другой или на третий день, в зависимости от
вашей просьбы. Ваше требование вшивается в ваш архивный паспорт.
Вы приходите. Ваша тема занимает документы, находящиеся в десяти
папках или десяти картонах. Вы пишете, какой картон вам нужен, и на
вашем столе (для вас заводится определенное место) вам ставят этот
картон. При этом надо указать, что никогда не ставят двух картонов —
это ошибка, которая у нас допускается. Я не знаю, как у вас в Москве,
но в Ленинграде очень недавно еще допускалось. Нельзя ставить два
картона сразу. И в Национальном архиве считалось это уголовным пре-
ступлением, и изгнанию со службы подвергался тот архивист, который
ставил два картона.

Вы понимаете почему? Потому, что вы можете не по злоупотре-
блению, а по небрежности переложить один документ из одной папки
в дру|ую и тогда этот документ навеки пропал, его никогда не разыщешь.
Поэтому стави тся только один картон. И вы его можете использовать.

Когда вы вынимаете из этого картона один документ за другим, вы
замечаете, что по коврам, которыми покрыты залы Национального
архива, прохаживаются разные люди: молодые и среднего возраста
и даже старички в особых треуголках злокачественного вида и мундира;
они гуляют между столами. Они не стесняют вас, потому что всё покрыто
войлоком и коврами, чтобы не было слышно, но вы чувствуете себя под
непрерывным бдительным надзором. Надо сказать, что это правило
не лишено своего положительного достоинства. У нас, например, это
плохо организовано, неправильно, надо сказать. Почему? Потому что
прежде, чем допустить вас в архив, вы проходите через формальности.
Но эти формальности ничуть не помогают сохранению архива. Да, у вас
есть паспорт и вас допускают, но дальше вам предоставляется делать
с документом что угодно, за вами никогда никто не следит. И если вы
ученый добросовестный человек, это не беда, но всюду в архив приходят
разные люди. Например, кража документов — это смертельная опас-
ность, которую преследует каждый архив, должна быть устранена. Можно
уменьшить формальности в смысле спрашивания паспортов милицио-
нерами при входе в архив, но непременно нужно усилить бдительность
относительно самих картонов и относительно самой работы над этими
картонами, потому что расхищения, конечно, возможны.

Теперь дальше: что бы вы ни спросили в этом году, в будущем году,
через десять лет, все это записывается в ваш список, так что ваша ученая
биография изображена в этом списке, поскольку, конечно, она касается
Национального архива. Вы сами сможете проследить, что вы требовали
хотя бы 20 лет тому назад, какие картоны у вас были, каких не было. Все
это навеки остается в вашем архивном паспорте, который, впрочем, вам

на руки не выдается, а остается, конечно, в архиве.

Вот приблизительно как организована работа и как организован
надзор за работающими в самом архиве. Дальше особо стеснительных
правил нет. Переписывать документы вы можете. Вы не должны только
перекладывать документы, не должны менять места документа в кар-
тоне. Вообще картон — это наиболее деликатная час ть дела, даже если
в них ничего нельзя. Можно лишиться права посещения архива, если вы
не так положите докумен ты, потому что при этом они тоже мо1ут зате-
рян ься, и бывали случаи, когда документ, вложенный в другой документ,
терялся для целых поколений следующих историков.

Кроме картонов есть гак называемые регистры. Во Франции реги-
страми называются переплеты, в которые вплетены документы. Их вам
могут выдать несколько, потому что вы их перепутать не можете. Их
можно получать два-три сразу, но картон только один.

Так организована работа в Национальном архиве. В праве посещать
Национальный архив вам обыкновенно не отказывают по политическим
причинам. Считается принципиально, что документы выдаются старые,
которым минимум 50 лет, и значит выдавать их безопасно. Но на деле
это далеко не всегда обстоит так. Некоторые ведомства, например,
Министерс тво иностранных дел, не выдает свои документы через 50 лет,
для него этот срок расширен до 75 лет, да и такие документы не всегда
выдаются. Парижский архив Министерства инос транных дел — это тоже
богатейший архив, колоссально богатый архив, хотя и не такой богатый,
как Национальный, но специфически богатый в части всей дипломати-
ческой истории Франции, и в нем занятия обставлены более строго. Там,
конечно, и выдается далеко не все, и выдается с ограничениями. Вот одно
из этих ограничений я вам опишу.

Это было довольно давно. Был я тогда молод и неопытен, а посему
пошел в Национальный архив , потребовал там то, что мне было нужно.
Я тогда, помню, интересовался донесениями французских послов при
Николае I. Меня интересовало, как отражались в их донесениях попытки
аграрной реформы и т. и.11 Словом, мне необходимы были эти документы.
Меня допустили честь-честью, и я потребовал эти документы. Мне их
дали. Между прочим, там нет папок, а только томы. В эти томы вплетены
были разного формата бумаги: и большие меморандумы и маленькие
бумажки. И я заметил в один из первых же дней работы, что сквозь
некоторые страницы в недрах этого тома, сквозь специально устро-
енные дырочки продернут шелковый шнурочек и приложена печать.
Так что нельзя посмотреть, что находится внутри. Томом вы можете
пользоваться, но внутренними страницами этого тома вы не можете
пользоваться. Не скрою, что я сначала пытался технически обойти это,
т. е. сунуть свой нос внутрь. Но эта попытка не увенчалась успехом,
потому что предвидели такие усилия со стороны научных работников
и предусмотрели их.

Тогда я, сдавая их вечером того же дня, когда меня поразило это
неожиданное явление (повторяю, я тогда был молод и неопытен), наивно
обратился к лицу, сидевшему за столом: «Почему это запечатано?» Он
мне ответил текстуально: «Потому что запечатано». Я удовлетворился
этим объяснением. Затем я спросил лицо, рекомендовавшее меня в этот
архив (туда нужна была специальная рекомендация) — покойного Олара,
известного историка Французской революции, и он мне сказал, что это
определенное правило: это донесения на основании шпионов. Ведь
французское посольство в Петербурге имело, как и во всякой другой сто-
лице, своих шпионов не демократического склада и вида, а состоявших
при дворе людей из аристократических фамилий, родовитых, у кото-
рых, предполагалось, должно быть потомство и которые хотели быть
обеспечены оттого, чтобы в будущем никто не знал и не мог поставить
в упрек их детям, что их предки занимались прибыльным ремеслом,
т. е. шпионством. Поэтому всякий соглядатай, который продавал тайны
своего отечества французскому посольству, получал от последнего удо-
стоверение, что его имя никогда не будет оглашено и даже в архивных
документах тайна его имени будет обеспечена.

И я спросил Олара, есть ли на свете лицо, которое может рассматри-
вать эти документы, потому что эти документы имеют большое истори-
ческое значение. Он ответил, что по закону такого рода страницы могут
быть распечатаны, показаны и сейчас же снова запечатаны только но
личному приказу президента Французской республики. Сейчас же после
того, как он просмотрит эти страницы, он должен их запечатать.

Таких вещей в Национальном архиве нет, потому что там нет такого
рода деликатных документов, которые желательно скрыть.

Архивная работа в Национальном архиве связана организационно
с архивами департаментскими. Во Франции прекрасно организованы
департаментские провинциальные архивы. Если вы получаете доступ
в Национальный архив, вы можете получить доступ в департаментский
архив. Мало того, архив может выписывать любой документ из любого
места, который будет вам выдаваться на тех же правах, как документ
самого архива, и потом будет возвращаться на место. Там это приведено
в очень стройную систему, и эта машина действует бесперебойно — это

деловая машина.

Вы можете спросить, как справляются при таком ничтожном коли-
честве служащих, правда, всю жизнь служащих там. Они, конечно, очень
загружены работой. И еще вас может заинтересовать вопрос, как они
обеспечены материально. В этом смысле нужно сказать, ч то дело обстои т
очень неутешительно. Дело в том, что есть определенное правило, но
которому архивист не имеет права ни на какое совместительство. Он
не имеет права даже быть штатным доцентом, не говоря уже о том,
что он не имеет права быть профессором, если он служит в архиве. Он
не имеет права нигде занимать штатное место. И я знаю одного архиви-
ста — могу даже назвать имя: Жорж Вуржен — у которого имеется целая
горка книг, написанных им об архиве, об архивном деле — это один из
ученейших архивистов. И вот как он проводит свои ночи: днем он рабо-
тает в архиве, а на ночь берет какую-то работу по сведению каких-то
бухгалтерских счетов в какой-то частной сыроварне. Словом, он не спит,
а подводит цифры для какого-то частного предприятия, потому что
ему не на что существовать, ему не хватает тех денег, которые он полу-
чает. Таким образом в этом отношении дело поставлено убийственно
плохо. Эти люди, высококвалифицированные люди, которыми дорожат
настолько, что даже обеспечивают их больше, чем каких бы то ни было
других чиновников от лишений службы, материально обставлены убий-
ственно плохо.

Я помню прекрасно, как я привлек к сотрудничеству в нашем «Архив-
ном деле» архивиста Шарля Шмидта, а это — большой человек в архиве,
это помощник директора этого самого Национального архива, — и он
написал статью для «Архивного дела» несколько лет тому назадг
и получил соответствующий гонорар. Так он буквально глазам своим
не поверил, что ему перевели столько денег. И он потом всё метался по
Парижу и разглагольствовал по этому поводу. Между прочим, одновре-
менно он написал статью для какого-то американского журнала и ровно
ничего оттуда не получил. И вот он все время разглагольствовал, что
по-настоящему собственность соблюдается именно в СССР, а уничтожена
в Америке. Он был в полном восторге и признался, что он думал, что он
получит по крайней мере в 10 раз меньше того, что он получил в качестве
гонорара. Это прямо перевернуло весь его бюджет. Вот каково положение
вещей, вот как обстоит дело с этим самым большим архивом.

Кроме этого архива, я хотел бы указать еше на некоторые хранилища,
имеющие особый специфический интерес. Вот я только что упоминал
об архиве Министерства иностранных дел. Это — богатейший, колос-
сальный архив, без которого тоже историк обойтись не может. Затем
существует так называемый архив Арсенала, военный архив, архив
военного ведомства, тоже громадный, но там также очень подозрительно
относятся к посетителям, особенно к иностранцам, и туда проникнуть
очень трудно, да и работать там менее удобно. Там уже надзор ведется
совершенно непосредственный. Например, я работал там, и у меня все
время было такое чувство, что кто-то стоит за спиной. Я оглянулся и дей-
ствительно буквально над моим плечом стоял какой-то бородатый дядя
и глядел мне на руки, в рот, в глаза, так что работать там очень трудно.

Кроме этих архивов есть еще огромное хранилище особого порядка.
У нас этого нет, потому что у нас существует специальная часть архива,
называемая архивом частных фондов, коллекцией частных архивов.
А там при Национальной библиотеке (как вы знаете, Национальная
библиотека считается вторым в мире книжным хранилищем: пер-
вым считается Британский музей, вторым Национальная библиотека
и третьим — наша Публичная библиотека им. Салтыкова-Щедрина
в Ленинграде) верхний этаж этой библиотеки занят так называемым
департаментом рукописей. Вы спросите, чем отличается этот депар-
тамент рукописей от Национального архива? Он отличается именно
происхождением этих бумаг. Все богатейшие частные архивы, архивы,
покупаемые по случаю, жертвуемые, находимые, всё то, что не может
по закону поступать в Национальный архив, так как там запрещено
получать документы иначе, как от ведомств, всё идет в этот департамент
рукописей. Там имеются интереснейшие вещи. Туда обыкновенно заве-
щают разные политические деятели свои архивы, так как они не желают,
чтобы пропала память об их деятельности. Иногда они делают оговорку,
и эта оговорка строго соблюдается. Например, такая оговорка была сде-
лана Тьером (известный президент Французской республики и палач
Коммуны), который завещал свой прекрасный архив в Национальную
библиотеку с тем, чтобы через 50 лет после его смерти это было вскры то.
И действительно, выждали 50 лет после смерти Тьера и открыли бога-
тейшие залежи. Эти рукописи дают большой бытовой материал, мему-
арную литературу, весь тот исторически подсобный материл, который
не является официальным документом, но имеет огромную историче-

скую важность.

Таковы центральные хранилища. У меня не будет времени говорить
об архивах департаментских, потому что я хочу рассказать о других
интересных архивах, не только о французских, но и об архивах других
стран. Я хочу познакомить вас с некоторыми характерными чертами.

Работа в Национальных архивах продолжается с 10 часов до 5 часов
дня — это время, в течение которого там можно быть. Но это время
иногда ограничивается: архив очень часто закрывают для внутренней
работы, для перерегистрации или для упорядочивания тех громадных
новых залежей, которые постоянно туда вливаются. При наличии такого
ничтожного количества архивистов и при постоянно вливающихся мас-
сах нового материала нужно время для тою, чтобы все это расставить,
распределить.

Еще один момент, крайне важный: там дебатировался вопрос о том,
как эти документы распределить — распределять ли их по сюжетам, но
темам, из какого бы ведомства они ни приходили, или даже в недрах
одного и того же ведомства, которое вкатило в архивы очередную массу
документов; распределять ли их по темам или нет, чтобы удобнее было
пользоваться. Мнения разделились. Например, покойный Ланглуа,
бывший директор Национального архива, считал, что нельзя распре-
делять по темам, хотя распределение по темам (вы понимаете, что эго
значит — это складывать картоны одной темы и ставить их отдельно)
для занимающихся гораздо удобнее; но это может лишить документ его
исгорической точности и ценности, ибо эти документы оказываются раз-
бросанными. Ведь сама жизнь выявлялась в этой разбросанности: они
подкладывались в том порядке, как поступали в данное ведомство. Они
были в живой связи с данным ведомством. Надо ставить в таком виде,
как они поступали из ведомства. Так они и решили.

Насколько они — эти архивы — в прошлом полны? Относительно
XIX в. они бесспорно полны. Что касается прошлых столетий, то они
стоят несравненно ниже, чем наши. Такого архива, как здешний архив,
бывший архив Министерства юстиции, такого богатейшего кладезя там
нет; нет того, что у нас имеется с начала XVIII в., ничего подобного там
нет. Во время революции масса докумен тов была истреблена. Я помню,
когда приезжал сюда Ланглуа, советское правительство его очень хорошо
принимало, и вот хотели, чтобы я показал ему ленинградские архивы, и я
его водил по архивам17. Он — мой знакомый. Это старый архивист — он
теперь уже умер — знаменитый археограф и историк, строгий ученый,
всю своюжизныюсвятивший науке и первейший специалист архивного
дела. И вот я его водил но нашим архивам и, между прочим, по архиву
бывшего Синода. Те из вас, которые были в Ленинграде, знают это
великолепное здание Синода и Сената, соединенное колоннадой. И вот
в бывшем здании Синода помещается громадный синодальный архив,
где заключено буквально всё, что касается русской церкви и других
церквей, существовавших в России с начала XVIII столетия и до самой
революции. И вот точная фраза, которую он сказал, любуясь этим велико-
лепным громаднейшим архивом: «Ваша революция была умнее нашей».
Дело в том, что у них во время революции истребляли документы. Было
заявлено, что это документы фанатизма, и их сжигали на площадях
и вообще всячески уничтожали, не понимая, что для истории это очень
важно и что документы сами по себе уже безвредны. «А у вас, — говорил
он, — сохранилось решительно всё, ваша революция была умнее нашей»
(он сравнивал с великой буржуазной революцией XVIII столетия).

Значит, Национальный архив богатейший, громаднейший, но тем
не менее относительно прошлых веков он беднее, гораздо беднее наших.
И вообще, насколько мне известны западноевропейские архивы, только
одни архивы могуч быть еще богаче наших в смысле старины: это архивы
английские. Англия со времен норманнов не подвергалась нашествиям,
и поэтому там сохранилось еще больше. Но если исключить Англию, то из
континентальных стран московские и ленинградские архивы в части
документов прошлых столетий являются сейчас первыми, в этом смысле
они гораздо богаче этого богатейшего и великолепного Национального
архива, в этом никакого сомнения нет.

И надо сказать, что во время нашей революции — вот Ланглуа сказал,
что она была умнее их революции, — не только синодальные архивы
были сохранены. Вообще только случайно пропадали отдельные доку-
менты. Например, во время интервенции часть документов переправля-
лась из Ленинграда, тогдашнего Петрограда, кое-что там уничтожалось,
но это капля в море, то, что уничтожалось, по сравнению с тем, что было
сохранено.

Таковы эти огромные, богатейшие хранилища.

И еще кое-что скажу вам о том, как они используются и на что —
но это будет каса ться просто интересов современной буржуазной науки,
и это в высшей степени характерно. А после этих замечаний я перейду
к характеристике других западных архивов, с которыми я знаком.

Я хотел бы коснуться того огромного вопроса, который не только
вас как архивистов, но как историков должен занимать. Во-первых,
что можно в этих архивах (пока мы касались только французских архи-
вов) получить для историка, и во-вторых, что фактически получается?
О том, какое значение имеют документы для историка, незачем много
распространяться. С 1820 г., с начала деятельности Ранке, был уста-

новлен принцип, против которого никто не спорит: что из двух родов
докумен тов, на которых мы, историки, строим науку, из двух катего-
рий — документ и мемуары (воспоминания), — разумеется, документу
надо отдать первенство без всяких размышлений, полное первенство.
Мемуары часто дают те детали, которых не дает документ, но мемуары
несравненно менее добросовестны и несравненно менее доказательны.
Документ писался не для вас, не для историка, и поэтому вы ему должны
верить гораздо больше, а мемуары сплошь и рядом писались для исто-
рика, чтобы вас обманусь, чтобы представи ть дело не так, как оно было.
Совершенно ясно и, исходя из этих общих принципов, вы понимаете,
что значит для историка то колоссальное хранилище, которое располо-
жено в Париже и которое тесно связано с провинциальными архивами.
Что может советский ученый там почерпнуть, ученый, занимающийся
русской историей, историей Советского Союза? По русской истории
там имеются огромные массы документов, кладези, почти непочатые.
По любой другой отрасли истории, не только Франции, но и всех пран,
связанных с Францией, там колоссальные богатства.

Достаточно вам сказать, как обстоит дело по некоторым эпохам,
в частности, например, по революции. По революции ведь имеются
не только хранящиеся там клады документов, касающихся революции,
но там есть такие обрывки, такие отрывки серой пожелтелой бумаги,
которая выделялась, когда не было материала для выработки бумаги,
материалы 1792—1793—1794 гг., всё то, что исчезло бы, навсегда исчезло,
если бы не этот единственный экземплярчик того или иного документа,
сохранившегося в архиве. Всё это, конечно, богатейшие массы.

Если мы возьмем, например, наполеоновскую эпоху, возьмем, напри-
мер, наполеоновский секретариат, то там имеется огромная масса всего
того, что касается Первой империи, т. е. всего, что касается России.
Там есть масса донесений о России соглядатаев, донесений шпионов
и посылавшихся специальных экспедиций для изучения России. Я уже
не говорю о военных материалах, о войнах 1807—1808—1810—1812—
1813—1814 гг. Эго огромные массы документов.

Другой вопрос, как эти документы используются. И здесь я опреде-
ленно вам скажу: всё это богатство очень мало и очень плохо пока
использовано. И не потому, чтобы там не было историков, а потому, что
эти историки намеренно в подавляющей своей массе не занимаются
теми предметами, которыми должны бы заниматься и для которых все
документы есть. Этот социальный заказ, если можно так выразиться,
который ставит современное общество французскому историку, имеет
специфические черты. Историк не можеттам работать по экономической
истории, по социальной истории по той простой причине, что никто
не напечатает того, что он напишет, и, во-вторых, решительно никакой
научной карьеры он на этом не сделает. Они не хотят этого знать и не
хотят этого читать.

Я помню прекрасно, как я спросил по этому поводу покойного Аль-
бера Матьеза. Дело в том, что я прочел там, в Сорбонне, реферат, даже
лекцию на тему о Жерминале и Прериале, о двух восстаниях, которыми
я занимался и историю которых я написал\ Я тогда изложил свои глав-
ные выводы, и Альбер Матьез указал во время прений на абсолютную
новизну использованных мною документов.
Когда же я его спросил: «А почему не занимались этим вопросом у вас,
ведь все документы есть и об этом можно написать не одну книгу, а двад-
цать книг», то он рассмеялся и упрекнул меня в наивности: «Неужели вы
думаете, что кто-нибудь будет это читать. Этим можно только добиться
того, что человека из профессоров произведут в сверхштатные доценты,
а для этого незачем много работать». Вог что он мне сказал.

Чем же там занимаются? Л ведь вы видите, что там сидят, работают.
Если исключить двух- грех иностранцев, над чем же они работают, что
они выпускают? Посмотрите на их продукцию послевоенного времени.
Вот, к сожалению, наш журнал «Историк-марксист», который теперь
стал выправляться, с тех пор, как он попал в руки тов. Ярославского4',
до сих пор не исполнял своих прямых функций. В 20-х и начале 30-х гг.
он не ставил вас, историков, в круг того, что там делается. И вы, конечно,
не знаете, какое чудовищное падение западноевропейской научной
культуры произвела наша Октябрьская революция, какую реакционную
враждебность вызвала там эта революция, насколько двинулась назад
буржуазная наука.

Вот, например, недавно скончался некий Жорж Ленотр. Этот Жорж
Ленотр написал целую массу книг на основе этого самого Националь-
ного архива. Он написал столько книг, что хватило бы до потолка,
если бы положить одну книгу на другую. Но о чем он писал? Это очень
характерно. Он писал о разных анекдотах, приводил реакционные
анекдотики о разных похождениях и приключениях каких-то маркиз,
каких-то графов, каких-то княгинь и князей, которые при революции
терпели от революционеров. Это — анекдотическая история, кото-
рая шла нарасхват. Нечего и говорить, что его выбрали в Академию,
во Французскую Академию. Положим, это еще ничего не доказывает;
недаром, когда скончался Фюстель де Куланж, знаменитый ученый,
гордость французской науки, один из авторов некрологов, правда,
в радикальной независимой газете, выразился так, что Фюстель де
Куланж доказал, что и академики могут умные вещи говорить. Вот
приблизительно отношение. И вот, когда выбрали в академики мар-
шала Фоша,то буржуазная пресса возмущалась и говорила: «Можно ли
выбирать в академики человека, который слово “татагГ пишет через
букву о»? Вот общее отношение.

Эти книги нарасхват читаются, но они читаются учеными, хотя ровно
ничего общего между наукой и Жоржем Ленотром нет и не может быть.
Но в лучшем случае там занимаются политической историей, но при-
давая этому чисто внешний характер, и занимаются обличительной
историей, с легкой руки Тэнауи, занимаются в области Французской
революции, т. е. выбирают из документов то, что требуется, для того,
чтобы осквернить или очернить так или иначе революционеров. Наука
переживает сейчас период развала. Ставятся определенные задания,
которые никогда не ставила буржуазная либеральная наука до револю-
ции. Делаются попытки и выходят трехтомные книги, оправдывающие
инквизицию и самый зверский, жесточайший царизм; возвеличивают
до небес Людовика XIV и даже пишут о Людовике XV, который в рас-
путстве и глубокой лени провел весь свой век. И даже о нем, ничтож-
нейшем из королей, вышла недавно книга некоего ГаксоттаУ1П, полная
похвал Людовику XV, который написал, что был король, но не сумели его
оценить. Это был наиболее гнусный и презренный из всех французских
королей XVIII столетия, и о нем выходит восторженная книга на осно-
вании Национального архива.

Вы видите, каковы эти бесценные сокровища и как ими пользу-
ются. Но используют эти сокровища в зависимости от направления.
Сейчас воинствующая реакция, боясь Октябрьской революции, при-
нялась извращать задним числом историю, и дело дошло до того, что
Мариус Андре, французский историк, писавший об эпохе открытий
и изобретений, и писавший о Колумбе, стал чернить Колумба и воз-
величивать инквизицию И кончает он тем, что Колумб был вреден,
что эта беспокойная личность (точная фраза Мариуса Андре) своей
сенсацией этого открытия, нарушением старого благочинного быта
средних веков одна из первых столкнула Европу с правильного пути,
с правильной колеи. Таким образом выходит, что началось с Колумба,
а кончилось большевиками. Эта фраза характерна тем, что она сразу
(Мариус Андре — читаемый историк) вводит вас в курс истории. Любое
прогрессивное явление в истории, будь это эпоха Возрождения, будь это
радикальная Реформация, вроде движения Томаса Мюнцера, будь это
просветительная французская литература или нидерландская борьба
против Филиппа II — всякое явление сколько-нибудь прогрессивного
характера — по их мнению, было чревато гем, что приводило к Октябрь-
ской революции. Вот под каким углом они рассматривали мировую
историю. Вы понимаете, конечно, что пока это поколение не пройдет
или пока не произойдут-те сдвиги, которые когда-нибудь да произойдут
во Франции, эти бесценные сокровища архива лежат втуне, они самими
французами не используются.

Я тороплюсь сказать вам хоть несколько слов о других архивах. Я буду
касаться только тех, в которых я самолично работал.

Яесогб ОШсе — английский архив. Это тоже — колоссальное собрание.
Я вам только что сказал, что самые бога тые архивы — английские, но в
том-то и дело, что в Англии вследствие того, что там никогда не было
централизации, как во Франции, английская провинция всегда жила
самостоятельной жизнью, и там провинциальные архивы — самостоя-
тельные и богатейшие архивы, причем они сплошь и рядом очень плохо
связаны с центральным ведомством. В Англии до сих пор настоящей
бюрократической централизации нет. Но Весогб ОШсе, центральный
английский архив, очень богат и обширен.

Я вам укажу относительно э того Весогб ОГбсе только основное. Доступ
туда легче, чем доступ во французские архивы. Надзор там тоже есть,
зоркий надзор, не такой внимательный, как во французских архивах,
но все-таки надзор самый бдительный и определенный. Ученых архиви-
стов там меньше, чем во Франции, и там это дело не поставлено в такие
твердые рамки. Там нет Ёсо1е без Сйаг1ея,там вообще имеется некоторое
кустарничество. Государственная служба для этих архивистов не обе-
спечена, и хороших архивистов как-то мало. Вообще все это отзывается
большим любительством. Но сам архив — (ромадный.

Вас может заинтересовать то, что недавно они опубликовали, именно,
что в их архивы вкатилась масса документов, касающихся Мировой
войны 1914—1918 гг. Они высчитывают просто по полкам, по залам, что
вся документация английской истории, начиная с нормандских завоева-
ний, т. е. с XI столетия до 1914 г., занимает меньше зал, чем документация
с 1914 г. до настоящего времени — настолько новейшая документация

колоссально превосходит прежнюю.

Здесь меньше бюрократических задержек, документы выдаются
более либерально. Вообще в этом смысле кое-какие остатки буржуазной
свободы, которые всюду на континенте совершенно исчезли, в Англии
все-таки сохранились. Там либеральнее относятся и к архивным работ-
никам. Есть некоторые стеснения, между прочим, такие, на которые
были большие нарекания. Там позволено писать только карандашом.
Чернил в зале нет и нельзя их с собой приносить. Человек подвергается
изгнанию из Весок! ОШ се, если он пользуется чернилами. Печатать они
могут все, что они переписывают, но они должны, уходя, каждый раз
показать президенту зала, который сидит там на некотором возвышении
и осматривает окрестности, содержание своего портфеля и все то, что
они там сделали.

Кесогб ОГЛсе, между прочим, разделяется на две главные части:
древность, это приблизительно до XV в., и потом период более новый.
Древность там представлена богатейшим образом. Между прочим, инте-
ресно еще и вот что: там есть штат палеографов, к которым вы можете
обратиться за помощью и которые вам довольно охотно ее оказывают:
читают с вами те документы, которые вы не можете прочесть. Это
помощь, которая нигде в других архивах никому не оказывается.

Для русских историков Кесогб ОШсе дает очень много. Между прочим,
там есть отдел, который, конечно, едва ли настоящее поколение увидит,
может быть, внуки советских историков его увидят. Это — архив англий-
ской интервенции в России в 1918—19—20—21 гг. Это специальные
шкафы с массой документов, но шкафы наглухо запертые. Я не говорю
о русских исследователях, но гуда близко не допускают англичан, вообще
никого не допускают. Это считается настолько деликатным вопросом,
что он остается в стороне.

Я не работал в провинциальных английских архивах. Скажу только,
что они являются богатейшими, по отзывам, причем архивы тред-
юнионов, архивы рабочих союзов очень богаты. Их использовали супруги
Сидней и Беатриса Уэбб. Там богатейшая масса документов того типа,
но которым Маркс и Энгельс работали, знакомясь с Англией: отчеты
фабричных инспекторов и вся документация, по которой Энгельс напи-
сал свою прекрасную книжечку, до сих пор не устаревшую, «О положении
рабочего класса»*. Вся эта документация находится в провинциальных
архивах и только небольшая часть хранится в Кесогб ОГйсе. Для англий-
ской экономической истории там богатейший материал. Но, как и всегда,
экономической историей больше всего занимались русские исследова-
тели. Лучшие книги по экономике Англии написаны русскими исследо-
вателями покойными Максимом Ковалевским и Павлом Гавриловичем
Виноградовым, бывшими профессорами Московского университета.
Интерес к социальной экономике в английской истории пробудили

русские исследователи.

В Англии реакция последних годов также сказалась, но меньше
сказалась, чем во Франции, в Италии, в Германии и в других местах.
Она была меньше и умереннее, но всё же эта реакция была в высшей
степени велика. Оживился интерес к старым английским восстаниям
и к Английской революции, причем Английскую революцию по мере
сил извращают старые либеральные традиции, установленные Мако-
леем, который был очень умеренным либералом и прямым врагом
демократии'. Это тот самый Маколей, о котором Маркс сказал совер-
шенноточно и совершенно правильно, что «Маколей подделывал исто-
рию в интересах партии вигов». Но Маколей держался на той позиции,
что английская революция в XVII в. была необходима, что она дала
простор новым силам и т. д. Теперь это берется назад: был нрав Карл I,
напрасно изгнали Стюартов, т. е. история сделала чудовищный шаг назад
даже и в Англии. Но, повторяю, в Англии это меньше и не так всеобще,
как во Франции.

Чтобы успеть рассказать еще кое о чем, я пока Англию брошу.
Я обращусь теперь к другим архивам, любопытным по-своему и инте-
ресно организованным. Я обращусь к итальянским архивам. В Италии,
в Милане существует большой Государственный архив, АгсИМо сИ 81а1о.
Существует отдел этого архива в Генуе, отдел этого архива в Венеции,
отдел этого архива во Флоренции. Это основные государственные
архивы. Вы не удивляйтесь, что они находятся не в Риме, а в этих горо-
дах. Для того, чтобы понять это, достаточно вспомнить, что Италия
объединялась постепенно, что Милан при Наполеоне был средоточием
Ломбардского государства, Флоренция была столицей, пока Рим не был
завоеван. Словом, это исторически было естественно, что именно там
оседали архивы.

Я работал в Италии до фашистского режима. Не знаю, как сейчас
там обстоит дело. Фариначчи, который считается у них «мужем науки»,
потому что он почти окончил народную школу (его выгнали вон за
дурное поведение), и который является сейчас главой итальянского
фашизма, Фариначчи мыслит так, что архивы — это что-то излишнее.
О том, что такое архивы, едва ли когда-нибудь ему приходилось думать.
Но вот была такая мысль, что архивы нужно замкнуть, а средства бро-
сить на более полезные предприятия. По-видимому, это пока не удалось
провес ти, но как сейчас обстоит дело, я не знаю, может быть, эта мысль
привьется и архивы закроют.

Я работал там, повторяю, до фашизма. И итальянские архивы пока-
зались мне довольно богатыми, хотя, конечно, не такими, как наши, как
французские или английские — ничего подобною там нет. Масса доку-
ментов в Италии была истреблена. Ведь Италия подвергалась постоянно
нашествиям, а в промежутках между нашествиями некоторые архивисты
воровали документы и продавали их. Это был, правда, более мирный,
спокойный способ уничтожения, но от этого архивам было не легче.
Архивы там хранятся очень небрежно. Беспорядок очень большой.
Служащие не подготовлены — в прямую противоположность Франции.
Тут даже не кустарничество, как в Англии. В Англии всё-таки туда идут
люди, которые желают быть поближе к документам и которые настолько
обеспечены, что не очень нуждаются в довольно маленькой заработной
плате, а в Италии туда сдают, как хлам, всякого, кто негоден ни к какой
другой службе.

Я помню, когда я работал по истории континентальной блокады
в Италии ',я там бился и бился с каким-то подслеповатым старикашкой,
который всячески мне мешал: от всей души хотел помочь, но путался
и мешал. В конце концов я уже перестал его пускать туда, уже сам стал
брать с полки то, что мне нужно. Но потом оказалось, что он вообще
находился на склоне своей умственной жизни, потому что он стал меня
принимать за свое начальство, даже не сообразил, что я просто пришел
со стороны и завтра же уйду. И он был там один. Вот в каком положении
находился один из богатейших архивов — миланский АгсйМо Ф $Шо.

Нечего и говорить, что там царит полный хаос. Ката логов, даже в том
виде, в каком вообще возможны каталоги, там нет, — в архиве вообще
невозможны настоящие каталоги, вроде библиотечных, как я уже вам
сказал, — но даже простых списков, простой регистрации там не суще-
ствует. Ни о каком пополнении документов, как во Франции, речи быть
не может, гак что как этот архив застыл приблизительно в 60-х гг. XIX
столетия, так он и существует, ибо в сущности он вовсе не пополняется.
Между прочим, когда я, интересуясь уже в другой свой приезд докумен-
тацией по Крымской войне, в которой, как вы знаете, Италия участво-
вала, спросил относительно этой документации, то уже не этот старичок,
а другой служащий помоложе ответил мне текстуально: «Так ведь она
уже давно кончилась!» Повергло меня в недоумение, что он имел в виду
и как он представляет архивную работу.

Я не знаю положения в этих архивах. По кроме этих архивов суще-
ствуют богатейшие, нетронутые архивы Ватикана. Ватикан — это особое
государство, другими словами, необъятный дворец в 1200 комнате при-
стройками, в которых неисчислимое количество других помещений. Это
колоссальный дворец с садом и тут же собор св. Петра. Все это принадле-

жит как государство папе римскому, у которого отняли Рим, но оставили
эту часть. Это почти игрушечное государство. Там содержится огромная
библиотека и архив. Этот архив имеет колоссальное значение. Дело в том,

что туда попали донесения папских агентов и агентов инквизиции,
агентов иезуитского ордена, действовавшего по всей Европе и продол-
жающего действовать. Иезуитский орден существует и теперь. Вы знаете,
что в этом ордене были высокоинтеллигентные люди, которые, зная, что
от них требуют, умели наблюдать и доносить обо всем в Рим.

Доступ в этот архив в высшей степени затруднен. Член-корреспондент
нашей Академии Шмурло (он теперь скончался) долгое время подбирался
к этому архиву и делал все, что от него зависело. Например, он вспомнил,
что его бабушка была католичкой, и на этом основании он увесил всю
комнату католическими иконами (хотя сам был неверующий) и при-
глашал к себе библиотекарей. Но все это не помоглох,п. Но некоторым
удалось попасть туда, например, лица из иезуитского ордена попали.
Например, ученый Пирлинг, написавший о Димитрии Самозванце,
о Смутном времени. Он написал ценнейшее исследование не потому,
что он был большим историком, а потому, что он собрал очень ценный
материал.

Там есть особая зала, куда никого не допускают, кроме кардиналов
и высших лиц иезуитского ордена по личному распоряжению всякий
раз папы. Это так называемый Архив пропаганды веры, АгсЫушш
Ргора^апбае РШеь Этот архив заключает в себе богатейшую массу доку-
ментов начиная с древних веков, обо всяких черных деяниях, обо всех
ухищрениях и преступлениях, которые делались святыми отцами для
пропаганды католицизма. Они здесь откровенно были описаны. И для
истории не только церкви, но и для истории любой страны это бесценные
сокровища. И даже по тому немногому, что мы знаем, а нам известна
небольшая часть, крупица, капля в море, — там большие кладези. И Пир-
линг, который в Париже читал реферат, рассказывал, что там есть много
материалов об Иване Грозном, о первых Романовых, о Смутном времени,
то, чего никто не знает и, пока туда не проникнет луч света, никто и не
узнает. Загадочная история с первым самозванцем, еще более загадочная
история со вторым самозванцем, который, как вы знаете, целый ряд лет
владел половиной России, был сильнее Василия Шуйского и т. д. — вся
эта огромная масса сложнейших событий, которые представляются
какой-то фантасмагорией, какой-то сказкой, если вы просто так о них
читаете, — все это там есть и только потому, что там были замечательные
наблюдатели и были люди, интересовавшиеся этим, так как ведь было
затеяно обращение России в католичество и думали через самозванца
это осуществить. Поэтому там масса таких сведений о России, которых
ни в одном русском архиве и нигде вообще нет, кроме как там.

И эти архивы ничего общего не имеют с АгсйМо сП 81а1о. Они и обе-
регаются иначе и управляются иначе. Этот самый Шмурло и другие
счастливцы, которых хотя бы отдаленно подпустили туда, говорят, что
заведуют этими архивами ученые археографы из иезуитского ордена или
из других орденов. Ведь иезуитский орден имел и целый ряд замечатель-
ных естественников. Например, знаменитый изучатель Солнца Сакки
был иезуитом'14. За последние 25—30 лет он издал целый ряд ценных
вещей, конечно, очень тенденциозных, но основанных на свежих доку-
ментах. Например, о Лютере была написана, кажется, целая библиотека.
А вот иезуит Гартман Гризар написал три тома о Лютере^, и все эго было
абсолютно новым, и вся старая литература о Лютере полетела прочь. Эта
работа, конечно, враждебна Лютеру. Конечно, на каждом шагу вы чув-
ствуете, что пишет иезуит, который вас обманывает, но его примечания
и документация по тем частям, где он не заинтересован во лжи, таковы,
что вы прямо руками разводите: как это, не зная этих вещей, другие
могли писать. Другой иезуит, Людвиг Пастор’4 , написал историю пап,
опять-таки в самом лживом католическом духе, по-иезуитски, но это
тоже несколько томов, без которых обойтись нельзя: такая бездна там
новых фактов, которые вы можете толковать не так, как он, но о которых
вы без него вообще бы не знали.

Эти архивы управляются и сохраняются очень хорошо и, к сожалению,
сохраняются очень зоркими людьми, так что их никакими католиче-
скими иконами не обманешь и они никого не пускают. Вот таковы самые
древние, самые старые архивы в Европе — архивы Рима.

Я хотел бы теперь еще сказать вам хоть несколько слов об архивах Гер-
мании. Германские архивы не имеют никакого объединения. Есть архив
берлинский, есть архив гамбургский. Германия долго была разъединена,
как вы знаете, жила в виде отдельных государств. Самое малое, что было
в ее составе, это 38 государств. Во всех этих 38 государсгвах, на малень-
кой территории Германии существовавших, были всюду свои архивы,
они и остались. Там есть, конечно, очень ценные архивы. Но архив
в Берлине тоже не приведен в систему. Там, например, пускают более
либерально, чем во Франции, и даже надзор меньше, чем во Франции.
Это, правда, для архива минус, а не плюс, потому что там в связи с этим
были пропажи, так что такому либерализму нельзя подражать. Но архивы

эти так разъединены, что если вам хочется навес ти справку по докумен-
там, вы должны отправиться в Готу или Вюртемберг, так как в самом
Берлине нет ничего. В Германии приходится путешествовать по архивам,
чтобы что-то заполучить. По экономической истории богат Гамбургский
архив. Гамбург долго был самостоятельной торговой республикой, и там
сохранилось, в частности, много документов, касающихся торговли
с Новгородом. Это все перешло от Ганзы, Гамбурга, Бремена, Любека
и острова Висбю, и там кое-какие документы сохранились. К сожалению,
они русскими историками мало использованы. А между тем там есть
чему поучиться.

Кроме этого Берлинского официального архива существует еще (я
не знаю его участи сейчас) так называемый Архив Гогенцоллернов. Это
архив царствовавшей королевской прусской фамилии. Там очень много
документов, касающихся русской истории. Частично этот архив исполь-
зовал Теодор Шиман, написавший четырехтомную историю Николая 1ХУ".
Она сплошь написана по неизданным документам. Теодор Шиман был
любимцем Вильгельма И и благосклонно допускался в русские импе-
раторские архивы Николаем II. Поэтому его книга основана на самых
разнообразных неизданных данных. Это — дворцовый архив, до сих пор
очень плохо обследованный. ЭтотГогенцоллерновский архив до сих пор,
несмотря на то что там Гогенцоллернов нет, оставался до пришествия
фашизма мало доступным. Там интимнейшая история обоих царствую-
щих домов — Гогенцоллернов и Романовых. Этот архив очень интересен
и когда-нибудь будет обследован.

Затем интересен объединенный архив Габсбургов, так называемый
НоШигя АгсЫу императорского замка Габсбургов в Вене. Здесь сосредо-
точены правительственные дела. Это богатейший архив. После Венской
революции 1918 г., после изгнания Габсбургов был период очень важный
для науки. Уже не было Габсбургов и еще не было фашизма, и в этот
период была издана масса интересных вещей. Например, была издана
документация такого рода, которая для историка очень важна, но кото-
рая почти никогда историку не попадает на глаза, до такой степени она
считается до сих пор сокровенной. Вы, вероятно, знаете историю дела
Дрейфуса. Вы помните начало этого дела. Обгорелый документик выта-
щил из камина у немецкого военного атташе Шварцкоппена его лакей,
подкупленный французским штабом, и передал во французский штаб.
Это было началом дела Дрейфуса.

Такие обгорелые бумажки, такие выбрасываемые документы, такие
рвущиеся на части записочки — весь этот материал, обыкновенно исче-
зающий, в Венском архиве существует. Императоры и представители
господствующего класса получали от своих агентов в большом количе-
стве этот выкраденный из чужих квартир, дипломатов и г. д. материал.
Недавно были изданы и получены в Ленинградской библиотеке два
огромных томища, касающиеся только Венского конгресса за время
с сентября 1814 г. по апрель или по 15 июня 1815 г.хуш За несколько меся-
цев были напечатаны огромные томы, где в хронологическом порядке,
по дням мы видим такие бумажки, краденые записочки, подслушанные
разговоры — все то, что доносилось императору его тайным агентом
Хагером. То, что целые столетия хранилось в самых тайных сундучках
в архивах, — это теперь напечатано. Только за несколько месяцев — два
огромных тома, в высшей степени важные. Слежка была за Александром,
слежка была за всеми решительно монархами, и сами съехавшиеся уста-
новили свой шггионаж за другими. А этот Хагер был сверхшггионом, он
перекупал всех этих шпионов. Он им доставлял, чтобы их не прогнали
со службы, разные ложные сведения, которые они передавали своим
господам, а они зато давали ему настоящие сведения и он доносил их
своему императору. Этот материал имеет огромное значение для дипло-
матической и политической истории.

Венский архив — это тоже непочатый край, и он тоже сравнительно
мало использован. Из русских историков только покойный Митрофанов
написал две очень хорошие диссертации: одну об императоре Иосифе,
другую о Леопольде — на основании документации Венского архива114.

Вас может заинтересовать, существуют ли архивы для истории социа-
листического движения, для истории социал-демократических партий.
Существуют, но сейчас участь их в высшей степени сомнительна. То, что
успели спасти у нас, т. е. то, что переправили к нам в ИМЭЛ — Инсти тут
Маркса, Энгельса, Ленина, это, конечно, сггасено, но что сейчас делается
в архивах, оставшихся в руках социал-демократической партии, кото-
рая почти сплошь перешла на сторону буржуазии против коммунизма,
этого мы не знаем. Я знаю, что в печать проникли некоторые известия,
что, например, в Голландии определенно уничтожен архив Домела Нью-
венгейса и некоторые другие. Эти архивы никем не управлялись, они
не поступали в государственные архивы, и их участь сейчас в высшей сте-
пени сомнительна. Можно думать, что многие из них будут уничтожены.
Еще до революции этими архивами пользовался Бернштейн для своей
истории берлинского рабочего класса. Но, как вы знаете, Бернштейн —
глава ревизионизма, внутренний враг революционного марксизма, и,
конечно, он эти документы обрабатывал и осваивал по-своему, так что
туг вы опять-таки в руках исследова теля, которому вы верить не можете^.

Вотто немногое, что я мог сказать вам сегодня в этой маленькой
беседе относительно западноевропейских архивов. Я кончу тем, что
сейчас, видя вас в таком количестве, видя вас в этом учреждении, специ-
ально созданном для повышения квалификации будущих архивных дея-
телей, конечно, я могу сказать, что нигде в настоящее время не делается
таких усилий, какие делаются советским правительством для того, чтобы
поставить архивное дело на должную высоту. Это, конечно, находится
в зависимости от того, что руководители партии и правительства, и в
том числе тот огромный деятель, который делает историю и так хорошо
ее делает у нас, понимают значение истории, значение архивов и дают
вам все возможное, чтобы вы в свое время принесли пользу на этом
в высшей степени важном участке, потому что без архивов и без вас,
без вашей помощи, нет истории, нет возможности работать будущим
поколениям историков. Когда я слышу о том, что не только вас так много,
но что правительство делает все зависящее от него, чтобы обеспечить
за вами возможность спокойной работы, я вспоминаю тех заслуженных
архивистов, имеющих уже большой стаж, имеющих за собой чуть ли
не целые библиотеки ими написанных архивных произведений, людей,
которым за 60 лет и которые должны но ночам работать, брать нищенски
оплачиваемую работу, чтобы не умереть голодной смертью. Сравнивая
вот эти два наудачу выхваченных момента, лишний раз убеждаешься
в том, насколько ваше поколение на вашем поприще счастливее тех, кто
должен бороться за существование, добывая себе хлеб вот этим, в высшей
степени важным общественно и государственно нужным трудом, каким
является груд архивиста. Могу только от души пожелать, чтобы вы эти
возможности вовсю использовали. От этого только выиграет та наука,
которой все мы служим, наука истории.
Теодор Шиман
1847-1921

27 января 1921 г. в Берлине скончался от неудачно над ним произ-
веденной хирургической операции профессор истории Берлинского
университета Теодор Шиман.

И как историк, и как публицист, он давно уже связан так или иначе
с Россией; было бы несправедливо, если бы в России его смерть была
обойдена молчанием. Предлагаемая статья имеет целью напомнить
в нескольких словах как об исторических работах, так и о деятельности
покойного в области политической литературы и публицистики.

Родился и провел свою молодость Теодор Шиман в русском Прибал-
тийском крае, где учился в гимназии, а потом и в университете, в Дерите.
По окончании курса он некоторое время служил преподавателем там же,
в Прибал тийском крае, причем уже с начала семидесятых годов усердно
работал (впоследствии по поручению курляндского дворянства) над раз-
бором и упорядочением богатого, но крайне запущенного Курляндско-
герцогского архива, в Митаве1. Всякий, кому приходилось работать
над документами этого архива, помнит хорошо, конечно, «нумерацию
Шимана» в каталоге и на обложках связок. Эта нумерация впервые облег-
чила исследователям возможность ориентироваться в дебрях архива.
Шиман не только разбирал и каталогизировал герцогский архив, но и
давал, в эти годы, на основании документов как этого, так и других
частных, городских и сословных архивов Прибалтики ряд исследований
и экскурсов но вопросам местной истории, преимущественно в XVI, XVII
и XVIII вв.

В эпоху начавшегося при Александре III обрусения Прибалтийского
края Шиман переселился в Берлин. Здесь ему почти сразу очень повезло.
Он был принят и обласкан в нескольких хорошо поставленных в берлин-
ском бюрократическом и придворном кругу домах, быть может, потому,
что курляндские связи его были весьма широки и крепки, а остзейские
дворянские рекомендации всегда значили в Берлине немало. Он позна-
комился с Бисмарком, а потом и с Вильгельмом II (и в самом начале цар-
ствования последнего). Тогда как другой остзеец, Виктор Ген, в эти годы
доживал свой век в том же Берлине в угрюмом одиночестве, — общи-
тельный, живой, находившийся в расцвете сил Шиман быстро сделался
своим в германской столице. Он получил кафедру сначала в берлинской
военной академии, потом в университете, где до последнего времени
читал и собирал обширные аудитории. Его сближение с императором
все росло. Вильгельм II не раз приглашал его в числе самых интимных
друзей на яхту «Гогенцоллерн», и Шиман сопровождал его в морских
путешествиях; бывал запросто и во дворце. По общим отзывам, Виль-
гельм бывал с Шиманом очень откровенен и охотно делился с ним
своими планами, опасениями и надеждами. Уже с девя тидесятых годов
Шиман стал выступать в ежедневной консервативной печати, а с 1901 г.
сделался руководителем иностранного отдела в «Кгеи2-2ей:ип$*». Его еже-
недельные обзоры внешней политики читались людьми самых различ-
ных направлений с большим интересом; многие склонны были видеть
в статьях Шимана отражение взглядов Вильгельма.

Это деятельное участие в текущей публицистике не помешало
Шиману предпринять и сильно подвинуть громадный труд, посвя-
щенный истории царствования императора Николая I; третий том
этого труда вышел перед самой войною, в 1913 г. С 1910 г. Шиман стал
во главе журнала «2ек$сЬгШ €йг озГегеигоршясИе СезсЫсШе», быстро
занявшего почетное место в научной журналистике. Во время войны
Шиман не играл заметной роли; из «Кгепх-2ейип&» он ушел в самом
начале войны, разойдясь с редакцией во взглядах на Англию. Разгром
Германии также отозвался на самочувствии и даже физическом здоровье
старика. Смерть его после операции пришла, когда он уже был физически
и морально сломлен. Такова его внешняя, несложная биофафия. Поста-
раемся охарактеризовать плоды его умственной работы.

Теодор Шиман, как историк, принадлежит к тому разветвлению
школы Ранке, представители которого смотрели на старшее поколе-
ние его учеников (в том числе на Зибеля) довольно критическим оком.
Собирание и монографическая обработка фактов, обследование и при-
влечение к делу новых архивных фондов — вот, собственно, с точки зре-
ния этого разветвления школы Ранке альфа и омега всех обязанностей
историка.

Непреодолимое нерасположение к сколько-нибудь широким кон-
струкциям и, главное, отсутствие потребности в них — вот коренной
недостаток, органический порок научной индивидуальности Шимана.
Следует заметить, что зрелые годы Шимана, когда он, обосновавшись
в Берлине, собирал материалы и приступал к обработке самых крупных
своих исследований, совпали со временем долгого и шумного процесса,
который и с кафедры и в печати повели против Лампрехта чуть ли не все
наличные представители исторической кафедры всех германских уни-
верситетов, кроме Лейпцигского. Осуждению подверглась не только
лампрехтовская литературная манера с ее раздражающим оригинальни-
чаньем и назойливым стремлением к ненужным и пресным парадоксам,
но и весь метод, все умонастроение лейпцигского историка. Лампрехт
получал (и не однажды) наименование шарлатана, развратителя начи-
нающей ученой молодежи. Каждый том «Истории германского народа»
возбуждал все более и более нападок, да и в самом деле каждый том
был хуже предшествовашего, по мере того, как Лампрехт от средних
веков переходил к новому времени. Поверхностность в анализе фак-
тов, на живую нитку сработанные кадры и чисто внешние, словесные
скрепы, в которых эти факты плохо держались, тщательно скрываемая,
но именно поэтому вполне очевидная компилятивность материала
и пользование чужими, непроверенными частичными выводами для
построения собственных, широчайших общих выводов — все эти недо-
статки, которых не было у Лампрехта, автора превосходной «Германской
экономической жизни в средние века», и которые чем дальше, тем
все решительнее одолевали Лампрехта, автора «Истории германского
народа», все эти действительные грехи живого и талантливого человека
учитывались, как неизбежные будто бы последствия «мании к обобще-
ниям», которая так же легко ведет к шарлатанизму, как игорная страсть,
при малых капиталах, к разорению, а в еще худшем случае к шулерству.
Если капитал фактов у вас еще слишком незначителен, увеличивайте
его раньше, чем давать генеральный бой историческим тайнам, иначе
вас ждет крах. Вот какова была мораль, с которою оппонен ты Лампрехта
обращались к начинавшим историкам.

Теодор Шиман не являлся, конечно, «начинавшим», у него уже
были работы, и ему подходил пятый десяток, когда полемика против
Лампрехта была в разгаре. Но он по всем своим умственным наклон-
ностям всецело должен был оказаться на стороне крайних оппонентов
и критиков Лампрехта. В эти-то годы он и трудился над своим большим
исследованием но русской истории и научная атмосфера, в которой это
исследование создавалось, не могла на нем не отразиться.

Раньше чем я перейду к этой работе, больше всего укрепившей
за Шиманом его научное имя, скажу несколько слов об уже имевшемся
за ним до того научном багаже. Этот багаж не отличается ни размерами,
ни разнообразием, но отрицать за ним серьезных достоинств невоз-
можно.

Дело в том, что у Шимана была драгоценная черта: вкус и любовь
к архивному документу, и почти всегда сопряженная с этою другая
черта: упорное нежелание браться за перо, если нет в виду сказать что-
либо новое. Он терпеть не мог компиляций, переложений своими сло-
вами и т. п. И это сказалось с первых же его шагов на ученом поприще.
Шиман дебютировал в науке еще в 1877 г., книгою «Сйагак1егкбр!е ипб
8й1епЫ1бег аи$ бег ЬаИюсЪеп (ЗезсШсйГе без XVI ]айгИипбе118», вышедшею
в Митаве.

Мы находим здесь несколько интересных исследований, основанных
на архивных данных (особенно из герцогского Курляндского архива)
и посвященных большею частью отдельным деятелям края в XVI в.
С большим местно-патриотическим жаром тут заклеймены, между
прочим, «два предателя» Лифляндии (Иоганн Таубе и Эйлыард Крузе).
Очень интересны два исследования: о католичестве в Лифчяндии в XVI в.
и о сельской жизни в Курляндии в ту же эпоху. Последнее до сих пор

незаменимо, несмотря на свою краткость: с таким умом, историческим
тактом и уменьем допрашивать самые скудные свидетельства напи-
сана эта скупая по количеству страниц, но богатая содержанием статья.
Нельзя писать еще и теперь о крестьянстве Северо-Восточной Европы
в XVI в., не воспользовавшись ею. Неутомимо продолжая свои работы
в остзейских архивах, Шиман издал в 1885 г. любопытные документы
об отношениях Ревеля к Риге и России («Кеуак Ве21ейип&еп хи Ш$а ппб
Кизз1апб»). В эти же годы он не переставал писать отдельные статьи

и специальные экскурсы на основании новых данных, которые преиму-
щественно находил в им же упорядоченном Митавском герцогском
архиве и в других городских и сословных хранилищах Остзейского края,
где постоянно работал. Вышедшая в 1886 г. его новая книга «ЖзШпзсйе
ПагзГеПип^еп ипб агсЬкаИзсйе 81иб1еп», где собраны эти новые статьи
и этюды, появившиеся после первой книжки, так же содержательна
и свежа по материалу, как и первая книжка. Все работы, вошедшие в нее,
посвящены истории Лифляндии и Курляндии в XVI—XVIII вв.

Тон автора уже не тот, что в первой книжке. Местный патриотизм

не сказывается в таких горячих и решительных выражениях, как некогда
в статье о «двух предателях». Окончательно устанавливается никогда
более не покидавшее Шимана (в его исторических по крайней мере
работах) спокойствие тона; проявляется явное желание не давать воли
своему патриотическому пристрастию, уменье брать из документа лишь
самое необходимое дня темы, не увлекаясь, как это часто случается, пере-
сказыванием всего документа целиком, только потому, что сам документ
интересен. Сказывается тут и основной недостаток Шимана: слишком
далеко, почти до отождествления идущее приравнивание роли историка
к роли рассказчика. Кругозор насильственно суживается, и читатель
остается в прямом убытке. Читаешь, например, прекрасный экскурс
об отношениях курляндского герцога Якова к папской курии и опреде-
ленно чувствуешь, что Шиман никак не хочет понять, что папская курия
тут гораздо интереснее герцога Якова. И самый экскурс, из-за ошибки
в освещении и перспективе, как-то висн€>т в воздухе, вместо того, чтобы
занять свое местечко (хотя бы маленькое) в истории папства XVII столе-
тия. Отнесение отдельного факта к какой-либо крупной ценности — вот
что обыкновенно отсутствует в этих трудах Шимана; проселочная дорога,
даже тропинка интересует его совершенно независимо от того, в каком
она соотношении находится к столбовой дороге.

Но близилось время, когда Шиман нашел тему, настолько общую
и широкую, что она уже сама но себе значительно обезвреживала эту
черту его и предохраняла от опасности впасть в ученое крохоборство
и растратить свой исследовательский дар на мелкие достижения.

Переселение в Берлин, кафедра в военной академии, а потом и в уни-
верситете, сближение с Бисмарком и двором, со столичным обществом
и прессою — все это так расширяло круг интересов прибалтийского исто-
рика, давало ему надежды на доступ к таким архивным сокровищницам,
что его задания сразу становятся шире и ответственнее. Русская история
расцвета императорского периода начинает сосредотачивать на себе все
его внимание. Первое время он работал над историей убийства Павла,
собирал, сопоставлял и опубликовывал материалы, — но здесь ему
трудно было сообщить много новых фактов, найти неведомые, сколько-
нибудь существенные источники или высказать особенно оригинальное
суждение. Мало-помалу мысль его приковывается к Николаю I. Общей
истории царс твования Николая, доведенной до конца, — нет, ма териалов
неизданных и даже неизвестных, — много; материалы эти и в Германии,
и в России при дружеском расположении Вильгельма и рекомендациях
к русскому двору — могут быть предоставлены Шиману не в пример
прочим, самая тема важна и для русской, и для германской, и для
общеевропейской истории. Все эти соображения не могли не оказаться
решающими. И прочно устроившись в Берлине, собравши превосходную
и огромную библиотеку по русской истории XIX в., работая каждый год
в архивах германских и заграничных, наш историк принимается за
главный труд своей жизни «СезсЫсЫе Кизд1апс1$ игйег Ка1$ег М1ко1аи$ 1»п.

Шиман привлек к исследованию прежде всего архивные документы,
отчасти уже тронутые учеными (архива французского Министерства
иностранных дел, русского Министерства иностранных дел, русского
Государственного совета), отчасти нетронутое до него (венского Госу-
дарственного архива, прусского Государственного архива, архива прус-
ского Военного министерства), отчасти, наконец, никем не тронутые
документы таких хранилищ, куда вообще посторонний почти никогда
не заглядывал (вроде б. собственной Его Величества библиотеки в России
и семейного архива Гогенцоллернов в Берлине). Долго и систематиче-
ски, в Берлине, Париже, Вене и Петербурге, собирал он свою громадную
архивную информацию и на ней построил, в сущности, почти всю работу.
Уже опубликованные материалы он знает, «Русскую Старину», «Русский
Архив», «Былое» цитирует так же, как Корфа, Никитенко, Лебедева,
Заблоцкого-Десятовского, переписку Николая с Паскевичем, записки
Нессельроде и т. д., но становым хребтом всего построения остается
все-таки архивная информация. Те частичные проблемы, которые
сравнительно более разработаны и по которым ему не удалось добыть
ничего нового (вроде, напр., истории декабристов, их восстания и суда
над ними), Шимана долго не задерживают и, вообще, масштаб у него
меняющийся и прихотливый, он склонен руководствоваться в каждом
случае не относительною важностью события или периода для всей
темы труда, а относительным богатством или бедностью неизданных
архивных данных, которые ему удалось добыть для характеристики этого
события или периода. Кроме документов, цитируемых в тексте, читатель
находит в приложениях к каждому тому около сотни страниц (весьма
убористого шрифта) документов, впервые публикуемых.

Эти документы так подобраны, что если их читать подряд, уже окон-
чивши чтение текста, то получается впечатление, будто текст был одним
только (умело разработанным) введением и комментарием к этим при-
ложениям; а с другой стороны, приложения иллюстрируют с необычай-
ной выпуклостью каждое утверждение текста.
В цен тре исследования стоит Николай. Шиману явно симпатичны
некоторые стороны деятельности и личности этого монарха: дружба
с Пруссией, благосклонность к остзейцам, крепкая убежденность
в правоте и принципиальной неопровержимости монархических начал.
Но автор не устает указывать на те стороны этого характера, которые
явно его отталкивают: полное отсутствие «правового чувства», способ-
ность к проявлению деспотического произвола, временами мститель-
ность и жестокосердие, воззрение на правонарушения и преступления,
как на личную себе обиду и дерзкий вызов, и соответствующие этому
воззрению немедленные действия — все это антипатично Шиману. Он
считает Николая I человеком, от природы умным, хотя и не глубокого ума,
умевшим, когда ему это казалось нужным, быть обаятельным, ловким
(иногда даже очень ловким) дипломатом. Слабость Николая, по мнению
Шимана, заключалась в том, ч то он далеко не сразу находил нужные реше-
ния и даже правильные исходные для них точки зрения, в критические
моменты долго не решался и колебался. Вот почему, между прочим, он,
но мнению нашего автора, никогда не был и не мог быть полководцем,
и когда приезжал в действующую армию, то ничего, кроме путаницы,
не производил. Николай Павлович знал, понимал и любил воинскую
муштру, но не знал и не понимал войны. На неимоверные трудности
государственного управления он смотрел упрощенно, наивно веруя, что
внезапно нагрянуть утром в какое-нибудь петербургское присутственное
место и перепугать чиновников — и значи т поддержать закономерность
и исправность в ведении прави тельственных дел. Его обманывали с угра
до вечера, каждый день и всю жизнь, он же думал, что от его орлиного
взора ничто не укроется. Отсутствие образования, сопряженное с реши-
тельным нежеланием пополнить свои сведения чтением, сказывалось
в Николае постоянно. Он читал романы русские и иностранные, столь
ценил Поль де Кока, что даже регулярно приказывал высылать себе из
Парижа произведения этого нетрудного автора еще в корректурных листах
(Вб. III. 8. 412). Но о серьезном чтении и речи никогда не было и быть
не могло. Чувство долга у Николая Шиман не отрицает, но удивляется
формам, в каких оно сказывалось: например, внезапно покинуть царскую
ложу в театре и мчаться на место какого-нибудь пожара в городе государь
считал тоже долгом российского самодержца. Таким постепенно выяв-
ляется Николай уже в первых двух томах исследования, охватывающих
историю его молодости и первые пять лет царствования.
Первый том вышел в 1905, второй в 1908 г. Оба тома, особенно второй,
произвели впечатление; некоторые частности, в самом деле, надолго
останавливают внимание. Так как здесь меньше всего было бы уместно
пытаться даже в самом сжатом виде излагать богатое содержание
труда, то я, для примера, укажу лишь на необыкновенно интересное
(основанное, между прочим, отчасти, на неизданных свидетельствах
прусских военных агентов) описание перипетий Русско-турецкой
войны 1828—1829 гг. Опасные превратности этой войны, полной неудач
и разочарований для русской политики, критическое положение в самом
конце похода Дибича пред Константинополем, когда так легко торжество
могло бы обратиться в катастрофу для русской армии, будь турецкое
правительство немного тверже и осведомленнее, — все это изложено
так живо и выпукло, что забыть этого нельзя. Тень Альмы, Черной речки,
Севастополя уже лежит над этою пока счастливо окончившеюся войною
начала царствования. Ноги колосса были хрупкими не в конце, но уже
в самом начале этого исторического периода. Читатели могли с закон-
ным нетерпением ждать продолжения работы, но усиленная публици-
стическая деятельность автора (собрание его газетных статей с 1901 но
1913 г. составляет 13 томов, по 400 страниц, приблизительно, в каждом)
задерживала несколько появление в свет следующей части исследования.

Только в 1913 г. вышел третий том, охватывающий десятилетия 1830—
1840 гг. Как и в предшествующих частях, мы находим здесь в центре
изложения политическую биографию Николая I, снабженную реальным
комментарием из современной ему военно-дипломатической и при-
дворной истории. Об источниках всей этой работы я уже говорил. В тре-
тьем томе они отличаются особенным разнообразием и свежестью, как
цитируемые, так и напечатанные в приложении. Большое впечатление,
например, производят впервые найденные Шиманом секретные наблю-
дения офицеров прусского Главного штаба над бытом русской армии
(1835 г.). Оказывается, что прусские офицеры тогдашнего и в Пруссии
сурового времени были прямо поражены страшным гнетом, совер-
шенно невыносимым, по их отзыву, лежавшим на солдатах и субалтерн-
офицерах русской армии. Их особенно изумляло мрачное, гробовое
молчание, царившее в русских казармах и лагерях даже в часы отдыха,
в полный контраст с тем весельем, смехом, шумом и забавами, которые
оживляли прусские стоянки. Сравнивать быт обеих армий было осо-
бенно удобно в Калише в 1835 г., во время соединенных смотров русско-
прусских частей, в присутствии Николая и Фридриха-Вильгельма III.
Эти наблюдатели изумлялись также неслыханному воровству и казно-
крадству, царившему в русской армии, и еще больше отсутствию чувства
собственного достоинства в офицерах, с которыми их начальство, по
крайней мере что касается грубейшей брани, обходилось так же, как
сами офицеры с солдатами. Наблюдатели категорически утверждают,
что русский солдат любит войну, несмотря на все страдания и опасности,
потому что она хоть несколько разнообразит его вполне нестерпимое
существование. Любопытно сопоставить с этим тут же печатаемое жиз-
нерадостное «наблюдение» императрицы Александры Федоровны (из ее
письма брату кронпринцу): пять дней шел дождь, «вместо огня — вода,
вместо супа — вода», бивуаки плавали, «и все-таки солдаты были веселы
и радостны». Вообще, любопытно следить и по тексту, и по документам,
опубликованным Шиманом, в каком мире фантазии и обмана, реши-
тельно ничего общего не имевшим с действительностью, жила не только
императрица, но и пребывал ее супруг.

В этом третьем томе, посвященном сравнительно спокойному (считая
с конца 1831 г.) времени, превосходно воссоздается, так сказать, рутина
обыденной жизни Николая I, его житье-бытье. Нет другой книги, которая
до такой степени умело и наглядно вводила бы чи тателя в повседневный
быт императорской семьи, как работа Шимана. Школа Ранке сказывается
здесь на каждом шагу. Для Шимана нет годов интересных и неинтерес-
ных, он должен прежде всего показать, по знаменитому завету учителя,
«как оно, собственно, было», мле е$ е1$епШсИ ^ехуезеп111, и поэтому с оди-
наковою тщательностью повествует и о польском восстании, и о холере,
и о балах, смотрах, поездках, парадах, маскарадах, развлечениях и увесе-
лениях, среди которых, в сущности, проходила значительная часть жизни
Николая Павловича. Своеобразное ощущение реальности, подлинности,
правдивости всей изображаемой картины в конце концов дает читателю
очень большое удовлетворение. Шиман как бы говорит: я вам расскажу
о Николае все, что о нем достоверно знаю, расскажу всю его жизнь, а вы
уже сами решайте, что было важно и что неважно. И читатель, сколько-
нибудь самостоятельный, в оконча тельном счете убеждается, что туг этот
метод не так плох и что пред ним вырастает совершенно живой человек,
а не формула и печатная строка («страж абсолютизма» и т. п.). Этот живой
человек, может быть, хуже, чем он представляется Шиману (который,
впрочем, как уже сказано, старается его отнюдь не идеализировать),
но это уж дело оценки, автор своего мнения никому не навязывает,
а дает, добросовестно и искусно их располагая, все элементы, нужные
для сформирования самостоятельного суждения о Николае.

Сам Шиман склонен думать, что мотивы действий Николая всегда
были лучше, чем самые действия, а действия, в свою очередь, лучше,
чем их результаты. Он видит в Николае человека, который больше хотел
быть и, особенно, казаться непоколебимо твердым, чем был таковым
в действительности. Опираясь на ряд неопровержимых данных, он пока-
зывает, что всякий раз, наталкиваясь на сколько-нибудь решительное
противодействие, Николай терялся, иногда робел, отступал. Этих случаев
было, правда, не так много, потому что Николай был чрезвычайно силен
по своему положению и в России, и в Европе, но как только такое редкое
сопротивление откуда-нибудь являлось, государь обыкновенно тотчас же
утрачивал самонадеянность и искал скорейшего окончания конфликта.
С другой стороны, Шиман, приводя ряд (и до него известных) данных,
свидетельствующих о большом жестокосердии, до которого способен был
Николай доходить в раздражении, обращает внимание и на другую черту,
которая, по-видимому, окончательно выяснилась для него из донесений
прусских военных, бывших в русской ставке в Русско-турецкую кампа-
нию 1828— 1829 гг.: Николай, вопреки всем правилам военного искусства
и всем требованиям военачальников, всегда противился таким пред-
приятиям, которые для успеха требовали больших жертв людьми. Были
случаи, когда он положительно являлся виновником военных неудач но
этой причине.

Может быть, к тому же порядку явлений относится тот изумитель-
ный факт, что когда уже русские войска, в начале сентября н. с. 1831 г.,
тесным кольцом окружали Варшаву и ниоткуда ни малейших шансов
спасения для поляков не предвиделось накануне штурма, Паскевич
принужден был (явно против своего желания) предложить варшав-
скому правительству неслыханно милостивые условия капитуляции:
ведший переговоры русский генерал Данненберг дал понять, что
Николай «склонен даровать неограниченную (полную) амнистию всем
участникам мятежа и согласен на изменения внутреннего управления
сообразно с желанием поляков». Мотивировалось это неожиданное
предложение стремлением «положить конец кровопролитию». Разго-
ряченные варшавские клуби сты отвергли переговоры, и только тогда
последовал штурм и взятие Варшавы. Этот поступок Николая, — в сущ-
ности, попытка отказа от торжества отмщения, полюбовная сделка
с революцией накануне безусловно обеспеченной полнейшей победы
над ненавистными ему инсургентами к после долгой войны — тоже
плохо вяжется с представлением (вполне оправдываемым другими
фактами) о жестокости, на которую очень был способен император.
Но Шиман, давая полноту фактического материала, самого разноха-
рактерного, этим самым и требует от читателя признания, что герой
его повествования — фигура довольно сложная, несмотря на мнимую
простоту линий и кажущуюся четкость контура.

Не пытаясь дать отдельную исчерпывающую характеристику Нико-
лая, автор не отпускает его ни на шаг, Николай живет пред читателем
своею жизнью изо дня вдень, из года в год; и вся эта неправдоподобная,
но вполне ярко и ясно рисуемая среда, которую император до самой
могилы принимает за действительную Россию, является в теснейшей
неразрывной связи с центральною фигурою. И фигура невозможна без
среды, и среда невозможна без фигуры. Впечатление поразительной
жизненности всей этой комбинации — вот что чрезвычайно привлекает
в книге. Шимана хочется перечитывать; есть историки, гораздо более
крупные, о которых этого никак не скажешь.

О недостатках всякого большого труда, задающегося обширными
и ответственными целями, говорить легче, чем о достоинствах. Огра-
ничусь лишь самыми беглыми замечаниями о том, что больше всего
бросается читателю в глаза. Критический полный разбор (который
со временем обязаны дать русские историки) был бы неуместен в некро-
логической заметке.

Прежде всего самая стройность архитектуры этой работы куплена
дорогою ценою, полным забвением периферии во имя центра. Мы видим
Николая, Чернышева, Бенкендорфа, Нессельроде, Паскевича, Дибича,
Александру Федоровну (она совсем живая, в своих письмах к братьям,
особенно к Вильгельму Прусскому), мелькнет пред нами краюшек Рос-
сии, пока там в санях или кибитке пролетает Николай, но ни страны
вообще, ни народа, ни даже столичного (не придворного) общества мы
не замечаем, сколько бы ни напрягали зрение и внимание. Даже отда-
ленно речь почти не заходит ни о крестьянстве, ни о провинциальном
дворянстве, ни о купечестве, ни о торговле, ни о финансах, ни о земле-
делии. Когда же рассуждение идет о явлениях культурного характера,
например, о литературе, тотчас же обнаруживается, что наш автор
чувствует себя ш рагНЬиз ШШеЙит17, боится на каждом слове попасть
впросак, и чем больше боится, тем чаще попадает.

В виде примера укажу хотя бы на размышления Шимана о Пушкине,
которого, но мнению нашего историка, «в России до нынешнего времени
бесконечно переоценивают». К счастью, Шиман редко берет на себя
неблагодарную миссию рассуждать о Пушкине и других тому подобных
скользких, опасных и неясных для него сюжетах. Во всяком случае,
гораздо лучше он поступил, например, воздержавшись от собственного
критического анализа Лермонтова и приведя вместо этого характерное
письмо Николая к императрице о Лермонтове. К сожалению, он дает
не французский подлинник, но немецкий перевод. Письмо любопытно,
конечно, для характеристики самого Николая: относится оно к периоду,
последовавшему за вторичным отправлением поэта на Кавказ, и писано
по поводу «Героя нашего времени».

«Я прочел Героя до конца и нахожу вторую часть отвратительною,
вполне достойною быть в моде. Это тоже преувеличенное изображение
презренных характеров, которые находим в нынешних иностранных
романах. Такие романы портят нравы и портят характер. Потому что,
хотя подобную вещь читаешь с досадой, все же она оставляет тягостное
впечатление, ибо в конце концов привыкаешь думать, что свет состоит
только из таких индивидуумов, у которых кажущиеся наилучшие
поступки проистекают из отвратительных и ложных побуждений. Что
должно явиться последствием? Презрение или ненависть к человече-
ству. Но это ли цель нашего пребывания на земле? Ведь и без того есть
наклонность стать ипохондриком или мизантропом, зачем же поощряют
или развивают подобными изображениями эти наклонности? Итак,
я повторяю, что, по моему убеждению, это жалкая книга, показывающая
большую испорченность автора. Характер капитана (Максима Максимо-
вича. — Е. Т.) прекрасно намечен. Когда я начал эту историю, я надеялся
и радовался, что, вероятно, он будет героем нашего времени, потому что
в этом классе есть гораздо более настоящие люди, чем те, кого обыкно-
венно так называют. В Кавказском корпусе есть много подобных людей,
но их слишком редко узнают; но в этом романе капитан появляется, как
надежда, которая не осуществляется. Господин Лермонтов был неспосо-
бен провести (до конца) этот благородный и простой характер, и заме-
няет его жалкими, очень малопривлекательными личностями, которые,
если бы они и существовали, должны были быть оставлены в стороне,
чтобы не возбуждать досады. Счастливого пути, господин Лермонтов;
пусть он очистит свою голову, если это возможно, в сфере, в которой он
найдет людей, чтобы дорисовать до конца характер своего капитана,
предполагая, что он вообще в состоянии его схватить и изобразить». Это
письмо Николая датировано 12—24 июня 1840 г. В полном соответствии
со всею структурою работы Шимана и Лермонтов понадобился автору
лишь для дополнения характеристики Николая.

Шимана, в общем, больше приходится упрекать за пробелы, чем за
то, что попало в его книгу. Нужно, однако, отметить некоторую несо-
размерность частей, зависящую, как уже сказано, главным образом от
того, для какой главы у автора было больше неизданных источников
(напомню, что в подобном именно недостатке, невыдержанности мас-
штаба, происходящей от этой же причины, всегда укоряли Ранке). Так,
в рассказе о Польском восстании, о сношениях с Берлином, о Восточном
вопросе Шиман иногда о важном, но общеизвестном говорит на одной-
двух страницах, а потом чуть не пол-листа посвящает неизданным
деталям. Изредка попадаются мелкие, а изредка и не такие уже мелкие,
фактические погрешности, например, неправильно освещенное дело
о немилости, постигшей князя Дадиани в 1839 г.; роль Лелевеля и его
сторонников в Варшаве в 1831 г. характеризована и неясно, и неверно;
ошибочно утверждение (Вс1. II. 8. 77), будто Екатерина не смягчила при-
говора о пугачевцах; совершенно неправильно негоциации Веллингтона
с Николаем весною 1826 г. представлены, как победа Николая, тогда как
огромною победою Каннинга над Николаем было именно то, что Россия
выступила в пользу греков. Есть еще и еще утверждения, с которыми
никак нельзя согласиться, но здесь неуместно было бы писать полную
рецензию о груде Шимана. Хотелось бы только определить его место
в историографии европейской и русской политики данного периода.

Это место русские историки, кажется, довольно единодушно при-
знают видным, прежде всего потому, что общих научных трудов о цар-
ствовании Николая I до сих пор ведь нет. Старые, нелепейшие, хотя
и многотомные элабораты, вроде книги Лакруа4', конечно, в счет не идут.
Из новых авторов Шильдер только начал свой труд, а другие русские
историки даже и не задавались этою общею проблемою. Небольшая
содержательная книжка М. А. Полиевктова' может только лишний раз
напомнить специалистам о всем, что пока не сделано в данной области;
ничего больше от нее требовать нельзя. При этих условиях груд Шимана,
даже если после покойного не окажется готовых рукописей последних
томов'' , приобретает серьезное значение. Личная придворная, военно-
дипломатическая, политическая история Николая I в первую половину
его царствования написана, и написана настоящим исследователем-
критиком, на основании в значительной мере неизданного архивного
материала. Сделано дело, за которое Шиману будут благодарны также
и исследователи западноевропейской истории в этот период, так как
они очень ощущали отсутствие подобного труда. Все, занимавшиеся
историей европейской дипломатии, давно нуждались в таком система-
тическом исследовании действий Николая I.

Конечно, если бы судьба даже позволила Шиману довести до конца
его обширное научное предприятие, все равно на обязанности русских
историков оставалась бы полностью огромная и тяжелая задача дать
социально-экономическую историю николаевского царствования,
но едва ли кто откажется признать, что та ограниченная часть дела,
которую взял на себя Шиман, выполнена им добросовестно и успешно.
Он очень многое рассказал и кое-что объяснил. Объяснить все, или даже
главное, придерживаясь метода, которого он держался, в истории России
никак нельзя; но в биографии Николая — вполне возможно. Самый же
рассказ Шимана, часто новый, всегда самостоятельный и жизненный,
дает если не все объяснение, то один из элементов объяснения: он дает
нам живого человека, стоявшего в центре и влиявшего на события.
Поскольку волевые импульсы и весь психический склад этого централь-
ного лица тоже должны быть приняты во внимание и поняты (хотя бы
в качестве одного из элементов) при анализе причин событий, постольку
Шиман оказал услуги и помощь этому будущему полному объяснению,
будущему всестороннему освещению истории России в николаевское
царствование.

Работа над этою темою окончательно вовлекла Шимана в круг
интересов русской истории, ас 1910 г. он основывает в Берлине особый
журнал под названием «7ей8сНгйГ 1йг О81еигора18ске СезсЫсШе». Этот
журнал должен был стать звеном, соединяющим всех специалистов но
изучению истории Польши, Лифляндии, Эстляндии, Курляндии, Литвы,
на каком бы языке они ни писали. Фактически больше всего внимания
уделялось именно России, и живее всего, кажется, именно русские исто-
рики откликнулись на предложение Шимана к общению и объединению
на почве интересов научной работы. Дело обещало расти и развивалось
с каждым годом. Помню, с каким удовольствием и гордостью говорили
германские делегаты на Всемирном конгрессе историков в Лондоне об
этом журнале.

Это было в 1913 г. Редактор журнала Шиман больше всех своих сотруд-
ников знал уже в это время, что надвигается катастрофа, которая круто
оборвет начинавшееся общение. Он только обманчиво представлял себе
ее как кратковременную грозу...

Мы подошли теперь к другой стороне жизненных интересов Шимана:
к его политико-публицистической деятельности.

Шиман-политик интересен, как психологическое явление, как пред-
ставитель особого типа политического мышления. Пройдут два-три
поколения, а этот тип будут изучать, будут узнавать, — но понимать его
во всей полноте, во всем многообразии оттенков и особенностей уже,
думается, будут не в состоянии. Нам, свидетелям последнего, блиста-
тельнейшего периода вильгельмовской эры и внезапной, безнадежной
гибели Германской империи, психология Шимана еще близка и понятна.
Реакционер? Нет. Византиец, льстец, лукавый царедворец? Нет. Барабан-
ный патриот, шовинист, легкомысленный забияка, газетный Мальбрук,
вечно собирающийся на кого-то в поход? Нет. Бранить его всеми этими
обозначениями в пылу полемики, конечно, было возможно. Но теперь
он замолчал навсегда, и мы хотим не уязвлять его, а понять. Коротенькие
эпитеты поэтому приходится отстранить за ненадобностью.

Шиман был юношей, когда Германия шла к объединению, и зрелый
его возраст совпал с тем периодом неслыханного в мировой истории
расцвета Германской империи, который последовал за победоносною
войною 1870— 1871 гг.

Если бы некоторые слова не были так захватаны и не употреблялись
бы так часто всуе во имя дешевого эффекта, то этот расцвет в самом
деле можно и должно было бы назвать головокружительным. Голова
закружилась не у одного Шимана, но у всего его поколения. Скептики,
смутно боявшиеся будущего, вроде Теодора Фонтане (предвидевшего
возможную гибель еще в 1892 г.), были наперечет и ни малейшим
влиянием не пользовались. На протяжении семи лет три войны, три
блистательные победы, последняя война с пленением враждебного
императора, провозглашение объединения Германии в зеркальном зале
Версальского замка — все это волшебное великолепие, в самом деле,
показалось завершением, кульминационным пунктом германской
истории. Мало того. Шли годы и десятилетия, и все яснее становилось
и Шиману, и его поколению, что этот ослепительный блеск нисколько
не меркнет, что как будто на этот раз историческая Мойра отступила
от своего правила, что к счастливому германскому народу не будут
отнесены зловещие слова автора «Поликратова перстня»: «Судьба и в
милостях мздоимец, — какой, какой ее любимец свой век не бедственно
кончал?»4111 С каждым годом империя процветала все более и более,
быстро нагоняя и перегоняя самые старые, самые культурные страны,
с каждым годом в нигде и никогда не виданной прогрессии богатея
и сильнея, изумляя и пугая человечество. «Это — бетонный гранит», —
с отчаянием восклицал Эрнест Лависс, наблюдая несокрушимую, каза-
лось, мощь молодой империи.

Если так думал французский историк и патриот, то как могли смо-
треть на происходящее немецкие историки и патриоты? Ганс Дельбрюк,
Лампрехт, Шиман — совсем разные индивидуальности и, в частности,
ничего общего нет между основными их воззрениями на историю,
но одна только черта роднит их: все они (я мог бы сильно увеличить спи-
сок) воспитали в себе глубокое убеждение, что германское мо<ущество
есть то непреходящее знамение, под которым отныне будут вершиться
мировые судьбы. Вся германская история была длительным путем,
трудною подготовкою к нынешнему триумфу. Но зато с этих пор триумф
будет, в пределах исторического предвидения, бесконечен. У Шимана
еще в гораздо более заметной степени, чем, например, у Дельбрюка,
это основное убеждение подкреплялось и отчасти мотивировалось
вполне определенными воззрениями на плачевное, будто бы состояние
других великих европейских народов, соперников и возможных врагов
Германии. Франция — представительница вырождающейся латинской
расы, держава, государственность которой расползается по всем швам,
народ отвык от дисциплины, повиновения и почтения; это государство
имело некогда славную историю, имело Людовика XIV и Наполеона,
но в настоящее время управляется адвокатами и биржевиками, которые
меняются у власти почти ежемесячно и при которых несчастной стране,
попавшей в их руки, никак не дождаться ни морального возрождения,
ни материального преуспеяния. Россия? Шиман сначала (в восьмидеся-
тых и девятидесятых годах) ее изучал, уважал и не любил, с Японской
войны изучал и не уважал, с 1912 г. изучал, не уважал и ненавидел;
и в течение всей жизни не переставал ее опасаться. Поясню эти слова.

Когда говорится, что при Александре III и в первые годы царствова-
ния Николая II Шиман уважал Россию, то под Россиею нужно понимать
исключительно русскую государственную мощь, но ни в коем случае
не русский народ. К русскому народу он относился почти так же, как
Виктор Ген, книжку которого «Эе топЬиз В.и1Иепогит»1Х издал Шиман
и восторженную биографию которого он написал в 1892 г.х Подобно
Виктору Гену, хотя и выражаясь с меньшим апломбом, Шиман видит
в русском народе такой этнографический материал, который будто бы
не только не может дать самостоятельного вклада в общечеловеческую
культуру, но который даже и приобщить к цивилизации, выработан-
ной другими нациями, возможно лишь насильственными мерами.
Вообще, русские культурные достижения всегда были для него книгою
за семью печатями. Но оборонительную и наступательную силу русской
державы Шиман ставил в те годы весьма высоко. Когда в 1910 г. он
писал статью о только что скончавшемся короле Эдуарде VII, то, желая
характеризовать высшую степень блеска и могущества Англии, Шиман
счел наиболее подходящим сравнить состояние Англии, как ее оставил
Эдуард VII, с тем положением, в каком оставил Россию Александр III
в 1894 г. Разумеется, речь шла о международном политическом зна-
чении обеих держав в сопоставляемые моменты. Шиман был горько
обижен и раздражен обрусительною политикою в Прибалтийском крае
в восьмидесятых годах, гонениями на лютеранское духовенство, его
дом в Берлине был средоточием и передаточным пунктом тех жалоб
и просьб о помощи, которые неслись из Эстляндии, Лифляндии, Кур-
ляндии к Бисмарку, но находили в осторожном канцлере лишь чисто
платоническое сочувствие. И, несмотря на все это, Шиман уважал
Александра III и спустя мною лет после смерти предпоследнего рус-
ского императора печатно это высказал. Шиман уважал его за прямоту
характера, за усматриваемую в нем личную порядочность, но глав-
ное — за силу, за то, что Александр III умудрился, ведя сознательно
пассивную поли гику, стать к концу жизни фактором первенствующего
политического значения в Европе. Для человека, выросшего в традициях
эры Бисмарка, сила являлась решающим моментом в вопросах уваже-
ния, — а в данном случае эта сила была налицо. Сдержанный, холодный,
пасмурный, молчаливый &гапс! зе^ядеиг импонировал не только Шиману,
но всей правящей Германии; не только всей правящей Германии, но всей
правящей Европе.

Но Шиман видел в Александре III, помимо всего прочего, государ-
ственного деятеля, который понял ахиллесову пяту России, который
знает, что ненормально-гигантский корпус его империи так же непро-
чен, как всегда и везде бывали непрочны исполинские механически-
составленные пестрые конгломераты, происшедшие от завоеваний
и поддерживаемые почти исключительно принуждением, без иных скреп
и связей. То обстоятельство, что Александр III так избегал касаться суще-
ствующих форм и порядков, было в глазах Шимана доказательством, что
Россия может существовать лишь в том виде, как она существует, и что
она развалится, едва только ее начнут перестраивать, улучшать и пере-
делывать. Отсюда понятна и дальнейшая эволюция отношения Шимана
к России. Японская война, поражение русских армий, уничтожение
русского флота лишило Россию престижа силы; конституционные начи-
нания 1905 и следующих годов, в глазах Шимана, разбили старый фун-
дамент под громадным и непрочным зданием, — и не создали нового.
Уважение исчезло, пренебрежение, раньше испытываемое Шиманом

только к народу, распространялось и на государство.

Ставши с 1901 г. во главе иностранного отдела консервативной
«Кгеия-2еНип§», Шиман, бесспорно лучше других публицистов Германии
знакомый с Россией, быстро сделался оракулом во всех вопросах, касаю-
щихся нашего отчества. С 1905, а особенно с 1907 — 1908 гг., собственно
очень смутно и мало разбираясь в глубоких социально-экономических
причинах начавшегося сдвига в народных массах, он проникся убежде-
нием, что русский народ стал болеть какою-то странною нравственною
болезнью и что катастрофа не за горами. Изо дня в день, следя за рус-
скою прессою, читая и обсуждая книгу РодионоваХ1, обращая усиленное
внимание на известия о поведении деревенской молодежи, Шиман
приходил к заключению, что анархические наклонности народа, триста
лет сдерживаемые, начинают перерастать внешнюю, искусственную,
да еще перестраивающуюся государственность. Трудно даже сказать,
считал ли он чисто теоретически спасением для России, например, воз-
вращение к принципам Александра III; возможным, во всяком случае,
он это возвращение уже не считал. Впрочем, спасение России само по
себе, вообще, интересовало его не особенно живо. Россия была, с его
точки зрения, прежде всего вечною опасностью, по воле географии
и истории постоянно грозящею Германии. С 1912 г. эта опасность опять
начала его беспокоить.

Но мы пока остановимся на этом и раньше, чем перейти к последним
годам публицистической деятельности Шимана и к его роли в 1914 г.,
обратимся к тем выводам, которые Шиман делал, сравнивая Германию
с ее соседями и будущими врагами.

Германия — единственная сильная защитница европейской цивили-
зации, Германия — истинно свободная страна, нашедшая секрет гармо-
нического соединения независимости личности с крепким государствен-
ным авторитетом и с господством законности; Германия — свежа и полна
сил, ее народ проникнут нравственными началами, ее армия сильнейшая
в мире, германский дух призван оздоровить род людской, ат беШзсйеп
АМезеп мчгт! (Не \Уек ^епезеп. Германия — авангард человечества. Все это
для Шимана аксиома. Но для него аксиома еще и другое: германская
текущая политика — верх прозорливости, Вильгельм II — истинный дар
Провидения, ниспосланный Германии, и все народы завидуют нем-
цам в этом отношении. Эта невероятная фраза взята из статьи Шимана
в «Кгеи/-2ейип$» от 18 июня 1913 г. (пл Сгилбе Ьегидбеп з!е ипз аНе игл
Шп). Таких утверждений из литературного наследия Шимана я мог бы
привести немало.

Следует заметить, что в своем обожании Вильгельма II Шиман был
довольно одинок в той среде, где он вращался: известно, что ни кон-
серваторы вообще, ни высшая консервативная и патриотическая
интеллигенция в частности не доверяли Вильгельму и не верили в его
государственные дарования. Колоссальный успех убийственной для
императора книги консерватора Пауля Лимана (<Л)ег Катзег»), вышедшей
как раз новым, значительно дополненным изданием в 1913 г., наглядно
это показывает: Лиман считает (именно с патриотической точки зрения)
Вильгельма совершенно несостоятельным человеком, часто вредящим
интересам государства. Для Шимана никаких сомнений и колебаний
в данном случае быть не может: у руля стоит незаменимый, неподражае-
мый, неошибающийся кормчий, твердо выполняющий свое обещание
повести Германию «навстречу великолепному будущему» (беп ИеггПсйеп
Та^еп Гййге 1сй епсй еп1$е&еп!)

Предо мною лежат тринадцать томов Шимана, выходивших с 1901
по 1913 г. и носящих общее название — «ПеШзсЫапд ипб Ше ^гоззе
РоШтк», и я во всех этих перепечатанных статьях тщетно ищу хоть одно,
хоть самое сдержанное, самое мягкое и осторожное порицание тому
или иному шагу германской дипломатии. Все уместно, благоразумно,
твердо, достойно восхищения. Поездка в Марокко, Алжезирас, под-
держка Австрии в 1908 г., миссия фон Сандерса в Константинополе,
отказ на предложение Англии ограничить морские вооружения, Агадир,
отступление от Агадира, самые противоречивые, самые 1у бительные для
Германии деяния Вильгельма, все зигзаги этого фатально неспособного
к дипломатии человека, все его порывы и метания (которые заставили
в 1914 г. адмирала фон Тирпица серьезно желать медицинского вмеша-
тельства) — все это находит в Шимане постоянного апологета. Какая-то
завеса висит пред его глазами, и он не видит и не хочет видеть, что гер-
манская политика начинает походить на азартную игру при все ухудша-
ющихся условиях и чуть ли не с каждым годом уменьшающихся шансов
на выигрыш. До поры, до времени все сходило с рук, и ослепительный
блеск настоящего совершенно мешал ему различать что-либо в темном
будущем. Метод рассуждений Шимана неизменно таков: Германия (или
Австрия) делает известный шаг, посылает «Паутеру» в Агадир, или при-
соединяет Боснию и Герцеговину, или требует отставки Делькассе, или,
наконец, шлет ультиматум Сербии. Этот шаг — непреодолим и непрело-
жен как закон природы и не подлежит критике или оспариванию, и если
Франция, или Россия, или Англия, или Сербия, или кто другой собирается
протестовать, то вот именно подобный протест и есть преступное втрав-
ливание Европы в войну, игра с огнем, недопустимое бряцанье оружием.

Особенно упорно следовал он этому методу рассуждения там, где дело
касалось России. Тут он чувствовал за своим методом реальную силу. Он
глубоко был убежден, что России ни в каком случае не выдержать войну,
что, чем бы война ни окончилась, Россия вспыхнет, как порох, в начале,
в средине или в конце столкновения, что самая бурная революция в Рос-
сии в случае войны неизбежна. И он с 1912 г. с тревогою и раздражением
наблюдал, как легкомысленно в самой России этого не понимают, как
на славянских банкетах в Петербурге открыто говорят о разделе Австрии,
вопят о вооруженной борьбе с германизмом, о разгроме Турции. Каза-
лось бы, зачем Шиману было тревожиться, раз он был уверен, что Россию
постигнет катастрофа? Но в гом-то и дело, ч то он боялся, что, во-первых,
эта катастрофа отзовется со временем на крепости монархических
установлений и традиций в самой Германии и, во-вторых, все-таки,
до катастрофы Россия оттянет слишком много германских сил и облег-
чит задачу западным врагам империи. С тревогою и часто говорил он
о России в своих обозрениях.

И вот, в самом конце 1913 г., вдруг замечается поворот: Шиман
успокаивается и начинает вполне сознательно готовить германское
общественное мнение к возможности войны с Францией и Россией.
Все обстои т благополучно. Англия не выступит, это известно из самых
достоверных, самых непререкаемых, самых официальных источников.
Л без Англии карты Франции и России биты, и биты в восемь недель,
согласно плану, выработанному начальником берлинской Академии
генерального штаба фон Шлиффеном, — вот что подразумевается в этих
статьях Шимана. Теперь уже из официальных публикаций французского
Министерства иностранных дел мы в точности знаем, что в декабре
1913 г. Вильгельм впервые определенно и вполне ясно заговорил (с бель-
гийским королем Альбертом) о предстоящей войне и даже прямо зон-
дировал почву относительно возможного нарушения бельгийского ней-
тралитета; с другой стороны, известно, что Вильгельм осенью и зимою
1913 г. несколько раз виделся с Шиманом. Императорский друг и кон-
фидент, очевидно, узнал как об окончательном решении Вильгельма,
так и о полной уверенности монарха, что Англия не выступит. Нужно
сказать, что этому последнему известию Шиман особенно был склонен
поверить. Он всегда являлся сторонником полюбовного соглашения
с Великобританией. «Мы не усматриваем ни одного разумного осно-
вания для вражды с Англией, но знаем сотню оснований для согласия
с ней», — писал Шиман в своей газете 2 апреля 1913 г. Расходясь в мне-
ниях и настроении с большинством консервативной партии, он всегда
стоял за дружбу с Англией.

Теперь уже не тайна, что Вильгельм II и Бетман-Гольвег в послед-
ние месяцы и, особенно, недели пред войной прониклись убеждением
(обманчивым и фантазерским, как и 9/ш других дипломатических пред-
посылок этих обоих обреченных людей), будто между Англией и Россией
назревает в Персии настолько острый конфликт, что Сент-Джемсский
кабинет нив каком случае не выступит в защиту России. Шиман уверовал
в это с особенною охотою.

Когда началась война и, спустя три дня, как громом среди ясного неба,
и Вильгельм, и Бетман-Гольвег, и Шиман, и подавляющее большинство
германского общества были поражены внезапным ультиматумом сэра
Эдуарда Грея, — не все оценили эту неожиданность, как самую гибель-
ную катастрофу, какая только могла обрушиться на германский народ.
Правда, кажется, Шиман принадлежал к меньшинству, которое поняло
весь ужас положения, но тоже далеко не сразу. Не восемь недель и три-
умф, а неопределенные годы и вероятное поражение — вот как изме-
нились перспективы после рокового последнего визита посла Гошена
к Бетману-Гольве1у. Сильно бояться, почти до паники, Шиман, кажется,
начал лишь в 1917 г., после вступления Вильсона в войну. Немногие
статьи, написанные Шиманом после начала войны, обличают все же
растерянность, беспомощные поиски выхода из западни под личи-
ною молодецкого пренебрежения к врагам и мнимой уверенности
в своих силах. Но долго носить эту личину Шиман не мог. Осторожно,
исподволь повел он кампанию в пользу немедленного, сепаратного
примирения с Англией или, если это совсем невозможно, фактиче-
ского ослабления или прекращения враждебных действий против
нее. Но и это, конечно, было невозможно. Тогда Шиман, в ожидании
лучшего, стал готовить почву в руководящих сферах германского
общества для грядущего примирения с Англией. Ему все казалось (и
он этого не скрывал), будто Англия, если ее не очень раздражать и если
ее под рукою уверить, что Германия хочет исключительно ослабления
России, — пойдет на фактический мир и, вообще, ускорит окончание
войны. Так ему казалось. Но действительность с каждым месяцем все
громче говорила об ином.

Редакция «Кгеи/-7ейип^» решительно разошлась с Шиманом в этом
вопросе, — и он умолк, покинувши консервативный орган, в котором
так долго работал. Безмолвно он присутствовал при гибели всех своих
иллюзий: он видел, как именно Англия сделалась гегемоном коалиции,
как именно она первая заявила, что вложит меч в ножны только тогда,
когда Германия будет бесповоротно раздавлена; он пережил мимолетное
торжество весною 1918 г., — занятие германскими войсками родного
ему Прибалтийского края, он принял от торопившегося Вильгельма
назначение на пост куратора Дерптского университета, — и спустя
каких-нибудь полгода после всей этой победоносной суеты он присут-
ствовал при неслыханном разгроме Германии, гибели империи, бегстве
Гогенцоллернской династии, отнятии всех завоеваний Бисмарка, почти
всех приобретений Фридриха Великого, при безнадежной потере всех
колоний, при выдаче англичанам всего военного и почти всего торгового
флота, при позорной утрате права содержать армию, он пережил и Вер-
сальский мир, и первые годы после этого мира, «первые годы рабства»,
как обозначает это время нынешняя германская пресса.

Для людей склада и традиций Теодора Шимана, помимо всех этих
утрат, помимо фактического уничтожения государственного суверени-
тета Германии, помимо контрибуции, которой еще никогда не видело
человечество и под гнетом которой будут жить целые поколения гер-
манского народа, — было еще одно горе: они лицезрели в германской
внутренней жизни торжество начал, которые, по глубокому их убеж-
дению, делают воскресение Германии из мертвых, новый ее подъем
невозможным. Может быть, это убеждение не имеет оснований; нас это
тут не интересует. Шиман умирал именно в этом убеждении, он не при-
мирился с происшедшим переворотом. Не только пред его глазами
непоправимо была растоптана своими врагами Германия, но самою
Германиею было растоптано все, что Шиман и люди его склада считали
высочайшим идеалом, сокровищницею великих традиций, палладиумом
германского духа и национальных святынь.

Критическое чутье, всегда без исключения изменявшее ему, когда
дело шло о Вильгельме II, не проявилось в нем ни разу и тогда, когда
ему уже после катастрофы приходилось высказываться относительно
непосредственных виновников великой войны. Вся наскоро сос тряпан-
ная паутина германской официальной лжи казалась ему материалом
необыкновенно доброкачественным. Но он хоть вполне искренен, так
как вообще был лично честен безукоризненно: он оказался одним из
очень немногих друзей Вильгельма, не оставивших его в несчастье.
Шиман не только посетил бывшего императора в Доорне (в Голландии),
но сделал больше. Недавно (21 марта 1921 г.) в голландских газетах
появилось известие, что Вильгельм еще в сентябре 1920 г. разослал «для
распространения в дружеском кругу» рукописные копии особой записки
Теодора Шимана, направленной против Каутского, в защи ту германского
императора и его роли в 1914 г.

В последние годы имя Шимана поминалось не только в левой, но и
в умеренной германской прессе часто с сарказмом, всегда с горьким
чувством: он не предупредил, не предугадал, не предостерег. Вспоминая
нравственных виновников катастрофы, не забывали и его имени и не
прощали ему. Круг друзей быстро редел вокруг старика. Черная ночь
спустилась над ним задолго до того, как его больного внесли в опера-
ционную комнату.
ЗАМЕТКИ И РЕЦЕНЗИИ

Н. И. Кареев
(к 40-летнему юбилею его научной деятельности)

Выдающийся ученый и университетский преподаватель, юбилей
которого сегодня празднуется, с справедливою гордостью может огля-
нуться на пройденный пока жизненный путь. Он никогда не искал
популярности — она пришла сама, и можно сказать без преувеличений,
что в России есть очень немного имен, которые пользовались бы такою
широкою, почетною и прочною известностью в самых разнообразных
слоях общества, как имя Николая Ивановича Кареева.

Родился Н. И. в 1850 г. и, поступивши двенадцати лет в москов-
скую 5-ю гимназию, окончил курс в ней в 1869 г. Еще гимназистом он
написал и напечатал брошюру «Фонетическая и 1рафическая система
древнего эллинского языка». Он так увлекался филологией, что, даже
поступивши в Московский университет, решил было посвятить себя
всецело филологическим занятиям и слушал с наибольшим интересом
лекции Буслаева и Тихонравова. За время пребывания в университете он
напечатал несколько статей ио мифологии и фольклору — и можно было
думать, что его научные интересы окончательно сосредоточатся в этой
области, но с последних курсов всеобщая история привлекла его. Он
стал усиленно работать под руководством В. И. Герье и, окончивши курс
в 1873 г., был оставлен при университете по кафедре всеобщей истории
для приготовления к профессуре. Одновременно он стал преподавателем
истории в московской 3-й гимназии, что не помешало ему в очень ско-
ром времени выдержать магистрантский экзамен и, насколько это было
возможно в Москве, подготовиться к самостоятельному исследованию
предреволюционного положения французских крестьян. В 1876 г. он
получил заграничную командировку и 1877—1878 гг. провел в Париже,
усиленно работая над своею диссертациею о «Крестьянах во Франции
в последнюю четверть XVIII века»1.

Нужно знать, в каком состоянии находилась разработка социальной
и экономической истории предреволюционной Франции, чтобы оценить
все значение этой книги. Ведь когда Кареев вошел впервые в Националь-
ный архив, это хранилище отнюдь не пользовалось вниманием со стороны
историков революционной и дореволюционной эпохи. Мною и упорно
работал над документами Токвиль, по непонятному капризу не давший
ни единой ссылки, хотя в его классической книге1 действительно есть
страницы, несомненно стоившие ему, как он говорил, «года жизни»;
работал в архиве и Тэн, не всегда находивший то, чего (ему) хотелось
найти в рукописях; работал еще Мортимер-Терно; работало еще два-три
ученых — но вообще сознания огромной важности документального
изучения этой эпохи в ученых кругах Франции не было. Не забудем еще,
что ни в одном тогдашнем французском университете история револю-
ции и предреволюционных годов не была введена в сферу преподавания.

В частности, в области истории крестьян пред революцией Кареев
в самом деле был одним из ранних пионеров. И. В. Лучицкий, пяти-
десятилетний юбилей которого, кстати, тоже исполняется в этом году,
работал тогда еще над другими (не менее важными) темами, так же, как
М. М. Ковалевский. Таким образом, хронологически Н. И. является пер-
вым исследователем в той плеяде ученых, которую не так давно с легкой
руки Жореса во Франции назвали Гёсо1е гиззе111. В этой работе II. И. обна-
ружил полную самостоятельность и в выработке плана исследования, и в
манере обработки материалов, и большое и очень тонкое критическое
чутье. Не все свои выводы он бы формулировал теперь так, как он их
формулировал тридцать пять лет тому назад, но и теперь эта книга дает
много важного и бесспорного всякому, кто к ней обращается. Для своего
времени она имела чрезвычайно большое значение и обратила на себя
серьезное внимание и специалистов и более широких кругов читающего
общества. Между прочим, покойный П. Л. Лавров много писал об этой
книге в журнале «Дело»; специальная критика отозвалась о книге самым
лестным образом. Ученый мир Франции познакомился с книгой Кареева
из статьи Альфреда Мори (Мапгу) в одном из самых авторитетных уче-
ных органов Франции «1ошпа1 без зауаШз» (в 1899 г. книга была целиком
переведена на французский язык).

Получивши за эту кншу магистерскую степень, Н. И. был (в 1879 г.)
назначен экстраординарным профессором в Варшавский университет,
где и пробыл до конца 1884 г. Впрочем, не все это время он провел в Вар-
шаве: в 1882—1883 гг. он был в командировке и работал над докторскою
диссертациею «Основные вопросы философии истории», которую издал
и защитил в 1884 г. Эта книга вызвала целую критическую литературу,
и автор отвечал на возражения в особой книжке («Моим критикам»,
1884). «Основные вопросы...» впоследствии дважды переиздавались.
В бытность свою в Варшаве Н. И. Кареев стал заниматься польской
историей, и плодом этих занятий явились груды: «Исторический очерк
Реформации и контрреформации в Польше», «Очерк истории польских
сеймов», «Польские реформы XVIII века», «Падение Польши в историче-
ской литературе» и др. Почти все эти труды были переведены на поль-
ский язык и доставили автору звание члена-корреспондента Краковской
Академии наук.

С начала 1885 г. Н. И. переезжает в Пет ербург — преподавателем Алек-
сандровского лицея. Осенью того же года он сделался приват-доцентом
Петербургского университета, а с 1887 г. занял кафедру всеобщей исто-
рии в том же университет е.

К первым годам пребывания Н. И. Кареева в Петербургском универ-
си тете относится целый ряд его историко-философских трудов (из кот о-
рых самым крупным нужно признать книгу «Сущность исторического
процесса и роль личности в истории»). Автор выступает убежденным
сторонником так называемого субъективного понимания истории,
что, впрочем, не мешает ему признавать громадное в истории значе-
ние экономических условий. Следует отметить, что вообще экономика
играет огромную роль во всех — особенно позднейших — книгах Кареева,
дающих в той или иной форме общие обзоры исторических явлений.
Возьмем ли мы его монументальную «Историю Западной Европы в новое
время», особенно IV, V, VI гг., или его «Государство-город», или «Сослов-
ную монархию», или «Абсолютную монархию» — всюду эта черта — самое
пристальное внимание устремлено им на эту социально-экономическую
сторону — бросается читателю в глаза.

Девятидесятые годы прошли у Н. И. в кипучей деятельности: он пред-
седательствует бессменно в Историческом обществе, основанном при
его же деятельном участии в 1889 г., редактирует «Историческое обо-
зрение», редактирует исторический отдел в Энциклопедическом словаре
[Брокгауза—]Ефрона, работает в Комитете Литературного фонда, том за
томом издает свою «Историю Западной Европы». Неуместно в краткой
статье говори ть подробно об этом труде, скажу только, что ни в России,
ни в Европе нет ни одного обзора событий периода с XIV в. до половины
XIX, который но научности, точности, полноте, громадному обилию
материалов, продуманности плана сколько-нибудь приблизился бы
к этим семи томам Кареева. Эта работа давно уже стала настольною для
всех интересующихся историею и, несмотря на о!ромные размеры свои,
постоянно требует новых и новых изданий. Но в те же девятидесятые
годы Н. И. издал несколько книжек, обращенных кучащейся молодежи
(о самообразовании, о выработке миросозерцания, о сущности обще-
ственной деятельности, о выборе факультета). Повторные издания этих
книжек показывают, что они нашли своего читателя.

В сентябре 1899 г., в министерство Н. П. Боголепова, Н. И. Кареев был
внезапно уволен из университета без объяснения причин; одновре-
менно он был удален и с Высших женских курсов (где начал читать за
несколько лет до того). Следует отметить, что в Александровском лицее
Н. И. преподавал беспрепятственно, а в 1902 г. начал читать лекции
в Политехническом институте в качестве преподавателя. В университет
он вернулся лишь в 1906 г. в качестве сверхштатного профессора; тогда
же он вернулся и на курсы.

В годы временного перерыва в университетской деятельности Н. И.
широко развил деятельность научно-литературную и общественную.
Кроме работы над последовательными томами упомянутого монумен-
тального общего труда по истории Европы в новое время кроме изда-
ния серии учебников для средней школы (подревней, средней и новой
истории) Н. И. много сотрудничал в эти годы в периодических изданиях:
в «Русских Ведомостях», «Вестнике Европы» и в «Русском Богатстве»,
с членами редакции которого (Н. Ф. Анненским, В. А. Мякотиным) он
был всегда особенно близок. Учебники Н. И., допущенные в среднюю
школу, быстро там привились и постоянно требовали (и требуют) новых
изданий, над которыми автору тоже приходилось и приходится немало
работать. Одновременно Н. И. отдавал много времени общественной дея-
тельности. Он работал в Литературном фонде в качестве члена Комитета,
товарища председателя и, наконец, председателя (как раз в юбилейный
год фонда). В 1904—1906 гг. он состоял членом Петербургской городской
думы, в 1905 г. работал в Академическом союзе в качестве председателя
комиссии по разработке основных вопросов строя и быта высшей школы.
В 1905 г. он попал вместе с другими лицами, участвовавшими в депута-
ции 8 января, в Петропавловскую крепость, откуда спустя одиннадцать
дней был освобожден. В 1906 г. Конституционно-демократическая
партия выставила его кандидатуру, и Н. И. был избран членом первой
Государственной думы от города Петербурга.

Вернувшись осенью 1906 г. в университете и на Высшие женские
курсы, Н. И. вскоре заметно сокращает свою преподавательскую дея-
тельность, но усиленно работает над новыми книгами. Он выпускает ряд
очень оригинально задуманных обзоров отдельных исторических эпох
и институтов. Эти типологические изображения политических форм
древнего и нового мира очень удались ему (особенно хороша «Сословная
монархия») — и показывают, каким хозяином является Кареев в любой
области историографии. Одновременно он работает над новою кни-
гою о «Теории исторического знания», над новыми изданиями раньше
вышедших историко-философских трудов. Наконец, он возвращается и к
истории революции. Он выступает в качестве критика ряда русских работ,
посвященных Французской революции, и к Франции в XVIII в. и пишет
об этих работах как во французских специальных органах,так и в русских
журналах; издает также отдельными книгами эти критические обзоры.

Критикуемые могут в одних пунктах соглашаться, в других — нет, но,
конечно, трудно пожелать себе более беспристрастного, компетентного
и тонкого критика, более разностороннего и осведомленного судью,
нежели Кареев с его универсальными знаниями и огромным кругозором.
Кроме этой систематической критики Н. И. начал теперь исследование
интересного и мало затронутого наукою вопроса о роли революционных
секций Парижа. Изыскания, которые он делал в последние годы в Нацио-
нальном архиве, уже привели к появлению книг «Парижские секции
времен Французской революции» (1911), «Неизданные документы но
истории парижских секций» (1912, издание Академии наук) и «Револю-
ционные комитеты [парижских секций]». С этими работами обязаны
будут счи таться занимающиеся историей эпохи.

Такова эта жизнь, полная упорного и плодотворного груда. Я знаю,
что многое пропустил, не назвал некоторых книг, ничего не сказал о его
превосходно поставленных семинариях в высших учебных заведениях,
где он преподавал и преподает. Но я ничего не сказал и о более важном:
о нравственных чертах его личности, таких влекущих и так хорошо зна-
комых всякому, кто когда-либо к нему приближался. Здесь мне хотелось
дать не исчерпывающую характеристику, а только припомнить в кратких
словах главные этапы той дороги, по которой он шел сорок лет.

Я хотел было завершить пожеланием Н. И. светлой и счастливой старо-
сти. Но эго слово еще долго будет как-то совершенно неуместно по отноше-
нию к Николаю Ивановичу. Он — не в конце, а в разгаре своей деятельности.

Пожелаем же, чтобы еще долгие годы продолжалась его деятельность
в пользу науке и русскому обществу и чтобы ему суждено было увидеть
хоть частичное осуществление тех идеалов, которым он всегда служил.
Историки вчерашнего дня
(Памяти В. Я* Богучарского)

Идя за гробом В. Я. Богучарского, я вспоминал о других публицистах
и общественных деятелях, которые тоже к исследовательской работе
над прошлым были приведены всецело поглощающим их интересом
к настоящему, о безвременно погибшем французе Армане Карреле,
начавшем было в эпоху Реставрации работать над историей револю-
ции, о венгерце Ираньи, написавшем историю венгерского восстания
на другой день после его подавления, о Рогге, давшем трехтомную исто-
рию австрийских событий 1848 г. и следующих годов1 вскоре после этих
событий. Что подобные работы независимо от степени таланта авторов
не могут ни в каком случае яви т ь собою образец историографического
совершенства, — об этом распространяться нечего. Слишком многое
не остыло, не улеглось, и всем этим авторам, как и покойному Богучар-
скому, когда они рассматривали фигуры столь недавних исторических
борцов, должно было казаться, что «всё молили их уста», как это казалось
лермонтовским «бедным странникам, нашедшим сцепившиеся трупы
Хаджи-Абрека и Бей-Булатаи. Итак как сами эти авторы не чувствовали
себя вне этой замершей ярой борьбы, картину которой они старались
воссоздать,то не всегда они могли остаться бесстрастными аналитиками.
Да и что тут удивительного? Ненавидели же целые поколения герман-
ских историков (а между ними были очень крупные величины в науке)
Фюстель де Куланжа за то, что, но их мнению, он обижал германские
племена, хотя эти гглемена были отделены от своего французского обид-
чика и немецких защитников периодом почти в полторы тысячи лет!

Сохранить гголное спокойствие духа и невозмутимую объективность
там, где историк отделен от объекта своего исследования не пятнадцатью
столетиями, а пятнадцатью годами, конечно, гораздо труднее, но, замечу,
кстати, что критики и полемисты, выступавшие против Богучарского
с возражениями и наггадками, несравненно чаще и легче теряли хлад-
нокровие, чем он. Им иногда удавалось внести фактическую поправку,
указать на односторонность освещения того или иного события у Богу-
чарского; но им ни разу не удалось, хотя они старались это сделать,
доказать несостоятельность метода покойного.

Он работал над совсем не изученными общественными движениями
недавнего прошлого России, с особым наслаждением и жадностью
хватался за самые темные, самые трудные и пренебреженные другими
исследователями пункты; привлекал весь материал, который можно
было привлечь, и каждый хронологический момент своего повество-
вания старался осветить показаниями, шедшими отовсюду, самыми
пестрыми ио своему происхождению и содержанию документами. Его
рассказ о «Священной дружине», например, при возможных факти-
ческих погрешностях, в методологическом смысле превосходен \ Он
автодидакт, не прошедший чрез специальную научную школу, твердо
и уверенно владел историческим методом. В этом отношении он, вне
всякого сравнения, превосходит тех аналогичных ему западноевропей-
ских «историков вчерашнего дня», которые названы выше. И у них, и у
него публицистическая цель была главным стимулом исследователь-
ской работы. Но у них эта цель кричала о себе с каждой страницы, часто
мешала им писать, а читателю у них учиться: для Богучарского же эта
цель состояла в посильном распутывании накопившихся в истории рус-
ского общества недоразумений, загадок, гордиевых узлов.

Что результаты подобного распутывания непременно послужат
в конечном счете в пользу тому общественному идеалу, который был
ему дорог, — это для Бо1учарского было вполне несомненно; и если бы
это для него не было несомненно, то он, верно, и исследователем не стал
бы, потому что по своему призванию он был, именно, публицистом,
а не историком. История не была для него драгоценною, незаменимою
сокровищницею сама по себе, вполне безотносительно к тому, что она
может дать в качестве арсенала для текущей борьбы, — и Богучарский
поэтому не захотел стать ученым. Но она, с другой стороны, никогда
не была для него и «иллюстративным материалом», которым можно
бесцеремонно манипулировать, беря то, что пригодится, замалчивая
о том, что не годится, — и он был всегда бесконечно далек от историче-
ского памфлетизма. Это был широко образованный публицист, честно
подходивший к понадобившемуся ему историческому материалу
и умело, самостоятельно, талантливо разрабатывавший облюбованное
поле. А ноле это оказалось почти не вспаханным, потрудиться пришлось
много, и вот почему едва ли Богучарский будет скоро забыт русскою
историографиею.
Карл Лампрехт

Любопытная индивидуальность сошла в могилу в самый разгар
Мировой войны, когда эта смерть прошла почти незамеченною. Во вся-
кое другое время это событие надолго остановило бы на себе внимание
общества не только в Германии. Покойный историк оставил крупное
наследие. Шестнадцатитомная история германского народа, глубокая
и яркая трехтомная история хозяйственной жизни Германии в сред-
ние века, ряд статей и исследований более частного характера, работы
методологические (вроде «ЕтШйгип^ гп даз 1л181ог18сЬе Иепкеп»)1 — все
это не позволит науке скоро забыть его. Здесь не место давать деталь-
ную оценку Лампрехта, как историка-исследователя (я надеюсь вер-
нуться к этой теме в другом месте)11; постараемся покалишь вспомнить
в нескольких словах, что представлял собою Лампрехт, как публицист,
как политический философ, как «воспитатель народной души», по его
собственному любимому выражению.

Лампрехт, бесспорно, обладал публицистическим талантом и тем-
пераментом. Это был необычайно живой, сангвинический чело-
век, — и я многое в нем понял, когда на лондонском Международном
историческом конгрессе в 1913 г. увидел впервые его тучную и в то же
время неугомонно-подвижную, почти вертлявую фигуру, услышал его
быструю, веселую речь, со внезапными ссылками с кафедры на тех или
иных лиц, сидящих туг же и слушающих его доклад. «1сН {таите гнсЬТ?
Г)а 81Г/1 (а тет Ргеипб Рпеппе!»111 — и тут же шутливый поклон пере-
конфузившемуся от этой неожиданности бельгийцу Пиренну, ссылка
на работу Пиренна — и горячая, сбивчивая, содержательная речь льется
дальше. Всякий раз, встречаясь с ним на конгрессе, я все яснее и яснее
понимал, что он непременно и часто должен был отвлекаться от науки
современностью, что для него вполне естественно было, начавши от
Тацита, кончить Вильгельмом 11, что самое писание истории было для
него прежде всего полезным политико-воспитательным делом. Что
было понять труднее, — это полное несоответствие между громадностью
эрудиции, глубиною исследовательского проникновения, бесспорным
и острым критическим талантом — с одной стороны, и восторженным
отношением не только ко всем существующим в современной Герма-
нии политическим порядкам, но и к личности Вильгельма II, с другой
стороны. «Нет на свете народа, который имел бы столь свободное госу-
дарственное устройство, как наше имперское; пусть мне покажут народ,
который имеет такое избирательное право, как наше!» Эти невероятные
по умышленному или неумышленному ослеплению слова мы читаем
в последней книжке Лампрехта, вышедшей уже во время нынешней
войны (Кпе^ипб Кикиг. Ье1р/1& 1914. 8. 70).

Это пишет человек, отлично знающий, с каким строжайше обдуман-
ным реакционным умыслом, как вопиюще несправедливо распределены
избирательные округа в Германии, как все рассчитано так, чтобы боль-
шие города имели ничтожнейшее представительство (Берлин — шесть
депутатов, Гамбург — чрех и т. п.) что они населены рабочими,
а чтобы сельские местности были награждены обильнейшим образом
парламентскими мандатами за то, что они посылают часто юнкеров.
Лампрехт не мог всего этого не знать, как не мог не помнить и частых
заявлений и демонстративных протестов не только социал-демократов,
но и вообще прогрессивных партий по этому именно поводу. Лам-
прехт не был продажным льстецом, воскуряющим фимиам сильным
мира сего, — но есть ли более отталкивающая своей льстивостью книга
о Вильгельме II, чем его «Эег Ка18ег»? Он не был никогда византийцем,
но можно ли себе представить нечто более византийское, чем его захле-
бывающийся восторг пред верноподданническими чувствами немцев,
которые якобы не поддаются уму, а коренятся в самом сердце? «1)пзег
Уегйактзз хи (1еп Гйгз1еп ЬетиЫ ]'а ^аг шс1к аи!’Егмд#игщеп. Паз 181 ^ап2
апбетзмо уегапкег!, баз 1811т ипзегеп Негяеп ЬеЕези^»1'.

Он воспи тывал своих многочисленных читателей в духе патриотизма,
доходящего до шовинизма, в духе монархических чувств, доходящих
иногда до пресмыкательства, в духе национальной самоуверенности,
доходящей до самохвальства. Он был продолжателем Трейчке в этом
отношении, и, однако,тот, кто хорошо знает и Трейчке и Лампрехта, все
же затруднится поставить между этими двумя именами знак равенства.
Прежде всего, Лампрехт был гораздо более одаренным от природы чело-
веком, чем Трейчке, и на1ура его была, вообще, шире, разностороннее,
жизнерадостнее; затем, Лампрехтжил и действовал в эпоху между 1870
и 1914 гг., а у Трейчке 1870 г. оказался во второй половине его жизнен-
ного пути. Трейчке видел ярую борьбу, переживал трудные моменты,
превозмогал вместе со всей Германией те терпкие, многочисленные,
часто опасные препятствия, которые стояли на пути к заветному иде-
алу — национальному объединению. Что же касается Лампрехта, то он
всецело принадлежит периоду Германии «насыщенной», он всегда с удо-
вольствием повторял это словцо Бисмарка: его заШпеНез 81аа1. Вместе
с тем он принадлежал именно к теперь уже стареющему и исчезающему
поколению, расцвет которого надает на 80-е и 90-е годы XIX столетия,
когда в Германии во всем обществе (вплоть до правящих слоев) наблюда-
лась известная уравновешенность,устойчивость, спокойная уверенность
в полной прочности приобретенного и в нецелесообразности для импе-
рии новой сколько-нибудь серьезной борьбы с кем бы то ни было. Принц
Генрих Прусский еще не отплывал в Китай «проповедовать евангелие»
Вильгельма II, еще не начиналась горячка военного судостроения, еще
не был закончен план создания «мировой» империи.

Для Лампрехта это были счастливейшие годы, когда он больше всего
дал в области чисто научной, и когда вместе с тем в своих публицисти-
ческих взглядах он проявлял терпимость и благодушие относительно
соседей и возможных соперников Германии. Уже когда окончательно
обозначился в крупнокапиталистических и военно-дипломатических
кругах Германии поворот в сторону решительной борьбы за создание
колониальной империи и за деятельное участие в разделе земного шара,
в средине прошлого десятилетия, Лампрехт писал все-таки в прежнем
своем примирительном духе, что «сцена мировой политики еще слиш-
ком велика для актеров» (2иг )йп§з1еп (1еи1зсйеп Уег^ап^епйей. ГгегЬиг^,
1904. В(1. II. 8. 758), и не переставал смягчать противоречие и затуше-
вывать острые углы. Боевого духа, вызова, раздраженной готовности
к крайним решениям, всего того, что характерно для Трейчке, — у Лам-
прехта не было до самого конца.

Не было у него еще и более отталкивающих, чем у Трейчке, настрое-
ний Бернгарди^ и тому подобных властителей современных германских
дум: холодного и продуманного принципиального отрицания каких бы
то ни было идеалов и целей, кроме грядущей пруссификации Европы,
а в дальнейшем — и земного шара. Его оптимизм выражался в полном
преклонении пред внутренним строем Германии и в благодушной уве-
ренности, что эта внутренняя крепость и свежесть сил скажутся посте-
пенно и без опасных потрясений — в гармонически прогрессирующем
увеличении сфер влияния германского народа в разных частях земного
шара. Не совсем все это ясно было для читателя, но — «сцена мира
велика, зачем актерам драться?» — упрямо твердил жизнерадостный
старик. 19 июля4 наступило для него вполне неожиданно; в его шест-
надцати томах оно не было предусмотрено в такой хронологической
близости. И он тоже в последние месяцы жизни все говорил и писал
что-то патриотическое, восторженное, горячее... Но смутное раздраже-
ние, какая-то тайная растерянность нет-нет и проскальзывает в этих его
речах, которые он еще успел издать незадолго до смерти, иод не совсем
подходящим названием «Кпе&ипс! Кикиг»711.

Конечно, он гнал от себя это раздражение, эту тревогу и растерян-
ность, — но за них многое может быть прощено его памяти. Л есть
область, где этой памяти и прощать нечего, где она будет еще долго сиять
неомраченным светом: это — область исторической науки. Здесь еще
много и долго будут с ним советоваться те, которые его, как публициста,
совершенно забудут.
М. М. Ковалевский — историк и социолог

Тяжелую утрату понесла русская жизнь. Покойный был дорог многим
представителям самых разнообразных групп русского прогрессивного
общества; его, в самом деле, любили чуть ли не все, кто его знал лично.
Живой, ясный, благожелательный ум, добрая душа, постоянный и чуткий
интерес и к политике и к науке, особый юмор, с которым он воспринимал
многие явления действительности, — все эти крупные и мелкие свойства
и черты этой богато одаренной натуры привлекали к себе неотразимо.
«Море добродушия!» — гак определил его один из близко знавших его
людей, теперь уже также покойный Тамамшев:. Я не помню ни одной
своей беседы с М. М., после которой не вспоминались бы эти слова.
Никогда уже не услышим его голоса, никогда уже не раздастся этот
заразительный смех...

В эти первые часы мысль больше всего приковывается к общей утрате,
ко всему этому большому человеку. Но всякий, кто пишет и будет писать
о почившем, конечно, обратится также и к той стороне многообразной
деятельности М. М., которая ближе пишущему.

Ковалевский был гораздо больше историком и социологом, чем юри-
стом — по своим научным вкусам и наклонностям. Частные его интересы
больше всего сосредоточивались на изучении социальной и экономиче-
ской истории Западной Европы в средние века и в новое время. В этой
области он работал с наибольшею охотою и оказался более всего про-
дуктивным. В краткой заметке, которая пишется под непосредственным
впечатлением от рокового известия, разумеется, нет никакой возмож-
ности входить в критическую оценку исторических трудов покойного.

Широта его кругозора была необычайна. Обширные монографии
по социальной и экономической истории английского средневековья,
четырехтомная работа о «Происхождении современной демократии»,
огромный труд об «Экономическом росте Европы до возникновения
капиталистического хозяйства» (переведенный на немецкий язык)" —
вот далеко не все, но главные его исторические работы. Кажется, и сам
автор придавал им (да еще своей книге из иной области «Современный
обычай и древний закон»)1" первенствующее значение в своей научной
деятельности. Книги эти не во всем равноценны; в некоторых критика
усмотрела небрежности и неточности в ссылках, кое-где произвольность
в конструкциях, настойчивость в отстаивании раз высказанных взглядов,
иногда доходившая до нежелания считаться с чужими исследованиями,
если их результаты разрушали раз выработанную схему. Но наряду с этим
в книгах Ковалевского мы находим страницы большой силы и яркости.
Его исследования об общественном строе Англии в конце средних веков
и 4-й том (наименее замеченный широкою публикою и наиболее ценный
в научном отношении) «Происхождения современной демократии»,
посвященный истории падения Венецианской республики, — вот, на наш
взгляд, наилучшие его исторические исследования. Этих двух книг уже
было бы достаточно, чтобы обеспечить за автором почетное место
в науке. Но даже и в тех его работах, где сказывались отмеченные выше
недостатки, он проявлял черты, не часто встречающиеся: огромную,
пеструю начитанность, вкус к архивным изысканиям, уменье широко
ставить вопросы и, иной раз, подходить к ним с неожиданной стороны.

Житейские встречи «ученого скитальчества», как он однажды назвал
свою автобиографию \ сильно повлияли на него. И Генри Мэн, и Спенсер,
и Маркс, и старший его несколькими годами И. В. Лучицкий, с которым
покойный встретился в Париже еще в юные годы, — все они оставили,
бесспорно, большой след в научном миросозерцании М. М. Ковалев-
ского. Лучший дар, каким только может быть одарен ученый — научное
любопытство, — был ему щедро отпущен природой. Архитектурная
неосторожность некоторых его книг объясняется именно тем, что он,
разрабатывая один вопрос, попутно поднимал новые и новые — и сам
увлекался и отвлекал внимание заинтересованного читателя далеко от
столбовой дороги, от коренной темы данного исследования.

Но лишь обстоятельные и критические статьи (и притом касающиеся
не только историка, но и социолога) мо1ут дать ясное представление
о достоинствах и недостатках научной индивидуальности покойного.
В часы, когда он еще лежит на столе, не хочется говорить ни о достоин-
ствах, ни о недостатках его книг. Хочется думать только о безвозвратно
ушедшем от нас благородном, широком, живом и одаренном человеке.
Есть ученые, которые вкладывают в свои книги все, что было у них в душе
яркого и важного; есть и другие, которые всегда интереснее и значитель-
нее своих книг, даже и очень талантливых. Ковалевский принадлежал
ко второй категории. Оттого, может быть, и трудно так примириться
с этой утратой.
РАЙМОНД ПУАНКАРЕ. 1914-1915. Воспоминания.
Перевод с французского Ф. Капелюша.

М. : Соцэкгиз, 1936. 526 с.

В этом издании дан перевод двух томов из длинной, десятитомной
серии воспоминаний Пуанкаре.

Эти два тома (V и VI), охватывающие период войны 1914—1915 гг.,
не самые интересные {в них Пуанкаре — больше наблюдатель), и совет-
ский читатель вправе ждать продолжения — и прежде всего перевода
первых четырех томов.

Кто такой Пуанкаре, — начинающий читатель захочет узнать из
предисловия. Кое-что он и узнает, но следовало бы рассказать гораздо
больше и, главное, конкретнее и не ограничиваться слишком уж обще-
известными истинами. Нужно было уточнить и индивидуализировать
так, чтобы читателю было ясно, почему именно Пуанкаре и Клемансо,
Пуанкаре и Кайо, Пуанкаре и Мильеран, Пуанкаре и Бриан в своей
манере служить финансовому капиталу были весьма неодинаковы,
иначе читателю все-таки очень многое останется неясным. Вся огромная
полоса деятельности Пуанкаре после Мировой войны обойдена молча-
нием, если не считать единственной фразы в две строки, в которой две
фактические ошибки: «После Мировой войны Пуанкаре еще два раза
возвращался на пост президента республики, а с 1926 по 1929 год одно-
временно занимал пост министра финансов». Во-первых, он после Миро-
вой войны ни разу уже не был президентом республики, и, во-вторых,
в последний раз был во главе кабинета (а вовсе не только министром
финансов) с 1926 лишь по 1928 г.

Послевоенный Пуанкаре дает много для понимания Пуанкаре времен
войны. Наконец, уж потому следовало коснуться этих послевоенных лет,
что дневник кричаще явственно «стилизован» в духе политических задач
и целей автора в 1925 и следующих годах, когда он готовил к печати
и начал выпускать свои бесконечные томы.

Следовало бы также отметить самую важную черту воспоминаний
Пуанкаре. Не в том только дело, что он о таких-то вещах говорит мало,
или обходит их, или освещает неверно. Кто из больших политиков,
пишущих и издающих мемуары, не лжет, не путается, не отмалчивается,
если они еще вовсе не отказались от активной роли и если мемуары для
них — орудие продолжающейся борьбы?
Перед Пуанкаре была особая задача. Что он тоже гнал к войне,
насколько хватало его сил; что кличку «Пуанкаре-война» ему дал впер-
вые его собственный двоюродный брат, известный математик Анри
Пуанкаре («Мой кузен — это война»); что девять десятых французских
руководящих политиков согласны с Стефаном Питоном, сказавшим:
«Если бы в Елисейском дворце продолжал сидеть Фальер,то у нас войны,
по крайней мере в 1914 году, не было бы», — это Пуанкаре знает очень
хорошо. По он знает и другое: он знает, что делал он это очень тонко,
очень осторожно, почти не создавая компрометирующих документов,
нигде, так сказать, не оставляя уличающего отпечатка пальцев. Пока-
жите документ: нет такой ноты! Покажите телеграмму: нет такой теле-
граммы! — восклицает он неоднократно в щекотливых месгах. И он прав:
нет такой телеграммы. Ведь все-таки он не Вильгельм, он не Берхтольд,
он не кронпринц, он не Сазонов, он не Извольский, он не Николай Нико-
лаевич. Его еще в коллеже называли: умный Пуанкаре. Не его вина, если
Извольский болтливо передавал в Петербург все о своих переговорах
в Елисейском дворце, и не его вина, если в России произошла Октябрь-
ская революция и если все тайное стало явным.

И вот Пуанкаре предпринимает следующее: он дает изо дня в день
картину того, что он делал. Он дает бесхитростный рассказ, повседнев-
ный, серый, даже скучноватый, якобы фотографию событий и впечат-
лений. И читатель сам должен увидеть, до какой степени неповинен
Пуанкаре в войне!

Пуанкаре дает иллюзию, будто все рассказывает, даже мелочи, а на
самом деле он именно, кроме мелочей, почти ничего и не рассказывает.
Читатель должен подумать: уж если Пуанкаре неоднократно повествует
о том, какая у него хорошая сиамская кошечка и две собачки, то неужели
он забыл бы рассказать, как он обещал царю помочь по части приобре-
тения Константинополя? А сиамская кошечка именно для того и предна-
значена, чтобы отвлечь внимание от Сазонова и Извольского. Мы берем,
например (к сожалению, ненереведенный), I том воспоминаний Пуан-
каре (о 1912 г.). Речь идет о торжествах но случаю открытия памятника
Эдуарду VII в Каннах, на юге Франции. Пуанкаре с упоением описывает
все подробности: и южное солнышко, и великолепные английские синие
мундиры, соперничающие с лазурью небосклона, и как славно пообе-
дали, и задушевные речи, и... — словом, репортер с фотографическим
аппаратом, кажется, лучше бы не воспроизвел всего. И таким благост-
ним, добродушным, радующимся чужому веселью мистером Пиквиком
является при этом сам автор воспоминаний, что читатель даже и не
подумает о некоторых пропусках: 1) о том, что это неожиданное, всех
тогда поразившее открытие во Франции всего через два года после
смерти короля, памятника создателю Антанты Эдуарду VII (которому
в самой Англии никто и не думает до сих пор ставить памятника) уже
само по себе было демонстрацией сплоченности и боевой готовности
Антанты; 2) о том, что присутствие на этом торжестве главы француз-
ского правительства, его речь об Антанте, участие большого вооружен-
ного отряда английских моряков, комментарии прессы — все это было
дальнейшим резким усилением этой политической демонстрации, очень
нодо1ревшей и без того неспокойную политическую атмосферу Европы.
Обо всем этом — ни слова. Мнимая фотографичность, рассказ якобы
«обо всем», но с опущением того, что было самым исторически важным
в деятельности этого человека, — таков очень тонкий и целесообразный
прием сокрытия исторической истины, проведенный во всех томах его
мемуаров.

Это не значит, что историк может пренебречь этими десятью томами.
О других деятелях Пуанкаре говорит несравненно охотнее, чем о себе
самом: там и сям разбросано много интересных исторических черт, есть
яркие личные характеристики. В частности, в этих двух томах, соста-
вивших вышедший у нас один большой том, читателя поразит подчер-
киваемая безнадежная бездарность французских, русских, английских
руководителей военных операций, бездарность, констатируемая, несмо-
тря на все оговорки, самим Пуанкаре. Солдаты уже в 1915 г. роптали, что
бездарные генералы гонят их на убой без всякого смысла.

Перевод в общем читается легко. Прекрасный стиль, свойственный
Пуанкаре, не очень пострадал при переводе.

Отмечу кое-какие погрешности.

Стр. 12. Уапйё — вовсе не «пустозвонство», а тщеславие.

Стр. 16. Генерал не Шанци, а Шынзи.

Стр. 19. «Когда французы перестали любить себя» — в таком виде
получается бессмыслица. Нужно перевести в точности: «Когда фран-
цузы еще не любили друг друга», т. е., мол, еще до эпохи «священного
единения» времен Мировой войны. Ведь это — выражение оченьтогда
модное, пущенное в ход Морисом Барресом: «Эи Гетр.’?, ой 1ез Ггащхпз
пе 8’а1та1еп1 ро1П1».
На стр. 94 читаем: «Оратор социалистов — человек очень умный,
но сегодня он был настолько благоразумен, что оставил в стороне свой
ум»... Получилась явная бессмыслица, потому что хорош кандидат
в министры, который «оставляет в стороне свой ум»! В подлиннике речь
идет вовсе не об уме, но об остроумии (Гезргй).

На стр. 98, на стр. 141 и др. «Гишоп засгёе» переведено совершенно
неверно «священным союзом» вместо «священного единения». Генерал
д’Амад всюду упорно называется почему-то д’Амаде.

Стр. 103. Слова «косоглазое министерство» лишены смысла, слово
«1оисйе» тут должно перевести: сомнительное, подозрительное, ковар-
ное, — как угодно, но, конечно, только не «косоглазое».

Стр. 107. Не «запрячь» Дюбо, а возбудить к действию, всполошить
(тенге еп Ьгап1е).

Стр. 121. По-русски города «Трев» нет, есть город Трир.

На стр. 126 читаем: «Канцелярия Сазонова», а в подлиннике никакой
«канцелярии» (!) нет, а есть «дипломатическая вездесущность» Сазонова
(ГпЫцийё (11р1отаН(|ие).

На стр. 127 о Клемансо говорится: «его необузданное неистовство», тогда
как в тексте: «его ярое чувство независимости» (за Епгепг (Г1пс1ёрепс1асе).

Стр. 191. «Официальный уход, обошедшийся без всяких протоко-
лов» — совершенно непонятно: «1е ргоЮсо!» не значит по-русски про-
токол, а значит церемониал.

Стр. 146. По-русски нельзя переводить «Э-ла-Шапелль», а нужно пере-
водить: Аахен.

Стр. 169. «Славные традиции полка имени Марии-Луизы» — такого
полка никогда не было. В подлиннике специальный термин «1ез Мапе-
Ьоигзе», так в просторечии назывались в 1814 г. сражавшиеся молодые
рекруты, вошедшие в войска при регентстве жены Наполеона Марии-
Луизы, установленном Наполеоном на время войны.

Стр. 219. «Всюду, где мы проезжаем: в Сент-Поле, Сент-Омере, — боль-
шое оживление. Вот Туссен: жители толпой отправляются с цветами
на кладбище». В подлиннике: «С’ез! 1а ТоиззатЪ>, т. е.: сегодня праздник
всех святых (поминание мертвых). Переводчик принял это слово (ТошзатТ)
за обозначение города, через который, в числе прочих, проехал Пуанкаре.

Стр. 239.1п1еШ#епсе зептсе переведено: охранная полиция. Это —
контрразведочное отделение английского Военного министерства,
а вовсе не охранная полиция.
Стр. 222. «Как мне кажется, английский министр несколько успо-
коился насчет наших диспозиций». В подлиннике — «насчет наших
предрасположений», потому что здесь слово «<Н$ро8Йюп$» употреблено
исключительно в смысле политических настроений, намерений фран-
цузского правительства, а вовсе не в смысле военных «диспозиций».

Есть и еще ошибки и неточности, но в общем перевод не только удо-
влетворителен, но и литературен.

Содержательны и очень будут полезны для читателя примечания,
дающие толково выбранные дополнения и пояснения из мемуарной
литера гуры.
НАЯОЬО ТЕМРЕЯЬЕТ. Еп§1апс1 аги! йте 1Чеаг Еа$1.
Сптеа. Еогм1оп, 1936. 548 р.

(Темперлей Г. Англия и Ближний Восток. Крым)

Перед нами новое большое исследование известного английского
специалиста по истории внешней политики Англии. Темперлей — автор
лучшей вышедшей в 1925 г. работы по истории политики Каннинга
(«Еоге^з Ройсу оГСапп1п§») и ряда небольших, но ценных исследований
о княгине Ливен (в январской книге «Еп^йзИ Н1я1опса1 Кеу1ем'» за 1924 г.),
о Стэтфорде Редклиффе (там же, в апрельской — за 1932 г. и в октябрь-
ской — за 1934 г.), о британской секретной дипломатии при Пальмер-
стоне (в сборнике в честь норвежского историка Кута — «Мё1ап$е8
йе Но1скап Кой!», вышедшей в Осло в 1932 г.) и др. Вместе с Гучем он
является соредактором известной коллекции дипломатических доку-
ментов, публикуемой в Англии.

Рецензируемая книга представляет собой обширный труд, осно-
ванный главным образом на документах британского Министерства
иностранных дел, и представляет большой интерес в особенности для
историка международных отношений: такой свежий и важный материал
дает эта книга.

Рецензируемая книга значительно бы выиграла, если бы ученый
автор не был таким затейником и писал без совершенно ненужных ли те-
ратурных завитушек и украшений и без многообразных и настойчивых
претензий на художественность и занимательность. Например, к чему
эти нелепо краткие, маленькие главки, по полторы странички, причем
каждая без исключения снабжается эпиграфом: то из Киплинга, то из
Шекспира, то из Теннисона, то из Цицерона, то из Мередита, то из Бай-
рона, то из Тацита? Получается не плавное, систематическое изложение,
но какая-то рубленая капуста, а эпиграфы, часто не очень идущие к делу
и данные поистине в чудовищном изобилии, только отвлекают внимание
читателя и не дают сосредоточиться. В книгу, к прямому ущербу для нее,
всыпан целый сборник афоризмов. Не весьма тверда и мотивирована
самая распланировка книги. Речь в книге идет о подготовке Крымской
войны. Читатель, уже кончая чтение, вдруг, к изумлению своему, находи т
в качестве одного из приложений, напечатанных петитом, отдельный
экскурс под названием «Ответственность за Крымскую войну». Это
не документы, это размышления самого автора. Но о чем же он и говорит
во всей своей книге, как не о прямой или отдаленной ответственности
за Крымскую войну? И главное, в этом «приложении» даются не выводы
из книги, а новые соображения автора, так изложенные, будто он этого
вопроса в основных главах книги и не касался.

Вообще говоря, архитектурной стройностью и правильностью клас-
сификации материала эта книга не блещет. Отдельные части ее то изло-
жены по сюжетам, то по отдельным, так сказать, посланникам. Отсюда
повторения и некоторая сбивчивость. Но все искупается свежестью
материалов и уменьем автора очень удачно сопоставлять их с теми,
которые уже раньше были известны.

Книга начинается с вводного очерка — о кровавом царствовании
Махмуда II, главным образом о его внутренней политике. Эти части
книги (о внутренних делах Оттоманской империи) самые слабые. Как
и все его предшественники, Темперлей, в сущности, ничего об этом тол-
ком не знает и знать не может: документов почти нет, да и читать их он
не мог бы, если бы они и были, так как не знает турецкого языка. О вос-
стании и гибели янычар, например, он повторяет старенькие шаблоны,
лживые и намеренно неясные, пущенные в ход Махмудом и его санов-
никами. Это вроде того, как если бы теперь, в 1937 г., излагать историю
восстания декабристов исключительно но донесению следственной
комиссии 1826 г. или по вранью графа Модеста Корфа.

Но зато вся история восстания египетского паши Мехмета-Али
и отражение этого события в европейской политике изложены очень
хорошо. Все великие державы спекулировали на этом восстании. Нико-
лай I хотел посредством «бескорыстной» помощи «законному» султану
против египетских бунтовщиков завладеть проливами и заполучить
право вмешательства во все внутренние дела Турции; Англия твердо
решила в этом ему воспрепятствовать. Франция поддерживала Мехмета-
Али по тем самым причинам, по которым Николай I поддерживал
Турцию, т. е. с целью овладеть позициями для себя в Египте; Англия
и Турция этому должны были, разумеется, воспротивиться. В разби-
раемой книге прекрасно показано, как Пальмерстон старался искусно
разрешить сложную задачу — вредить интересам России и Франции
одновременно и вместе с гем не допустить их до сговора и до совокуп-
ного отпора англичанам. Игра Пальмерстона и английских дипломатов
в Константинополе сильно облегчалась, конечно, непримиримой враж-
дой царя к Луи-Филиппу, «королю баррикад», ненавистному узурпатору,
похитившему престол у Бурбонов. Конечно, дело не могло не кончиться
франко-английским сближением. Удивительно наглядно рисует доку-
ментация Темперлея всю неизбежность этого сближения уже в 40-х гг.,
перед революцией 1848 г.

Движение друзов, сирийские дела вообще описаны по-новому,
на основании новых документов, но автор, нужно сказать, как-то не ввел
эту часть (стр. 169— 199) в общее течение своего рассказа. А это можно
было бы сделать: стоило бы лишь сказать, что Франция уже тогда наме-
чала Сирию как свою будущую добычу; в 1841— 1845 гг. уже были налицо
французские мечты, так ярко воскресшие затем при Наполеоне III
и окончательно осуществившиеся после разгрома Турции в 1918 г.
Ничего об этом у Темперлея нет.

Не очень удовлетворяют и страницы, посвященные славянскому
вопросу в Турции и в Австрии (автор и этого касается) в 40-х гг. Он мало-
вато знает об этом. Так, например, он умудрился ни звуком не обмол-
виться об «иллиризме», о связях русского славянофильства с южными
славянами, о Погодине, Антонине Блудовой и т. д. А между тем все это
стоит в прямой связи с излагаемыми им фактами.

Полны захватывающего интереса последние части книги, посвя-
щенные первым подступам, дипломатической увертюре к Крымской
войне. Безумная политика «напролом» Николая I, посылка Меншикова
в Константинополь и его провокационные выходки, упорная борьба
в недрах английского кабинета между лордом Эбердином, не желавшим
войны с Россией, и лордом Пальмерстоном, который уже с 1852 г. счи-
тал войну почти неизбежной, — все это описано очень ярко, с обилием
новых деталей.

Общая историческая философия Темперлея слишком уж устарев-
шая, времен этак если уже не Геродота, то приблизительно блаженного
Августина. Например, он продолжает приписывать серьезнейшее зна-
чение спору Николая I с Наполеоном III по вопросу о «ключах от гроба
Господня» (кому их беречь: православным или католикам). Эти ключи
были одной из обстановочных деталей при возникновении войны; даже
не предлогом, каким было, например, покровительство православным
подданным Турции со стороны царя, а именно обстановочной дета-
лью дипломатической драмы, приведшей к страшному пожару. Искать
в рецензируемой книге анализа экономических стимулов великих
держав, враждебно столкнувшихся в 1852—1853 гг. в Турции, было бы
занятием довольно бесполезным.
Темперлей дает несколько новых и важных деталей, относящихся
к знаменитым разговорам Николая с английским послом в Петербурге
лордом Сеймуром в 1852 и 1853 гг. Оказывается, те откровеннейшие
речи с предложением «вдвоем» поделить Турцию царь держал впервые
вовсе не в 1852 г., а в 1844, во время поездки своей в Англию, и говорил
он тогда с самим Эбердином! Очень жаль, что, говоря о Сеймуре, Тем-
перлей нс приводит (очевидно, он этого не знает) высказываний Сей-
мура в том же 1852 г. в Петербурге в кругу ею русских знакомых о том,
что он, Сеймур, искренно хочет спасти Николая I от страшно опасного
шага, который тот хочет сделать, нападая на Турцию, искренно хочет
уберечь царя от грозящей ему при этом войны, потому что высоко ценит
царя как важнейший оплот против мировой революции. Сеймур, говоря
с Николаем, помнил не только о турецком султане, но и об английских
чартистах. Хорошо было бы также показать, что за Эбердином в русско-
турецком вопросе стоял Кобден с той частью буржуазии, которая шла за
ним, и выяснить, почему другая часть фритредеров гак резко отколо-
лась и пошла за Пальмерстоном. Но ни одного слова об этом нет, и все
дело сводится к личному единоборству обоих лордов и к разнице в их
убеждениях. А почему возникла эта разница в их убеждениях, — ничего
не сказано. В книге последовательно проводится мысль о разрыве
между внутренней и внешней политикой Великобритании, между тем
как на самом деле, конечно, никакого разрыва не было и быть не могло.

При всех отмеченных недостатках повторяем: автором проделана
громадная работа над английскими архивными материалами, и с резуль-
татами этой работы отныне будет счи таться всякий новый исследователь.
Но автор даже и не подозревает, по-видимому, о колоссальной работе
мысли, которая так ярко запечатлена в сочинениях и письмах Маркса
и Энгельса за 1853—1856 гг.! Несколько томов их сочинений1 навсегда
вошли в «железный фонд» истории Крымской войны и Восточного
вопроса. Они очень помогли бы Темперлею, при его полной теорети-
ческой беспомощности, понять классовые интересы, экономические
и политические причины, являвшиеся движущей силой внутренней
и внешней политики.

1 Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. IX, X, XXII.
Еще о Талейране

В «Литературной газете» от 30 августа помещена статья тов. Звавича
«Мысли но поводу “Талейрана”».

Слово «Талейран» помещено в кавычки и, следовательно, относится
не столько к самому Талейрану, сколько к моей книжке о Талейране.
И поскольку это так, то мне бы и в голову не пришло полемизировать:
так автор статьи лестно пишет об этой небольшой работе.

Но дело в том, что статья больше всего говорит именно о Талейране
без кавычек, оценивая его историческую роль не так, как ее оценил
я на основании довольно долгого и, как мне казалось, разностороннего
обследования материалов. И принципиальный вопрос, о котором тов.
Звавич судит, по-моему, совершенно ошибочно, настолько серьезен, что
от него цитатой из Щедрина (и притом не идущей к делу), увы, никак
не отделаться1.

Вопрос ставится (вкратце) тов. Звавичем так: Талейран был мерзавец,
а если так, то могли он сыграть прогрессивную историческую роль?

Прежде всего устраню одно удивившее меня недоразумение. Тов. Зва-
вич приписывает мне как будто роль какого-то адвоката, «защитника»
Талейрана и полагает, что я для своего (мнимого) защитительного тезиса
привожу ци таты из Бальзака и Берне! Хорош был бы историк и большая
была бы цена его работе, если бы он основывал свои умозаключения
на фразе героя Бальзака и на страничке блестящего немецкого публи-
циста! Я просто к слову привел эти цитаты, чтобы перенести чи тателя
в те времена и напомнить, как высказывалась часть прогрессивной
буржуазии (ярким представителем которой был Берне) и характерный
представитель буржуазного хищничества (герой Бальзака) о Талейране.
Тут же я привел и резко осуждающую Талейрана цитату из Жорж Санд,
которая в тот момент, когда писала о Талейране, кстати сказать, вовсе
еще не была такой «демократкой», какой она почему-то представля-
ется тов. Звавичу, да и благонамереннейший, солиднейший, истинно
орлеанистский журнал, поместивший ее статью («Кеуие с!е с1епх Мопйез»),
был грешен чем угодно, но только не «демократизмом». До периода
увлечения Ж. Санд идеями Агриколя Пердигье было ведь еще далеко.
И, конечно, Ж. Санд осуждала Талейрана тогда именно с моральной

точки зрения, и я привел эту цитату именно потому, что она показалась
мне очень характерной.
Далее т. Звавич вычитывает «иронию» в отзыве Берне и не види т
в словах Берне самого прямого одобрения исторической роли Талейрана,
вычитывает «сарказм» в словах из романа Бальзака, когда эти слова —
еще более горячее одобрение роли Талейрана, чем слова Берне! Но снова
повторяю,тов. Звавич в эти мои попутные цитаты почему-то вкладывает
значение какого-то базиса для моей собственной оценки Талейрана, хотя
базис для моего суждения о Талейране несравненно более прочный. Что
Талейран был вором, взяточником, гнусной в моральном смысле лично-
стью, — это я не только много раз говорю, не только подчеркиваю, что
и современники так на него смотрели (а вовсе не одна только Ж. Санд),
но и обосновываю обильными фактами, из которых (тов. Звавич, если он
вообще занимался когда-нибудь Талейраном, не станет этого отрицать)
я даже первый кое-какие и выявил, изучая источники.

Но те же и многие другие источники, легшие в основу моей неболь-
шой работы, устанавливают как н епрере каемый факт, что Талейран,
поскольку он — все равно по каким мотивам (всегда своекорыстным,
на что я настойчиво и указываю) — служил буржуазии, ее борьбе против
феодализма и аристократии, постольку играл прогрессивную роль —
и никакие добродетельные восклицания ровно ничего тут не изменят.
Что делать! В истории сплошь да рядом это случалось. Тов. Звавич,
например, не заподозрит Карла Маркса в том, что он не знал материалов
черных, гнуснейших, кровавых дел Наполеона? А вот как Маркс расце-
нивает его роль: «Но без насилия и железной решимости ничто в исто-
рии не делается, и если бы Александр, Цезарь и Наполеон отличались
таким же мягкосердечием, к которому ныне апеллируют панслависты
в интересах своих ослабевших клиентов, что сталось бы с историей!»
(Сочинения. Т. VII. С. 212).

И как часто и с каким убеждением и жаром повторяют и Маркс
и Энгельс, что наполеоновское завоевание имело громадное нро1рессив-
ное значение для Германии, как жалеют они с этой точки зрения, что он
слишком мало в Германии поцарствовал! (Сочинения. Т. VI. С. 252). А они
прекрасно знали, что пришел-то он вовсе не с целью толкать Германию
к прогрессу, но исключительно за тем, чтобы завоевать и ограбить ее.
Но Маркс и Энгельс были глубокие исторические мыслители, и поэтому
бессодержательное дилетантское морализирование было им совершенно
чуждо, их интересовали объективные последствия, а не субъективная
мотивация действий исторических лиц.
Френсис Бэкон был вором, взяточником, предателем друзей —
но отрицать на этом основании, что он в истории мировой культуры
сыграл прогрессивную роль, было бы нелепо. Что честные люди лучше
злых, хищных и подлых, в этом нет никакого сомнения, хоть нет в этом
и открытия Америки. Но что в былой истории феодализма и буржуазии
сплошь и рядом руководящие роли (и прогрессивные, и реакционные)
доставались акулам и щукам, лишенным каких бы то ни было идеалов,
а не карасям-идеалистам, которых обессмертил Салтыков-Щедрин, —
это, к сожалению, факт, который с исторических скрижалей не удалишь
никак. Факты — вещь упрямая. Что значат, наконец, слова, что «не Талей-
ран шел в ногу с прогрессом, а буржуазия как класс пользовалась таким
злодеем как Талейран», «именно Талейраны при возвышении буржуазии
могли и должны были иметь успех»? Тов. Звавич повторяет мои слова,
основную мысль моей книги, поделает это почему-то с видом какой-то
«полемики» против меня. Вот мои точные слова: «Талейран только
со стороны нанялся к буржуазии, был как бы кондотьером, отдавшим за
плату свои силы тому классу, который, по его предвидению, должен был
скорее победить и щедрее заплатить». И еще прибавлю, что буржуазия
и в 1789 г. и позже в борьбе с феодальной реакцией оказалась прогрес-
сивным классом, и па службу к ней шли тогда вовсе далеко не только
«злодеи» и негодяи, вроде Талейрана, но и немало вполне благородных
людей. Это также забывать вовсе не годится и отнюдь не рекомендуется
никому, берущемуся рассуждать об этой эпохе.

Исторических деятелей нужно не защищать, не обвинять с высоты
собственного морального совершенства, а понимать и оценивать их объ-
ективную историческую роль. Это-то и имел в виду кристально чистый,
пламенный трибун печатного слова Людвиг Берне, когда сказал, что
порицать Талейрана «хорошо, но слабо; добродетельно, но неразумно»,
и что «к голосу Талейрана» он «прислушивался всегда, как к решению
судьбы». Что такое Талейран в моральном смысле, это Берне знал очень
хорошо. Да и кто этого не знал? Но, как и Маркс, как и всякий желающий
серьезно подходить к анализу и оценке объективного смысла исто-
рических событий, Берне отверг бесплодную, хоть и крайне легкую,
конечно, «морализацию» и заинтересовался не только тем, во имя чего
лично Талейрана действовал, но и тем, что из его действий объективно
получилось.
Образы прошлого

Исторический роман — трудный жанр, и — увы! — немногим он
дается, хотя наши беллетристы очень охотно пробовали в нем всегда
свои силы. На чем обычно срываются эти попытки? На упрощенном, обе-

зоруживающе наивном взгляде, что достаточно наскоро ознакомиться
с обстановочной бутафорией избранной эпохи, подчитать кое-что из

мемуаров, и... дело на девять десятых сделано.

Можно назвать с десяток романов, например, о народных движениях
XVII в., где автор буквально переполняет свое творение непечатной
руганью, искренне веря, что в этом-то и был самый характерный исто-
рический колорит эпохи. И стрелец ругается, и баба-горожанка ругается,
и даже боярин со боярынею своей белолицею отпускают такое, что, пожа-
луй, никакому пьяному ярыге в настоящем XVII в. и не снилось. А если
романист облюбует, например, XVIII столетие, то здесь читателю про-
сто не продохнуть от фижм, мушек, менуэтов, пируэтов и петиметров,
брильянтовых табакерок, без коих «негоже нам, государи мои,табашное
зелье обонять», и т. д., без конца.

Ненужное, напиханное до отказа во все места безвкусное обилие бута-
фории — это одна страстишка, которой часто бывают, на горе читателю,

подвержены исторические романисты.

А другая беда — неуменье выдумать своих героев, паническая боязнь
отойти хоть на два шага от исторической монографии, или — во мно-
жественном числе от научной или научно-популярной литературы,
от «путеводи телей», избранных в наставники. Ведь настоящее творче-
ство, истинный порыв творческого вдохновения именно сказывается
в том, чтобы сделать героями романа, поставить в центре не Наполеона,
а Наташу Ростову, не Сперанского, а Пьера и князя Андрея, не Екатерину II,
императрицу всероссийскую, а Машу Миронову, капитанскую дочку.

И ведь от этого подлинные исторические личности ни в малейшей
степени не проиграли, а, напротив, выиграли, но больше всех выиграл
читатель. Потому что читателю не нужен точный пересказ той факти-
ческой премудрости, которую он и без романисга знает и помнит часто
весьма отчетливо, а нужно дыхание эпохи, атмосфера места и времени.
На балу художнику было важно подслушать биенье сердца восхищенной
Наташи Ростовой, а не дипломатические разговоры в том же зале герцога
Коленкура с графом Румянцевым.
Правда, эти разговоры легче переписать из той или иной историче-
ской книги в готовом виде. По ведь давно известно, что чем автору легче
писать, тем обыкновенно труднее бывает читателю читать.

Вот почему за исторический роман читателю приходится обыкно-
венно браться с некоторыми опасениями и предубеждениями, порож-
денными горьким опытом.

Но тем приятнее бывает убедиться, что то или иное новое произ-
ведение лишено шаблонных недостатков и, напротив, выявляет ряд
несомненных достоинств.

Евгений Ланн, большой знаток истории Англии и Ирландии, посвятил
свой новый роман «Старая Англия» интереснейшему периоду англий-
ской и общеевропейской политической и культурной истории — началу
XVIII в., времени Войны за испанское наследство (1702—1713 гг.). При
этом автор был в очень выгодном положении сравнительно с романи-
стами, разрабатывающими русские исторические сюжеты. Он мог брать
людей, игравших ту или иную историческую роль, деятелей, о которых
существует подлинный, иной раз довольно обильный фактический
материал и которые вместе с тем абсолютно неизвестны советской
общественности. Его главные герои — лорд Болингброк, писатель Свифт,
второстепенные — Роберт Харли, писатель Аддисон, Евгений Савойский.
Но с большим тактом он не совершил отмеченной только что обычной
ошибки: он не сделал центральными персонажами ни королеву Анну,
ни герцога Мальборо, ни Сару Мальборо, ни Людовика XIV. Таким
образом, он дал и очень интересные, насыщенные содержанием пси-
хологические портреты бесспорно выдающихся на разных поприщах
людей (в особенности очень удался сатирик Свифт) и не впал в пересказ
исторического курса о походах Мальборо, об Утрехтском мире и всех
дипломатических интригах, хоть и походы и интриги поданы живо,
ярко, правдиво.

Описывая борьбу Англии, Франции, Габсбургской державы вокруг
вопроса о том, кому завладеть Испанией и ее богатейшими колони-
ями, автор ведет читателя и ко двору умирающего испанского короля
Карла II, и во Францию, и эти иопугные зарисовки тоже следует признать
удавшимися и повышающими не только художественное, но и научно-
популяризаторское значение книги. Вымышленные герои романа — ком-
мерсанты, фабриканты, почт ©содержатели, трактирщики — живо очер-
чены, и многие из них запоминаются со своими характерными чертами.
К достоинствам романа относятся и хорошо написанные массовые
сцены. Гульливая, часто драчливая, иногда буйно-веселая лондонская
толпа начала XVIII в. показана очень наглядно. Чувствуется большое
и серьезное изучение избранной эпохи, углубленное и пытливое проник-
новение в ее особенности. Авантюрист по натуре Болингброк, высокота-
лантливый обозленный ипохондрик Свифт, личная драма Свифта — все
это разработано с любовью и большим и точным знанием обширней-
шего исторического и биографического материала. При поразительной
скудости научно-популярной литературы у нас, касающейся этой очень
важной, многое определившей в европейском будущем эпохи, книга
Е. Ланна может сьнрать, помимо всего, очень полезную роль в деле рас-
пространения «исторических знаний».

Теккерей, Виктор Гюго (в своем «Человеке, который смеется») зани-
мались началом XVIII в. и английским обществом того времени, но пере-
веденных на русский язык их книг, конечно, недостаточно для более
или менее полного ознакомления с эпохой, да эти авторы совсем и не
касались подавляющего большинства фактов и проблем, затрагиваемых
в романе Е. Ланна. Огромная, очень длительная война, в которой при-
няли участие все первостепенные и кое-какие второстепенные европей-
ские державы, ее критические моменты, неожиданная диплома тическая
ее развязка — все это среднему читателю у нас почти было неизвестно,
а ведь без знания и понимания этой борьбы за испанское наследство
и результатов Утрехтского мира нельзя в полной мере понять и Великую
Северную войну Петра I, нельзя даже понять подготовку Полтавской
победы.

Исторически правдивый изобилующий большим и доброкаче-
ственным фактическим материалом роман Е. Ланна принесет и с этой
точки зрения безусловно большую пользу. В художественной форме он
популяризирует целую вереницу событий, знание которых необходимо
не только для понимания английской и французской, но и русской исто-
рии, современной этим событиям.

Крупные размеры книги не мешают нисколько тому, что она чита-
ется от начала до конца с неослабевающим интересом. Отмечу, между
прочим, что в широкой историко-бытовой картине, которую дал раз-
бираемый роман, нашло свое место также очень живое, убедительное
своими конкретными деталями описание литературной среды тогдаш-
ней Англии — и мелких ее писателей и отчасти полуголодной богемы.
Эго была колоритная, интересная с культурно-исторической стороны
среда английского общества.

В краткой статье я не мо1у исчерпать всего содержания романа даже
в конспективной виде. Как читатель, я прочел кншу с большим эсте-
тическим удовлетворением; как историк с более узкой точки зрения
моего «ремесла» не нашел в ней никаких уклонений от того, что мы
считаем — касательно этой эпохи — исторической правдой, и мне захо-
телось лишь обратить внимание читающих на этот очень удавшийся
автору исторический роман, не беря на себя сколько-нибудь подробного
критического анализа. Можно, впрочем, полагать, что литературная
критика не обойдет молчанием это явление нашей исторической худо-
жественной литературы1.
Об историческом романс

Дорогие товарищи, когда я узнал, что вы пожелали, чтобы я у вас
выступил на начальном собрании вашей секции, я поставил перед
собой вопрос, чем вызвано такое лестное для меня приглашение чело-
веку, который никогда ни одной беллетристической строки не писал.
Сначала я остановился на догадке, что, может быть, вы именно хотели
в моем лице почтить человека, который, не имея никаких способно-
стей к писанию романов, действительно не писал их {смех, аплодис-
менты).

Затем мне стало казаться, что, может быть, вы, сверх того, хотели про-
сто узнать читательские впечатления человека, читающего исторические
романы, человека, ремесло которого — занятие историей. 14 вы позвольте
мне сегодня поделиться некоторыми своими общими соображениями,
которые у меня, как у читателя исторических романов, возникали.
Л исторические романы я очень всегда любил читать, читал и читаю их.

Начать с того, что, конечно, никогда мне не приходило в голову при-
ступать к чтению исторической беллетристики с теми требованиями,
с которыми сплошь и рядом историки к этому приступают, потому что
сплошь и рядом отзывы историков об историческом романе поражают
своей никчемностью. Они обвиняют писателя, что он то-то и то-то напу-
тал, от такой-то и такой-то даты отступил и т. д. Конечно, такого рода
приемы только показывают полное неумение считаться с генетической,
принципиальной разницей в приемах, с которыми художник приступает
к историческому материалу и с которыми должен приступать к этому
материалу ученый.

Так что эта сторона человека, который хочет в самом деле получить
художественное наслаждение от романа, — эта сторона дела, эта бес-
страстность, скрупулезная близорукость или отдаленность от точного
исторического факта не должна интересовать.

Мне представляется, что на пути исторических романистов всегда
стояли два препятствия, и разные тернии препятствовали их работе.
Я в дальнейшем изложении буду касаться прошлой литературы. Совет-
скую историческую литературу разберут те товарищи, которые будут
говорить во время этой сессии. Я коснусь материала, на котором мою
мысль можно более выпукло вам представить, предложить вашему
вниманию.
Итак, двойное препятствие. Первое препятствие — скудость мате-
риала, второе препятствие — излишнее обилие, слишком большое обилие
материалов. Это то, что касается материалов исторического романиста.
Во-первых, относительная скудосгь. Тут можно привести такие соображе-
ния. Возьмите роман, который лучше всего доказывает, что при полной
скудости материалов никакой, даже самый могучий талант в сущности
не может достигнуть тех результатов, которых он достиг бы при других
условиях. Возьмите «Саламбо». Написанный первоклассным художником
Флобером роман из карфагенской жизни. Вы можете его читать с самым
лучшим расположением относительно автора, которого вы знаете как
первоклассного романиста, которого вы цените как одну из звезд миро-
вого литературного небосклона, и все-таки вы должны будете признать,
что это не производит на вас сотой доли того впечатления, которое про-
изводит творение того же автора «Мадам Бовари», потому что он ничего
не знает и знать не может о Карфагене. Материалов ведь никаких нет. Ведь
о Карфагене мы знаем все решительно из ничтожных нескольких показа-
ний врагов Карфагена римлян. Все было уничтожено в 146 г., когда брали
Карфаген, и после могло все быть уничтожено и ничего не осталось, кроме
переводов, нескольких отрывков и кроме показаний Ливия, написанных
на 1-реческом и римском языках — ничего не осталось1.

Что мог сделать Флобер? Он собрал все эти ничтожные материалы,
и ничего не могло у него выйти ввиду исторической обстановки.
Он рисует эту историческую обстановку, но вы не верите, и потому
не верите, что он не знает ее. Его многие ученые педанты упрекали. Вы
чувствуете нутром, что все эго выдумано Флобером, что те человеческие
движения чувств, которые есть у него, они хорошо показаны, но почему
это Карфаген, это неизвестно, потому что полная скудость исторических
материалов мешает вашей художественной иллюзии.

Я выбрал пример наиболее отчетливый. Бывает, ч то иногда материа-
лов есть побольше, но тоже чрезвычайно мало, и исторический романист
пытается расцветить под цвет той или иной владеющей им теории. Если
вы возьмете, например, такую засахаренную отвратительную конфету7,
как «Ойо уасНз» Сенкевича, вы уже наперед знаете, что там должно быть,
как-то чувст вуете с первых строк: непременно будет жестокий цезарь,
непременно будет христианка, прелестная женщина с русой косой, будут
гладиаторы, будут львы и т. д., и кто-нибудь не то задушит быка, не то
убьет льва и т. д.
Это был шаблон, по которому складывалась громадная линия исто-
рических романов. Материала там было побольше, чем у Флобера
в «Саламбо», но так же чрезвычайно мало, и компенсировалось это теми
фантастическими и мистико-религиозными и всякими другими выдум-
ками, которые авторы приплетали.

Вот скудость материала, которую можно показать на целом ряде
других примеров. Это, например, целый ряд романов Феликса Дана,
касающихся начала средних веков, переселения народов. Феликс Дан —
недурной историк, но он повадился писать исторические романы.
Ничего хорошего из этого не получилось. Материала для историка у него
было достаточно, но историк не обязан выдумывать, а романист обязан
выдумывать и обязательно иметь те исходные позиции, отправляясь от
которых, он может дать вам картину. У него не получилось. Вот первая
категория терниев, которые мешают историческому романисту.

Вторая — когда материала слишком много. Это одолевает романиста,
берущего свои темы уже из новой и новейшей истории. Тут материала
сколько угодно, хоть отбавляй, и романист сплошь и рядом в этом мате-
риале тонет. Возьми те такого способного от природы человека (что он
со своими способностями сделал — это другой вопрос, но отказать ему
в способностях к писанию исторических романов нельзя), как Мережков-
ский. Он ведь душит нас подробностями, которые терпеливо списывает
из литературы, которая у него была под руками, и с головой топит своего
Леонардо да Винчи, топит всех героев, которых он поставил в свое сочи-
нение, трилогию. И ничего не получается — не получается, потому ч то он
постоянно оглядывается на свои источники и ему кажется, что чем больше
он их бере т, тем живее будет. Он берет Юлиана Отступника. Он в Г\7 в. берет
пьяницу, который все время ругается, но ругается длиннейшими цита тами
из Тертуллиана, который жил за несколько сот лет до этого пьяницы11.
Мережковскому заметили, что вряд ли пьяница этот может отличаться
такой эрудицией в тот момент, когда ему хочется ругаться.

Можно привести еще пример того, к чему приводят обилие подроб-
ностей автора, который не умеет с ними справиться. Мережковский, уже
будучи в эмиграции, написал не то роман, не то хронику о Наполеоне111.
Я читал этот роман. Он, бесспорно, знает много, так же как он многое
знает о Леонардо да Винчи. Разумеется, он склонен преувеличивать
свою эрудицию, но он читал много и знает много подробностей. Но что
он с ними делает?
Он описывает битву при Маренго. Физиономия этой битвы была
такова, что вначале Наполеон потерпел неудачу. Австрийцы напирали
со всех сторон. Подмога, которую Наполеон приказал привести гене-
ралу Дезе, не приходила. Источники нам говорят, что Наполеон про-
сил помощи, оставаясь на месте, но, уже видя, что половина сражения
проиграна, решил ждать свою судьбу дальше. А сражение было важное.
От него зависела вся дальнейшая его участь. Учтите, это было через
несколько месяцев после 18 брюмера. Он знал, какие враги его ждут
в Париже. Нам говорят источники, что он сел на пригорок и маши-
нально, глубоко задумавшись (свита его стояла поодаль), стал кончи-
ком сабли чертить крестики на земле. Это факт, и об этом факте знал
Мережковский. Что он делает отсюда? Крестики он неспроста чертил.
Он обращался к Господу Богу, и правильно сделал, потому что пришел
Дезе, и сражение было выиграно. Мережковский посему пишет: «Напо-
леон — это Сын Божий, Иисус Христос, пошедший по военной карьере».

Не думай те, что это бред сумасшедшего. Мережковский в здравом уме
и твердой памяти это говорит. У него ведь никогда не разберешь, когда
он искренне говорит, когда он юродствует. Но это точный факт и эти
крестики, которые чертил Наполеон, — это не простые крестики, это был
призыв к Отцу-Господу Богу, ибо Наполеон — Иисус Христос, вторично
пришедший, но по-другому начавший действовать. Я вам излагаю так,
как было, ничего от себя не прибавляю. У Мережковского получается
как всегда, когда он не совсем спокоен. О нем говорят то, что говорили
о короле английском Георге III. О нем говорили, что Георг III «глупее
всего тогда, когда он выздоравливает». Так что, может быть, у Мереж-
ковского в его фантазиях выходит лучше. Вот что делается с писателем,
который не может совладать с громадным обилием подробностей. Это те
трудности, которые стоят перед историческим писателем относительно
материала.

Ну, второе, это, конечно, уже то, что писатель подпадает сплошь
и рядом (без этого, конечно, нельзя обойтись) под власть целого ряда
своих предвзятых мыслей, и чем более могучим талантом он обладает,
тем лучше у него выходит. Он рисует своих собственных людей.

Возьмите классические примеры из «Войны и мира»; возьмем ту
«Войну и мир», относительно которой Тургенев, возмущавшийся этими
историческими подробностями, которые приводил Толстой, в одном из
писем к Анненкову пишет, что «носок сапога Александра с меткой — это
шарлатанство, это не есть знание, и рядом такие месга, которые, кроме
Льва Толстого, никто не напишет и которые бросили меня в жар, озноб
и восторг»17.

Восторг и мы испытываем, когда читаем в 20-й раз «Войну и мир».
Ясно, что Лев Толстой рисует своих людей, людей, которые имеют
много общего с историческими деятелями, которых он хочет изобра-
зить. Но на самом деле это другое. Это свой собственный Наполеон,
свой собственный Александр I, от изображения которого сам Толстой
отказался в дальнейших своих вещах, свой собственный Кугузов. Исто-
рический Кутузов не таков. Он действительно был представителем рус-
ского народа, на который совершено нападение и который защищается
и яростно поднимает свою дубину против неприятеля. Это все так. Но это
не весь Кутузов. Разве Кутузов когда-нибудь говорил и делал так, что
все пойдет самотеком, и сам во время Бородина ест жареную курицу,
а остальное само собой сделается. Ничего подобного не было. Кугузов
был очень деятельным начальником. И это было совсем не то, что рас-
сказывает Толстой.

А у Толстого есть какая-то своя правда. И могучая ее сила такова, что
вам становится ненужным исторически)! Кутузов, вам нужен толстов-
ский Кутузов. Ведь пережившие Бородино Вяземский и Норов в один
голос свидетельствуют, что вовсе не так все шло7. Но вам до этого нет
дела. Толсто)! дал вам свое Бородино, и он душу этого Бородина открыл
и запечатлел на веки вечные.

Это, конечно, доступно Льву Толстому, при таком колоссальном
гении, который у него был. Это не всякому доступно. Но, к сожалению,
исторические романисты менее крупного дарования, чем Лев Толстой,
подчас подвержены этой слабости, и это, конечно, не может не вре-
дить. И не потому, что это не совпадает с историей. Я в начале своего
маленького доклада сказал, что нелепый педантизм требовать, чтобы
все обязательно было описано так, как было в истории, но иногда это
очень далеко выступает за пределы действительности, и это начинает
вам, помимо вашей воли, мешать.

Таковы те тернии, которые ждуг художника на этом труднейшем
поприще.

Мы только что говорили о «Войне и мире». Ведь если русская лите-
ратура, царственная литература, первая в мире — она дала, конечно,
недосягаемые образчики исторического романа, которых нет в других
литературах, то, оставляя в стороне великую «Войну и мир*, если взять
с точки зрения самых скрупулезнейших требований, есть два произве-
дения, выше которых не создавало перо человеческое в области истори-
ческой литературы. Это «Капитанская дочка» Пушкина и «Хаджи Мурат»
того же Льва Толстого.

«Капитанская дочка» написана так, что вы не скажете того, ч то вы
можете иногда сказать и что говорилось критикой и, может быть, не так
неосновательно, относительно «Войны и мира», что там психология
героев — не столько психология людей 1812 г., сколько психология уже
декабристов, а может быть, петрашевцев, что князь Андрей, Пьер Без-
ухов — это не столько люди 1812 г., сколько это люди «Севастопольской
обороны», которых видел Лев Толстой своими глазами. Относительно
«Капитанской дочки» вы не скажете этого, вы скажете, что это писал
простодушный офицер Гринев, а не Пушкин. Очарование «Капитанской
дочки» таково, что вы все можете наизусть знать ее, и знать великолепно
всю историю создания «Капитанской дочки», и вам все равно будет
казаться, что Пушкин в самом деле нашел где-то в дворянской усадьбе
эти записки и только издал их и снабдил эпиграфами, а остальное — это

не его.

Вот это вершина искусства, к которой трудно было подняться. Возь-
мите «Хаджи Мурата» того же Льва Толстого. Неиссякаемая прелесть
заключается в соединении этой глубочайшей правдивости, всецело вас
захватывающей, и затем это поэзия, блеск поэзии, которая окружает это
произведение. Для нас с вами это историческая вещь, это историческая
беллетристика. Для Льва Толстого это было переживание. Ведь он пишет
в семьдесят-семьдесят пять лет эту вещь, пишет ее со свежестью вос-
приятия двадцатидвухлетнего офицера. Ведь надо быть могучим Львом
Толстым, гением из гениев, чтобы через пятьдесят лет вспомнить то, что
он вспомнил. Иногда диву даешься, и чем больше ты его читаешь, тем
больше ему удивляешься. Это идеал того, до чего перо гения, взявшегося
писать исторический роман, могло дойти.

Я бы вам рассказал маленькую подробность, которая меня поразила.
Когда я думаю о Толстом, я всегда сталкиваюсь со следующим обстоя-
тельством: как ни ничтожен у меня весь словарь восторженных слов,
это меня все же поразило. Вы помните, что в «Хаджи Мурате» он дал
ничтожную черточку о второстепенном или третьестепенном персонаже,
об офицере Полторацком, описывая расставленные глаза Полторацкого.
Я знаком с некоторыми членами семьи Полторацких, и я понял стран-
ность, имевшуюся в их лицах. Я спросил у одного из них — не было ли
у них родственников на Кавказе. Оказывается, дедушка был. Итак, Тол-
стой пятьдесят лет проносил в себе эти расставленные глаза Полторацких
и поместил эти глаза через пятьдесят лет туда, куда нужно. Вот какой
разлив гениального творчества! Вот такие идеалы у нас есть. Русская
литература первая в мире и в исторических романах тоже дала первые
в мире образчики.

Я говорю только с точки зрения своего читательского впечатления.
Впечатление в данном случае, как и всегда, когда читаешь художествен-
ную вещь, — это правдивость, вера в то, что читаешь, и она сама по себе
вливается в душу. С этим ничего не поделаешь, и одни достигают этого
в большей степени, а другие в меньшей степени.

Я указал в своем выступлении на то, что, с моей чита тельской точки
зрения, часто препятствует полноте впечатления. Мы говорим с вами
на настоящей сессии относительно советской литературы, о том, что
она уже дала и даст.

Советской литературы я не хотел касаться. Я читал ее далеко не всю.
И назову некоторые вещи, которые на меня произвели большое впечат-
ление, вещи, в которых авторы не всегда и не всюду одинаково и полно
справились с этими трудностями, но которые являются художествен-
ными произведениями и которые показывают, что русская литература
в этой области — несмотря на то что бурные времена непосредственно
вовсе не содействуют полному развитию художественного творчества —

русская литература продолжает остава ться и в данное время на первом
месте относительно того, что дала в это самое время инос транная лите-
ратура.

Возьмите «Петра I» А. Н. Толстого, возьмите тыняновские романы
«Пушкин» и «Кюхля» о пушкинской эпохе, возьмите Сергеева-Ценскою,
возьмите Голубова, возьмите Вяч. Шишкова, — если брать русские исто-
рические романы, написанные на русском материале, возьмите «Чингис-
хана», написанного Яном, возьмите роман Ланна «Старая Англия»,
появившийся недавно, — они могут быть плохи, могут быть хороши,
могут быть удачны, могут быть неудачны, но попробуйте сравнить
с этими вещами (я перечислил только из того немногого, что я читал, —
я далеко не все читал из появившейся литера гуры и полагаю, что даже
наверное пропустил нужные вещи) то, что сделано на Западе. Хотя бы
человек, ко торого я очень уважаю за его публицистическую деятельность,
но который меня чрезвычайно раздражает как романист — это Фейхтван-
гер. Разве можно сравнить названных мною творцов с Фейхтвангером?
Это все равно, как после разговора с серьезным взрослым человеком
вдруг пойти в первый приготовительный класс детской школы. Разве это
исторические романы? Фейхтвангер, может быть, лучше многих других
тамошних исторических романистов. У него чрезвычайно прост одушные
приемы: берет он Нерона, причесывает под Гитлера, берет он Иосифа
Флавия, причесывает под себя или под какого-нибудь антигитлеровца4'.
Разве это исторические романы? Этого и отдаленно даже нельзя срав-
нивать с нашими.

А французская литература? Попробуйте сравнить историческую
французскую литературу с нашими историческими романистами — вам
также покажется, что это какая-то комедия с переодеваниями, какой-то
маскарад, ч то это какой-то покойник Александр Дюма, несколько модер-
низированный и лишенный интересной фабулы, выдумки, которые были
свойственны Александру Дюма. Так что и в этом смысле Россия осталась

на первом месте.

Как представляется мне сейчас тематика, которая ждет, которая
нужна? Я продолжу мысль, которую высказал до меня председатель
нашего собрания Алексей Николаевич711. Он сказал, что история России
еще не написана. Я бы не повторил этого. Русские историки сделали,
конечно, немало. В некоторых областях даже очень много. А в других,
действительно, почти ничего не сделали. Сделали ли они, например,
что-нибудь, чтобы указать России на необходимость беречь себя? Нет.
Сделан ли историческими романистами или историками достаточ-
ный упор на то, чтобы объяснить русскому народу, в какой смертель-
ной опасности он жил столетиями и живет, прожил до 1941 г. и не
избавился пока еще от этой опасности, хотя уже победоносно гонит
и давит банду, которая на нас напала? Это не сделано. И что истори-
ческие романисты могут сделать? Они должны не только отметить это
(я говорю только о читательской потребности); они не только на этом
должны были остановиться, но они должны помнить, что перед нами
огромный исторический факт, перед нами колоссальная держава,
превосходящая своими размерами все существовавшие политические
соединения, начиная с державы Александра Македонского, продолжая
державой римских цезарей, державой Наполеона I, — словом, перед
нами держава, которая превосходит все эти державы колоссальными
размерами.

Показать как раз этот колоссальный организм и показать это худо-
жественным творчеством — необходимо. Наука показывает это отчасти.
Художественное творчество должно все эти вопросы поднять и пересмо-
треть, и это несомненно даст (не сейчас, а впоследствии) ответ на этот

вопрос.

Алексей Николаевич упомянул, что Россия сейчас, например, стоит
на такой высокой ступени. Конечно, это верно. Найдите более высокую
ступень. Вы только подумайте об этом. Может быть, вы не читали под-
робностей из всего того, что писалось в 1941 г., но я вам должен рас-
сказать следующее: когда эта банда готовилась вой ти в Москву, когда
с публичного торга были сданы датской кинематографической компании
подряды на съемку входа немецких отрядов, немецкой армии в Москву,
тогда писалось совершенно определенно, что необходима хирургическая
операция истребления, уничтожения физического, по возможности без-
болезненного (ввиду мягкости немецкой души) 35 % населения.

И вы думаете, что это бред сумасшедшего? Разве не бред сумасшед-
шего то, что творилось два года подряд? Разве не бред сумасшедшего
снесение городов, уничтожение сотен тысяч людей, закапывание в землю
живыми матерей с детьми, выкалывание глаз пленным офицерам и крас-
ноармейцам? Разве это не бред то, что сейчас происходит в тех местах,
откуда эти гады не изгнаны?

Но нельзя было думать, что они поступят иначе. Но теперь от этой
опасности избавился не только Советский Союз, а избавился весь мир,
причем тот самый мир’*111, скажем Европа (ограничим несколько), хотя
[она] позорнейшим образом предала и продала самую себя, продала
позорнейшим образом немецким негодяям (бурные аплодисменты).

Значит, спасение, которое Красная Армия несет, будет заключаться
не только в физическом избавлении, а будет заключаться в том, что будут
восстановлены права перманентной истины, перманентной правды, что
будет объявлено людям, которые провозгласили голословно лозунг —
лозунг Геринга: «Я ставлю ставку на негодяя» — будет указано, что него-
дяйство невыгодно будет для негодяев.

Это может быть доказано немцам, а правда, которая воскреснет из
этой славной гробницы, где ее на Западе затоптали, эта правда будет
зависеть от слов тех, кто ее оттуда выкопал; а эту «вселенскую правду»
выкопали, выкапывают постепенно и выкопают окончательно и опять
поставят на пьедестал русские армии, сталинские армии (аплодисменты).

Это тот исходный пункт новейшей русской истории, на котором мы
сейчас присутствуем. И вам, художникам слова, конечно, предстоит
богатейшее поприще. В вашей деятельности заинтересована не только
Россия, а заинтересован в полном смысле слова весь земной шар.

Позвольте на этом закончить (аплодисменты).
ИЗ ПУБЛИЦИСТИКИ 1917 г.

Крушение тактики

Нельзя без глубокого интереса ми гать напечатанные на днях теле-
граммы, которые посылала нашему императору Александра Федоровна
в те дни, когда на улицах столицы решалась участь России и династии,
«Уступки необходимы», — телеграфировала наконец императрица, когда
уже никакие уступки не могли помочь,

В этих словах сказалось крушение целой исторической и политиче-
ской философии, сознательной и твердой сторонницей которой являлась
Александра Федоровна, а за нею и все, творившие ее волю и волю ее
мужа.

«Мы не пойдем по следам Людовика XVI, который погубил себя уступ-
ками...», «уступки довели Людовика XVI до эшафота», — эта мысль, по
многим показаниям, упрямо твердилась на все лады при нашем дворе.

За несколько недель до революции в петроградских газетах, пом-
нится, даже проскользнула заметка, написанная эзоповским языком
и иронически трактовавшая «великосветское увлечение» историей
Французской революции. Речь шла, конечно, все о том же: о вечных ссыл-
ках на губительное значение уступок Людовика XVI. Может быть, этих
людей окончательно укрепили в сознании правильности непримиримой
тактики те комплименты, которые выпали на их долю после крушения
революции 1905 г. «АЬег Фе Кеуо1и1юп Гапе! уог 81сй кетеп ЬисЫ1$XVI»1, —
писал после московского декабрьского восстания Вильденбрух", иро-
нически подчеркивая, что «весна» русского народа не удалась (он даже
писал: «поей етп Уб1кегГгйЫт$»П1, имея в виду, конечно, революцию
1848 г., тоже неудавшуюся).

Итак, значит, и ио мнению немецкого писателя, революция 1905 г.
не удалась потому, что Николай II оказался тверже Людовика XVI.
Отмечу, что не только германская публицистика, но и германская наука
именно в последние десятилетия неоднократно делали попытки дока-
зать, что французская Великая революция победила, главным образом,
из-за нерешительности короля и дряблости сопротивления. Профессор
Валь (Шай!) в своей «^г^еясЫсЫе бег (гапгбзгзейеп Кеуо1иНоп»1Х и других
работах является наиболее ярким и влиятельным (в Германии) предста-
ви гелем этого воззрения. Нечего и говорить, что в науке оно не утверди-
лось, вследствие явной своей легковесности. Кстати будет заметить, что
одно из лучших опровержений теории Валя дал в свое время в журнале
Олара «Ъа Кеуо1пНоп Егащтнзе» русский ученый А. М. Ону.

По презрительному отзыву Валя, вообще все эти «зсЪшасЪе
готашзсИеп Ке^егип^еп»' губили себя испугом и уступками. Зато, несо-
мненно, поведением ныне павшего русского правительства Валь мог бы
целых двадцать два года оставаться доволен, не менее, чем Вильденбрух.
У него нашлись верные ученики и последователи в Царском Селе. Что
он мог бы сказать после 2 марта 1917 г., как бы он старался теперь при-
мирить свою теорию с фактами, — мы не знаем; да это и неинтересно.
Верно, сказал бы по-философски: «Тем хуже для фактов». Фантастиче-
ские теории, неосновательные книги — появляются на свет ежедневно, —
ежедневно исчезают без следа.

Но не исчезнет никогда из истории этот последний, отчаянный при-
зыв: «Уступки необходимы», — призыв, исходящий от властного чело-
века, принципиально и сознательно отвергавшего какие бы то ни было
уступки — и очнувшегося не на краю пропасти, а уже сорвавшись с этого
края. Всемирно-историческая трагедия, разыгравшаяся на наших глазах,
была бы неполна без этого запоздалого крика, брошенного в простран-
ство и никем уже не услышанного.

Е. Тарле
(День. 1917. 22 марта. № 15. С. 1)

Плеханов

— «Е. В., здравствуйте!» Его глаза оказались зорче, я не мог разыскать
его в столпотворении финляндской станции. Знакомое, живое, тонкое
лицо со смеющимися молодыми глазами, худощавая, изящная фигура,
быстрые жесты, все то же всегдашнее остроумие, та же жадность интереса
к разнообразнейвшм явлениям жизни. Когда бываешь с ним, то стара-
ешься поскорее скомкать свои слова, чтобы не терять времени, чтобы
побольше его послушать. День железнодорожного пути пролетел, как
мгновение. Я вспоминал последние встречи с ним, в страшные авгу-
стовские дни 1914 г. в Париже, когда армия фон Клука стремительно
шла на столицу. Плеханов был тогда, к тому же, не совсем здоров (он,
и вообще, здоровьем похвастать не может). Но и тогда, серьезно бес-
покоясь за участь Франции, раздражаемый борьбою с начинавшимся
«пораженчеством», переживая горечь достопамятных выступлений
социал-демократов в рейхстаге, он не терял ни своей неукротимой энер-
гии, ни свежести и ясности мысли, ни своего остроумия (которое у него
как-то вполне стихийно, вне зависимости от душевного состояния; оно
у нею проявляется как у Щедрина, который ведь раздражался, когда,
сердясь говорил о ком-либо, а окружающие смеялись, хотя он вовсе
не желал их смешить). Тяжелое было для него это ав1устовское сидение
в Париже, откуда не было уже физической возможности проехать домой,
в Сан-Ремо. «Помните, — улыбнулся Г. В., — как вы пришли с известием,
что социал-демократы в рейхстаге вотировали кредиты и оказали все-
мерную поддержку Вильгельму, а нам казалось, что этого быть не может,
что вечерние газеты что-то напутали!» Много с тех пор крови утекло...

Революция, по словам Г. Выявилась совсем неожиданною для Европы
(точнее, такой быстрый успех революции). Итальянское население сна-
чала отнеслось подозрительно и враждебно к первым известиям: уж
не потому ли свергли царя, что не желают больше воевать? Но когда им
объяснили, что все дело было ускорено именно потому, что при создав-
шихся условиях не было никакой возможности продолжать оборону Рос-
сии, — тогда первоначальное впечатление сменилось радостью. Потом
пошли сборы. «Пришла моя мобилизация!» — и начался тяжкий трехне-
дельный путь. «Каков-то Петербург стал с тех пор, как я жил в Графском
переулке с паспортом какого-то дворянина Симашко»71. А уехал «дворя-
нин Симашко» из Петербурга [тридцать] семь лет тому назад...

Поезд подошел к Финляндскому вокзалу. Восторженные крики гро-
мадной толпы, красные знамена, гром военной музыки, — и в последний
раз мелькнуло бледное, вдруг сделавшееся сосредоточенным, прекрасное
внугренней красотою лицо.

Как он кстати приехал!711

Е. Тарле

(День. 1917. 5апр. № 25. С.1)

Неправильная постановка вопроса

Недавно возгоревшаяся полемика вокруг вопроса о том, действи-
тельно ли Англия в своей внешней политике руководствовалась всегда
(или, даже, иногда) «идеальными» целями, — по моему глубокому
убеждению, основана на решительнейшей исторической ошибке обеих
спорящих сторон.

Сколько свет стоит, — никогда не существовало страны, которая бы
основывала свою политику на идеальной любви к свободе, на желании
помочь страждущим и т. п. Не была никогда такою страною и Англия,
в этом не может быть никаких сомнений, и это так очевидно, что мне
даже непонятен тот жар, с которым антагонисты Англии полемизируют
против иного взгляда.

Но столь же несомненно и другое, — и мне на это уже неоднократно
приходилось указывать в печати: интересы Англии, непосредственное
чувство самосохранения, — сделали для нее обязательным, логически
неизбежным бороться против всякого чрезмерного усиления какой-либо
континентальной державы, против всякого кандидата в гегемоны, будь
то Филипп II, или Людовик XIV, или Наполеон I, или Николай I, или Виль-
гельм II. Но именно поэтому личные, строго эгоистические интересы
Англии совпадали с интересами тех более слабых народов, на нацио-
нальное существование или независимость которых нападал гегемон.
Англия вовсе не любила Голландии в XVI в. (и даже в следующем веке
жестоко и неоднокра тно воевала с ней), — и, однако, не колеблясь, спасла
Голландию от Филиппа II. Кто выиграл? Англия, — но сверх того выиграла
свобода совести, национальная и политическая свобода небольшого
народа, который едва не был раздавлен испанским деспотом, нанесен
был непоправимый удар принципу единоснасающей инквизиции, —
словом, европейская культура обогатилась рядом ценностей самого
реального значения. Громя Севастополь, Англия меньше всего на свете
заботилась о сокрушении николаевщины внешней (не говоря уже о вну-
тренней), — и, однако дальнейшее русское вмешательство в пользу всех
европейских реакций сделалось после Севастополя невозможным.

Точно так же и теперь, — Англия воюе т потому, что для нее смертельно
опасно оставление Бельгии в руках Вильгельма и общее установление
германской милитаристической гегемонии в Европе, но Бельгия-то,
конечно, только выигрывает от такой заинтересованности Англии в ее
судьбе. И, наверное, бельгийские рабочие, которых, как домашний скот,
гонят на работу в Германию, не сразу взяли бы в толк, почему необхо-
димо с такой негодующей пылкостью нападать именно на Англию? Да,
совершенно верно, Англия думает только о своих собственных интересах,
и Германия тоже думает только о своих интересах. Но, волею географии
и волею исторических судеб, интересы английского капиталистического
государства повелевают Англии спасать Европу от германского захвата,
а интересы германского капиталистического государства повелевают
Германии стремиться, более или менее, к такому захвату. Дело не в том,
что Англия «лучше», а Германия «хуже»; дело только и исключительно
в том, что с точки зрения интересов спасения французской, русской,
бельгийской демократии от подчинения Вильгельму II нынешняя
позиция Англии является весьма счастливым, незаменимым обстоя-
тельством, хотя бы эта позиция диктовалась строжайше эгоистическими
английскими соображениями.

Дело не в мотивах, а в объективных последствиях. Авраам Линкольн
пролил потоки крови не потому, что его растрогала «Хижина дяди Тома»,
а по совсем иным мотивам, — и, однако, дядя Том был спасен. А Линкольн
не переставал говорить, что он именно потому и подъял меч, что нужно
уничтожить позор невольничества. И после мученической кончины Лин-
кольна даже эти его слова вспоминались уже без всякой охоты к поле-
мике. Размышляя о великой американской междоусобице, мы отлично
понимаем, что одни могущественные социальные силы толкали Лин-
кольна на освобождение негров, другие же могущественные социальные
силы двинули Джефферсона Дэвиса на защи ту рабовладельчества. А если
нам вздумается не только размышлять, но еще и сердиться, то уж поло-
жительно легче все-таки рассердиться на Дэвиса, чем на Линкольна...,
если уж, вообще, нужно сердиться.

Пр оф. Е. Тарле

(День. 1917. 17 аир. № 36. С. 1)

Германская программа и интересы рабочего класса

Программа мирных условий, приписываемая Бетману-Гольвегу, если
ее подлинность подтвердится, может внести существенное изменение
в настроение русских рабочих кругов. Речь идет о совершенно опреде-
ленно поставленной задаче расчленения России, об уничтожении ее, как
прибалтийской державы (да и как державы черноморской, ибо предусмо-
трена суверенная Украйна), наконец, о создании литовского государства,
которое, как Польша, было бы, конечно, под протекторатом Германии.

До сих нор история Европы учила нас, что рабочий класс всюду
полагал свой интерес в объединении и укреплении государственного
организма. Пестрая Австрийская империя не имеет, как государственное

целое, лучших защитников, чем социал-демократы; партикуляристиче-
ские течения в Германской империи еще в эпоху создания северогерман-
ского союза были надломлены, в эпоху империи совершенно обессилены
именно благодаря, в значительной мере, настроению рабочих масс,

которые в этом вопросе шли не за дворянством, не за представителями
сельского хозяйства, не за крестьянами, — а за капиталистической — и,
прежде всего, промышленною буржуазиею.

И в этом отношении настроение рабочих не менялось в течение всей
дальнейшей истории Германской империи, несмотря на то что во главе
государственного союза стояла Пруссия, наиболее реакционная из гер-
манских держав, дававшая общий тон всей германской политической
жизни. Более отдаленные эпохи подтверждают тот же факт: рабочий
класс во Франции, в эпоху революции, поддержал объединителей-
монтаньяров против федералистов Жиронды, и в 1795 г. клич: «долой
изменников, которые делят Францию!» — был одним из популярнейших
лозунгов в Сент-Антуанском предместье.

Помимо мотивов национального характера, обусловливающих эти
объединительные тенденции также и у очень многих представителей
других слоев общества, есть причины, которые заставляют рабочих уже
во имя правильно сознанных классовых своих интересов противиться
политическому раздроблению государственной территории. Это один из
тех случаев, когда их интересы вполне совпадают с интересами торгово-
промышленной буржуазии. В сохранении уже имеющихся рынков сырья
и сбыта, в борьбе против насильственного сокращения территории этих
рынков — оба класса явно и непосредственно заинтересованы. Незадолго
до революции, председательствуя на съезде монархических организа-
ций, И. Г. Щегловитов во всеуслышание изъяснил, что совершеннейшим
строем для России он считает тот, который бы наиболее приближался
к порядкам семнадцатого столетия. Было бы вполне логично с его сто-
роны, если бы он за водворение такого идеала согласился также и на тер-
риториальное видоизменение, в том смысле, чтобы Империя двадцатого
века, возможно, ближе стала походить на царство Алексея Михайловича.
С своей стороны, Бетман-Гольвег именно и выражает полную готовность
оказать все зависящее содействие в этом отношении: освобождая Россию
от Курляндии, Литвы и Украины, он создает государство, почти как две
капли похожее на вотчину Алексея Михайловича.
Русский рабочий отказался от рекомендованного ему возвращения
к внутренней политике семнадцатого века. Захочет ли он восстановления
государственных 1раниц того же столетия? Едва ли приходится коле-
баться, отвечая на этот вопрос отрицательно. Говорить о свободе можно
так, как говорили о ней и понимали ее шляхтичи Речи Посполитой;
а можно и так, как говорили и понимали герои Великой Французской
революции. Первые с гордостью хвалились тем, что никому и ни во имя
чего они не повинуются и что Польша «держится беспорядком»; вторые
создали в защищавшей родину армии железную дисциплину. Первые
ставили свой классовый интерес выше интересов того целого, к которому
они принадлежали; вторые были убеждены, что, защищая целое, они
защищают и части, что, прогоняя пруссаков и австрийцев, вторгшихся
на территорию республики, они спасают революцию.

Король Пруссии и император австрийский тогда, в 1792 г., тоже делили

в планах своих страну, куда вторглись их армии, тоже надеялись на вну-
треннее разложение среди врагов, тоже верили со всех сторон доносив-
шимся известиям и советам: «Погодите немного, они сами перережут
друг друга, разложение идет быстрыми шагами, “1а сИззокШоп ез! еп
гпагсЪе”». Но Французская республика обманула их; она оказалась непо-
хожею па республику шляхетскую. Она была одинока, без союзников,
окружена сонмом врагов — и выстояла.

Революция оказалась процессом скрепления и упрочения государ-
ственных связей,торжеством принципа национальной независимости,
могущественною и грозною силою, которая без колебаний, недрогнув-
шею рукою заставила все част ные, индивидуальные, групповые, местные
интересы подчиниться интересу спасения родины. Освободившись от
внутренних хищников, она сказала хищникам внешним: «Руки прочь!»

Программа гео!рафических видоизменений, в свое время вырабо-
танная предшественниками г. Бетмана-Гольвега для революционной
Франции, провалилась. Думается, что не осуществится и предложенный
нынешним канцлером секрет превращения революционной России
в Московию. Во всяком случае, едва ли русские рабочие окажут ему
помощь в реализации этого проекта. Подобный факт был бы совершенно
одиноким в истории рабочего класса за весь новейший период развития
человечества.

Проф. Е. Тарле

(День. 1917. 30 апр. № 47. С. 3)
Необходимая операция

Министерству иностранных дел предстоят чрезвычайно сложные
задачи не только в настоящее время, но и после войны.

Теперь только крайние идеалисты еще верят в близкое наст упление
вечного мира. Чем бы и когда бы ни кончилась эта война, упорная дипло-
матическая борьба окажется необходимою, — или, в лучшем случае, ока-
жутся необходимыми готовность и способность к зоркому и энергичному
отстаиванию той политики, которая будет признана правильной с точки
зрения интересов России, русской демократии.

Если такою полит икою будет признание сохранения мира, то, ведь,
и за достижение этой цели нужно бороться, и именно эта цель сплошь
и рядом может оказаться особенно сложной и далеко нелегкой. Где же
орудия для этой будущей и отчасти и настоящей трудной борьбы? Готово
ли министерство?

Нам кажется, — нет, не готово.

Во-первых, уверено ли министерство в полной пригодности всех тех
людей, которых революция застала на постах представителей России за
границей?

Во-вторых, — и это, пожалуй, сейчас не менее важно, — совершенно
необходимо изменить самую структуру посольской и консульской
службы, сделать посольства совсем не теми учреждениями, какими они
с исконных времен являлись.

Я помню, как покойный П. Л. Лавров, которому я жаловался
на какие-то затруднения в получении нужного мне для работы в архиве
удостоверения из посольства, определил российские посольства вообще:
«шпионские гнезда». Дело вовсе не в том, что там существовали фили-
альные отделения департамента полиции, как выяснил в свое время
В. Л. Бурцев; это — преходящее, велено закрыть отделения — и закроют.
Дело в том, что при старом строе служба в посольстве развращала чело-
века, именно систематическим и принципиальным отрицанием важ-
ности непосредственных дипломатических функций и заменою этих
функций подавляющею массою разнообразнейших дел. Сабуров в 1881 г.
откровенно изъяснил в официальной бумаге (она хранится в архиве
министерства, в папке ВегИп Ш-1881), что главною своею задачею он,
посол, считает борьбу против нигилистов и ловлю таковых. И это воз-
зрение было высочайше одобрено. Бисмарк, со своей стороны, считал
такое понимание Сабуровым собственных функций вполне приемлемым
с точки зрения интересов Германии, так что у него с русским послом
образовались прочные дружеские отношения. Чем только не занима-
лись русские послы в свободное от ловли нигилистов время! Устраивали
рагНез бе р1ашгУШ для покойного Владимира Александровича и ныне
здравствующей Марии Павловны, подыскивали принцесс для бракосо-
четаний, помещали в иностранных газетах статьи, где доказывали, что
неурожая в России не только нет, но и быть не может, и т. д., без конца.

Все что угодно, но только лишь бы не заниматься своим делом, —
это было девизом посольской службы. Нигде, вместе с тем, это деление
на опричнину и земщину, на орду и покоренных, словом, на прави-
тельство и обывателей не проводилось так обнаженно, беззастенчиво,
с таким вызовом; ни один участок полиции на родине не встречал рус-
ского путешественника так откровенно-враждебно и подозрительно,
как очень и очень многие российские посольства и консульства. Чтобы
просто походить сколько-нибудь на государственно-благоприличные
установления, — этим заграничным русским учреждениям следует
коренным образом изменить самый дух свой, отказаться от всех своих
традиций, получить совсем иную, вполне для них новую инструкцию для
дальнейшего поведения.

Но теперь этого мало. Европа вступила в такой период, когда послы
и дипломатические представители должны будут считать себя аккреди-
тованными не только при дворах и правительствах, но и при народных
массах; они должны научиться не только писать умные ноты, но и гово-
рить умные речи, выступать публично, зорко следить за всеми течениями
общественной жизни чужой страны и считаться с этими течениями.
Ведь, Россия — только открыла шествие, но одинокою она не останется,
человечество слишком дорого расплатилось за систему кабинетных тайн.

Трудна и сложна будет задача русских послов, но без этого не обой-
тись. Конечно, одни демократические приемы действия не создадут
в будущем хорошего дипломата, как в прошлом не создавали хорошего
дипломата ни аристократическая фамилия, ни знакомства в Сен-
Жерменском предместье, ни иные подобные качества. Ум и дарования
останутся и при демократии предметами первой необходимости. Но,
во-первых, демократия будет честнее и искреннее искать людей, нужных
для этого дела, а не для посторонних целей; во-вторых, она будет требо-
вать от тех, которые станут ее представителями за границею, чтобы они
отрешились от мертвящих традиций, которые и умных людей заставляли
так часто говорить смешные нелепости и совершать бессмысленные
поступки. Ведь, когда, к безграничному изумлению Аристида Бриана, г-н
Щегловитов конфиденциально потребовал от него выдачи А. В. Амфитеа-
трова по обвинению в... кощунстве, пост русского посла занимал вовсе
не глупый человек. Но, вот, не объяснил же он г. Щегловитову, до какой
степени смешно ждать, что антиклерикальная республиканская Франция
арестует человека за «кощунственную» статью, написанную в России.
Почему не предупредил, что самое требование покажется наглым, что,
не сойдя с ума, нельзя и мечтать об исполнении этого требования? Очень
просто: потому, что посольство не подозревало ничего ни об антикле-
рикализме и ни о чем вообще, о чем следовало знать. В Париже много
было эми1 рантов, так что хлопот и без того был полон рот.

В этих авгиевых стойлах нужно все перестроить сверху донизу, —
и прежде всего их очистить. До тех нор они будут не только мало дее-
способны, но прямо вредны.

Это — одна из очередных задач министерства.

Она — не единственная.

Проф. Е. Тарле

(День. 1917. 9 мая. №54. С. 1)

6
Союзникам

Россию постигло несчастье, но такое, которое вовсе еще не губит ее.
Россию, вообще, погубить очень трудно: немецкие шпионы не должны
обольщать себя своими успехами в Петро>раде, Бржезанах и Тарнополе.
Эти дни поставили вопрос весьма ясно: или беспощадною энергиею
революция защитит Россию от предателей, расхитителей и вражеского
нашествия, или эти беспощадные меры будут проведены позже и не
революцией, а, может быть, ее принципиальными врагами. Но что эти
меры будут пущены в ход, в этом никакого сомнения нет. И 10 июля
одновременно с известием отарнонольской катастрофе страна узнала,
что Правительство взяло в свои руки диктаторскую власть. Значит, Рос-
сию будет спасать революция!

Мысль обращается к союзным демократиям. Они вдвойне заинтере-
сованы в том, чтобы дать русской диктатуре нужное время, обеспечить ей
нужную минуту относительного спокойствия на фронте: этим временем
Правительство и военные власти воспользуются, чтобы восстановить
поколебавшуюся боеспособность армии, — и, ликвидируя нынешний
успех Гинденбурга, революционная Россия, во-первых, приблизит тем
самым момент, когда Германия принуждена будет отказаться от своих
завоевательных планов, уже без лживых уверток и лукавых умолчаний,
а во-вторых, достоинство демократии, честь самого принципа народо-
властия, будут' утверждены и подкреплены. Гинденбург и граф Ревентлов
лишатся возможности ссылаться, как они это делали и делают, на Россию
как на образчик разлагающего влияния демократии на страну.

Вопрос о том, будет ли германская угроза еще десятилетия висеть над
свободною Европою, — вот что поставлено на каргу под Тарноиолем и на
всем русском фронте.

Россия не заключила и не заключит сепаратного мира; а если так,
то все поправимо, все восстановимо, нет гибели, есть только преходящая
вина. Союзники сделают, конечно, все от себя зависящее, чтобы не дать
Гинденбургу возможности использовать полностью произведенный
прорыв. Едва ли, поэтому, удастся ему пожать целиком все плоды работы
командированных в Россию агентов. Пройдет некоторое время — и опять
вырастет пред ним серая стена на востоке.

Не прорывы ему нужны, а мир, мир с Россией. Но именно этого-го
она ему и не даст.

Мы верили в союзников, когда наши войска гибли в Восточной
Пруссии, спасая Париж, когда они гибли в Карпатах, когда их избивали
на Дунайце, — мы все знали, что предатели, прикрытые тогда черносо-
тенными лозунгами и шипевшие злорадно о бездействии союзников,
делают дело Вильгельма.

Пусть же союзники теперь верят, что наша нынешняя слабость —
преходящая и что сегодня учрежденная диктатура не предаст ни их,
ни России, ни революции.

Е. Тарле

(День. 1917.11 июля. № Юб. С. 1)

О спасении армии

Бегство одиннадцатой армии и, особенно, страшная телеграмма
Корнилова поставили вопрос ребром: ясно было, что если в двад-
цать четыре часа революционная верховная власть не примет самых
беспощадных, почти террористических мер, то она же о б я з а н а,
и обязана — не только политически, но и морально — заключить мир
с Германией и Австрией. Ибо не предпринимая ничего, не изменяя
ничего, позволяя и дальше шпионам бегать с «Окопною правдою»1Х
по рядам и устраивать митинги для обсуждения спешных приказов, —
власть неминуемо вела дело к истреблению самых лучших полков,
тех, которые решили оставаться верными долгу и которые должны
были окончательно принять всю тяжесть борьбы на себя, без надежды
на поддержку и выручку.

Временное Правительство не пожелало, конечно, избрать второй
исход и сдаться Вильгельму на капитуляцию; следовательно, нужно
было решиться на первый, — и оно решилось. Стрельба по отступающим
и неповинующимся, восстановление смертной казни — вот были ответы
верховной власти на телеграмму Корнилова.

Эти события заставили нашу прессу вспомнить об аналогичных
обстоятельствах, бывших во Франции в 1793—1794 гг., когда революци-
онное правительство самыми крутыми мерами восстановило поколе-
бленную дисциплину. Параллель не совсем точна. Можно утверждать,
без всяких оговорок, что русской армии в 1917 году было несравненно
труднее сохранить твердость духа и дисциплину, чем французской
в 1793—1794 гг. Француз, который дезертировал из революционной
армии, знал о себе, что он дезертир, он сам смотрел на себя, и на него
смотрели другие как на тяжкого преступника. Русский дезертир, кото-
рый в марте, апреле, мае, июне, июле покидал ряды, имел полнейшую
возможность пред своим отбытием открыто заявлять, что всякий, кто
не желает всадить нож в спину германского социалистического про-
летариата, должен отказаться от участия в войне, как в предприятии
чисто капиталистическом. Немцы и австрийцы, даже в первые времена
войны против революционной Франции заняли гораздо меньшую
территорию, чем занимают в 1917 г. их потомки, вторгнувшиеся в Рос-
сию, — но мысль французского крестьянина, французского рабочего
была всецело направлена к спасению родины, и никто не путал и не
затемнял этой элементарно простой и ясной идеи. Разве возможно
было бы представить себе парижскую демократическую газету в 1793 г.,
которая воскликнула бы, что «мы» не должны позволить раздавить...
Германию, и, если эта опасность будет Германии грозить, то «мы»
пустимся даже на «отчаянные средства» чтобы ее спасти? А ведь, именно
гак, этими страстными словами, изъяснялся в июне 1917 г. орган вовсе
не большевистский.

Уничтожена была старая дисциплина во Франции, в 1792—1793 гг.,
но стоило последовательно и решительно провести ряд мер, показать
несколько устрашающих примеров, и все вошло в норму. У нас же и паде-
ние дисциплины зашло несравненно дальше, и открытая, изменническая
пропаганда велась в совсем неслыханных нигде и никогда в истории
размерах и, что вернее всего, исчезло куда-то, провалилось как будто
сквозь землю, самое понятие о необходимости спасать Россию.

Людям внушалось, что не совсем рекомендуется освобождать Бара-
новичи, ибо это может повести к торжеству английского капитализма.
Дело было не только в том, что с уничтожением старой дисциплины уни-
чтожалась одна из тех мо 17 шест венных пружин, — устранение которых
не дает армии расползтись в аморфную массу. Дело было еще и в том,

что нельзя, посылая человека на смерть, в то же время внушать ему:
воюй, но помни, что если очень уж ретиво повоюешь,то мы пустим в ход
«самые отчаянные средства», чтобы спасти Германию, против которой
ты борешься, рискуя ежеминутно жизнью! Нельзя так играть с челове-
ческою душою. Делайте четыре месяца с любою армией в мире то, что
выделывалось с телом и духом русской армии — и неминуемо получатся
те же самые результаты, какие получились у нас.

Одною смертною казнью тут не поможешь. Нужно, чтобы все обра-
щающиеся к русскому рабочему и крестьянину поняли бы, до какой
степени нужно теперь обдумывать каждое свое слово. Я обращаюсь вовсе
не только к большевикам и к интернационалистам крайнего толка.

Пока в руководящих социалистических сферах слова: «родина», «Рос-
сия», «освобождение от врага» — будут конфузливо проглатываться и эска-
мотироваться , пока будут иметь кредит разговоры о борьбе с союзными
империалистами, как о самом верном или, даже, «единственном» способе
покончить войну, до тех пор делу русской обороны будет приноситься
максимальный вред. И никакие смертные казни не излечат окончательно
той болезни, которою больна русская армия уже пятый месяц. Это нужно
признать без утайки. Германские социал-демократы в «Уоп^аг18»’е пишут
по поводу нашей тарнопольской катастрофы: «Мы боимся, что все завое-
вания русской революции мо1ут потонуть в крови и грязи... Русские мак-
сималисты довели свою интернационалистскую политику до крайности,
т. е. до полного равнодушия к интересам обороны собственной страны».
В этих правдивых словах отражается тревога за участь германских
реформаторских попыток, провал которых обеспечен в случае, если,
в самом деле, Россия потонет в крови и хрязи.

Ближайшие недели покажут, опоздало ли или не опоздало Правитель-
ство с восстановлением дисциплины. Кириенко, Савинков, наконец, ряд
ораторов Совета Рабочих и Солдатских Депутатов показали, что русская
революция хочет и может работать над восстановлением армии.

По восстановление армии мы мыслим возможным не механическим
путем водворения упраздненной революцией аракчеевской дисци-
плины. Возврата к прошлому и здесь нет.

Все комиссары, до сих пор успевшие высказаться, офицеры, приез-
жающие или подаюшие голос с фронта, утверждают, что существующие
в армии со времени революции военные комитеты являются не только
важным, но безусловно необходимым орудием восстановления суровой
дисциплины на фронте.

И невозможно, не впадая во внутреннее противоречие, одновременно
требовать суровых мер оздоровления армии и уничтожения комитетов.
Эти комитеты шли впереди солдат во время наступления, — и на них же
первых обрушивалась ярость дезертиров и предателей.

Этим завоеваниям революции теперь приходится дорожить более,
чем когда-либо.

Нужно только, чтобы тыл необдуманными речами и легко кидаемыми
лозунгами не тормозил их тяжелой работы...

Е. Тарле

(День. 1917. 18 июля. № 112. С. 1)

Двенадцатый час

Кто гибнет — Россия или революция? Конечно, революция. Россия
погибнуть, в точном смысле слова (как погибла, например, Польша
в XVIII в.), не может, хотя ей и грозит превращение из первостепенной
державы в третьестепенную, из сравнительно самостоятельного хозяй-
ственного механизма в экономическую колонию, все равно какой дер-
жавы. Может быть, надолго; может быть, ненадолго. Может быть, наста-
нут когда-нибудь более благоприятные условия и поколение, которое
будет тогда жить, выдвинет и настоящих, даровитых, государственно-
мыслящих людей, и истинных демократов, и подлинно любящих свой
народ деятелей. Ведь, выдвинула же Франция при Третьей республике
ряд поколений, которые упорным трудом и суровою дисциплиною долга
создали снова великую страну на месте пожарища, оставленного хищ-
никами Второй империи.

Но если что в самом деле явственно гибнет — это надежды на демо-
кратическое обновление России. Наступает, действительно, двенад-
цатый час, последние минуты, когда еще, может быть, можно спасти
самую идею русской революции от окончательного падения и гибели.
Немец гонит нас не только на фронт. «Немец», и самый страшный, — тот
углепромышленник, который, лицемерно вздыхая о трудных време-
нах, уже теперь прячет запасы угля, за которые зимой потребует 400 %
надбавки. «Немец» — тот рабочий, который бастует только потому, что
это теперь вполне безопасно и безубыточно для него лично, и который
ломает нарочно станок, чтобы иметь законное право ничего не делать;
«немец» — тот хозяйственный мужичок, который, с одной стороны,
захватывает чужую землю и снимает чужой урожай, а с другой стороны,
объявляет, что хлеб в город на продажу не вывезет, так как деньги ему
не нужны: налогов платить не приходится. Справится ли Правительство,
которое вчера образовалось, со всеми этими «немцами»?

Великая Французская революция справилась. Там тоже кружился
вихрь алчности, себялюбия, царила полная разнузданность классовых
вожделений. Но революция поняла, что ей нужно прежде всего спа-
сать Францию. Гильотина была поставлена, чтобы казнить роялистов;
но когда оказалось, что не менее роялистов контрреволюционны все,
грабящие свою родину, — то эта же гильотина заработала с удесятерен-
ной энергией. Казнили буржуа, крестьян, рабочих, всех, кто противился
или путем разных уловок не подчинялся таксации («закону о макси-
муме»); казнили за умышленное незасевание земельных участков;
казнили за накопление у себя хлебных запасов свыше нормы; казнили
за невывоз хлеба на ближайший рынок; казнили за недоставку рекви-

зированных для армии продуктов.

Робеспьер тоже вначале, в 1791 г., произнес прекрасную речь против
смертной казни; но когда он увидел, что государство и революция вместе
погибнут, если не положить предел всему этому бешенству групповых
и классовых расхищений национального достояния, — он, не колеблясь,
стал рубить топором, потому что понял, до какой степени бессильны
слова, ничем не подкрепленные. И упала голова Марии-Антуанетты,
а за нею упала голова башмачника, прятавшего кожу, — и пали тысячи
голов, из которых далеко не все были аристократическими. Остальные
казненные были признаны контрреволюционерами за дезертирство,
за мародерство, за неподчинение приказам законных властей, за ряд
преступлений, которые в самом деле контрреволюционны в точном
смысле слова.

Не рубить головы тысячами, не покрыть Россию виселицами и гильо-
тинами мы рекомендуем: и без того слишком многие начинают об этом
мечтать. Мы бы только напомнили мечтающим, что на Вандею Великая
революция обращала одновременно не меньшие громы, чем на мароде-
ров и спекулянтов. Возможна суровая и действенная судебная репрессия
и без повсеместной гильотины. Великие тени героев Французской рево-
люции, отстаивавших Францию, ушли в историю в ореоле спасителей
родины. Они не боялись пожертвовать ни чужою, ни своею жизнью, когда
считали это необходимым. И они же оставили завет, который как будто
формулирован для нашего нынешнего дня: когда отечество и революция
в опасности — нет фронта и тыла, — есть только фронт. Комитет обще-
ственного спасения положил эту мысль в основу своей деятельности, —
и враг был изгнан с территории республики.

Разумным, логическим, единственно целесообразным следованием
примерам Великой революции будет, конечно, суровейшая, нелицепри-
ятная, беспощадная судебная репрессия по отношению ко всем мароде-
рам, чем бы они ни прикрывались, и в каком бы виде ни являлись: во
фраке ли, в рабочей куртке, в крестьянском ли зипуне.

Хватит ли энергии у нового Правительства? Есть ли у него для этого
нужные средства? Не окончательно ли испорчен весь механизм власт-
ного управления?

Мы скоро узнаем. И наша участь, и историческая репутация нашего
поколения зависят от ответа на эти вопросы.

Е. Тарле

(День. 1917. 26 июля. № 119. С. 1)

Полет в пропасть

Новое страшное поражение на фронте поставило перед всем миром
с полною ясностью тот вопрос, который уже пять месяцев более или
менее прикровенно обсуждается всею европейскою и американскою
прессою: в самом ли деле Россия совсем утратила былую боеспособность?
В самом ли деле на этом 1рандиозном примере оправдываются сказан-
ные сто лет тому назад слова Шатобриана, что демократия — наихудшая
форма правления для той страны, которая должна вести тяжелую войну?

С армией в двенадцать миллионов человек государства не погибают.
Так или иначе, армия будет поставлена на ноги, меры, продиктованные
необходимостью, будут приняты — и Российское государство спасется.
Но спасется ли то, что было завоевано, или, точнее, то, что свалилось
в конце февраля, как созревший плод, почти без усилий, удержим ли
мы эти приобретения, которыми мы оказались неспособны воспользо-
ваться, — это другой и оченьз рудный вопрос.

Поражения на фронте — свалили царскую власть. Поражения
на фронте — бьют молодую республику.

Нечего утешать себя тем, что у монархии были тяжкие грехи,
а у республики их меньше. История — не суд с присяжными заседате-
лями. Главная вина перед историей, единственный грех, за который она
карает, — это слабость, а этим опаснейшим из всех исторических грехов
республика оказалась слишком уж грешна. Последние минуты наступают.
Любит республику не тот, кто умеет красноречиво об этом говорить,
а тот, кто окажется достаточно мужественным, чтобы взять на себя всю
ответственность за необходимые меры к спасению родины.

Если погибнет русская революция, если ее огромные армии разбе-
гутся окончательно пред малочисленными, но стойкими полками Виль-
гельма, тогда конец демократическому развитию Европы на несколько
поколений.

Наш Тарнополь, наша Рига окажутся слишком наглядными аргумен-
тами в пользу полуабсолютной монархии, которая так легко приканчи-
вает «красный призрак», поднявшийся было на востоке.

Е.Т.

(День. 1917. 22 авг. № 142. С. 1)

Перспективы

Проигранная нами война, более чем вероятно, является лишь первою
в серии тех конфликтов,тех в лучшем случае таможенно-экономических,
а в худшем случае кровавых состязаний, которые будут продолжаться
между германскою и английскою группами держав. Будут передышки,
сборы с новыми силами, опять столкновения, опять передышки. «Общий
мир», когда он наконец наступит, — мало изменит эти перспективы, так
как отпадение России от коалиции, в сущности, предрешает невозмож-
ность заключения сколько-нибудь прочного, согласительного, компро-
миссного общего замирения. Слишком огромно и неожиданно счастье,
выпавшее ныне на долю Германии, чтобы Вильгельм II решился подвер-
гнуться упреку в неумении его использовать; а с другой стороны, пока
Англия стоит на ногах, она не пожелает смириться с фактом удвоения
германской мощи путем «самоопределения» завоеванных Гинденбургом
частей Русского государства.

Англия гораздо спокойнее, чем Франция и Италия, приняла нару-
шение Россией подписанных ею обязательств. Британская империя
к этому привыкла. В 1795 г. Пруссия (совсем в нашем стиле) заключила
внезапно с Францией мир, предусмотрительно получивши как раз пред
этим у Вильяма Пи гга Младшего субсидию именно на ведение воины
против Франции; в 1807 г. та же Россия в три недели превратилась из
союзницы Англии в противницу Англии; из державы, разбитой только
что Наполеоном, — в союзницу Наполеона.

Все это было. Но после Базеля и Тильзита были также Лейпциг
и Ватерлоо. Почему же думать, что Брест-Литовском кончается всемир-
ная история?

Одолеть Вильгельма II или хоть заставить его отказаться от гегемонии
над материком Англия может лишь серией войн, а не одною войной, как
об этом там мечтали, когда еще думали, что при Николае II Россия может
воевать успешно, или что при революции она может воевать вообще. Эта
ошибка сознана, учтена — и, конечно, будут сделаны соответствующие
выводы.

Нельзя закончить в три года, — нужно вести дело двадцать три года,
полезно временно примириться, — можно даже и примириться! Ведь
мирилась же Англия с Наполеоном в Амьене, твердо зная, что это —
не мир, а только передышка.

Какова может быть роль (уместней сказать, участь) России при этой
чужой длительной борьбе? Не будем загадывать далеко. В ближайшие
годы в России будут неизбежно происходить еще более или менее серьез-
ные потрясения, — толчки и конвульсии будут сотрясать жестоко ампу-
тированный, — но все еще колоссальный организм, — пока наладится
тот или иной порядок вещей сколько-нибудь прочно... Нечего и сомне-
ваться в гом, что пока это будет продолжаться, — ни в финансовом, нив

чисто военном отношении Россия не в состоянии будет сколько-нибудь

серьезно оправиться и игра ть самостоятельную роль, оставаясь вполне
независимою от обеих соперничающих групп. Нужны им будут, конечно,
не ее отсутствующие финансы и не ее нынешняя армия, но ее громадные
природные богатства. При этом вопрос ставится так: Германию эти при-
родные богатства будут интересовать положительно, т. е. ей они нужны
будуг для восстановления нормальной экономической жизни, нару-
шенной продолжающимся английским владычеством на море; Англию
же русские богатства будут интересовать, так сказать, отрицательно, ей
будет важно, чтобы только они не попали в руки Германии. Обе стороны,
обе группы держав будут’ иметь могучие средства воздействия на Россию,
вплоть до непосредственного занятия новых частей русской территории,
не говоря уже об искусственных мерах к полнейшему финансовому
обессилению нашего отечества.

Вот почему все, кто еще не окончательно потерял голову среди проис-
ходящего, все, не стоящие определенно на точке зрения желательности
дальнейших несчастий и конечной гибели России, — пусть уже теперь
не успокаивают себя фикцией, будто стоит только развязаться с этою
войною, а там нас оставят в покое.

В Польше после первого раздела тоже думали, что все ограничится
жестоким уроком, что стране дадут срок поправиться и оставят ее
в покое. Только когда Польша исчезла с политической карты, — там
поняли, что покоя никогда не получает именно тот, кто слишком откро-
венно и неумеренно его жаждет. Что случилось — то случилось; эта война
нами проиграна. Но будем же иметь в виду, что нам придется уже в неда-
леком, быть может, будущем встретиться с вымогательствами, с требова-
тельными нотами, с замаскированными ультиматумами, прямыми поку-
шениями на нашу экономическую независимость. Стране, которая захочет
долго оставаться с такою организацией) и такою армией, с такими финан-
сами и такою хозяйственною политикою, как наблюдаемые в настоящий
момент в России, — подобной стране не позволят удерживать для себя
свои природные богатства. В предстоящий чреватый бурями историче-
ский период такая страна неминуемо очутится между двумя борющимися
гигантами, между молотом и наковальней, — и случится очень скоро.

Нам нужен покой, нам будет нужен долгий нейтралитет. Но ни то
ни другое, к сожалению, с неба не падает; и то и другое приходится
с трудом заработать. Только дети (или прикидывающиеся таковыми)
могут думать, что достаточно съездить в Брест-Лиговск, чтобы привезти
их оттуда.

Основная трудность нашего положения в ближайшее время обознача-
ется совершенно ясно: нам придется одновременно заниматься общим
государственным строительством и в то же время упорно и быстро,
не щадя трудов и затрат, воссоздавать хоть в относительно скромных
размерах, но непременно в реальном виде, боевую мощь страны, воз-
рождать финансы, восстанавливать армию, зорко и осторожно вести
свою внешнюю политику. Такова двойная тяжесть, которая могла бы
показаться непосильною даже и не столь бездарному в политическом
отношении поколению, как наше.

Нужно уже теперь об этой тяжести думать, побольше к ней присма-
триваться и поменьше одурманивать себя словами.

И мы, и вся Европа стоим не пред лучезарной весной, а пред долгою
полярною ночью- .

Е. Тарле
(День. 1917.21 дек. №227. С. 1)
ВЫСТУПЛЕНИЯ НА ЗАЩИТАХ ДИССЕРТАЦИИ

Выступление на защите докторской диссертации
М. А. Гуковского «Механика Леонардо да Винчи»
(4 ноября 1939 г.)

Матвей Александрович, я буду касаться преимущественно истори-
ческой части. Конечно, я прочел Вашу книгу от доски до доски и в ней
остановился не только на исторической части, так что буду беседовать
с Вами вразбивку и об исторической части, и о той, которая касается
истории механики, истории статики и истории естественно-научных
достижений Леонардо да Винчи, и попрошу Вас разъяснить некоторые
мои недоумения.

Нечего и говорить, что работа Ваша самостоятельна, что работа Ваша
добросовестна, что работа Ваша — именно такая хорошая докторская
диссертация, которая более чем удовлетворяет целям, для которых она
представлена. Это должно быть заявлено с самого начала.

Я только что сказал, что работа Ваша самостоятельна. Мне пред-
ставляется, что Вы несколько даже преувеличиваете степень этой само-
стоятельности. Тут я выслушал Вашу вступи тельную речь, в ней Вы более
беспощадны к Вашим предшественникам, чем в Вашей книге. Ни Дюэм,
ни Марколонго у Вас в речи не оцениваются, как в книге, в книге Вы
более справедливы к их огромным заслугам.

Между прочим, я сказал бы, что относительно Дюэма Вы даже туг уси-
лили тот несправедливый упрек, который делаете ему в книге. Дюэм —
огромный ученый, очень много давший науке, очень много давший,
в частности, Вам. Вы его использовали, использовали самостоятельно,
Вы в несравненно большем количестве пунктов с ним сходитесь, чем
расходитесь, в этом нет ни малейшего сомнения. Я ничуть не сомневаюсь
в самостоятельном изучении материала с Вашей стороны, — но так оно
вышло. Поэтому с самого начала Вы должны были бы сказать, что он
вовсе не такой ужасный мракобес, каким он Вам представляется, потому
что Вы, Матвей Александрович, во всяком случае не мракобес.

Дело в том, что Вас, вероятно, смутило или Вы насторожились,
потому что Дюэм, вероятно, судя по одной-двум фразам, припадает
на религиозную ножку, — но это нисколько не отражается на построении
его труда. Если основываться только на том, что бегло проскальзывает
только в одной-двух фразах в произведении ученого, который нисколько
своим религиозным суевериям не поддается в самом процессе анализа,
то он но этому одному не может быть назван мракобесом, иначе нам
пришлось бы назвать Дарвина мракобесом. Но ведь никто не сделал так
много, как он, для разрушения религиозных предрассудков и суеверий.
Конечно, Дюэм в своей сознательной жизни до конца остался во власти
религиозных пережитков, разрушению которых он так могущественно
способствовал в своих сочинениях1.

Этот упрек Ваш методологически и фактически неправилен. Вы
в своей книге указываете мельком, очень бегло на это, Вы хотите как бы
обосновать этот упрек, Вы говорите, что Дюэм — и к этому сводятся все
Ваши возражения — скорее приписывает схоластикам и схоластической
науке главную заслугу и представляет дело так, будто Леонардо да Винчи

только и дал то, что он унаследовал от схоластики.

Это совершенно неверно, потому что Дюэм прежде всего возвели-
чивает Леонардо да Винчи и подчеркивает его самостоятельность. Это
во-первых. А во-вторых, Ваш упрек неправилен, потому что схоластики
бывали разные. Бэкон тоже был схоластиком, что не мешало ему 14 лет
просидеть в панской тюрьме. Слово «схоластика» далеко неравнозначно
со словом «церковное учение».

Наконец, надо обратить внимание на то, что, возвеличивая Леонардо
да Винчи и совершенно правильно возвеличивая его, так же как и Вы
это делаете, Дюэм указывает на то, как П... взял у Леонардо буквально
все и уличает П... в плагиате, а этот П... — аббат Г... Следовательно, он
не только указывает на самостоятельность Леонардо да Винчи, но отво-
дит ему в истории науки особое место; совершенно ясно, что он пред-
ставляет себе Леонардо да Винчи не просто схоластиком, он говорит
о том, что его работы берут другие, пользуются ими и занимаются
всякого рода подделками в пользу тех или иных религиозных суеверий.

Этого нет, и этого Вы не доказали.

Затем я бы сказал, что Вы к Марколонго несправедливы. Вы говорите
о том, что Марколонго впадает в ту крайность, что совершенно не заме-
чает у Леонардо да Винчи его предшественников. Как раз когда Вы это
говорили, Марколонго лежал передо мною, и я смог прочесть одно место,
которое прямо противоречит тому, что Вы утверждали. Марколонго
пишет, что точность науки противоречит такому приписыванию одному
человеку всего багажа, который он дает. Это прямо опровергает Ваше
обвинение.

Неправы Вы в отношении Ваших предшественников, очень много
давших, в отношении их Вы несправедливы, причем в своем выступле-
нии Вы более несправедливы, чем в книге. Когда я начал читать Вашу
киту, я начал ее читат ь с громадным интересом, я всю ее прочел с боль-
шим интересом, но я не нашел здесь одной вещи, которую не находил
у других — у Дюэма, у Шустера™ и у других. Я думал, что Вы попытаетесь
заполнить этот действительный пробел, который следовало бы запол-
нить историку. Я имею в виду, если можнотак выразиться, дипломатику,
т. е. изучение источников для выяснения научной значимости Леонардо
да Винчи.

Вы сказали, что 99 % прочли из того, что издано у Леонардо да Винчи,
но ведь один Кодекс [Атлантикус] содержит 1384 страницы. Когда мне
пришлось читать, я поглощен был колоссальным обилием гениальных
мыслей и открытий, я проработал несколько недель и прочел только
5—6 страниц. Так было трудно работать над одним этим трудом, над..?,
а над Кодексом... работая, мне кажется, можно утонуть, особенно
не математику, а нашему брату-историку.

Затем, конечно, математические источники, касающиеся Леонардо да
Винчи, подверглись, как Вы хорошо знаете, самой печальной участи: их
завещали, воровали, переворовывали один у другого, издавали, бросали,
приписывали другим. После всех многочисленных бедствий и приклю-
чений рукописи Леонардо дошли до Великой Французской революции,
до Вентури1. Вы начали с Вентури, надо кончить Вентури, а не начать.
Меня интересовало, что было с этими документами с XVI в. до Вентури —
этого не говорят ни Ваши предшественники, и это Вам следовало бы ска-
зать как историку, это было бы очень интересно. Я этого не знаю, я уверен,
что никто не знает, а тут-то Вы бы дали совершенно необходимое и новое,
то, чего действительно абсолютно никто не дал, никакой Дюэм, никакой
Марколонго. Есть некоторая мелкая литература, пытающаяся по отдель-
ным моментам что-то дать, в общем же этого совершенно нет.

Книга, которую я несколько лет тому назад видел и которую теперь
не получил, это другая книга Дюэма о предшественниках и последова-
телях Леонардо — сеих, ци’П а 1и$ е! сеих ци1 Гоп! 1иХ11.

Я, например, читая Вашу книгу, все думал, что набреду на это.
Ваша рукопись, очень большая, плохо сброшюрованная, бумага серая,
Выступления на защитах диссертаций
настоящим образом она еще не вышла, это корректура, — может быть,
я тут заблудился, в этих дремучих лесах, но я не находил того, что
искал, — истории библиотеки Леонардо, книги маркиза д’Адда, который
издал, главным образом, на основании Кодекса Атлантикус, список из
30 книг, которые были в личной библиотеке Леонардо и снабжены его
комментариями411, была ли она пополнена с 1773 г. или нет, что это за
книга, насколько ей можно доверять и проч. Этого я не нашел.

Говорю Вам свои читательские впечатления, потом приступлю
к другим, более систематическим указаниям. Относительно Кодекса
Атлантикус этот Либри говорил, что он прочел 400 страниц1*. И тут же
пишет, что это больше половины — а ясно, что это меньше половины,
раз 1384 страницы. Такая путаница, такой хаос, и если бы Вы дали эти
разъяснения, это была бы большая заслуга. Это трудная и терпкая вещь,
но чрезвычайно полезная и необходимая.

Теперь я укажу еще на некоторые вещи, которые приходят в голову
и где читатель не получает ответа. Вы пишете насчет социального заказа,
Вы пишете об этом в книге, Вы об этом сказали, причем Вы указывали,
будто бы раньше совершенно не затрагивался вопрос о тех социальных
побуждениях, о той социальной среде, о том социальном заказе, кото-
рый давался Леонардо да Винчи. Я бы этого не сказал. Об этом говори тся
у Рихтера и у целого ряда других. Совершенно прямо указывают на это,
до такой степени это кричащая истина, бросающаяся в глаза, что Леонардо
получал отданной среды, ему современной, этот социальный заказ, что
Леонардо имел эти толчки от окружающей его жизни, ко торые толкали его
на разрешение всех этих задач. Я бы сказал, что не следовало так резко
ставить вопрос, — что никто никогда не догадался это сделать, затронув
вопрос о социальном заказе. Подробно я не буду об этом говорить.

Должен сказать, что мне очень многое понравилось в изложении
механической теории, и у меня был соблазн Вас похвалить. Но потом
я вспомнил крайнюю скромность своих математических познаний
и побоялся это сделать — вдруг после меня выступит С. И. Вавилов или
кто-либо другой из механиков и от всех моих похвал Вам ничего не оста-
нется. Я решил оставить эго в стороне, но гут же спешу сказать, что, что
бы ни говорили механики и техники, я лично склонен, может быть, но
чувству классовой исторической солидарности Вас защищать, потому
что дайте механику, даже хорошему механику, писать историческую
диссертацию — он не то еще напишет.
Хочу перейти к более близко меня касающемуся вопросу — истори-

ческому вопросу.

Тут есть несколько моментов, которые надо отметить. Вы пишете
о Возрождении, много пишете о социальной почве, о политическом
положении и о многом Вы говорите совершенно правильно, но все же
кое-что нуждается в исправлении. Я думаю, что эти исправления Вы
внесете в новое издание Вашей хорошей книги, так как некоторые Ваши
утверждения, безусловно, нуждаются в уточнении и пересмотре.

Я бы сказал, что ведь историческая часть занимает у Вас сравнительно
небольшое место, и я совершенно согласен с тем, что так и нужно было
поставить Вашу тему, что это Ваша заслуга. Вы даете только историче-
скую характеристику, что Вас вынуждает к обобщениям, и это правильно,
но эти объяснения не все приемлемы.

Ограничусь некоторыми примерами.

Вы пишете о Витрувии. Вы указываете те или иные недостатки
у Ви трувия. Но как Вы понимаете эти недостатки, с чем Вы их увязы-
ваете? Вы связываете их с тем, с чем, мне кажется, их нельзя связать.
Вы пишете, что Римская империя была близка к гибели, хваталась за все
соломинки, как Вы указываете, и вот одним из признаков растерянности
погибающего общества явились эти ошибки, эти недостатки Витрувия.
Это совершенно неверно и методологически и фактически. Методоло-
гически это неверно, потому что нельзя таких выводов делать. Если от
ошибок в трактовке вопросов архитектуры делать выводы о слабости
и быстрой гибели общества, в котором она появилась, то тогда весь мир
непрерывно погибал бы. Потому что где же нет архитекторов и где же
в трудах этих архитекторов нет ошибок — это и с историками случается,
не то что с архитекторами.

Поэтому вывод ошибок у Витрувия к слабости или гибели, к отчаянию
империи, которая хватается за соломинку, и прочее, этот вывод методо-
логически абсолютно неприемлем. Вы подозрительно отнеслись к тому,
что Дюэм питает слабость к схоластике, а в данном случае также повто-
рили схоластиков. Это уже отвергнутый взгляд, что Римская империя
в I в., когда ей предстояло еще 500 лет [жизни], уже была близка к гибели,
уже хваталась за соломинку. Ведь 500 лет — эго довольно солидный срок.
Ро$1 ГасТитп можно соблазниться этой мыслью, что там-то и там-то был
уже зародыш гибели. Ведь человек в 50—35 лет уже носит в себе заро-
дыши гибели, если говорить физиологически, а гибель постигнет его,
может быть, когда ему будет 85 лет! Помилуйте, во времена Витрувия
Римская империя представляла из себя гигантское государство, кото-
рому предстоит еще много столетий жизни, — и вдруг уже говорите, что
она в таком маразме, в таком отчаянии хватается за соломинку. Ведь
это пошло от блаженного Августина, от отцов церкви, которые после
нашествия Алариха, ро$1 Гас1шп говорят: всегда язычники были близки
к гибели, еще тогда они начали погибать. Потом благополучно этот
взгляд переехал в историографию. Этот взгляд совершенно неверный, и в
Вашей хорошей книге он совершенно неуместен. Это один из примеров
слишком поспешных обобщений.

Затем у Вас другое еще в этих исторических обобщениях, один недо-
статок, который следует устранить. Представьте, что данное лицо, Лео-
нардо, или кто-то другой жили бы в месте, которое Вам представляется
в этот момен т экономически, социально, политически бесплодным или
отрицательно оцениваемым, то это-то и обусловливает недостаток
того или другого произведения. Вы это говорите относи тельно Милана,
сейчас не могу разыскать этого места, что в Милане во второй половине
XV в. ввиду его бесплодности такие-то произведения тоже оказались
обеспложенными. Это неверно ни методологически, ни фактически.
Методологически — не буду повторять — ср[одни] умозаключениям от
ошибок Витрувия к падению Римской империи, а фактически — где Вы
видите падение в Милане во второй половине XV в.? Могучий город, гро-
мадная развивающаяся промышленность, —шелковая промышленность
только тогда стала настоящим образом развива ться, — город, который
продолжал стягивать массу сырья из Англии, Фландрии и проч. — при-
знаков упадка, распада нет.

Ваше воззрение на Милан стоит в связи с другим Вашим утвержде-
нием, с которым тоже никак нельзя согласиться, — с Вашей характери-
стикой итальянской тирании. Вы не даете характеристики итальянской
тирании, в этом Ваш недостаток. Вы указываете только, что это были
нувориши. Мне думается, совершенно не следует употреблять такое
слово здесь, не следует модернизировать Вашу серьезную и хорошую
книгу, которая может быть только испорчена этой совершенно не нуж-
ной в данном случае модернизацией. Кто же это нувориш? По существу
это совершенно не нувориш. Медичи — нувориш! Совсем не то. Вместо
того чтобы самому себе и читателю уяснить значение этой итальянской
буржуазии, Вы употребляете слова, которые совершенно не ггодходят
сюда. Если бы Вы глубже продумали этот момент, если бы Вы на этом
больше остановились в Вашей книге, то я думаю, что у Вас выводы были
бы правильнее. Ведь это было не падение буржуазии, а гегемония бур-
жуазии, возникшей мо1учей итальянской буржуазии. Можно как угодно
относиться, осуждать с какой у годно точки зрения. Но нельзя здесь усма-
тривать симптомы падения, упадка экономического или социального,
другое дело — моральная сторона. Но во всех иных отношениях все это
не было симптоматично в том смысле, как Вы указываете. Вы пишете:
«Это стремление создать себе... (читает)... где они действовали».

От того, что есть в Вашей книге, перейду к тому, что я не нашел. Вы
приводите целый ряд интересных вещей, касающихся истории науки,
но мне хотелось бы, читателю хотелось бы, чтобы ввели нас в весь этот
переплет отношений, жизненных отношений тогдашних ученых. Это
интересно в высшей степени. Вы упоминаете о Кардано, Вы говорите
о том, что все это было похищено у Леонардо да Винчи, Вы совершенно
правильно характеризуете Кардано, но Вы ничего не говорите о всех тех
спорах. О той полемике, которую все эти господа в середине XVI столетия
вели друг с другом. А отметить это было бы очень интересно и методо-
логически последовательно. В Вашей книге Вы поставили централь-
ный, важный вопрос, но не надо забывать, что тогда плагиат считался
не тем, чем мы считаем его сейчас. Тогда, в XVI столетии, когда книги
не печатались '1, не так относились к плагиатам, не так на него смотрели.
Люди так привыкли переписывать данную книгу для своих потребностей,
что сплошь и рядом забывали поставить имя того, кто ее написал, и им
начинало казаться, что если они переписывают, то уже значит, что это
их книга.

Меня очень интересовал этот самый спор. Когда я читал у Вас про
Джироламо Кардано, мне казалось, что Вы непременно укажете на стол-
кновение Кардано с Никколо Тарталья, Вы где-то говорите о третьем
уравнении, но не досказываете до конца этой полемики. Ведь дело
было так с этим третьим уравнением. Джироламо Кардано проведал,
что у Никколо Тарталья есть какое-то математическое построение
уравнения третьей степени, умолял ему показать. Тот показал, но, зная
и себя, и своих товарищей, заставил его поклясться: я клянусь божьими
святыми Евангелиями никогда не опубликовывать вашего открытия.
Тот ему клятву дал, а затем опубликовал. Тогда разгневанный Никколо
Тарталья упрекает его: «Как же ты поклялся эту вещь не уворовывать
у меня». А Кардано ему ответил: «Ты настоящий серьезный ученый (это
не мешало и ему воровать чужие вещи), ты сам украл это уравнение тре-
тьей степени у Ферро» (Кардано успел это разглядеть!). Тарталья ответил:
«Но я по крайней мере не клялся на Священном Писании, а ты клялся!»
Если бы Вы нас ввели в живой интеркурс такого рода дискуссий, очень
много было бы понятнее — и место Леонардо, огромное место, которое
Вами совершенно правильно было указано. Это осветило бы его гораздо
ярче и лучше, чем получилось у Вас.

Я указал на мои недоумения, на то, что я считаю ошибками и что
легко устранить из Вашей книги. В такой книге, повторяю, нуждается
советская наука, в известной степени она заполняет пустое место. Ваш
труд еще не напечатан, насколько мне известно, а только набран. Значит,
кое-что в нем можно изменить. Изменить в нем нужно все-таки срав-
нительно не так уж много, гораздо больше можно оставить — э го можно
сказать не обо всех грудах. А если Вы внесете эти исправления, то Ваш
труд приобретет очень большое значение.

Заключая свои замечания, свою беседу с Вами, я хочу сказать, что
в этой своей работе Вы показали, насколько Вы подготовлены к даль-
нейшей работе в этой области, к тому, чтобы заполнить то пустое место,
кот орое осталось не только в советской, но и в мировой ист ориографии,
настоящим образом раскрыт ь нам, как росла гениальная мысль Леонардо
да Винчи и действительно дать нам полный и цельный образ этого в пол-

ном смысле слова великого человека.

Вместе с тем, на мой взгляд, по моим впечатлениям от Вас, Вы при-
надлежите к тем ученым, которые докторской диссертацией вовсе
не кончаете свою деятельность, а если не начинаете ее, то, во всяком
случае, она является одним из признаков полного расцвета научного
исследования. И в этом смысле я тоже не сомневаюсь, что эта работа
будет не последней, а первой из целого ряда работ, которые Вы этой
эпохе посвятитехп.
Выступление на защите докторской диссертации
А. И. Молока «Революция 1830 года во Франции»
(10 марта 1940 г.)

Диссертацию А. И. Молока я прочел с большим вниманием и прежде
всего, конечно, остановился, как всегда, когда мне приходится знако-
миться с учеными трудами, на том, что она дает, — не на ее недостат-
ках, а на том, что она дает положительного. Я нашел в ней части, главы,
отдельные страницы, которые бесспорно являются продуктом само-
стоятельного научного исследования, с которыми надо будет считаться.
Это уже в моих глазах решало вопрос о достоинствах всей работы. В свое
время я без малейших колебаний дал отзыв, в котором указал, что, несо-
мненно, автор работы достоин докторской степени.

Здесь я тоже не буду останавливаться на очень многих мелких,
а может быть, и не таких мелких провалах или на том, что кажется
ошибками, потому что я не хочу затягивать диспута, а кроме того, это
не так существенно для того первоначального отзыва, которым является
всякое выступление на диспуте. О достоинствах Вашей работы я говорил
в своем отзыве факультету, скажу и сегодня в конце моего небольшого
выступления. Сейчас же я начну с того, что, на мой взгляд, может быть,
следовало бы устранить или, может быть, иначе поставить тогда, когда
Вы пустите эго в печать.

Одним из главных недостатков этой работы являются ее размеры.
Мне представляется, что Вы взяли офомную тему для докторской дис-
сертации. Такая гема есть колоссальная обуза, и Вам поэтому пришлось
написать огромную работу. Вы могли бы смело избавить себя от целого
ряда отдельных, частичных тем, которыми Вы занялись. Вы хотели
взять Июльскую революцию, надо было ее и взять. Надо было взять
непосредственную предысторию революции, хотя бы два последних
министерства — Мартиньяка и князя Полиньяка, а затем описать рево-
люцию, как Вы это сделали. Это лучшие главы Вашего труда, описание
предшествующих дней, июльские дни и описание непосредственно
следующих за июльскими днями моментов. Это исследовательская
часть, и она, на мой взгляд, при всех недостатках, Вам удалась. Но, мне
кажется, что остальное можно было бы сильно сократить, сделать из
нескольких предшествующих глав, чуть ли не из всей 1-й части, одно
большое введение.
В этой 1-й части есть отдельные главы, отдельные страницы, кото-
рые лично мне очень понравились, я думаю, что они весьма интересны
и тоже имеют исследовательский характер. Но это только спорадически,
а в общем Вам пришлось, конечно, считаться с имеющейся по этому
вопросу литературой.

Не думайте, что я очень горько нападаю на большие размеры Вашей
работы, ничего особенно вредного здесь нет, и автомобиль, который был
послан за мной, без особого труда поднял и Вашу диссертацию, но Вы
бы были, бесспорно, избавлены от этой ненужной и, может быть, не так
нужной Вам работы.

Говорю о том, что мне представляется общим недостатком и недо-
четом, потом нереиду к частностям. У Вас, мне представляется, было
бесспорное стремление объективно, беспристрастно, как подобает исто-
рику, выявит ь факты, не скрывая своего отношения к ним, дать картину
действительности. Ио Вы не всюду выдержали такой тон, достаточно
широкого отношения к людям и событиям у Вас нет. Вы, например,
упоминаете очень кстати о выступлениях т. Сталина и вождей партии,
касающихся истории, но Вы пропустили один совет, который, кажется,

дважды или трижды по разным поводам они высказывали — совершенно
резонный совет, который историки часто забывают: когда Вы имеете
дело с лицами и событиями, Вы не должны выхватывать их из их обсга-
новки и со своими претензиями, со своими точками зрениями, с своей
обстановкой подходить к ним. Вы можете выразить с точки зрения
своих убеждений то или иное мнение, но не надо мешат ь отчетливости
самой картины, которую Вы рисуете, — а у Вас это есть. Вы слишком
иногда торопитесь высказать отношение. Приводя совершенно пра-
вильно, кстати, сделанные выдержки из мнений, высказываний Нико-
лая I, Константина Павловича — Вы спешите вставить там и сям иногда
вопроси тельные, иногда восклицательные знаки, а иногда и то и другое.
Совершенно ясно, конечно, что Вы во многом расходитесь с Николаем
Павловичем и с Константином Павловичем, но зачем же было это так
подчеркивать!

Когда-то очень давно — это было в тех же 30-х годах, которыми Вы
занимаетесь, — Леопольд Ранке, критикуя сочинение одного теперь
уже забытого приват-доцента Геттингенского университета, его работу
о переселении народов, указал совершенно справедливо, что тот
напрасно делает слишком поспешную оценку — ведь если бы Аттила был
не вождем гуннов, говорит Ранке, а приват-доцентом, то он по-другому
представлял бы себе дело. Это никогда не следует забывать.

Это замечание, я думаю, может быть применено ко всей Вашей
работе, потому что от начала до конца это проникает — слишком
страстное и поспешное отношение клипам и событиям, которые Вы
описываете. Поэтому естественно Вас абсолютно никто из них не удо-
влетворит. По это, конечно, ничего само по себе не значит; у Вас имеется
критическое отношение, с точки зрения научного исторического миро-
созерцания. Это было бы правильно, если бы это не мешало Вам в самой
постановке вопроса. Например, Вам иногда даже хочется быт ь до конца
совершенно беспристрастным, до конца исторически объективным,
но Вы не выдерживаете. Например, я стал уже успокаиваться, Вы очень
хорошо описываете Барера, а в конце он все-таки Вам не угодил. Здесь
у Вас получилось, как у Гоголя: «Все чиновники никуда не годятся, один
прокурор хороший человек, но и тот свинья». Барера Вы все-таки опреде-
лили более снисходительно, чем других.

Позвольте здесь же указать, что Вы очень удачно приводите знаме-
нитые стихи Лермонтова об Июльской революции . Вы совершенно пра-
вильно характеризуете это стихотворение как революционно направлен-
ное, да иначе и нельзя его назвать, возьмите его обращение к Карлу X:
«Ты мог быть лучшим королем...». Но в конце перед Лермонтовым
носится видение, что Карл X отвечает Создателю и т. д. Последняя вставка
тоже говорит не о Создателе, а о Карле X, это просто картина, которую
Лермонтов рисует, а Вы укоряете Лермон това в религиозной направлен-
ности. Я думаю, что нельзя требовать от 15-летнего, хоть и гениального,
мальчика последовательности в его политическом миросозерцании.

Вы очень хорошо сделали, что остановились на русских откликах.
Как известно, Николай I в первый момент замышлял интервенцию,
посылал своих генералов в Вену и в Берлин, чтобы подготовить это, так
что Вы внимательно к этому отнеслись, но вместе с тем я не нашел у Вас
знаменитого разговора Николая I с Мортемаром, французским послом
в России.

Об откликах за 1раницей Вы написали, и это одна из хороших глав,
но Вы упустили то глухое беспокойство, которое распространялось еще
до Июльской революции. Здесь надо было, на мой взгляд, остановиться
на разговоре Николая 1 с Мортемаром, например, на словах, сказанных
Николаем I. Ведь он сказал ему: «Идут определенные слухи, что Карл X
намерен уничтожить конституцию. Если последнее произойдет со сто-
роны короля, — сказал Николай I, — это превратит вопрос о борьбе
в вопрос о победе, мы ничем не сможем ему помочь». Эти слова очень
знаменательны. Николай I, так же как и Меттерних, боялся Карла X
и безумного Полиньяка. Боялись они их с реакционной точки зрения.
Если начнется борьба, в этой борьбе Карл X не может не погибнуть.
Меттерних тоже выражал свое решительное беспокойство, — не знаю,
есть ли его последний разговор с французским представителем, когда он
сказал: «Я очень беспокоюсь по поводу Карла X». Представитель ответил:
«А король Карл X нисколько не беспокоится». — «Оттого-то я и беспоко-
юсь, что Карл X не беспокоится». Это надо было больше развить, иначе
и выступления Николая и Меттерниха не будут понятны.

Вы не приводите слов Николая, сказанных маленькому наследнику,
12-летнему Александру Николаевичу, впоследствии Александру II, что
никогда царь не может бежать перед возмущением. Эго он сказал ему,
и это следовало бы привести, если Вы говори те о нем и всех его выска-
зываниях.

Когда Вы говорите о Пушкине, его отзыв о Шатобриане, то нужно
отметить, что Пушкин считал благородными не убеждения Шатобриана,
а его позицию, то, что старик без гроша денег не желал во имя своих
принципов, какие бы они ни были, пойти на службу к правительству.

Когда Вы говорите о княгине Ливен, то нужно было цитировать
не по русскому старому изданию, а по изданию Темперлея и Робинсона,
сравнительно недавно появившемуся1 . Это навело бы Вас на некоторые
интересные мысли, которые вошли бы в Вашу книгу.

Когда у Вас идет речь об отношении Австрии к России, у Вас слишком
мало обращается внимания на внешнеполитические обстоятельства
и отношения. Австрия, конечно, совершенно явственно боялась в послед-
ние месяцы существования Бурбонов франко-русского сближения. Все
боялись этого, в частности Австрия. Меттерних был слишком раздражен
тем, что революция победила, с одной стороны, а с другой стороны,
успокоен тем, что союз провалился. Может бы ть, надо было остановиться
на этом. Уже тогда намечалась арена ближней военной борьбы между
Австрией и Францией на севере и в центре Италии, перешло это по
наследству к Луи-Филиппу.

Я нарочно не касался глав, говорящих об экономике. Мы с Федором
Васильевичем разделили сегодня наши функции, чтобы не повторяться
и не слишком ут омлять диссертанта и публику. Поэтому об экономике
я не буду говорить вовсе, сделаю только одно замечание о финансах.

Страницы о финансах очень уж беглы, до такой степени набиты
отдельными мелочами, что они никакого научного впечатления не про-
изводят, а между тем в такой общей работе, как Ваша, Вы не обязаны
были говорить о подробностях, тем более, что специального финансового
исследования Вы не производили, но нужно было указать основное. И гут
можно было вспомнить очень инт ересные вещи. Нужно было указать,
как сейчас же после Июльской революции цепко ухватились за то, что
было основой и наполеоновских финансов и финансов Реставрации и что
благополучно остается основой финансов Третьей республики в 40-е гг.17,
т. е. за массовое обложение7.

Надо было это отметить и тут же указать, что республиканцы в данном
случае почти не отстаивали прямого обложения, хотя оно было частью
демократической программы. Так как тогда было принято ссылаться
на английскую историю 40-х гг. XVII столетия, надо было туг же сослаться
на то, что они приводили Кромвеля, революционного диктатора, который
тоже взялся за косвенное обложение. И надо было объяснить, почему кос-
венное обложение стало основой финансов после революции. Это было
бы иллюстрацией кВашей правильной мысли, что Июльская революция
была чем угодно,только недемократической революцией.

Относительно духовенства. Вы разделяете духовенство, указываете,
что часть его была бесспорно на стороне старой династии, а другая
перешла на сторону Луи-Филиппа. Надо было больше подчеркнуть,
что согласно указаниям папы Григория, соглас[ованно?1 с руководящей
ролью епископата, они были на стороне Бурбонов в большей степени,
чем на стороне Луи-Филиппа. Из этого выплыл Наполеон III, которого
они всегда ставили в укор и в пример Луи-Филиппу. У Вас выходит, что
это деление было чуть ли не пополам или даже больше. Во всяком случае,
надо было непременно указать на это.

Когда Вы говорите о конституционных намерениях и идеях низвер-
гнутой династии, Вы ссылаетесь на такие источники, как записки и пока-
зания учителя маленького герцога Бордоского. Надо было еще сослаться
(и Вы притом говорите об этом) на авантюру герцогини Беррийской. Ведь
она привезла готовую конституцию. Эго очень показательно, она в 1832 г.
считала законной и защищала монархию и т. д. Этого я у Вас не нашел,
надо было это показать.
Когда Вы говорите о [Есопопгпе] роННдие сЪгёНеппеи, — это, может
быть, не было Вашей обязанностью, но это дало бы большую историче-
скую глубину этому моменту, — надо было указать, что религия привле-
калась не в первый и не в последний раз. Это тянется через весь XIX в.
Вы могли бы по этому поводу вспомнить в XX в. глубокомысленные стра-
ницы раскаявшегося марксиста С. Н. Булгакова «О русской вере»У|'. Это
было так запутано, что он, по-видимому, и сам не понимал, что написал.
Эта «русская вера» есть прямое наследие идей Баржемона.

Я бы еще сказал другое о главах, предшествующих революции,
например, об идеологической главе. Эта глава как раз мне во многом
понравилась, но там есть пропуски. Вы ничего не говорите о Поле-Луи
Курье. (Молок: Я его цитирую.) Очень мало, это все равно, что писать
о временах Александра II и пропустить Щедрина. Надо более подробно
о нем сказать, это центральная личность.

С другой стороны, у Вас много есть подробностей, которые, на мой
взгляд, абсолютно Вы могли бы пропустить и себя от них избавить,
например, о Полиньяке и всех его родственниках. У Вас, с одной стороны,
излишняя роскошь подробностей; с другой стороны, если Вы пропуска-
ете эти подробности, которые читателю не нужны,то надо было до конца
так делать. Меня поразило, почему с таким интересом Вы отнеслись
к родичам Полиньяка. Вы говорите о герцогине Полиньяк, уличаете ее
в том, что она имела любовника — без этого сведения читатель легко
обошелся бы. А с другой стороны, если уж Вы говорите об этом, то у нее
был не один любовник. Вы говори те еще об ее тетке, оставляя читателя
в большой тревоге, потому что Вы говорите, что тетка получала пенсию
300 тысяч, так что, вероятно, и у нее был любовник. Мне кажется, следо-
вало бы совершенно выбросить это, это разбивает внимание читателя,
на самом Полиньяке надо было остановиться.

Части, касающиеся самых последних времен Реставрации и Июльской
революции и затем первого времени после Июльской революции, мне
лично больше всего понравились.

Вы цитируете «СаяеНе бе Ггапсе»УШ и приводите теорию, которая
стала распространяться, когда Реставрация считает себя пока что окон-
чательно утвержденной, — теорию о том, что палаты это тоже форма
правления, формы, в которых осуществляется королевская власть. Но Вы
знаете, кто взял эти теории, дал им новую оболочку и создал целую школу
в Германии — Лабанд. В главе, где Вы говорите об идеологии Рестав-
рации, нужно было непременно несколько продолжить это. У Лабанда
целая школа, которая благополучно дожила до настоящего времени.
Главные профессора-государствоведы все вышли из школы Лабанда,
а он вышел из «СахеПе с!е Егапсе». Он прямо ссылается на идеологию
Реставрации. Рейхстаг — это есть способ, которым осуществляется
императорская воля. Если завтра импера тор захочет иначе осуществить
свою волю, он может уничтожить рейхстаг, — тот вывод, который делала
«СахеКе де Егапсе».

Затем кое-какие мелочи. В некоторых главах, которые мне лично
понравились, Вы иногда, делая совершенно правильно выдержки, слиш-
ком бегло их оцениваете. В главе, где Вы осуждаете недееспособность
реставрационного правительства, Вы приводите выдержку из Жюссье,
префекта Луи-Филиппа, где он с укором говорит о том, что при Рестав-
рации не умели подбирать чиновников, — например, в роли агентов,
которые должны были подслушивать разговоры, фигурировали люди,
страдавшие глухотой. Здесь, может быть, надо было отметить относи-
тельно дальнейшей деятельности самого Жюссье.

Вы даете характеристику отдельных личностей. Это верно. Мы все
знаем, что истинный марксизм никогда не уничтожал значения лич-
ности в истории, наоборот, он сильно подчеркивает ее значение. В этом
смысле я далек оттого, чтобы укорять Вас в том, что Вы даете характери-
стику личностей, но Вы даете слишком большую роскошь подробностей.
Когда Вы говорите о Б..., Вы говорите, что она и толстая, красная и т. д.
Вы ее упрекаете в том, что она уродлива. Мы, историки, вовсе не можем
судить об этом (будь мы сами красавцы, — другое дело), что она урод-
лива — это ее личное дело.

Когда Вы говорите о Луи-Филиппе, Вы, в общем, довольно правильно
определяете его позицию, но Вы опять называете его «тучный буржуа».
Если в диссертации это, может быть, лишняя глава, то это не будет лиш-
ней главой в историческом чтении, когда книга появится в печати, когда
по ней читатель начнет знакомиться с эпохой. В этих случаях надо быть
тем более осторожным в выражениях.

Вы говорите, что Луи-Филипп буржуа, и мачо объясняете это, не гово-
рите о том, кто он и что он. Я вспоминаю, как несколько лет назад очень
хорошо отвечавшая мне слушательница на вопрос, кто такой был Луи-
Филипп, ответила: «Мещанин». Я ей сказал, что он был Канетом, а не
мещанином. Что это была мещанская, буржуазная монархия — все это
так. Но надо указать, что Луи-Филипп был аристократом из аристокра-
тов, прикидывавшимся буржуа.

Не буду останавливаться еще на некоторых вещах, которые надо было
бы исправить или дополнить.

Я говорил уже относительно вопросов внешней политики, относи-
тельно того, как была принята революция. У Вас недостаточно четко
выявлено, как это было с внешнеполитической стороны, недостаточно
выявлена связь с бельгийским вопросом. Хотя о бельгийском вопросе
Вы говорите, но я не нашел ничего о той яростной борьбе, которая была
вокруг этого вопроса. Вы говорили о Людовике-Филиппе, о том, что
только республика может восстановить эту страну, но проявления этой
борьбы я не нашел.

Насчет филэллинизма — надо было указать на роль его. Когда Вы
говорите о Беранже, Вы говорите об этом, но надо было указать на поли-
тическую роль филэллинизма, как Карл X вынужден был перейти
на филэллинистические позиции. Предыстория Наваринской битвы
должна была быть выявлена.

Скажу несколько слов о том, что мне кажется у Вас удавшимся. Это
прежде всего именно министерство Полиньяка, затем описание июль-
ских дней. Вы стараетесь проследить день заднем эту решающую борьбу,
и в данном случае Вы добросовестно используете те источники, которые
у Вас были, и стараетесь дать самостоятельную картину этих дней. И эта
исследовательская часть Вашей работы мне лично понравилась.

В дальнейшем Вы говорите о последствиях Июльской революции, гут
Вы тоже избегаете той ошибки, которая часто встречается в популярной
литературе. То есть с маху говорить о Людовике-Филиппе, о Июльской
революции, когда массы ровно ничего не выиграли, осталась та же реак-
ция и т. д. и т. д. Это ошибочное воззрение, у Вас нет этого воззрения,
и Вы беспристрастно указываете на то, что эта революция была некото-
рым шагом, но победу украли у пролетариата, который проливал свою
кровь, — но тем не менее, несмотря на все это, Июльская монархия была
поступательным, прогрессивным шагом сравнительно с тем, что она
застала и что она разрушила. Это лучшая часть, на мой взгляд.

Я сказал уже, что экономики я не касаюсь в выступлении, это будет
дело Федора Васильевича, с которым мы так разделили нашу работу.
Не желая охотиться в его владениях, я все же сделаю только одно замеча-
ние: мне кажется, что нужно было бы в предчувствии того, что случилось
в 1831 г., как-нибудь пообстоятельнее проследить (за это читатель Вам
сказал бы только спасибо) все зигзаги, которых было много, лионских
настроений, начиная с великой буржуазной революции. Тут никто Вас
не упрекнул бы, если бы вместо всех полиньяковских теток Вы на это
обратили внимание и дали бы побольше о Лионе, начиная с буржуазной
революции и вплоть до 1831 г. Задачей Вашей не было [Лионское] вос-
стание, но это очень подвело бы читателя к самим событиям.

Я кончаю с того, чем начал. Если бы даже эта работа но объему была
вдвое меньше, она все же заслуживала бы докторской степени. А упрек
в том, что человек приносит больше, чем он обязан, — это упрек, от
которого легко отделаться. Диссертант может сказать: «Л Вы не читайте».
Я прочел все и не раскаиваюсь. Хотя отдельные главы Вашей работы
неоднородны по научному значению, но Ваша работа несомненно при-
несет пользу, когда появится в печати, чего я искренно желаю х.
Выступление на защите докторской диссертации
О. Л. Вайнштейна «Историография средних веков»
(16 мая 1940 г.)

Осип Львович, я так же мало одушевлен воинственностью, как пред-
шествующий оратор. Даже тогда, когда Вы в первый раз у меня появились
с Вашим трудом, неожиданно для меня обрушили на мой письменный
стол эту кни1у и потребовали, чтобы я был Вашим оппонентом, хотя я был
загружен работой, — даже тогда я не воодушевлен был против Вас, а с тех
пор и подавно — когда я стал читать эту книгу, я все более и более умиро-
творялся. Книга Ваша, как только что отметил Евгений Алексеевич1, напи-
сана так, что она удовлетворяет требованию, которое Вольтер предъявлял
к каждой книге, — всякая книга хороша, кроме скучной. Она не скучная,
поэтому она хороша. Она читается. Я ее прочел и думаю, что ее прочитает
наше студенчество, когда эта книга выйдет в свет. Ее будут чита ть и читать,
и она будет одним из настольных учебников. Это прежде всего.

Также, конечно, речи не может быть о том, чтобы могли быть какие-
нибудь сомнения относительно того, достойна она или недостойна док-
торской степени, докторской квалификации. Из учебников, если давать
за учебники степень, а мы даем, — разумеется, нельзя указать из тех
учебников, которые появились у нас, который был бы по своей научной
ценности и по своему изложению наравне с Вашим, — разговоров ника-
ких об этом не может быть.

В те немногие минуты, в которые я займу внимание присутствующих,
я остановлюсь только на нескольких моментах. Мне хотелось бы по мере
сил посодействовать тому, чтобы эта книга в печати была еще лучше, чем
в этом своем переписанном виде.

Я начну с общего вопроса относительно построения.

Вы дали ценный учебник, но в сущности я бы сказал так: это харак-
теристика того, как в разных течениях исторической науки можно
иллюстрировать смену общественных форм и политических идеоло-
гий. С этой стороны эта книга — в ней есть, конечно, недостатки, есть
ошибки, — на этом я специально остановлюсь, — но с этой стороны эта
книга удовлетворяет вполне тому назначению, которое Вы ей придали.
Но этого, мне кажется, мало.

Я ставлю себя на место студента, начинающего свою историческую
страду, — он прочел Вашу книгу, он очень многое из нее почерпнул,
но ему хотелось бы знать, кроме той части, которую он у Вас увидел, что
же, собственно, сделали для исторической науки Фюстель де Куланж,
Маколей, Гизо, Робертсон, — он читал о них раньше, ему очень интересно,
что они, собственно, для исторической науки сделали и каким образом,
пользуясь одними и теми же источниками, разные люди по-разному под-
ходят к этим источникам, — что они представляют собою как историки,
не как экспонаты классовых предначертаний или классовой идеологии
того или иного класса, а как историки, как научные индивидуальности.
Эта сторона у Вас освещена мало, и это центральный, коренной недо-
статок Вашего учебника, — недостаток, который, я думаю, устраним. Вы
можете сказать, что Вам пришлось бы тогда написать две такие книги,
но ведь никто Вам не мешает этого сделать, никто не мешает этот курс
действительно развить так, чтобы он в самом деле сделался единствен-
ной новейшей историографией. У Вас слишком сливается все,у Вас ниве-
лировка проведена очень жестко. Я считаю, что эта нивелировка еще вот
в каком отношении вредит. Я возьму конкретный пример.

В общем, у Вас мысль работает самостоятельно, Вас нельзя упрекнуть
в цитатомании, но бывает так, что Вы берете историка — возьму опять
первое попавшееся имя — берете Гизо, даете отзыв отрицательный,
отзыв Маркса и затем дальше о Гизо чрезвычайно мало говорите, берете
Маколея, даете отзыв отрицательный Маркса и кое-что еще добавляете.
Гораздо производительнее было бы, если бы Вы дали развернутую кри-
тику, очень существенную и совершенно правдивую. Вы должны были
бы так поставить вопрос перед читателем: почему Маркс, который
с такой жадностью читал историю, который, как мы знаем, до гробовой
своей доски не отрывался от занятий историей, который ничтожную
историческую книжку читал и испещрял своим мелким почерком все
поля, — почему и чем Марксу не понравился Гизо или Маколей, хотя мы
знаем и можем проследить, что он их читал, крепко читал, и с огром-
ным материалом, который они внесли в науку, он ознакомился. Чем он
недоволен? У Вас этого нет. А между тем нужно было бы сказать, что
раздражает Маркса у Гизо или Маколея — что Маколей и Гизо ставят
точку на истории: была эволюция, была революция, а теперь, слава богу,
в Англии все успокоилось. Гизо прямо говорит, что произошла револю-
ция буржуазная, она удовлетворила всех и всё и поставила точку, отныне
политикой заниматься нечего. Ведь это именно Маркса и раздражало —
люди ставят точку, для историков, особенно, конечно, непозволительно
ставить точку. Если бы Вы дали эту критику и йогом для иллюстрации
привели Гизо, Маколея и других историков, которые Маркса раздра-
жали, — это было бы понятно.

Кроме того, я должен сказать, что Маколей, кроме этих отрицатель-
ных моментов в своей научной психике и в политической психике,
овладел огромной массой материалов, был очень большим эрудитом.
У Вас этого нет. У Вас имеется презрительный отзыв, что это что-то
вроде английского Баранта. Мне кажется, что это все равно, что сказать,
что Сергей Соловьев или Ключевский — это что-то вроде Мордовцева.
Вещи совершенно несоизмеримые. Маколей огромный эрудит, огромный
исследователь. Надо было указать его сильные и слабые стороны, а потом
дать ему эту характеристику, совершенно справедливую. Потому что
действительно Маколей в тот момент вероятно и искренно подделывал
историю в интересах партии вигов.

И тут же я хотел бы продолжить указание Евгения Алексеевича отно-
сительно английской историографии, — что у Вас некоторая неполнота
здесь. Совершенно верно, эта часть страдает неполнотой. Возьмите того
же Маколея. Вы должны были бы осветить, что этот самый Маколей, реак-
ционно действовавший, хочет ставить точку как историк во имя интере-
сов партии вигов, но потом благодаря революции английской он понял
или вернее остался все-таки на левом фланге — ведь против Маколея
справа пошли нападки. Надо было сказать, как позднее выступала школа
Гардинера, которая указывала, что Стюарты, короли Божьей милостью,
дали Англии покой, благоденствие и т. д. Надо было продолжить судьбу
Маколея, и тогда он предстал бы перед читателем во всей своей полноте.
То же и относительно Гизо, и относительно других. Мне представляется,
что здесь слишком большая беглость была допущена. Если бы Вы даже
выпустили целый ряд историков, особого значения не имевших, если
бы Вы пропустили, скажем, Брейзига, но больше остановились, хотя бы
в пределах Вашего задания, на некоторых узловых моментах историогра-
фии, может быть, было бы лучше. Это одно, что я хотел сказать.

Затем позвольте и отдельные замечания сделать, потому что замеча-
ний более общего характера у меня уже нет. Я укажу только на некоторые
моменты.

Я указал уже на тот отрицательный момент, что у Вас индивидуали-
зации мало. Это привело к тому, что, характеризуя, например, истори-
ческую школу в науку нрава, Вы опустили самого блестящего человека,
Пухту, а ведь от Пухты, от его истории пандектов, от истории рецепции
римского права, от его лекций пошла целая школа. Нужно было о нем
что-то сказать, если Вы об этой школе говорите. Надо было и о Савиньи
сказать, и о других — не только реакционные выводы делались из их
идеологии, из их деятельности. Их устремления затрагивали гораздо
большую область вопросов, чем только борьба против тогдашнего либе-

рализма.

Вы иногда не даете полной характеристики, например, в отношении
Шлецера, поскольку это касается средних веков, где он сравнительно
мало работал, ведь его деятельность, полезная по результатам, именно
в праве. Надо было об этой индивидуальности сказать, что это все-таки
очень большой человек, имевший очень большое влияние на русскую
историографию. Это не отмечено.

Некоторые историки несправедливо забыты. В отношении некото-
рых Вы отмечаете даже, что не следует их особенно и вспоминать, как,
например, о Юме. Это заслуга Вашего учебника, но надо было опять-таки
указать на то, что еще в XIX столетии такие люди, как Макинтош, как
Маколей, считали возможным вступать в живую полемику с уже давно
покоившимся в могиле Юмом — настолько живо было его влияние,

несмотря на то что он как историк, разумеется, совсем не в уровень
со своей философской репутацией.

Затем, если читатель сам не знает Лампрехта, не читал его или
не читал последних произведений Лампрехта, то ему может показаться,
что Лампрехт в самом деле представляет либеральное крыло буржуазии,
что он представитель левого крыла буржуазных устремлений. Такое
впечатление по крайней мере у меня осталось от чтения Ваших страниц
о Лампрехте. Между тем у Лампрехта, как известно, увенчано здание
всех бесконечных томов по германской истории книгой под названием
«Эег Кагзег», посвященной характеристике Вильгельма II. Она пред-
ставляет собой льстивейшее извращение истории, и в этом отноше-
нии Лампрехт может потягаться с Теодором Шиманом, который, как
известно, исходил из тезиса, что все нации завидуют германской, так
как она обладает Вильгельмом II. В таком стиле пишет и Лампрехт —
вопиющую по безобразной льстивости книгу. Надо было непременно
об этом сказать. И неслучайно он нависал эту книгу, она была написана
как раз в некоторую поддержку Лабанду и другим юристам, которые
тогда же и также совершенно подделывались под господствующий тон
вильгельмовской юриспруденции, ставили вопрос о том, что прусский
король (не германский император) дал конституцию о том, каким спо-
собом издавать законы. А если завтра он пожелает другим способом
их издавать, то может это сделать. После этого Лампрехт и издал свою
книгу. Это у Вас пропущено, надо непременно об этом сказать. Поэтому
характеристика вышла однобокой.

Затем у Вас о Буркхардте хорошо написано, но всего две-три стра-
ницы. Правда, для учебника Вы должны быть скупым, нельзя больше
дать; то, что дано у Вас, в общем правильно, но я ожидал, что Вы скажете
вообще об этих книжках. Это особенно заманчиво, потому что это мало
разработано и любопытно. Буркхардт был в переписке и в близости
с Ницше и Эрвином Роде. Я думал, что этот кружок индивидуалистов Вас
заинтересует, и Вы что-нибудь о нем дадите, это, может быть, следовало
бы сделать.

Я все это говорю, предвидя, что книга будет Вами пересмотрена перед
изданием, и если Вы учтете эти замечания, она может стать интереснее
и новее, на мой взгляд.

Относительно Бокля. Мне кажется, раз Вы уж проводите последо-
вательную критику с марксистско-ленинских позиций, то нужно было
сказать и о Бокле, об оптимизме Бокля, который имел свою подпочву,
свою характеристику. Этот оптимизм вырос из самоутверждения буржуа-
зии середины XIX в. — и надо было тут же прибавить, что эти абсурды,
до которых договаривался Бокль, являлись следствием именно его
восторженного оптимизма. Ведь Бокль накануне бисмарковских войн,
отчаянных европейских кровопролитий разглагольствовал о том (как раз
во время Крымской войны), что теперь цивилизованные нации не будут
больше драться, а дерутся нецивилизованные — например, турки и рус-
ские, упуская из виду, что в этой войне англичане и французы дрались
вместе с турками.

Всего этого у Вас нет, а между тем нужно было о Бокле это сказать.

О славянофилах Вы говорите в двух местах, в одном месте более осно-
вательно, на мой взгляд, чем в другом. У Вас есть такое место, из которого
вытекает, что славянофилы — крепостники и самые закоренелые (стр.
234). Это совершенно неверно, вовсе они не крепостники. В другом месте
Вы поясняете, как выходит, что они помогали помещичьей идеологии.
Это было все сложнее, но во всяком случае этот эпитет ими нисколько
не заслужен, при всяких разногласиях. Не забывайте, что идеологом их
был Константин Аксаков, а, как известно, самую лучшую, самую теплую
и сердечную характеристику Константина Аксакова дал Герцен. Когда
Аксаков умер, то лучший некролог о нем был помещен в «Колоколе»,
самый сердечный. Согласитесь, что Герцен, зная Константина Аксакова
на протяжении всей его жизни, не мог написать такого отзыва, здесь
надо было бы это поправить.

Относительно прусской историографии хотелось бы еще сказать
относительно Перца. У Вас есть краткая характеристика, но хотелось бы
несколько больше узнать.

Еще одно — у Вас нет характеристик отдельных групп. У Вас упо-
минается Янсен, упоминается Гартман Гризар, упоминается Людвиг
Пастор, Вы указываете на монументальные издания, выпускаемые ими,
но надо было указать, что эти издания исходили из иезуитского лагеря.
Гартман [Гризар] — иезуит, и все полчище ученых иезуитского лагеря
помогало ему, — но эти три тома представляют собою колоссальный
вклад в науку. Конечно, нужно знать, что он иезуит, он этого не скры-
вает, но он делает это чрезвычайно тонко и искусно. О Лютере он
собрал массу документов — этот сборник документов содержит такую
сокровищницу, куда никого не пускают, — «Архив пропаганды веры».
Эти три гома — это такой вклад, что германские историки считают их
полной биографией Лютера.

Нужно было бы всю эгу группу [...] ”, нужно было ее охарактеризовать.
У Вас выпущен Деллингер, между тем он очень многое дал свободной
мысли. У Вас этого нет, нет этих двух лагерей — ни [старо]католиков,
ни иезуитов, а между тем те и другие собрали громадный материал, кото-
рый они по-своему понимали, но все-таки материал этот они собрали,
и, мне кажется, на это нужно было бы указать.

Затем у Вас не упоминается Брюно, без которого историку трудно
обойтись. Надо было дать характеристику тою влияния, которое Брюно
оказал. Вы знаете, что когда в 1933 г. Французская Академия выпустила
грамматику, то Брюно, который в Академии не состоял, он состоял
в Асабепне без шзспрНопз \ написал труд, доказывающий, что в ака-
демической грамматике на каждой странице ошибка на ошибке и что
вся эта книга абсолютно никуда не годится, была большая сенсация.
Историки вроде Анри Озе были всецело на стороне Брюно, это был вер-
ховный авторитет в истории языка, поскольку язык рассматривается
социологически, в известной связи с историей.
Относительно русской историографии — Вы в общем правильно ее
даете, но надо было более точно придерживаться Вашего принципа. Вы
говорите, что Надлер написал ценный труд об одном из средневековых
историков. Надо было показать, как он в 60-х гг. умудрился написать
хорошую книгу, а в 80-х гг. во время прочного установления махровой
реакции Александра III повадился писать совсем другое, написал о Напо-
леоне и Александре и доказывал, что Наполеон произведение дьявола,
а Александр сын светлых, божественных сил4. Надо было сказать о конце
его карьеры, раз Вы о нем упомянули.

Вот главное, что я хотел сказать. У меня есть еще довольно много
материала, но не буду отнимать у Вас времени и закончу только тем,
с чего начал, — что Ваш учебник может получить не только научно-
педагогическое значение, но и просто научное значение. Я думаю, что
стесняться размерами Вам незачем. Вы можете развернуть Ваш анализ,
ограничив его хронологически в гораздо меньшей мере, и сделать Вашу
работу научным вкладом самого серьезного значения.

Тут уже говорил Евгений Алексеевич насчет XVI—XVII—XVIII сто-
летий. Как-то не везет этим столетиям, они остаются бесхозными. Они
оторвались от новой истории и не доехали до средневековой. Их как-то
мало знают, их принято как-то мало знать новым историкам, которые
не знают и конфузятся, а историки средних веков не знают и не конфу-
зятся, заявляют, что это вовсе их не касается. Но, так или иначе, такое
невнимание к этим столетиям немного отразилось — но об этом уже
было сказано.

Заканчивая, я хочу поздравить и себя, и историков, интересующихся
историографией — а кто из нас не интересуется историографией? —
с тем, что вышел такой учебник, который нашим историкам, на мой
взгляд, делает честь71. (Аплодисменты.)
Выступление на защите докторской диссертации
А. В. Предтеченского «Политические настроения
в России в начале XIX века и их отражение
в правительственной политике»
(19 марта 1941 г.)

Анатолий Васильевич! Ввиду того, что на этом диспуте замечается
перепроизводство оппонентов — это, конечно, очень хорошо, —
я постараюсь быть возможно лаконичнее, тем более что и формально
тема эта принадлежит кафедре истории СССР, где я являюсь гостем.
Я слраничусь только несколькими замечаниями.

Говорить о том, что работа заслуживает степени, которую Вы ищете,
много не приходится. Мне пришлось быть первым по времени, давав-
шим письменный отзыв о Вашей работе, и повторять то, что там напи-
сано, я не стану. Нет никакого сомнения, что Вы взяли очень серьезную
тему и в значительной мере справились с некоторыми из задач, которые
Вы себе ставили.

Я сказал бы в виде общего замечания, что очень хорошо было бы,
если бы Вы продолжили архивные разыскания; у Вас затронут целый
ряд проблем, которые не разрешены, особенно во второй части Вашей
книги, потому что Вы там слишком доверяли печатному материалу. Если
бы Вы продолжили ту работу, которая дала плодотворные результаты
в Ваших первых главах, и дополнили бы Вашу работу по документам
Архива феодально-крепостнической эпохи, одной из лучших сокровищ-
ниц архивных материалов вообще на свете и у нас1, то получили бы там
сколько угодно материала для идеологической истории Александров-
ского времени, и много вопросительных знаков, которые Вы ставите
сами себе и читателю, Вы заменили бы изъявительным наклонением

и утверди тельными выражениями.

Это относительно материала. Что касается других, печатных мате-
риалов, то лично я не нашел здесь пропусков, на которых следовало бы

остановиться.

Но в том-то и беда, что материал печатный бывает сплошь и рядом
обманчивым. У нас было не принято для этой эпохи обращаться к архи-
вам, это повелось с давних пор. А тот, кто обращался к архивам, тот
не останавливался на вопросах, которые Вас интересовали.

Историк, вернее пародия на историка, Михайловский-Данилевский,

он исследовал архивы, но и понятия не имел о том, что этими темами
можно интересоваться, а был человеком, который прекрасно понимал,
как нужно ставить вопрос или, во всяком случае, какие темы, какие
головные пункты должны быть подчеркнуты в вопросах истории алек-
сандровской идеологии11. Ведь благодаря тому же Пыпину, который
совершенно не касался архивов, именно тех архивов, которые были
нужны, мы присутствовали при том, как он без конца перепечатывал
одно и то же относительно того, что и без него было известно, и состав-
лял одну пухлую книгу за другой, но, в общем, ничего не дал, — это
проистекало от скудости материалов, касавшихся александровской
эпохи111. Он даже и не подозревал, не имел представления. Ну а сейчас,
когда наша ученая молодежь, занимающаяся злободневными вопро-
сами дипломатической истории, наша ученая молодежь не выходит из
архивов, находя там чрезвычайно много ценного материала, хотя надо
сказать, что ос тается там в десять тысяч раз больше, чем вытаскивается
на свет божий. Мое пожелание, что такую серьезную работу нужно еще
дополнить перед тем, как сдавать в печать. И такое дополнение, конечно,
послужит к большему ее украшению.

Это общее пожелание и общие замечания, которые нужно было сде-

лать.

Теперь относительно структуры. Тут прежде всего общее замечание.
Мне кажется, что следует иначе распределять вопросы, а то тут вопросы
идеологии прерываются вопросами экономики. Надо иначе поставить,
потому что получается разрыв явлений, что мешает сосредоточению
внимания на том или ином вопросе. Это общее замечание, теперь пере-
хожу к частностям.

Мне кажется, что Вы мало посчитались сравнительно с иностранным
влиянием, с поляками, а Вы знаете, что польский вопрос оказал могучее
воздействие на усиление консервативных тенденций, ведь он, можно
сказать, на три четверти создал реакционность Карамзина, да и не
только Карамзина. О поляках, об отношении к полякам, о заигрывании
Александра I с польской аристократией и о том, как все это отразилось
в России, у нас либо ничего, либо очень мало сказано. Не правда ли? Так
мне кажется. А между тем всю историю с князем Адамом Чарторыйским
очень следовало бы апрофондировать. Многое тогда показалось бы более
ясным. Надо было установить, какую роль польский вельможа играл
в ближайшем окружении Александра, какое отношение Чарторыйский
и вся его семья имели к Александру, какую роль все это сыграло в пози-
ции самого Александра. Это первое. На мой взгляд, польский вопрос,
вопрос чрезвычайно сложный и запутанный, шравший огромную роль
в международной политике, в идеологии русской политики (и самый
раздел Польши, и приобретение герцогства Варшавского) — все это
включалось во внутреннюю и внешнюю политику России, этот вопрос
обязательно нужно было осветить в Вашей работе. А у Вас либо ничего,
либо почти ничего не сказано по этому вопросу. Кое-где поляки упоми-
наются, но упоминания эти сиротливые, отрывочные. Об этом вопросе
нужно было непременно подробно сказать.

Теперь второй вопрос — о континентальной блокаде. Здесь у Вас есть
верный вывод относительно влияния на экспорт товаров, на сокраще-
ние русского сбыта, и совершенно неверное указание, будто бы блокада
в истории промышленности сьпрала ничтожную роль. Это совершенно
не так. Мало того, он тесно с« метается с другим выводом, с другим невер-
ным рассуждением относительно могущественного влияния тарифа
1810 г. Этот тариф до конца периода, который Вы рассматриваете, он
даже не начал производить какое-нибудь влияние, не говоря уже о том,
что этот тариф враждебным острием заградительно был направлен про-
тив предметов роскоши, против Франции, а производство их никогда
не играло в России особенной роли. Это неправильно, на мой взгляд4.

Относительно того, что мало есть прямых указаний на то, что про-
мышленность в России после блокады в некоторых своих категориях воз-
никла — это ровно ничего не значит при тогдашней убогости и скудости
экономических обследований, даже статей, примечаний и т. п., при убо-
гой осведомленности, даже информации, представлявшейся правитель-
ству. Даже странно, что эти два-три замечания существуют. Это нужно
было изучить на более глубоком промежутке времени, главным образом
подвергнуть исследованию архивный материал, чего у Вас нет. Гово-
рить так не следовало, на мой взгляд, это утверждение надо обосновать
специальным исследованием, а оно — наперед можно сказать — не под-
твердит Вашего замечания, потому что это пошло бы в радикальный
разрез со всем, что мы знаем о влиянии блокады. Ведь свеклосахарное
производство началось с блокады, процветание хлопковой контрабанд-
ной торговли началось с блокады, налаживались пути. Это нужно было
иначе развить или же воздержаться от столь решительного отрицания.

Был один вопрос, который Вами затронут, я с большим любопытством
эти страницы начал у Вас читать, но он тоже был как-то оборван —
вопрос о Семене Воронцове. Вы правильно наметили и пошли но правиль-
ной дороге, как мне кажется, но тоже это осталось не вполне выясненным.
И я думаю, что Воронцовский фонд, конечно, дал бы Вам очень много,
систематическое обследование Воронцовского архива дало бы Вам очень
много. Предполагалось издание Воронцовских документов. Этот вопрос об
узурпации леги тимизма — ведь Семен Воронцов был очень любопытный
человек, как Вы знаете, он терпеть не мог всю свою жизнь Наполеона I,
обвинял его не только как завоевателя, не только как человека, который
покушается на самостоятельность Русского государства, не только с чисто
патриотической точки зрения, но обвинял его как узурпатора, и в компа-
нию к нему он обвинял самое матушку-императрицу Екатерину II, кото-
рую тоже считал узурпатором, он ее презирал и ненавидел как узурпатора.
Это свое убеждение, между прочим, он высказал лорду Пемброку и целому
ряду других лиц, это в английских материалах разбросано. Это очень любо-
пытно. И без английских показаний ясно, об этом нужно было Вам сказать,
что у С. Р. Воронцова вопрос о легитимизме связывался с вопросом о роли
аристократии и в оппозиции против Сперанского.

Среди многих элементов, которые Вы указали, среди элементов кон-
сервативного дворянства, боящегося в конечном счете, что произойдет
из всех новшеств Сперанского потрясение в государстве, были элементы,
которые боялись, что произойдет умаление сословно-шляхетского
влияния, против которого идет новатор бонапартистского типа, каким
они счи тали Сперанского — правильно или неправильно, вопрос дру-
гой, — но все они бьют в одну точку, круг оппозиции разворачивается,
тут и аристократия, и шеппе репр!е, го!ипег8х', они тоже участвовали.
По аристократия, она безусловно участвовала в оппозиции против
Сперанского. Для Вас, взявшего данную тему, конечно, нужно было
внимательно приглядеться к этому моменту, для Вас должно было быть
интересным обосновать этот момент. Это, я думаю, Вы и сделаете, когда
будете Вашу работу дополнять.

Затем еще одно замечание. У Вас на 442 странице Вы приводите,
и совершенно правильно приводите, один разговор Джорджа Каннинга
с Алопеусом, но вместе с тем Вы из него не делаете никакого вывода.
Я напомню Вам этот разговор. Происходит он как раз в разгар жестокого
беспокойства по поводу континентальной блокады, которая грозила
экономическими бедствиями, и еще более жестокого беспокойства
относительно франко-русского союза. В 1808 г. Каннинг беседует с Ало-
пеусом и говорит ему, что до него, Каннинга, дошли вести из Петер-
бурга о каких-то движениях против царя. Вы указываете, как Вы это
добросовестно делаете везде, что Шиман' сообщает об этом разговоре
Каннинга с Алопеусом. Вы приводите этот разговор, но как Шиман,
который не делает никакого вывода из этого разговора, так и Вы не сде-
лали никакого вывода из него. А между тем ведь эго же была прямая
угроза задушить Александра Павловича, так же, как англичане распра-
вились с Павлом Петровичем. И это не только логический вывод, но и
фактически известно, что здесь трал роль не Питт и даже не Каннинг,
а Ж. Кадудаль, молодой энергичный человек, ярый враг Франции, враг
французского диктатора и сугубый враг франко-русской коалиции. И вот
в это-то время Каннинг и вызывает Аюпеуса, который не сегодня-завтра
уедет, и заявляет, что до него, Каннинга, дошли сведения, что нехорошо
обстоит дело с императором Александром, что против него заговор.
Что это такое? Ведь это или совершенно легкомысленная дерзость или
угроза. Это, конечно, была угроза. На этом надо было остановиться,
а это был лишь один факт из целой категории фактов влияния Англии.
Влияние Англии было, конечно, огромно. Она давила не только тем, что
дворянство было сплошь на ее стороне, за редким исключением, но она
всячески давила на Александра, и это должно было, конечно, отра-
зиться на всю русскую политику, и эта угроза, открытая и неоткрытая,
со стороны английского правительства повторяется — ведь Каннинг
рассказывал, что Павла Петровича отправили на тот свет, и Бонапарта
чуть не отправили с божьей помощью, и вас отправим — на этих очень
тревожных намеках русскому послу, мне кажется, надо было бы оста-
новиться.

У Вас — это одна из самых серьезных и хорошо сделанных страниц
Вашей работы — есть рассуждение о политике запретительной и фри-
тредерской. Здесь, разумеется, влияние Англии особенно сказалось
и после падения Наполеоновской империи. Вы приводите одно место
из источника о том, что народы Европы, уставшие от деспотического
ига, наложенного на них Наполеоном, когда наконец они избавились от
этого ига, они, само собой, ринулись к свободе торговли, потому что они
были лишены всякой свободы, в том числе и свободы торговли. Все было
скручено, сдавлено, все держал он в кулаке.

Тут надо непременно указать, что Англия являлась первоклассной
силой, но она была все-таки не так сильна после 1814—1815 гг., как Рос-
сия. Россия была самой сильной державой, между тем как история Герма-
нии, Франции, Англии сплошь как-то этот факт [слово нрзб. — Ред.]. Вам
его следовало подчеркнуть. Известны слова Энгельса, что не Талейран
в руках держал Александра, а наоборот, Александр Талейрана. Эта мысль
доказывается и тем, что не Меттерних держал в руках Александра, а нао-
борот, Александр Меттерниха. И если бы с Англией было столкновение,
это столкновение было бы опасно для России и для Англии, и тут надо
было указать, что на континенте Александр, бесспорно, был на первом
плане, и вся политика континентальных держав диктовалась именно
желанием избегнуть второго Наполеона в лице Александра Павловича,
а Англия подошла к нему с той встречи, с какой между обеими держа-
вами на долгие годы, по крайней мере до конца 20-х — начала 30-х гг.,
установились мирные отношения, иногда бывавшие и союзными за этот
период — это именно свобода [торговли], от которой Англия всецело
выигрывала, это было для Англии делом первой необходимости — сво-
бода торговли всюду. К себе она могла пустить кого угодно, никто не мог
с ней конкурировать по экономическим причинам, а открыть чужие
рынки было в ее интересах. Непременно надо было указать на это.

Теперь — не знаю, может быть, я пропустил, хотя я читал довольно
внимательно Вашу диссертацию — но у Вас не отмечена одна оригиналь-
ная черта. Это отношение дворянства к вопросу о территориальных при-
обретениях Александра Павловича, к вопросу о Финляндии, во-первых,
и во-вторых, о приобретении Тарнополя, приобретении Галиции. Это
резко враждебное отношение окружающего Александра дворянства
к приобретениям, эта жалость к шведскому королю, которого победили,
эти разговоры в Петербурге, что получение Тарнополя от Наполеона
напоминает получение подачки от барина угодившим этому барину
холопом. Все это было. Эти любопытные высказывания несомненно ука-
зывали на накаленность этой оппозиции против Александра I. Эго один
из характернейших случаев, на котором историк должен остановить свое
самое пристальное внимание, ибо явление это очень сложное.

Затем в смысле методологическом я хочу Вам указать на одну важную
вещь. Нельзя говорить так, как это делаете Вы, утверждая, что буржуа-
зия желае т того-то, а Наполеон делает то-то. Нет, Наполеон имел в виду
интересы всего класса буржуазии, этой растущей крупной буржуазии,
но попутно, конечно, он мог предавать интересы отдельных групп бур-
жуазии. В этом отношении историк не должен ставить знака равенства.
Сплошь и рядом он мог жертвовать интересами части буржуазии во
имя интересов всей буржуазии. То же самое и об Александре I, он был
авантюристом' , в этом его можно упрекнуть, но не в отношении Бело-
стока и не в отношении Тарнополя, особенно Тарнополя, потому что
здесь речь шла о дальнейших приобретениях в Галиции. Так что все это
было не так просто. А с точки зрения тогдашнего государства эти при-
обретения были нужны, при этом в конечном счете они были нужны
именно такому дворянскому государству, в котором аристократия
играла такую большую роль. Но ей нужно было лично свои интересы
понимать7111, примириться с континентальной блокадой. Тут нужно
было остановиться на внешней политике аристократии, если можно так
выразиться, на оппозиционной внешней политике аристократии прошв
александровского направления.

Вот те замечания, которые я считал нужным сделать. Я не хочу больше
говорить, чем собирался, я сказал все, что мне пришло в голову, когда
я читал Вашу диссертацию, а, разумеется, всегда, когда читаешь новый
научный труд, ищешь не того, в чем автор силен, а ищешь то, чего он
не сказал. Разумеется, Ваша диссертация заполняет, бесспорно, про-
бел, который существует в историографии и который она заполнит, —
конечно, не полностью, остается еще много других новых проблем,
которые Вам придется самому, продолжая работу, разрешать и тем
самым заполнять все пробелы. Но в том виде, в каком она есть, Ваша
работа свое место заняла, и очень хорошее место. Так мне представля-
ется. На этом я кончаю.
Отзыв о кандидатской диссертации А. Л- Люблинской
«Гражданская смута во Франции после смерти Генриха IV»

(1940 г.)

Трудная и мало освещенная в научной литературе тема, которую
избрала А. Д. Люблинская, была ей, вероятно, подсказана тем счастливым
для советской науки обстоятельством, что в нашем крупнейшем книго-
хранилище — Ленинградской Публичной библиотеке оказались неиз-
данные документы, прямо к этой теме относящиеся. Следует признать,
что и эту и прочую документацию, которую А. Д. Люблинская привлекла
к исследованию, она использовала умело и плодотворно.

Если не со всеми утверждениями автора можно согласиться (в ее
воззрениях, например, на истинные источники силы аристократии,
которую, кстати, Люблинская слишком уж по-испански именует гран-
дами, соблазняясь идентичностью терминологии, хотя гранды и 1ез
Сгапбз вовсе не были идентичны), если оставлена в тени роль Иакова I
и английской дипломатии в Париже и Лондоне, если еще есть несколько
критических замечаний, которые излагать подробно будет уместно
на диспуте, — то здесь, в отзыве о работе, имеющем основной целью
ответить на вопрос: должно ли допустить эту работу до защиты на дис-
путе, — ответ не может вызывать ни малейших сомнений.

Достоинства этой работы совершенно несомненны. Во-первых, —
нужно отметить прекрасный анализ и характеристику источников —
а способность критически отнестись к источнику, к сожалению, встре-
чается у нас все реже и реже, и часто лица, претендующие на звание
историка, довольствуются безмятежным переложением «своими словами»
документа, лживость которого давным-давно разоблачена в науке. Мне
лично показалось превосходным место именно этой части труда Люблин-
ской, где она говорит о Тальман де Рео, на которого еще поколение Гизо
смотрело как романиста и выдумщика, преследующего лишь беллетри-
стические цели. Очень хорошо отмечен и подчеркнут факт интенсивного
роста буржуазии в XVII в., хотя чиновничество и не было, как считает
Люблинская, «наиболее активной верхушкой» ее. В том-то и дело, что
чиновничество, служилая буржуазия становилась отрезанным ломтем от
своего сословия,тяготела к дворянству и стремилась слиться с ним. Автор
очень кс тати и умело использует литера туру о движении цен — но непре-
менно нужно было в этой связи занять ту или иную позицию относительно
истории цен б АуепеГя, между тем он обойден молчанием .
Превосходно изложение событий 1610—1614 гг., причем относительно
1614 г. находим (стр. 190) столь редкое у автора упоминание о роли
английской дипломатии во французских делах этого периода. Вообще,
эта часть работы так солидно документирована, так связно, строго логи-
чески связана, изложение такое ясное и доказательное, — что, в самом
деле, эти страницы — особенно от 160 до 213 — могут, на мой взгляд, счи-
таться лучшим украшением работы. Автор показал, что стремится дать
научное исследование, а не популярную книжку, — и именно поэтому
взял так мало изученные события 1610—1614 гг. в их живой драматиче-
ской связи и не захотел много останавливаться на прекрасно известной,
чисто, так сказать, парламентской истории Генеральных штатов.

Да и вообще вся работа носит на себе явную печать серьезного и боль-
шого чувства ответственности, владеющего автором, который не хочет
ни в малейшей степени снижать значения своей диссертации как
попытки самостоятельного научного обследования намеченного вопроса
и не хочет превращать ее в научно-популярный очерк. К диссертации
приложен обширный список литературы, даже слишком обширный, так
что туда попали также и книги, которые ничего не могуч’ дать автору,
например, Ранке (2-й том, очень неудачный и беглый), или Копнет,
или старый, малоосведомленный Ье Уаззог, автор «Людовика ХШ», еще
некоторые другие".

Читая эту серьезную, добросовестную ученую работу, приходишь
к твердому выводу, что ее автор обладает не только бесспорным вку-
сом к документу и чуткостью к документу, но и уменьем допрашивать
документ, не запутываться в деталях и лживых или недостоверных
показаниях, извлекать главное. Ясность и точность мысли и отчетливое
знание предмета отразились и в деловитом, ясном, строгом изложении.
Если автор будет продолжать так, как начал, то советская историческая
наука приобретет ценного работника и именно в заброшенной ею обла-
сти истории XVII в., где у нас работали до сих пор так мало и так плохо.

Академик Евг. Тарле
Е. Л. Ланн

Евгений Викторович Тарле

Больничная кровать. На ней, полуприкрытый темным шерстяным
одеялом со светлыми стилизованными цветами, лежит красивый человек
с черными усами, переходящими в короткую неподравненную бороду.
Глаза у лежащего — большие, с черными ресницами — прикрыты, голова
забинтована, и бинт, спускаясь по щеке, обвивает шею, резко контрасти-
руя с черной бородой. Над головой, к белой спинке кровати, привязана
наволочка, в ней, должно быть, резиновый мешок со льдом, который
спускается на забинтованную голову. Обе руки лежащий выпростал
из-под одеяла — хорошей лепки мужские кисти рук, одна из них слабо
сжата, другая, совсем беспомощная, брошена на 1*рудь. Голова повернута
в три четверти, эго голова красивого бедуина.

На обратной стороне фото — обычный текст дореволюционных
открыток: «место для корреспонденции» над левой половиной, а над
правой — пунктирный прямоугольник для наклеивания марки. Наверху,
как полагается, напечатано «Всемирный почтовый Союз. Россия» с пере-
водом на французский язык. Бедуин на больничной постели — «профес-
сор истории СПб. универси тета Е. Тарле».

На черном фоне больничного одеяла эти слова, вытисненные белым
шрифтом, сопровождаются еще одной строкой: «ПОСТРАД. 17 окт. 1905».

Итак, пятьдесят с лишним лет назад популярный молодой профес-
сор истории Санкт-Петербургского университета Евгений Викторович
Тарле на собственном горьком опыте познал истинный смысл мани-
феста в памятный день 17 октября 1905 г. Он шел в рядах студенческой
демонстрации по улицам Петербурга, а затем... затем извозчичья про-
летка доставила его в приемный покой больницы. Голова у него была
разбита, тело исполосовано казачьими нагайками. Это была недурная
иллюстрация к царским посулам в манифесте «незыблемых основ граж-
данской свободы».

Молодому магистру истории было тридцать лет. Уже тогда он был
автором пяти монографий и многих десятков исследовательских статей.
А к тому же являлся одним из наиболее популярных лекторов универ-
ситета. На его лекции было нелегко попасть — Тарле слушали студен гы
всех факультетов. Это был лектор «божьей милостью». Уже тогда он был
отмечен даром, присущим только художникам устной речи: безошибоч-
ным «чувством времени», т. е. совершенным умением так распределять
материал своей речи, что каждому из разделов лекции отводилось
ровно столько внимания, сколько было необходимо слушателям для
лучшего усвоения научной концепции и фактических данных. Казалось,
будто этот красивый, слегка сутулый молодой бедуин с орлиным носом,
подготавливаясь к лекции, особое внимание уделяет ее композиции
и тщательно, по хронометру, выверив соотношение частей, конспекти-
рует ее. И он, этот конспект но хрономе тражу, позволяет лектору одним
событиям, важнейшим, уделять столько-то драгоценных минут, дру-
гим — особо важным — столько-то, третьим — меньше, и так далее, а при
этом позволяет не забыть ни об одной детали, ни одной «играющей»
иллюстрации, и при такой укладке ма териала дает возможность избег-
нуть малейших пустот. Изумляясь лекционному мастерству молодого
профессора, студен ты Петербургского университета, уносившие столько
сведений с каждой его лекции по всемирной истории, восхищались вме-
сте с тем умением лектора зафиксировать содержание лекции на листе
бумаги, который не позволял ему ничего забыть.

Вот молодой магистр поднимается на кафедру, приветственный гул
битком набитой аудитории, Тарле достает из кармана конспект лекции,
кладет на пюпитр, всматривается в него, минутная пауза, и он начинает.
Голос у него хорошего тембра, низкий тенор, решительно нет никаких
ораторских жестов, кажется, будто он разговаривает с аудиторией длин-
ными периодами (так же он и пишет), но не ждет ответа, а продолжает
свой монолог. Только иногда он словно задумывается на какой-нибудь
момент, но никогда не теряет нити размышлений и нанизывает на нее,
словно бусы, все новые и новые факты. Он смотрит на слушателей,
но иногда, как штурман, сверяет свой курс с лежащим конспектом.
И постепенно даже не весьма искушенный в предмете лекции слушатель
начинает понимать, что лектор не зря остановился на одних событиях
больше, чем на других, — они, эти события, складываются в прочный
фундамент развиваемой исторической концепции и прочно западут
в его — слушателя — память. Но из его памяти не выпадут и те факты,
которым лектор уделил меньше внимания — у лектора есть волшеб-
ная способность отбирать в своем конспекте такие примеры, которые
нелегко забыть, а для невзыскательного слушателя представляют
интерес нисколько не меньше, чем для слушателя самого приверед-
ливого. И по мере того, как развертывается повествование, слушатель
понимает все отчетливей, что неравномерность освещения всех этих
фактов — не случайна: этот конспект на столе продуман до мельчайших
подробностей. А когда кончается лекция, слушателю кажется, что Тарле
сказал решительно все, что можно было сказать на тему лекции. Листок
с конспектом прячется в карман или — позже — в портфель, и лектор,
исчерпав тему к моменту, когда прозвенел звонок, покидает кафедру
под рукоплескания.

Я не видел Е. В. Тарле молодым магистром, похожим на красивого
бедуина с описанной мною открытки. Я не видел его на кафедре Петер-
бургского университета. Но я видел его на кафедре почти полвека спу-
стя после печального инцидента, имевшего место 17 октября 1905 г.,
и наслаждался в полную меру его исключительной одаренностью лектора
и безупречной композицией его лекций. И я видел конспекты их.

Это были чистые листы бумаги.

Впервые я увидел Е. В. Тарле через тридцать два с лишним года
после издания манифеста, который привел его в одну из петербургских
больниц.

Мне навстречу шел по высокому коридору типично петербургско-
барской квартиры грузный пожилой человек, сутулый, с бритым лицом
и орлиным носом. Он приветливо улыбался. Решительно ничего похо-
жего на арабского шейха, хотя бы и в преклонных летах. Римских патри-
циев античные скульпторы не изображали с орлиными носами; к тому
же я не уверен, изображали ли они их хоть когда-нибудь улыбающимися.
Если бы это было не так, то шедший мне навстречу приветливый хозяин
квартиры очень походил на какого-нибудь римского сенатора. Форма
головы была вылеплена по античным медалям, пробор слева протянулся
над самым ухом и зачес шел к другому уху, волосы цвета соли с перцем
были тщательно приглажены, напоминая тонкую кровлю над розоватой
кожей, поросшей нежным как «одуванчик» пушком. Сколько раз, спустя
годы, меня умиляла старательность, с какой римский сенатор пригла-
живал вставший на дыбы зачес, неосторожно обнажавший розоватую
кожу черепа! Но в тот день, когда я впервые вступил в квар тиру на Двор-
цовой набережной, — прическа хозяина была в порядке и не отвлекала
его внимания. Он широким жестом гостеприимно указал на открытую
дверь комнаты, из которой вышел и в которую приглашал меня войти.
Этот изящный жест, этот пиджак дооктябрьского покроя с крахмальным
воротничком, но с мягкой манишкой, эта непринужденная, но изыскан-
ная вежливость в позе и поклоне головы — все эго казалось о)с1 ГазЫопес!1.
Не было ничего нарочитого в радушии, ничего официального в том
приветствии, с каким академик Тарле встречал литератора, известного
ему только по рукописи, которую тот прислал ему на отзыв. Этот лите-
ратор приехал из Москвы и по телефону предупредил хозяина о своем
посещении.

Посещению — оно произошло в январе 1937 г. — предшествовали сле-
дующие обстоятельства: после ряда малозначительных работ, связанных
с английской литературой, после компилятивной книжки «Литературная
мистификация»1 я в начале 30-х гг увлекся историей Ирландии и начал
подготовку исторического романа о восстании ирландских фениев
в 60-х гг. прошлого века. В 1936 г. я кончил роман и решил послать руко-
пись на отзыв жившему в Ленинграде Е. В. Тарле. Мнение Е. В. Тарле
было мне крайне важно не только потому, что я считал его самым
крупным советским историком. Я знал, что Е. В. Тарле еще на нервом
этапе своей научной деятельности интересовался историей Ирландии:
в 1899 г. он напечатал в трех номерах журнала «Мир Божий» большую
работу о Парнеле, ирландском лидере 80-х гг. Посылая с оказией руко-
пись в Ленинград, я в сопроводительном письме, разумеется, выражал
горькое сожаление в том, что злоупотребляю любезностью такого круп-
ного ученого, обращаясь к нему с просьбой прочесть и высказать свое
мнение о рукописи... и так далее — словом, все как в подобных случаях
полагается. Сказать правду, я совсем не был уверен, что крупнейший
наш историк, автор «Наполеона» (книга вышла в том же 1936 г. и имела
огромный успех), заваленный работой, прочтет рукопись в двадцать
с лишним печатных листов, полученную от неведомого ему человека.

Но Е. В. Тарле рукопись очень скоро прочел, ответил письмом, слиш-
ком для меня лестным, и это письмо побудило меня приехать в Ленин-
град.

Комната, в которую я вошел, была гостиной. В ту пору Е. В. Тарле
довольствовался тем, что отгородил двумя книжными шкафами угол
для письменного стола, а в другом углу за ширмой поставил свою кро-
вать (позже ему был возвращен кабинет в той же, старой его квартире,
которая, как я узнал от Е. В., являлась частью апартаментов, занимаемых
ранее Витте).

С той же благожелательной улыбкой хозяин, пригласив садиться,
одобрил тему моего романа и похвалил точность исторической доку-
ментации, которая, по его словам, неизвестна большинству советских
историков, пренебрегавших, к сожалению, разработкой истории Ирлан-
дии. В ответ на мои взволнованные речи о том, что я счастлив слышать
подтверждение его письменной оценки рукописи, — оценки, которой
я обязан только его доброте, — в ответ на эти мои слова он пристально
посмотрел на меня. Я понял, что но этим моим словам, звучавшим,
словно удостоверение о моей скромности, он хотел бы сразу определить,
можно ли верить моей искренности.

Глаза его светло-карие, слегка запухшие, но все еще позволявшие
вспоминать о глазах с поволокой, которыми глядел на мир молодой
шейх, — очень зорко вглядывались в меня, но он не переставал улы-
баться. По-видимому, изучение моего лица успокоило его, и он с таким
участием стал расспрашивать меня о моих планах, связанных с изданием
рукописи, что все мои опасения встретить официальный прием немед-

ленно развеялись.

Много лет прошло после первой моей встречи с Е. В. Тарле, и не
однажды мне приходилось присутствовать во время его беседы с мало-
знакомыми людьми. И каждый раз я убеждался в том, что свои отноше-
ния с людьми Е. В. Тарле строил на своем первом впечатлении. Правда,
он внимательно вглядывался в нового знакомого, как вглядывался
в меня, но, если по каким-то, только ему одному ведомым признакам,
новый знакомый казался ему достойным доверия, это доверие бывало
без труда завоевано. Но по каким признакам? Чаще всего — насколько
я мог наблюдать — расположение его легко добивался тот, кто мог ему
внушить, что находится в затруднительном положении. Если в тоне,
в голосе, в мимике своего первого знакомца Е. В. Тарле не мог уло-
вить фальши, он принимал на веру значительно больше, чем можно
было ждать от человека его житейского опыта. Казалось, будто ему и в
голову не приходит, что перед ним может находиться хороший актер,
которому не стоит труда провести добросердечного и доверчивого по
натуре человека. Доверчивый по натуре... Вот, в сущности, разгадка
той неосторожности, с какой он дарил свои симпатии многим людям,
поведение которых не вызывало ни у кого никаких сомнений. Должно
быть, и они, как и я, при первой встрече пробудили в нем теплые
чувства, а уже дальше им было нетрудно: Е. В. Тарле умел сопротив-
ляться любым доводам, раз они опровергали первые полученные им
впечатления, он мог дойти до легковерия, которое может показаться
даже невероятным.

Но это так. И если эта его привычка верить своим начальным впе-
чатлениям во многом облегчила мне сближение с ним, то та же черта
не раз в дальнейшем ставила меня в затруднительное положение. Ибо
было нелегко убедить его в том, что со своим легковерием он словно
сознательно ищет случая быть одураченным проходимцами. И за это

он не раз расплачивался...

Об этом я, конечно, узнал позже — не на Дворцовой набережной
в январе 1937 г. Тогда я не встретил у него рыцарей легкой наживы. О них
не стоило и упоминать, ежели бы взаимоотношения с ними не вскрывали
постоянной его готовности оказать неограниченную помощь всем, кто
сумел втереться к нему в доверие. Так было, например, с Н., приехавшей
с периферии и пожелавшей сделать научную карьеру. Мне пришлось
не раз встречаться с ней у Е. В. в Москве до войны, но уже первая наша
встреча с ней осталась мне памятной благодаря ее мюнхгаузеновскому
вранью. С самым серьезным видом она ухитрялась сообщать о себе
совершенно невероятные сведения, и Е. В. Тарле долго не замечал ее
клинической лживости и был недоволен, когда я подсмеивался над его
доверчивостью. Все ее фантастические бредни, выдаваемые ею за факты,
он передавал своим близким, не выражая сомнений в ее правдивости.
Впервые он стал склоняться к тому, что понапрасну ей верил, когда во
время эвакуации в марте 1942 г. в Казани (где оказалась также и она) ему
стало известно, что эта особа оповещает всех со грудников Академии наук
о том, как высоко ставит академик Тарле ее заслуги перед наукой: когда
она дежурила целую ночь в отряде ПВХО, Е. В. Тарле, дабы ей не было
скучно, специально приходил из дома, отстоявшего в двух километрах
от места ее дежурства... Прошло еще некоторое время, и уже в Москве,
во время войны, Е. В. наконец прозрел и говорил мне: «Ну как я могу
обвинять кого-нибудь в глупости, если я сам оказался порядочным глуп-
цом! Вы только подумайте: ведь я сам как-то прихожу и говорю Ольге
Григорьевне: “Ты знаешь, Н. замечательно играет на рояле. Известный
московский пианист Генрих Нейгауз не мог найти в Москве никого, кто
сумел бы сыграть с ним Баха в четыре руки. Он вызывал Н. из Киева,
та приезжала, играла Баха и уезжала назад'*. Ну что Вы скажете? Ведь
я верил ее галиматье, а потом оказалось, что Н. и ноты не умеет читать.
Как Вам покажется!»

«Как Вам покажется!» Эту фразу я слышал много раз, и каждый раз
она следовала за каким-нибудь сообщением, казавшимся ему весьма
примечательным. Эту же фразу я услышал от него и тогда, когда ему
пришлось сообщить мне и о другом «достижении» Н., которая в каком-то
научном докладе ссылалась на архив, с которым она якобы знакомилась
в Кракове, а потом выяснилось, что в этом городе названного ею архива
нет и никогда не было.

В эту первую мою встречу с Е. В. я еще не имел понятия ни о лег-
коверии его, ни о той неосторожности, с какой он готов был оказать
поддержку любому, кто обратится к нему за нею. Но, не зная об этом,

я чувствовал тогда — это я отчетливо помню, — что в кресле сидит
передо мной человек большого сердца, которого ничто, кроме его
доброты, не заставляет принять во мне участие и помочь изданию моей
рукописи. И если в дальнейшем я уже перестал изумляться легковерию
Е. В., то так же мало удивляли последствия, к каким иной раз приводила
доброта этого человека, готового помогать по мере сил всем без раз-
бора. А последствия бывали почти невероятные. Как-то на основе этих
наблюдений я сказал Е. В.:

— Сколько малопривлекательных людей пытаются извлечь из вас
пользу, Е. В.! А Вы, должно быть, очень надменны, если не снисходите
до того, чтобы узнать, что это за люди, но оказываете им помощь

направо и налево.

— Не знаю, может быть, Вы правы... Но один раз я в самом деле попал
в смешную историю. Вы знакомы с сестрами X?

Я ответил, что знаком с одной сестрой, женой известного литерату-
роведа, а с другой не знаком.

— Вот-вот. Они самые. По их просьбе я что-то подписывал, кому-то
писал насчет их брата. Он был сослан, и надо было что-то устрои ть. В чем
там было дело, я не интересовался. Но дело выгорело \ Одна из сестер —
та, с которой Вы не знакомы, — пришла меня благодарить. Я почему-то
спросил — в чем брат обвинялся. В сущности, мне было совершенно все
равно, и спросил я мимоходом, но она замялась. Наступило, как пишется,
неловкое молчание, и вдруг она говорит смущенно: «Видите ли, Е. В., он
обвинялся в пристрастии... к юношам». Ха-ха! Должно быть там, куда
я писал, решили, что Тарле лично заинтересован в этом господине. Как
Вам покажется!

Не менее анекдотичен и случай с Цвиком. Война уже кончилась, Е. В.
уезжал на месяц в Ленинград. И я зашел к нему перед отъездом. Во время
разговора, в одну из пауз, он вдруг насупил брови и сказал:

— Как бы не забыть — узнать у Цвика об этом мальчике.

— У какого Цвика? — спросил я.

— Вы думаете это сокращенное учреждение? Ничего подобного. Он
работает в ОГИЗе и издал на нравах рукописи «Екатерину Вторую»7.

Я знал об этой изданной стенограмме двух лекций, прочитанных
Е. В. сотрудникам ОГИЗа, о внешней политике Екатерины71. Е. В. мило
улыбнулся и добавил:

— Очень почтенный человек. Он даже мне неожиданно деньги запла-
тил!

— Превосходно. Но при чем тут мальчик?

Е. В. встрепенулся.

— Мальчик хочет быть около книг. Он проявляет интерес к гумани-
тарным наукам, но к математике не имеет никаких способностей.

— Ничего не понимаю. Какой мальчик Цвика и какое Вы имеете
к нему отношение?

Вошедшая Ольга Григорьевна, жена Е. В., слышит мой вопрос и улы-
бается, но Е. В. продолжает молчать, и я подозреваю, что у них уже был
разговор на эту тему, и потому допрашиваю.

Наконец Е. В. сообщает:

— Его надо устроить у Цвика — он интересуется гуманитарными
науками.

— А Вы его знаете?

Не отвечая на вопрос, он говорит:

— Я думаю, что его надо будет устроить в библиотеку. Я скажу еще
Паевской.

— А он кончил школу? — спрашиваю я, подозревая, что дело не такое
простое.

— Школу? Нет, он должен был уйти. Он совсем неспособен к матема-
тике. У него двойки.

— И много? В каком он классе?

— В восьмом. У него двойки по всем математическим предметам, по
физике и по химии.
— Способный мальчик, — смеюсь я. — Случайные двойки и должен
покинуть школу?

— Нет, кажется не случайные. Но его отец говорит, что он очень спо-
собен в области гуманитарных наук. Пусть поступит в библиотеку.

Ольга Григорьевна говорит:

— Но ведь ты его не знаешь, ни разу не видел. Это сын бухгалтера
нашего домоуправления. Е. В. разжалобился тем, что, по словам отца, он
им еет якобы пристрастие к гуманитарным наукам. А ты разве не знаешь,
что в нашем дворе все мальчишки — хулиганы. Конечно, и он хулиган!

— Да что ты!

Е. В. удивился, но ничего не мог добавить. Помнится, я вмешался.

— Как же Вы, Е. В., можете его рекомендовать Паевской (известный
библиограф А. В. Паевская, научный секретарь Е. В., работала в ЦГБИЛХп).
Ведь она сделает все возможное, чтобы устроить в библиотеку маль-
чишку, о котором Вы знаете только то, что у него много двоек. Ведь этот
мальчишка может ее серьезно подвести, и я протестую.

— Вы думаете, он подведет милую Анастасию Владимировну? — оза-
даченно спросил Е. В.

— Я ничего не думаю, но боюсь, что это именно так. Во всяком слу-
чае, я не думаю, что Вы поступите правильно, если поручите Анастасии
Владимировне определить этого юного лодыря в библиотеку. А что
до Цвика — делайте как хотите!

— Но его отец так просил...

Тут снова вмешалась Ольга Григорьевна.

— Я тебе то же самое говорила. Как это можно делать! Вот так он

всегда...

В январе 1937 г. я еще не знал, что это «так он всегда». Но позже
сколько раз я узнавал, что желание помочь совершенно неизвестным
людям оказывалось много сильнее доводов рассудка. Последствия
бывали не всегда желательны для него самого, но по мере того, как
я узнавал Е. В., мне доводилось не один раз наблюдать его реакцию
на эти нежелательные последствия. Никогда, ни разу не я не услышал
от него сожаления о том, что он оказал помощь недостойному ее чело-
веку. Почти всегда он пытался оправдать свое вмешательство в судьбу
своего протеже. Когда же обстоятельства складывались так, что его
ошибка становилась истиной самоочевидной, вот тут-то окружающие
его лица могли убедиться, насколько характерно для Е. В. доброжела-
тельство к людям. Ни тени злобы к обманувшему его доверие человеку,
ни намека на раздражение нельзя было заметить в его признании своих
ошибок. Он добродушно подсмеивался над собой, а однажды у него
вырвалось:

— Вот । юди же ты! Мне везет, знаете ли, на таких людей!

Да, ему везло. Но об этом я еще не знал, беседуя впервые в жизни
с Е. В. у него на Дворцовой набережной.

Помнится, зашел разговор об издательстве «Асабегта» (с которым
я был связан некоторыми работами), выпустившем в 1934 г. «Мемуары
Талейрана» с вступительной статьей Е. В., развернутой им позднее в бле-
стящую книгу. Говорили о литературоведах и историках, группировав-
шихся вокруг издательства, и я по какому-то поводу выразил сожаление
о том, что у меня нет многих его книг. Он спокойно заметил:

— И у меня тоже нет.

— Да неужели?

— А что ж гут удивительного? — ответил он вопросом. — Когда я кон-
чаю работу, она немедленно перестает меня интересовать, и я перехожу
к другой. А затем к третьей, и гак далее... Должно быть, поэтому мне
совершенно неинтересно, как и когда они будут изданы...

Позже я убедился, что в этих словах не было ни грана кокетства.
Большой ученый, поражающий широтой научного диапазона и научной
продуктивностью, нисколько не заботился ни о судьбе своих рукописей,
пересылаемых в издательства или периодические органы, ни о сохра-
нении изданных работ в своем архиве. Если бы не близкие к нему люди,
у Е. В. не сохранилось бы ни одной его книги, как не сохранились бес-
численные его научно-публицистические статьи.

Ни на один момент — я это видел — у Е. В. не мелькнула мысль, что
я могу отнестись с сомнением к столь необычному утверждению. Ибо
ничто его гак не оскорбляло, как недоверие к его словам. Позже мы
не раз возвращались к этой теме — к его отношению к своим книгам.

Помнится, мы заговорили как-то о Витте, и он сказал:

— А Вам приходилось видеть мою книжечку о нем? Не видели?
Я написал и издал ее в 1929 г.УП|

— И ее у Вас нет?

— Конечно, нет.

— Вы, мне кажется, единственный человек, который так относится
к своим книгам, чем Вы это объясняете?
И Е. В. почти повторил то, что я услышал от него в день нашего зна-
комства:

— Когда я кончаю кншу, она меня совершенно перестает интересо-
вать, я начинаю думать о следующей. Но, пожалуй, книжку о Витте Вы
прочтите, это был умнейший человек, полный автократ.

И затем стал говори ть о роли Витте в русской политике начала XX в.

Помню также, мы возвратились еще раз к странному отсутствию
у него интереса к законченным его работам. Это было в день выхода
3-го издания «Крымской войны» в мае 1950 г. Я любовался двумя уве-
систыми томами, сказал что-то о хорошей бумаге, о лучшем внешнем
виде, чем первое издание Академии наук. И невзначай спросил, знает
ли он, сколько написано им монографий.

— Не имею никакого представления, — убежденно ответил Е. В.

Я назвал цифру: тридца ть две книги.

— Вы можете это подсчитать по библиографическому списку в бро-
шюре о Вас, изданной Академией наук в прошлом году. Там же краткая
характеристика научной и общественной Вашей деятельности1Х.

— Да я вовсе не чи тал того, что написано обо мне в этой книжонке.

В нашу первую встречу, словно для того, чтобы у меня и в мыслях
не было, буд то он может допустить, что я могу заподозри ть его в пози-
ровании, он сощурил глаза и завел разговор о моей рукописи, которую
туг же вручил мне.

Мое посещение подходило к концу. Я поднялся, встал, и он не дал
мне продолжать, когда я стал говорить о своей благодарности,
спросив:

— Вам куда? На канал Грибоедова? О, это совсем близко, ну что ж,
выйдем вместе.

Мы вышли. Зимний вечер был безветрен и мягок. В свете фонарей,
окаймлявших набережную, снежинки кружились, как в андерсеновской
сказке. И как сказку я воспринял лестный отзыв академика Тарле о моем
первом историческом романе.

Сутулясь, заложив руки за спину и держа в них трость, грузный чело-
век в широкой шубе шел рядом со мной довольно быстро (как медленно
он мог двигаться после войны’). Снег усилился. Мы молчали. И вдруг
Е. В. останавливается. Останавливаюсь и я. Покачиваясь из стороны
в сторону, он поворачивается ко мне всем корпусом и задает какой-то
вопрос. Затем в прежнем темпе идет той же дорогой. Проходим шагов
двадцать, стоп! Снова переключение темна, он отходит в сторону, круто
поворачивается ко мне, и мы вновь идем рядом.

И вдруг мне на память пришли слова философа Н.: «Вы поглядите, как
ходят женщины. Ведь они постоянно останавливаются, то идут быстрее,
то медленнее. На них всегда можно налететь, когда идешь сзади».

Если бы философ, сделавший это наблюдение, был свидетелем син-
коп, которые были так характерны для манеры ходьбы Е. В., он решил
бы, что в натуре академика Тарле много женственного.

Неожиданно для меня и, конечно, для Е. В. мое посещение квартиры
на Дворцовой набережной повело к установлению отношений, которые
иначе не назовешь, как дружбой. Памятником ее остались не только
свыше ста писем Е. В. ко мне, но и постоянные регулярные встречи
в Москве, где с начала войны Е. В. поселился окончательно, не поры-
вая связи с Ленинградом. Во время наездов зуда он продолжал читать
курс лекций в родном для него Ленинградском университете и про-
должал вместе с Ольгой Григорьевной жить в памятной мне квартире
на Дворцовой набережной, расширившейся благодаря присоединению
кабинета Е. В. Но все мои встречи с Е. В. происходили в Москве — сперва
в гостинице «Метрополь», где Е. В. останавливался, приезжая в Москву,
а затем, после возвращения из эвакуации, в его квартире у Каменного
моста, а когда я бывал болен, — в моей квартире.

Свое письмо ко мне по поводу моего первого исторического романа
Е. В. подкрепил предисловием к роману, вышедшему в ГИХЛ в 1938 г.
и переизданному в 1952 г. с его заново написанным предисловием*.
Трижды Е. В. выступал в печати с оценкой и другого моего романа
«Старая Англия», который вышел в 1943 г. Много часов провели мы,
обсуждая те эпизоды английской истории, которые интересовали меня
в ходе некоторых работ, и не было случая, чтобы я не почувствовал в его
советах искреннего ко мне расположения.

Упоминаю я об этом единственно для того, чтобы объяснить ту
откровенность, с которой он высказывал мне свои взгляды и оценки
и которой он не изменял в течение всей нашей дружбы. С другой сто-
роны, это отношение Е. В. ко мне ставило меня в выгодное положение
сравнительно с другими его знакомыми: оно позволяло мне наблюдать
такие внутренние жесты в поведении Е. В. и выслушивать такие оценки,
которые чаще всего бывали для других за семью печатями. Э тих «других»
было слишком много. Е. В. прожил большую жизнь и всегда привлекал
к себе интерес повсюду, в какой среде ни появлялся. Но за всю свою дол-
гую жизнь он не сохранил ни одного человека, которого мог бы назвать
другом. Помнится, я спросил его как-то, есть ли у него друзья юности,
на что получил категорически отрицательный ответ. Насколько я мог
заключить, не приобрел он друзей и в зрелые годы, если не считать
многочисленных поклонниц женского пола, которых неизменно при-
влекала его блестящая манера рассказывать.

Е. В. был сап5еигХ1 экстра-класса. Без всякого напряжения, свободно
и легко он находил темы, представляющие для любого слушателя несо-
мненный интерес. Меньше всего эпизоды, о которых он рассказывал,
вызывали представление о рассказчике, ученом историке. Его чудо-
вищная эрудиция не только не утяжеляла темы рассказа, но придавала
ей неожиданную остроту в том случае, если в этой теме не было намека
на юмор, как, например, в тот день, когда он особенно — я это видел —
страдал от приступа каменной болезни. Улыбаясь и превозмогая боль,
он шутил:

— Эх, Е. Л., все трын-трава! От моей болезни помирали великие
люди: Петр Первый, Кромвель. И Наполеон III помер от той же каменной
болезни. В сущности, только после него придумали этакую дробилку для
камней — открылся новый раздел урологической хирургии.

Е. В. ошибся — ему была уготована иная участь, но он никогда не оши-
бался в эффекте, окрашивая своей эрудицией сообщаемый им эпизод. От
такой окраски эпизод всегда выигрывал в выразительности, тем более,
что чаще всего он подавал эту эрудицию в ироническом плане.

— Вы слышали о том, что в России жили потомки Сципиона Афри-
канского? — спросил он как-то.

— Нет.

— Ля вот не только слышал, но и поссорился из-за этого с Серафимой
Васильевной Пантелеевой. Об ее муже, народовольце, издателе и авторе
мемуаров Л. Пантелееве Вы, конечно, знаете?

— Знаю.

— Ну так вот, Серафима Васильевна, его супруга, женщина весьма экс-
пансивная, большая хлопотунья. Она, знаете ли, была великая поборница
женского образования. Скончалась старушкой, раньше, чем Л. Пантелеев,
который умер в 1919 г. Так вот, видите ли, говорит она как-то мне, что
познакомилась с одной полькой, потомком... кого бы Вы думали? —
Сципиона Африканского! Я не вытерпел и говорю: «Побойтесь Бога,
Серафима Васильевна, ведь это невозможно». Она вспыхивает. Улыбаясь,
я говорю: «А где же документы?» А она совершенно серьезно: «Их коза
съела». Тут я расхохотался и вижу, старушка разозлилась не на шутку.
«А разве, — говорит, — невозможен такой несчастный случай, когда
документы исчезают потому, что их съедает коза?» — «Такой случай,
Серафима Васильевна, конечно, возможен, но Вашу польку кто-то решил
вышутить». — «Ну вот, Вы всегда так», — говорит, а, вижу я, злится. —
«Подумайте, — говорю, — в исторической науке установлено, что древ-
ние роды Флавиев, Клавдиев, Сципионов исчезли уже в эпоху принци-
па га, то есть к 1 веку нашей эры. Об этом существует литература, это
незыблемый факт. А поляки выделились из славянского племени как
самостоятельная отрасль его к VIII веку нашей эры — значит, с момента
исчезновения Сципионов прошло целых семь веков. А теперь скажите,
может ли быть, чтобы Ваша полька была потомком Сципиона?» По мере
того как я говорил, она становилась все более мрачной, но эта неведо-
мая полька так подействовала на ее воображение, что вдруг она мне
говорит: «Вы знаете, Евгений Викторовичу Вас есть одна неприятная
черта. Вы думаете, что все знаете». И обиженно замолчала. Как Вам это
покажется?

Над своей эрудицией он иронизировал и тогда, когда мы заговорили
как-то о его юности, и я спросил, какой учился. Он ответил, посмеиваясь:

— Гимназию я кончил с серебряной. Золотой не получил по неспо-
собности к математике. А учился в Киевском университете. Помню, был
такой случай со мной на государственном экзамене. Часть экзаменов
я сдал, были все пятерки. Держу у Фортинского — он читал средние века
и тогда был ректором. Ну-с, экзаменуюсь. Отвечаю на ряд вопросов,
отвечаю и на довольно сложный вопрос, вдруг он останавливает меня
и спрашивает: «Скажите, где проводил Герман Калека лето 1044411 года?»
Я очень удивился такому неожиданному и странному вопросу и напряг
всю память. Тщетно! Не помню, где проводил этот Герман лето. Фор-
тинский ждет. Я говорю: «Не знаю, профессор. Решительно не знаю». —
«Ну, ничего, — говорит, — продолжайте». Я кончил отвечать, он поставил
мне пятерку, и мы расстались. Я пошел в университетскую библиотеку
сдать книги. Когда вышел, двинулся по Бибиковскому бульвару. Впереди
идет знакомая фигура. Тротуар узкий, я обхожу фигуру — Фортинский.
Кланяюсь и тут же решаю задать вопрос: «Скажите пожалуйста, профес-
сор, где же проводил Герман Калека лето 1044 года? Этот вопрос не дает
мне покоя». И вдруг слышу: «А черт его знает!» Я опешил, а Фортинский
продолжает: «Да и никто не знает. Ведь Вам известно, Тарле, что об этом
летописце нет почти никаких сведений. Куда уж там знать, где он про-
водил лето!» И улыбается. «Но простите, профессор, — спрашиваю я, —
отчего же Вы задали этот вопрос?» — «А для того, уважаемый, чтобы Вы
не зазнавались». — «И откуда он взял, что я зазнаюсь — не понимаю!» —
закончил, хохоча, Е. В.

Нетрудно догадаться, почему старому опытному профессору Фортин-
скому пришло в голову задать анекдотический вопрос студенту Тарле,
который уже получил медаль за студенческую работу по медиевистике.
Молодой Тарле еще в студенческие годы резко выделялся из среды
студентов-историков своей эрудицией. С годами его память не только
не ослабела, но развилась, и вера в эту память, должно быть, давала
юноше основания пококетничать ею. Но с годами историк Тарле выслу-
шал столько восторженных оценок своей эрудиции, что едва ли нуждался
в признании ее со стороны добрейшей Серафимы Васильевны Панте-
леевой, когда номинал аристократические римские фамилии. И только
раздражением на самое себя можно объяснить слова С. В. Пантелеевой:
«У вас есть одна неприятная черта: вам кажется, что вы все знаете»,
о которых, смеясь, вспоминал Е. В. Ибо обаяние манеры Е. В. вести
саи$епех" заключалось в том, что он нисколько не подчеркивал свою
эрудированность; все его сообщения, говорившие об огромной и самой
разносторонней осведомленности, звучали так, будто он совершенно
случайно вспомнил ас! йосх' и не мог не поделиться с собеседником;
поражала легкость, с которой память подсказывала ему интересные
факты, причем эти факты столь бывали разнообразны по характеру, что
свести их в какие-нибудь группы нельзя.

Вот он вспоминает своего гимназического латиниста, над которым
гимназисты подшутили, внушив ему, что в России, знакомясь, принято
называть свое имя, отчество и фамилию. Латинист был чех по нацио-
нальности и звали его П. С. Марек, который представлялся, стало быть,
так: «Пес Марек»; и тут же Е. В. вспомнит образец перевода из Цезаревой
«Эе ЬеПо СаШсо»х\ который латинист диктовал ученикам: «Проведши
день в том, что он, притворяясь, показывал вид, что делает не в том, чем
к чему приготовлялся».
Вот он в письме продолжает саизепе: «На днях мне сообщили о таком
недоразумении: слушательница педвуза ответила: ‘’Жан-Жак Руссо
говорит, что человек от природы бобр, но цивилизация его портит”.
На вопрос удивленного экзаменатора она повторила: “Человек от при-
роды бобр, но цивилизация его портит”. — “Что же это значит? Почему он
может стать бобром?” — "Да я сама удивляюсь”, — ответила девушка. Вот
что значит плохая акустика при подсказках. При парадоксах Ж.-Ж. Руссо
от него всего ждешь» (письмо от 21.VII.46).

В другом письме роняет: «А рябчик просто открывался (как гово-
рил любивший цитаты из Крылова Цеге-Мантейфель») (от 30.ХП.46).
В третьем еще о Мантейфеле: «Мы тут, как всегда, чувствуем себя как
рыба в раю (по выражению любившего русские поговорки Цеге фон
Мантейфель)» и дальше: «На ночь вместо люминала читаю Пьера Бобо:
"Р1сЪ1ге!:' 1 чудиха, зашибаетесь!?” И так целыми печатными листами!
Болваниссимус!» (от 27.11.48). Или, например: «Я убежден, что с новым
романом Вам повезет вполне. Писать это легче, чем если бы Вы взду-
мали написать, например, историю философии. Коп, с’ез! 1и пяо!ез,
Неге! Так переводил покойный Шляп кин русское выражение “Нет, уж
это шалишь, брат!”» (от 27.УП.47.) Трудно более тонко пародировать сло-
весную окрошку Боборыкина и отсутствие языкового чутья профессора
Шляпкина, чем сделал это Е. В. мимоходом, без малейшего напряжения
памяти. Не забыто при этом не только пристрастие Боборыкина к смеси
французского с нижегородским, ио и обычное для него искажение рус-
ских идиом.

Легко и добродушно Е. В. пародирует исторические романы на темы
русской истории, предлагая в виде сюжета Ченслера, путешественника
по России во времена Ивана Грозного. «И Чепухита есть — боярышня
Забава Путятишна: ‘'Нет, не замай! Не покину Русь! Еще вам 400 лет
аглицким собакам куражиться! А потом как дадим вам под микитки!”
е!с.» (письмо от 22.1У.48).

Иногда он бросает только эпитет, но выбирает этот эпитет со взыска-
тельностью подлинного художника; он сообщает, например, об открытии
музея Пушкина в здании Лицея, а на открытии «обещана речь С. И. Вави-
лова о заслугах покойника» и добавляет: «Односторонний взгляд поэта
на Академию наук ничуть не мешает учреждению справедливо оцени-
вать его значение». Достаточно вспомнить мнение Пушкина о состоянии
Академии наук его времени, чтобы оценить изящество энитетахуп.
Без малейшего труда, мимоходом он вспоминает один за другим
забавные случаи и упоминаниями о них пересыпает свои письма, кото-
рые всегда похожи на блестящие его саизепез. «“Моих ушей коснулся
шум и их наполнил гам (подчеркнуто Е. В. — Е. Л.) и звон”, — так цити-
ровал Львов-Рогачевский в "Современном мире”». И дальше: «Приедем
8-го угром — позвоню Вам в тот же день. “Выдающийся писатель” Федор
Михайлович (из отрывного календаря) напомнил мне циркуляр херсон-
ского губернатора Бантыша в 1910 г. исправникам по случаю смерти Льва
Толстого: “Человек недюжинных способностей (подчеркнуго Е. В. — Е. Л.)>
граф Л. Толпой дозволил себе недопустимые кощунства” и т. д. Этот
сдержанный отзыв обессмертил Бантыша (который, впрочем, страдал
заноем)» (письмо от 28.1.51).

Тот, кто встречал Е. В. не в официальной обстановке, хорошо помнит,
как заразительно он смеялся. Более благодарного, чем Е. В., слушателя
какой-нибудь комической истории я не знаю. После одного из взрывов
смеха он не раз говорил «я очень смешлив», и в самом деле рассмешить
его было нетрудно; смехом он иногда превозмогал острую физическую
боль, и смех был всегда его защитой против размышлений о том, что он
скоро «околеет», как любил он повторять в последние годы. Сколько раз,
бывало, расскажешь ему о каком-нибудь комическом эпизоде и видишь,
как «расходятся морщины на челе» и слышишь, как он кличет Ольгу
Григорьевну и просит еще раз повторить при ней сообщение, которое
показалось ему чем-либо смешным. Он умел идти «навстречу смеху»,
и как-то, когда мы разговорились о национальной окраске юмора, он
категорически отверг юмор немецкий и английский и заявил, что любит
и ценит юмор афористический — «грациозные остроты французов». Он
любил обыгрывать свои хворости, которые скрывал, покуда это было
возможно. Помню, к концу первого года войны у него обострился диабет,
и я призывал его соблюдать диету. Он вдруг мне заявил:

— А я не обращаю внимания на анализы, я их просто не читаю. Знаю
только, что когда посадили меня на диету, они (т. е. врачи. — Е. Л.) довели
до того, что у меня сахару оказалось меньше, чем нужно. Как Вам пока-
жется! И теперь у меня никакого сахара нет. Ну разве это не смешно?

А в другой раз (приезжая из Ленинграда, он останавливался, как я уже
говорил, в «Метрополе») он мне сообщил:

— Когда меня заставили есть диабетический хлеб, я выщипывал
половину булки — мякиш. Однажды, придя в номер, я увидел двух кори-
дорных, они отодвинули шкаф и что-то искали за плинтусом. На мой
вопрос, в чем дело, они в ужасе сообщили, что ищут мышей, и показали
на... булку, лежащую на столе. Конечно, я не сознался...

Сообщая о своем переезде в больницу, он сопровождает это сообще-
ние в одном из писем цитатой: «Помните у Горбунова: “И все-то он,
злополучный пьяница, по больницам шляется! Скус в них нашел!” С’ея1
топ саз4’ш, хоть я и не пьяница. Все трын-трава! Больница — так боль-
ницам (письмо от 17.1.41).

Как он забавлялся, когда представился удобный случай, с каким
юмором он набросал гротескный план исторического романа на сюжет
из всеобщей истории! Да простит мне читатель цитаты, но этот план
и взятые им в скобки интерполяции наглядно иллюстрируют ирониче-
ский жест, с которым он всегда подавал свою историческую осведом-
ленность. В ответ на мое письмо он начертал такой план: «Возьмите
Линкольна, дайте его, сравнив еп ге^агс! с нынешними Бутсами.
Введите какого-нибудь русского великолепного юношу добровольца
в армии северян, в него влюбляется и перебегает от южан черноокая
донна Чепухита (^епгехх Андрия в юбке см. «Тараса Бульбу»). Словом:
“Дядя Сам (81с! — Б. К.), скажи-ка мне, отчего бьют негров больно в про-
свещеннейшей стране Вашингтона и Линкольна?” е!с., е€с.... Тут же
благодарственная экспедиция Фокса, муж Чепухиты и она едут при
Фоксе в Россию, сближаются с революционерами («Заатлантический
брат! Бог его гоже ведь доллар?» — «Бог его доллар, добытый трудом,
но не украденный доллар!» е!с.)ХХ1. А потом Герцен — или еще раньше
обед Герцена у Бьюкенена в Лондоне — в “Былом и думах”. Книга
Малкина — его диссертация — о русско-американских отношениях
в 1860— 1866 гг?х" — газеты — материала уйма. И побольше о подлостях
Джефферсона Дэвиса, генерала Ли, Бутса, сукинсынстве “шерстяных
саквояжников” при Джонсоне и Гранте е!с., е!с. Из Чепухиты можно
сделать сотро1е тасёс1о1пе из Кармен и Виардо-Гарсиа (встреча
у Тургенева, поездка в Буживаль е1с.). Согласитесь, топ сИегХХ1Х,
что “судьба меня вела иным путем,” но при благоприятных обстоя-
тельствах я мог бы возвыситься до Пьера Бобо! Минимум! Чепухиту
в конце концов подстреливает из-за угла рабовладелец и она умирает,
шепча пророчества о светлом будущем обоих полушарий е!с. Вместо
нее можно взять Глэдис — не брюнетку, значит, а рыжую» (письмо от
4.IV. 48).
Получив мой решительный отказ воспользоваться таким чудес-
ным сюжетом, Е. В. продолжал забавляться и в следующем письме:
«Я согласен, чтобы Вы не брались за Линкольна и Чепухиту (а глее
сЫИ, 18 й пТ?)^. Не моргнув, запз зоигсШег )е уопз еп оЙте ип аиГге 8и|еГХХУ1.

1811 — 1814 годы. Байрон, речь в защиту рабочих в палате лордов.
Слава — опала — ракалья-жена, нежная сестра и опять жена («Страдала
ты, и не был я с тобою! Болела ты, а я бродил вдали!») — Италия, Гре-
ция, бестии инглишмены, отказ в Вестминстерской могиле е1с. Семен
Воронцов 8пг 1е ге1оиг (Га^е'с ’, Николай (наследником) и его известный
разговор с Робертом Оуэном — воскресшая (после гибели на 1-й стра-
нице настоящего письма моего к Вам) 81§пога Чепухита — но на сей раз
в образе русской девушки в Миссолунги (приехала от Ипсиланти помо-
гать греческим повстанцам — и, кстати, была при кончине Байрона),
зовут Валя Дубинина е!с., е1с. Прорицание о будущем е1с.... Если Вы
и теперь не скажете, что во мне пропал Пьер Бобо,то на Вас не угодишь,
топ81еиг е$1 уга1теп1 ИИНс11еххх/гт' (Р. 8. Валя Дубинина, уроженка Ижоры
близ Петербурга: «Твоя чухоночка ей-ей, гречанок Байрона милей»)»
(от 15.1У.48).

В каждой своей беседе, в каждом своем письме он разбрасывал фразы
или строки, согретые добродушной усмешкой. В его юморе не было
ни грана язвительности, ни капли желчи, ни тени неприязни к изо-
бражаемому предмету — неслучайно он как-то упомянул, что любимый
его французский юморист Куртелин. То он неожиданно вспоминает
о Щапове: «Уважаю в тебе, Ольга, рабочую единицу!» — писал Щапов,
предлагая руку и сердце своей избраннице. Пил он исключительно спирт
приправленный перцем, и умер от беИпит 1гетеп8ХХ1Х. Был, впрочем,
очень серьезным исследователем раскола» (от 17. VI. 49). Почему же он
вспоминает о Щапове? «Вспомнил я это потому, что на днях получил
восторженное письмо, в котором неизвестная мне курсистка пишет, что
“уважает (во мне) рабочего человека”. Знай наших!»

То он сообщает о том, что теперь по Академии пошел слух, будто он,
Тарле, пьяница.

— Да что Вы? Каждый знает, что Вы в рот хмельного не берете, —
засмеялся я.

— Не говорите так уверенно. После поездки на сессию Академии
в Свердловск мнение обо мне может измениться. Случилась пренепри-
ятная история.
Он поджимает губы, но глаза его смеются.

— И всему виной милейший Н. Н.

— Да что Вы! Никогда Н. Н. не станет о Вас распространять порочащие
слухи.

— А Вы, мой друг, не торопитесь с заключением. На сессию в Сверд-
ловск ехал, конечно, и он, а вагон был целиком академическим444. Утром
я не читал сводки Информбюро и прошу его как-нибудь ее раздобыть,
попросить у кого-нибудь в вагоне. Минут через десять он возвращается
и мнется. Потом говорит: «Вот досада! Обошел весь вагон, просил у всех
для Вас, Е. В., водки, и ни у кого не оказалось/». Какой водки?! Да я ведь
просил не водки, а сводки! Уверен, все решили, что Тарле с раннего утра
не может прожить без водки! Как вам покажется!

Из больницы, куда он был доставлен в плохом состоянии, он писал:
«Ночью во время бессонницы пришла в голову мысль. Ну как возможно
человеку, знающему, что есть “ночевала тучка золотая...”, сесть и напи-
сать (текстуально) такое (все тот же 7)ХХХ1: “Пойми же, Валентина, что
Вернер Зомбарт — первая ласточка буржуазной весны, а Бернштейн —
первая ее жертва!” И писал балда, и писал, и писал. Почему? И Вален-
тина любила его не меньше, чем Бэла Печорина! О, женщины! Если бы
не Шекспир, то я бы лично сказал все, что нужно о них. Любовь жен-
щины — это ампли туда колебаний между 2 и Лермонтовым, а посре-
дине (приблизительно) на этой волнистой линии Тарзан (ближе к 7)»
(от 25.11.54).

Его выпускают из больницы, но проходят месяца два, и он снова
в больнице: этот последний год перед концом был очень для него
мучителен, он хорошо знал, что болезнь его смертельна, но и теперь
не мог пройти мимо любого повода, который помог бы ему улыбнуться.
Он пишет: «Выгляжу я как "ах, какой, не правда ль, мама, постоялец
наш удалый! Мундир золотом весь шитый и как жар горят ланиты”*0001.
Как видите, интерес к серьезной поэзии жив во мне по-прежнему»
(ОТ26.У.54).

Когда он писал эти строки, улыбка, я уверен, облегчала ему физиче-
ские страдания. И когда спусгя полгода я прощался с ним (его снова пере-
везли в больницу) и знал, что мы больше никогда не увидимся, — он так
же, как все эти годы, просил меня повторить «для Ольги Григорьевны»
какую-то придуманную мной забавную историю и также жадно «тянулся
к смеху», а на лице его не угасала такая знакомая, добрая улыбка.
4

Каждый, кому приходилось беседовать с Е. В., скоро обращал вни-
мание на легкость, с какой он в ходе беседы сообщал многочисленные
сведения, которые, казалось бы, должны были находиться за пределами
его интересов. Поначалу эта особенность воспринималась как большая
разносторонняя эрудиция — я имею в виду, конечно, не профессиональ-
ную эрудицию большого историка, которая производит впечатление
на всех тех, кто знаком с его историческими работами, а редкую по
диапазону осведомленность в разных областях гуманитарных наук.
Но такое впечатление рождалось только на первых стадиях общения
с Е. В. Очень скоро собеседник его становился в тупик: ему начинало
казаться, что непосредственно перед встречей с ним Е. В. приготовил
ряд «сюрпризов», а именно специально запомнил какие-нибудь про-
заические и поэтические цитаты, чтобы поразить его воображение.
Но такому предположению, — не говоря уже о том, что не каждый новый
знакомый Тарле мог быть столь самонадеян, — мешали два обстоятель-
ства: во-первых, цитаты бывали очень длинные и быстро нельзя их было
выучить, во-вторых, поражал прихотливый вкус Е. В., затратившего
время на запоминание произведений, которые нередко этого не заслу-
живали. Поэтому надо было найти другое объяснение. Но какое?

Поэт Федор Сологуб, оказавшийся случайным соседом Е. В.
на каком-то публичном обеде, ко торые были в ходу до Октября, был оша-
рашен, услышав отЕ. В. свое длинное, забытое им самим стихотворение,
включенное им в роман «Тяжелые сны» и не печатавшееся отдельно.
Известный наш журналист Д. Заславский на конгрессе во Вроцлаве
в 1948 г.хххш услышал от Е. В. длинную цитату из своей статьи, напи-
санной им по поводу юбилея Кони лет за 40 до вроцлавской их встречи.
Как-то случайно я упомянул в беседе с Е. В. имя Неведомского, одного из
наших ранних марксистов, литеразурною кри тика и известного перевод-
чика научных произведений. Неведомский никогда не был поэтом, но,
должно быть, когда-то тиснул несколько третьесортных стихотворений
в периодической печати. И вдруг Е. В. спрашивает меня:

— А хотите познакомиться с поэтическим гением Неведомского?

И гут же читает длиннейшее — и бездарное — сочинение упомянутого
критика.

В другой раз я застал Е. В. за чтением. Спросил, что он читает.
— Воспоминания автора «Тарантаса».

Я взял у него книгу гр. Соллогуба и начал перелистывать.

— Я сегодня в таком настроении, — сказал Е. В. — что буду Вас эпа-
тировать. Вот прочтите. — Он указал на одну из страниц: — Читайте
внимательно. И следите. — А затем он начал медленно скандировать
стихи, только изредка чуть-чуть запинаясь, но ни разу не споткнувшись.
Я следил по тексту: чудеса! Передо мной была проза, а Е. В. читал пере-
ложение этой прозы в стихи.

— В чем дело, Е. В.? Откуда это переложение? — спросил я, когда после
длительного чтения Е. В. остановился.

— Вы слышали имя Конрада Лилиеншвагера?

— Это псевдоним Добролюбова?

— Вот именно. Я что-нибудь пропустил?

— Ничего не пропустили. Но где это Вы нашли и зачем выучили?

— Выучил? Да я никогда ничего не заучивал, я только запомнил. Читал
«Свисток» — Вы когда-нибудь читали эго приложение к «Современнику»?
Когда читал, не помню, думаю, лет пятьдесят назад, а может и больше,
и запомнил.

Я хорошо знал, что Е. В. не «заучивал», а просто, как он всегда гово-
рил — «прочел и запомнил», но мне не всегда удавалось воздерживаться
от восклицаний, выражающих изумление, когда Е. В. вдруг приходила
охота развлечься, вспоминая всеми позабытые прозаические и поэти-
ческие опусы десятков писателей и поэтов.

— Но как же Вы вспомнили Лилиеншвагера, когда мы о нем не гово-
рили?

— Очень просто, я читал Соллогуба и вдруг в памяти всплыло пере-
ложение этого куска в «Свистке» — вот и все, — смеялся он. — Ну, согла-
ситесь, когда я околею, мир не будет знать этих стихов!

Сколько раз я слышал эту фразу после чтения каких-нибудь виршей
Минаева, Буренина и подобных им версификаторов; однажды он спро-
сил меня:

— Вы слышали имя такого журналиста В. Жаботинского?

— Ну, как же. Осатанелый сионист. Он писал в либеральных газетах.

— Вот-вот. Он был также и поэт, писал под псевдонимом. Хотите,
я прочту Вам из его книжки? Я ее когда-то видел. Слушайте. — И он про-
чел несколько строф. — Мо1у еще. Хотите?
У Е. В. была «цирковая» память. В недрах ее задерживались не только
Жаботинские и Минаевы, но в первую очередь наши классики: Пушкина,
Лермонтова, Некрасова он мог читать наизусть когда угодно и сколько
угодно, ему ничего не стоило «вспомнить» крупные отрывки из «Вечного
мужа» или из «Бобка» Достоевского. Беседуя, он без малейших усилий
«вспоминал» исторические факты и исторические докумен ты — законода-
тельные акты, отрывки из воспоминаний, из переписки исторических лиц,
эпизоды из жизни их и т. д. И, слушая его, нельзя было не думать о том, ч то
такая «патологическая» память, безусловно, могла бы погубить историка,
могла бы так загромоздить его сознание фактами и чужими комментари-
ями к ним, что через эти завалы не пробилась бы ни одна самостоятельная
его мысль, ни одна оригинальная концепция. И тем более реальна была
эта угроза, чем меньше походил Е. В. на образ «гуляки праздного».

В самом деле, как далек был реальный академик Тарле от этого клас-
сического образа! Е. В. был «одержим» работой. В семь часов утра (еще
незадолго до конца своего) он уже сидел за письменным столом; он
работал и по ночам, так как сплошь и рядом большую часть ночи не спал
и ставил в тупик врачей, не часто встречавших такие тяжелые случаи
бессонницы. Он обладал завидным даром переключаться на работу
немедленно вслед за тем, как устранена была очередная помеха, а этих
помех в течение уплотненного его дня было великое множество. Когда
в 1943 г. его перевезли в больницу, где ему предстояла тяжелая опера-
ция, он захватил с собой рукопись и материалы и писал, не отрываясь,
вплоть до часа, назначенного для операции. А через несколько часов
после возвращения из операционной, невзирая на противодействие
врачей, настоял на том, чтобы ему дали возможность продолжать работу.
Когда я пришел к нему на следующий день после операции, я увидел
его постель, усеянную листами рукописи и книгами. Во время своей
поездки в Закавказье он пишет: «Очень много работаю в вагоне над
Екатериной II. Книг взял много» (от 31Л/.44). Еще через три года такая
же поездка; из Гагр (где «все что от природы — прекрасно») он пишет:
«Я туг кое-что пописываю. Я на дачах — не умею. Мы которые трудящие.
И без работы я околел бы здесь со скуки» (от З.Х1.47).

И он работал, работал и в больнице, и в вагоне, и на дачах, работал,
невзирая на постоянное физическое недомогание, часто переходившее
в физические страдания. Когда диабет — был такой период — обострился,
я сказал ему как-то:
— Физиология имеет свои законы, Е. В., сахар в организме ослабляет
трудоспособность.

В ответ он улыбнулся:

— Э, нет, что-то не так. У меня она, увы, не ослабляется.

А месяца через три я получил из Ленинграда письмо: «Мы уже 7 сен-
тября думаем выехать в Москву. Но здесь гак хорошо, что еще не хочется.
Написал часть УшаковаХХХ1У. Здесь упоительный (! — Е. Л.) военно-
морской архив» (от 27,УШ.45). Не каждому придет в голову избрать
этот эпитет применительно к архиву, но под пером Е. В. в нем не было
художественного преувеличения. Он получал подлинное наслаждение
от исследовательской работы, и сколько раз я ни пенял ему за то, что,
прожив такую полную жизнь и обладая замечательным даром рассказ-

чика, он не выполняет своего долга перед читателем — не диктует своих
воспоминаний, он каждый раз отвечал мне одно и то же:

— Я, знаете ли, еще не так стар, чтобы писать мемуары. Пока могу,
надо работать, а вот когда состарюсь, пожалуй, последую Вашему совету.

Такой ответ услышал я от него и в августе 1943 г., после окончания
«Крымской войны*, и весной 1948 г., когда он приступал к исследованию
о Северной войне и о шведском нашествии на Россию.

Помнится, после окончания им II тома «Крымской войны» я спросил
его, что он теперь делает. Он ответил:

— Думаю. Сижу перед листом бумаги, рисую чертиков и думаю.

Это была пора подготовки им очерка «О приемах буржуазной дипло-
матии* для III тома «Истории дипломатии»50®7, и, закончив обдумывание
очередной порцией чертиков (рисовать, увы, он ничего, кроме чертиков,
не умел!), он с большим подъемом начал писать. Как всегда, он писал
быстро, писал от руки, авторучкой (авторучек у него было много, он их
постоянно ломал, и при полном безразличии к вещам, окружающим его
в быту, он был неравнодушен только к хорошей авторучке). Пишущей
машинкой он не умел пользоваться и свои научные работы никогда
не диктовал. Но темп, с которым он писал свои исследовательские
работы, был всегда очень высок — значительно большая часть времени
уходила у Е. В. на подготовку работы. Так, например, свое исследование
о Северной войне и о шведском вторжении в Россию он начал в июле
1948 г.; уже в начале октября у него были написаны первые десять листов,
а все исследование размером до сорока авторских листов закончено было
в мае 1950 г., причем параллельло этой работе он не только вел работу
с аспирантами и не прекращал печатание научно-публицистических
статей, но и заново отредактировал и дополнил для третьего издания
«Крымскую войну». И не успел он закончить «Северную войну», как
перешел к новым работам.

Итак, не одна только феноменальная память могла подсечь крылья
ученого Тарле и превратить его книги в перепевы чьих-то чужих идей,
но и замечательные систематические, неослабевающие поиски, поиски
изо дня в день все новых и новых материалов — дьявольская его рабо-
тоспособность. При такой памяти и такой способности погружаться
в свою профессиональную работу из ученого Тарле мог выйти книго-
чей, и только. Едва ли требуется доказывать, что этого не случилось, —
любая страница его наследия, будь то специальное исследование или
научно-публицистическая статья, написана так увлекательно, так живо,
так мастерски, что каждый даже не очень осведомленный в вопросах
истории читатель почувствует эти качества исторической прозы Тарле
не менее остро, чем своеобразие его трактовки знакомых ист орических
событий. В нашей историографии так умел писать только Ключевский,
но научная его продуктивность была неизмеримо меньше продуктив-
ности Тарле. Каким же надо было обладать Е. В. исследовательским
талантом и какой высокой литературной одаренностью, чтобы такая, как
у него, память и такая его жадность к накоплению профессиональных
знаний не засушила его манеры повествования по образу и подобию
стандартных цеховых опусов.

А когда я вспоминаю его одержимость научной работой, когда я вспо-
минаю, что в течение последних двух лет жизни он несколько раз бывал
на грани смерти, но не прерывал занятий и отступил от своей тради-
ции только в одном отношении — диктовал А. В. Паевской очередную
научную статью (от слабости он уже не мог пользоваться авторучкой),
мне всегда приходят на намять вот эти строки из его письма: «Читаю
автобиографию Костомарова, — и он с каждой страницей вырастает
как моральная личность подвижника науки. С каждой страницей!
Сгезсепс1о!х>,л' Суховато, небрежным языком — а нельзя оторваться.
Главное — он не сознает своей громадности моральной. И это при тяж-
ких, десятилетиями длившихся страданиях, и под кошмаром грозящей
слепоты, и при десятилетней ссылке» (от 7.УП.49). И от Костомарова
мои мысли всегда обращаются к другому подвижнику науки — Евгению
Викторовичу Тарле.
5

Литературное дарование Е. В. столь очевидно, что нет нужды его
доказывать: достаточно перечитать его характеристики Наполеона
(«Наполеон»),термидорианцев и «последних монтаньяров» («Жерминаль
и Прериаль»),Талейрана («Талейран»),Кутузова («Нашествие Наполеона
на Россию») и Екатерины II («Екатерина Вторая и ее дипломатия»),
Петра I и Карла XII («Северная война»), Николая I, Алексея Орлова
и др. («Крымская война»), блестящую галерею политических деятелей
(«Европа в эпоху империализма») и т. д., чтобы отвести Е. В. место
в первом ряду выдающихся европейских и наших историков — мастеров
исторического портрета. Для лепки таких портретов, какие им созданы,
недостаточно глубоких исторических знаний, нужен талант художника,
талант Карамзина и Ключевского, Моммзена, Мишле и Маколея. И неуди-
вительно поэтому, что художественная литература была постоянным
источником и стимулом его научного вдохновения. При этом интересно
отметить: роль художественной литературы как источника эстет ического
восхищения усу1ублялась для Е. В. также тем, что этот ис точник был для
него единственный.

Ни музыка, ни пластическое искусство не давали ему удовлетво-
рения. Он добродушно подшучивал над полным отсутствием у себя
музыкальности и не проявлял интереса к живописи или скульптуре.
Он ценил только некоторые портреты любимых им писателей — те
портреты, которые, по его мнению,точно передавали психологические
особенности оригинала. При этом он категорически отвергал какие бы
то ни было искания в области формы и требовал реализма в духе наших
передвижников. Что до собственных изображений, то по неизвестной
мне причине он всячески старался уклониться от позирования. Когда
это не удавалось и приходилось уступать настоянию общественных
организаций, он приходил в сквернейшее расположение духа и заранее
восстанавливал себя против портрета. Помнится, он ни за что не хотел
повесить на стену автолитографию Верейского, нарисовавшего его
прекрасный графический портрет; превосходный портрет маслом,
написанный таким большим мастером, как И. Грабарь, держал у себя
в комнате повернутым к стене, пока его не отвезли на выставку, а от
предложения позироватьталантливому скульптору Слониму решительно
отказался после нескольких сеансов, и скульптор заканчивал бюст без
«натуры»хххх’’. Так же отрицательно относился он и к фотоснимкам,
а потому только на «неожиданных» для него фото можно увидеть его
улыбающимся, но когда его предупреждали о съемке, лицо молниеносно
становилось хмурым. Как-то я стал рассматривать весьма удачное его
фото, и вдруг он совершенно серьезно сказал:

— Да разве у меня такой подбородок, как на фото? Если гаком — это
ведь ужасно!

Такое же равнодушие, как к музыке и пластическим искусствам, Е. В.
проявлял и к театру всех видов, а также к кино — ко всем зрелищам.
Было, впрочем, одно исключение: спектакль «Горе от ума», который он
видел несчетное число раз и каждый раз смотрел с неослабевающим
интересом. Все лучшие русские актеры начиная с 90-х гг. прошли перед
ним в грибоедовских ролях, но, беседуя с ним об актерском исполнении
комедии, нетрудно было заметить, что он каждый раз смакует не те или
иные режиссерские или актерские находки, а звучание грибоедовского
стиха, вошедшего во фразеологию русской речи. Наслаждаясь коме-
дией, Е. В. тем именно и отличался от любителей театра, что гутировал
не трактовку образов актерами разных традиций, поколений и степеней
мастерства, а интонационное богатство грибоедовского афористиче-
ского стиха, который он знал наизусть. И поэтому его никак нельзя было
вызва ть на спор о достоинствах и недостатках того или иного Фамусова:

он не желал запоминать и потому не запоминал, чем отличается один
Фамусов от другого — он приходил в театр не судить исполнение роли,
но восхищаться талантом Грибоедова, создавшего у нас непревзойден-
ный образец стихотворного сценического языка. Разумеется, он был
полон благодарности исполнителям комедии (часто любил вспоминать
Чацкого-Юрьева и постановку комедии в Александрийском театре, а из
московских театров предпочитал постановку Малого театра), но на
первом месте для него был не театр Грибоедова, а его драматургия и пре-
жде всего — художественное очарование его стиха.

Художественное слово — этот единственный для Е. В. источник
научного вдохновения — имело великую над ним власть. Мне редко
приходилось видеть такую, как у Е. В., непосредственность восприятия
художественного слова, такую, как у Е. В., восхищенную реакцию на те
или иные стихотворения или отрывки художественной прозы наших
классиков. Его необычайная память помогала запомнить огромное
количество стихов Пушкина, Лермонтова, Некрасова и отрывков прозы
Толстого и Достоевского. Как только наступали для него минуты пере-
дышки в работе — его рука тянулась к кому-нибудь из них. И, если .мне
удавалось заставать его за этим занятием — за перечитыванием — в кото-
рый раз — любимого классика или присутствовать при чтении им вслух
(для Ольги Григорьевны) каких-нибудь драгоценных для него страниц, —
я наблюдал воочию, как потрясало Е. В. эстетическое переживание. Его
эмоциональная реактивность напоминала мне восприимчивость отрока,
которому впервые открывается мир прекрасного, — над этим большим
ученым и старым человеком, в самом деле, время было не властно.
И достаточно было после чтения Пушкина или Лермонтова затронуть
какой-нибудь факт из их биографий, чтобы убедиться, насколько
известны ему не только детали их жизни, но и споры по этому предмету
между узкими специалистами-литературоведами (всем памятна, кстати
говоря, полемика Е. В. с Б. Томашевским о задачах пушки поведения )ХХХУ1!|.

Е. В. никогда не менял литературных вкусов, всегда оставался верен
реализму классиков. Иллюстрацией может явиться забавный отрывок из
письма, полученного мной от Е. В. из Ленинграда с оказией перед изда-
нием мною беллетризованной биографии «Диккенс»ХХХ1Х: «Жду Вашего
Диккенса. Я уже знаю, что начнете, как мне нравится, родился тогда-то,
там-то, родители — то-то и пр. А не так: “Он потянулся, чихнул. И рывком
родился. А кругом теснились облака со вспотевшими боками. Он погля-
дел и тоже вспотел”. Вообще будет хорошо, как у Вас бывает, когда Вы
пишете в реалистической манере...» (от 24.1Х.46). И, разумеется, когда
речь идет о литературном языке, память его подсказывает примеры из
русской классической ли тературы. В другом письме — из больницы — он
пишет: «Я с Вами согласен, что язык есть нечто исключительное и ирра-
циональное. “Ну, что ж, пойдем! — сказал Раскольников, лениво глядя
(подчеркнуто Е. В. — Е. Л.) вдоль улицы” (это когда мещанин у ворот при
дворниках, заподозрив, приглашает идти в участок). Ведь никто даже
не вспомнит туз о слове “лениво”. Никто!»

Как художник чувствовал Е. В. прелесть фольклора. Поминая недо-
брым словом язык одного из писателей, он пишет в том же письме:
«А вот у безымянных поэтов, чуждых Ы$й БГе’а41,, язык прекрасен:

Ен- деревень-деревень Калуга,
Деревень-Ладога моя!

Эх, Тула, Тула, Тула,
Тула родина моя!
Эээх, как завел Пахома басом,
А Ерема дишкантбм!
Зарежьте Н. Н. — он так не споет. А Тургенев (не Н. Н. чета) не скажет:
Мы пришли на остров дикой,
Где ни церкви, ни попов.
Зимовать в нужде великой
Здесь привычен зверолов.

Так ужель с моей голубкой
По ночам нам розно спать?
Буду я песцовой шубкой,
Буду лаской согревать?

И уже “Воеводу ” Тургенев в 1877 году не написал бы, стихия языка
затуманилась уже. Вот я теперь ответственный редактор разных орш’ов...
Так вот, читая сей псевдорусский язык — откуда он?» (от 25.П.54).

Перед глазами у меня больничная палата и изможденный, измучен-
ный физическими страданиями старик, которому еще трижды суждено
побывать в той же больнице, прежде чем благодетельная судьба не поло-
жит конец его страданиям. Это случится уже месяцев через десять после
приведенного письма, в котором художественная память Е. В. помогает
нам почувствовать, каким он был тонким ценителем выразительных
средств художественного слова.

В письмах он пользуется любым поводом, чтобы заявить о преклоне-
нии перед художественным гением любимых им писателей и объяснить
основания своих оценок. В одном из писем мне захотелось поддраз-
нить его, «поставив на вид» обожаемому им Лермонтову его известную
ошибку в переводе четверостишия Бернса, данного Байроном эпигра-
фом к поэме «Абидосская невеста». Как известно, Лермонтов понял
английское слово клпсПу («нежно») в связи с немецким Кгпс! («ребенок»),
и потому первая строка звучала у него: «Если б мы не дети были». С какой
горячностью Е. В. доказывал право Лермонтова на ошибку! Он отвечай
мне письмом: «Во-первых, тут “по-детски” лучше (подчеркнуто Е. В. —
Е. Л.), чем “ктсПу” (по существу), а во-вторых, что же отсюда следует?
Лермонтов никогда точно не переводил, и у него выходило всегда лучше,
чем у архиточных переводчиков или чем у авторов, даже лучше, чем
у Гейне (а о Бернсе и говорит ь нечего). Будто "На севере диком стои т оди-
ноко” — точный перевод! Будто сПе Эеске очень точно переводить “как
ризой одета она”. Но риза туг в 10 000 раз лучше "одеяла”. И я заметил,
что если кто очень занят этим к 1пс11у, тот не весьма чует великость этого
нашего алмазного Казбека (так Е. В. часто называл Лермонтова. — Е.Л.).
Но Вы чуете. Оттого я и сержусь. А знаете ли Вы, что ктс11у и к]пйгей —
одной семантики? И что от ктс!гес1 до Ктбег — рукой подать. Семан-
тическая группа этих англо-саксо-юто-фрисландских слов переплыла
Северное море прямым поручением на восточный берег Британии.
И конечно "ошибки"’ Лермонтова страшно кстати!»

И Е. В. пользуется подходящим случаем, чтобы внушить мне такое
же благоговение к поэтическому гению Лермонтова, с каким сам всегда
к нему относился. Он продолжает: «А“Воздушный корабль!” Почитайте
анализ этого “перевода”, сделанный покойным М. Н. Розановым! Еп
ге&агб оба текста, и можно лишь онеметь от восторга, что Лермон-
тов из такого булыжника сделал такую бесценную жемчужину, такую
нездешнюю музыку! А уж там таких ктсПу не перечесть. Так, только
ошибками, наш чародей увел нас из бидемайеровского зейдл и невского
К1ау1егаЬеп6хи — в музыку ночи на океане, откуда-то жалующуюся и о
чем-то плачущую. И все ошибки! Уж такой был неграмотный бедняга.
Плохо учили в кавалерийском училище языкам! Да если б Лермонтов был
вполне точен, то у нас и было бы еш $ап2 пеПез СесИсМсЬеп1 4 Зедлица
и не было бы этого фантома ночных морей, этого бессмертного "Воз-
душного корабля”. И Вы, такой тонкий ценитель поэзии, интересуетесь,
“точно” ли перевел Лермонтов то или иное слово из малюсенького
Бернса, который был для него только канвой, как и Зедлиц, как и Бар-
бье и др. И, конечно, лучше, эмоциональнее, страстнее, чем “дети”, тут
нельзя сказать!» Одна мысль о том, что эта смысловая ошибка Лермон-
това может хотя бы в малейшей степени бросить тень на великого поэта,
приводит Е. В. в священный трепет. И поистине никто не дал бы отповедь
всем сторонникам Бернса лучше, эмоциальнее, страстнее, чем сделал
это Е. В. Свою отповедь он кончает так: «П1х1Х1*ти. О моем Лермонтове
не могите: я его не уступлю никому» (от 9.1.49).

За неделю до этой отповеди он писал: «С упоением читаю только что
вышедший II-й том "Литературного] наследства” (о Лермонтове): еще
интереснее 1-го тома. Грусть... Не уберегли этот алмазный Казбек поэ-
зии... "И томим зловещей думой, полный черных снов...”. Это он о себе
писал и черные сны видел тоже о себе...» (от 2.1.49). А через несколько
месяцев он снова пишет: «Купил новое четырехтомное полное издание
Лермонтова (1949 г.) и читаю, как в первый раз. Был всего гусарский
поручик, а посмотрите, как писал!» (от 8.У1.49).
Если кто-нибудь не признавал великого поэтического дара Некра-
сова, Е. В. не мог с этим примириться, а «Коробейников» считал одним
из самых совершенных стихотворений в русской литературе. Сколько
раз я заставал его за Некрасовым, которого он любил читать Ольге Гри-
горьевне!

Среди художников-публицистов было у него два любимых имени:
Щедрин и Герцен. Как-то я подарил ему довольно плохую фоторепро-
дукцию с портрета Щедрина, о котором он не раз говорил мне, что,
«конечно, это самый сильный сатирический писатель мировой литера-
туры». Е. В. долго не выпускал из рук наклеенную на паспарту репродук-
цию и несколько раз повторил: «Вы посмотрите, какое мятежное лицо!»,
а затем вдруг добавил:

— Вы знаете, что он никогда не улыбался!

На следующий день я увидел паспарту со Щедриным на полке диван-
ной спинки в самом центре комнаты. Е. В. снова, глядя на репродукцию,
сказал, что вчера после моего ухода он в течение получаса не мог ото-
рвать взгляда от этого лица. Л в одном из писем — в том, где он пишет
о «Литературном] наследстве», посвященном Лермонтову, он сообщает:
«Кстати, меня распотешил Щедрин (в его письмах). Тургенев в 1862 г.
очень некрасиво себя держал, каялся в знакомстве с Герценом, ругал,
где ненужно, нигилистов и пр. Ему за это — общественно — влетело,
он сконфузился, обиделся, уехал надолго за границу. В 1865 г. приехал
в Петербург, и Щедрин пишет в письме к Елисееву: “Кстати. Тут Тургенев.
Сей старец дорог нам, он блещет средь народа священной памятью 62-го
года”хи\ Взя ть стих Пушкина о Шишкове и о 12-м годе — и сунуть его
сюда, без пояснений, без продолжения и без кавычек, и когда Тургеневу
(поседевшему в молодос ти) было всего 47 лет от роду, согласитесь, что
это ехидно и потешно».

Герцена он не только любил с давних пор, но работал над ним,
и в ряде больших статей («Неизданные письма Герцена» (1908 г.), «Герцен
и германская государственность» и «Афоризм Герцена» (1915 г.), «Письма
Герцена к Эдгару Кинэ» (1918 г.)) отразилась его оценка художествен-
ного таланта Герцена. В письмах из Ленинграда он возвращается к ней
не раз: «Я работаю над Екатериной|, но, увы! не весьма успешно. Упи-
ваюсь чтением моих здешних книг — Герцена е!с... е!с... Как он пишет!
(«По вот послышался и густой, тяжелый, сытый голос Таймса, и Таймс
благосклонно протянул нам свою жирную лапу»). Так только у Герцена
выходит!» (от 17.У1.46). И еще: «У меня период кейфа и чистых нег — как
говаривал Александр Сергеевич — т. е. я ни бельмеса не делаю, а сижу
в глубоком кресле и перечитываю Герцена. Его гениальность по своим
размерам равна бездарности Огарева» (от 15.УП.46). И снова через месяц,
оттуда же, из Ленинграда: «Я упиваюсь его (Герцена. — Е. Л.) 22 томами
и, читая их в десятый раз, нахожу в них новые и новые пучины красоты,
поэзии, художества и полета мысли. Особенно художества! Он — целый
микрокосм мысли, чувства (искреннего, чистого, свежего, настоящего)
поэзии, блеска дивного остроумия. Я его так люблю, что этого на одной
открытке не напишешь, а посему умолкаю» (от 23.У1П.46).

Е. В. не мог спокойно говорить о художественном таланте Толстого.
Все лицо его светилось счастливой улыбкой, когда он цитировал наизусть
длинные абзацы из «Войны и мира» или «Хаджи-Мурата». Мы не раз
говорили с ним о толстовской философии истории, но рассуждения
Толстого он всегда называл «неудачными». Что до «Хаджи-Мурата»,
то в одном из писем, о котором еще придется упомянуть, Е. В., вспоми-
ная окончание «Вечного мужа», пишет: «Так же, как Лев Толстой: взял
почти буквально из воспоминаний Полторацкого, мазнул чуть-чуть
перышком — и вышли бессмертные главы “Хаджи-Мурата”» (от 22.1У.48).

В минуты отдыха он ищет новые материалы о Толстом или пере-
читывает хорошо ему известные. Вот он сообщает: «Я перечитываю
“Литературное] наследство'' (II том о ТолстОхМ). Критик С. Навалихин
в журнале “Дело” писал о Толстом (по поводу «Войны и мира»), что
Толстой "неумный, ограниченный в кругозоре, но речистый офицер"
(текстуально). И Толстой злился, обижался, нереста,'! на целый год читать
газеты и журналы» (от 4.Х.1951).

Необычайная намять Е. В., позволявшая ему помнить когда-либо
прочитанные страницы любимых авторов, не мешала ему вновь и вновь
ими наслаждаться. Но с особой жадностью он искал новые публикации.
В другом письме мы находим: «Читаю новые томы советского издания
Льва Толстого. Перелистывая, набрел на такое морсбХ1Л: "русские либе-
ралы думают, что они незаметно от правительства будут проводить свою
программу: это все равно, что усесться у ног человека и начать посте-
пенно отпиливать у нет ногу и надеяться, что это ваше занятие будет
для него незаметно”. Вспомнил это ни с того, ни с сего. Это Лев Толстой
писал в древности — сорок пять лет назад. Вообще эти новые томы дают
массу неизданного» (от 29.XI.48).
Помнится, я принес Е. В. автолитографию работы большого худож-
ника Леонида Пастернака, который зарисовал Толстого за письменным
столом. Радость Е. В. меня даже удивила, а в одну из наших последующих
встреч он сказал:

— Иногда я подолгу смотрю на этого человека. Вы только вглядитесь:
какой замечательный у него затылок!

Расшифровать это замечание можно было только в одном смысле: ему
казалось, что художник нашел необходимую и убедительную форму для
воплощения художественного гения Толстого и его воли.

Но следует признать, что наиболее пристальное внимание Е. В. при-
влекал Достоевский. Память помогла ему разбираться в наследии Досто-
евского с не меньшей свободой, чем ученому-литературоведу. Ему были
хорошо известны все исследования достоевистов, а сам он то и дело сопо-
ставлял исторические факты с отражением их в творчестве Достоевского.
Образцом таких сопоставлений является, например, следующий абзац:
«Скажите милой Н. Н.ХТЛ!, чтобы она 1) достала П. Ковалевского “Стихи
и воспоминания” 1912 г. и прочла там очерк о М. Глинке, а затем 2) пере-
читала бы в “Вечном муже” сцену у Захлебниных. У П. Ковалевского идет
об этом самом (подчеркнуто Е. В. — Е. Л.) вечере с Глинкой и у П. Кова-
левского мелькает молодой Вельчанинов (явственно!). Золотенькая моя
Н. Н., умоляю, прочтите!» (от 15. IV.48).

Эта мысль не дает ему покоя. Через неделю он пишет в письме,
о котором я упоминал в связи с «Хаджи-Муратом»: «Я и вечером в кресле
и жалею, что Вас нет здесь. “Поговорим о славных днях Кавказа, о Шил-
лере, о славе, о любви”. Передайте Н. Н., что я не принимаю никаких
отлыниваний (Р. 8.: чуть не написал: отланиваний): пусть обратится
к Паевской от моего имени, попросит достать ей из любой библиотеки:
П. Ковалевский.“Стихи и воспоминания”. СПб., 1912 и там пусть прочтет
о Глинке, а прочтя, пусть еп ге^агс! прочтет конец главы “У Захлебниных”
из “Вечного мужа” (когда в час веселый откроешь ты губки и мне завор-
куешь нежнее голубки...). Ведь эпизодический красивый юноша на вече-
ринке — Глинка (у П. Ковалевского) — это, конечно (подчеркнуто Е. В. —
Е. Л.) молодой Вельчанинов! Как это характерно для гения! Не то угадал
интуицией, не то в пол-уха услыхал о вечеринке — и сразу же воссоздал»
(от 22.1У.48). Л вслед за этим идет упоминание о Толстом...

Достоевский был его «вечным спутником». Достоевский потрясал его
не только художественным гением, как потрясал Толстой, но шквалом
идей, которые рождались постоянным с ним общением, а о некоторых
его произведениях Е. В. думал чаще, чем о каких бы то ни было других.
И в частности о «Бобке». Как я уже говорил, он знал повесть почти цели-
ком наизусть, и мне глубоко запала в память одна с ним беседа.

Началась она с моего заявления, что умирать я буду с Гоголем. Под-
разумевалось — читать перед смертью. Е. В. сказал сразу:

— Л я, когда буду околевать, то с «Бобком». Ведь сколько я ни думаю,
я не могу объяснить, как мог Достоевский написать «Бобка». Ну скажите
мне — как он мог?!

Я попытался отделаться общими фразами, что это, пожалуй, наиболее
«Достоевская» вещь из всего его наследия. Но Е. В. был настойчив.

— Это не ответ. Погодите — Вы помните? — И он начал цитировать
большие куски из повести. — Не уклоняйтесь. Скажите, как могло ему
прийти в голову написать эти строки, если он верил в Бога? Подумайте
и скажите!

Я видел, что общими фразами не отделаться, и сказал примерно так:
— В «Бобке» Достоевский отплясывал на собственной могиле и пока-
зал самому себе язык. Это изощреннейшее кощунство, и Достоевский
в «Бобке» перверсирован больше, чем где бы то ни было. В этом смысле
я и полагаю, что «Бобок» — самая «достоевская» из всех его вещей.

— Но он-то верил в Бога? — спросил Е. В. так же настойчиво.

— Мне кажется, что «Бобок» доказывает обратное.

Е. В. долго молчал, затем сказал:

— Пожалуй, это так. Разве тот, кто написал «Бобок», мог верить в Бога!
Ах, какая это вещь! Чем больше я думаю, тем больше не могу от нее ото-
рваться.

И он долго смотрел вдаль, не мигая...

Но преклонение перед Достоевским не мешало ему весьма строго
судить тех его последователей, которые оправдывали «перверсирова-
нием» любую подлость и черпали вдохновение в «Дневнике писателя».
В частности, о В. В. Розанове он писал: «Читаю В. Розанова, который
есть (когда еще не околел) арифметическое среднее из 1) юродивого
настоящего, 2) юродивого прикидывающегося, 3) платного мерзавца,
4) эротомана-ханжи, 5) лжеца, клеветника и труса и 6) ^епеп?» мыс-
лителя. И все это с какими-то нарочитыми смягчениями (то, что Сер-
гей Агава называл ипе баше 1ё^ёгеп1егЦ Ыабоуап1:еХЕУП) (вроде того, как
не уеПе, а уегбоуап1е)ХЕУП|» (от 26.У1.50).
Отталкивание Е. В. от конфессионализма во всех его видах пре-
восходно иллюстрирует его отзыв о Владимире Соловьеве. Он пишет:
«Читаю переписку Вл. Соловьева. Не определил: на 25 или на 32 % он
кривляется, но что процентов на 70 (или 65) он вполне искренен — это
для меня факт несомненный. И — рядом с поражающими глубокой
эрудицией вещами — полтома (в его Собр[ании] сочинений) — какие-то
ослячье-дьячковские бормотания про великий пяток, великий четверток,
проповеди, переписка с (тоже поврежденным в уме) братом во Христе
епископом Штроссмайером еТс. е(с. “Так в ненастные дни занимались
они делом”... Эти рыхлые сонные 80-е годы располагали к этаким
разпейез. Прочтите непременно в Брокг|аузе]-Ефроне его статью о Све-
денборге. Непременно. Псих? Кривляка? И то и другое, конечно, но есть
и третье — неопределимое» (от 28.1.51).

Конечно, Е. В. не мог не быть под обаянием Чехова. «Упиваюсь, —
пишет он, — перечитыванием писем Чехова. Письма с дороги (по пути
на Сахалин) — верх совершенства, они стоят его лучших созданий. Я их
читаю за свое земное странствие, кажется, в 10-й раз, и наслаждение
совсем новенькое и самое острое» (от 26.У1.49). В другом письме он
предлагает мне перечитать «Рассказ неизвестного человека» и вос-
поминания (в «Красном Архиве») Льва Тихомирова, «скорбного, но под-
лого полупрохвоста». Е. В. сопоставляет эти две фигуры — героя Чехова
и известного ренегата Льва Тихомирова и бросает интересное замечание
о типичности обеих фигур. «Л. Тихомиров несчастен и антипатичен
до пес р!пз п11гах ' , — пишет Е. В. — “Неизвестный человек” — несчастен
и благороден. Навеяло ли Чехову или независимо? Без этого типа 80-е
годы были бы неполны, и Чехов был бы неполон. Перечитайте то и дру-
гое» (от 2.1Х.51).

Коснувшись тех литературных догадок, которые возникали у Е. В.,
когда его память сближала созданных писателями героев с истори-
ческими лицами, знакомыми нам по мемуарам, нельзя пройти мимо
характеристики другого известного мемуариста — графа Соллогуба,
автора «Тарантаса». Характеристика начинается с подшучиванья над
поэтом-символистом Соло1убом: «Еще читаю Соллогуба (не Федора:
«Расстегни свои крючочки и тесемки распусти! Тело, жаждущее боли,
непостыдно обнажи!»), а другого, графа Соллогуба. Он поверхностен
и подловат слегка, но воспоминания занятные». Тут память Е. В. подска-
зывает ему эпиграмму Минаева на Соллогуба — кто о ней помнит, кроме
Е. В.!: «“Как вы — я Пушкина знавал — его видал на Невском издали.
Об этом книжку я издал — точь-в-точь как вы когда-то издали. И тоже
я стихи писал — точь-в-точь как ваши — хромоногие. Так схожи с вами
мы вполне, ну, прямо, скажем, как немногие!" И теперь Минаев отравил
мне ч тение воспоминаний Соллогуба. А жаль, врет занимательно» (от
22.1У.48).

Е. В., отдавший большую часть своей жизни научной работе над про-
блемами всеобщей истории, весьма равнодушно относился к западной
классике; это парадоксально, но бесспорно. Его эрудиция в области
западной литературы была велика, но на художественное мироощуще-
ние западная классика нисколько не влияла. Интерес к ней был интере-
сом ученого, который мог, например, написать: «Видали ли Вы КоЬег!
АУузе ]аскзоп 8\уйТ Эеап апс! РазГог”? Занятно, стащил ли он у Сшупп’а,
ЬезИе, Ньюмена, {еаГз’а и как их там еще — или самостоятелен? Я книги
не видел — видел лишь анонс... Желчный ракальон был 51. РаГпск’з заису
Леап , но пикантен и занятен в каждой своей шельмецкой морщинке»
(ОТ21.Х.39).

Но когда наступали минуты отдыха после работы, лекции, совещаний,
после приема посетителей, рука его тянулась к русским классикам или,
скажем, к лесковскому «Отборному зерну», о котором он писал: «Читаю
в 40-й раз “Отборное зерно” Лескова. Знаете, это лишь под силу Чехову
было бы! Умоляю, прочтите!» (от 6.Х1.51). Только русское художествен-
ное слово было для него источником глубокого духовного наслаждения,
а вместе с тем и творческого вдохновения. И для меня не было неожидан-
ностью, когда в одной из бесед — это было 20 марта 1949 г. — я услышал
от него:

— А для меня русская история интереснее, чем любая другая. Больше
всего я люблю русскую историю.

Библиофафия научных работ Е. В. за последние пятнадцать лет его
жизни являются лучшим доказательством того, что эти слова не есть
эмоциональная декларация: работы Е. В. оставили глубокий след в рус-
ской историографии, а одним из стимулов для работы в разных обла-
стях истории России бесспорно является Великая Отечественная война
и послевоенная международная обстановка.

Но среди литературных классиков Запада одно имя вызывало вос-
хищение Е. В. — имя Мопассана. Как-то, не помню но какому поводу,
я выразил в письме сожаление, что французский классик слишком
большое место уделяет сексуальным переживаниям. В ответ на это
я получил темпераментную апологию Мопассана и его художествен-
ного гения: «Насчет Мопассана не согласен. Он реалист, и что же ему
делать, если французы этим самым так увлекаются. Ну, а Ваши Олдусы
Гаксли и прочие Маи^Иат’ы? Что ни строка,то зех арреа!, что ни абзац,
то форникэшьени. После Виктории они обесстыжели вконец. Мопассан
в “Ь’Ерауе”, в “М-е11е НогГепзе”141, еТс. нежен, тонок, глубок, поэтичен,
трогателен. Вольно же Вам читать его в дубовом переводе (а Мопассана
нельзя (подчеркнуто Е. В. — Е. Л.) переводить)! Ведь это все равно, как
(по словам Розанова по другому случаю) если бы Вас принудить читать
“Евгения Онегина” непременно в кратком пересказе Скабичевского.
Если б у меня в доме завелся Мопассан в переводе, то я его сжег бы
в печке. Мопассан — поэт, и поэт настоящий, но (подчеркнуто Е. В. — Е. Л.)
по-французски» (от 17.У1.1949 г.). Когда же я в ответной реплике шутливо
сравнил Мопассана с английскими драматургами эпохи Реставрации,
Е. В. подал реплику благодушную: «И Вас не угрызает совесть, что Вы по
поводу Мопассана помянули этих уичерлеевских ростбифов вроде его
Горнера и др. ещзбет €агтае!ип. Все они ттретНпегй Ыаск соа1иу сравни-
тельно с Мопассаном» (от 7.УП.49).

Но при том рабочем режиме, какой создал для себя Е. В., ни русская
классика, ни Мопассан не давали ему полного отдыха, когда утомленный
мозг в этом нуждался. В свое время Е. В. пренебрегал советами врачей
и расплатился хронической жестокой бессонницей; снотворные мешали
работе следующего дня, классика и Мопассан были бессильны бороться
с бессонницей. Надо было найти средство, которое могло бы целиком
разрядить мозговое напряжение; такое средство было найдено в виде
английских детективных романов. Они сохраняли для Е. В. несколько
часов сна в течение ночи.

Своими соображениями об этом увлекательном жанре он делился
не раз; эти соображения разнообразны: «Спасибо великое Н.Н., — пишет
он, — за книгу. Это — из той разновидности, которую я обозначаю № 2.
№ 1: сквайр Генри Пудинг зарезан, двоюродный брат заподозрен (ибо он
Ией аррагеп!:)1*, — но невзначай, однако гениальный скотлэнд-ярдовец
находит истину: убийца — скромная девушка 17 лет с голубыми глазами,
наиболее горевавшая. № 2: подозрительные четыре хари в лохмотьях,
со зловещим отблеском джина в глазах, в подвале Уайтчапеля настраи-
вают морфиноманку ограбить лорда Дэффа Носингэма е1с. Но из полу-
круглого бюро в момент ограбления выскакивает шантажист, и морфи-
номанка должна отдать ему добычу, а четыре Билля Сайкса (см. выше,
в подвале) систематически выслеживают зато шантажиста и угробливают
его, когда он завтракает в Бауоу. Видите, что родись я под другой звез-
дой — и может быть мир имел бы другого \Уа11асе'а» (от 24.1У39).

О своих вкусах в этом жанре он сообщает в другом письме: «Ото-
слал вчера Н. Н. ЭДаПасе’а. Ничего себе, лучше других его вещей. Но тоже
в стиле для шоферов: шайка, в зубах кинжалы, рычаг, бросаются, про-
шибают стены! Мне бы тихонькую ерунду Агаты Кристи, где старая тетка
действует шприцем Праваца!ЬУ1 (от 16.Х1.39). Упомянутый Уоллес вызывает
по другому поводу более резкую характеристику: «Он болван, увы! Ну что
за рассчитанная на мальчишек чушь, Яеебег в разгаре своих 1ес’ныхш
усилий стреляет не то горохом, не то клюквой из окна в контртеков. Это
не роман, а кинофильм для хулиганов младшего возраста» (от 24.У1.40).
Более снисходителен он к другому опусу: «Кончил ‘ТЬе Моок...”ЬУШ. Очень
занятно в начале и в Мй1е18р1еГе (как у Бондаревского), а в конце неиз-
бежная ерундистика с рпсе1е88'нымиих брильянтами в вазе — ни к селу,
ник городу... Словом, как всегда у теков (т. е. в детективных романах. —
Е. Л.).“Начнет как Бог, а кончит как свинья”» (от 24.У1.40).

Но бывало и так, что чтение какого-нибудь хитроумного «тека»
захватывало Е. В., а в таких случаях автору такого опуса доставалось
еще больше, чем бездарным образцам этого жанра. В одном из писем он
пишет об одном таком романе под заглавием «ТЬе К1п^ег»ЕХ: «Пусть Н. Н.
посмотрит конец: ракалья автор заврался и запутался, что сначала явно
ведя к тому, что Юп^ег это ВЙ88, разоблачаемый ЬотопсГом (что было
логически подготовлено и имело человеческий смыл), вдруг подвергся,
ни с того ни с сего внезапному припадку острого идиотизма — и сделал
Кгп^ег’ом самого д-ра Ломонда! Этот ослиный [нрзб.] т 1Ье йагк (1п 1Ье
азз-Пке зШркИГу)1*1: (даже меня, знающего своих Понпенгеймеров, пишу-
щих 1йе ЬсНоп’ы, — привел в оцепенение). Но до последней страницы
захватывающе интересно. Непременно пусть Н. Н. просмотрит конец
и скажет свое мнение. Мы бы с ней гораздо лучше распутали и закончили
эту вещь» (от 29.УШ.39).

Переключение работы мозга на другой регистр за чтением какого-
нибудь «тека» оказывало на Е. В. благотворное влияние. Не мешало этому
и задание, которое иногда он себе ставил: как можно скорее распутать
сюжетный узел или ловить автора на очередных «идиотизмах».
6

«Читали ли Вы книгу Ве11 о великих математиках™1? Вышла не так
давно —еще во время войны... Книга ВеП’я замечательно ин тересна даже
для таких платонических любовников неэвклидовой геометрии, как я,
одаренный от природы математическими способностями не только
экономно, но до цинизма скупо...» (от 26.У1.49).

Он не раз подшучивал над своими «скупыми» способностями к мате-
матике. Но это не мешало ему пытаться «понять» исходные позиции
некоторых разделов математики или физики. У каждого из гуманита-
риев, пытливость которых не ограничивается проблемами гуманитарных
наук, есть область в науках точных, которая особенно его беспокоит.
Такой областью была для Е. В. геометрия Лобачевского.

К сожалению, наши беседы на темы, нас беспокоящие в весьма чуж-
дой области, напоминали споры двух слепцов о светотени Рембрандта.
Ноя чувствовал, что сознание своего бессилия проникнусь в такие дебри,
как неэвклидова геометрия или теория относительности, является для
Е. В. источником подлинной тревоги. Он именно с тревогой искал ответы
на основные и весьма сложные вопросы высшей математики. Популяр-
ные изложения волнующих математических и физических ггроблем
(что было более или менее доступно нашему пониманию) не удовлетво-
ряли его. Они, как всегда, были бессильны осветить профанам узловые
вопросы, не прибегая к математическому языку, и Е. В., чувствуя, что
из-за недостатка знаний не вполне понимает объяснения, — нервничал.
Психологически было очень интересно наблюдать эту его нервозность,
когда ему казалось, что мастера точных наук касались не главных фило-
софских вопросов физики и математики, которые имеют для человече-
ской науки необычайно важное значение, а ггроблем боковых... Так было,
например, с оценкой одной известной философской статьи видного
физика о микромире, которую я советовал ему прочитать™11. Мы воз-
вращались к этой теме дважды, и статья его не удовлетворила. Он писал
с волнением, ибо считал, что известный физик решает не главную задачу.
«Он (автор. — Е. Л.) ведь ставит (не он первый) в 1001-й раз со времен
Бернулли очень волнующий и загадочный вопрос — как, почему... сквозь
мир продернулись строжайшие, точные математические законы и соот-
ношения (вопрос о субъекте ненаучен и не о нем идет речь), но как?»
(от 15.1У.48). В следующем письме ему кажется, что автор «запутывает,
а не разъясняет волнующие, важные, грозные проблемы, поднятые
Нильсом Бором, Эйнштейном, Планком с его квантами...» (от 22.ГУ.48).

Ему кажется, что живое слово облегчит понимание эзотерического
языка и позволит проникнуть без специальных знаний в «грозные
проблемы». И он опрашивает специалистов, а потом сообщает о своих
беседах:

— Как Вы думаете, — говорит он, — где можно достать новую книг-у
Эддингтона?

Шла Отечественная война, я выразил сомнение в том, что во время
войны можно нам достать книгу Эддингтона, и спросил, почему он ею

заинтересовался.

— Мне рассказывал о ней академик В.1X4 Вы ведь знаете, что Эддинг-
тон разделяет взгляды Эйнштейна о конечности вселенной... Эта идея
мне кажется ошибочной, даже если принять во внимание, что протяжен-
ность пространства измеряется, по Эйнштейну, двумястами миллионами
световых лет... Ну вот, в своей последней книге Эддингтон как будто
утверждает и доказывает, что из всей вселенной наша земля — избран-
ница, она — единственная точка, годная для развития органической
жизни. Единственная во всей вселенной. Как Вам эго покажется!

В другой раз он интересуется вопросом, как обстоит дело с вечно
интригующей его неэвклидовой геометрией. И пишет: «Спрашивал
вчера профессора матема тики, как теперь с геометрией в средней школе?
Он ответил: “Мальчика учат: прямая линия есть кратчайшее расстояние
между двумя точками; сумма углов треу гол ьника=двум прямым е1с; весь
год учат этому, а в конце прибавлено в учебниках странички две-три
мелким шрифтом (как бы маленький Р. 8), сообщают, что вот мол жил
в Казани некто Лобачевский, так он доказал точно, что все это сплошное
вранье (и о кратчайшем расстоянии и о двух б/, и о параллельных и т. д.).
Так вы, детки, уж там как-нибудь сами разбирайтесь, кто прав, кто вино-
ват”» (от 17.У1.49).

Такое отношение к Лобачевскому не вызывает у него восхищения, так
же как и резуль тэты первых наблюдений в сверхтелескоп в Паломаре,
открытый для работы 1 сентября 1948 г. В детстве интерес к астрономии
зажег в нем, как это бывало со многими, Фламмарион. С годами устрем-
ления Фламмариона Е. В. распознал задолго до того, как писал мне:
«Одновременно просмотрел старую глупую бабу Фламмариона, извра-
тителя астрономии в интересах римского папы» (от 26.У1.50). Но живой
интерес к астрономии у Е. В. никогда не угасал, угас только интерес
к Фламмариону. Первые сообщения прессы о том, что наблюдения в упо-
мянутый сверхтелескоп в Паломаре не смогли расширить наших знаний
о границах вселенной, волнуют. «И вот он, каналья, зиркает, зиркает
по небу (глагол «зиркать» — киевский) — и... ничего пока не нашел»
(от 26У1.49). Шутливый тон не может скрыть подлинного огорчения:
неужели надежды астрономов не осуществятся и понапрасну затрачено
столько человеческого труда — «одну только линзу гранили одиннадцать
лет!». Е. В. слишком хорошо понимает глубину разочарования ученых,
напрасно рассчитывавших познакомить человечество с новыми галак-
тиками и тем самым приблизиться еще на один шаг к познанию мира.
И когда наконец приходит весть о том, что новые галактики и сверх-
галактики найдены, Е. В. тотчас же сигнализирует в письме, ссылаясь
на статью астронома-популяризатора В. Львова: «Уже усмотрены галак-
тики в миллиарде световых лет расстояния от нас. Довольно далеко,
считая 300 000 километров в секунду: ведь в миллиарде лет — довольно
много секунд» (от4.УШ.50).

Увлечение галактиками и Лобачевским имело совсем иную психоло-
гическую основу, чем размышления на любые темы любой из гумани-
тарных наук. 01-ромная притягательная сила точных наук была для Е. В.
в том, что в самых сложных разделах эти науки вели кратчайшим путем
к разрешению ключевых проблем мироздания. Но судьба одарила его
математическими способностями «до цинизма скупо», дорога к твор-
честву в любых разделах математики и физики была для него закрыта,
и оставался только один выход — чтение популярных сочинений по
физике и астрономии. Но как мог он находить для такого чтения досуг —
это было всегда для меня непостижимо, ибо, кроме всего прочего, ему
приходилось отвечать еще на письма, что он делал неукоснительно.
А письма он получал весьма разнообразные.

— Неужели Вам придет охота ответить на этот вопрос, — спросил
я его, когда он вскоре после окончания войны протянул мне письмо,
адресованное академику Тарле. В этом письме некий житель Мине-
ральных Вод просил ответить в порядке консультации на ряд вопросов
подревней и средней истории, а также: «что изучает наука Философия»
и «Понятие об этнографии» (так и было написано). Смеясь, Е. В. протянул
мне другую записку.
— Мне сегодня везет, — вот и на это надо отвечать. В этом втором
письме неведомый автор сообщал, что он прочел книгу «Нашествие
Наполеона на Россию» и предлагает академику Тарле писать совместно
с ним сценарий на эту тему. Для того чтобы окончательно соблазнить
академика, будущий его «соавтор» прибавляет: «Гонорар, конечно,
пополам».

— Если Вы и этому субъекту станете утверждать, то побьете рекорд
деликатности.

— Да что Вы, разве это деликатность! Вот мой профессор Фортинский
был поистине деликатен. Вы помните — ректор Киевского университета
в бытность мою студентом, тот самый, кто задал мне вопрос о Германе
Калеке. Так вот. Медиевист он был сведущий. У него была такая манера:
как только подходил к новому разделу и в связи с этим касался вопроса,
еще им не освещенного, начинал освещать его аЬ оуо1Л\ Помню, подошел
к разделу о завоевании Испании маврами. Разумеется, пришлось говорить
о магометанстве. И тут начал он аЬ оуо рассказывать о рождении Маго-
мета, указав, что он не специалист по этому разделу истории Востока,
но излагал историю ислама, ссылаясь на солидные имена ориенталистов.
Упомянул и о весьма необычном явлении, связанном с рождением про-
рока. «Он писал, этот летописец, — сказал Фортинский, — что, когда мать
Магомета была беременна им, то вокруг ее чресел можно было легко
различить сияние». Затем Фортинский сделал паузу и закончил: «Автор
этого свидетельсгва был в то время в Медине, а Магомет родился в Мекке.
Из этого явствует, что автор измышляет...» — Вы подумайте! — засмеялся
Е. В. — Вот это деликатность! Стало быть, этот факт не потому ложен,
что сплошная белиберда, а потому, что летописец не мог, видите ли, его
наблюдать — находился на почтительном расстоянии от такого феномена.
И, значит, магометанам — а среди студентов могут быть и магометане —
нисколько не будет обидно, а ведь для них могло быть обидно, если это
свидетельство назвать ложным по существу. Вот как деликатен был Фор-
тинский! А Вы сочли деликатностью мою привычку отвечать на письма!

— Дело тут не в привычке отвечать на письма, а в боязни кого-нибудь
обидеть.

— Да полноте! — засмеялся он.

Однако я был прав. Е. В. не всегда отвечал на письма. Эпизод с одним
из неотправленных писем — нельзя забыть тому, кто хочет сохранить
в памяти подлинный образ академика Тарле.
Этот эпизод произошел в мае 1946 г. Я знал, что месяца за два
до встречи он получил извещение об избрании его доктором Иопопз
саияа университетом в Осло.

— Можете меня поздравить: меня почтили избранием действитель-
ным членом Норвежской Академии наук.

Он чуть выдвигает нижнюю губу, сдвигает брови и старается сделать
голос официальным — все это хорошо знакомые признаки легкого сму-
щения.

— Поздравляю. Поедете, кстати, получить диплом университета?

— Нет, не поеду. Наш посол получит и диплом и кольцо.

— Какое кольцо?

— Разве я Вам не показывал письмо из университета?

— Нет.

Начинаются поиски письма. В них участвуют и домашние. Тщетно.
Это обычная история. Письмо университета в Осло не находят. Вместо
него находят три других: одно извещение 1944 г. Алжирского уни-
верситета с аналогичным избранием почетным доктором. В 1944 г.
в Алжире собрались все научные силы Франции, которые не считали
возможным оставаться на оккупированной нацистами земле. Про-
глядываю извещение, запоминается печать с изображением пальмы,
а внизу — после текста — оповещение о том, что диплом на пергаменте
будет выслан дополнительно. Второе найденное письмо — то самое
извещение о выборе членом Норвежской Академии наук, о котором
шла речь. Но письма университета в Осло нет. Я прочитываю извещение
Академии — его привез Е. В. норвежский посол совместно с советником
посольства. И спрашиваю:

— А Вы заполнили карточку, которую они прислали? Это, вероятно,
анкета?

— Оля, я заполнил карточку?

Ольга Григорьевна не знает. Е. В. растерян.

— Не помню. Кажется, заполнил. Да, да, заполнил.

— И отослали ее?

— Конечно, отослал.

Поиски письма продолжаются. Его не находят.

И вот я стою на лестничной площадке у лифта. Дверь в квартиру
открыта. Вдруг слышу по коридору квартиры топот. Е. В. почти выбегает
на площадку, где мы стоим с Ольгой Григорьевной. В руках его — кон-
верт, который он вручает мне. Я достаю письмо и читаю. Университет
в Осло сообщает о церемонии, которая состоится 6 мая 1946 г. на предмет
вручения диплома профессору Тарле, а также просит сообщить диаметр
кольца, которое пришлось бы по руке уважаемому профессору. Тут же
присовокупляется, что кольцо серебряное.

— Это вместо мантии, которая полагается в других университетах,
впрочем, мантию теперь не дают. Ха-ха!

Я ощупываю конверт, открываю его.

— Здесь еще что-то.

Открываю конверт. Карточка, которую надо было заполнить для
Норвежской Академии наук и которая «уже отослана»! Непонятно, как
она попала в конверт с письмом из университета, полученным совсем
в другое время.

— Вот та самая карточка, В. В. И Вы ее не заполняли!

— Да что Вы! Как Вам это покажется!

Эпилог эпизода: кольцо из университета в конце концов было полу-
чено. Но, надо думать, ученые мужи Осло недоумевали. Е. В., должно
быть, перепутал диаметр с окружностью, ибо кольцо легко могло налезть
на палец больного слоновой болезнью.

Еще через два года, возвратившись из Чехословакии после торже-
ственного вручения ему диплома почетного доктора в двух универси-
тетах — в Праге и в Брно — Е. В. шутливо говорит:

— Увы! Приехал домой без мантии. Нынче принято всюду экономить.
На докторов только надевают мантию, а потом стаскивают с плеч. Сор-
бонна, впрочем, прислала взамен мантии лоскуток горностая...

— Видите, Вас чтят любимые Ваши французы!

— А Вы знаете, как они чтили Суворова? Нет? В малом Ларуссе,
изданном в начале нашего века, можете ознакомиться: Суворов, дескать,
подавил восстание поляков, сражался против итальянской революции
и был разбит Массеной. Вот и все. Впрочем, и у нас тоже энциклопедиче-
ские словари хороши! Возьмите Граната, раскройте на букву К. О мадам
Кусковой найдете в два раза больше, чем о Кутузове! Курите, курите!

— Да Вам очень вредно, Е. В., я лучше пойду покурить. От Ольги Гри-

горьевны мне попадет...

Он встает, идет к двери в соседнюю комнату, закрывает ее и хитро
улыбается.

— Не бойтесь, я скажу, что я курил.
Лицо доброе, чуть озорное, омытое молодой улыбкой. И теперь, когда
я пишу, как и тогда, когда мы вместе вводили в заблуждение Ольгу Гри-
горьевну, я вспоминаю одну фразу, брошенную им во время какой-то
из наших бесчисленных бесед. Эту фразу нельзя забыть, и я никогда ее
не забываю и не забуду. Он сказал:

— Я совсем не чувствую никакого постарения. Скажу Вам больше —
я не чувствую никакой разницы между собой восемнадцатилетним
и теперешним... Как Вам покажется!!

Ему уже было за семьдесят. Тот, кто пройдет мимо этих слов, не пой-
мет Тарле-ученого и не почувствует Тарле-художника.

$ # $

Десятки исследовательских книг и сотни иных работ научного
и научно-публицистического жанра знакомят самые широкие круги
читателей у нас и за рубежом с блистательным наследием академика
Тарле. Его научное и философское мировоззрение раскрывается во всю
глубину в его наследии, и в мою задачу никак не входит интерпретиро-
вать идеи, лежащие в основе работ нашего замечательного историка. Эту
задачу возьмут на себя другие, и как благодарна такая задача! Но судьба
позволила мне приблизиться к Евгению Викторовичу Тарле. Я увидел его
таким, каким могли его увидеть только очень немногие, а свыше сотни
его писем ко мне — об этом я уже упоминал — дали не менее твердую
опору для наблюдений над этим обаятельным и талантливым человеком.
И я не мог побороть искушения и не сделать попытки систематизировать
те черты его образа, которые мне довелось узнать.

Эта зарисовка — первый опыт такой систематизации. Это, конечно,
не портрет, а только кон туры портрета.

Контуры творческого облика Е. В., который был не только ученым
с мировым именем, но и художником. У этого художника был собствен-
ный стиль, резко выделявший его из числа историков в научных моно-
графиях и в исторической публицистике. У каждого опытного писателя —
не только в области художественной литературы — есть своя манера
письма. Но свой стиль имеют только крупные писатели, обладающие
собственным, присущим только им углом зрения на предмет — безраз-
лично, каков этот «предмет» — внешность человека или историческое
событие. Е. В. Тарле потому именно и обладает своим стилем, что видит
то, чего не видит другой, хотя бы и крупный историк. Образы, встающие
со страниц исследований Е. В. Тарле, потому так врезываются в нашу
память, что в героях исторического процесса он рассматривает самые
характерные черты человека и политического деятеля. Политическое
лицо нарисованных Е. В. Тарле фшур остается в нашей памяти на долгие
времена, сохраняя ту же выразительность, как и образы больших худож-
ников, которые мы помним благодаря их чутью в выборе характерных
деталей.

С таким же чутьем подлинного художника Е. В. Тарле дает нам длин-

ную галерею исторических лиц, которых я не стану здесь перечислять —
мы хорошо ее знаем. Она навсегда осталась в русской исторической

науке.

И навсегда осталось в русской исторической науке имя Евгения Вик-
торовича Тарле.
КОММЕНТАРИИ

Статьи и исследования

Очередная задача

Опубликовано: Тарле Е. В. Очередная задача//Анналы. 1922. № 1.
С. 5—20. Англ, пер.: Иикез Р. Таг1е’з «ТИе Хех! Тазк»: Ап 1п!гос1исиоп апс!
ТгагЫаНоп // Кеуо1иНопагу Киша. 2011. Уо1. 24. X 2. Р. 173—191.

Статья, открывающая первый номер журнала «Анналы», выходившего
в 1922—1924 гг. в Петро1раде, является по существу наиболее аутентич-
ным и глубоким выражением исторического мировоззрения автора.

1 пишется для рассказа, не для доказательства (лат.).

"Имеется в виду книга: Сгосе В. Теопа е ятопа с!е11а 81опо#габа. Вап,
1917. Пер. на рус. яз.: Кроче Б. Теория и история историографии. М., 1998.

111 Третьего не дано (лат.).

™«бедная изгнанница» {фр.).

у«Кто слегка приобщился к философии, презрительно относится
к знаниям, но гот, кто ею проникся, глубоко их уважает» (фр.).

'' Авторы так называемых «Магдебургских центурий», см. в тексте.

УП«Политические рассуждения и дискурс» (нем.).

УП1«Вот мой тезис, дайте мне документы, чтобы доказать его» (фр.).

Три катастрофы

Вестфальский мир. Тильзитский мир. Версальский мир

Опубликовано: Тарле Е. В. Три катастрофы // Анналы. 1922. № 2.
С. 59—94. В следующем году переиздано с несколькими очень незна-
чительными изменениями отдельной брошюрой: Тарле Е. В. Три ката-
строфы: Вестфальский мир. Тильзитский мир. Версальский мир. Пг.; М.:
Изд. Петроград, 1923. 60 с. Печатается по тексту «Анналов».

Этот историко-политический этюд Тарле был написан под впечат-
лением поражения Германии в Первой мировой войне и Версальского
договора 1919 г. Как и многие современники, он воспринял эти собы-
тия как страшную, невиданную в истории Германии катастрофу, почти
не оставлявшую ей шансов на дальнейшее существование в качестве
независимой великой державы. Сравнивая сложившуюся ситуацию
с историческими поражениями Германии в Тридцатилетней войне
и войнах с Наполеоном, историк приходил к крайне пессимистическим
заключениям. «Три катастрофы» несколько корректируют общепринятое
(и в основном правильное) представление о Тарле как «антантофиле».
Очевидно, что, доверившись выкладкам немецких политиков и публи-
цистов, Тарле несколько преувеличивал безвыходность положения Гер-
мании после Версальского договора — буквально через год-два страна
начала экономически подниматься. Версальский договор действительно
сыграл роковую роль в истории Германии и Европы, но в ином плане:
он постоянно питал идею реванша и способствовал приходу к власти
Гитлера и развязыванию Второй мировой войны.

1 «Мысли и воспоминания» (нем.).

Чужеземное господство (нем.).

111 «Хвала Богу! Ныне прозвучало благое слово мира и радости! О Гер-
мания, пой песни высоким, полнозвучным хором!» (нем.).

1У«Мы устояли, это просто какой-то дивный сон, и теперь мы водру-
зили наше гордое Дерево свободы» (нем.).

Прежде всего — жить (лат.).

71 Имеется в виду А. Е. Пресняков, формулировавший в качестве
задачи одной из своих важнейших работ — «восстановить по воз-
можности права источника и факта» (Пресняков А. Е. Образование
Великорусского государства. Очерки по истории XIII—XV столетий.
Пг., 1918. С. V).

1 Нет гада — нет яда (шпал.).

7111 «Замогильные записки» (фр.).

4 Тевтонская ярость (лат.).

х «Король призвал и все пришли» (нем.).

* Если только это продлится (фр.).

хп Ново-Базарский санджак — район в Боснии, принадлежавший
в описываемое время чуркам.

Х|П Освободительная война (нем.).

4 Наследственный враг (нем.).

’ Освободительная война князей (нем.).

ХА Континентальные политики (нем.).

ХУИ Немецкий народ стоит на краю могилы (нем.).

4' 1 Германия отсутствует (лат.).
Х1Х При таком положении дел (лат.).

‘ Давайте постоянно думать об этом, но не говорить (фр.).

хх Прожиточный минимум (нем.).

ххп Страх, растерянность, уныние, даже отчаяние... Весь народ трепещет
перед безотрадной неопределенностью перспектив на будущее» (нем.).

54X111 Летального исхода (лат.).

'у х Ангорские войска. Имеются в виду войска Кемаля (от Ангора,
современное название Анкара).

’ Дело Турции — э го французское дело (фр.).

ххЧ Величина, которой можно пренебречь (фр.).

х". г (2 тугим кошельком и крепким разумом, г-н Гуго Стиннес держит
в своих руках все — от сырья до газет (нем.).

Англия и Турция
Исторические корни и развитие конфликта

Опубликовано: Анналы. 1923. № 3. С. 21—71.

В основе работы, возможно, лежат популярные лекции, прочитан-
ные Е. В. Тарле. Она посвящена, с одной стороны, вековым традициям
внешней политики Англии на Востоке и англо-французским имперским
противоречиям, с другой, — тому, что Ленин, а также независимо
от него французский историк-ориенталист Р. Груссе назвали «про-
буждением Азии» (ср.: Сгои$$еТ В. Ье Кёуей с1е ГАз1е. ЬЧтрёпаИзте
Ьгйаптпдпе е! 1а гёуоИе с1ея реор]ез. Раг1я, 1924). Разумеется, сегодня,
через сто лет после описываемых событий, когда мы знаем их близкие
и далекие последствия и последующий ход истории, многое видится
по-другому, чем это представлялось их современнику. Но мы полагаем,
что мастерский анализ выдающегося историка международных отно-
шений (пусть и сделанный преимущественно с «европоцентристской»
точки зрения — точнее, с точки зрения политики западноевропейских
«великих держав») представляет интерес и в наши дни. Написание
имен собственных и географических названий приведено в соответ-
ствие с современным узусом. Мы сочли, однако, возможным сохранить
принятое в то время написание «Ангора» (^Анкара), «ангорское дви-
жение», «ангорское правительство». Ср.: Мустафа Кемаль. Путь новой
Турции. Т. II: Подготовка ангорской базы. М., 1932 ; Лансере Е. Е. Лето
в Ангоре. Рисунки и заметки из дневника поездки в Анатолию летом
1922 г. Л., 1925.
1 Имеется в виду Берлинский конгресс 1878 г., пересмотревший итоги
Русско-турецкой войны 1878—1879 гг.

1а Имеется в виду издание: СоггезропОепсе гезресНпя еуепГз 1еас!т$Го
1Ье гирШге оГге1аНоп$ шЛЬ Тигкеу. Ьопйоп, 1914.

11 Оттоманский долг (фр,). Внешний долг Турции европейским
державам. Ввиду неплатежеспособности султанского правительства
государствам и-кредиторами в 1881 г. было создано «Управление Отто-
манского государственного долга», в ведение которого перешло взима-
ние ряда налогов и сборов в счет выплаты задолженности.

11 1 Большой совет (итол.).

1Х Фетва — постановление мусульманского духовенства.

у Кадиаскер (казаскер) — верховный судья в Османской империи.

71 Ты должен знать! (нем.).

711 Хиджаз — современное название: Саудовская Аравия.

Рохилханд — княжество в Индии, ныне часть штата Уттар-Прадеш.

1Х Риза Нури-бей не был премьер-министром.

У Е. В. Тарле султан назван Гафи-Эддин, правильно: Вахид-Эддин
(Мехмед VI).

х: Услуга за услугу (лат., фр.).

хп Британский мир (лат.).

Екатерина Вторая и ее дипломатия

7 и 12 мая 1945 г. Е. В. Тарле прочитал в лектории ОГИЗ (Объеди-
нение государственных издательств при Наркомнросе РСФСР, соот-
ветствовало позднейшему Госкомиздату) две публичные лекции под
названием «Екатерина Вторая и ее дипломатия», которые затем были
изданы «на правах рукописи» тиражом 500 экз. (первая лекция под-
писана к печати 8 сентября, вторая — 3 августа 1945 г.). Хотя на титуль-
ном листе обеих брошюр обозначено «стенограмма лекции», они,
несомненно, представляют собой авторский текст, воспроизводящий
почти без изменений первую главу незавершенной книги Е. В. Тарле
«Внешняя политика России при Екатерине II», которая в рукописи
именовалась «К характеристике Екатерины II и ее дипломатической
деятельности» (Архив РАН. Ф. 627. Он. 1. Д. 26. Л. 1 — 130, машиноп.)
(подробнее об этой работе см. во введении к настоящему сборнику
и в книге: Каганович Б. Евгений Викторович Тарле : Историк и время.
СПб., 2014. С. 263-280).
Привлечение этого текста позволило устранить ряд опечаток
и погрешностей в «стенограмме». Едва ли, однако, имеет смысл приво-
дить здесь все разночтения между этой машинописью и лекциями Тарле:
по большей части они сводятся к небольшой стилистической правке.
Приведем только наиболее значимые места.

В окончательном тексте исключена фраза о том, что Суворов «всю
свою жизнь участвовал исключительно в наступательных походах,
именно гениально выполняя волю и предначертания Екатерины»
(машиноп., л. 3). Фраза «война, которую выдержали Сталин и сталинское
поколение» (машиноп.,л. 6) заменена словами: «победил наш советский
народ, наше социалистическое государство под руководством т. Ста-
лина, ленинско-сталинской партии». Исключены пассажи: «Она твердо
знала, что вокруг нее’ решительно все воруют, от мала до велика, и очень
спокойно созерцала это состояние, сознавая бесполезность борьбы»
(машиноп., л. 32—33).

«По всем отзывам при штурме Праги действовал тот твердо удосто-
веренный историками факт, что русские солдаты во время всего летнего
и осеннего похода 1794 г. вообще вели себя не так, как в прежние поль-
ские или турецкие походы: они были на этот раз разъярены кровавым
избиением их безоружных товарищей в Варшаве при внезапном ночном
нападении 24—25 апреля 1794 г. и при аналогичных, столь же внезапных
избиениях русских солдат в других пунктах, где разразилось восстание.
Суворов, правда, при штурмах никогда не считался ни со своими, ни с
неприятельскими потерями. Но никогда решительно приказов избивать
население Праги он не отдавал, мало того, он приказал принять меры
к немедленному прекращению резни, едва только удача штурма выясни-
лась. Беда была лишь в том, что на этот раз оказалось труднее, чем всегда,
остановить разъяренных солдат, мстивших за варшавскую "кровавую
баню”, за погибших в апреле товарищей. Но после штурма ни жители
Праги, ни обитатели самой Варшавы уже не имели никаких причин
жаловаться хотя бы на малейшие обиды или притеснения со стороны
русских войск во все время их многомесячного стояния в завоеванной
польской столице» (машиноп., л. 68—69). «Но жалеть, например, польских
шляхтичей она никак не могла себя заставить, наблюдая, до какой сте-
пени они сами себя не жалеют, одни — продавая свою Речь Посполитую
оптом и в розницу, другие — оставляя без всякой реальной поддержки
благородного патриота Костюшко и очень плохо пополняя живой силой
его слабые отряды» (машиноп., л. 74). «Екатерина не только ненавидела
Французскую революцию и боялась торжества и распространения рево-
люционных принципов, но она до странности (принимая во внимание ее
ум) ровно ничего не поняла в революции и среди злобной брани, кото-
рой она осыпала революцию и революционеров, мы напрасно стали бы
искать хотя бы тень серьезного анализа причин великой исторической
бури» (машиной., л. 122).

В публикуемой работе мы находим яркую, хотя и далеко не бесспор-
ную характеристику Екатерины II как человека и государственного дея-
теля. Так, очень проблематичными представляются нам оценка разделов
Польши, пассажи об отношении Екатерины к Фридриху II, Пугачеву,
Французской революции и т. д., как и общий сугубо апологетический
тон и великодержавный пафос работы.

Печатается по тексту: Академик Е. В. Тарле. Екатерина Вторая и ее
дипломатия. М., 1945.1 : Стенограмма лекции, читанной 7 мая 1945 г.
М., 1945.45 с.; II: Стенограмма лекции, читанной 12 мая 1945 г. М., 1945.
55 с. Библиографические ссылки в подстрочных авторских примечаниях

и выходные данные в списке литературы приведены в соответствие
с современными нормами. Ссылки на архивы воспроизводятся по тексту
стенограммы.

1 Имеется в виду издание: ЕеПтез тёВйез Ве Иаро1ёоп а Птрега^псе
Мапе-Ьогпзе ёсгйез Ве 1810 а 1814. Луес ипе йНгоВисПоп е! Вез поЮз раг
Ьошз МаВеКп. Рапз, 1935.

Имеется в виду работа: Милютин Д. Л. История войны России
с Францией в царствование императора Павла I в 1799 году. СПб.,
1852-1853. Т. 1-5.

111 Имеется в виду работа: Солдатские стихи XVIII века/публ. Г. Гуков-
ского// Литературное наследство. М., 1933. Т. 9—10. С. 112—152.

л Речь идет о протестантах и православных, не имевших в старой Речи
Посполитой ряда гражданских прав.

Очерки и воспоминания

М. 4. Бакунин

Опубликовано в книге: Галлерея (з1с! — Б. К.) шлиссельбургских узников/
под ред. Н. Ф. Анненского, В. Я. Бо1учарского, В. И. Семевского и П. Ф. Яку-
бовича. СПб., 1907.Ч. 1.С. 56—71. Перепечатано в сокращенном виде вкн.:
М. Л. Бакунин. Рго е! сотга / сост. П. И. Талеров. СПб., 2015. С. 203—210.

Очерк Е. В. Тарле, опубликованный в сборнике так называемого
Шлиссельбургского комитета, призван был познакомить русских чита-
телей с фигурой знаменитого революционера XIX в., и в наши дни,
когда Бакунину посвящена обширная литература на многих языках,
не может, конечно, рассматриваться как сохраняющее актуальность
научное исследование. Но он сохраняет ценность как свидетельство
живого интереса, который вызывала у Тарле яркая личность Бакунина
(подробнее см.: Каганович Б. Е. В. Тарле о М. А. Бакунине // Из истории
русской интеллигенции : сб. материалов и статей к 100-летию со дня
рождения В. Р. Лейкиной-Свирской. СПб., 2003. С. 508—516), и позволяет
судить о политическом мировоззрении историка в эти годы.

См.: Герцен А И. Собр. соч. : в 30 т. М., 1957. Т. И. С. 359 («Былое
и думы»).

'Ботанический сад (фр.).

ш Герцен А. И. Собр. соч. : в 30 т. М., 1956. Т. 10. С. 190—191 («Былое
и думы»).

17 Восстание в Праге началось в мае 1848 г. в день Св. Троицы.

• Е. В. Тарле в 1907 г. была неизвестна обращенная к Николаю 1 пока-
янная «Исповедь» Бакунина, написанная в 1851 г. в Петропавловской
крепости (впервые опубликована в 1921 г.).

71 Прохвост означает здесь уборщик нечистот (от греч. профос).

711 Письмо к издателям «Колокола». Приведено Герценом в «Былом
и думах». См.: Герцен А. И. Собр. соч.: в 30 т. Т. 11. С. 353.

" Бакунин М. Народное дето : Романов, Пугачев или Пестель? Лондон,
1862. С. 43-44.

1Х Там же. С. 45.

хОбщепринятый в наше время перевод названия: «Международный
альянс социалистической демократии».

Х1 См. примеч.х

хп Современную трактовку отношений Бакунина и Нечаева см., в част-
ности, в книгах: Пирумова Н. М.: 1) Бакунин. М., 1970 ; 2) Социальная
доктрина Бакунина. М., 1990.

Х1П «Кнуто-германская империя и социальная революция» (фр.).
Воспоминания об учебе в Херсонской гимназии

Опубликовано: Тарле Е. В. Воспоминания об учебе в Херсонской гим-
назии//УкраТнський гсторичний журнал. 1957. № 1. С. 130—134.

В связи с 75-летием Е. В. Тарле к нему обратился уроженец Херсона
19-летний студент Э. Е. Писаренко (впоследствии историк, кандидат
наук) с просьбой поделиться воспоминаниями о школьных годах, прове-
денных в этом городе. Ответом стало настоящее письмо, опубликованное
адресатом после смерти Е. В. Тарле. Перепечатывается по этому изданию
с примечаниями, принадлежащими Э. Е. Писаренко.

1 Волянский Николай Ананьевич — учитель истории Херсонской

гимназии.

Имеется в виду 75-летие Е. В. Тарле, отмечавшееся в 1950 г. (в дей-
ствительности он родился в 1874 г.).

1,1 «Валы» — так называли в Херсоне остатки фортификационных
сооружений XVIII в.

п 15 ноября 1950 г. за заслуги в области науки и в связи с 75-летнем
со дня рождения и 50-летием научной, педагогической и общественной
деятельности Е. В. Тарле был награжден орденом Ленина.

у Евгений Викторович Тарле : Материалы к библиографии ученых
СССР/Академия наук СССР. М.; Л., 1949. (Серия истории ; вып. 3).

Архивы Запада

Публикуемый текст представляет собой стенограмму лекции, прочи-
танной Тарле 2 декабря 1939 г. в Историко-архивном институте в Москве.
Стенограмма сохранила устную речь Е. В. Тарле и дает наглядное пред-
ставление о том, насколько талантливым лектором и докладчиком он
был. В ней описываются состояние и порядки западноевропейских
архивов, какими они были сто с лишним лет тому назад, когда в них
работал автор. Отдельные ее положения остаются на его совести; таковы,
в частности, утверждение, что во Франции министр может в любое время
выгнать с работы профессора, преувеличение недоступности Вати-
канского архива для исследователей, слова о полном пренебрежении,
в котором якобы находилась во Франции в то время социальная и эко-
номическая история (чему противоречит хотя бы деятельность школы
«Анналов» и ее предшественников). Прочитанная в разгар сталинизма
лекция содержит в себе некоторые атрибуты времени, очевидные для
современного читателя (хотя сам Тарле долгое время считался в СССР
«буржуазным историком»).

Стенограмма была опубликован нами в изд.: Диалог со временем :
альманах интеллектуальной истории. М.т 1999. Вып. 1. С. 335—356.
Печатается по оригиналу: Архив РАН. Ф. 627. Он. 1. Д. 269 а. 71. 1 — 38
(машинопись).

Вероятно, оговорка вместо: Архив Министерства иностранных дел.

11 См.: ТарлеЕ. В. Император Николай I и крестьянский вопрос в России
по неизданным донесениям французских дипломатов 1842—1847 гг.//
Тарле Е. В. Запад и Россия : Статьи и документы по истории XVIII—XX вв.
Пг., 1918. С. 7-27.

11 См.: Шмидт Ш.: 1) Французские архивы и их техническая органи-
зация // Архивное дело. 1927. № И —12. С. 105—127 ; 2) Методы работы
в Национальном архиве//Там же. 1928. № 3 (16). С. 81—85.

17 И1.-В. Ланглуа приезжал в СССР в 1928 г.

' См.: Тарле Е. В. Жерминаль и Прериаль. М., 1937.

4 Е. Ярославский был ответственным редактором «Историка-
марксиста» с 1938 г.

’ 1 Имеется в виду труд И. Тэна «Происхождение современной Фран-
ции» (1876—1893. Т. 1—3; рус. пер. 1907).

1 Речь идет о книге французского историка и журналиста правых
убеждений Пьера Гаксотта «Ье 81ёс1е бе Ьошз XV» (Рапз, 1933).

х См.: Апдгё М. Ьа уепсНцие ауепПие бе СЬп’Дорйе Со1отЬ. Рап.% 1927.

Точное название: Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии
(1845).

1 Имеется в виду многотомный труд Т. Маколея (1800—1859) «Исто-
рии Англии от восшествия на престол Иакова II».

‘ т См.: ТарлеЕ. В. Экономическая жизнь королевства Италии в царство-
вание Наполеона I. С приложением неизданных документов. Юрьев, 1916.

Х1п Русский историк, ученый корреспондент Академии наук в Риме
Е. Ф. Шмурло много работал в Ватиканском архиве, который был открыт
для исследователей в 1880 г. См., в частности, подготовленное им изда-
ние: Россия и Италия : Сборник исторических материалов и исследова-
ний, касающихся сношений России с Италией. СПб., 1907—1927. Т. 1—4.
Умер в 1934 г. в эмиграции в Праге.
Вероятно, описка стенографистки; имеется в виду Анджело Пьетро
Секки.

Речь идет о книге: СпзагН. ЬиШег. ЕгеНэитх, 1911 — 1912. Вб. 1—3.

ХУ1 Имеется в виду исследование: Р(Шог Ь. СезскмсИ1?е бег Рарз^е зей
бет Аиз^ап^без МйГе1а11егз (1477—1799). РгеШиг^, 1886—1938. Вб. 1—21.

ХУП ЗсЫетапп Т. СезсЫсЫе Кизз1апбз ип1ег Ка1зег №ко!аиз I. ВегПп,
1904—1919. Вб. I—IV.

ХУШ См.: Ьез беззоиз би Соп^гёз беУтеппе. Рапз, 1917. Т. 1—II.

Х1Х Имеются в виду работы: Митрофанов П. П.: 1) Политическая дея-
тельность Иосифа II, ее сторонники и ее враги (1780—1790). СПб., 1907 ;
2) Леопольд II Австрийский. Внешняя политика. Пг., 1916. Т. I.

хх Имеется в виду издание Э. Бернштейна: СезсЫсШе бег ВегПпег
АгЬейегЬеме^ип#. ВегИп, 1907. Вб. 1—3. В начале XX в. Тарле солидари-
зировался с основными ревизионистскими тезисами Бернштейна.

Теодор Шиман. 1847—1921

Опубликовано в изд.: Дела и дни. Пг., 1921. Кн. 2. С. 180—198.

Статья Е. В. Тарле была написана вскоре после получения известия
о смерти известного немецкого историка Теодора Шимана и остается
единственной серьезной работой о Шимане на русском языке. Впервые
опубликованное в книге Шимана и процитированное Тарле в русском
переводе письмо Николая I к жене с отзывом о «Герое нашего времени»
Лермонтова привлекло внимание крупнейшего лермонтоведа (и хоро-
шего знакомого Тарле) Б. М. Эйхенбаума (см.: Эйхенбаум Б. Николай I
о Лермонтове//Литературный критик. 1940. № 2. С. 32—34) и прочно
вошло в литературу о поэте.

1 См.: Шиман Ф. (31с!) Систематическая роспись актам и документам
Курляндского герцогского архива в Митаве. Митава, 1902.

11 ЗМетапп Т. СезсЫсЫе Кизз1апб8 ипГег Катзег Н1ко1аиз I. ВегИп,
1904-1919. Вб. I—IV.

111 Как это действительно было (нем.). Знаменитая формула Л. Ранке.

п В странах неверных (лат.). Здесь: в чужих краях.

^Ьасго1хР. Н18Ш1ге бе 1а у!е еГ би гё^пе бе №со1аз 1ег, етрегеиг бе Кизз1е.
Рапз, 1864—1873. Т. 1-8.

71 Полиевктов М. А. Николай I : Биография и обзор царствования. М.,
1918.
41 Последний, 4-й том труда Т. Шимана, охватывающий период
1840— 1854 гг., вышел в Берлине в 1919 г., о чем Тарле в момент написа-
ния данной статьи, очевидно, не знал.

'111 Цитата из баллады Ф. Шиллера в переводе В. А. Жуковского.

,х «Об обычаях русских» (лат.).

х См. подробнее: Тарле Е. В. Из истории русско-германских отноше-
ний в новейшее время. Без маски//Русская мысль. 1914.№ 11. С. 83—93;
переизд.: Тарле Е. В. Сочинения. М., 1961. Т. 11. С. 411—421.

Х[ Вероятно, имеется в виду одна из нашумевших в свое время книг
И. А. Родионова.

Заметки и рецензии

Н. И. Кареев (к 40-летпему юбилею его научной деятельности)

Опубликовано: газета «Речь». СПб., 1913. 9 нояб. № 307. С. 4.

1 Полные библио1рафические данные об упоминаемых в статье рабо-
тах Н. И. Кареева см. в списках его научных трудов: Из далекого и близ-
кого прошлого. Пг., 1923. С. 8—18 ; Кареев Н. И. Прожитое и пережитое.
Л., 1990. С. 362-368.

11 Имеется в виду книга А. Токвиля «Старый порядок и революция»
(1856).

111 Русская школа (фр.).

Историки вчерашнего дня (Памяти В. Я. Богучарского)

Первая публикация: газета «День». Пг., 1915.12 мая. № 129 (927).

Статья, написанная после смерти известного историка и обществен-
ного деятеля В. Я. Богучарского (Яковлева) (1860—1915), с которым
Е. В. Тарле был хорошо знаком, интересна для понимания его подхода
к изучению недавнего, еще «не остывшего» прошлого, которое долгое
время не считалось предметом занятий академической науки.

1 Имеются в виду работы: 1гапу1 И. Н1з1о1ге роННцие бе 1а гёуо1иНоп
бе Ноп^пе 1848—1849. Рапз, 1859—1860. Т. 1—2 ; Во§§е IV. ОзЁеггекй уоп
Уйа^о8 Ь18 гиг Се^епмаП. Ье1рг1$, 1872—1873. Вб. 1—3.

11 Имеется в виду ранняя поэма М. Ю. Лермонтова «Хаджи-Абрек»
(1833-1834).
111 Имеется в виду статья В. Я. Богучарского «Земский союз и Священ-
ная дружина», опубликованная в журнале «Русская мысль» (1912. № 7).

Карл Лампрехт

Опубликовано: Проф. Е. В. Тарле. Карл Лампрехт//Северные записки.
1915. № 5—6. С. 228—231. Печатается по этому изданию.

Статья, написанная сразу после смерти известного немецкого исто-
рика К. Лампрехта (1856—1915), содержит его живый и яркий психологи-
ческий портрет. Очевидно, что неприемлемый для Тарле гипертрофиро-
ванный патриотизм немецкого историка не мешал ему видеть ценность
научного творчества Лампрехта.

1 «Введение в историческое мышление» (нем.).

п Это намерение Е. В. Тарле осуществлено не было. Ср. замечания
о Лампрехте в выступлении Тарле на докторском диспуте О. Л. Вайн-
штейна (наст. изд. С. 401—402).

111 «Это не сон? Здесь сидит мой друг Пиренн!» (нем.).

п «Наше отношение к князьям основано не на умствованиях. Оно
заложено вовсе не там, оно коренится в нашем сердце» (нем.).

у Имеется в виду немецкий военный историк Фридрих фон Бернгарди
(1849-1930).

У1 19 июля (1 августа по н. ст.) 1914 г. — день начала Первой мировой
войны.

УП «Война и культура» (нем.).

М. М. Ковалевский — историк и социолог

Первая публикация: газета «День». 1916. 24 марта. № 82. С. 3.

Статья Е. В. Тарле опубликована в ряду материалов, посвящен-
ных памяти крупнейшего русского правоведа, историка и социолога
М. М. Ковалевского.

1 Историк Кавказа М. И. Тамамшев (1852—1908) преподавал в осно-
ванной М. М. Ковалевским Русской высшей школе общественных наук
в Париже, в которой читал лекции и Е. В. Тарле.

Имеются в виду работы М. М. Ковалевского «Общественный строй
Англии в конце средних веков» (М., 1880), «Происхождение современной
демократии» (М., 1895—1897. Т. 1—4) и «Экономический рост Европы
до возникновения капиталистического хозяйства» (М., 1898—1903.
Т. 1-3).

и Имеется в виду этнографическая работа М. М. Ковалевского «Совре-
менный обычай и древний закон» (М., 1886. Т. 1—2).

:ч См.: Ковалевский М. М. Мое научное и литературное скитальчество//
Русская мысль. 1895. № 1. С. 61—80.

[Рецензия на книгу]: Раймонд Пуанкаре. 1914—1915. Воспоминания.

Перевод с французского Ф. Капелюша. М.: Соцэкгиз, 1936. 526 с.

Опубликовано: Историк-марксист. 1936. № 4. С. 139—141.

Живо и ярко написанная рецензия является интересным допол-
нением к известной книге Е. В. Тарле «Европа в эпоху империализма.
1871-1919» (М.; Л., 1927).

[Рецензия на книгу]: Наго1д ТетреНсу. Еп^апд ат! 11ге №аг Еа$С
Сптеа. Ьопдоп, 1936. 548 р.

Опубликовано: Историк-марксист. 1937. № 3 (61). С. 190—192.

Рецензия, написанная непосредственно после выхода книги извест-
ного историка внешней поли тики Англии, является полезным коррек-
тивом к позднейшей статье Е. В. Тарле «Английские фальсификации
о начале Крымской войны» (Вопросы истории. 1949. № 3. С. 119—125;
переизд.: Тарле Е. В. Сочинения. М., 1962. Т. 12. С. 266—277) и отчасти
даже к его книге «Крымская война»

Еще о Талейране

Печатается по публикации: Акад. Е. Тарле. Еще о Талейране//Лите-
ратурная газета. 1939. 30 се нт. № 54. С. 5.

Статья является откликом на статью: Звавич И. Мысли по поводу
«Талейрана»//Литературная газета. 1939.30 авг. № 48. С. 3. Статья извест-
ного историка-англиста И. С. Звавича была опубликована в связи с выхо-
дом в серии «Жизнь замечательных людей» книги Е. В. Тарле «Талейран»
(М., 1939). Отмечая, что книга Тарле «читается как увлекательный роман
от начала и до конца» и что материал и жанр ее «созвучны и близки
таланту автора, таланту насмешливому и умудренному опытом», автор
ставил под сомнение положение Тарле об «объективной профессивности
деятельност и Талейрана». По его мнению, т акая аморальная личность,
как Талейран, не могла играть прогрессивной исторической роли.
1 И. Звавич цитирует в своей статье фрагмент из «Писем к тетеньке»
Салтыкова-Щедрина: «До того дошло, что даже от серьезных людей слу-
чается такие отзывы слышать: мерзавец, но на правильной стезе стоит.
Удивляюсь, как может это быть, чтоб мерзавец стоял на правильный
стезе» (Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: в 20 т. М., 1972. Т. 14. С. 304).

Образы прошлого

Опубликовано: Литература и искусство. 1943.14 авг. № 33. С. 3.

Статья написана в связи с выходом исторического романа Евг. Ланна
«Старая Англия» (М., 1943). С писателем, переводчиком и литературо-
ведом Е. Л. Ланном Е. В. Тарле связывали многолетние дружеские 01 но-
шения (см. в настоящем томе воспоминания Е. Л. Ланна и коммен тарии
к ним). Ста тья содержит дополнительный материал для характеристики
отношения историка к жанру исторического романа. Тарле принадлежит
еще одна рецензия на роман Е. Ланна, опубликованная в «Историческом
журнале» (1943. № 11 — 12. С. 102—103; переизд. в книге: Тарле Е. В. Сочи-
нения. М., 1962. Т. 12. С. 81-84).

1 В период «борьбы с низкопоклонством и космополитизмом» роман
Е. Ланна дождался следующей оценки критики: «Е. Ланн ничего не вынес
из опы та развития советского исторического романа, ему пришлась по
вкусу роль разносчика и популяризатора худших сторон упадочнической,
безыдейной буржуазной исторической литературы. В своих романах
Е. Ланн с подобострастием и умилением пишет об Англии, смакует
каждую деталь быта привилегированных людей, коллекционирует вся-
ческие бытовые подробности, утратив чувство достоинства советского
гражданина» (Елистратова А. Евгений Ланн и «старая Англия»// Куль-
тура и жизнь. 1947. № 12. С. 4). А Аникст в статье «Два пути развития
исторического романа» (Литературная газета. 1947. № 19. С. 4) полностью
поддержал эту оценку, добавив еще, что «особенно вопиющим явля-
ется изображение в романе великого английского писателя— сатирика
Свифта, образ которого обрисован Ланном вполне в традициях буржу-
азной критики, оклеветавшей Свифта».

Об историческом романе

Печатается но неправленой стенограмме: РГАЛИ. Ф. 631. Он. 15.

Д. 632. Л. 14—33. Впервые опубликовано нами: Каганович Б. Е. В. Тарле
об историческом романе//Петербургский исторический журнал. 2018.
№2 (18). С. 168-177.

Текст выступления Е. В. Тарле на конференции, посвященной про-
блемам развития советского исторического романа, которая состоя-
лась в Москве в Союзе советских писателей 12—15 октября 1943 г. (см.:
Проблемы исторического романа (На совещании в Союзе советских
писателей)// Литература и искусство. 1943. № 42. С. 2 ; Конференция по
историческому роману//Исторический журнал. 1944. № 1.С. 106—108).

Доклад проясняет отношение Е. В. Тарле к литературному жанру,
специально посвященному истории, — историческому роману. В нем
содержатся выразительные характеристики ряда исторических писа-
телей, которых мы не найдем ни в печатных работах, ни в посмертных
публикациях наследия Е. В. Тарле. Подробнее об этом выступлении см.:
Каганович Б. Е. В. Тарле об историческом романе. С. 166—168.

1 Тарле, конечно, не приписывал Ти гу Ливию сочинения на греческом
языке, эти слова относятся к другим источникам.

11 Имеется в виду роман Д. С. Мережковского «Смерть богов (Юлиан
Отступник)» (1895), первый том трилогии «Христос и Антихрист».

111 Речь идет о книге: Мережковский Д. С. Наполеон. Белград, 1929.

Близкое к подлиннику изложение письма И. С. Тургенева
кП. В. Анненкову от 14 (26) февраля 1868 г. Ср.: Тургенев И. С. Поли. собр.
соч. и писем : в 28 т. Письма : в 13 т. М.; Л., 1962. Т. 4. С. 65—66.

' Имеются в виду статьи: Норов А. С. Война и мир (1805—1812) с исто-
рической точки зрения и по воспоминаниям современника. По поводу
сочинения графа Л. Н. Толстого «Война и мир»//Военный сборник. 1868.
№ 11. С. 189—246 ; Вяземский П. А. Воспоминания о 1812 годе//Русский
архив. 1869. № 1.С. 181-216.

4 Имеются в виду роман Л. Фейхтвангера «Лже-Нерон» (1936) и три-
логия об Иосифе Флавии (1932—1945).

1 Имеется в виду А. Н. Толстой.

УШ Вероятно, здесь имеет место какая-то неполадка в стенограмме.

Из публицистики 1917 г.

В период между падением самодержавия и концом 1917 г. Е. В. Тарле
был одним из ведущих публицистов петроградской демократической
газеты «День». В настоящее издание включены наиболее интересные
статьи из этого цикла, позволяющие судить о политических взглядах
историка в год революции.

Переизд.: Тарле Е. В. Из публицистики 1917 г./ публ. и вступ. ст.
Б. С. Кагановича // Петербургский исторический журнал. 2017. № 3 (15).
С. 118—137.

1 «Но революция не нашла перед собой Людовика XVI» (нем.).

11 Нам не удалось установить, в каком именно сочинении немецкого
писателя и дипломат а Э. фон Вильденбруха находятся эти слова.

ш «Еще одна весна народов» (нем.). «Весной народов» называли евро-
пейские революции 1848 г.

17 См.: А. Уог^езсЫсЬ^е бег [гатт/ом^сйеп 1<еуо1иПоп. ТпЫп^еп,

1905. Вб. 1—2.

7 «Слабые романские правительства» (нем.).

71 Так в тексте. Вероятно, правильное написание: Семашко. Сестра
Г. В. Плеханова носила по мужу фамилию Семашко.

711 Е. В. Тарле был хорошо знаком с Г. В. Плехановым и его семьей
с 1908 г. и бывал у них в Швейцарии.

7111 Пикники (фр.).

1Х «Окопная правда» — большевистская газета, выходившая с апреля
1917 г.

х Галлицизм, от фр. езсато1:ег, здесь: затушевываться.

х Рядом с этой статьей в том же номере «Дня» была опубликована
статья: Потресов А. Н. Двуединая задача (По поводу статьи Е. В. Тарле)//
День. 1917. 21 дек. № 227. С. 1—2. Ее автор, считавшийся одним из наи-
более «правых» меньшевиков, соглашаясь с основным содержанием ста-
тьи Тарле, несколько корректировал ее «реально-политический» пафос,
призывая не забывать о «силах международной демократии» и общих
задачах социалистов.

Выступления на защитах диссертаций

С конца 1930-х гг. Е. В. Тарле довольно часто выступал оппонентом
на защитах диссертаций по самым разнообразным темам в Ленинград-
ском (реже Московском) университете и в академическом Институте
истории. Выступления его, как правило, были очень живыми, остроум-
ными и совершенно неказенными и производили большое впечатление
на современников. Мы публикуем несколько таких его выступлений по
стенограммам, сохранившимся в архиве в фондах ЛГУ. Следует иметь
в виду, что это неправленые стенограммы, содержащие немало ошибок
стенографисток (особенно в написании собственных имен и иностран-
ных выражений). Явные описки стенографисток исправлены нами без
специальных оговорок, спорные случаи оговорены в комментариях.
Обращения к диссертантам: «Вы», «Ваша работа» и т. п. всюду даются
с заглавной буквы (в стенограммах в этом отношении царит разнобой).

Впервые в научный оборот часть этих материалов была введена
в нашей статье: Каганович Б. Е. В. Тарле и ленинградская медиевистика
конца 1930-х гг. (оппонирование диссертаций)//Италия и Европа : сб.
памяти В. И. Рутенбурга. СПб., 2014. С. 284—296.

Выступление на защите докторской диссертации М. А. Гуковского
«Механика Леонардо да Винчи» (4 ноября 1939 г.)

Публикуется по стенограмме: ЦГА СПб. Ф. 7240. Он. 12. Д. 1489.
Л. 49-56 об.

Защита диссертации состоялась на историческом факультете Ленин-
градского университета. Официальными оппонентами, как гласило офи-
циальное объявление, были академик Е. В. Тарле, академик С. И. Вавилов
и профессор С. Я. Лурье. Однако в диссертационном деле отзыв послед-
него отсутствует, и, согласно стено1рамме, на защите в качестве третьего
оппонента выступал проф. О. Л. Вайнштейн. С. И. Вавилов на защите
не присутствовал и дал очень краткий положительный письменный отзыв,
выступление О. Л. Вайнштейна также было кратким и довольно общим,
так что единственным серьезным оппонентом работы оказался Е. В. Тарле.
Докторская степень была присуждена М. А. Гуковскому единогласно.

' Имеются в виду труды французского физика и историка науки
П. Дюэма (Дюгема) и итальянского математика Р. Марколонго: Пикет
Р. ЕШйез 8пг Еёопагй йа Ута, сеих ци’И а 1и5 е! сеих цш Гоп! 1и. Рапз,
1906—1913. Зег. 1—3 ; Магсо1оп§о К. Ьа Мессаптса (Е Ьеопагйо с!а УтсЕ
№роИ,1932.

'По своим философским взглядам П. Дюэм был конвенционалистом,
разделявшим основные идеи А. Пуанкаре и Э. Маха (и подвергшимся за
это критике Ленина в «Материализме и эмпириокритицизме»), в частной
жизни — католиком.

Так в стенограмме.
1У Имеется в виду книга: ЗсИиМегР. 7иг МесЪагнк Ьеопагдо да Утсгз.
ЕНап^еп, 1915.

у Так в стенограмме.

' Итальянский физик Джованни Баттиста Вентури (1746—1822), пер-
вый исследователь научного наследия Леонардо да Винчи.

УП «Те, кого он читал, и те, кто читал его» (фр.).

У1П О’Адда С. Ьеопагдо да Ута е 1а зиа НЬгепа. МПапо, 1873.

1Х Имеется в виду итальянский математик Г. Либри, работавший
в 1840-е гг. над рукописями Леонардо (и выкравший из них ряд лисгов).

х Имеется в виду Ж.-П. Рихтер (1847—1937) — издан ель и исследова-
тель научного наследия Леонардо да Винчи.

Х| Вероятно, какая-то ошибка в стенограмме, возможно, пропущено
слово «почти».

хп Докторская диссертация Гуковского была опубликована после
войны: Гуковский М. А Механика Леонардо да Винчи. М.; Л., 1947.

Приводим в качестве комментария еще некоторые материалы из
диссертационного дела.

В ответном слове (ЦГА СПб. Ф. 7240. Он. 12. Д. 1489. Л. 60—66)
М. А. Гуковский отверг все возражения Тарле, заявив, что «в виде исклю-
чения я не могу принять ни одного из этих замечаний» (Там же. Л. 60).
Особенно энергично он возражал против упрека в неправильном отно-
шении к П. Дюэму: «Дюэм, необычайно ловко оперируя источниками,
которые знает меньше, чем цитирует, стремится доказать, что настоящая
наука только богословие <...> Надо сказать, что Дюэм охарактеризован
Лениным в “Эмпириокритицизме” как фшура совершенно определенная
в методологическом смысле <...> Признавая о1ромные заслуги Дюэма,
подтверждаю, что для советского историка он ме тодологически непри-
емлем. В этом отношении я не мог заимствовать у него» (Там же. Л.
60—61). Не был согласен он и с другими замечаниями.

Далее, согласно стенограмме: «Слово для справки имеет академик
Тарле.

Академик Тарле (аплодисменты): Так как мы сегодня находимся
в окружении математических величин, то обещаю Вам задержать Вас
не более, чем на восемь с половиной минут (смех).

Я должен остановиться на вопросе, который затронул в своем воз-
ражении Матвей Александрович, потому что это важный вопрос,
потому что он сроднился с каждой своей страницей, то нужно иметь
в виду, что родство ведь страшно иристрастно, что легко он не может от
этого отвязаться (смех). Он говорит, что работа Дюэма глубока и важна,
но методологически совершенно неприемлема для советского историка.
Да я и не хочу, чтобы она была приемлема, я хочу, чтобы была прием-
лема работа Матвея Александровича. Я остаюсь на своем — да он и не
противоречит, — что методологические и всякие другие взгляды Дюэма
ему не мешали в ряде страниц, относящихся к Леонардо, относительно
этого он спорить не будет.

Насчет математики. Ученый диспут Тарталья с Кардано был не через
80 лет после смерти Леонардо, а через какие-нибудь 35 — это разница!
Разница почти в 50 лет, и это очень важно для всей атмосферы, всей
обстановки XVI столетия, для вопроса о рукописях. Мне хотелось бы,
чтобы Вы занялись историей рукописей Леонардо, потому что без этого
все висит в воздухе.

Затем Вы с большой силой убежденности подтверждаете свою ошибку
относительно Милана. Я с этим не согласен. Бесспорно, Милан во второй
половине XVI столетия не был Миланом XIV столетия, но все-таки он
оставался большим торговым городом, разница была по сравнению с XIV
столетием кантилитарная (вероятно: кантитативная, т. е. количествен-
ная, от фр. циапШё (количество), искажено стенографисткой. — Ред.),
но сказать, что Милан был мертвым городом, совершенно нельзя.

В исторической части все же необходимо сделать ряд исправлений,
на что я указывал, на что указывал профессор Лурье. Исправьте эти
капи тальные веши, и работа Ваша будет гораздо лучше.

На этом я кончаю свои небольшие возражения. Я приветствую
в Вашем лице большого молодого ученого, хотя надо сказать, что здесь
можно считать по-разному, молодость ученого у нас начинается иногда
с 62 лет, я приветствую Вас как молодого ученого, который уже дал очень
хорошую, серьезную книгу и который, конечно, еще очень много даст
нам в будущем (аплодисменты)».

Выступление на защите докторской диссертации А. И. Молока
«Революция 1830 года во Франции» (10 марта 1940 г.)

Публикуется по стенограмме: ЦГА СПб. Ф. 7240. Оп. 12. Д. 1362.
Л. 59-68.

Зашита диссертации состоялась на историческом факультете Ленин-
градского университета. Официальными оппонентами были академик
Е. В. Тарле, профессора Ф. В. Потемкин, Р. А. Авербух и О. Л. Вайнштейн.
Докторская сл епень была присуждена А. И. Молоку единогласно.

1 Имеется в виду юношеское стихотворение М. Ю. Лермонтова
«30 июля 1830 года» (1830).

11 Вероятно, речь идет об издании: ТНе ипрпЬПзйеб сИагу апс! роПйса!
зкеГсйез о!' Рппсезз 1ле\еп, Го^еГЬет мчНт зоте оГ Ьег 1еНегз / еб. Ьу
Н. ТетреНеу. Еопбоп, 1925.

1 Федор Васильевич — Ф. В. Потемкин.

1К Так в стенограмме. Возможно, правильно: в 1940 г.

Массовое — как видно из нижеследующего, имеется в виду косвен-
ное.

Имеется в виду одноименный трактат представителя «христи-
анского социализма» во Франции виконта А. де Вильнев-Баржемона
«Есопопне роПНцие сИгёНеппе» (Рапз, 1834. Т. 1—3).

711 Работы под т аким названием у С. Н. Булгакова нет. Вероятно, Тарле
имел в виду не конкретную работу Булгакова (с которым он был знаком
лично но Киеву 1890-х гг.), а общее направление его сочинений, кавычки
появились у стенографист ки.

7111 Название «Са/еНе бе Ггапсе» т ри раза вписано в текст от руки.

1Х Диссертация А. И. Молока в виде книги опубликована не была.

Выступление на защите докторской диссертации О. Л. Вайнштейна
«Историография средних веков» (16 мая 1940 г.)

Публикуется но стенограмме: ЦГА СПб. Ф. 7240. Он. 12. Д. 1286.
Л. 98-105.

Защита диссертации состоялась на историческом факультете Ленин-
градского университета. Официальными оппонентами были академик
Е. В. Тарле, член-корреспондент АН СССР Е. А. Косминекий и профессор
С. Н. Валк. По предложению Тарле первым выступал московский гость
Косминский. Докторская степень была присуждена О. Л. Вайнштейну
13 голосами при одном недействительном.

1 Е. А. Косминский.

11 Имеется в виду работа: СпзагН. Ьигйег. Еге1Ьиг^, 1911 — 1912. Вб. 1—3.

111 Место, испорченное в стенограмме.

п Академия надписей (фр.).
у Имеются в виду книги В. К. Надлера «Адальберт Бременский, прави-
тель Германии в молодые годы Генриха IV» (Харьков, 1867) и «Император
Александр I и идея Священного Союза» (Рига, 1886—1892. Т. 1—5).

У1 Диссертация О. Л. Вайнштейна была издана в виде книги: Вайн-
штейн О. Л. Историография средних веков в связи с развитием исто-
рической мысли от начала средних веков до наших дней. М.; Л., 1940.

Выступление на защите докторской диссертации

А. В. Предтеченского «Политические настроения в России
в начале XIX века и их отражение в правительственной политике»
(19 марта 1941 г.)

Публикуется по стенограмме: ЦГА СПб. Ф. 7240. Он. 12. Д. 1600.
Л. 63—68 об.

Защита диссертации состоялась на историческом факультете Ленин-
градского университета. Официальными оппонентами были академик
Е. В. Тарле, профессора Г. А. Гуковский, Е. А. Мороховец и И. И. Яковкин.
Докторская степень была присуждена А. В. Предтеченскому 12 голосами
из 15, при двух голосах против и одном воздержавшемся. Диссертация
издана иод названием: Предтеченский А. В. Очерки общественно-
политической истории России в первой четверти XIX века. М.; Л., 1957.

1 Государственный архив феодально-крепостнической эпохи
(ГАФКЭ) — так в 1931 — 1941 гг. назывался Центральный государственный
архив древних актов (ЦГАДА, ныне РГАДА).

Так в стенограмме. А. И. Михайловский-Данилевский занимался
по преимуществу военной историей александровского царствования.

111 Многочисленные работы А. Н. Пыпина об этой эпохе объединены
в изд.: Пыпин А. Н. Исследования и статьи по эпохе Александра 1. Пг.,
1916-1918. Т. 1-3.

1УЕ . В. Тарле был автором фундаментальной монографии «Континен-
тальная блокада. Исследования по истории промышленности и внешней
торговли Франции в эпоху Наполеона». (М., 1913; переизд.: Тарле Е. В.
Сочинения. М., 1958. Т. 3). О полемике по вопросу о роли континенталь-
ной блокады в экономическом развитии России см.: Каганович Б. Евгений
Викторович Тарле. Историк и время. М., 2014. С. 70—71.

х Незнатные, разночинцы (фр.).

' В стено^амме дважды ошибочно: Шиманский.
УП Так в стенограмме.

У1И Так в стенограмме.

Отзыв о кандидатской диссертации А. Д. Люблинской
«Гражданская смута во Франции после смерти Генриха IV» (1940)

Публикуется по автографу отзыва, приложенному к диссертацион-
ному делу: ЦГАСПб. Ф. 7240.011. 12.Д. 1562. Л. 29-30.

Защита диссертации состоялась 3 декабря 1940 г. на историческом
факультете Ленинградского университета. Официальными оппонентами
были академик Е. В. Тарле и профессор О. Л. Вайнштейн. К сожалению,
полная стенограмма этой защиты не велась, как это было принято в то
время в отношении кандидатских диссертаций. Степень была присуж-
дена А. Д. Люблинской единогласно. Работа А. Д. Люблинской произвела
на Е. В. Тарле такое впечатление, что в ходе защиты он, как гласит прото-
кол, взял «слово для внеочередного заявления» следующего содержания:
«Акад. Тарле: Очень жаль, что формальные препятствия лишают Ученый
совет возможности вынести решение о присуждении т. Люблинской
ученой степени доктора исторических наук. Акад. Струве поддерживает
мнение, высказанное акад. Тарле» (ЦГА СПб. Ф. 7240. Оп. 12. Д. 1562. Л. 6).
Знакомство, завязавшееся, по-видимому, в это время, стало началом
дружбы Е. В. Тарле и А. Д. Люблинской, которая продолжалась до конца
жизни Тарле (см.: Каганович Б. Е. В. Тарле и А. Д. Люблинская (По материа-
лам их переписки)//Деятели русской науки XIX—XX вв. СПб., 2000. Вып. 2.
С. 185—202). Е. В. Тарле выступал также оппонентом на защите докторской
диссертации А. Д. Люблинской «Социально-экономические отношения
и политическая борьба во Франции в 1610—1620 гг.», которая состоялась
в Лен ин 1-рад с ком ун и вереи тете через десять лет, 26 июня 1951 г.

Обе диссертации А. Д. Люблинской в переработанном виде были
изданы отдельной книгой: Люблинская А. Д. Франция в начале XVII века
(1610-1620 гг.).Л., 1959.

1 Имеется в виду работа: Ачепе! С. д’.КмсЬеИеи е11а топапТпе аЬзо1ие.
Рап$, 1884-1890. Т. 1-4.

11 Имеются в виду работы: Банке Ь. РгапхбязсИе СезсЫсЫе, VО^пеИт1^сй
1тп яесйхеЬпГеп пп(1 8]еЬхейп1еп 1айгйиш1егГ. ЗГпН^аг!, 1854. Вй. 2 ;
ке Уа$$огМ. Н15>1о1ге йн гё^пе беЬош’зХШ. Атз1еп1ат, 1700—1711.0 какой
именно работе Ромье говорит Тарле, нам установить не удалось.
Е. Л. Ланн. Евгении Викторович Тарле

Воспоминания известного литератора и переводчика, знатока
английской литературы Е. Л. Ланна (1896—1958), дружившего с Е. В. Тарле
в его поздние годы, были написаны вскоре после смерти историка,
в 1956 г. В их основе лежат записи разговоров с Е. В. Тарле и письма
Е. В. Тарле к автору, которые он обильно цитирует (местонахождение
этих писем в настоящее время нам неизвестно). Машинопись очерка
Е. Л. Ланна хранилась после его смерти у секретаря Тарле А. В. Паевской,
с которой автор бы л в дружеских отношениях. После ее кончины в 1980 г.
она, вместе с некоторыми другими материалами, поступила в Архив
РАН и была присоединена к фонду Е. В. Тарле. Кроме того, в фонде
Е. Л. Ланна имеются две тетради, озаглавленные «Портрет Тарле. Набро-
ски», в которые Ланн записывал различные высказывания Тарле и свои
наблюдения и соображения (РГАЛИ. Ф. 2210. Он. 1. Д. 137). Обращение
к ним позволило уточнить и расшифровать некоторые места печатаемых
воспоминаний. Очерк Е. Л. Ланна публиковался с очень значительными
сокращениями (примерно половина текста) в кн.: Проблемы истории
международных отношений : сб. ст. памяти академика Е. В. Тарле. Л.,
1972. С. 56-78.

Печатается полностью по машинописи: Архив РАН. Ф. 627. Он. 6. Д. 53.
Л. 35-105.

1 01(1 ЕаяЫопес! — старомодный (англ.).

1 См.: Ланн Е. Литературная мистификация. М. ; Л., 1930.

Имеются в виду сестры Т. Г. Зенгер-Цявловская и М. Г. Зенгер-
Ашукина, дочери филолога-классика Г. Э. Зенгера, старого знакомого
Тарле.

™ Сотрудник Эрмитажа Н. Г. Зенгер, отправленный в Беломоро-
Балтийский лагерь, после освобождения жил в г. Александрове под
Москвой. Вновь арестован в 1938 г. и расстрелян.

* ОГИЗ — Объединение государственных издательств РСФСР.

См. наст, издание. С. 164—256.

' 1 ЦГБИЛ — Центральная государственная библиотека иностранной
литературы.

х ,п Точные выходные данные: Тарле Е В. Граф С. Ю. Витте. Опыт харак-
теристики внешней политики. Л., 1927.
1Х Имеется в виду изд.: Евгений Викторович Тарле / вступ. ст.
А. И. Молока. М.; Л., 1949 (Материалы к биобиблиографии ученых СССР).

хЛанн Е. Гвардия Мак-Кумгала : исторический роман. М., 1938; 2-е,
испр. изд. М., 1951.

х Саизег — собеседник (фр.).

В машинописи ошибочно: 1214.

’ Саияепе — беседа (фр.).

хп Ас1 Ьос — к месту (лат.).

хх «О галльской войне» (лат.).

' • ПсЫге! — Ну и ну! Черт возьми! (фр.).

ХУП Очевидно, имеется в виду известная эпиграмма Пушкина «В Ака-
демии наук / Заседает князь Дундук...».

к 11 С’ез! топ сая — Это мой случай (фр.).

Х|Х Еп Герате! — рядом, параллельно (фр.).

' Сепге — тип, вроде (фр.).

50(1 Цитата по памяти из поэмы Н. А. Некрасова «Современники».

ххп Имеется в виду книга: Малкин М. М. Гражданская война в США
и царская Россия. М.; Л., 1939.

СотроГе тасейоте — смешанный компот, ассорти (фр.).

ХХ1Х Мои ейег — мой дорогой (фр.).

’44 А шее сЫМ, 1511 пТ? — Прелестное дитя, не так ли? (англ.).

^«Я предлагаю Вам взамен другой сюжет» (фр.).

ххм1 5иг 1е 1оиг сГа^е — в старости (фр.).

ХХУ1П Моп51'епг е5( угаппеп! сНШсПе — Месье трудный человек (фр.).

ХХ1Х бейпит 1гетеп5 — белая горячка (лат.).

ххх Общее собрание (сессия) АН СССР в Свердловске состоялась 3—8
мая 1942 г.

505X1 Имеется в виду один из романов В. В.. Вересаева.

ххп Романс, неоднократно цитируемый в произведениях Лескова.

’ 1 Всемирный кошресс деятелей культуры в защипу мира состоялся
во Вроцлаве 25—26 августа 1948 г.

ХХХ1У Имеется в виду работа «Адмирал Ушаков на Средиземном море
(1798-1800)».

’ххх Тарле Е. В. О приемах буржуазной дипломатии//История дипло-
матии. М.; Л., 1945. Т. 3. С. 701-764.

5000/1 Сгеясепбо — крещендо.
хххуп И. Л. Слон и му принадлежит также скульптурный портрет на над-
гробии Е. В. Тарле на Новодевичьем кладбище в Москве.

ХХХУ1П См.: Тарле Е. Заметки читателя//Литературный критик. 1937.
№. 1. С. 207—216 ; Томашевский Б. За подлинного Пушкина (Ответ
Е. Тарле)//Там же. № 4. С. 145— 156 ; ТарлеЕ. Неловкие увертки // Там же.
№ 5. С. 44—49.

:-АХ х См.: Ланн Е. Диккенс. М., 1946.

Х1 1Ие — высший свет (англ.).

ХЕ| К1ау1егаЬепс1 — фортепьянный вечер (нем.).

хеп $аП2 пеНех СесПсЫсИеп — очень милый стишок (нем.).

хип Э1Х1 — Я сказал (лат.).

ХЕ1У Цитата по памяти из письма Салтыкова-Щедрина к Л. М. Жемчуж-
никову от 22 июня 1870 г. См.: Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: в 20 т.
М., 1965-1977. Т. 18, кн. 2. М., 1976. С. 47.

Х1Л Галлицизм, по-французски могсеап — кусочек, отрывок.

ХЕМ Здесь и далее в аналогичном контексте имеется в виду жена
Е. Л. Ланна, переводчица А. В. Кривцова, снабжавшая Е. В. Тарле англий-
скими детективами.

ХЕУП Дама слегка б... (фр.).

ХЕУШ Зеленая... зеленеющая (фр.).

хих пес р1и<> иИга — дальше некуда (лат.).

Е 8С Ра!пс заису Эеап — Дерзкий декан собора св. Патрика (англ.).

и 8ех арреа!, ГопнсаНоп — сексапильность, прелюбодеяние (англ.).

ЕП «На разбитом корабле», «Мадмуазель Гортензия» (фр.).

ЕП1е(и8с1ет Гаппае — того же теста, того же покроя (лат.).

Е1’ 1трегНпеп1: Ыаск соа! — здесь: рылом не вышли (англ.).

ЕУ йеи аррагеп!— прямой наследник (англ.).

ЕУ1 Шприц для подкожных инъекций, изобретенный французским
врачом Ш.-Г. Правацем.

ЕУП Тес _ сокращение от (1е1есНуе (англ., разг.).

ЕУШ «ТЬе Хоок» — «Закоулок» (англ.).

ш рпсе!езз — бесценный (англ.).

,л«ТЬе Шп^ег» — «Зловещий человек», детективный роман Э. Уоллеса.

1п Же (Загк (Ж Же азз-Ике зШртсШу) — во тьме (в ослячьей глупости)
(англ.).

Ш1 Имеется в виду книга: Ве11Е. Т. Меп оГ таЖетпаНсз. Хеи- Уогк, 1937.
ши Речь идет о статье: Марков М. А. О природе физического знания //
Вопросы философии, 1947. № 2.

1Ап Имеется в виду С. И. Вавилов.

ш аЬ оуо — с самого начало (букв.: от яйца,лат.).
Указатель имен

(сост. Л. Б. Вольфцун)

Абдалла 1 ибн Хусейн (1882—1951), эмир Трансиордании, с 1946 г. король
Иордании 127

Абдул Гафур ал-Бадри, редактор турецкой газеты 157

Август III Саксонский (1696—1763), саксонский курфюрст, польский король
с 1734 г. 192

Августин Аврелий (354—430), христианский философ и теолог 36, 342, 386

Авербух Ревекка Абрамовна (1894—1978), историк, профессор МГУ 479

Ага-Магомет (Мохаммед)-хан (1741 —1797), шах Ирана с 1779 г., основатель
династии Каджаров 171,251

Адальберт Бременский (ок. 1000- 1072), архиепископ 480

Аддисон Джозеф (1672—1719), английский писатель 348

Айзекс Руфус, маркиз Рединг (1860—1935), британский политический дея-
тель 138

Аксаков Константин Сергеевич (1817—1860), поэт и публицист, славянофил
403

Аларих (ок. 370—410), вождь, позднее король вестготов 386

Албычев, полковник 210

Александр Великий (Македонский) (356—323 до н. э.), македонский царь
с 336 г., полководец 50,63,64, 345, 358

Александр I (1777—1825), российский император с 1801 г. 55, 61—64, 73, 74,
78,182,194, 297, 354, 355,404, 406,407,409-411,480

Александр П (1818—1881), российский император с 1855 г. 261,263, 392,394

Александр 111 (1845—1894), российский император с 1881 г. 158, 272, 299,
315,316,404

Александра Федоровна (1798-1860), российская императрица, жена Нико
лая I 307, 309

Александра Федоровна (1872 — 1918), российская императрица, жена Нико

лая II 361

Александров П. А., историк 255

Алексей Михайлович (1629—1676), русский царь с 1645 г. 366

Алленби Эдмунд (1861—1936), фельдмаршал, британский военный деятель
97,130

Алопеус Максим Максимович (1748—1822), русский дипломат, посол в Прус-
сии и Англии 408,409
Альберт I (1875—1934), король Бельгии с 1909 г. 319

Амфитеатров Александр Валентинович (1862—1938), писатель и публицист
370

Ангальт Федор Евстафьевич (1732 — 1794), генерал-адъютант Екатерины 11
184

Андре Мариус (1868—1927), французский историк 289,468

Аникст Александр Абрамович (1910—1988), литературовед 473

Анна I Стюарт (1665—1714), королева Британии с 1702 г. 348

Анна Иоанновна (1693—1740), российская императрица с 1730 г. 191,192

Анна Леопольдовна (1718 — 1746), правительница Российской империи
в 1740-1741 гг. 194

Анненков Михаил Николаевич (1835—1899), генерал, военный деятель 159

Анненков Павел Васильевич (1813—1887), литературный критик 354,474

Анненский Николай Федорович (1843—1912), общественный деятель
и публицист народнического направления 10,325,465

Апраксин Степан Федорович (1702—1758), граф, генерал-фельдмаршал 54

Армати Сальвино д’ (ум. 1317), изобретатель очков 27

Армфельд Густав Мориц (1757—1814), барон, шведский дипломат, государ-
ственный деятель 225

Арнольд Брешианский (ок. 1100—1155), итальянский религиозный и обще-
ственный деятель 23

Архаров Николай Петрович (1742—1814), обер -полицмейстер Москвы 185

Асаф-уд-Даула (1748 — 1797), набоб Ауда 128

Асафова Н. М., библиограф 6

Асквит Герберт Генри (1852—1928), британский политический деятель 144

Атава-Терпигорев Сергей Николаевич (1841—1895), русский писатель 447

Ататюрк Мустафа Кемаль (1881 —1938), турецкий государственный деятель,
основатель и первый президент Турецкой республики 88, 97, 111, 113,
116-121, 123-126, 132, 134, 135, 137, 139, 141, 142, 143, 149-154, 156,
161,462

Аттила (ум. 453), правитель гуннов 390

Ахмед Фуад 1 (1868—1936), король Египта и Судана с 1922 г. 129

Ашукина-Зенгер Мария Григорьевна (1894—1980), литературовед 482

Бабеф Гракх (1760—1794), деятель Французской революции 29, 279
Багратион Петр Иванович (1765—1812), князь, военачальник 170
Байрон Джордж Гордон (1788—1824), английский поэт 66, 340, 432,442
Бакунин Михаил Александрович (1814—1876), революционер, теоретик
анархизма 10, 257—271,465,466

Бакунина (урожд. Квятковская) Антонина Ксаверьевна, жена М. А. Бакунина
264

Балтацис (Балтадзис) Георгос (1868—1922), греческий политик 126

Бальзак Оноре, де (1799—1850), французский писатель, 544, 545

Бальфур Артур Джеймс (1848—1950), британский государственный деятель
129,151,145,146

Бантыш Федор Александрович (1865—1919), херсонский губернатор 450

Бантыш-Каменский Николай Николаевич (1757—1814), историк, археограф

255

Барант Проспер, де (1782—1866), французский историк 400

Барер Бертран, де (1755—1841), французский политический деятель 591

Баржемон 111. см. Вильнев-Баржемон Шарль Поль Альбан

Бароний Цезарь (Баронио Чезаре) (1558—1607), кардинал, историк церкви
20,21,56

Барр Франсуа Жан Лефевр, де ла (1745—1766), французский дворянин 256

Баррес Морис (1862—1925), французский писатель 557

Барятинский Федор Сергеевич (1742—1814), князь, гофмаршал 181,195,196

Безбородко Александр Андреевич (1747—1799), князь, государственный
деятель, дипломат 177, 208, 218,250,251, 255

Бекир-Сами-бей см. КундухБекир Сами

Беккариа Чезаре (1758—1794), итальянский философ правовед 179

Беккер Карл Генрих (1876- 1955), немецкий востоковед и государственный
деятель 114

Бекович-Черкасский Александр (ум. 1717), капитан Преображенского полка
219

Беле Ибрагим Рефет (1881—1965), турецкий военный и государственный
деятель 143,147

Белинский Виссарион Григорьевич (1811 —1848), литературный критик 259

Белов Георг, фон (1858—1927), немецкий историк-медиевист 25

Бенвиль Жак (1879—1936), французский историк и публицист 150

Бенкендорф Александр Христофорович (1782—1844), граф, шеф жандармов

309

Беранже Пьер-Жан (1780—1857), французский поэт-песенник 396

Берви (Берви Флеровский) Василий Васильевич (1829—1918), публицист,
экономист, общественный деятель народнического направления 445
Берк Эдмунд (1729—1797), английский мыслитель и политический деятель
247

Бернгард Георг (1875—1944), немецкий публицист и писатель 76

Бернгарди Фридрих, фон (1849 — 1930), немецкий военный историк 331,
471

Берне Людвиг (1786—1937), немецкий публицист 344—346

Бернс Роберт (1759—1796), шотландский поэт 442,443

Бернулли братья, математики 452

Бернштейн Самуил Борисович (1910—1997), славист, профессор МГУ 9

Бернштейн Эдуард (1850—1932), немецкий социал-демократ, теоретик
ревизионизма 298,433,469

Беррийская (Берри) Мария (1798—1870), герцогиня, французская полити-
ческая деятельница 393

Берхтольд Леопольд, фон (1863—1942), граф, министр иностранных дел
Австро-Венгрии в 1912—1915 гг. 336

Бетман-Гольвег Теобальд, фон (1856—1921), канцлер Германской империи
в 1909-1917 гг. 319, 320, 365-367

Бехер Иоганн Иоахим (1636—1682), немецкий врач, алхимик и экономист 38

Бибиков Александр Ильич (1729—1774), государственный и военный дея-
тель 185,186

Биконсфильд см. Дизраэли Б.

Бильбасов Василий Алексеевич (1838—1904), историк 172,173,176,254,256

Биркенхед Фредерик Эдвин (1872—1930), британский политический деятель
146

Бирон Эрнст Иоганн (1690—1772), герцог курляндский, фаворит импера-
трицы Анны Иоанновны 192,194

Бисмарк Отто, фон (1815—1898), князь, немецкий государственный деятель,
канцлер Германской империи 42, 44, 70, 98, 99, 182, 299, 303, 315, 320,
331,368,369

Битти Дэвид (1871—1936), британский адмирал 141

Блан Луи (1811 — 1882), французский историк и политический деятель 18,26

Блудова Антонина Дмитриевна (1813—1891), каме]) фрейлина императрицы

Марии Александровны 342

Боборыкин Петр Дмитриевич (1836—1921), писатель 429,431,432

Боголепов Николай Павлович (1846—1901), министр народного просвеще-
ния 325

Боголюбов Василий Алексеевич, автор книги о Н. И. Новикове 200, 254
Богоявленский Сергей Константинович (1872 — 1947), историк и археограф
175

Богучарский (Яковлев) Василий Яковлевич (1860—1915), публицист, историк
и общественный деятель 10, 327, 328,465,470,471

Бокль Генри Томас (1821 — 1862), английский историк 402

Болдуин Стэнли (1867—1947), британский политик 146

Болингброк Генри (1678—1751), английский политический деятель и лите-
ратор 348, 349

Бомпар Луи Морис (1854-1935), французский дипломат 152

Бонапарт Мария Летиция (1750—1836), мать Наполеона 1 63

Бонар Лоу Эндрю (1858—1923), британский политический деятель 85,122,
145,146,148-150,152-156

Бор Нильс (1885—1962), датский физик 453

Босвелл (Босуэлл) Джеймс (1740—1795), английский писатель 93

Браницкие, семья польских магнатов 232

Брауншвейгский Карл Вильгельм Фердинанд (1735—1806), герцог, воена-
чальник 54

Брейзиг Курт (1866—1940), немецкий историк 400

Бриан Аристид (1862—1932), французский политический деятель 335, 370

Брикнер Александр Густавович (1834-1896), российский историк 173, 254,

255

Брут Марк Юний (85—42 до н. э.), римский политический деятель 242

Брюно Фердинанд (1860—1938), французский лингвист, историк языка 403

Булгаков Константин Яковлевич (1783 -1835), дипломат, почт-директор 63

Булгаков Сергей Николаевич (1871 — 1944) экономист, философ, богослов
394,479

Булгаков Яков Иванович (1743—1809), дипломат 208, 219, 233

Бурбоны, королевская династия 31,104, 341, 392, 393

Бургри Гулам Мухаммед (1878—1924), мусульманский деятель в Британской

Индии 138

Буренин Виктор Петрович (1841—1926), поэт-сатирик крайне правого
направления 435

Буржен Жорж (1879—1958), французский историк 282

Буриан Иштван, фон (1861 — 1922), австро венгерский дипломат 72

Буркхардт Якоб (1818—1897), швейцарский историк и философ культуры
18,402

Бурцев Владимир Львович (1862— 1942), журналист 368
Буслаев Федор Иванович (1818—1897), филолог, профессор Московского
ун -та 322

Бутенев Аполлинарий Петрович (1787—1866), дипломат, посол России в
Константинополе ИЗ

Бутс Джон (1838—1865), убийца президента А. Линкольна 431

Бьельке Иоганна Доротея (1708—1780), корреспондентка Екатерины II190,

191

Бьюкенен Джеймс (1791—1868), американский дипломат и государственный
деятель 431

Бьюмонт Генри (1867—1949), британский дипломат 100,101

Бэкон Роджер (ок. 1214—1292), английский философ и богослов 382

Бэкон Френсис (1561 -1626), английский философ и государственный дея

тель 23, 346

Бэнбери Фредерик Джонс (1850—1936), британский политический деятель
144,145

Бюхер Карл (1847—1930), немецкий экономист и историк 25

Вавилов Сергей Иванович (1891—1951), физик, академик, президент
АН СССР (с 1945 г.) 384,429, 453,476,485

Вайнштейн Осип Львович (1894 —1980), историк, профессор ЛГУ 14, 398,
471,476,479,480,481

Валишевский Казимир (1849—1935), польско французский историк 172,
255

Валк Сигизмунд Натанович (1887- 1975), историк, профессор ЛГУ 479

Валла Лоренцо (1407—1457), итальянский гуманист, родоначальник исто-
рической критики 27

Валуа, королевская династия 104

Валь (Май!) Адальберт (1871 — 1957), немецкий историк консервативно-
националистического направления 361, 362,475

Вамбери Армин (1832-1913), венгерский востоковед 112

Ванселов Эрнст, фон, капитан флота 72

Вахид Эддин см. Мехмед VI

Вашингтон Джордж (1732—1799), американский государственный деятель,
первый президент США 431

ВеймарнИван Иванович (1718—1792), русский генерал 210—212

Вейтлинг Вильгельм (1808—1871), немецкий революционный деятель,
социалист-утопист 260
Вейцман Хаим (1874—1952), сионистский деятель, первый президент
Израиля 155

Веллингтон Артур Уэлсли (1769—1852), герцог, британский полководец и
государственный деятель 128, 511

Венгеров Семен Афанасьевич (1855—1920), литературовед, библиограф 10

Венизелос Элефтериос Кириаку (1864—1956), греческий государственный
деятель 106,121,152

Вентури Джованни Баттиста (1746—1822), итальянский физик 585,477

Верейский Георгий Семенович (1886—1962), художник-график 459

Вересаев (Смидович) Викентий Викентьевич (1867—1945), писатель 485

Верженн Шарль Гравье, де (1719—1787), граф, французский дипломат и
государственный деятель 166, 218, 229, 249

Верн Жюль (1828—1905), французский писатель 55

Виардо-Гарсиа Полина (1821—1910), французская певица 451

Виктория (1819—1901), королева Великобритании с 1857 г. 157

Вильгельм 1 Фридрих Гогенцоллерн (1797—1888), король Пруссии с 1861 г.
и германский император с 1871 г. 509

Вильгельм II Гогенцоллерн (1859—1941), германский император и король
Пруссии в 1888-1918 гг. 50, 71, 72, 114, 120, 142, 145, 296, 299, 500, 505,
517, 519-521, 529-551, 556, 564, 565, 571, 572, 578, 401

Вильгельм I Оранский (1555—1584), принц, штатгальтер Голландии 275

Вильгельм 111 Оранский (1650—1702), штатгальтер Голландии, с 1689 г.
король Англии под именем Вильгельм III 275

Вильденбрух Эрнст, фон (1845-1909), немецкий писатель и дипломат 561,
562,475

Вильнев-Баржемон Шарль Поль Альбан, де (1784—1850), французский эко-
номист и политический деятель 594,479

Вильсон Вудро (1856—1926), американский политик, президент США
в 1915-1921 гг. 70, 71, 72, 74, 76, 77

Виндишгрец Альфред, фон (1787—1862), австрийский фельдмаршал 262

Виноградов Па вел Гаврилович (1854—1925), русский историк-медиевист 291

Винтерфельлт Детлоф, фон (1867—1940), немецкий генерал 72

Вирт Карл Йозеф (1879—1956), немецкий политический деятель, канцлер
в 1921-1922 гг.83

Витте Сергей Юльевич (1849—1915), граф, российский государственный
деятель 423,424,482

Витрувий Марк Поллион (1 в. до н. э.), римский архитектор 385, 386
Владимир Александрович (1847—1909), великий князь, дядя Николая II 369
Волынский Артемий Петрович (1689—1740), государственный деятель 191,
192

Вольтер (Аруэ Франсуа Мари) (1694—1778), французский философ и писа-
тель, 32,165, 183,189, 193-195,197, 212, 234-238, 247, 254, 398

Вольфцун Людмила Борисовна, историк 17

Волянский Н. А., преподаватель Херсонской гимназии 272,467

Воронцов Александр Романович (1741 — 1805), граф, государственный дея-
тель 177,183,194, 206, 213, 214, 227, 242, 243

Воронцов Михаил Илларионович (1714—1767), граф, государственный
деятель 183, 204, 227

Воронцов Семен Романович (1744—1832), граф, дипломат, многолетний
посол России в Лондоне 177,186, 187, 208, 219, 251,408,432

Вяземский Александр Алексеевич (1727—1793), князь, генерал-прокурор
Сената 185

Вяземский Петр Андреевич (1792—1878), князь, писатель 355,474

Габсбурги, императорская династия 48, 296

Гайяши см. Хайяши Г.

Гаксли (Хаксли) Олдус (1894 — 1963), английский писатель 450

Гаксотт Пьер (1895 -1982), французский историк и журналист 289,468

Галлам Генри (1777—1859), английский историк 23

Гамбетта Леон (1838—1882), французский политический деятель 81,245

Гарден Максимилиан (1861—1927), немецкий публицист 169

Гарденберг Карл Август (1750—1822), князь, прусский государственный
деятель 54, 64

Гардинер Сэмюэл Р. (1829—1902), английский историк 23,400

Гарновский Михаил Антонович (1764—1817?), адъютант Г. А. Потемкина
185,253

Гаррингтон Ч. см. Харингтон Чарльз

Гаррис Д. см. Харрис Д.

Гартманн Мартин (1851 — 1918), германский востоковед 114

Гастингс Уоррен (1732—1818), первый английский генерал губернатор
Индии 127,128

Гафи-Эддин см. Вахид-Эддин (Мехмед VI)

Гваренги (Кваренги) Джакомо (1744—1817), итальянско-русский архитектор
189,233
Гвинн Руперт Сэквилл (1873—1924), британский политик 144

Гвиччардини Франческо (1483—1540), итальянский историк и политический
деятель 32

Гегель Георг Вильгельм Фридрих (1770—1831), немецкий философ 38, 260

Гейне Генрих (1797—1856), немецкий поэт 442

Ген Виктор (1813—1890), немецкий ученый и публицист 299, 315

Генрих IV (1553—1610), французский король с 1589 г. 481

Генрих IV (1050—1106), император Священной Римской империи с 1056 г.

480

Генрих Прусский (1726—1802), принц, брат Фридриха II Великого 234

Генрих Прусский (1862—1929), принц, брат императора Вильгельма II 331

Георг II (1890—1947), король Греции с 1935 г. 125, 126

Георг III (1738—1820), английский король с 1760 г. 354

Гервег Георг (1817—1875), немецкий поэт и общественный деятель 260

Гердер Иоганн Георг (1744—1803), немецкий мыслитель и писатель 67

Геринг Герман (1893—1946), немецкий фашистский деятель 359

Герман Калека (Герман из Рейхенау) (1013—1054), немецкий монах, поэт и
ученый 427,428,455

Геродот (ок. 484—425), древнегреческий историк 342

Герхардт Пауль (1607—1676), лютеранский теолог, автор духовных песно-
пений 47

Герцберг Эвальд Фридрих, фон (1725—1795), граф, прусский государствен
ный деятель 189, 222

Герцен Александр Иванович (1812—1870), русский писатель, публицист и
общественный деятель 10, 257—260, 264, 265,403,431,444,445,466

Герье Владимир Иванович (1837—1919), историк, профессор Московского
ун-та 322

Гете Иоганн Вольфганг (1749—1832), немецкий поэт и мыслитель 67

Гиббон Эдуард (1737—1794), английский историк 23

Гизо Франсуа (1787—1874), французский историк и политический деятель
31,260, 399,400,412

Гильом Джеймс (}ате.$ СиШаите, 1844 — 1916), соратник и биограф

М. А. Бакунина 263

Гинденбург Пауль, фон (1847—1934), немецкий военный и политический
деятель, фельдмаршал, с 1925 г. президент Германии 371,378

Гитлер Адольф (1889—1945), фашистский диктатор, рейхсканцлер Германии
с 1933 г. 358
Глинка Михаил Иванович (1804—1857), композитор 446

Гоббс Томас (1588-1679), английский философ 22, 23

Гогенцоллерны, династия 296

Гоголь Николай Васильевич (1809—1852), писатель 391,447

Годунов Борис Федорович (1552—1605), русский царь с 1598 г. 95

Голицын Александр Михайлович (1718—1783), князь, военный и государ-
ственный деятел ь 202

Голубов Сергей Николаевич (1894—1962), писатель, исторический романист
357

Гомер (VIII в. до н. э.), древнегреческий эпический поэт 106

Гонатос Стилианос (1876—1966), греческий военный и политический дея-
тель 125

Гонкуры братья: Гонку]: Жюль, де (1830—1870) и Гонкур Эдмон, де (1822—

1896), французские писатели 30

Горбунов Иван Федорович (1831 — 1896), писатель и актер 431

Горн Роберт см, Хорн Роберт

Горнигк (Хернигк) Филипп, фон (1640 —1714), немецкий ученый 38

Горфункель Александр Хаимович (1928—2020), историк, философ, книго-
вед 9

Горчаков Александр Михайлович (1798—1883), князь, дипломат, министр
иностранных дел Российской империи в 1856—1882 гг. 98

Грабарь Игорь Эммануилович (1871 — 1960), художник и искусствовед 439

Гравье д’Ортьер Этьенн (XVII в.), маркиз, морской офицер 105

Грант Улисс (1822—1882), американский военный и политический деятель
431

Грей Эдуард (1862—1933), английский политический деятель 69, 100—102,
319

Грейг Самуил Карлович (1735—1788), адмирал 201

Гренер (Сгоепег) Вильгельм (1867—1939), немецкий военный и государ -
ственный деятель 78

Грибовский Адриан Моисеевич (1767—1834), мемуарист 253

Грибоедов Александр Сергеевич (1795—1829), писатель и дипломат 440

Григорий VII (1020/25—1085), римский папа с 1073 г. 115

Григорий XVI (1765 -1846), римский папа с 1831 г. 393

Григорович Николай Иванович (1835—1889), историк, архивист 255

Гризар Гартман (1845—1932), австрийский историк церкви 295, 403, 469,
479
Гримм Фридрих Мельхиор (1723—1808), немецко-французский литератор,
корреспондент Екатерины 11 188-190

Грот Джордж (1794-1871), английский историк 30, 31

Груссе Рене (1885—1952), французский историк-востоковед 462

Гуайн Руперт см. Гвинн Руперт

Гудович Иван Васильевич (1741—1820), генерал 250

Гуковский Григорий Александрович (1902 —1950), литературовед, профессор
ЛГУ 186, 465, 480

Гуковский Матвей Александрович (1898—1971), историк, профессор ЛГУ
14, 381,476-478

Гунарис Димитриос (1867—1922), греческий государственный деятель 126

Густав III (1746-1792), король Швеции с 1771 г. 166,189,218,221,222,225,249

Густав IV (1781—1837), король Швеции в 1792—1809 гг. 219

Гуч Джордж Пибоди (1873—1968), английский историк 340

Гюго Виктор (1802—1885), французский писатель 349

Давид Эдуард (1863—1930), германский политический деятель 73

Дадиани Леван (1793—1846), грузинский князь 311

Даламбер (Д’Аламбер) Жан Лерон (1717—1783), французский математик и
философ 193,194,197, 235

Дамад Мехмед Ферид паша (1853—1923), государственный деятель Осман
ской империи 117,118,138

Дан Феликс (1834 — 1912), немецкий писатель, исторический романист 68,
353

Даневский Всеволод Пиевич (1852—1898), историк, профессор Харьковского
ун-та 255

Данненберг Петр Андреевич (1792—1872), генерал 308

Дантон Жорж (1759—1794), деятель Великой Французской революции 29

Д’Артуа Карл см. Карл X

Дарвин Чарльз (1809—1882), английский ученый натуралист 382

Дашкова Екатерина Романовна (1743- 1810), княгиня, соратница Екате-
рины II, директор Санкт-Петербургской Императорской Академии наук
206,244, 253

Дебюсси Клод (1862—1918), французский композитор 34

Дезе Луи Шарль Антуан (1768—1800), французский генерал 354

Деллингер Игнац, фон (1799—1890), немецкий теолог и историк церкви 403

Дельбрюк Ганс (1848—1929), немецкий историк и публицист 314
Делькассе Теофиль (1852—1923), французский дипломат и государственный
деятель 318

Дерби, лорд, Стэнли Эдвард (1865—1948), британский военный и политиче-
ский деятель, дипломат 89,149

Державин Гавриил Романович (1743—1863), поэт и государственный деятель
189,214, 244,253

Детлев фон Лилиенкрон Фридрих Адольф (1844—1909), немецкий поэт 68

Деффан дю см. Дюдеффан М.

Джафар-абу-Тимман Мухаммед (1881-1945), иракский политический
деятель 136

Джерард Джеймс Уотсон (1867—1951), американский дипломат 97,99

Джеролд Дуглас Уильям (1803 — 1857), английский писатель 158

Джонсон Сэмюэл (1709—1784), английский писатель 93

Джонсон Эндрю (1808—1873), американский политический деятель 431

Дибич Иван Иванович (1785—1831), военный деятель, фельдмаршал 306,309

Дидро Дени (1713—1783), французский философ, писатель 189, 190, 193,
197,235,241,254,255

Дизраэли Бенджамин, граф Биконсфильд (1804—1881), британский государ-

ственный деятель 93, 97, 98

Диккенс Чарльз (1812—1870), английский писатель 441,484

Дилк Чарльз Вентуорт(1789—1864), английский издатель и литературный
критик 158—160

Дмитрий Самозванец (Лжедмитрий) (ум. 1606), претендент на русский
престол 294

Доббс Генри Роберт (1871 — 1934), британский колониальный администра-
тор 139

Добролюбов Николай Александрович (1836 —1861), литературный критик
435

Дольфин Джованни (1303—1361), венецианский дож 112

Достоевский Федор Михайлович (1821—1881), писатель 430, 436, 440,446,

147

Дрейфус Альфред (1859 — 1935), французский офицер, герой известного
процесса 297

Дройзен Иоганн Густав (1808—1884), немецкий историк 30,68

Дунаевский Владимир Аронович (1919—1998), историк 7

Дурновцев Валерий Иванович, историк 7

Дурризаде Абдулла эфенди, глава мусульманского духовенства в Турции 117
Дьяконов Игорь Михайлович (1915—1998), историк и филолог 7

Дэвис Джефферсон (1808—1889), американский политический деятель, пре-
зидент Конфедеративных Штатов Америки 565,451

Дюдеффан Мари, маркиза (1697—1780), корреспондентка Вольтера 254

Дюканж Шарль (1610—1688), французский историк, лингвист, филолог 21,56

Дюма Александр (1802—1870), французский писатель 558

Дюмурье Шарль Франсуа (1759—1825), французский генерал 189, 210, 211,
249

Дюрозуа Барнабе Фармиан (1745 — 1792), французский литератор, журна-
лист 196

Дюэм (Дюгем) Пьер (1861—1916), французский философ и историк науки
581-585, 585,476-478

Евгений Савойский (1665—1752), принц, австрийский полководец 548

Екатерина I (1684—1727) российская императрица с 1725 г. 194

Екатерина П (1729—1796), российская императрица с 1762 г. 15,49,164—167,

170-256, 511, 547,408, 421,456,459,444, 465-465

Елизавета I Тюдор (1555—1605), королева Англии с 1558 г. 95,150

Елизавета Петровна (1709—1761), российская императрица с 1741 г. 55,171,

175,175,181,201,218,220

Елисеев Григорий Захарович (1821 — 1891), публицист 444

Елистратова Анна Аркадьевна (1910—1974), литературовед 475

Елпатьевский Сергей Яковлевич (1854—1955), писатель, участник револю-
ционного движения 10

Ерусалимский Аркадий Самсонович (1901—1965), историк, профессор МГУ' 6

Жаботинский Владимир Евгеньевич (1880 — 1940), сионистский деятель,
писатель 151,455,436

Жемчужников Алексей Михайлович (1821 — 1907), писатель 484

Жоннар Шарль Селестен (1857—1927), французский политик 64,121

Жорес Жан (1859 -1914), французский социалист, политический деятель
и историк 323

Жоффрен Мария Тереза (1699—1777), хозяйка литературного салона
в Париже 188,189

Жуковский Василий Андреевич (1783—1852), поэт 470

Жюссье Кристоф-Адриан, де (1802—1865), французский политический
деятель 395
Заблоцкий-Десятовский Андрей Парфенович (1808—1881), государственный
деятель и экономист 304

Завадовский Петр Васильевич (1739—1812), граф, государственный деятель
167

Зайцев Варфоломей Александрович (1842—1882), критик и публицист 270

Заславский Давид Иосифович (1880—1965), журналист 11,434

Звавич Исаак Семенович (1904—1950), историк, профессор МГУ 14,344—346,
472,473

Зедлиц (Цедлиц) Георг Кристофор (1790—1862), австрийский поэт и дра-
матург 443

Зенгер Григорий Эдуардович (1853—1919), филолог-классик, министр
народного просвещения в 1902—1904 гг. 482

Зенгер Николай Григорьевич (1898—1938), сотрудник Эрмитажа 482

Зенгер Цявловская Татьяна Григорьевна (1897—1978), литературовед, пущ
кинист 482

Зибель Генрих (1817—1895), немецкий историк и политический деятель 300
Зомбарт Вернер (1863—1941), немецкий экономист и социолог 25, 26,433

Зубов Валериан Александрович (1771—1804), граф, военачальник 164, 248,
252

Иаков I см. Яков 1

Иаков II см. Яков II

Ибрагим паша (1789 — 1848), правитель Египта 113

Иван IV Грозный (1530—1584), русский царь с 1547 г. 169, 294,429

Игельстром Оттон (Осип Андреевич) (1737—1823), граф, государственный
деятель и дипломат 225

Извольский Александр Петрович (1856—1919), дипломат и государственный
деятель 336

Иков Владимир Константинович (1882—1956), социал-демократ (меньше-
вик), литератор 6

Иконников Владимир Степанович (1841—1923), историк, профессор Киев-
ского ун-та 180, 254

Индра, преподаватель херсонской гимназии 272

Инёню Исмет (1884—1973), турецкий государственный деятель 139, 143,
148,151-155

Иннокентий III (1161-1216), римский папа с 1198 г. 115
Иоанн VI (Иоанн Антонович) (1740—1764), российский император (1740—
1741) 182, 183, 188, 190,194

Иосиф II (1741—1790), император Священной Римской империи с 1765 г.
166,177, 178, 189, 195, 203, 230, 231, 256, 297, 469

Иосиф Флавий (ок. 37 — ок. 100), иудейский историк 358, 474

Ипсиланти Александр (1792—1828), борец за независимость Греции 432

Ираньи Даниэль (1822—1892), венгерский публицист и политический дея-
тель 327,470

Исмет-паша см. Инёню Исмет

Кавендиш Виктор Кристиан, герцог Девонширский (1868—1938), британ-
ский государственный деятель 133

Каганович Борис Соломонович, историк 5,13,15,463,466,473—476,480,481

Кадудаль Жорж (1771 — 1804), вождь шуанов в Вандее 409

Казим-Карабекир см. Карабекир Казим

Кайо Жозеф (1863—1944), французский политический деятель 335

Калигула Гай (12—41), римский император с 37 г. 30

Камерон Чарльз (1745—1812), архитектор 189

Каннинг Джордж (1770—1827), английский политический деятель 97, 311,
340,408,409

Кант Иммануил (1724—1804), немецкий философ 67

Капелюш Федор Давидович (1876—1945), историк и переводчик 335,472

Карабекир Казим (Кязым) Муса (1882—1948), турецкий военный и полити-
ческий деятель 119

Кара Мустафа паша см. Мерзифонлу

Карамзин Николай Михайлович (1766 — 1826), писатель и историк 406,439

Кардано Джероламо (1501—1576), итальянский математик, врач и инженер
387, 388,478

Кареев Николай Иванович (1850—1931), историк, профессор Петербургского
ун-та 10, 255, 322-326,470

Карл 1 Стюарт (1600 — 1649), король Англии с 1625 г. 292

Карл II Габсбург (1661 — 1700), король Испании с 1665 г. 348

Карл V Габсбург (1500—1558), испанский король, император Священной

Римской империи с 1519 г. 29,157

Карл VIII (1470—1498), король Франции с 1483 г. 105

Карл X Густав (1622—1660), король Швеции в 1654—1660 гг. 50
Карл X (Карл д’Артуа) (1757- 1836), король Франции в 1824—1830 гг. 189,
391,392, 396

Карл XII (1682—1718), король Швеции с 1697 г. 220,439

Карл Великий (ок. 742—814), король франков с 768 г., император с 800 г. 63,
64

Карл Курляндский (1733—1796), сын польского короля Августа III192

Карл Лысый (823—877), король франков с 843 г., император с 875 г. 63
Карлейль Томас (1795—1881), английский историк, философ и писатель 23
Каррель Арман (1800—1836), французский журналист и историк 31, 327
Катков Михаил Никифорович (1818—1887), публицист, идеолог самодер-
жавия 260

Катон Старший Марк Порций (234—149 до н. э.), римский политический
деятель и писатель 57

Кауниц Венцель Антон (1711 —1794), князь, австрийский дипломат и госу-
дарственный деятель 202, 218, 249

Каутский Карл (1854-1938), немецкий социал-демократ, теоретик марк-
сизма 321

Кауфман Константин Петрович (1818—1882), военный и государственный
деятель 159

Кафьеро Карло (1846—1892), итальянский революционер-анархист 271

Каченовский Дмитрий Иванович (1827—1872), юрист, профессор Харьков-
ского ун та 23

Квидде Людвиг (1858—1941), немецкий историк 30

Квятковская см. Бакунина А. К.

Кемаль-паша Мустафа см. Ататюрк

Керенский Александр Федорович (1881 —1970), политический деятель, глава
Временного правительства 1917 г. 11

Керзон Джордж Натаниэл (1859—1925), английский политический деятель
126,141, 142, 148,150-155,160

Кёрнер Карл Теодор (1791 — 1813), немецкий поэт и драматург 61,64

Кинг Уильям Лайон Макензи (1874—1950), премьер министр Канады 140

Кинэ Эдгар (1803—1875), французский историк 444

Киплинг Редьярд (1865—1936), английский писатель 340

Кириенко Иван Касьянович (1881—1971), полковник русской армии 374

Клавдии (Юлии-Клавдии), династия римских императоров 427
Клайв Роберт (1725—1774), британский генерал 127,128
Кларендон Эдвард Хайд (1609—1674), английский историк и политический
деятель 23, 32

Клемансо Жорж (1841 — 1929), французский политический деятель 40, 57,
74-76, 89, 335, 338

Клеопатра (69-30 до н. э.), царица эллинистического Египта 231, 242

Клук Александр, фон (1846—1934), немецкий генерал 362

Ключевский Василий Осипович (1841 — 1911), русский историк, профессор
Московского ун-та, академик 173—176, 254,400, 438,439

Кобден Ричард (1802—1865), английский политический деятель 343

Кобенцль Людвиг, фон (1753 — 1809), граф, австрийский дипломат 179, 229,
231

Ковалевский Максим Максимович (1851—1916), русский юрист, историк и
социолог, академик 10, 28, 291, 323, 333, 334,471,472

Ковалевский Павел Михайлович (1823—1907), критик и мемуарист 446

Кок Поль, де (1793—1871), французский писатель 305

Кокс Перси (1864—1937), британский военный деятель, колониальный
администратор 108,135, 136,137

Коленкур Арман, де (1773—1827), герцог, французский генерал и дипломат
347

Колумб Христофор (1451 — 1506), испанский мореплаватель 289,4б8

Кольбер Жан-Батист (1619—1683), французский государственный деятель
157

Кони Анатолий Федорович (1844—1927), юрист, литератор, общественный
деятель 434

Конисский Георгий (1717—1795), архиепископ, церковный писатель 216,217
Константин I (1868—1923), король Греции с 1913 г. 64,118,121,123,125,126
Константин Павлович (1779—1831), великий князь 390

Конт Огюст (1798—1857), французский философ и социолог 32

Корнаро Марко (1285—1368), венецианский дож 112

Корнилов Лавр Георгиевич (1870—1918), генерал, летом 1917 г. верховный
главнокомандующий 371, 372

Корф Модест Андреевич (1800—1876), граф, государственный деятель и
историк 304, 341

Косидьер Марк (1808—1861), префект парижской полиции в 1848 г. 261

Косминский Евгений Алексеевич (1886—1959), историк-медиевист, про-
фессор Московского ун-та, академик 398,400, 404,479
Костомаров Николай Иванович (1817-1885), историк и общественный
деятель 6, 272, 273, 438

Костюшко Тадеуш (1746—1817), руководитель польского восстания 1794 г.
464

Кох-Везер Эрих (1875—1944), немецкий политический деятель 84

Кочубей Василий Леонтьевич (1640—1708), деятель запорожского казаче-
ства 220

Кочубей Виктор Павлович (1768—1834), князь, государственный деятель 96

Кречетников Михаил Никитич (1729—1793), военный и государственный
деятель 184,186

Кривцова Александра Владимировна (1896—1958), переводчица, жена

Е. Л. Ланна 484

Кристи Агата (1890—1972), английская писательница 451

Кромвель Оливер (1599—1658), английский политический деятель и пол-
ководец 130,157, 426

Кроче Бенедетто (1876—1952), итальянский философ и историк 30, 31,460

Крузе Эларт (Эйлар) (ум. 1587), ливонский рыцарь 302

Крылов Иван Андреевич (1769— 1844), писатель, баснописец 429

Кузьмин Петр (XVIII в.) майор, участник Русско-шведской войны 1788-

1790 гг. 222

Кундух Бекир Сами (1864—1932), турецкий государственный деятель 118

Куно Вильгельм (1876—1933), немецкий политический деятель 81

Куртелин Жорж (1858—1929), французский писатель 432

Курье Поль Луи (1772—1825), французский писатель, публицист 394

Кускова Екатерина Дмитриевна (1869—1958), общественная деятельница,
публицистка 457

Кустовский, директор херсонской гимназии 272

Кут Хальвдан (1873—1965), норвежский историки политический деятель 340

Кутузов Михаил Илларионович (1745—1813), князь, полководец, фельдмар-
шал 166,170, 205,355,439,457

Лабанд Пауль (1838—1918), немецкий правовед 394, 395,401

Лавелэ Эмиль, де (1822—1895), бельгийский историк и экономист 267

Лависс Эрнест (1842—1922), французский историк 314

Лавров Петр Лаврович (1823—1901), философ и социолог, идеолог народ-

ничества 323, 368
Лагарп Фредерик Сезар (1754—1838), швейцарский государственный дея-
тель, воспитатель Александра 1194

Лакруа Поль (1806—1884), французский писатель и историк 311,469

Лампрехт Карл (1856—1915), немецкий историк И, 62, 301, 314, 329-332,
401,402,471

Ланглуа Шарль Виктор (1863—1929), французский историк-медиевист 285,
286,468

Ланн (Лозман) Евгений Львович (1896—1958), писатель, литературовед и
переводчик 16, 348, 349, 357, 414,473,482-484

Лансере Евгений Евгеньевич (1875-1946), художник 462

Лансинг Роберт (1864—1928), американский политический деятель 70

Ла Палис Жак, де (1470—1525), французский полководец; с его именем
связан жанр шутливых четверостиший 35

Лафермьер Франсуа (1737—1796), литератор, музыкант, личный секретарь

великой княгини Марии Федоровны 187

Лебедев Кастор Николаевич (1812—1876), сенатор, мемуарист 304

Лебедев Петр Семенович (1816—1875), генерал-майор, военный историк

254

Лейкина-Свирская Вера Романовна (1901—1993), историк 466

Лелевель Иоахим (1786—1861), польский историк и общественный деятель

311

Ленин Владимир Ильич (1870—1924), политический деятель, лидер Октябрь-
ской революции и Советского государства 11,462,476, 477

Ленотр Жорж (1857—1935), французский историк и литератор 288

Леонардо да Винчи (1452 — 1519), итальянский художник и ученый 14, 354,
381-388,476,477,478

Леонтьев Константин Николаевич (1831-1891), философ, публицист и
писатель 158,159

Леопольд I (1640—1705), император Священной Римской империи с 1658 г.

Леопольд II (1747—1792), император Священной Римской империи с 1790 г.

297,469

Лермонтов Михаил Юрьевич (1814—1841), поэт 311, 391,433,436,440—444,
469,470, 479

Лесков Николай Семенович (1831—1895), писатель 449,483

Лессинг Готхольд Эфраим (1729—1781), немецкий драматург и теоретик
искусства 67
Лещинский Станислав (1677—1766), польский король в 1704—1709 и 1733—
1754 гг., позднее герцог Лотарингский 220

Ли Артур Гамильтон (1868—1947), британский государственный деятель 146

Ли Роберт Эдвард (1807—1870), американский генерал 431

Либкнехт Вильгельм (1826—1900), деятель немецкой социал-демократии 269

Либкнехт Карл (1871 — 1919), немецкий социалист 72

Либри Гульельмо (1803—1869), итальянский математик 384,477

Ливен Дарья (Доротея) Христофоровна (1785 — 1857), княгиня 340, 392,479

Ливий Тит (59 до н. э. — 17 н. э.), римский историк 352,474

Ликург(IX в. до н. э.), спартанекий законодатель 61

Лиман Пауль (1860—1916), немецкий писатель и публицист 317

Лиман фон Сандерс Отто (1855—1929), немецкий военный деятель 318

Лимпус Артур Генри (1863—1931), британский адмирал 100

Линкольн Авраам (1809—1865), американский политический деятель, пре-
зидент США 365,431, 432

Линь Шарль Жозеф, де (1735—1814), князь, австрийский фельдмаршал и
дипломат, мемуарист 177, 179, 188, 189, 195, 196, 204, 208, 209, 232, 233,
253

Ллойд-Джордж Дэвис (1863—1945), британский государственный деятель
74-76, 78,85,89, 97, 106, 107, 111-113, 115, 120, 122, 123, 126, 129, 131,
135,138-146,149,150,156

Лобачевский Николай Иванович (1792—1856), математик 452, 453,454

Лондон Джек (1876—1916), американский писатель 35

Луиза Мекленбургская (1776—1810), королева Пруссии, жена Фридриха
Вильгельма 111 57

Луи-Филипп (1773—1850), король Франции в 1830—1848 гг. 157, 261, 279,
341,392,393, 395,396

Лурье Соломон Яковлевич (1891—1964), филолог-классик, историк антич-
ности 476,478

Лучицкий Иван Васильевич (1845—1918), историк, профессор Киевского
ун та 10, 323, 334

Львов Владимир Евгеньевич (1904—2000), журналист, писавший на научные
темы 454

Львов Рогачевский Василий Львович (1874—1930), литературный критик
430

Люблинская Александра Дмитриевна (1902—1980), историк-медиевист,
профессор ЛГУ 9,14,412,481
Любомирская Розалия (1768—1794), польская княгиня 232

Людвиг Эмиль (1881 — 1948), немецкий писатель 254

Людендорф Эрих Фридрих Вильгельм (1865—1937), немецкий генерал 59,
60, 69, 70

Людовик XIV (1638—1715), король Франции с 1643 г. 48,49,51,105,157,289,
314, 348, 364

Людовик XV (1710—1774), король Франции с 1715 г. 157,166, 207,289,468

Людовик XVI (1754—1793), король Франции в 1774—1792 гг. 29,166,361,475

Людовик 1 Благочестивый (778—840), король франков, император с 814 г. 63

Людовик 11 Немецкий (804/805—876), король Восточно-Франкского коро-
левства с 843 г. 63

Лютер Мартин (1483—1546), немецкий теолог и религиозный деятель 20,
295,403,469, 479

Мабли Габриэль Бонно, де (1709—1785), французский философ, утопист 107

Магомет (Мухаммед) (571—632), основатель ислама 455

Магомет Ш (Мехмед III) (1566/1568—1603), османский султан с 1595 г. 95

Мадлен Луи (1871 — 1956), французский историк 166,465

Мазарини Джулио (1602—1661), кардинал, французский государственный
деятель 47

Мазепа Иван Степанович (1639- 1709), украинский гетман 220, 273

Макензи Кинг см. Кинг У. Л. М.

Макиавелли Никколо (1469—1527), итальянский политический мыслитель
и писатель 23, 32

Макинтош Джеймс (1765—1832), шотландский публицист, историк 401

Маклин Джон (1879—1923), британский политик 140

Макнамара Томас Джеймс (1861 — 1931), британский политический деятель

146

Макнил Рональд Джон (1861 — 1934), британский политик 144

Маколей Томас (1800—1859), английский историк и политический деятель
6, 23, 272, 273, 292, 399-401, 439,468

Максимилиан (Макс), принц Баденский (1867—1929), германский политик
70

Максуэлл, начальник константинопольской полиции 115,120

Малкин Марк Моисеевич (1909—1971), историк 431,483

Маллетт Луис дю Пан (1864—1936), британский дипломат 101,102

Мальборо Джон Черчилль (1650—1722), герцог, английский полководец 348
Мальборо Сара (1660—1744), жена Дж. Мальборо 348

Малькольм Джон (1769 — 1833), британский дипломат 233

Мальтис, баронесса приближенная Екатерины II187

Марек П. С., преподаватель латинского языка 428

Мария-Антуанетта (1755—1793), французская королева, жена Людовика XVI
375

Мария-Луиза (1791—1847), императрица Франции, вторая жена Наполеона I
166,338,465

Мария-Терезия (1717—1780), королева с 1740 г., императрица Священной

Римской империи с 1745 г. 215

Мария Павловна (1854 — 1920), великая княгиня 369

Марков Моисей Александрович (1908—1994). физик, академик 485

Марколонго Роберто (1862—1943), итальянский математик и историк науки
381,382,476

Маркс Карл (1818—1883), немецкий ученый и политический деятель 10,254,
258, 267-269, 291,292, 334, 343, 345, 346, 399,400

Мартенс Федор Федорович (1845—1909), юрист, профессор международного
права, ди пл омат 255

Мартиньяк Жан-Батист (1778—1832), виконт, французский политический
деятель 389

Массена Андре (1758—1817), французский полководец, маршал 457

Массон Шарль Франсуа (1762—1807), французский литератор, русский
офицер 253

Матвей Влашич см. Флациус М. Иллирийский

Матьез Альбер (1874—1932), французский историк левого направления 18,

29,287

Мах Эрнст (1838—1916), австрийский физик и философ 476

Махди-Бахир-ал-Гили, багдадский поэт 136

Махмуд П (1785—1839), турецкий султан с 1808 г. ИЗ, 341

Маццини (Мадзини) Джузеппе (1805—1872), итальянский философ и поли-
тический деятель 267, 270

Медичи, семья 386

Мейер Эдуард (1855—1930), немецкий историк 35

Меншиков Александр Сергеевич (1787—1854), князь, адмирал, морской
министр 342

Мередит Джордж (1828—1909), английский писатель 340

Мережковский Дмитрий Сергеевич (1865—1941), писатель 16, 353, 354,474
Мерзифонлу Кара Мустафа паша (1654 —1683), турецкий великий визирь 105

Меспретт, английский полковник 139

Меттерних Клеменс, фон (1773—1859), князь, австрийский государственный
деятель и дипломат 392,410

Мехмед VI Вахид-Эддин (1861 — 1926), последний султан Османской импе-
рии 147,463

Мехмет Али см. Мухаммед Али-паша

Мильеран Александр (1859—1943), французский политический деятель 76,

335

Мильн (Милн) Джон Фрэнсис (1866—1948), британский военачальник 116

Милюков Павел Николаевич (1859—1943), историк и политический деятель

Милютин Дмитрий Алексеевич (1816—1912), граф, военный министр 172,

465

Минаев Дмитрий Дмитриевич (1835—1889), поэт- сатирик 435,436,448,449

Мир Джафар Али Хан Бахадур (1691 —1765), набоб Бенгалии 127,128

Мир Касим (ум. 1777), набоб Бенгалии 127

Мирабо Оноре Габриэль (1749—1791), граф, деятель Великой Французской

революции 30

Мирович Василий Яковлевич (1739-1764), подпоручик, организатор
неудачного переворота в пользу Иоанна Антоновича 173,185,188, 189

Митрофанов Павел Павлович (1783—1917), историк 297,469

Михайлова Ольга Григорьевна см. Тарле О. Г.

Михайловский Данилевский Александр Иванович (1789—1848), военный
историк, генерал 61,405,480

Михельсон Иван Иванович (1740—1811), генерал 195

Мишле Жюль (1798—1874), французский историк 439

Мишо Жозеф-Франсуа (1767—1839), французский историк 27

Мнишки, польский магнатский род 232

Моисеев Родион, посадский человек 116

Молок Александр Иванович (1898-1977), историк, профессор ЛГУ 14, 389,
394,478,479,483

Момбелли Эрнесто (1867—1932), итальянский генерал 143

Моммзен Теодор (1817—1903), немецкий историк 23, 30, 31, 439

Монд Альфред (1868—1930), английский политический деятель 146

Монтескье Шарль Луи, де (1689—1755), французский писатель, философ и
ученый 179
Мопассан Ги, де (1850—1893), французский писатель 449,450

Мордовцев Даниил Лукич (1830—1905), писатель и историк 400

Мори Альфред (1817—1892), французский историк 323

Морков Аркадий Иванович (1747—1827), граф, дипломат 96, 250

Мороховец Евгений Андреевич (1880—1941), историк, профессор МГУ 480

Мортемар Луи-Викторьен (1787—1875), герцог, французский генерал и
дипломат 391

Мортимер-Терно Луи (1808—1871), французский историк 323

Моэм Соммерсет (1874—1965), английский писатель 450

Муравьев -Амурский Николай Николаевич (1809—1881), граф, государствен-
ный деятель, генерал губернатор Восточной Сибири 264

Муравьев (Муравьев Карский) Николай Николаевич (1794 — 1866), воена-
чальник, дипломат 113

Мусин-Пушкин Александр Алексеевич (1855 — 1918), попечитель Одесского
и Петербургского учебных округов 272

Мустафа Кемаль-паша см. Ататюрк

Мустафа III (1717—1774), султан Османской империи с 1757 г. 166,235,236,

239

Мухаммед Али паша (1769—1849), правитель Египта ИЗ, 341

Муэддин бей, начальник ангорского бюро прессы 118

Мэн Генри (1822-1888), английский юрист и историк права 334

Мэрди Джонс Томас (1879—1970), английский политический деятель 140

Мюнцер Томас (ок. 1490—1525), немецкий религиозно-политический дея-
тель 289

Мякотин Венедикт Александрович (1867—1937), историк и общественно-
политический деятель 325

Навалихин С. (псевдоним) см. Берви В. В.

Надлер Василий Карлович (1840—1894), историк, профессор Харьковского
ун-та 27,404,480

Наполеон I Бонапарт (1769—1821), французский полководец и государствен
ный деятель, император в 1804 — 1814 гг. 13, 29, 30, 43, 54—64, 66, 67, 69,
73, 74, 78, 81, 86, 87, 89, 96, 107, 128, 157, 159, 166, 219, 239, 273, 276, 277,
292, 314, 338, 345, 347, 353-355, 358, 364, 378, 404,408-410, 439,465, 480

Наполеон III (1808—1875), французский политический деятель, президент
республики (1848—1852), император (1852—1870) 342, 393,426

Наумов Николай, гимназический товарищ Е. В. Тарле 273
Неведомский Михаил Петрович (1866—1943), критик и публицист, пере
водчик 434

Нейгауз Генрих Густавович (1888—1964), пианист 419

Неккер Жак (1732—1804), французский государственный деятель, министр
финансов 243

Некрасов Николай Алексеевич (1821—1877), поэт 272,436,440,441,444,483

Неплюев Иван Иванович (1693—1773), адмирал 253

Нерон Клавдий (37—68), римский император с 54 г. 358

Нессельроде Карл Васильевич (1780—1862), граф, дипломат, министр ино-
странных дел в 1822—1856 гг. 304, 309

Нечаев Сергей Геннадьевич (1847—1882), революционер-террорист 269,466

Нибур Бартольд Георг (1776—1831), немецкий историк античности 23, 93

Никитенко Александр Васильевич (1804—1877), цензор и литератор 304

Николай I (1796—1855), российский император с 1825 г. 113, 114, 262, 263,
281,296, 300, 303-312, 341-343, 364, 390-392,432, 439,466-469

Николай П (1868—1918), российский император с 1894 г. 296, 315, 361, 378

Николай Михайлович (1859—1919), великий князь, историк 27, 241, 254

Николай Николаевич (1856—1929), великий князь, главнокомандующий
в 1914-1915 гг. 336

Нитцш см. Нич К. В.

Ницше Фридрих (1844 -1900), немецкий философ 402

Нич Карл Вильгельм (1818—1887), немецкий историк 23

Новиков Николай Иванович (1744—1818), издатель, журналист, обществен
ный деятель 194,199-201, 254

Новорусский Михаил Васильевич (1861 — 1925), революционер-народоволец
10

Нольде Борис Эммануилович (1876—1948), юрист и историк 255

Норов Авраамий Сергеевич (1795—1869), литератор и государственный
деятель 355,474

Нуреддин-паша Ибрагим (1873—1932), турецкий военный и политический
деятель 124,463

Нур Рыза (1879—1942), османский и турецкий пол итический деятель 147

Нур-Эддин см. Нуреддин-паша

Ньювенгейс Фердинанд Домела (1846—1919) голландский социалист 298

Обресков Алексей Михайлович (1718—1787), дипломат 208

Обрехт Георг (1547—1612), немецкий правовед и экономист 38
Огарев Николай Платонович (1813—1877), поэт и общественный деятель
270,445

Огинский Михаил Казимир (1729—1800), польский военный и политический
деятель 210—212

Озе Анри (1866—194ь), французский историк 403

Окдай Ахмед Тевфик (1845 — 1936), великий визирь Османской империи
117,120

Оксеншерна Аксель Густавссон (1583—1654), граф, шведский государствен-
ный деятель, канцлер 47

Окьяр Али Фетхи (1880—1943), турецкий государственный деятель 123

Олар Альфонс (1849—1928), французский историк 29, 281, 282, 362

Олег (ум. 912), князь новгородский и киевский 243

Ону Александр Михайлович (1865—1935), историк 362

Орбай Хусейн Рауф (1881 — 1964), турецкий государственный деятель 118

Оржевский (Ожешко) Антони (ок. 1743—1771), польский дворянин, участник

Барской конфедерации 210

Орлов Алексей Григорьевич (1737—1808), граф, военный и государственный
деятель 113,181,191,195,196, 201,202,208, 209,224, 228,439

Орлов Григорий Григорьевич (1734—1783), князь, фаворит Екатерины II 228

Остерман Иван Андреевич (1725—1811), граф, дипломат 206, 208

Острогорский Моисей Яковлевич (1854—1921), социолог и юрист 28

Оуэн Роберт (1771 — 1858), английский мыслитель и общественный деятель

социалистического направления 432

Навел 1 (1754—1801), российский император с 1796 г. 78,121, 171,172, 174,
182,186-188,194,199, 200,409, 465

Паевская Анастасия Владимировна (1910- 1980), секретарь Е. В. Тарле,
библиограф 421,422,438,446,482

Паис Этторе (1856—1939), итальянский историк 23

Пальмерстон Генри Джон Темпл (1784—1865), лорд, британский государ-
ственный деятель 97,130, 340-343

Панин Никита Иванович (1718 -1783), граф, государственный деятель и
дипломат 173,176,177,182, 204, 206-208, 218, 249, 253, 254

Пантелеев Лонгин Федорович (1840—1919), издатель и общественный
деятель 426

Пантелеева Серафима Васильевна, жена Л. Ф. Пантелеева 426,427

Папулас Анастасиос (1859—1935), греческий военачальник 125
Парнелл Чарлз Стюарт (1846—1891), ирландский политический деятель 417

Паскевич Иван Федорович (1782—1856), князь, военный и государственный
деятель, фельдмаршал 304, 308, 309

Пассек Петр Богданович (1736—1804), участник переворота 1762 г., генерал
224

Пастернак Леонид Осипович (1862—1945), художник 446

Пастор Людвиг, фон (1854—1928), австрийский историк церкви 295, 403,
469

Пейдж Крофт Генри (1881-1947), генерал, политик 144

Пекарский Петр Петрович (1827—1872), историк литературы, академик
200, 254

Пеллико Сильвио (1789—1854), итальянский писатель, драматург 263, 264

Пемброк Джордж Герберт (1759—1827), граф, английский военный и госу-
дарственный деятель 408

Пердигье Агриколь (1805—1875), французский политический деятель и
литератор 344

Перво Рауль, французский публицист 149

Перц Георг Генрих (1795—1876), немецкий историк 403

Першинг Джон Джозеф (1860—1948), американский военачальник 70

Пестель Павел Иванович (1793—1826), руководитель Южного общества
декабристов 264,466

Петр 1 (1672—1725), русский царь с 1682 г., российский император с 1721 г.

49, ИЗ, 167, 169,174, 192, 217, 219, 220, 236, 349, 426,439

Петр 1 Кипрский (Пьер I де Лузиньян, 1328-1369), король Иерусалима и

Кипра 112

Петр Ш (1728—1762), российский император 5 янв —9 июля 1762 г. 55, 78,

171,173,183,190,194,195,219

Петров Андрей Николаевич (1837—1900), военный историк 211,254

Петрушевский Александр Фомич (1826—1904), военный историк 254

Писарев Кирилл Васильевич (1911 — 1984), литературовед, историк 254

Пий IX (1792—1878), римский папа с 1846 г. 267

Пилсудский Юзеф (1867—1935), польский военный и политический деятель

165

Пинон Рене (1870—1958), французский журналист и историк 149

Пиренн Анри (1862—1935), бельгийский историк 329,471

Пирлинг Поль (1840—1922), ученый иезуит, историк 294

Пирумова Наталия Михайловна (1923—1997), историк 466
Писарев Дмитрий Иванович (1840—1868), литературный критик 272

Писаренко Эрнест Ефимович, историк 272, 274,467

Питт Вильям Младший (1759—1806), британский государственный деятель
97,130,178, 208, 218, 220, 229, 247, 248, 249, 251, 252, 378, 409

Питт Вильям Старший (1708—1778), британский государственный деятель
97,166, 249

Пичета Владимир Иванович (1878—1942), историк, профессор Московского
ун-та, академик 255

Пишон Стефан (1857—1933), французский политический деятель 336

Планк Макс (1858—1947), немецкий физик 453

Пластирас Николаос (1883—1953), греческий военный и политический
деятель 126

Пленге Иоганн (1874—1963), немецкий социолог 34

Плеханов Георгий Валентинович (1856—1918), деятель российской социал
демократии (меньшевик) 272, 362, 363,475

Плутарх (ок. 46 — ок. 127), греческий историк и писатель 221

По Эдгар Аллан (1809—1849), американский писатель 59

Погодин Михаил Петрович (1800—1875), историк, профессор Москов-
ского ун-та 342

Полиевктов Михаил Александрович (1872—1942), историк 311,469

ПолиньякЖюль Огюст, де (1780—1847), герцог, французский политический
деятель, ультрароялист 389, 392, 394, 396

Полиньяк Шарлота, де (1792—1864), жена герцога Ж. де Полиньяка 394

Полторацкий Владимир Алексеевич (1828—1889), офицер 445

Попов Александр Николаевич (1821 — 1877), историк 254

Попов Василий Степанович (1745—1822), тайный советник, доверенное
лицо Г. А. Потемкина 184

Потемкин Владимир Петрович (1874—1946), советский дипломат и историк,
академик 255

Потемкин Григорий Александрович (1739—1791), князь, фаворит Екатерины
И, государственный и военный деятель 97,177,184,197,200,204 —209,212,
218, 221, 224-226, 228, 229, 237, 238, 249, 250, 252, 253

Потемкин Федор Васильевич (1895—1973), историк, член-корреспондент
АН СССР 392, 396, 479

Потоцкие, польский аристократический род 232

Потоцкий Станислав Щенсный (1752—1805), граф, польский магнат, воен
ный и политический деятель 84
Потресов Александр Николаевич (1869—1934), деятель российской социал-
демократии (меньшевик) 475

Правац Шарль Габриэль (1791 — 1853), французский врач 484

Предтеченский Анатолий Васильевич (1893—1966), историк, профессор ЛГУ
14,405,480

Пресняков Александр Евгеньевич (1870—1929), историк, профессор Петро-
градского ун-та, член-корреспондент АН СССР 461

Прозоровский Александр Александрович (1733—1809), князь, московский
главнокомандующий 199, 200

Протасов Александр Яковлевич (1742—1799), государственный деятель 228

Протопападакис Петрос (1860—1922), греческий политический деятель 126

Прудон Пьер-Жозеф (1809—1865), французский мыслитель и политический
деятель 258

Пуанкаре Анри (1854—1912), французский математик и физик 336,476

Пуанкаре Раймон (1860—1934), французский политический деятель 40, 57,

74, 76, 85, 87, 89,123,139, 141, 142,148-150,152,154,155, 335-337,472

Пугачев Емельян Иванович (1742—1775), предводитель народного восстания

189,193,194, 195, 264,465,466

Пулавский Казимир Михаил (1745 —1779), польский военный деятель, гене-
рал 210,211

Пухта Георг Фридрих (1798—1846), немецкий правовед 401

Пушкин Александр Сергеевич (1799—1837), поэт 15, 234, 310, 356, 392, 429,
436,440, 441, 444,445,449,483,484

Пыпин Александр Николаевич (1833—1904), историк, литературовед, ака-
демик 406,480

Радецкий Йозеф (1766—1858) граф, австрийский фельдмаршал 116

Радзивилл Кароль (1734—1790), князь, польский магнат, военный и поли
тический деятель 84, 201

Радищев Александр Николаевич (1749—1802), писатель, философ 194,
197-201,242-244,253

Разин Степан Тимофеевич (1630—1671), вождь крестьянского восстания
196,273

Ралей У. см. Рэли Уолтер

Ралли Земфирий Константинович (1848—1933), участник русского револю-
ционного движения 1860—1870-х гг. 270
Рамбо Альфред (1842—1905), французский историк и государственный
деятель 255

Ранке Леопольд (1795—1886), немецкий историк 22, 32, 286, 300, 307, 311,
390, 391,413,469,481

Рапен-Туара Поль, де (1661—1723/25), французский историк 23

Растрелли Бартоломео Франческо (1700—1771), русский архитектор 233

Ратенау Вальтер (1867—1922), немецкий политический деятель 72

Рауф см. Орбай Хусейн Рауф

Рафалович Артур Германович (1853—1921), финансист и дипломат 98

Ревентлов Эрнст (1869—1943), немецкий националистический деятель 371

Рединг см. Айзекс Руфус

Рейналь Гийом Тома (1713—1796), французский историк и философ 107

Рейхель Адольф (1820—1896), немецкий музыкант, друг М. А. Бакунина 258

Рембрандт Харменс ван Рейн (1606—1669), голландский художник 452

Ренан Эрнест (1823—1892), французский философ и ученый 23

Репнин Николай Васильевич (1734 -1801), князь, дипломат, военачальник
208,213,219

Рефет-наша см. Беле Рефет

Риза Нури -бей см. Нур Рыза

Рихтер Жан-Поль (1847—1937), исследователь творчества Леонардо да Винчи
384,477

Роберти, де, комендант Балтийского порта в 1790 г. 222

Робертсон Уильям (1721 — 1793), шотландский историк 399

Робеспьер Максимилиан (1758—1794), деятель Великой Французской рево-
люции 29

Рогге Вальтер (1822—1892), австрийский журналист и историк 327,470

Роде Эрвин (1845—1898), немецкий филолог- классик 402

Родионов Иван Александрович (1866—1940), писатель и публицист правого
направления 316,470

Родс Сесил Джон (1853—1902), британский и южноафриканский политик 130

Розанов Василий Васильевич (1856—1919), философ и писатель 447,450

Розанов Матвей Никанорович (1858—1936), историк литературы, академик
443

Романовы, династия 294, 296

Ромм Жильбер (1750—1796), деятель Великой Французской революции 189,
239-241,254
Ростопчин Федор Васильевич (1763—1826), граф, государственный деятель
121

Роулинсон Генри (1810—1895), британский археолог и дипломат 160

Рубинштейн Николай Леонидович (1897— 1963), историк, профессор МГУ 175

Руге Арнольд (1802—1880), немецкий философ, участник революционного
движения 257, 260

Румянцев Николай Петрович (1754—1826), граф, государственный деятель
347

Румянцев Петр Александрович (1725—1796), граф, фельдмаршал 167, 170,

182,193, 205, 208, 209, 212, 216, 242

Руссо Жан Жак (1712—1778), французский философ, писатель 23, 107, 197,

429

Рутенбург Виктор Иванович (1911 — 1988), историк-медиевист, член-
корреспондент АН СССР 7

Рэли Уолтер (Ва1е1^1т \Уа11ег, 1552 (1554)—1618), британский государствен-
ный деятель 130

Сабатье де Кабр Оноре Огюст (1737—1802), французский дипломат 207

Сабуров Петр Александрович (1835 — 1918), дипломат, посол в Берлине
в 1879-1884 гг. 368, 369

Савинков Борис Викторович (1879—1925), эсер, в 1917 г. помощник военного
министра Временного правительства 374

Савиньи Фридрих Карл, фон (1779—1861), немецкий теоретик права 401

Сазонов Сергей Дмитриевич (1860—1927), государственный деятель и
дипломат 336, 338

Сайденгем (Сайденхем) Джордж (1848—1933), британский колониальный
администратор 129—131

Сакки см. Секки А. П.

Салим паша (Кезрак Салих Хулуси, 1864—1939), государственный деятель

Османской империи и Турции 117

Салтыков Щедрин Михаил Евграфович (1826—1889), писатель 261,274,344,
346, 363, 394,444,473, 484

Салтычиха (Салтыкова Дарья Николаевна) (1730—1801), помещица-изуверка
193

Санд Жорж (Дюдеван Аврора) (1804—1876), французская писательница,
344, 345

Сандерс, фон см. Лиман фон Сандерс
Санудо Марино Старший (1260—1338), венецианский географ и путеше-
ственник 112

Сапега Каетан Михал (1749—1771), князь, польский магнат, военный деятель
210,232

Сведенборг Эммануил (1688—1772), шведский ученый и мистик 448

Свифт Джонатан (1667—1745), английский писатель 348, 349,449, 473

Сегюр Луи Филип (1753—1830), граф, французский дипломат 177, 179, 229,
230-232, 254

Сеймур Джордж Гамильтон (1797—1880), английский дипломат 343

Секки Анджело Пьетро (1818 —1878), итальянский астроном, иезуит 295,469

Селим I Грозный (1465—1520), султан Османской империи с 1512 г. 153

Селим 111 (1761 — 1808), султан Османской империи с 1789 г. 166

Семевский Василий Иванович (1848—1916), историк 10, 254, 255, 465

Сенкевич Генрик (1846—1916), польский писатель 16, 352

Сенявин Дмитрий Николаевич (1763—1831), адмирал 15

Сергеев-Ценский Сергей Николаевич (1875—1958), писатель 357

Сергеевич Василий Иванович (1832—1910), историк права, профессор

Петербургского ун-та 23

Сиверс Яков Ефимович (1731 — 1808), граф, государственный деятель и
дипломат 208,219

Сийес Эммануэль Жозеф, аббат (1748—1836), французский политический
деятель 107

Симолин Иван Матвеевич (1720—1799), дипломат 219

Сирадж уд Даула (1733—1757), набоб Бенгалии 127

Скабичевский Александр Михайлович (1838—1911), литературный критик
450

Скобелев Михаил Дмитриевич (1843—1882), генерал 159

Слоним Илья Львович (1906—1973), скульптор 439,484

Смэтс Ян Христиан (1870—1950), южноафриканский военный и политиче-
ский деятель 70

Снук Хургронье (Снук-Хюргронье) Христиан (1858—1936), голландский
востоковед 114

Соллогуб Владимир Александрович (1813—1882), граф, писатель 435,448,449

Соловьев Владимир Сергеевич (1853—1900), философ и поэт 448

Соловьев Сергей Михайлович (1820—1879), историк, профессор Московского
ун-та, академик 6,18, 173—176, 217, 254, 273,400

Сологуб Федор Кузьмич (1863—1927), поэт и романист 434,448
Солсбери Роберт Артур (1830—1903), лорд, британский государственный
деятель 97, 98

Сольмс-Зонненвальд Виктор Фридрих (1730—1783), прусский дипломат
206

Сорель Альбер (1842—1906), французский историк 23,255

Сорель Жорж (1847—1922), французский философ и политический мысли-
тель 255

София Доротея (1870—1932), королева Греции 121

Спенсер Герберт (1820—1903), английский философ и социолог-позитивист
334

Сперанский Михаил Михайлович (1772 — 1839), граф, государственный
деятель 347, 406

Сталин Иосиф Виссарионович (1879—1953), советский политический дея-
тель, генеральный секретарь ЦК ВКП(б) 168,254, 390,464

Стамболийский Александр Стоименов (1879—1923), болгарский политиче-
ский деятель 150

Станислав Август (Понятовский) (1732—1796), польский король в 1764—
1795 гг. 189,210,230

Станкевич Николай Владимирович (1813—1840), мыслитель, литератор 259

Стиннес Гуго (1870-1924), немецкий предприниматель и политик 90,462

Стратигос Ксенофон (1869—1927), греческий военачальник 126

Стратос Николаос (1872—1922), греческий политик 126

Строганов Павел Александрович (1774—1817) граф, генерал, государствен
ный деятель 239, 241, 254

Струве Василий Васильевич (1889— 1965), историк, профессор ЛГУ, академик
481

Стрэтфорд Каннинг Чарльз, виконт Редклифф (1786—1880), британский
дипломат 97, 340

Стюарты, династия шотландских и английских королей 31,292, 400

Суворов Александр Васильевич (1730—1800), князь, полководец, генера-
лиссимус 166, 167,170,172,180,182,198, 209-216,220, 226, 242, 250, 254,
457, 464

Суджа -Даула см. Шуя-уд-Даула

Сфорца Карло (1872—1952), итальянский политический деятель 141

Сципион Африканский Публий Корнелий (235—183 до н. э.), римский воена-
чальник, политический деятель 426,427

Сципионы, римский аристократический род 427
Талаат- паша Мехмед (1874— 1921), османский государственный деятель 99

Талейран Перигор Шарль Морис (1754 -1838), князь, французский дипло-
мат и политический деятель 13,14, 63, 182, 344—346,410,423, 439,472

Талеров Павел Иванович, историк 466

Тальман де Рео Гидеон (1619—1692), французский литератор 412

Тамамшев Михаил Иванович (1852—1908), армянский общественный дея-
тель, кавказовед 333,471

Тараканова «княжна» (ум. 1775), претендентка на российский престол 201,
202

Тардье Андре Пьер (1876—1945), французский политический деятель 40, 74

Тарле (урожд. Михайлова) Ольга Григорьевна (1874—1955), жена Е. В. Тарле
274,419,421,422,425,433,441,444, 456,457,458

Тарталья Никколо (1499—1557), итальянский математик и инженер, 387,
388,478

Татищев Сергей Спиридонович (1846—1906), граф, дипломат и историк
255,256

Таубе Иоганн (XVI в.), ливонский дворянин, опричник, автор сочинения
о России 302

Таунсенд Чарльз Вере (1861—1924), британский генерал 123

Тацит Корнелий (ок. 55 — ок. 120), римский историк 329, 340

Тевфик паша см. Окдай Ахмед Тевфик

Теккерей Уильям (1811—1863), английский писатель 349

Телль Вильгельм (кон. XIII — нач. XIV в.), народный герой Швейцарии 61

Темперлей Гарольд (1879—1939), английский историк 340—343, 392, 472,
479

Теннисон Альфред (1809—1892), английский поэт 340

Теотокис Николаос (1878—1922), греческий политик 126

Тернер Уолтон Джон (1888—1943), британский политический деятель 140

Тертуллиан (ок. 160 — после 220), христианский философ и теолог 353

Теруань де Мерикур Анна Жозефа (1762 —1817), деятельница Французской
революции 239

Тирпиц Альфред, фон (1849—1930), немецкий военно морской деятель,
адмирал 159, 318

Тихомиров Лев Александрович (1852—1923), народоволец, впоследствии
идеолог монархизма 448

Тихонравов Николай Саввич (1832—1893), филолог, профессор Московского
ун-та, академик 322
Токвиль Алексис, де (1805—1869), французский историк и политический
мыслитель 26, 323,470

Толстой Алексей Николаевич (1883—1945), писатель 357—359,474

Толстой Дмитрий Андреевич (1823—1889), граф, государственный деятель
274

Толстой Лев Николаевич (1828—1910), писатель 15, 354, 357, 430, 440, 445,
446,474

Томашевский Борис Викторович (1890—1957), литературовед, профессор
ЛГУ 441,484

Траутмансдорф Максимиллиан (1584—1650), австрийский дипломат 48

Трачевский Александр Семенович (1838—1906), историк 256

Трейчке Генрих, фон (1834—1896), немецкий историк 330

Трикупис Николаос (1868—1956), греческий генерал, политик 123,124

Трощинский Дмитрий Прокофьевич (1749—1829), государственный деятель
213,214

Тургенев Иван Сергеевич (1818—1883), писатель 29, 265, 354, 431,442,444,
474

Тьер Адольф (1797—1877), французский историк и политический деятель
23,273,284

Тьерри Огюстен (1795—1856), французский историк 21, 31

Тэн Ипполит (1828—1893), французский литературный критик и историк
23, 287, 323, 468

Уляницкий Владимир Антонович (1854—1920), историк, юрист 256

Уоллес Эдгар (1875—1932), английский писатель, автор детективных рома-
нов 451,484

Уортингтон-Эва нс Леминг (1868—1931), военный и государственный дея-
тель 146

Успенский Федор Иванович (1845—1928), византинист, академик 12

Ушаков Федор Федорович (1745—1817), адмирал 15,167, 170,182, 207, 209,
216,437,483

Уэбб (Вебб) Беатриса (1858—1943), английская общественная деятельница
291

Уэбб (Вебб) Сидней (1859—1947), английский экономист и политический
деятель, лейборист 291

Уэбстер Даниел (1782—1852), американский политический деятель 93
Уэллс Герберт Джордж (1866—1946), английский писатель 35

Уэсли Ричард Колли (1760—1842), маркиз, британский государственный

деятель 128

Фальконе Этьен Морис (1716—1791), французский скульптор 233

Фариначчи Роберто (1892—1945), итальянский фашистский деятель 292

Фейсал 1 ибн Хусейн (1883—1933), король Ирака с 1921 г. 108, 127,135, 136,

154

Фейхтвангер Лион (1884 -1958), немецкий писатель 16, 358,474

Ферид-паша см. Дамад Мехмед Ферид-паша

Ферреро Гульельмо (1871—1942), итальянский историк и публицист 23

Фетхи-бей см. Окьяр Али Фетхи

Феш Жозеф (1763—1839), кардинал, дядя Наполеона 163

Фигнер Вера Николаевна (1852 — 1942), революционерка, деятельница

Народной Воли 10

Филипп II (1527—1598), король Испании с 1556 г. 157,159, 289, 364

Филипп IV Красивый (1268—1314), король Франции с 1285 г. 31

Фирсов Николай Николаевич (1864—1934), историк 256

Фитцгерберт Аллейн (1753—1839), британский дипломат 179, 229, 231

Фихте Иоганн Готлиб (1762—1814), немецкий философ 54,61, 62 64

Фишер Уильям X. (1853—1920), британский политический деятель 146

Флавии, римская императорская династия 427

Фламмарион Камиль (1842—1925), французский астроном и популяризатор
науки 453,454

Флаииус Маттеус Иллирийский (Матвей Власич) (1520—1575), лютеранский
богослов 20

Флобер Гюстав (1821 — 1880), французский писатель 15, 352, 353

Фогт Карл (1817—1895), немецкий ученый и политический деятель 258

Фокс Чарльз Джеймс (1749—1806), английский политический деятель 178,

431

Фонтане Теодор (1819-1898), немецкий писатель 313

Фортинский Федор Яковлевич (1846—1902), историк медиевист, профессор

Киевского ун та 427,428, 455

Фош Фердинанд (1851 — 1929), маршал, французский военачальник 59, 72,

74, 89, 288

Франклен-Буйон Анри (1870—1937), французский политический деятель
119,149
Франклин Бенджамин (1706— 1790), американский ученый, писатель и
политический деятель 197

Франц 1 (1768—1835), австрийский император с 1792 г. 55

Франциск I (1494—1547), король Франции с 1515 г. 157

Фридрих 11 Великий (1712—1786), король Пруссии с 1740 г. 44, 54, 55, 171,

174, 177,179, 180,192, 218-220, 234, 256, 320,465

Фридрих-Вильгельм 11 (1744—1797), король Пруссии с 1786 г. 166, 173, 178,
189,222,247,249

Фридрих-Вильгельм III (1770—1840), король Пруссии с 1797 г. 54—57,61,63,
64, 66, 307

Фридрих-Вильгельм IV (1795 — 1861), король Пруссии с 1840 г. 30

Фуад см. Ахмед Фуад I

Фюстель де Куланж Нюма Дени (1836—1889), французский историк 23,288,
327, 399

Хабибулла-хан (1872—1919), эмир Афганистана 139

Хагер Франц (1750—1816), барон, начальник венской полиции 297

Хадзианестис Георгиос (1863—1922), греческий военный деятель 124,126

Хайяши Гоншек (1860-1959), японский дипломат 152

Халиль Рифат-паша (1795 — 1856), государственный деятель Османской
империи 113

Хаммер-Пургшталь Йозеф, фон (1774—1856), барон, австрийский востоковед
и дипломат 112

Харингтон Чарльз (1872—1940), британский военачальник 115, 120, 142,
143,152

Харли Роберт (1661—1724), английский политический деятель 348

Харрис Джеймс, граф Малмсбери (1746—1820), английский политический
деятель 177

Хорн Роберт (1871 —1940), британский государственный деятель 126

Храповицкий Александр Васильевич (1749—1801), кабинет-секретарь Ека-
терины 11 182, 187, 197, 198, 203, 220-222, 249, 253

Хусейн ибн Али аль-Хашими (1854—1931), шериф Мекки, первый король
Хиджаза 127,134,135

Цвик, знакомый Е. В. Тарле 421

Цебрикова Мария Константиновна (1835—1917), писательница, критик 272
Цсге фон Мантейфель Вернер Германович (1857—1926), хирург, профессор
Дерптского ун та 429

Цезарь Гай Юлий (100—44 до н. э.), римский полководец и политический
деятель 242, 345

Циммерман Артур (1864—1940), немецкий политик, дипломат 76, 77

Цицерон Марк Туллий (106—43 до н. э.), римский оратор и политический
деятель 23, 340

Чаит-Сингх раджа (ум. 1810), правитель Бенареса 128

Чайльд Ричард (1881 — 1935), американский дипломат 151,152

Чапкевич Евгений Иосифович (1936—2003), историк 7

Чаплин Генри (1840—1923), британский политический деятель 144

Чарторыйский Адам (1770—1861), князь, польский политический деятель,
министр иностранных дел Российской империи (1804—1806) 406

Чейт-Синг см. Чаит-Сингх

Челси (Чельси) Лоренцо (1308—1365), венецианский дож 112

Чемберлен Джозеф (1836—1914), британский политический деятель 130

Чемберлен Джозеф Остин (1863—1937), британский политический деятель

146

Ченслер (Ченслор) Ричард (ум. 1556), английский путешественник 429

Чернышев Александр Иванович (1785 — 1856), князь, военный министр 309

Чернышев Иван Григорьевич (1726—1797), граф, адмирал 208

Черчилль Уинстон (1874—1965), британский государственный деятель 97,
129,131,142

Черчилль Чарльз (1732—1764), английский поэт-сатирик 93

Честер Колби Митчелл (1844—1932), американский адмирал 135

Чехов Антон Павлович (1860 — 1904), писатель 448,449

Чечулин Николай Дмитриевич (1863—1927), историк 173,176,253, 255, 256

Чингис хан (ок. 1160—1227), монгольский правитель, завоеватель 30

Шамфор Никола, де (1741 — 1794), французский писатель, моралист 36

Шарли Шарль Антуан (1869—1941), французский генерал 143

Шатобриан Франсуа Рене, де (1768—1848), французский писатель и поли

тический деятель 56, 377, 392

Шварцкоппен Максимилиан фон (1850—1917), немецкий офицер 297

Шейдеман Филипп (1865—1939), немецкий политик, социал-демократ 73,76

Шекспир Уильям (1564—1616), английский драматург и поэт 340,433
Шешковский Степан Иванович (1727—1794), начальник Тайной экспедиции
194,197,198

Шиллер Фридрих (1759—1805), немецкий поэт, драматург и историк 27,67,
470

Шильдер Николай Карлович (1842-1902), историк, генерал 27

Шиман Теодор (1841 — 1921), немецкий историк и публицист 11, 296, 299—
321,401,469, 470

Ширяева Н. В., библиограф 7

Шишков Александр Семенович (1754—1841), адмирал, государственный
деятель и литератор 444

Шишков Вячеслав Яковлевич (1873—1945), писатель 357

Шлецер Август Людвиг (1735—1809), немецкий историк 401

Шлиффен Альфред фон (1833—1913), прусский генерал-фельдмаршал 319

Шляпкин Иван Александрович (1858—1918), филолог, профессор Петер-
бургского ун-та 429

Шмидт Шарль (1872—1958), французский историк 283,468

Шмурло Евгений Францевич (1854—1934), историк, член-корреспондент

Академии наук 294, 295,468

Шопенгауэр Артур (1788—1860), немецкий философ 10

Шредер Вильгельм, фон (1640—1688), австрийский экономист 38

Штакельберг Отто Магнус (Антон Егорович) (1736—1800), граф дипломат
187,219

Штейн Генрих Фридрих Карл, фон (1757—1831), барон, прусский государ-
ственный деятель 54, 64

Штейн Лоренц фон (1850-1890), немецкий юрист, историк, экономист 257

Штраус Давид Фридрих (1808—1874), германский философ и теолог 30

Штросмайер Йосип (1815—1905), хорватский епископ, общественный дея-
тель 448

Шуазель Этьен Франсуа, де (1719—1785), герцог, французский государствен
ный деятель 166, 218, 249

Шувалов Андрей Петрович (1744—1789), граф, государственный деятель,
корреспондент Вольтера 238

Шувалов Петр Андреевич (1827—1889), граф, генерал и дипломат 98, 99

Шуйский Василий Иванович (1552—1612), русский царь в 1606—1610 гг. 294

Шустер Фриц, немецкий историк науки 383,477

Шуя-уд-Даул а (1732—1775), набоб Ауда 128
Щапов Афанасий Прокофьевич (1831—1876) историк и этнограф 433

Щегловитов Иван Григорьевич (1861 — 1918), министр юстиции 366, 370
Щедрин М. Е. см. Салтыков Щедрин М. Е.

Щербатов Михаил Михайлович (1733—1790), князь, историк и публицист 244

Эбердин Джордж (1784—1860), британский политический деятель 342, 343

Эберт Фридрих (1871-1925), немецкий политический деятель, социал-
демократ 73, 81

Эванс см. Уортингтон-Эванс Л.

Эддингтон Артур (1882 — 1944), английский физик и астроном 453

Эдер (Монтегю) Дэвид (1865—1936), английский врач-психоаналитик и
сионистский деятель 132

Эдуард VII (1841 — 1910), король Великобритании с 1901 г. 162, 315, 336, 337

Эйнштейн Альберт (1879—1955), немецкий физик и общественный деятель
453

Эйхенбаум Борис Михайлович (1886—1959), литературовед, профессор ЛГУ
469

Энвер-паша Исмаил (1881—1922), османский военный и политический
деятель 99, 114

Энгельс Фридрих (1820—1895), немецкий ученый и политический деятель
45, 254, 291, 343, 345,410,468

Эрцбергер Маттиас (1875—1921), немецкий политический деятель 48, 72,73

Юлиан Отступник (331—363), римский император с 361 г. 30, 353

Юм Дэвид (1711 — 1776), британский философ и историк 401

Юнус Нади Абалиоглы (1879—1945), турецкий журналист, политический
деятель 118

Юрьев Юрий Михайлович (1872—1948), актер 440

Юсупов Николай Борисович (1750—1831), князь, коллекционер и меценат

234

Яков I (1566—1625), английский король с 1603 г. 412

Яков II Стюарт (1633—1701), король Англии в 1685—1688 гг. 49, 273,468

Яков (Якоб) фон Кетлер (1610—1682), герцог Курляндии с 1642 г. 303

Яковкин Иннокентий Иванович (1881 — 1949), историк права, профессор

ЛГУ 480
Якубович Петр Филиппович (1860—1911), революционер-народоволец, поэт
и переводчик 465

Ян (Янчевецкий) Василий Григорьевич (1875—1954), писатель, автор исто-
рических романов 357

Ян III Собеский (1629—1696), польский король с 1674 г. 50

Янсен Иоганн (1829—1891), немецкий историк 403

Ярославский Емельян Михайлович (1878—1943), партийный деятель и
историк 288,468

Апбгё М. см. Андре М.

Ауепе! б’ Сеог^е (1855—1939), виконт, французский историк и экономист 481
Веасопзй еМ см. Биконсфильд

ВеП Епс Т. (1883—1960), американский историк математики 452,484

Со1отЬ СН. см. Колумб X.

СогЬегоп Мапе Оагне! Воштёе (1748—1810), дипломат, поверенный Франции
в делах в России в 1777— 1780 гг. 253

Сгосе В. см. Кроче Б.

Р’Ас1с1а Сюуапп! (1808—1859), итальянский общественный деятель 477

ЭПке СЬ. УУ см. Дилк Ч. В.

Оикез Раи1, историк 460

Сегагб ). см. Джерард Дж.

Спзаг Н. см. Гризар Г.

СгоиззеГ К. см. Груссе Р.

КаПпка 1Уа1епап (1826—1886), польский историк 255

БаЬапбе Бёоп Нопогё (1867—1939), историк, архивист, публикатор 253

Ьасго1х Р. см. Лакруа П.

Бе Уаззог М1сЬе1 (1648—1718), автор религиозных, исторических и полити-
ческих сочинений, писатель 413,481

1д8пе, рппсе йе см. Линь Ш. Ж., де

Бошз XV см. Людовик XV

БиГЬег М. см. Лютер М.

МабеНп Б. см. Мадлен Л.

Магсо1оп^о В. см. Марколонго Р.

Мапе-Бои! зе, Гппрегагпсе см. Мария-Луиза

Маззоп СЬ. см. Массон Ш. Ф.

Маро1ёоп 1 см. Наполеон I

Мко1аиз I см. Николай I
Рашпе Ы. см. Панин Н. И.

РазЮг Ь. см. Пастор Л.

Рето: Каон! см. Перно Р.

КаПа1омл1сЬ АгПшг см. Рафалович А. Г

РатЬаиб А. М. см. Рамбо А.

ЮсЬеПеи АгтапсНеап би Р1е881з (15X5—1642), кардинал, французский госу-
дарственный деятель 481

Копнет Ьиаеп (1885—1944), французский журналист и историк 413,481

ЗсЫстапп Т. см. Шиман Т.

8с1юиуа1оЯ Р. А. см. Шувалов II. А.

8ё$иг Ь. РН. см. Сегюр Л. Ф.

Зпоиок-Ниг^готце С. си. Снук Хургронье X.

8оге1 А. см. Сорель А.

ТетреНеу Н. см. Темперлей Г.

Тоигпеих Маипсе (1849—1917), французский литератор 255

УоКане см. Вольтер

\Уа115>ге\узк1 К. см. Валишевский К.
Научное издание

Тарле Евгений Викторович

РОССИЯ И ЗАПАД
Из неопубликованного и забытого

Составление, подготовка к печати, вступительная статья
и комментарии Бориса Соломоновича Кагановича

Редактор Е. А. Гольдич

Компьютерная верстка Л. А. Шитовой
Художественное оформление А. П. Баклановой

Согласно Федеральному закону
от 29.12.2010 № 436-ФЗ «О защите детей от информации,
причиняющей вред их здоровью и развитию»
книга предназначена «для детей старше 16 лет»

Общероссийский классификатор продукции
по видам экономической деятельности
ОК 034-2014 (КПЕС 2008);

58.11.1 — Книги печатные

Подписано в печать 17.12.2020
Формат 60 х 90/16. Бумага офсетная.
Уч.-изд. л. .30,6. Печ. л. 33.Усл. печ. л. 33.

Тираж 300 экз. Заказ 8754

Филиал «Чеховский Печатный Двор»
АО «Первая Образцовая типография»
142300, Московская обл., Чеховский р-н,
г. Чехов, ул. Полиграфистов, д. 1
Сайт: \\ллллг.сйрс1.ги, Е-шай: 5а1е8@сйрй.ги,
8(495)988-63-76, т/ф. 8(496)726-54-10

ООО «ДМИТРИЙ БУЛАНИН»

197110, С.-Петербург, ул. Петрозаводская, 9, лит. А, пом. 1Н
Телефон/факс: (812) 230-97-87
8а1е5(а>с1Ьи1апт.ги (отдел реализации)
ро5(Ьоок@с1Ьи1ап1П.Г11 (книга-почтой)
гес1ак(ог@с1Ьи1атп.ги (издательский отдел)

Ьир:/Л\'ММ.с1Ьи1ап1П.ги