/
Автор: Дронова Т.И.
Теги: русская литература история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран монография филология литературоведение отечественная литература
ISBN: 978-5-9765-4417-8
Год: 2020
Текст
1
КОЛОНТИТУЛ
САРАТОВСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
ИМЕНИ Н.Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО
Т.И. Дронова
ПУТЬ ПАРАДОКСОВ
МАРКА АЛДАНОВА
Монография
Москва
Издательство «ФЛИНТА»
2020
2
УД К 821.161.1
ББК 83.3(2=411.2)6
Д75
Рецензенты:
д-р филол. наук, проф. И.Ю. Иванюшина
(Саратовский национальный исследовательский государственный
университет им. Н.Г. Чернышевского);
д-р филол. наук, проф. Н.М . Щедрина
(Московский государственный областной университет)
Дронова Т.И.
Д75 Путь парадоксов Марка Алданова [Электронный ресурс] :
монография / Т.И. Дронова. — Москва : ФЛИНТА, 2020. — 256 с.
ISBN 978-5 -9765-4417 -8
В монографии исследуется творческий путь одного из по-
пулярнейших прозаиков русской эмиграции первой волны —
М.А . Алданова; выявляется единство его литературно-критиче-
ского, публицистического, романного наследия; осмысляются
принципы философско-исторического познания и авторские по-
вествовательные стратегии. Основное внимание уд е лено про-
блеме парадоксальности алдановского мышления, определившей
неповторимое интеллектуальное обаяние и стилевое своеобразие
прозы писателя.
Для специалистов-филологов, аспирантов, студентов гумани-
тарных направлений и всех, кто интересуется литературой рус-
ского зарубежья и — шире — отечественной культурой ХХ сто-
летия.
УД К 821.161.1
ББК 83.3(2=411 .2)6
ISBN 978-5 -9765 -4417-8
© Дронова Т.И., 2020
© Издательство «ФЛИНТА», 2020
3
Содержание
Введение. Художник-мыслитель ................................................................ 5
Глава I. Русский европеец ......................................................................... 11
«Загадка» личности Алданова ..................................................................... 11
Страницы биографии .................................................................................... 16
У истоков творчества: 1910-е годы .............................................................. 22
Философско-эстетическое самоопределение: «Толстой и Роллан» ..... 22
Диалоги о Случае: «Армагеддон» .......................................................... 27
Глава II. Эмигрантский период: 1920—1930-е год ы ............................ 36
Хроника событий .......................................................................................... 36
Публицистическое осмысление уроков русской революции .................... 39
«
Огонь и дым» ........................................................................................ 39
Романы познания истории: «Мыслитель» .................................................. 45
Жанровое своеобразие ........................................................................... 45
Особенности художественного историзма ........................................ 51
Проблема относительности исторического познания ...................... 63
«Философская книга счетов»: «Ключ» — «Бегство» — «Пещера» ......... 68
Театрализации повествования ............................................................. 69
Структура «текст в тексте» ............................................................. 79
Эсхатология современности: «Начало конца» ........................................... 91
Романный контрапункт ........................................................................ 95
Музыкальный код .................................................................................. 111
Литературная рефлексия: герой-писатель об искусстве
исторического романа ......................................................................... 115
Проблемы творчества в повестях 1930-х годов: «Бельведерский торс»,
«Десятая симфония», «Могила воина» ..................................................... 122
Глава III. Второй эмигрантский период: 1940—1950-е годы ............ 136
Политические рассказы о современности и другие произведения ........ 137
4
КОЛОНТИТУЛ
Демифологизация русской истории: «Истоки». ....................................... 145
Философско-историческая концепция писателя .............................. 151
Россия на переломе эпох: Александр II и народовольцы ................... 154
Анализ катастроф начала ХХ века: «Самоубийство» .............................. 162
Ленин и русская революция: роль личности в истории .................... 165
Заключение ................................................................................................. 183
Примечания ................................................................................................. 185
Основные даты жизни и творчества М.А. Алданова ............................... 216
Библиография .............................................................................................. 231
5
КОЛОНТИТУЛ
.. .Путь парадоксов — единственно
достойный бесстрашного ума путь...
Евгений Замятин
Введение
ХУДОЖНИК-МЫСЛИТЕЛЬ
Творчество Марка Александровича Алданова (1886—1957)
принадлежит эмигрантской ветви русской культуры ХХ века.
Разносторонняя одаренность, широта интересов (как гумани-
тарных, так и естественнонаучных) определяют уникальность
его лично сти — романиста, публициста, литературного крити-
ка, философа, ученого-химика. Один из самых эрудированных
писателей первой волны эмиграции, М. Алданов способствовал
интеллектуализации искусства 1920—1950-х годов.
И по образованию, и по взглядам М. Алданов — русский
европеец. Шестнадцать романов и повестей, в совокупно сти
охватывающие два века русской и европейской истории с ко н-
ца XVIII до середины ХХ столетия, убеждают в его причастно-
сти широкой литературной традиции. Его называли «учеником
Толстого», «русским Анатолем Франсом», но система авторских
идей и формы диалога с предшественниками свидетельствуют
о неразрывной связи романов М. Алданова с развитием жанра
романа в ХХ веке.
Особенности проблематики и поэтики алдановских про-
изведений определяются его мировидением, в становлении
которого важнейшую роль сыграли исторические события и
интеллектуальные прозрения «настоящего двадцатого века».
Осознание катастрофического характера современности, по-
нимание невозможности объективного познания действитель-
ности, новый характер диалога между человеком и миром в
6
ВВЕДЕНИЕ. ХУДОЖНИК-МЫСЛИТЕЛЬ
культуре рубежа XIX—XX веков нашли свое отражение в от-
ношении писателя к воссозданной в романах реальности и в
способах его репрезентации. Каждое произведение художника-
мыслителя являет собой не готовый ответ, а опыт приближения
к истине (постижению смысла и бессмыслицы истории, диапа-
зона и границ человеческой личности, современного состояния
мира, творчества).
Произведения М. Алданова отличает бесстрашие в поста-
новке злободневных и вечных проблем, парадоксальность и
афористично сть суждений. При этом панорама авторских идей
включается в повествовательную структуру не в ущерб художе-
ственности и занимательно сти. Исторический роман и роман о
современности, вбирающие авантюрно-приключенческую или
детективную интригу и широкие социально-политические, эсте-
тические и фило софские кругозоры, философско-символическая
повесть, социально-психологический исторический очерк, фи-
лософская публицистика — таков далеко не полный перечень
жанровых форм, в которых писатель обретает свой неповтори-
мый голос.
Алданов — человек культуры, для которого «волнующая
связь времен» заключена не только в сходстве людей разных
эпох и «повторениях истории», но и в способности творений
великих людей излучать свет на протяжении тысячелетий.
Художественная многомерность, полифоничность алданов-
ской прозы достигается благодаря диалогу с широким кругом
предшественников и современников через введение структу-
ры «текст в тексте» (цитат, аллюзий, упоминаний литератур-
ных и философских текстов и имен их авторов). Специфика
его произведений в контексте литературы 1920—1950-х годов
состоит в цитировании не только художественных, но и соб-
ственно философских мотивов, образов и форм, принадлежа-
щих европейским и отечественным мыслителям — от Платона
до В. Соловьева.
7
ВВЕДЕНИЕ. ХУДОЖНИК-МЫСЛИТЕЛЬ
По возрасту М.А . Алданов принадлежит к старшему поко-
лению эмиграции первой волны, в значительной мере опреде-
лившему облик ро ссийской культуры 1880—1910-х годов, по
творческой судьбе — к младшему. До отъезда из России им не
было создано ни одного беллетристического произведения. Пер-
вым художественным опытом М. Алданова стала повесть «Свя-
тая Елена, маленький остров», опубликованная во Франции в
1921 году. Но, в отличие от большинства представителей млад-
шего, так называемого «незамеченного поколения» (В. Варшав-
ский), он получил в Ро ссии блестящее образование, продолжен-
ное в Европе; сформулировал свои эстетические и фило софские
взгляды, обрел свой литературный стиль («Толстой и Роллан» —
1915, «Армагеддон» — 1918); его дебют — повесть о Наполео-
не — был высоко оценен критикой и читателями.
Жизнь М.А . Алданова «легла на скрепы» катастрофиче-
ской эпохи. События, определившие судьбу «несчастливого
поколения»1
, к которому принадлежал писатель, — Первая ми-
ровая война и большевистский переворот — были не только
пережиты им как вехи собственной биографии, но и осмысле-
ны как отправные точки ро ссийской и европейской истории
ХХ столетия.
Алдановское наследие эмигрантского периода вбирает про-
изведения разных жанров: литературно-критическое иссле-
дование «Загадка Толстого» (1923), статьи на литературные
темы — «Об искусстве Бунина» (1933), «О романе» (1933),
«О положении эмигрантской литературы» (1936), «Д.С. Ме-
режковский» (1942) и др.; публицистику — сборники «Огонь и
дым» (1920, 1922), «Современники» (1928), «Портреты» (1931),
«Земля, люди» (1932), «Юно сть Павла Строганова и другие ха-
рактеристики» (1935), «Новые портреты» (1936) и др.; книгу
философских диалогов «Ульмская ночь. Философия случая»
(1953); пьесу «Линия Брунгильды» (1937), рассказы «Фельдмар-
шал» (1942), «Грета и Танк» (1942), «Микрофон» (1942), «Ть м а »
8
ВВЕДЕНИЕ. ХУДОЖНИК-МЫСЛИТЕЛЬ
(1942), «Астролог» (1947), «Номер 14» (1948), «Ночь в термина-
ле» (1948), «Павлинье перо» (1957) и др.
Славу Алданову принесли романы и повести, в которых ав-
тор, обращаясь к событиям далекого и недавнего прошлого,
вступает с читателем в диалог по ключевым вопросам человече-
ского существования. Наиболее известные из них — тетралогия
«Мыслитель» (1921—1927); трилогия «Ключ» — «Бегство» —
«Пещера» (1928—1934); повести «Десятая симфония» (1931),
«Бельведерский торс» (1936), «Пуншевая водка» (1938), «Моги-
ла воина» (1939), «Повесть о смерти» (1952); романы «Начало
конца» (1936—1942), «Истоки» (1943—1946, 1950), «Живи как
хочешь» (1952), «Самоубийство» (1956—1957, 1958) 2
.
Творческое наследие М.А . Алданова рассматривается в мо-
нографии в хронологической последовательности. В центре
внимания — наиболее значимые, с точки зрения фило софско-
художественного высказывания, произведения.
С хронологической точки зрения можно выделить три пе-
риода творчества М.А. Алданова: краткий период до эмиграции
(1910-е годы) — политическое, фило софское и эстетическое са-
моопределение; эмигрантский период (1920—1930-е годы) —
формирование художественного мира писателя, создание зна-
чительных произведений, определивших один из векторов
развития литературы русского зарубежья; время второй эми-
грации и второй французский период (1940—1950-е годы) —
художественное о смысление актуальных исторических и со-
временных проблем, поиски новых возможно стей романного
жанра. Но «говорить о строгой периодизации алдановского
творчества можно лишь условно: его сочинения тесно связа-
ны между собой в единую серию <...> между текстами, отно-
сящимися к разным периодам, существуют тесные тематиче-
ские и сюжетные взаимосвязи»3
. Формируемое автором единое
метатекстовое пространство, вбирающее публицистические,
литературно-критические и художественные тексты, побуждает
9
ВВЕДЕНИЕ. ХУДОЖНИК-МЫСЛИТЕЛЬ
рассматривать его произведения не изолированно, а в широком
контексте творчества, выходя за рамки определенного периода.
Мышление писателя-мыслителя имеет парадоксальный ха-
рактер. В самом широком смысле под парадоксом понимается
суждение, содержащее в своем со ставе такие взаимоисключаю-
щие свойства, «совместное существование которых противоре-
чит общепринятой интерпретации действительности»4
. В более
узком — высказывание, строящееся на сопряжении двух в рав-
ной степени аргументированных положений-антитез, являю-
щихся равнозначными в свете проблематичной истины, процесс
постижения которой находится в поле зрения автора-мыслителя.
Парадокс служит объектом изучения самых разных наук —
математики, философии, литературоведения, лингвистики. Для
современного литературоведения характерно рассмотрение дан-
ного типа высказывания как одного «из наиболее ярких средств
актуализации внимания реципиента на важных в смысловом
отношении аспектах», которое «обостряет восприятие чита-
теля, заставляет по смотреть на привычные вещи под другим
углом зрения и вместе с тем стимулирует осмысление текста в
целом»5
.
В произведениях М. Алданова парадоксальность является
едва ли не тотальным принципом авторского высказывания. Ее
функции многообразны: от эпатирования читателя оригинально-
стью суждений, придания публицистическому и художественно-
му тексту стилистического блеска до иронического высмеивания
стереотипов, утвердившихся в сознании человечества, полемики
с научными догмами. Более того, парадокс становится ведущей
формой раскрытия адогматичной истины и средством придания
диалогичности авторскому повествованию.
В монографии не ставится задача систематизации типов па-
радоксов и приемов их построения в произведениях М.А . Ал-
данова. Но интерес к характеру авторского высказывания по-
зволяет лучше понять и специфику философско-исторического
10
ВВЕДЕНИЕ. ХУДОЖНИК-МЫСЛИТЕЛЬ
мышления писателя, и формы его репрезентации в структуре
произведений; очертить круг «вечных спутников» писателя и ха-
рактер его диалога с ближайшими предшественниками; осмыс-
лить новизну его жанровых исканий и природу созданного им
исторического повествования.
Выражаю признательно сть коллегам Института мировой
литературы имени А.М . Горького РА Н — А .Г. Гачевой, С.Г. Се-
меновой, Е.М . Трубиловой, побудивших меня к написанию
«портрета» М.А . Алданова и выступивших в роли редакторов
издания: Русская литература 1920—1930-х годов. Портреты про-
заиков. Т. 1 . Кн. 2 (М.: ИМЛИ РА Н , 2016), гд е очерк был впер-
вые опубликован. Предлагаемый в данной монографии текст до-
полнен диалогом с исследователями творчества М.А . Алданова,
расширен за счет обогащения анализа отдельных произведений
(«Мыслитель», «Начало конца», рассказы 1940—1950-х годов),
а также благодаря включению в работу главы о романе «Само-
убийство».
11
КОЛОНТИТУЛ
Глава I
РУССКИЙ ЕВРОПЕЕЦ
«Загадка» личности Алданова
По свидетельству современников, М.А . Алданов был са-
мым известным на Западе писателем русского зарубежья, его
произведения переведены на 24 иностранные языка, его кан-
дидатура неоднократно выдвигалась на Нобелевскую премию1
.
Круг его дружеского и профессионального общения поражает
не только широтой, но и значительностью имен — И . Бунин,
В. Набоков, А. Толстой, Б. Зайцев, М. Осоргин, В. Ходасевич,
Г. Адамович, Г. Газданов и многие другие. Его переписка с
деятелями культуры, политиками, историками могла бы соста-
вить несколько томов. При этом личность писателя до сих пор
остается «загадкой».
До недавнего времени биография Марка Алданова от-
носилась к наименее изученным аспектам алдановедения.
В 2019 году появилось обширное жизнеописание Марка Ур а л ь -
ского «Марк Алданов: писатель, общественный деятель и
джентльмен русской эмиграции», содержащее богатый доку-
ментальный материал. Однако ряд лакун сохраняется и сегод-
ня, что признает и автор данного исследования2
. Это связано с
малодоступностью архивных материалов3
, со скупостью авто-
биографических свидетельств. По воспоминаниям современ-
ников, излюбленной поговоркой писателя были слова Декар-
та: “Bene vixit bene qui latuit” («Хорошо жил тот, кто хорошо
скрывал»). Известно, что Алданов завещал после его смерти
уничтожить записные книжки и рукописи незавершенных про-
изведений, не оставил книг мемуарного характера, четко ого-
12
ГЛАВА I. РУССКИЙ ЕВРОПЕЕЦ
варивал условия и сроки публикации архивных материалов4
.
Отдельные биографические детали встречаются в его очерках
и литературно-критических статьях, но они никогда не нахо-
дятся в центре авторского внимания, включаются мимоходом,
придавая рассказу убедительность личного свидетельства.
В его обширной переписке, как правило, обсуждаются про-
блемы творческого и общественно-политического характера:
Как справедливо отмечает О. Лагашина, «в сохранившихся о
нем свидетельствах <...> частный человек отходит на второй
план, уступая место общественному деятелю. Причем очевид-
но, что личная сторона биографии старательно замалчивается,
в то время как общественно-политическая позиция исправно
подчеркивается — таким образом, место истории его собствен-
ной жизни занимает текущая история эмиграции»5
. По мнению
исследователя, позиция Алданова объясняется его подходом к
эмигрантскому бытию как части текущей истории, борьбой за
репутацию эмиграции.
В художественном творчестве М. Алданов также не был
склонен к исповедальности, считая, что необходимо иметь чув-
ство меры, быть целомудренным в отборе фактов своей внутрен-
ней жизни, открываемых взору читателей. Писатель предостере-
гал создателей автобиографических произведений от «духовной
порнографии»: «В морали, как в искусстве, надо иметь чувство
меры, надо знать, гд е кончается законная правда жизни и где на-
чинается духовная порнография»6
.
Думается, что эти качества
личности М. Алданова, обусловившие его сдержанно сть в пере-
даче собственных переживаний частного характера, отразились
на представлениях ряда современных исследователей о его «ли-
нии жизни», как не отличающейся драматическими изломами.
Во вступительной статье к первому собранию сочинений
писателя, изданному в России, А. Чернышев пишет о том, что
жизнь М. Алданова не содержит драматических сюжетов и ду-
ховных кризисов: «Он не сражался на дуэли, как Пушкин или
13
«ЗАГАДКА» ЛИЧНОСТИ АЛДАНОВА
Лермонтов, не писал романа в каземате Петропавловской крепо-
сти, как Чернышевский, не было в его жизни резких нравствен-
ных кризисов, как у Толстого. Женат он был один раз, в браке
счастлив, в общем, жизнь его может показаться скучноватой. Но
она прошла в бурную эпоху, и эпоха наложила отпечаток на его
судьбу»7
. О. Лагашина также акцентирует внимание на «проза-
ичности» биографии писателя в ряду жизненных историй ле-
гендарных современников: «Жизненный путь Марка Алданова
типичен для русского эмигранта первой волны <...> В его био-
графии не было столь ярких моментов, сколь, например, у Бу-
нина или Набокова, он практически никогда не оказывался в
центре всеобщего внимания, не был предметом сплетен, не был
замешан ни в один громкий скандал <...>»8
.
На наш взгляд, было бы несколько опрометчиво на основа-
нии высказанных литературоведами доводов делать вывод об
отсутствии у писателя глубоких переживаний и духовных по-
трясений. Другое дело, что мы не имеем права договаривать за
него то, что он оставил «за кадром». Тем более что к попыткам
биографов достроить жизненный путь героя, не владея досто-
верной информацией, он относился крайне отрицательно. Как
автор исторических портретов М. Алданов прекрасно знал, что
в биографических повествованиях недостаток фактических зна-
ний нередко компенсируется домыслом и вымыслом их создате-
лей. Писатель, тщательно изучавший исторические материалы,
подходивший к работе с источниками со щепетильностью уче-
ного, предостерегал читателей от доверчивого отношения к бел-
летризованным биографиям: «Биографиям доверять вообще не
надо, это самый лживый род литературы»9.
Одним из о сновных источников информации о лично сти
М. Алданова являются во споминания его современников10
. Ав-
торам будущих биографических исследований необходимо будет
подвергнуть всестороннему анализу тот образ М. Алданова, ко-
торый сложился в мемуаристике русского зарубежья и был усво-
14
ГЛАВА I. РУССКИЙ ЕВРОПЕЕЦ
ен отечественным алдановедением 1990-х годов, закрепившись
в формулировке: «гуманист, не верящий в прогресс»11
.
С раз-
ной степенью симпатии авторы воспоминаний воссоздают об-
лик писателя и человека, жизненное поведение которого, как им
представляется, не согласуется с исповедуемой им философией.
Г. Адамович, А. Бахрах, Г. Газданов, Б. Зайцев, А. Седых и др.
не без удивления констатируют, что М. Алданов был человеком,
«которому нельзя поставить в вину ни одного отрицательного
поступка»12
. В литературном быту Берлина и Парижа ему было
суждено сыграть роль «по следнего джентльмена русской эми-
грации» (И.А. Бунин) — человека чести, безукоризненной по-
рядочности, неизбывного внимания к художественным искани-
ям и житейским обстоятельствам своих современников. Камнем
преткновения для современников являлись: очевидное для всех
безукоризненное поведение писателя и его философский скеп-
тицизм, спроецированный, без должной осторожности, с образа
автора, создаваемого в произведениях, на автора-творца.
Г. Газданов, которому принадлежит одна из емких характе-
ристик творчества М. Алданова: «ум, сомнение, печаль», —
с недоумением останавливался перед тайной лично сти писа-
теля: «Он не верил в прогресс, ни в возможность морального
улучшения человека, ни в демократию, ни в убогую политиче-
скую фразеологию, ни в так называемый суд истории, ни в тор-
жество добра, ни в христианство, ни в существование чего-либо
священного, ни в пользу общественной деятельности, ни в лите-
ратуру, ни в смысл человеческой жизни, — ни во что (выделено
мной. — Т.Д .). И он прожил всю жизнь в этом безотрадном мире
без иллюзий. Как у него на это хватило сил? И вместе с тем не
было человека, существование которого было бы более честным
и мужественным, выполнением долга безупречной порядочно-
сти, — человека, которому нельзя поставить в вину ни одного
отрицательного поступка. Он был доброжелателен и внимателен
ко всем, был джентльменом в полном смысле слова, и никто не
15
«ЗАГАДКА» ЛИЧНОСТИ АЛДАНОВА
заслуживал уважения в такой мере, как он. Что заставляло его
так жить, — то, во что он не верил? Я неоднократно ставил себе
этот вопрос и никогда не мог найти на него ответа — и я думаю,
что этот ответ Алданов унес с собой в могилу»13.
Н. Ульянов, представитель второй волны эмиграции, раз-
мышляя о личности М. Алданова, напомнил непреложную исти-
ну, нередко забываемую мемуаристами: «Писательское лицо не
тождественно с житейским обликом его носителя. Существует
литературная поза <...> Весьма возможно, что для искусства она
важнее истинного облика человека, и не лучшим ли свидетель-
ством писательского дара Алданова надо признать то, что он нас
заставил поверить в его скептицизм. Он создал такой писатель-
ский образ, которого еще не было в русской литературе»14
.
Закрепившаяся за М. Алдановым в эмигрантской критике
1920—1950-х годов репутация писателя-скептика, не веряще-
го «ни во что», оказалась на редкость устойчивой. Как это ни
удивительно, она не была по ставлена под сомнение или хотя
бы отрефлексирована в работах современных отечественных
исследователей. Характеризуя фило софско-историческую по-
зицию Алданова — публициста, историка, романиста — как
скептицизм, критики и литературоведы не оговаривают объем
понятия, предполагая, что его содержание не нуждается в про-
яснении в силу общеизвестности15
.
Как правило, воплощение
скептической позиции М. Алданова видится в переходящих из
произведения в произведение мотивах иронии истории и суеты
сует, репрезентирующих общечеловеческую судьбу. В современ-
ных исследованиях, продолжающих данную традицию, истоки
мировосприятия писателя обнаруживаются в наследовании им
опыта скептико-пессимистического философствования (Еккле-
сиаст, Б. Паскаль, А. Шопенгауэр)16
.
Думается, что наиболее продуктивный подход к истолко-
ванию алдановского скептицизма заявлен в исследованиях
Ч.Н. Ли. Отвергая общепринятое мнение, что Алданов ни во
16
ГЛАВА I. РУССКИЙ ЕВРОПЕЕЦ
что не верит, он уточняет: «точнее, он во всем сомневается»17
.
Ученый переводит разговор в гносеологическую сферу, обна-
руживая истоки познавательного метода Алданова в принципе
абсолютного сомнения Декарта18. Именно в русле осмысления
гносеологической проблематики (авторских представлений о
способах и границах познания) наиболее успешно может ре-
шаться вопро с о характере авторской философско-исторической
концепции. Философский скептицизм Алданова-романиста,
определяющий позицию мыслящих персонажей и автора-
повествователя, продолжает широкую традицию европейской
мысли, во сходящую к Платону и через Декарта ведущую в
ХХ век, с его представлениями об относительности и многова-
риантности истины19
.
Страницы биографии
Марк Александрович Алданов (настоящая фамилия —
Ландау) родился 7 ноября (26 октября по ст. стилю) 1886 года
в состоятельной интеллигентной семье владельца несколь-
ких сахарных заводов Александра Марковича Ландау и Софьи
Ивановны (в девичестве — Зайцевой). Его детство и юность
прошли в Киеве. Любовь к родному городу писатель пронес
через годы эмигрантского кочевья, художественно воссоздав
облик Киева в различные исторические эпохи (в соответствии
с изображаемым временем) в тетралогии «Мыслитель», в ро-
манах «Бегство» и «Истоки», в «Повести о смерти». В пись-
ме Л.Е. Габриловичу от 26 февраля 1952 года он признавался:
«Я по крови не русский, но думаю, что если б я еще раз мог
увидеть Россию, особенно Петербург и Киев (где я родился и
провел детство), — то это удлинило бы мою жизнь, — говорю
это без малейшей рисовки, без сентиментальности и, думаю,
без преувеличения»20
.
17
СТРАНИЦЫ БИОГРАФИИ
Можно предположить, что в формировании личности М. Ал-
данова и становлении его логосферы роль Киева как куль-
турного центра была весьма значительна21
.
Та насыщенность
театрально-музыкальными цитатами и реминисценциями, ко -
торая характерна для произведений писателя, в немалой сте-
пени является результатом впечатлений, полученных в детстве
и юности в одной из театральных столиц России22
, равно как и
пристрастие к мефистофелевским мотивам и образам23
, сбли-
жающее его с киевлянином М. Булгаковым. Но в отличие от
автора «Белой гвардии», на Алданова-художника повлияла не
только киевская, но и европейская культурная атмосфера 1900—
1910-х годов. В юности он вместе с родителями бывал за гра-
ницей. Упоминания об этих поездках встречаются в очерках и
литературно-критических статьях М. Алданова24
. С головой оку-
нуться в культурную жизнь Западной Европы (и художествен-
ную, и научную) ему уд а л о с ь во время пребывания во Франции
в 1913—1914 годах. Эта поездка была предпринята с целью про-
должения образования.
Уж е в Киеве будущий писатель получил широкое евро-
пейское образование. В 1904 году он окончил с золотой ме-
далью Пятую киевскую классическую гимназию («Киево-
Печерскую»), проявив особые успехи в изучении математики и
физики; овладев немецким, французским и английским, а также
древнегреческим и латинским языками. О гимназическом пе-
риоде, в частности, о преподавании литературы, он вспоминал
с сердечной теплотой. В предисловии к книге М.А . Осоргина
«Письма о незначительном», реагируя на рассказ писателя о
пермской классической гимназии, о которой у него «остались
воспоминания крайне тягостные», Алданов комментирует:
«<...> (прямо противоположные гимназическим воспоминани-
ям автора этих строк) <...> Я был моложе Михаила Александро-
вича, но неужто нравы и обычаи могли так измениться за одно
десятилетие (зде сь и далее, кроме особо оговоренных случаев,
18
ГЛАВА I. РУССКИЙ ЕВРОПЕЕЦ
курсив автора. — Т.Д .) . Нам о названных выше писателях (До-
стоевском, Толстом, Шекспире, Байроне, которых в пермской
гимназии считали «развратными» и запрещали.
—
Т.Д .) долго
рассказывалось на уроках словесности, а тем из нас, которые
получали «награды первой степени», нередко давались в дар их
сочинения (не все, первых двух)»25
. Классическая гимназия по-
влияла на гуманитарную со ставляющую алдановской личности:
любовь к литературе, знание языков.
После окончания гимназии Михаил Александрович посту-
пил в Киевский Императорский университет Святого Владими-
ра, избрав для обучения два факультета: физико-математический
(со специализацией по химии) и юридический, которые окончил
в 1910 году26
. Видимо, в это время он думает о научной карье-
ре, поскольку по завершении обучения в университете он едет
в Париж, с 1913 года стажируется у профессора В.А . Анри в
парижской Практической школе высших исследований, спе-
циализируясь по физической химии. В 1910 году в журнале
«Университетские известия» Киевского университета была
опубликована работа М.А . Ландау «Законы распределения ве-
щества между двумя растворителями»27
, которая положила на-
чало его исследованиям в этой области, не прекращавшимся на
протяжении всей жизни. Все работы по химии публиковались
им под подлинной фамилией. Наиболее значительные из них:
«Аctinochimie» (1936) и «De la possibilite de nouvelles decovertes
en chime»28 (1950). В периоды неудовлетворенности литератур-
ным трудом Алданов неоднократно подумывал о возвращении
к научной деятельности. Так, в письме от 17 января 1929 года
он пишет И.А. и В.Н . Буниным: «...Подумываю и о химии, и
о кафедре в Америке — ей Богу!»29
, а в письме В.В . Набоко-
ву от 10 мая 1943 года он делится с ним мечтой: устроить ла-
бораторию в своей квартире30
. Таким образом, научная работа
предшествовала, а впоследствии сопутствовала литературному
19
СТРАНИЦЫ БИОГРАФИИ
творчеству Алданова, что повлияло, на наш взгляд, на метод его
художественного познания, вбирающий разные языки описания
реальности (эстетический, исторический, философский, науч-
ный).
Жизнь Алданова была чрезвычайно насыщена событиями,
она могла дать материал для захватывающих автобиографиче-
ских произведений: о впечатлениях, полученных во время мно-
гочисленных путешествий31; о политических перипетиях 1914 и
1917 годов, свидетелем и участником которых он был; о траге-
дии беженства, дважды пережитой им: в 1919 году — из Ро ссии
в Европу и в 1940 — из Франции в Америку.
С точки зрения становления творческой индивидуально сти
М. Алданова чрезвычайный интерес представляет европейский
период 1913—1914 годов — начало научной работы во Фран-
ции, знакомство со знаменитыми современниками. Судя по ко с -
венным данным, в эти годы он окончил Парижскую «Ecole des
Sciences Sociales»32
. П редпринятая с целью продолжения образо-
вания поездка в Европу привела к неожиданным результатом —
молодой ученый-химик заинтересовался французской историей
и литературой и по возвращении в Россию наряду с работой в
профессиональной сфере пишет и публикует под псевдонимом-
анаграммой Алданов свою первую книгу литературно-
критического характера — «Толстой и Роллан» (1915)33
.
О некоторых впечатлениях, полученных в довоенном Пари-
же, М. Алданов вспоминает в 1925 году в статье «Неизданные
произведения Пушкина (В связи с конгрессом спиритов)». Сре-
ди них особое место занимает тема неожиданности для евро-
пейцев Первой мировой войны, ее непредсказуемость. «Я ви-
дел в Париже много сенсационных зрелищ: был до войны в
Опере на сборном спектакле, гд е выступали одновременно
Карузо, Шаляпин и Тито Руффо. Слышал в рабочих кварталах
анархиста Себастьяна Флора, на которого ко гд а -то молился
20
ГЛАВА I. РУССКИЙ ЕВРОПЕЕЦ
французский пролетариат. Видел Версальский дворец в день
подписания мирного договора. Видел даже матч бокса “двух
Сэмов” (имена Сэма Лангфорда и Сэма Макви, верно, уже не-
много говорят человечеству — пятнадцать лет тому назад их
знал каждый ребенок). < ...> В последний раз, ко гд а я здесь
был (в стенах Ваграмской залы. — Т.Д .), Филипп Шейдеман на
франко-германском рабочем митинге под бурю аплодисментов
утверждал громовым голосом, что никакая война впредь не-
возможна между цивилизованными народами Европы: проле-
тариат ни за что не допустит. Это было не то в 1912, не то в
1913 году »34
.
Начало Первой мировой войны было, по собственному при-
знанию М. Алданова, одним из самых сильных его жизненных
потрясений: «Война застала меня в Париже. Помню страш-
ную ночь 31 июля <...>. В сравнение с ощущениями той ночи
не идет и наш 1917 год. Решались судьбы Европы, кончалась
эпоха в истории мира»35
. На протяжении всей творческой жиз-
ни Алданов будет с неизменным по стоянством обращаться в
своих произведениях к теме Первой мировой войны: начиная с
философско-публицистического произведения в диалогической
форме «Дракон» (1914), включенного в книгу «Армагеддон»
(1918), и заканчивая романом «Самоубийство», вышедшем от-
дельным изданием по сле смерти писателя36
.
Застигнутый Первой мировой войной в Париже Алданов в
том же 1914 году возвращается в Россию кружным путем, побы-
вав в трех главных государствах противогерманской коалиции и
в двух нейтральных странах.
Не менее драматичным и значимым для биографии М. Ал-
данова был период 1917—1919 годов — приход к власти боль-
шевиков, конфискация ими книги философской публицистики
«Армагеддон» (1918), бегство из Петербурга с первым пред-
седателем Временного правительства Г. Львовым через Киев в
Одессу, утрата библиотеки и архива, оставленных в Петербур-
21
СТРАНИЦЫ БИОГРАФИИ
ге37; в декабре 1918 года отъезд М. Алданова из Одессы как чле-
на Союза Возрождения России в Европу (в качестве секретаря
делегации) с целью получения помощи в борьбе с большевика-
ми38; зимой 1919 — бегство из Петербурга в Одессу, в апреле
1919 года — эмиграция из Одессы во Францию (на одном па-
роходе вместе с А.Н . Толстым, Н.Н. Крандиевской, М.О . Цетли-
ным, И.И . Фондаминским)39
.
М.А. Алданов не воспользовался этими и многими другими
сюжетами своей жизни для создания произведений автобио-
графического характера. Но пережитые им исторические и ду-
ховные потрясения определили угол зрения на реальность: со-
средоточенность на философских аспектах взаимоотношений
человека и истории. Н .А . Бердяев в книге «Смысл истории»
писал о том, что «исторические катастрофы и переломы, кото-
рые достигают особенной остроты в известные моменты все-
мирной истории, всегда располагали к размышлениям в обла-
сти философии истории, к попыткам осмыслить исторический
процесс, построить ту или иную философию истории»40
.
Это
ведет к дистанцированию от текущей современности: «Момент
философско-исторической рефлексии всегда есть следствие
того или иного этапа развития истории, следствие возможно-
сти абстрагироваться, дистанцироваться от него»41
.
В случае
М. Алданова дистанцирование состоит в смене точки зрения
на происходящее: в его произведениях современность включа-
ется в широкий исторический, философский и художественный
контекст, что способствует остранению настоящего, выявлению
его нравственно-философской природы и долговременных пер-
спектив.
Философско-историческая позиция М. Алданова рождает-
ся в полемическом диалоге с идеями современных ему поли-
тиков, философов, литераторов. Основными объектами спо-
ра в произведениях писателя являются: философия истории
Л.Н . Толстого, перед художественным даром которого он пре-
22
ГЛАВА I. РУССКИЙ ЕВРОПЕЕЦ
клонялся; мифологизированные концепции смысла истории
поэтов-символистов — А. Блока, А. Белого, к творчеству кото-
рых он относился без пиетета, и историо софские схемы Д. Ме-
режковского — автора литературно-критического исследования
«Л. Толстой и Достоевский», трилогий «Христос и Антихрист»
и «Царство Зверя», с которым писателя связывали сложные от-
ношения притяжения и отталкивания.
У истоков творчества: 1910-е год ы
Философско-эстетическое самоопределение:
«Толстой и Роллан»
По свидетельству М. Алданова, книга «Толстой и Роллан»,
опубликованная в 1915 году, создавалась на протяжении 1912—
1914 годов и является первым томом задуманной им трехтомной
монографии. Второй том, посвященный Р. Роллану, «почти го-
товый в рукописи, не был сдан в печать» по условиям военно-
го времени и погиб вместе с библиотекой по сле его отъезда из
Петербурга в 1918 году. Третий, в котором предполагало сь про-
вести сопоставительный анализ творчества русского и француз-
ского художников, так и не был написан. В 1923 году, уже бу-
дучи эмигрантом, писатель публикует в Берлине книгу «Загадка
Толстого», представляющую собой сокращенный вариант вы-
шедшего в России первого тома42
.
Алданов вошел в литературу под знаком Толстого. В пре-
клонении перед Толстым-художником он неоднократно призна-
вался в эмигрантский период — в разговорах с собратьями по
перу, в переписке с И.А . Буниным и В.В . Набоковым, в статьях
на литературные темы, в художественных произведениях (пере-
доверяя свои суждения рефлектирующим персонажам). В осно-
ве отношения Алданова к создателю «Войны и мира» — при-
23
У ИСТОКОВ ТВОРЧЕСТВА: 1910-Е ГОДЫ
знание «божественной природы толстовского гения». Писатель
не только осознает себя учеником Толстого, но и полагает, что
каждый современный прозаик должен овладеть его приемами43
.
При этом М.А. Алданов ощущает себя внутренне свободным по
отношению к идеям «обожаемого» им автора.
Данная позиция, как и понимание определяющей роли То л -
стого в русской культуре и в развитии современного европей-
ского романа, были сформулированы будущим писателем уже
в книге «Толстой и Роллан». Есть внутренняя логика в том, что
М. Алданов вступает на литературное поприще как заинтере-
сованный читатель, комментатор, исследователь творчества
Л.Н . Толстого. В процессе размышлений о Толстом-художнике
(название первой части книги — «О художественной форме») и
о Толстом-мыслителе (название второй — «О мышлении То л -
стого») автор не только излагает свои эстетические и философ-
ские взгляды, но и вырабатывает свой стиль — полемически за-
остренный, иронический, афористичный. Объектами полемики
являются как идеи самого Толстого, так и суждения одного из
известнейших его интерпретаторов — Д .С . Мережковского —
автора книги «Л. Толстой и Достоевский»44
, которую Алданов-
критик весьма высоко ценил и которому был, как убедительно
показывает О. Лагашина, многим обязан45
.
Вслед за Д.С . Мережковским автор трактата «Толстой и
Роллан» выявляет коренной дуализм Толстого-художника и
Толстого-мыслителя, причем делает это на языке своего пред-
шественника: «Эллин, перешедший в иудейство, или иудей,
проживший долгий век эллином, влюбленный в жизнь мизан-
троп, рационалист, отдавший столько сил критике нечистого
разума, гений, рожденный, чтобы быть злым, и ставший не-
человечески добрым»46
.
Основными приемами Алданова при
конструировании образа Толстого являются антитеза и оксю-
морон: «Антитетические пары мыслитель — художник, рацио-
налист — иррационалист, ученый — противник науки, рели-
24
ГЛАВА I. РУССКИЙ ЕВРОПЕЕЦ
гиозный проповедник — атеист образуют структуру данного
образа и строятся по тому же принципу, что у Мережковско-
го. Фактически Алданов деконструирует целостный толстов-
ский образ, применяя этот прием ко всем областям толстовской
деятельно сти»47
.
Восхищаясь Толстым-художником, Алданов спорит с То л -
стым-мыслителем. Для него притягательна в Толстом предель-
ная искренность, о которой он пишет, пользуясь терминологи-
ей Ф. Ницше: «оба (Толстой и Роллан. — Т.Д .) — воплощенная
искренность, и каждый мог бы, подобно Ницше, назвать себя
ego ipssisimus» (38). По мнению Алданова, Толстой — гениаль-
ный живописец, создавший вселенную, которая стала частью
реальности. Толстой-психолог совершил революцию в искус-
стве, открыв новые возможности познания внутреннего мира
современного человека. «Каждое слово “Детства”, — утверж-
дает критик, — “было словом человека, власть имеющего”,
пред которым с недоумением останавливались даже проница-
тельные современники» (74). Психологические приемы соз-
дателя «Войны и мира», «Анны Карениной», «Смерти Ивана
Ильича» воспринимаются им как новый метод в литературе,
до высот которого не поднялся даже Стендаль, предшествен-
ник Толстого в сфере психологического анализа. Именно бес-
пощадный анализ сознания персонажей оценивается автором
исследования как наиболее продуктивный для новейшей лите-
ратуры: «<...> приемы пушкинского творчества могли создать
Онегина, но их не хватило бы ни для Болконского, ни для Ир-
теньева, ни для Нехлюдова. Отнимите от последних “рефлек-
сии” и “вибрации”, много ли останется? <...> Толстой первым
стал систематически прикладывать лакмусовую бумажку бес-
пощадного анализа к делам, невесомым мыслям и чувствам
своих героев» (76).
Алданова привлекает в творчестве Толстого сам тип худо-
жественного диалога с читателем: свободная форма «Войны и
25
У ИСТОКОВ ТВОРЧЕСТВА: 1910-Е ГОДЫ
мира», отношения автора и героев — автор «не грозный судия
и не ласковый отец. <. . .> Он стоит высоко над ними» (64). Есть
любимцы, но автор «стоит на равной высоте над всеми» (82) у
«последней черты» анализа. По мнению Алданова, настоящий
герой у Толстого, которому все приносится в жертву, — прав-
да (85).
Но идеи Толстого-моралиста и Толстого-фило софа вызывают
у автора исследования принципиальное несогласие. Централь-
ным аспектом спора является нравственный закон, лежащий в
основе философской, в том числе философско-исторической
концепции автора «Войны и мира». По мнению Алданова, То л -
стой призывает человечество к моральному совершенству, но
моральное совершенство не может служить критерием оценки
поступков людей и событий, поскольку «моральное совершен-
ство не есть что-то данное объективно». Вне конкретных форм
оно не имеет смысла, а насчет «конкретных форм людям очень
трудно сойтись».
По мнению автора исследования, Толстой-художник, пре-
дельно объективно изображающий случайный ход жизни и
все зло человеческой природы, «умнее» Толстого-мыслителя,
стремящегося втиснуть бытие человека в рамки простейших
прописных правил. Сближаясь с Толстым в признании истин-
ного величия смерти, бессилия перед ней научного рациональ-
ного познания, Алданов не может согласиться с его трактов-
ко й смерти как «возвращения к любви»: «— Чего ждать после
нее там, за гробом? — спрашивает еще князь Андрей...
—
Возвращения к любви, — отвечает Толстой. Одна из самых
страшных фантазий Гойи изображает судорожно искривлен-
ную руку, протянутую из-под камня пустынной могилы, от-
чаянно цепляющуюся за что-то, за пустоту. Подпись гласит
одно слово: “nada” — ничто: утомленный жизнью человек
ничего не нашел и там, в глубине своей мрачной ямы. Под-
пись, сделанная Толстым, — “возвращение к Любви” (хотя бы
26
ГЛАВА I. РУССКИЙ ЕВРОПЕЕЦ
и с большой буквы в начале этого слова), много ли она лучше,
чем nada?» (312).
Основная причина философских расхождений Алданова
с великим предшественником — в различии подходов к ре-
альности: религиозно-философскому у Толстого и научно-
философскому у Алданова. В «Смерти Ивана Ильича» Алда-
нов видит попытку Толстого напугать, а потом примирить со
смертью. Эту толстовскую повесть он характеризует как «едва
ли не самое общечеловеческое произведение современного ис-
кусства» (210). Но Алданов не склонен к религиозному само-
утешению и не верит толстовским «примиряющим» финалам:
«<...> мы не можем проникнуть в тайны того, что составляет
природу нервной силы, и не имеем никакого права подставлять
под этот икс наши этические схемы, как бы они ни казались
нам убедительными. А толстовская схема вдобавок не только не
убедительна, она непонятна» (213). Показательна аргументация
Алданова: «Если интуиция художника оказывается как нельзя
более подходящей к его излюбленной моральной идее и даже
для нее необходимой, я инстинктивно начинаю сомневаться»
(211). В последующем художественном творчестве декартов-
ский принцип абсолютного сомнения будет утверждаться писа-
телем как единственная гарантия интеллектуальной свободы в
процессе поиска истины. Но отношение к смерти, любви и вере
на протяжении творческого пути меняется, особенно в 1940—
1950-е годы. В решении экзистенциальных проблем в итоговом
романе «Самоубийство» намечается несомненное движение на-
встречу Толстому48
.
Догматизм и морализаторство Толстого-мыслителя наи-
более отчетливо проявились, по мысли Алданова, в одной из
лицевых идей «Войны и мира» — идее исторического фата-
лизма. Сближаясь с Толстым в ироническом отношении к по-
литическим играм великих людей, Алданов не принимает его
трактовки роли личности в истории. Спор о Наполеоне, нача-
27
У ИСТОКОВ ТВОРЧЕСТВА: 1910-Е ГОДЫ
тый в исследовании «Толстой и Роллан», получит продолжение
в повести «Святая Елена, маленький остров», в книге философ-
ской публицистики «Ульмская ночь. Философия случая», рома-
не «Самоубийство». Ч .Н . Ли, одним из первых обратившийся
к проблеме «Алданов и Толстой»49
, высказывает убедительное
суждение: «<...> став сам беллетристом, Алданов как будто по-
ставил себе целью исправить несколько неточностей в проти-
воречивых ответах Толстого на поднятые им вечные вопросы.
Поэтому можно считать это критическое исследование своего
рода путеводителем по всему беллетристическому творчеству
Алданова»50
.
Диалоги о Случае: «Армагеддон»
«Армагеддон» — первое произведение М. Алданова, обнару-
живающее его пристальный интерес к политическим событиям
современности, стремление участвовать в исторической жизни,
влиять на читателя. В первой части книги — «Дракон», написан-
ной, «за исключением двух небольших отрывков»51
, в 1914 году,
объектом осмысления является Первая мировая война; во вто-
рой — «Колесница Джагернатха» — русская революция и ее
перспективы. Книга вышла в 1918 году на правах рукописи, ее
тираж был конфискован.
Первая часть «Дракон» написана в жанре диалога, который
ведут между собой Химик, представляющий оптимистический,
прогрессистский, взгляд на современную историю, и Писа-
тель — скептик, неисправимый парадоксалист, подвергающий
сомнению существование неизменных нравственных истин,
осмысленность современного бытия: «Химик. <. . .> в нынешнее
время сомневаться — самое неподходящее ремесло <...>. Писа-
тель. < . . .> В день окончания войны вся Европа будет состоять
из скептиков» (8).
28
ГЛАВА I. РУССКИЙ ЕВРОПЕЕЦ
Химик представляет точку зрения прогрессистов широко-
го спектра — от Передовиков (авторов газетных передовиц) до
религиозных философов. Несмотря на разницу исходных пози-
ций, и тех и других сближает признание положительного смыс-
ла войны. Именно это, доминирующее в общественном созна-
нии убеждение, подвергает ироническому перео смыслению
Писатель. Вере героя-протагониста в то, что война — время
«небывалого роста сознательно сти народных масс», событие,
исполненное «величайшего смысла», он противопоставляет со-
мнение в подлинности этих и подобных им уверений. Писатель
иронизирует по поводу несоответствия суждений о войне как о
народном бедствии, высказываемых в прессе, реальному отно-
шению к войне в будничной, повседневной жизни тех же людей.
«Не будем горячиться и, главное, не будем ничего преувеличи-
вать, — говорит он. — Мы все с войной немного обжились, и
даже вы, вероятно, не целые ночи напролет точите слезы о вели-
ком народном бедствии» (19). Химик, не приемлющий иронии
Писателя, вопрошает: «Неужели великое народное бедствие мо-
жет служить темой иронии»? (19). Но герой-антагонист перево-
дит разговор о войне в иной план — несоответствия суждений о
войне ее реальному облику. Писатель стоит на позиции непред-
взятого познания реальности. На вопрос Химика: «<...> вы не
приемлете войны?», — он отвечает: «Кто же вам сказал, что я
ее «не приемлю»? <...> Я приемлю и сумасшедший дом, но по-
рою позволяю себе роскошь называть его сумасшедшим домом»
(55). Говоря о войне как о «взрыве коллективного умопомеша-
тельства» (18), он имеет в виду не только сами события, но и
их оценку учеными и писателями воюющих стран. В воззвании
93 германских мыслителей, подписавших манифест в поддерж-
ку правительства, в позиции А. Франса и Г. Гауптмана он видит
помрачение лучших умов.
Насыщенное злободневными фактами (по преимуществу не
событийного, а интеллектуального характера), диалогическое
29
У ИСТОКОВ ТВОРЧЕСТВА: 1910-Е ГОДЫ
повествование векторно направлено на о смысление проблем
познания истории, критериев ее оценки. «Писатель. Поверьте,
на суде истории особенно виновными будут побежденные. По-
бедителей порою судят, но всегда чрезвычайно снисходитель-
но. Химик. Приятно слышать: ведь в конце концов мы победим»
(9). С горькой иронией Писатель реагирует на уверения Хими-
ка, что существуют общеобязательные истины: «Большинство
истин, подобно радиоактивным элементам, испускают свет
лишь в течение определенного времени» (45). Писателю при-
надлежат афористические высказывания о мировой войне и ее
трагических последствиях: «Грозный смысл величайшей из
исторических трагедий, по-видимому, в том, что она совершен-
но бессмысленна» (10); «На троне теперь сидит его величество
случай, определяющий ход и исход войны, от которых и зависит
все остальное...» (54). Писателю передоверены прогно стические
суждения о последствиях перерастания войны в революцию:
«Мы видим перед собою страшные кольца змея великой войны;
стоглавый змей мировой пугачевщины может скоро выползти на
арену. Какое из чудовищ победит? Какой ужасный дракон родит-
ся в результате поединка? — Социалистический строй, — гово-
рят наши глубокомысленные пораженцы. — Дракон всемирного
одичания, — склонен думать я» (54—55).
Лежащее в основе скептицизма Писателя сомнение в пред-
сказуемости исторического процесса, безусловно, сближает его
с автором. Но уже сам выбор диалогической формы как спо-
соба воплощения авторского сознания (двух его ипостасей —
ученого-химика и писателя), не укладывающегося в рамки
какой-либо идеологии или философской схемы, не позволяет
отождествить точку зрения создателя текста с позицией одного
из персонажей. Химик и Писатель, репрезентирующие две сто-
роны авторского «я», выявляют ограниченно сть рассуждений
друг друга, предложенное каждым из них понимание реально-
сти может быть принято с разными долями вероятности52
.
30
ГЛАВА I. РУССКИЙ ЕВРОПЕЕЦ
В диалоге «Дракон» М. Алданов находит ту художествен-
ную форму, к которой впоследствии будет постоянно обращать-
ся в романах, включая в них политические и философские спо-
ры героев, стоящих на противоположных позициях. Именно
этой форме он отдаст предпочтение и в итоговом фило софско-
публицистическом произведении «Ульмская ночь. Фило со-
фия случая». Названная В. Набоковым «самой поэтической
книгой»53 писателя «Ульмская ночь», как и «Дракон», является
по жанру диалогом-спором между двумя гранями творческой
личности автора — А . (Алданов. — Т.Д.) и Л. (Ландау. — Т.Д .)
Но, в отличие от раннего произведения, в «Ульмской ночи» нет
четкого закрепления за спорящими какой-либо одной сферы
знания, одной роли — писателя или ученого.
В «Армагеддоне» читатель вовлечен в поиск ответов на во-
просы, обсуждаемые героями-«антагонистами». Активизация
читательского сознания о существляется благодаря введению в
речь персонажей цитат, реминисценций, упоминаний имен мыс-
лителей и художников, отсылающих к широкому кругу фило-
софских, литературных, научных, политических источников54
.
Перефразировка цитат, ироничное сравнение становятся сред-
ством полемики с мифологизированным восприятием эпохи,
характерным для общественного сознания. Благодаря сотворче-
ству происходит расширение и авторского и читательского со-
знаний.
Вторая часть книги «Колесница Джагернатха», по форме
представляющая «заметки одного из действующих лиц «Драко-
на», также не лишена диалогизма. В предисловии к «Армагеддо-
ну» автор характеризует эти заметки как «случайные и беспоря-
дочные отражения чужих слов в уме односторонне мыслящего
человека»55
. Благодаря многочисленным цитатам и реминисцен-
циям размышления Писателя о войне и революции переводятся
не только в философский, но и в символический план.
31
У ИСТОКОВ ТВОРЧЕСТВА: 1910-Е ГОДЫ
Эпиграфом ко второй части является фраза, развивающая
мотив сумасшествия современного мира, уже заявленный в
диалоге «Дракон»: «Tutti i matti non sono al ospedale (Не все су-
масшедшие находятся в больнице)» (59). В записках Писателя
выявляются неразрывная связь и внутреннее сходство войны и
революции: «Процесс, начавшийся в 1914 г., целен и неделим.
Психология войны и революции одна и та же. В идеологии их
очень много общего <...> Цельный единый процесс перехода
потенциального зверства в активное продолжается» (60—61);
«Все, что делается, есть самая очевидная и чистейшая импро-
визация. Русская революция, как дочь родную мать, напоминает
русскую войну» (71).
Автор записок акцентирует внимание на роли случая в со-
временной истории, возносящего недостойных, опрокидываю-
щего любые попытки прогнозирования будущего: «События
1914 г. показали историческую роль личности, — в особенно сти
личности скверной. Каким только ничтожествам не было дано
расписаться ярко-кровавыми буквами в книге судеб человече-
ства» (62); «Никто ничего не знал, никто ничего не понимал, ни-
кто ничего не предвидел. Меньше всего знали, кажется, господа
дипломаты. Они играли в жмурки на краю бездонной пропасти»
(62).
Код прочтения произведения в целом и его второй части за-
дается названием «Армагеддон» (место Страшного суда) и эпи-
графами (из Откровения Иоанна Богослова, Шопенгауэра), ко-
торые, в свою очередь, находятся друг с другом в диалогических
отношениях.
Писатель оценивает революцию и ее вождей, обращаясь
к театральным, литературным и историческим сравнениям, к
библейской образности: «О нынешних событиях все труднее
мыслить иначе, как образами Апокалипсиса» (104). М. Алда-
нов пользуется «готовым» языком эпохи, в создании которого
32
ГЛАВА I. РУССКИЙ ЕВРОПЕЕЦ
принимали участие В. Соловьев, Д. Мережковский, Н. Бердяев,
А. Блок, А. Белый. Однако образы Апокалипсиса, проецируе-
мые автором на современность, лишены религиозного наполне-
ния. Говоря на «языке» Откровения, М. Алданов, в отличие от
своих предшественников, чающих преображения истории, ис-
пользует лишь метафорический потенциал сакральных образов.
Автор «Армагеддона» делает акцент на мотивах гибели, утраты
современным человечеством осмысленного бытия. Не случайно
центральным образом «Армагеддона» является Дракон, пожи-
рающий Младенца, а не Жена, рождающая в муках Спасителя
человечества (один из ведущих образов-лейтмотивов трилогии
Д. Мережковского «Царство Зверя» — 1908—1918).
Хлесткие характеристики служат разоблачению мифоло-
гизированного образа революции, насаждаемого официальной
пропагандой и утопически настроенными художниками и мыс-
лителями: «Ленин бодро шагает по пути к взыскуемому граду.
Но волей судьбы взыскуемый град иногда носит название То -
больск, и в году великой, мировой, по следней, коммунистиче-
ской революции один из месяцев называется термидор» (70).
Русское «пораженчество» (большевики) оценивается Писателем
как смердяковщина — «Я всю Россию ненавижу, Марья Ко н -
дратьевна», — цитирует он Достоевского (116).
При этом в «записках», предлагаемых читателю, приводят-
ся аргументы не только contra, но и pro революции: «Удачных
революций не бывает. Революция по природе своей не может
творить. Она лишь создает условия, при которых будущее го-
сударственное творчество становится возможным и — глав-
ное — неизбежным, как бы ни кончилась сама революция.
По-видимому, законодательное творчество лишь с трудом обхо-
дится без периодических доз революционного фермента» (140).
Глубокий анализ разных типов революций, введение понятия
«историческая перспектива» для оценки текущих событий —
эти и другие особенности позиции повествователя предво схи-
33
У ИСТОКОВ ТВОРЧЕСТВА: 1910-Е ГОДЫ
щают метод работы с историческими фактами, который станет
определяющим в очерках, портретах, романах эмигрантского
периода.
Не принимая Октябрь 1917 года, остро осознавая непред-
сказуемость последствий взрывных процессов, Алданов не от-
вергает роли революций в истории человечества: «За исключе-
нием дворцовых династических переворотов, все революции
неудачны, — е сли их рассматривать вне надлежащей перспекти-
вы <...>. И тем не менее всегда что-то остается. Вопрос оправда-
ния революции в цене, которой куплено это “что-то”. Да еще в
невещественных ценно стях — в остающейся легенде. Вопрос о
цене для России решится все же только в день окончания миро-
вой войны» (141).
Афористичные, парадоксальные «формулы» автора записок,
свидетельствующие о приверженности философии скептициз-
ма: «<...> у революций есть своя историческая традиция. Она
заключается в том, чтобы не считаться с историческими тради-
циями» (102); «История учит тому, что она ничему не учит...»
(97) и др., — сопрягаются в структуре повествования с ответ-
ственными, взвешенными суждениями о значимости демократи-
ческих ценностей, о последствиях революции и необходимо сти
трезвого понимания происходящего: «Демократия все же луч-
ший выход, придуманный человеческой мыслью за три тыся-
чи лет истории. <. . .> Демократической идее, однако, придется
пережить тяжелое время: она, по-видимому, пришла в некото-
рое противоречие сама с собой. Опыт показал, что ничто так не
чуждо массам, как уважение к чужому праву, к чужой мысли, к
чужой свободе. Иллюзий у нас больше нет. Мы массами руко-
водить не можем. Но если массы будут руководить нами? Если
державная воля народа потребует у нас отречения от азбуч-
ных начал либерализма? <...> Уйти от народа все же некуда: в
20-м веке нет ни аскетических схимников, ни комфортабельных
келий. Жить с массами “в долине” нам так или иначе придет-
34
ГЛАВА I. РУССКИЙ ЕВРОПЕЕЦ
ся; на Монблане “гордого одиночества” коротать дни неудобно,
да и скучно» (107). Писатель при всей неприемлемости для него
политики большевиков не собирается покидать Ро ссии. Он раз-
мышляет о ее судьбе как человек, готовый разделить грядущие
испытания.
Финал «Армагеддона», подобно осмысляемой в нем теку-
щей современно сти, открыт в будущее и концептуально разом-
кнут. Автор не высказывает политических прогнозов, утверж-
дая непредсказуемость дальнейшего пути истории, но для него
принципиально важно сохранение высших ценностей европей-
ской цивилизации: «Будущее темно. Куд а влачит нас колесница
Джагернатха? Жизнь не перейдет после войны ни в Африку, ни
в Австралию. Материальная культура Европы выдержит так или
иначе даже подобные испытания. Но какая участь постигнет
высшие ценности европейской цивилизации, сказать трудно:
Мирозданием раздвинут,
Хаос мстительный не спит» (142—143).
Для понимания сущности алдановского скептицизма прин-
ципиально важно это утверждение незыблемых для автора цен-
ностей, в ряду которых свобода мышления — первая среди рав-
ных. Позиция Алданова не предполагает релятивизма, в основе
ее лежит принцип, который можно назвать философским анало-
гом принципа дополнительности, сформулированного великим
немецким физиком ХХ века Вернером Гейзенбергом. Суть его
состоит в следующем: для того, чтобы сомневаться в чем бы то
ни было, нечто должно оставаться несомненным56
.
В «Армагеддоне» М. Алданов обращается к диалогической
форме повествования, восходящей к Платону — одному из
«вечных спутников» писателя на протяжении всего творческого
пути. В многотомном художественном «здании» из 16 романов и
повестей, возведением которого он будет занят в эмигрантский
период, одной из «скреп» служат идеи и образы платоновских
произведений. Избирая игровую форму диалога с читателем,
35
У ИСТОКОВ ТВОРЧЕСТВА: 1910-Е ГОДЫ
требующую от адресата интеллектуальной и эстетической иску-
шенности, Алданов создает образ автора — эрудита, артиста, в
совершенстве владеющего «гимнастикой мысли», обладающего
замечательным языком, сила которого «как совершенной формы
такова, что мы наслаждаемся им независимо от нашего согласия
или несогласия с автором по части общих идей»57
.
Парадоксальность мысли в сочетании с изяществом, иронич-
ностью стиля, продемонстрированные М. Алдановым в книгах
«Толстой и Роллан» и «Армагеддон», получили многогранное
воплощение в его публицистической и художественной прозе
эмигрантского периода.
36
КОЛОНТИТУЛ
Глава II
ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД:
1920—1930-е годы
Хроника событий
В июне 1919 года М. Алданов прибывает во Францию1
.
С первых месяцев эмиграции он принимает живейшее участие в
формировании культурного сообщества русского зарубежья: яв-
ляется одним из инициаторов издания первого толстого журна-
ла — «Грядущая Россия» (1920), секретарем Комитета помощи
русским писателям и ученым во Франции, поддерживает про-
фессиональные и дружеские связи со многими деятелями науки
и искусства.
Об атмосфере первых лет эмиграции М.А . Алданов тепло
вспоминает в статье «Памяти А.И . Куприна» (1938): «В пер-
вые 2—3 года эмиграции писателей-беллетристов в Париже
было еще мало: Тэффи, Мережковские, Бунин, Толстой, Куприн,
Яблоновский. Они благожелательно приняли в свое общество и
меня, хоть я был тогда молодым писателем. Жили мы не худо,
не скажу “одной семьей” — это почти всегда преувеличение, —
но без ссор, довольно дружно; по крайней мере, я сохранил о
той поре самое лучшее воспоминание. Были гостеприимные
“салоны”, были наши2 кофейни3
, был не существующий более
кабачок в древнем доме на улице Пасси <...>. Мы встречались
часто, некоторые чуть не каждый день. Бывали даже чтения
вслух <...>. Одни происходили при очень большом числе слуша-
телей — так А.Н . Толстой читал в доме М.О . Цетлина начало
“Хождения по мукам” —другие в присутствии лишь пяти-шести
37
ХРОНИКА СОБЫТИЙ
человек. Из двух превосходных чтецов Ал. Толстой читал охот-
но и нередко, И.А . Бунин редко и неохотно <...>»4
.
Наиболее тесные профессиональные и дружеские узы свя-
зывают М. Алданова с И. Буниным, М. Цетлиным, и, на пер-
вых порах (до «сменовеховского периода»), с А. Толстым,
знакомство с которыми произошло еще в Одессе, накануне
эмиграции.
С весны 1922 года Алданов живет в Берлине, гд е с марта
1923 по январь 1924 года редактирует воскресное приложение
к газете «Дни». Весной 1924 года , вернувшись во Францию,
продолжает сотрудничать в ней. С начала октября 1925 года по
начало января 1928 года возглавляет литературный отдел газе-
ты «Дни»5
.
С 1927 года совместно с В. Ходасевичем редакти-
рует литературно-критический отдел газеты «Возрождение».
В 1920-е годы в Берлине М.А. Алданов знакомится с В.В . Набо-
ковым6. Их дружеские и деловые отношения, при всей разно сти
художественных дарований и представлений об искусстве, вы-
держали проверку временем7
.
Алданов принимает активное участие в литературных
объединениях Парижа и Берлина. В Берлине он становится
членом Клуба писателей. Как вспоминает А. Бахрах, бывший
секретарем Клуба писателей, «всего членов клуба было 65»:
«<...> в моем архиве почти чудом сохранился список его чле-
нов — документ тем более интересный, что свидетельствует
об объединении под одной крышей столь далеких со всех точек
зрения людей, как , например, Алданов с Эренбургом, Шкапская
с профессором Карсавиным или Таиров с Мельгуновым. <. . .>
Какой-либо политической подкладки у Клуба не было и в по-
мине, и я не помню, чтобы кто-либо из докладчиков выступал
на политическую тему»8
. В 1922 году в Клубе писателей М. Ал-
данов вместе с Ф. Степуном и В. Шкловским принимает уча-
стие в прениях по докладу Н. Бердяева «Проблема любви у
Достоевского»9
. Когда в 1927 году Д. Мережковский и З. Гип-
38
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
пиус создают «Зеленую лампу», М. Алданов посещает ее засе-
дания10
. Весной 1928 года в Париже по инициативе М. Слонима
возникает объединение «Кочевье», которое устраивает ежене-
дельные (по четвергам) литературные собеседования. Наряду с
вечерами, посвященными отдельным советским писателям (За-
мятину, Мандельштаму, Леонову, Маяковскому, Пильняку, Сель-
винскому, Тынянову, Фадееву и др.), «Кочевье» несколько чет-
вергов уделило разбору произведений писателей, пребывающих
в эмиграции. Наряду с Буниным и Ремизовым этой чести удо -
стаивается и Алданов11
.
Особая страница биографии М.А. Алданова — его участие
в масонском движении. В ноябре 1920-го года он был по свя-
щен в масоны в ложе «Братство». М . Уральский, обратившийся
к этой теме в главе «Марк Алданов и масоны в Русском Зару-
бежье», сетует на то, что масонские документы М.А . Алданова
были сожжены после его кончины вдовой, вследствие чего тема
«Алданов-масон» «остается во многом не раскрытой»12
. Вывод,
к которому приходит исследователь, приведя доступную на се-
годняшний день информацию о его участии в работе различных
лож: «<...> “очень активно” Алданов участвовал в масонской
деятельности лишь в начале 1920-х годов, а затем уже в 1940—
1950-е годы в Нью-Йорке. <. . .> Можно полагать, что Марк Ал-
данов, возлагая в начале своей масонской деятельности большие
надежды на масонское движение, не был со своими “проекта-
ми” понят и поддержан в масонских кругах, хотя пользовался
среди “братьев” исключительно большим уважением»13
. Вдис-
сертации Н.В . Кармацких «Поэтика тетралогии М. Алданова
“Мыслитель” (мотивный аспект)» в ряду других рассматри-
ваются и мотивы масонства. Представляются справедливыми
суждения автора работы о характере осмысления романистом
роли тайных организаций в судьбах России и Европы: «М. Ал-
данов отмечал стремление масонов с помощью философских
постулатов гуманизма и терпимости внедрить в жизнь идеи сво-
39
ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОЕ ОСМЫСЛЕНИЕ УРОКОВ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
боды, равенства, братства во всем мире»14
. На наш взгляд, пер-
спективным является изучение образа мысли масонов в рома-
нах Алданова, выявление степени близости их мировосприятия
автору-повествователю. Но эта тема требует специального ис-
следования.
Об Алданове начала 1920-х годов, о его привлекательном
внешнем и внутреннем облике, о ставили воспоминания Р. Гуль,
Б. Зайцев, А. Седых и др. «В Доме искусств я познакомился с
М.А . Алдановым, — пишет Р. Гуль. — Он был тогда молод, эле-
гантен и красив просто “до невероятия”, уж очень правильны
черты лица, уж очень ясны, светлы глаза, уж очень он весь был
изысканно-джентльменский»15
.
Алданов-эмигрант никогда не жалел о сделанном выборе.
В письме Ю.А . Семенцову от 26 января 1950 года он признает-
ся: «Как каждый эмигрант, я не раз себя спрашивал, правильно
ли поступил, что уехал из Ро ссии тридцать лет назад. Всегда
приходил к выводу, что поступил правильно. <. . .> Тридцать лет
тому назад я <...> надеялся, что скоро мы вернемся. Теперь я не
вернусь — не доживу <...>»16
.
Публицистическое осмысление
уроков русской революции
«Огонь и дым»
Первое произведение, опубликованное Алдановым в эмигра-
ции, — книга «Ленин: Политическая биография» (1919)17
—
до-
кументальное исследование лично сти и мировоззрения вождя18
,
написанное по-французски. Его продолжением стала книга
«Две революции: революция французская и революция русская»
(1921), также появившаяся на французском языке19
.
Первым
произведением Алданова-эмигранта, написанным по-русски,
40
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
явился цикл эссе «Огонь и дым», получивший при публикации
авторский подзаголовок — «отрывки». Свои размышления о
большевистской Ро ссии и политике ее вождей, о современной
Европе, пережившей войну, и о европейских писателях, испы-
тывающих симпатии к большевикам, М. Алданов публикует в
1920 году в первом номере журнала «Грядущая Ро ссия», в из-
дании которого он принимает участие в качестве одного из со-
редакторов20
.
В «отрывках» узнается иронический стиль автора «Арма-
геддона», но образ повествователя становится менее литератур-
ным, а его диалог с читателем (при всей насыщенности художе-
ственными параллелями) — более аналитичным. Возрастает, по
сравнению с «Армагеддоном», роль исторических экскурсов,
аналогий между прошлым и современностью. Писатель, осо-
знающий себя представителем эмигрантского сообщества, ведет
повествование о революции с двух точек зрения: на основании
личного опыта (от «я») и от лица коллективного «мы» изгнан-
ников. Трагические уроки, вынесенные поколением русских лю-
дей, переживших революцию, приводятся как весомый аргумент
в споре с европейскими интеллектуалами, поддерживающими
революционные изменения в России.
В эссе «Варфоломеевский год», открывающем публикацию,
цитируется фрагмент воспоминаний очевидца ночи 23 августа
1572 года, последняя строчка которых содержит образы, дав-
шие название алдановскому произведению и определившие его
лейтмотивную структуру: «<...> огонь уже догорал, но шел по
Парижу густой черный дым»21
. Писатель сравнивает современ-
ную европейскую духовную атмосферу с умственной и мораль-
ной атмосферой Варфоломеевской ночи: «Последнее пятилетие
представляет собой поразительный рецидив истории. Пулемет
заменил пищаль, вот и весь прогресс с 16-го века <...> Огонь,
бурливший пять лет, кажется, понемногу догорает. Но идет по
всей Европе густой черный дым. Местами сверкает и пожар:
41
ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОЕ ОСМЫСЛЕНИЕ УРОКОВ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
одно из этих мест — шестая часть земли. Варфоломеевский год
кончился. Варфоломеевский год начинается» (153). Обнаружи-
вая «повторы» истории, Алданов ссылается на идею истори-
ческих ricorsi Вико. Современность рассматривается автором
«отрывков» через соотнесение кругозоров «большой» и «малой
истории».
Автор «Огня и дыма» верит, что произошедший во время
революции распад России будет преодолен: «Россия соберется
опять, это совершенно несомненно». Но его как историка совре-
менно сти интересует: «<...> почему же “мы” Россию разобрали?
И кто это “мы”, разобравшие Россию?» (154). С точки зрения
повествователя, «большая история» займется этими вопросами
и «выдвинет очень много измов: централизм, большевизм, сепа-
ратизм и т.д . Но для очевидцев это, вероятно, будет недо статоч-
но убедительно» (154). «Малая история», если займется этими
вопро сами, скорее всего, объяснит случившееся человеческим
тщеславием. Цитируемый «отрывок» носит название «Об Алки-
виадах». Напоминая читателю о древнегреческом герое — Ал-
кивиаде, знаменитом тем, что ко гд а афиняне перестали говорить
о его великолепной собаке, он отрубил ей хвост, Алданов срав-
нивает с ним современных людей, способствовавших разруше-
нию России в стремлении сделать себе политическую рекламу:
«<...> в России прозябало многое-множество мелких и кро-
шечных Алкивиадов, которые не знали, какой собаке отрубить
хвост» (154).
В «отрывке» под названием «Мосье Трике и Россия» речь
идет о европейских писателях, сделавших себе имя на вой-
не и на сочувствии к большевистской России. Среди подоб-
ных nouveaus riches писатель называет Анри Барбюса: «Кто
знал до войны Анри Барбюса? Теперь автор обличительного
“Огня” — знаменитость. Он вел себя на войне и писал о ней с
достоинством, но, к сожалению, слава, быстро приобретенная
протестом, положила странный отпечаток на последующую
42
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
деятельность Анри Барбюса», который, не имея ни малейшего
представления о русских делах, «протестует против интриг рус-
ских реакционеров!» (157). Алданов предполагает, что «если
бы Барбюс в свое время изучил русский язык и политическую
литературу, если бы он теперь съездил в Москву <...> и пожил
бы — ну, хоть полгода — райской жизнью Всероссийской Фе-
деративной Советской Республики, его протесты несомненно
бы выиграли в силе и авторитетности <...> Но, может быть,
тогда он не заявлял бы протестов или они были бы направле-
ны не в ту сторону» (160).
В «отрывках» «На альпийских вершинах» и «Вопроситель-
ные знаки» речь идет о двух французских писателях, к которым
Алданов испытывает глубокое уважение, и, более того, творче-
ство которых оказало на него влияние — это Ромен Роллан и
Анатоль Франс. По мнению автора «Огня и дыма», эти писатели
утратили подлинное ощущение реальности в послевоенную эпо-
ху. С огорчением Алданов констатирует, что живущий в Швей-
царии, «высоко над уровнем моря и — и над уровнем земли»,
Ромен Роллан продолжает «и в 1918 г. неопределенно писать о
“новых веяниях, которые во всех областях мысли идут из Ро с-
сии”. <. . .> с высоты снеговых гор он прежде лучше видел огонь,
чем теперь различает дым. За Альпами ему не видно Чрезвы-
чайки» (164—165). Называя Анатоля Франса «утонченнейшим
из скептиков», Алданов надеется, что склонность этого «старо-
го волшебника слова», «Когинора в оправе тысячелетней куль-
туры» сомневаться («ставить вопросительные знаки».
—
Т.Д .)
излечит его от большевистских симпатий: «Нам, читателям,
на Анатоля Франса пенять, конечно, не приходится. Пусть по-
прежнему гранит он свою алмазную фразу и пусть ставит к ней
вопросительные знаки <...>» (167).
«Отрывок» «Третий Рим и Третий Интернационал» содер-
жит постановку принципиально важной для русской эмигра-
43
ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОЕ ОСМЫСЛЕНИЕ УРОКОВ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
ции проблемы: наследником каких идейных национальных
традиций является большевистская Россия. В этом «отрывке»
в полной мере раскрывается познавательный метод Алданова-
публициста, предполагающий сопоставление ходячего мнения
и исторической точки зрения. Констатируя, что не только ино-
странцы, но и «мы» «сами из большевизма знаем почти исклю-
чительно только его практику», писатель замечает: «Для прак-
тических выводов этого, впрочем, совершенно достаточно. Но
историк <...> будет действовать так, как полагается действовать
историку. Он начнет с того, что отвергнет ходячее мнение <...>.
В этом ходячем мнении очень много верного. Но для историка
оно все же окажется несколько примитивным» (167). Выступая
в качестве историка, автор-повествователь прибегает к исследо-
ванию истоков большевистской теории. Включая идеи Ленина
в разные исторические контексты, он обнаруживает связь боль-
шевизма с Марксом, Бакуниным, Ткачевым, Нечаевым, Авваку-
мом, Гришкой Отрепьевым, Стенькой Разиным и высказывает
парадоксальное суждение о наследовании большевиками тради-
ции славянофилов, при всем несходстве их внешних признаков
и социальной структуры.
«Та русская самобытность, та особенная стать, которой
восторгался Тютчев в своем известном четверостишии <...>,
вряд ли могла бы найти более ревностных и своеобразных сто-
ронников, нежели нынешние хозяева Москвы. Уж чего само-
бытнее путь, по которому большевики повели Россию» (170), —
пишет Алданов, сопоставляя идею Третьего Интернационала
с дорогой для славянофилов идеей Ро ссии — Третьего Рима.
Проводя аналогии между славянофилами и большевиками в
отношении к праву народа на свое мнение (Алданов цитирует
записку, поданную Аксаковым Александру II), писатель иро-
нически констатирует, что большевики пошли дальше предше-
ственников. Славянофилы отдавали монархическому правитель-
44
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
ству неограниченную государственную и политическую власть,
а за народом признавали право на полную нравственную свобо-
ду, свободу жизни и духа (мысли и слова). «Во Всероссийской
федеративной советской республике народ, не имеющий в себе
политического элемента, не имеет и права “мнения, которое
правительство вольно принять или не принять”» (173). Более
того: «<...> большевики отделили свободу духа от свободы сло-
ва. Аксаков думал, что слову нет нужды выливаться в действие;
Ленин признал, что духу нет никакой необходимости выливать-
ся в слово» (174).
Алданов-публицист полемизирует с идеей самобытности,
притягательной для русских общественных деятелей различных
времен. От лица эмигрантского «мы» он высказывает мысль о
неразрывной связи России и Европы: «Самобытность — хоро-
шая вещь, поскольку ее не подвергают своеобразным опытам
reductions ad absurdum. <. . .> Мы видели — своими глазами, без
цветных стекол теории — Европу и Россию — и до войны, и
во время страшного испытания, и по сле него. Не все в Европе
хорошо <...>. Но со всем тем дурным, что в ней есть, у Евро-
пы <...> нам <...> можно и должно многому поучиться <...> нуж-
но поскорее забыть самую возможно сть противопоставления
двух понятий: Европа и Россия» (175).
В завершающем публикацию «отрывке» «О Грядущей Ро с-
сии» Алданов предлагает эмиграции как полноправной на-
следнице традиций русской культуры и гаранту ее грядущего
возрождения «направить свой путь» «по компасам Пушкина и
Герцена»: «Пушкин, рядом с Толстым, высшее достижение Ро с-
сии в области искусства. Герцен по следних лет, умудренный тя-
желыми уроками, освободившийся от наивных иллюзий, ее выс-
шее до стижение в области политической мысли. В этих своих
вершинах русская культура равняется с самым высоким из того,
что было дано культурой мировой, — и с мировой общечелове-
ческой культурой теснее всего сливается» (177).
45
РОМАНЫ ПОЗНАНИЯ ИСТОРИИ: «МЫСЛИТЕЛЬ»
Комментируя предложенную в «Огне и дыме» программу
«Грядущей России», Г. Струве пишет: «<...> было бы неплохо,
если бы русская эмиграция в целом в свое время направила свой
путь по предложенному Алдановым компасу и на этих двух име-
нах попробовала объединиться»22
. Так не случило сь. Духовная
жизнь эмиграции оказалась более разветвленной и разнонаправ-
ленной, но собственное творчество писателя в ряде своих про-
явлений явило сь воплощением намеченной им в «Огне и дыме»
идейно-эстетической платформы.
Концепция революционных эпох, сложившаяся в резуль-
тате научно-исторического и публицистического осмысления,
получает художественное воплощение в романах М. Алданова
о прошлом и современности. Алданов-художник строит по-
вествование о катастрофических эпохах как диалог с читате-
лем о роли случая в истории, об относительности «суда исто-
рии», о трагизме человеческого существования, о ценностях
культуры.
Романы познания истории: «Мыслитель»
Жанровое своеобразие
Тетралогия «Мыслитель» — дебют М.А. Алданова — исто-
рического романиста. С 1921 по 1927 год в парижском журна-
ле «Современные записки» были опубликованы «Святая Елена,
маленький о стров» (впоследствии ставшая итоговой частью
тетралогии)23
, «Девятое термидора», «Чертов мост», «Заговор».
По завершении последнего романа автор тетралогии принимает
решение стать профессиональным литератором, о чем сообща-
ет в письме И.А . Бунину 16 июня 1927 года: «Теперь я свобод-
ный художник...»
24
. Успех тетралогии у читателей и критиков25
,
безусловно, повлиял на жизненный выбор Алданова.
46
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
Уж е в первой вещи — повести о Наполеоне — писатель
предстает как сложившийся мастер. Вышедшая к читателю
в год празднования столетия со дня смерти Наполеона повесть
«Святая Елена, маленький о стров» не затерялась среди много-
численных юбилейных изданий. Она привлекла к себе внимание
критики, была переведена на несколько языков, в том числе на
французский. И .Е. Репин по прочтении повести писал ее автору:
«Ах, что это за книга! Как жаль, что я не умею набрасывать об-
разов из прочитанного. <. . .> Да ведь Ваши герои — это живые
люди: они являются так неожиданно, в таких невероятных пово-
ротах и таких неуловимых тонах, что схватить это — гениальное
творчество, нет, это нам не дано <...>»26
. Похвала известнейшего
русского художника-реалиста была тем дороже для автора, что
«жизненность» героев литературного произведения — качество,
наиболее ценимое им самим в искусстве. В книгах «Толстой и
Роллан» и «Загадка Толстого» Алданов применяет именно этот
эстетический критерий к творчеству своего любимого писателя:
«Одним словом, это подлинная жизнь <...>»27
. ВспоресВ.На-
боковым о принципах оценки литературного произведения он
противопо ставляет набоковской «новизне композиции» понятие
«жизненная правда»: «Будете ли Вы серьезно утверждать, что
Эмма Бовари имеет ту же степень “жизненной правды” (извини-
те глупое слово, но Вы знаете, что я хочу сказать: “Птицы сади-
лись клевать что-то на полотно Апеллеса”), какую имеет Анна
Каренина?»28
.
Однако при всей любви к Толстому-художнику29 Алда-
нов обладал иным типом дарования, чем его великий предше-
ственник, что было замечено уже первыми критиками. Интел-
лектуальная насыщенность и утонченная культурность прозы
писателя нередко воспринимались ими как отсутствие органич-
ности, столь свойственной русским классикам. «Алданов очень
умен, остер и образован. У него тонкий, гибкий ум, склонный
к парадоксам и рассудочному скептицизму», — фиксирует
47
РОМАНЫ ПОЗНАНИЯ ИСТОРИИ: «МЫСЛИТЕЛЬ»
М. Слоним30
.
Ю. Айхенвальд, откликнувшийся на отдельное
издание повести «Святая Елена, маленький остров», отмечает
те особенности, которые роднят повесть с романом «Девятое
термидора»: «Бле ск и эффектность присущи и «Святой Елене»,
и звучит она тем же тоном изящной иронии и скептицизма. Чи-
тая эти страницы, искусные, но от искусства чем-то все-таки
отделенные, слишком виртуозные, чтобы быть простодушно-
поэтическими, вы чувствуете, как г. Алданов претворяет в об-
разы и сцены свою начитанность, свои исторические познания,
свою утонченную культурность вообще. Как романист М. Ал-
данов выбрал себе высоким образцом Толстого; это явственно
бросается в глаза, придает его произведению до известной сте-
пени заимствованный и отраженный свет, но не ослабляет его
достоинств и даже прибавляет к ним новое — хороший вкус
нашего автора <...>»31
.
Признавая одаренность создателя тетралогии, современни-
ки не были единодушны в определении причин успеха алда-
новских произведений у читателей и критиков. В воспомина-
ниях В. Андреева о литературной жизни Берлина 1920-х годов
с некоторой долей неодобрительности упоминается о дебюте
М. Алданова: «В несколько недель создавались литератур-
ные имена <...> М.А. Алданов был зачислен в классики даже
без особых хвалебных статей»32
.
Успех писателя мемуарист
объясняет созвучностью его скептицизма настроению рус-
ской читающей публики и занимательностью повествования:
«Эмигрантский читатель, не веривший больше в легенду о
“народе-богоносце” и
“
народе-страстотерпце”, разочаровав-
шийся в “святых заветах” русской литературы ХIХ века, с удо -
вольствием читавший скептические романы М.А. Алданова, тя-
нулся к занимательному чтению»33
.
В критике русского зарубежья осмысление исторической
прозы писателя велось в разных направлениях, в значительной
мере определивших векторы ее изучения в современном лите-
48
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
ратуроведении. По мнению А. Левинсона, своеобразие алда-
новских произведений заключается в том, что писателя «боль-
ше интересуют люди, а не быт, а в людях движение их мысли.
Никакой любви к исторической бутафории, к крохоборству ар-
хеолога, заполнившим исторический роман со времени Вальте-
ра Скотта»34
. В то же время, как справедливо заметил историк
А.А. Кизеветтер в рецензии на «Чертов мост», романы М. Алда-
нова отличаются редкой для художника точно стью в воссозда-
нии фактов изображаемого времени: «Здесь, под каждой исто-
рической картиной и под каждым историческим силуэтом вы
смело можете пометить: “с подлинным верно”»
35
.
Залогом успеха писателя критика считала выбор жанра исто-
рического романа36
. При этом в оценке места алдановских про-
изведений в контексте отечественной традиции современники
расходятся во мнениях. Фило софская направленность истори-
ческих романов М. Алданова давала основания эмигрантской
критике 1920-х годов для суждений о генетическом родстве его
произведений не только с романом Л. Толстого «Война и мир»,
но и с трилогиями Д. Мережковского. А . Амфитеатров, отдавая
должное роли писателя-символиста в «воскрешении» в эмигра-
ции исторического романа, называет в качестве наиболее оче-
видного примера расцвета жанра «нашумевшие в 1924—1925 гг.
романы г. М. Алданова»: «<...> говорить о г. Алданове во мно-
гих случаях значит говорить о Мережковском. Манера трилогии
“Христос и Антихрист” есть фундамент, на ко е м г. М . Алданов
возводит свое здание, не очень стройное в общем архитектур-
ном плане, но блестящее почти во всех своих частях, если рас-
сматривать их отдельно»37.
И. Василевский (Не-Буква), также обнаруживая в романах
М. Алданова следы влияния Д. Мережковского, оценивает эту
связь негативно: «<...> вме сто огромной системы исторического
романа, завещанной “Войной и миром” Толстого <...> даже и со-
знательно, взялся за крохоборческую, головную, умничающую
49
РОМАНЫ ПОЗНАНИЯ ИСТОРИИ: «МЫСЛИТЕЛЬ»
систему исторических романов Д. Мережковского»38
. Впослед-
ствии Г. Струве была предпринята попытка на материале всего
творчества писателя выявить различия в художественной мане-
ре Д. Мережковского и М. Алданова. По мнению ученого, алда-
новские произведения «столь же историко-философские, сколь
и историко-психологические, и постепенно история даже вытес-
няется в них психологией. В этом — но и не только в этом —
их существенное отличие от исторических романов Мережков-
ского, где психологии мало, а история подчинена априорной
религиозно-философской концепции»39
.
В 1920-е годы — время вхождения М. Аданова в литера-
туру — судьба европейского романа представлялась весьма
проблематичной: и в эмиграции, и в метрополии обсуждались
проблемы «конца романа» (О. Мандельштам), «умирания ис-
кусства» (В. Вейдле). Измеряемый мерой человеческой био-
графии, питаемый силой творческого воображения роман, по
мнению этих и ряда других авторов, оказался в глубоком кри-
зисе, утратив традиционные источники жанровой энергии. Не
разделяя опасений своих современников по поводу «конца ро-
мана», М. Алданов неоднократно высказывал мысль о неис-
черпаемых возможностях жанра: «<...> мы видим в нем самую
свободную форму искусства, частично включающую в себя и
поэзию, и драму (диалог), и публицистику, и философию»40
.
Как справедливо отмечает Г. Струве, «из всех зарубежных ро-
манистов старшего поколения Алданов остался всех верней
традиции романа, всего менее повинен в лирической его де-
формации <...>»41
.
Образцом романного синтеза для М. Алданова, судя по
многочисленным признаниям в литературно-критических ста-
тьях, была «Война и мир» Л.Н . Толстого. Но при всем уваже-
нии к «урокам» автора знаменитого романа-эпопеи М. Алданов
избирает иной путь сопряжения исторического, философско-
го и художественного начал в структуре произведения о про-
50
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
шлом. В его исторических романах сюжет определяется не
столько развитием событий и характеров, сколько движением
мысли и столкновением идей. При этом в 1920—1930-е годы
писатель не стремится к прямому высказыванию своих взгля-
дов, обращаясь к игровой поэтике повествования. В статье
«О Толстом» (1928), говоря о современной литературе, вышед-
шей из Толстого (Марсель Пруст.
—
Т.Д .), М. Алданов кон-
статирует, что после «Войны и мира», гд е искусство достигло
предела, литература пошла путем усложнения: «Лучшее из
того, что было создано в последнее время, идет к дальнейше-
му усложнению»42
. Алданов-романист также движется в этом
направлении. Он создает романы, в которых парадоксально
переплетаются бытовое, авантюрно-приключенческое или де-
тективное повествование и философское осмысление мира
и человека через диалоги героев-резонеров, структуру «текст
в тексте», систему лейтмотивов, символику и другие художе -
ственные приемы, свидетельствующие об усвоении писателем
опыта символистской прозы.
На уровне жанровых стратегий М. Алданова обнаружива-
ется генетическая связь его романов с новым типом историче-
ского повествования, возникшим в эпоху «серебряного века» в
творчестве Д. Мережковского, — романом философии истории,
романом историософским (Л. Колобаева). То обращение к опы-
ту отечественной классики, которое было принципиальным для
М. Алданова, как и для других прозаиков и поэтов первой волны
эмиграции, не могло происходить по прямой, минуя опыт худо-
жественной и философской мысли «серебряного века». Однако
трагизм реальных исторических событий, по ставивший писате-
лей новой эпохи перед необходимостью переосмысления исто-
риософских концепций начала века, предопределил полемиче-
ский характер связи с идеями ближайших предшественников в
романах 1920—1930-х годов.
51
РОМАНЫ ПОЗНАНИЯ ИСТОРИИ: «МЫСЛИТЕЛЬ»
Ирония, определяющая пафос публицистических и ро-
манных повествований М. Алданова, в немалой степени обу-
словлена неприятием неомифологических концепций конца
ХIХ — начала ХХ века — идей «катастрофического прогрес-
са», «мистической революции», «смысла истории». Уж е в «Ар-
магеддоне» М. Алданов сосредоточивает внимание на опасно-
сти мифологизации действительности в современной культуре.
В прочтении минувшего по историософскому коду, предпола-
гающему наличие у истории мудрости, предзаданного смысла,
писатель усматривает причины эстетизации реальности, отказ
от постижения механизмов рождения исторического события.
Одним из основных объектов спора Алданова — публициста
и художника — является философия истории Мережковско-
го. Алдановская философия случая полемична по отношению
к историософской концепции автора «Христа и Антихриста»
и «Царства Зверя»43
.
В отличие от писателя-символиста, ми-
фологизирующего историю, Алданов-романист стремится
«очистить» событие от сопутствующих идеологических на-
слоений, последовательно разоблачая любые попытки мифо-
логизации и эстетизации: иронизируя над приверженностью
героев культурным клише, вскрывая законы функционирования
памяти и побудительные причины приукрашивания прошлого.
В философско-исторической сфере акцент делается на гносео-
логической проблематике. Романы М. Алданова — это романы
познания истории.
Особенности художественного историзма
В тетралогии «Мыслитель» определились те черты истори-
ческой прозы М. Алданова, которые легли в основу всех после-
дующих произведений, объединенных автором в многотомное
повествование о двухвековом пути России.
52
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
Уж е современниками было замечено, что в «Святой Елене,
маленьком о строве» и в «Девятом термидора» «события про-
шлого показаны иногда в их родственности с событиями на-
ших дней»44. Осмысление коллизий французской революции
(«Девятое термидора»), неаполитанской революции («Чертов
мост»), российского варианта «революции сверху » — заговора
против Павла («Заговор») вызвано стремлением писателя по-
нять природу явления, трагически изменившего судьбу России
и поколения интеллигенции, к которому он принадлежал. В те-
тралогии «Мыслитель» определяется главная тема авторских
размышлений: нравственно-философская сущность революции,
роль революций в истории человечества, в судьбе личности.
Впоследствии М. Алданов неизменно будет возвращаться к ис-
токам катастрофы, пережитой его поколением: в цикле романов
«Ключ» — «Бегство» — «Пещера», в романах «Начало конца»,
«Истоки», «Самоубийство».
Тетралогия «Мыслитель» стала первой попыткой понять
современность через историю. Исследуя «родословную» Октя-
бря 1917 года, писатель отступает в прошлое более чем на сто-
летие. Он обращается к э похе конца XVIII — начала XIX века,
развивающейся под знаком Французской революции. В первом
романе повествование отнесено к 1793—1794 годам, в послед-
нем речь идет о событиях, предшествовавших восстанию де-
кабристов — о создании в России тайных обществ. Интерес
к эпохе, из которой, по мнению автора, «пошло почти все, за-
нимающее людей нашего времени»45
, позволил ему не толь-
ко увидеть корни революционных событий XX века, но и по-
ставить вопрос о типологической близости сопоставляемых
явлений, заострить внимание читателя на тех чертах револю-
ций прошлого, которые имеют свойство повторяться в новых
условиях. В предисловии к роману «Чертов мост» М. Алданов
писал: «Некоторые страницы исторического романа могут ка-
заться отзвуком недавних событий. Но писатель не несет от-
53
РОМАНЫ ПОЗНАНИЯ ИСТОРИИ: «МЫСЛИТЕЛЬ»
ветственности за повторения и длинноты истории (курсив
мой. — Т.Д .)» (1, 320).
Тщательно изучая документы изображаемой эпохи, Алда-
нов не стремится к беллетризации исторических фактов, к вос-
созданию хроники времени. Ему важно передать нравственно-
психологическую атмосферу, поставить на материале прошлого
вопро сы, не потерявшие актуальности для современности. В по-
стижении внутренних коллизий революционной эпохи писатель
опирается на свой собственный опыт и — шире — опыт своего
поколения: «Понять как следует якобинскую революцию могут,
кажется, лишь люди, пережившие революцию большевистскую.
Мы видели своими глазами революционный хаос и убедились в
том, как безгранично трудно с ним справиться»46
.
Но исторические произведения писателя не становят-
ся памфлетом на революцию: в них представлены различные
точки зрения на события. В тетралогии «Мыслитель» под-
готавливаются темы будущих романов («Ключ», «Истоки»,
«Самоубийство»), в том числе — тема всеобщей виновности в
революции. В романе «Истоки» художник обнаруживает при-
чину кровавости революции в России в том ожесточении, с ко-
торым противостояли друг другу народовольцы и самодержа-
вие в 80-е годы XIX века. В романе «Самоубийство» в прямом
авторском повествовании утверждается мысль об участии всех
европейских политиков в подталкивании Европы к войне и тем
самым к революции: «Все они бессознательно направляли Ев-
ропу к самоубийству и к торжеству коммунизма — тоже, ко-
нечно, не вечному, но оказавшемуся уже очень, очень долгим»
(6, 85).
Многие высказывания героев и автора строятся по закону
парадокса. При этом некоторые из них звучат как предупрежде-
ние. Опираясь на опыт Французской революции, М. Алданов
прогнозирует те явления, которые еще только предстояло пере-
жить советской России. В уста философствующего персонажа
54
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
Пьера Ламора вложено размышление о демократии как далекой
наследнице революции: «В революционное время шансы демо-
кратии ничтожны: она далекая наследница революций — не лю-
бимая дочь, а неведомая правнучка» (1, 400). В романе «Девятое
термидора» присутствует тема террора против «своих», который
ждет Россию в 1930-е годы : «Лучшие из революционеров сами
себя перережут, а худшие останутся безнаказанными при всяком
строе <...>» (1, 193). Одним из ключевых является раздумье о
нравственных последствиях революции для последующих по-
колений. Пьер Ламор обращается к историческому прецеден-
ту — результатам инквизиционного террора: «Инквизиционный
террор сломил душу и разум человечества... Одно поколение
уничтожается террористами, следующее — они уже воспитыва-
ют. И дело строится иногда довольно прочно...» (1, 398). В ро-
мане «Девятое термидора» автор передоверяет одному из героев
мысль об опасности того культа разрушения и насилия, который
творит в мире Французская революция: «То т ореол, который
может создаться вокруг Французской революции, гораздо опас-
нее для человечества, чем она сама: революция кончится, ореол
останется. И, видит Бог, как ни отвратительны сами по себе Ма-
рат и Робеспьер, их подражатели в потомстве будут неизмеримо
хуже <...>» (1, 149).
Одна из граней алдановского понятия иронии истории — от-
сутствие нравственного критерия в приговоре, который выносит
суд истории. В памяти человечества остаются великие полко-
водцы и революционеры, то есть люди, по вине которых проли-
вается кровь. Причем, по мнению художника, из-за последних
проливается не меньше, а больше крови, чем из-за первых. Пи-
сатель пристально вглядывается в тип лично сти революционера.
В тетралогии «Мыслитель» — это Робеспьер, в «Истоках» —
Бакунин, в «Самоубийстве» — Ленин. Черта, роднящая всех, —
отсутствие моральных границ, готовность ради поставленной
цели использовать любые средства. Так, Робеспьер в романе
55
РОМАНЫ ПОЗНАНИЯ ИСТОРИИ: «МЫСЛИТЕЛЬ»
«Девятое термидора» — диктатор, изучивший хитрости полити-
ческой интриги, чтобы бороться с врагами — бывшими своими
единомышленниками и друзьями. М. Алданов прибегает к фор-
ме «самораскрытия» героя через несобственно-прямую речь. Ге -
рой «проговаривается», не подозревая об этом: «Всеми силами,
всеми спо собами боролся он с врагами; значительную часть их
сумел отправить на эшафот. Но обнаруживались новые и но-
вые <...>. Иногда приходилось, как ни больно, целиком выду-
мывать то, что они, адвокаты, в былое время называли составом
преступления <...>. Необходимость заставила его, Робеспьера,
изучить в совершенстве ремесло интриги, запугиваний, обма-
нов, подвохов. Но что такое условные средства в сравнении с
целью, бесконечно великой, бесконечно прекрасной? <...> Еще
несколько сот, несколько тысяч раз упадет тяжелый нож пала-
ча — и Франции, Европе, человечеству откроется новая эра»
(1, 245).
М. Алданов не ограничивается констатацией моральной не-
безупречно сти известных политических деятелей, он акценти-
рует внимание читателей на относительности суда истории, на
проблематичности посмертной славы. Автор неизменно вни-
мателен к финалам биографий великих людей. В тетралогии
«Мыслитель» он заостряет свою мысль о преходящем характе-
ре величия исторических личностей, утверждая равенство всех
перед бездной небытия. Всесильная Екатерина II умирает одна,
в уборной, а ее придворные, прощаясь с императрицей, заняты
мыслями об устройстве своих дел. Павел I был задушен шарфом
своими подданными. Особую роль в идейно-художественной
структуре тетралогии играют две смерти: Робеспьера в пер-
вом романе и Наполеона в повести «Святая Елена, маленький
остров».
Смерть Робеспьера передается через ее осмысление Юли-
ем Штаалем, молодым человеком, не лишенным честолюбивых
планов. Вначале он становится свидетелем сцены в Конвен-
56
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
те — политической смерти диктатора: «То , что он увидел вни-
зу, осталось навсегда в воспоминании Штааля травлей дикого
зверя. Робеспьер отчаянно кричал, обращаясь к правой стороне
зала. Лицо его было совершенно неузнаваемо: как будто лопну-
ла та пружина, которая растягивала куски картона на костяном
остове головы, и эти куски теперь корчились и ходили в разные
стороны <...> Вокруг Робеспьера с трех сторон, но на доволь-
но почтительном расстоянии от него, какие-то люди, охотни-
ки, как показалось Штаалю, ревели что-то с перекошенными
от ярости лицами» (1, 287—288). А в финальной главе романа
он видит, как Робеспьера хоронят в одной могиле с казненным
им королем: «Неужто этот ров, где вместе лежат они все, этот
ров, облепленный трупными мухами, этот ров, из которого не-
сется нестерпимый запах падали, неужели это и есть Великая
Французская Революция? Не может быть!..» (1, 313). «Эти люди
страстно ненавидели друг друга. Их примирила общая яма на
кладбище. Но кто же, кто же был прав, где смысл кровавой дра-
мы? Или смысл именно в том, что совершенно нет смысла?»
(1, 316).
Сосланный на остров Святой Елены смертельно больной
Наполеон подводит итоги своей судьбы: «Вначале он рассчиты-
вал, воссоздавая в мыслях прошлое, найти ответ на вопрос, —
гд е , в чем и ко гда была им допущена погубившая его роковая
ошибка. Но понемногу ему стало ясно, что ответа на этот во-
прос искать не стоило. В глубине души он пришел к выводу,
что погубила его не какая-либо отдельная политическая неуда-
ча или военная ошибка и даже не тысячи ошибок и неудач: его
погубило то, что он, один человек, хотел править миром; а это
было невозможно даже с его счастьем и с его гениальностью»
(2, 356).
В финальной сцене повести писатель передает реакцию на
смерть Наполеона старого, выжившего из ума малайца, утверж-
дая мысль об относительности славы. Услышав звуки залпов,
57
РОМАНЫ ПОЗНАНИЯ ИСТОРИИ: «МЫСЛИТЕЛЬ»
старый малаец Тоби очень испугался и спросил у повара, что
случилось, почему стреляют. Удивленный повар ответил, что
хоронят Наполеона, который «весь мир завоевал <...> Все наро-
ды на свете победил <...> Малаец вдвинул голову в плечи, по-
жевал беззубым ртом и сделал вид, будто понял. Но про себя
он усмехнулся невежеству повара, который явно что-то путал:
ибо великий, грозный раджа Сири-Три-Бувана, знаменитый
джангди царства Менанкабау, победитель радшанов, лампонов,
баттаков, даяков, сунданезов, манкассаров, бугисов и альфуров
скончался очень давно, много лет тому назад, задолго до рож-
дения отца Тоби и отца его отца, которых да накормят лепеш-
ками, ради крокодила, сотрясатель земли Тати и небесный бог
Ру» (2, 389—390).
Концовка завершающей тетралогию повести «рифмуется» с
прологом первого романа. События в прологе отнесены к концу
XII — началу XIII века. Молодой русский, Андрей Кучков, при-
ехавший из Киева в Париж, становится свидетелем спора между
воином и ваятелем. Голос воина, рассказывающего «чудеса о
подвигах Саладина, который объединил под своей властью Си-
рию, Аравию, Месопотамию, Египет и хотел завоевать Констан-
тинополь, Италию, Францию, весь мир» (1, 44), перекрывается
раздумьями ваятеля и монаха о бренности стремлений к власти:
«— Хотел завоевать весь мир, — повторил скульптор. <. . .>
Александр и Цезарь тоже хотели...
—
И завоевали! — воскликнул воин.
—
Почти. Не совсем, — поправил ваятель.
Монах вздохнул и рассказал, что Саладин на одре смерти ве-
лел эмирам пронести по улицам Дамаска кусок черного сукна и
при этом кричать в назидание мусульманам: «Вот все, что уно-
сит с собой в землю повелитель мира Саладин!» (1, 44).
Мысли автора об условности славы и беспощадно сти смер-
ти усилены в тетралогии символической фигурой Дьявола-
58
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
Мыслителя, представленного одной из химер собора Парижской
Богоматери. Описание скульптуры появляется в прологе и в фи-
нале первого романа, воспоминание о ней проходит перед со-
знанием умирающего Наполеона в последней повести и дает на-
звание всему циклу. Символический образ Дьявола-Мыслителя,
взирающего на человеческую суету с вершины собора Париж-
ской Богоматери, становится в контексте повествования мета-
форой высших сил, под знаком которых развивается история47
.
Писатель разрушает веру читателя в существование суда исто-
рии, в неуклонность движения человечества по пути прогресса,
посмертную славу и другие сложившиеся в сознании людей сте-
реотипы.
В финале романа «Девятое термидора» появление Дьявола-
Мыслителя служит своеобразным средством остранения наив-
ности Юлия Штааля и утверждения авторского взгляда на бе с-
перспективность поисков смысла истории: «Смысл должен
быть, смысл глубокий и вечный. Мудрость столетий откроется
мне позднее... Я пойду в мир искать ее!
Он быстро повернулся, чтобы сейчас же идти в мир...
В двух шагах от него на перилах сидело каменное чудовище.
Опустив голову на худые руки, наклонив низкую шею, покры-
тую черной тенью крыльев, раздувая ноздри горбатого но са, вы-
сунув язык над прямой звериной губою, бездушными, глубоко
засевшими глазами в пропасть, гд е копошились люди, темный,
рогатый и страшный, смотрел Мыслитель» (1, 316).
Скепсис превалирует в изображении попыток молодого героя
найти смысл жизни, следуя великим образцам и моде времени.
В повествовании о Юлии Штаале, сюжетно связующем романы
тетралогии в единое целое, идет ироническое переосмысление
темы духовных исканий молодого человека, столь значимой для
романов Л. Толстого. Случай управляет судьбой героя, делая его
свидетелем и участником исторических событий, суть которых
он не может постигнуть.
59
РОМАНЫ ПОЗНАНИЯ ИСТОРИИ: «МЫСЛИТЕЛЬ»
В романах М. Алданова биографии вымышленных, а не
исторических персонажей определяют фабулу повествования.
В тетралогии «Мыслитель» это — Юлий Штааль, в «Клю-
че» — «Бегстве» — «Пещере» — Брун, Муся Кременецкая,
Витя Яценко и др., в «Истоках» — молодой художник Ма-
монтов, в «Самоубийстве» — чета Ласточкиных, Людмила,
Джамбул.
Судьба молодого человека, личность которого формируется
в жестокое время государственных потрясений, в эпоху обесце-
нивания общечеловеческих норм жизни и подмены их идеей
революционной и — шире — политической целесообразно-
сти, находится в центре внимания автора. Мода на революци-
онность, которая характеризует атмосферу российской жизни,
начиная с первой Французской революции, находит для себя
благодатную почву в еще не сформировавшемся, мечтающем
о романтике герое. Сталкиваясь с революционной действи-
тельностью, с ее реальным, а не опоэтизированным обликом,
молодые люди разочаровываются в ней. С разной мерой иро-
ничности показывает автор этот отход от революции: Людми-
лы и Джамбула, которых оттолкнула жестокость большевиков
(«Самоубийство»); Мамонтова, которого революция интересу-
ет скорее как художника, обнаруживающего среди революцио-
неров колоритные фигуры — Стеньки Разина, Бакунина, но не
разделяющего их позиции («Истоки»); Юлия Штааля, в страхе
за свою жизнь бегущего из революционной Франции («Девя-
тое термидора»).
С образом Юлия Штааля входит в прозу М. Алданова тема,
которая станет центральной и в его последующих произведе-
ниях. Автор размышляет о воздействии жестокого времени на
судьбу рядового человека, попавшего (нередко помимо своего
желания) в водоворот истории. Трагедийность революционных
эпох осмысляется писателем через показ моральной или физи-
ческой гибели персонажей.
60
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
Юлий Штааль, которого в романе нередко характеризуют как
человека «бесцветного» («ни рыба ни мясо», «никакой») стано-
вится таким, каким его делает время. Все нано сное (увлечение
романтикой революции, мечты о возвышенной любви в духе
сентиментализма Карамзина, желание следовать в строитель-
стве собственной судьбы образцам великих людей)48 уходит. Его
путь — путь нравственного компромисса, приспособления к об-
стоятельствам, внутреннего ожесточения.
Герой живет по инерции: помимо своей воли оказывается он
в революционной Франции, случайно становится участником
суворовского перехода через Альпы, поддавшись на шантаж,
попадает в заговорщики. Но развитие авторской мысли пара-
доксально: герой, помимо своей воли являющийся участником
исторических событий, своего рода невольник истории, явля-
ется и ее делателем. В последней части тетралогии — повести
«Святая Елена, маленький остров» — мы узнаем, что в Ро с-
сии создаются тайные общества и возле них «крутится» Юлий
Штааль.
В книге «Загадка Толстого» М. Алданов писал, обращаясь
к образам Друбецкого и Берга, что такие, как они «безраздель-
но владычествуют на протяжении сорокалетнего периода рус-
ской истории 1815—1855-х годов. Это они расстреливали дека-
бристов на Сенатской площади, они брали штурмом Варшаву,
они победили Гергея, они готовили Севастопольсний погром;
их исторические имена Дибич, Бенкендорф, Уваров, Клейнми-
хель, Шварц, Орлов, Закревский, Чернышев, Кампенгаузен, Ду-
бельт — всех не перечтешь. Берги и Друбецкие несомненно де-
лали историю»49.
Финал романа «Заговор», в котором показано «отвердение»
героя, полное освобождение его от иллюзий и готовность ради
собственного преуспеяния на все, становится прологом к по-
следующей биографии героя и истории России. Таким обра-
зом, авантюрный сюжет судьбы Юлия Штааля — лишь верх-
61
РОМАНЫ ПОЗНАНИЯ ИСТОРИИ: «МЫСЛИТЕЛЬ»
ний пласт повествования. Писатель тяготеет к осмыслению
нравственно-психологических коллизий истории, отличающих-
ся своей повторяемостью в близких ситуациях.
Автор неизменно использует эстетические возможности
временной дистанции, то знание о будущем, которого не имеют
герои, но которым владеют автор и читатели. Этот прием явля-
ется средством для передачи иронии истории, для утверждения
мыслей о неизменности человека и отсутствии прогресса. Мно-
гие герои алдановских произведений мечтают о том, что через
50 или 100 лет жизнь будет более счастливой. В романе «Девя-
тое термидора» граф Семен Романович Воронцов думает: «Да,
жизнь не удалась <...> Да может ли вообще удасться жизнь в
это жестокое время? На что рассчитывать порядочным людям
в век Маратов и Прозоровских? Надо было родиться позднее.
Через сто лет никто не будет проливать крови... Это, к счастью,
совершенно достоверно...» (1, 128). В отличие от героя, автор
и читатель знают, чем завершилась эпоха Маратов и какое раз-
витие она получила через сто лет. Так рождается иронический
эффект.
В тетралогии «Мыслитель» писатель полемизирует с одной
из наиболее притягательных для интеллигенции «серебряно-
го века» идей — рождения нового из хаоса, отказывая револю-
ционной стихии в творческой преобразующей энергии. Цен-
тральный тезис, варьирующийся в тетралогии разными героями
и наиболее афористично выраженный Пьером Ламором: «Рево-
люция творить не может. Единственная ее заслуга: после нее все
приходится строить заново. А иногда, далеко, впрочем, не всег-
да новое выходит лучше старого... Но эту заслугу Французская
революция всецело разделяет с лиссабонским землетрясением»
(1, 228).
Характерно, что опровержение «мистики революции» ве-
дется на языке символов, выработанных в творчестве предше-
ственников. Образы стихии, гибельно-неотвратимой, но очисти-
62
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
тельно-возрождающей — неотъемлемая часть художественно-
философского мышления Д. Мережковского, А. Блока, А. Бе-
лого и др. Передоверенные Пьеру Ламору звучат мысли о том,
что революция является результатом взрыва низменных стра-
стей: тщеславия, жестокости, зависти; она несет хаос, разру-
шение; террор — ее естественное проявление. Убежденность
французских вождей в бескровности революции подвергается
ироническому переосмыслению. При этом автор будит воспо-
минания своих современников об аналогичных утверждениях
большевиков.
История не имеет у М. Алданова метафизической глубины,
равно как и человек не ощущает своей бессмертной сущности.
Безусловно, что именно нерелигиозный характер во сприятия
реальности определяет основы алдановской философии случая.
Но, думается, что настойчивое акцентирование роли случая в
произведениях писателя обусловлено также наличием несколь-
ких полемических адресатов — не только русских религиозных
философов, но и историков-позитивистов, уверенных в возмож-
ности объективного постижения прошлого при условии нако-
пления достаточного количества фактов. Характерно, что боль-
шинство историков русского зарубежья придерживались данной
позиции50
.
В романах М. Алданова проступает на поверхность усмеш-
ка писателя над преклонением человечества перед судом исто-
рии. Пьер Ламор — один их ведущих персонажей тетралогии
«Мыслитель» — утверждает: «Нет суда истории <...>. Есть суд
историков, и он меняется каждое десятилетие; да и в течение
одного десятилетия всякий историк отрицает то, что говорят
другие <....>. Нет <...> правду знают одни современники, и толь-
ко они одни могут судить» (1, 189—190). Варьируясь, эта мысль
звучит в романе «Девятое термидора», повести «Святая Елена,
маленький остров», наконец, в авторском предисловии к тетра-
логии «Мыслитель».
63
РОМАНЫ ПОЗНАНИЯ ИСТОРИИ: «МЫСЛИТЕЛЬ»
Проблема относительности
исторического познания
Погружаясь в мир М. Алданова, мы сталкиваемся с парадок-
сом: перед нами исторический романист, не верящий в досто-
верность исторических истин, в справедливость суда истории и
стремящийся убедить в этом читателя. Но наряду с отрицанием
суда истории писатель отвергает и веру в объективность знания
современников.
М.А . Алданов подходит к проблеме относительности исто-
рического познания с философской точки зрения. Уж е в преди-
словии к первому роману тетралогии «Мыслитель» — «Девятое
термидора» — автор ставит вопро с о границах «так называемой
исторической достоверности»: «Для своего толкования истори-
ческих событий и характеров исторических лиц я имею, разу-
меется, “оправдательные документы”. Но никакие документы и
ничье толкование обязательной силой не обладают. Именно на
таинственной драме, которой посвящена настоящая книга, осо-
бенно ясно видишь пределы понятия так называемой истори-
ческой достоверности (выделено мной. — Т.Д.)» (1, 38).
В книге «Ульмская ночь. Фило софия случая» (1953), являю-
щейся своеобразным комментарием к романам, М. Алданов раз-
мышляет о правах исторического романиста на создание особой
художественно-исторической романной реальности. Главной
составляющей метода исследования и изображения историче-
ских событий, репрезентируемого автором «Ульмской ночи»,
является принцип абсолютного (для него — декартовского.
—
Т.Д .) сомнения. В творчестве М. Алданова проявления отно си-
тельности исторического знания предстают как частный случай
относительности человеческого познания в целом, а позиция
писателя — как во сходящая к гносеологии Платона и Декарта,
воспринятых через призму неклассической философии ХХ сто-
летия.
64
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
И в публицистике, и в художественном творчестве М. Ал-
данов говорит о субъективности восприятия (а значит и иска-
жения) любого факта, в том числе и исторического. То есть,
по сути дела, о подмене факта образом, но именно специфика
этого образа приоткрывает тайны человеческой природы, про-
являющейся в различные эпохи. М .А . Алданов воспринимает
труд историка как один из видов искусства, создающего иллю-
зорную реальность, обманывающую своей «подлинностью».
При этом как автор исторических романов он одновременно
и стремится к достижению художественной иллюзии досто-
верности («жизненности»), и постоянно ее разрушает, вводя в
свои произведения размышления по поводу возможностей по-
стижения реальности. Рефлексия по вопросам границ, путей и
форм исторического познания — необходимый этап в работе
художника, создающего романное повествование на материа-
ле далекого прошлого. Как правило, высказывания писателей
по данному кругу проблем содержатся в дневниках, письмах,
литературно-критических выступлениях (предшествующих,
сопутствующих, последующих осуществлению художествен-
ного замысла).
У М. Алданова мы встречаемся с иной ситуацией: вопро-
сы исторического познания обсуждаются не только в авторских
предисловиях, как правило, предваряющих произведения, но и
непосредственно в художественных текстах — в размышлени-
ях героев, наделенных интеллектуальной рефлексией. Причем
мнения автора-творца и его персонажей совпадают в призна-
нии невозможности воссоздания минувшего в его «подлинном»
конкретно-историческом облике. Вопрос о том, «как это было в
действительно сти», оказывается едва ли не риторическим.
Выбор в качестве центральных героев вымышленных персо-
нажей, являющихся свидетелями и участниками исторических
событий, и подчинение повествования кругозору «среднего че-
ловека» позволяют писателю убедительно продемонстрировать
65
РОМАНЫ ПОЗНАНИЯ ИСТОРИИ: «МЫСЛИТЕЛЬ»
субъективный характер и неизбежную неполноту исторического
знания. Автор тетралогии «Мыслитель» по стоянно обнаружива-
ет ограниченность исторического знания очевидцев и делателей
истории, на основе свидетельств которых ученые вынуждены
впоследствии реконструировать события.
В романе «Заговор» повествование об убийстве Павла I
передоверено Юлию Штаалю — одному из рядовых участни-
ко в события. Большая часть повествовательного пространства
посвящена писателем анализу психологического восприятия
персонажем исторической реальности. Герой, находящийся в
состоянии аффекта, оказывается неспособен объективно вос-
принимать происходящее. Писатель исследует не только харак-
тер переживания события, но и психологию воспоминания и
рассказа о нем в последующем.
Нарушая хронологию, М. Алданов сосредоточивается на
анализе механизма памяти об историческом событии: «Штааль
всю жизнь помнил вечер в квартире Талызина. Но мучительно-
волнующее впечатление это в его памяти навсегда осталось бес-
связным. Позже, в рассказах, он не раз (как и многие другие)
пытался воссоздать картину того, что было. Но это ему не уда -
валось. Запечатлелись навсегда в его памяти лишь отдельные
мгновения, и они через долгие годы вспоминались так же ярко,
как на следующий день. И еще остался в памяти дух тех минут,
исполненный тоски, самопожертвования, непонятного наслаж-
дения» (2, 279).
Анализируя восприятие исторических событий современ-
никами и их рассказы о событиях, участниками которых они
были, писатель выявляет, что одной из причин искажения исто-
рической правды является человеческое тщеславие. В пове-
ствование об 11 марта 1801 года вводится два рассказа Юлия
Штааля об убийстве императора: один по свежим следам собы-
тия, более правдивый и искренний, другой — уже эстетически
выстроенный.
66
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
«Штааль нехотя принялся рассказывать и почувствовал, что
рассказывает не без удовольствия, хоть для приличия он мор-
щился при некоторых подробностях, показывая, как ему было
тяжело “убивать человека”. Роль его в деле была достаточно
опасна, можно было не приукрашивать рассказа. Но как только
Штааль сообщил, что в самом убийстве не принимал участия,
по выражению лица Иванчука он понял, что этого лучше было
не рассказывать» (2, 293). Характерно, что о том, кто прини-
мал участие в убийстве императора, знает не участник событий
Юлий Штааль, а Иванчук, сообщающий подробности убийства:
«Душили Николай Зубов и Яшвиль, а шарф, говорят, дал Скаря-
тин» (2, 293—294).
«Во второй раз рассказ Штааля вышел эффектнее, чем в пер-
вый. Он не говорил прямо, что принимал участие в цареубий-
стве, но сцену в спальной изложил с такими подробностями, что
в выводе не могло быть сомнения. То н его речи был довольно
беззаботный, местами почти удалой» (2, 300).
В тетралогии «Мыслитель» М. Алданов обыгрывает тему
субъективности во сприятия реальности на примере судьбы вы-
мышленного персонажа — Юлия Штааля, находя для ее вопло-
щения пластическое решение. В романе «Самоубийство» тема
исторической слепоты европейских политиков первой четверти
XX века обусловливает ироническую доминанту повествования.
Используя форму прямых публицистических вторжений, М. Ал-
данов делает зримым для читателя тот факт, что самые главные
события, воздействующие на по следующий ход истории, прош-
ли незамеченными для современников.
Ироническое мироощущение определяет взгляд М. Алдано-
ва на историю и судьбу человека. В тетралогии «Мыслитель»,
цикле романов «Ключ» — «Бегство» — «Пещера», в рома-
нах «Истоки» и «Самоубийство» «усмешка создателя образует
душу создания» (В. Набоков), пронизывая все уровни идейно-
67
РОМАНЫ ПОЗНАНИЯ ИСТОРИИ: «МЫСЛИТЕЛЬ»
художественной структуры: от философских споров героев до
стилистики.
С позиций человека XX столетия, пережившего круше-
ние «незыблемых» вечных истин, художник ведет переоценку
исторических и философских понятий, мифологизировавших-
ся в сознании человечества: прогресс, революция, гуманизм.
Трагические парадоксы М. Алданова — итог нравственно-
философского анализа типологически близких ситуаций, по-
вторяющихся в истории. Точкой отсчета во взгляде писателя в
прошлое является недавняя современность — катастрофиче-
ские события в России начала XX века. Авторская ирония воз-
никает в повествовании как реакция на повторяемость истории,
на сходство побуждений политиков, на заблуждения рядовых
людей, на неспособность человечества извлекать уроки из ми-
нувшего.
Нравственно-философская оценка исторических лиц и со-
бытий и ее игровая форма определяют не только эстетическую
тональность произведений, но и специфику историзма, жанро-
вую природу романов М. Алданова. Писатель на протяжении
всего творческого пути остается верен типу повествования с
ярко выраженным авторским началом. В интеллектуальной
прозе М. Алданова доминирует его концепция человека и исто-
рии. Из романа в роман переходят дорогие для писателя темы,
идеи. Но принцип абсолютного сомнения, исповедуемый пи-
сателем, определяет диалогический характер воплощения ав-
торского сознания. Особенностью эстетической и философ-
ской позиции М. Алданова является выбор романной формы,
в которой ведется испытание идей, причем не только изобра-
жаемого времени или далекого прошлого, представляющих
собой ценностный поиск истины, но и авторской концепции.
Философско-историческая проблематика романов Алданова
(поиск «законов» истории и постижение их относительности,
68
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
рефлексия о субъективном характере восприятия мира челове-
ком и отсутствие абсолютных ценностей), а также ироническое
мировидение обусловливают диалогический характер его про-
изведений.
«Философская книга счетов»:
«Ключ» — «Бегство» — «Пещера»
Трилогия «Ключ» — «Бегство» — «Пещера» занимает важ-
ное место в творчестве М.А . Алданова и в прозе русского за-
рубежья. Посвященная недавней современности, она охватыва-
ет события Первой мировой войны, Февральской революции,
Октябрьского переворота, бегства интеллигенции из России
и первых лет эмиграции. Как пишет А. Чернышев, «это един-
ственное в своем роде широкое полотно, взгляд с Запада на
русскую революцию, на ее предысторию («Ключ»), на вынуж-
денное бегство многих, на тщетно сть попыток найти пещеру-
убежище, спрятаться от чужбины-кручины»51
.
Замысел романа «Ключ» возник у писателя в период работы
над романом «Чертов мост»: 25 декабря 1923 года в парижской
газете «Дни» был напечатан первый отрывок. Об этой публика-
ции сочувственно отозвался И.А . Бунин. Но вплотную Алданов
приступил к работе над романом на современную тему лишь ле-
том 1927 года , окончив «Заговор». Возможно, что замысел ро-
мана возник под влиянием А.Н . Толстого: оба писателя входили
в редколлегию журнала «Грядущая Россия», оба опубликовали в
первом номере свои произведения — М .А . Алданов «отрывки»
«Огонь и дым», а А.Н . Толстой — начало романа «Хождение по
мукам» (впо следствии получившего название «Сестры»). По-
добно А.Н . Толстому, не предполагавшему тогда, что этот ро-
ман станет первой книгой трилогии, Алданов, создавая «Ключ»,
тоже не собирался писать продолжения, а заканчивая «Бегство»,
69
«ФИЛОСОФСКАЯ КНИГА СЧЕТОВ»: «КЛЮЧ» — «БЕГСТВО» — «ПЕЩЕРА»
не замышлял «Пещеру». Хотя каждое произведение задумыва-
ло сь самостоятельно, трилогия Алданова отличается цельно-
стью и внутренним единством52
.
«Ключ» был опубликован в «Современных записках» в
1928—1929 годах. Это самое лирическое53 произведение Марка
Алданова. В нем соединились ностальгия писателя-эмигранта
по Петербургу, неповторимому миру российской культуры, и
горькая ирония в адрес своего поколения, жизнь которого оказа-
лась проигранной.
Театрализация повествования
Создавая «Ключ» как «философскую книгу счетов», М. Ал-
данов не предлагает однозначных ответов на классический во-
прос русской литературы: «Кто виноват?». Писатель выявляет
сложную диалектику вины и беды героев-интеллигентов: по-
казывает их зачарованность «пустой революционной фразеоло-
гией» (С. Аскольдов), драматическую по своим последствиям
«игру в революцию» и одновременно независимую от усилий
конкретных лично стей роковую обреченность России на «кро-
вавый революционный водевиль», перерастающий в трагедию.
Чуждый нравоучительности, тяготеющий к игровой фор-
ме диалога с читателем, М. Алданов избирает в «Ключе» тип
повествования, в котором далеко не сразу сквозь детектив-
ные, частно-бытовые, психологические перипетии проступает
основная авторская тема: человек и история. Вглядываясь в мир
героев-интеллигентов, не выдающихся, а «средних» людей, пи-
сатель открывает фальшь, «театральность» их жизни накануне
неумолимо приближающейся катастрофы. Автор романа играет
разными оттенками смыслов, заключенных в понятии «театраль-
ность». Изображая своих героев, он по преимуществу использу-
ет перено сное значение слова театральный — наигранный, не
совсем естественный, аффектированный.
70
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
Понятая таким образом театрально сть о смысляется писате-
лем и как общечеловеческое свойство, проявляющееся подсо-
знательно, помимо воли героев; и как черта поколения интел-
лигенции «серебряного века»54, стремившегося к преодолению
границы между искусством и жизнью; и как завершение опреде-
ленной национально-исторической традиции.
Те ма человека — актера на сцене истории — привлекательна
для Алданова-романиста в силу многозначности образа. Актер
на сцене — «человек играющий». Он свободен и в то же время
несвободен. Жизнь актера на сцене зависит не только от талан-
та автора пьесы, но и множества других людей — от создателей
спектакля до зрителей. Но он не обречен фатально на успех или
неудачу. У него есть собственный шанс, определяемый мерой
его дарования.
Мотив человека — актера на исторической и — шире —
жизненной сцене позволяет автору романа «Ключ» воплотить
свой взгляд на взаимоотношения человека и истории, более ху-
дожественно и психологически многомерный, нежели в ранней
прозе. В философско-публицистической книге «Армагеддон»,
в повести «Святая Елена, маленький остров», в романе «Девя-
тое термидора» М. Алданов делает акцент на роли случая, на
едва ли не абсолютной зависимости человека от обстоятельств,
воли других людей. В идейно-художественной структуре трило-
гии «Ключ» — «Бегство» — «Пещера»55 обнаруживается более
сложный сплав свободы и предопределенности во взаимоотно-
шениях людей и времени.
В «Ключе», открывающем трилогию о «скрещенье судеб»
российской интеллигенции и революции, главным событием,
роль которого осознается в романе лишь немногими, является
Февральская революция. Текущая история, взятая писателем в
процессе становления, предстает в театральных формах. Рево-
люция изображается как «грандиозный спектакль», тяготеющий
к ярким театральным эффектам56
.
71
«ФИЛОСОФСКАЯ КНИГА СЧЕТОВ»: «КЛЮЧ» — «БЕГСТВО» — «ПЕЩЕРА»
Впервые М. Алданов обращается к метафоре «театр исто-
рии» в книге философской публицистики «Армагеддон». Раз-
мышляя о мировой войне и большевистском перевороте, автор
вводит в повествование ироническое сравнение: история —
театр. Схема русского революционного движения соотно сится
писателем с развитием музыкальных тем в «Паяцах»: «Прекра-
сен драматический пролог. Есть сильные места в первом дей-
ствии. Вульгарно и ничтожно второе»57
. В трагических событи-
ях современной эпохи М. Алданов обнаруживает зависимость
от «сценических опытов» прошлого: «Почти все революции
19-го и 20-го столетий имитировали образцы 1789—1799 го-
дов <...> Любопытно, что образцы, в свою очередь, не блистали
оригинальностью <...> Правда, герои Великой революции игра-
ли премьеру. И, надо сказать, играли ее много лучше»58
.
Уподобляя революцию «грандиозному спектаклю», автор
«Армагеддона» выражает свое ироническое отношение к про-
исходящему и одновременно самоощущение человека револю-
ционной эпохи. «Прочтение» истории по театральному «коду »
было весьма характерно для современников М. Алданова.
Василий Розанов в книге «Апокалипсис нашего времени»
(1917—1918) в главке с говорящим названием «Божественная
комедия» передает свое восприятие современной катастрофы
через театральную поэтику:
«С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русскою Исто-
риею железный занавес.
—
Представление окончилось.
Публика встала.
—
Пора одевать шубы и возвращаться домой.
Оглянулись.
Но ни шуб, ни домов не оказалось»59
.
К театральным метафорам обращается также Ф. Степун.
В статье «Трагедия и современность» (1922) он оценивает рево-
люцию как «мистериальную трагедию»60
. Театральные аналогии
72
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
встречаются и у авторов сборника «Из глубины» (1918, 1921),
с идеями которых создатель «Ключа» вступает в непрямой диа-
лог. «<...> нас заедает фраза, — пишет С. Булгаков в статье “На
пиру богов”, — кажется, на смертном одре не умеем без нее
обойтись»61
. Ощущение всеобщего лицедейства на пороге гибе-
ли было свойственно Н. Бердяеву, заявившему в статье «Духи
русской революции»: «Революция всегда есть в значительной
степени маскарад <...>»62
.
Мотив «театра истории» неоднократно возникает в размыш-
лениях философствующих героев романа «Ключ». «Приблизи-
тельно раз в двадцать или в тридцать лет история наглядно нам
доказывает, что так называемое культурное человечество эти
двадцать или тридцать лет жило выдуманной жизнью. Так, в те-
ат ре каждый час пьеса прерывается антрактом, в зале зажигают
свет — все было выдумкой»63
. Это утверждение Брауна соотно-
сится с высказыванием Федосьева: «Скоро Мальбруки сойдутся,
будет “сильно комическая, тысяча метров, гомерический хохот в
зале”... Кровавый водевиль, но водевиль» (3, 219).
Диалоги ученого-химика Брауна, придерживающегося левых
взглядов, и начальника тайной полиции Федосьева, консервато-
ра по своим убеждениям, представляют собой две точки зрения,
находящиеся, как правило, на противоположных полюсах и в
то же время дополняющие друг друга. В размышлениях Брауна
и Федосьева в афористической форме воплощается авторский
взгляд на революцию 1917 года как на историческую катастро-
фу — «прорыв черного мира», утверждается равновеликость
вины в происходящем революционеров, либеральной интелли-
генции и правительства, выявляется неразрывная связь рацио-
нального и иррационального начал в человеческой психике и
истории. Герои-резонеры, по справедливому мнению В. Вейдле,
родились из собственных чувств и мыслей автора «как их двой-
ное и взаимнозависимое воплощение»64
. В контексте романного
целого преодолевается односторонность позиций героев. Исти-
73
«ФИЛОСОФСКАЯ КНИГА СЧЕТОВ»: «КЛЮЧ» — «БЕГСТВО» — «ПЕЩЕРА»
на оказывается лежащей не только между полюсами, но вбира-
ющей крайности, полифоничной.
Временная позиция автора в романе «Ключ» также не одно-
мерна: это и взгляд свидетеля, фиксирующий события изнутри,
позволяющий воскресить минувшее как текущую историю, сла-
гающуюся на глазах читателя, и точка зрения историка и фило-
софа, воспринимающего события с временной дистанции, в ши-
роком контексте нравственно-философских исканий эпохи.
Достичь психологической убедительности в изображении
людей и атмосферы времени М. Алданову помогает обращение
к драматургической поэтике. Большинство эпизодов в романе
представляет собой сценки, выстраивающиеся по законам дра-
мы. События разворачиваются как бы «сейчас» и «зде сь», ха-
рактеры раскрываются через речь героев и авторские ремарки.
Показ эпохи изнутри, через слово персонажа, позволяет пере-
дать ауру времени, внутренний мир героев-интеллигентов, их
самоощущение. Авторские ремарки помогают читателю более
зримо представить лица и ситуации в характерном для писателя
ироническом о свещении.
Своеобразной «увертюрой» к по следующим событиям ро-
мана является загадочная смерть банкира Фишера. Автор де-
монстрирует неестественность поведения персонажей при
встрече с драматической реальностью, отсутствие настоящей
глубины в жизни «средних» людей: «В доме поднялась сумато-
ха <...> из дверей квартир стали показываться полуодетые люди
и, услышав об убийстве, с радостным оживлением и с испугом
бежали будить других, торопливо соображая в то же время, не
могло ли что дурное случиться и у них дома» (3, 6). В повество-
вании подчеркивается театральный характер жестов и речи ге-
роев: «<...> вид Антипова ясно показывал, что он не слушает и
не желает слушать <...>. Внимательно осмотрел и ко ве р . Соб-
ственно, он ничего не искал на ковре, но чувствовал себя Шер-
локом Холмсом и немного щеголял приемами перед публикой»
74
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
(3, 10, 12). Театрализация жизненного поведения имеет в романе
тотальный характер. Можно сказать, что в «Ключе» «театраль-
ное действо сходит со сцены и переносится в реально-бытовое
пространство зрительного зала»65.
Акцентируя внимание на неестественности поведения геро-
ев, М. Алданов утверждает мысль об иллюзорности их суще-
ствования, о подмене подлинной жизненной активно сти игрой.
Адвокат Кременецкий, журналист Певзнер, сыщик Антипов,
следователь Яценко, князь Горенский и другие персонажи, жи-
вущие с мнимым ощущением собственной значимости, оказыва-
ются в действительности не творцами своей судьбы, а статиста-
ми на сцене истории. Наследуя «уроки» автора «Войны и мира»,
М. Алданов в духе толстовской идеи «текучести» демонстриру-
ет несовпадение внутренней и внешней жизни людей. При этом
ирония автора, вызванная «двойным» существованием персона-
жей, сочетается с интонацией грусти по поводу суетно сти жиз-
ни, отсутствия осмысленного человеческого бытия.
Характер изображения героев в трилогии дал основания
критикам сделать вывод, что традиция, стоящая за Алдановым,
не русская, а западноевропейская, в частности французская,
поскольку Алданов изображает по преимуществу типическое:
«Люди привлекают его не поскольку они неповторимы, а по-
скольку они повторяются <...> Все мы знали Яценок и Фоми-
ных, бывали в гостях у Кременецких, смеялись над Сонечкой,
занимали Мусю, слушали остроты Никонова; но кто скажет,
что насчитывал в числе своих друзей Чичикова, Болконского
или Смердякова? Герои Алданова напоминают нам наших зна-
комых; герои русского классического романа никого не напоми-
нают: они сами становятся новыми нашими знакомыми, более
истинно сущими, более живыми, чем те, с кем нас сталкивает
сама жизнь»66
. Но для самого писателя изображение обычных,
«средних» людей, в душе которых совмещаются возвышен-
ное и мелочное, доброе и злое, было продолжением традиции
75
«ФИЛОСОФСКАЯ КНИГА СЧЕТОВ»: «КЛЮЧ» — «БЕГСТВО» — «ПЕЩЕРА»
«беспощадной правдивости» Л.Н . Толстого. Иронически под-
черкивая несовершенства своих персонажей, писатель от-
нюдь не преследует обличительных целей. Благодаря остроте
социально-психологического анализа сознания героев, нераз-
рывно связанных с социальной структурой дореволюционной
России, разрушающейся под ударами истории, Алданов до сти-
гает объективности в изображении русского общества накану-
не Февральской революции («Ключ»), после Октября 1917 года
(«Бегство») и судеб эмигрантов в 1920-е годы («Пещера»).
Создавая образы своих героев, Алданов-романист в пла-
стической форме воплощает то представление о «мире А» и
«мире В», которое излагает Браун в философском диалоге с
Федо сьевым: «— Что же все-таки за миры, если не секрет? —
спро сил без большого, впрочем, интереса Федосьев.
—
Точными определениями не буду вас утруждать, лучше
кратко поясню примером из той области, которая вас интересу-
ет. Я знал вождя революционной партии — иностранной, ино-
странной, — добавил он с улыбкой. — В мире А это “идеалист
чистейшей воды”, фанатик своей идеи, покровитель всех угне-
тенных, страстный борец за права и достоинство человека. Та-
ким он представляется людям. Таким он обычно видит себя и
сам. Но с некоторым усилием он, вероятно, может себя перене-
сти в мир В, внутренно более подлинный. В мире В это настоя-
щий крепостник, деспот, интриган и полумерзавец...» (3, 133).
Очевидна близость брауновской идеи двоемирия алдановскому
представлению о концепции человека у Толстого, высказанно-
му в книге «Толстой и Роллан»: «<...> все творчество Толстого
насквозь проникнуто мыслью, что у самого лучшего человека,
кроме изображения мнимого, которое видно окружающим, есть
изображение действительное, видное лишь ему самому (да и то
не всегда); и автор “Крейцеровой сонаты” был глубоко убежден,
что эти изображения никогда не тождественны, а часто совер-
шенно не похожи одно на другое»67
.
76
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
Демонстрируя склонность героев к примериванию на себя
чужих ролей, автор «Ключа» использует прием «театра в теа-
тре». Постановка любительского спектакля у Кременецких яв-
ляется своеобразной метафорой жизни интеллигенции68. Но
смысл «спектакля в спектакле» шире — он передает и театраль-
ный характер эпохи, взрастившей героев, и извечную тягу чело-
века к игре. Легкость, с которой смешиваются реплики из пьес и
собственные мысли персонажей, свидетельствует об отсутствии
у молодых героев романа выраженного личностного начала, о
готовности следовать «образцам» и «канонам».
Но и политические деятели эпохи — депутаты, заседающие
в Думе — не более чем актеры. Государственная Дума показана
М. Алдановым как своеобразные исторические подмостки, гд е
людям представляется возможность если не изменить ход собы-
тий, то хотя бы понять смысл происходящего: мировой войны,
надвигающейся революции. Однако Дума становится для из-
бранников народа лишь новой сценой, где можно обратить на
себя внимание и даже развлечься. Заседание в Думе изобража-
ется художником как своего рода театральное представление:
«Говорили <...> о предстоящей обструкции <...> чувствовалось
оживление и даже радость, точно все с удовольствием ждали
нового зрелища» (3, 140—141). «Да, это и есть наше главное
окно в Европу, и отсюда могло прийти спасение», — думал Бра-
ун, вглядываясь в новую для него картину русского парламен-
та» (3, 142). «Да, отсюда могло бы прийти спасение — и оно не
придет. Поздно... Овладела всеми нами слепая сила ненависти, и
ничто больше не может предотвратить прорыв черного мира...»
(3, 144), — так завершается первая часть романа.
Большинство сцен в «Ключе» имеет бытовой характер и, как
может показаться при поверхностном взгляде, лишено фило-
софского наполнения. Но по мере развития действия становит-
ся ясно, что алдановское понимание истории вбирает в качестве
важнейшего компонента повседневную жизнь людей. В финале
77
«ФИЛОСОФСКАЯ КНИГА СЧЕТОВ»: «КЛЮЧ» — «БЕГСТВО» — «ПЕЩЕРА»
думающим героям романа и читателю открывается истина о не-
возможности внеисторического существования.
У каждого из персонажей произведения происходит своя
встреча с историей. На фоне «пушкинских декораций» до сти-
гает кульминации «любовный спектакль» Муси и майора Клер-
вилля69
. Муся, испытывающая после признания в любви Клер-
вилля чувство счастья, неожиданно сталкивается с незнакомой
невыдуманной реально стью: «<...> Неужели может быть так хо-
рошо? — книжной фразой выразила она самые подлинные свои
чувства.
—
Он изумительный...» . Теперь все было другое —
дома, снег, эти оборванные люди» <...> «Нет, теперь и им будет
житься легче, идут новые времена», — подумала Муся, вспом-
нив речь Горенского. Она ясным, бодрящим, сочувственным
взглядом обвела очередь, встретилась глазами с бабой и вдруг
опустила глаза, такой ненавистью обжег ее этот взгляд <...> —
Шлюха! — довольно громко прошипела баба <...> В толпе за-
смеялись. У Муси подкосились ноги» (3, 242—243). Столь же
неожиданной, как и для Муси, является ненависть народа к ин-
теллигенции для жены Яценко и других героев.
В финале романа малая «бытовая сцена» сменяется гранди-
озными подмостками, на которых появляется главное действу-
ющее лицо — История. Герои-интеллигенты, самозабвенно
игравшие роли адвокатов, следователей, репортеров, министров,
оппозиционеров, вдруг осознают себя зрителями и невольными
участниками революционного спектакля, поставленного неведо-
мым режиссером.
В последних главах все чаще появляется театральная лек-
сика, увеличивается частотность слова «неестественно»: «При
встрече люди поздравляли друг друга и обнимались, точно
это был какой-то вновь установленный обряд. Сначала это по-
казалось Яценко странным и неестественным; потом он при-
вык <...> На улицах было оживление необыкновенное <...> Шли
и по мостовой, хотя было достаточно места на тротуарах <...>
78
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
Одни шли, как на сцене статисты во время победного марша,
другие — так, точно неслись куда-то на крыльях. Во сторженное
волнение выражалось на всех лицах. У многих было даже мо-
литвенное выражение, которое показалось Николаю Петрови-
чу неестественным <...> “И все-таки что-то не то... Вот и после
взятия Перемышля такая же была радость на улицах — искрен-
няя и не совсем искренняя <...> Как, однако, неестественно ста-
ли говорить люди <...> Нет, не то, не то...”, — тоскливо подумал
Яценко» (3, 252—253).
Однако осознание катастрофы приходит слишком поздно —
революция уже вошла в свои права. «Может быть, и всему ко -
нец... Ведь это Россия горит! — подумал Николай Петрович,
глядя на горящее здание суда. Огонь вырвался наружу и охва-
тил здание, стены, крышу, отсвечивая заревом в небе, освещая
невеселый праздник на развалинах погибающего государства»
(3, 254).
По мнению М. Алданова, историческая слепота интеллиген-
ции его поколения связана с недостатком внутренней свободы.
Истинный интеллигент, по Алданову, человек, не поддающийся
воздействию массовой психологии, всегда отдающий себе отчет
в том, что происходит. В трилогии «Ключ» — «Бегство» — «Пе-
щера» интеллектуальной свободой, свойственной самому писа-
телю, наделены философствующие герои Браун и Федо сьев, вы-
ражающие авторский взгляд на происходящее в характерных для
этого произведения театральных терминах: «Опытный зритель
понимает смысл пьесы, угадывает ее развязку, режиссер видит
артистов без грима, но для актера привычка делает главной ре-
альностью сцену. А если б актер играл каждый день одну и ту
же роль, то для него жизнь перестала бы совсем быть реально-
стью. <. . .> Он потерял ключ из одного мира в другой» (3, 134).
Театрализация жизни, утрата связи с действительностью, как
показывает художник, одна из причин того, что его поколение
интеллигенции оказалось «по преимуществу несчастливо».
79
«ФИЛОСОФСКАЯ КНИГА СЧЕТОВ»: «КЛЮЧ» — «БЕГСТВО» — «ПЕЩЕРА»
Предлагая свой ключ к событиям российской истории,
М. Алданов включается в широкий контекст споров о судьбе ин-
теллигенции в ХХ веке. Публикация трилогии в Ро ссии в начале
1990-х годов выявила созвучие его позиции жизненному кредо
русских интеллигентов метрополии, вынесших, как и автор три-
логии, неотменимые уроки из трагических событий ХХ века.
Понимание интеллектуальной свободы как высшей обязанно-
сти интеллигенции сближает М.А . Алданова с Д.С. Лихачевым.
«Основной принцип интеллигенции, — считает Д.С . Лиха-
чев, — интеллектуальная свобода, — свобода как нравственная
категория»70
. Обязанностью интеллигенции, по мнению учено-
го, «всегда было и остается: знать, понимать, сопротивляться,
сохранять свою духовную самостоятельность и не участвовать
во лжи»71
. Россия выстрадала эту истину, пройдя через трагиче-
ский опыт двадцатого столетия, через его осмысление поколени-
ем, пережившим революцию, к которому принадлежит и автор
«Ключа» — Марк Алданов.
Структура «текст в тексте»
Трилогия «Ключ» — «Бегство» — «Пещера» была высоко
оценена современниками, которым импонировала беспощадная
правдивость писателя и его недемонстративная любовь к утра-
ченной родине. В . Вейдле назвал «Бегство» «умной, трезвой и
горькой» книгой, о которой русские эмигранты будут помнить
«как о самой истинной и точной картине тех страшных, близ-
ких и уже далеких лет»72
.
Но фило софская проблематика три-
логии не вызвала живого отклика у большинства критиков и
читателей русского зарубежья, что в немалой степени объясня-
ется сложно стью, многомерностью художественной структуры
входящих в нее произведений. Автор ведет диалог с читателем
через поэтику названий, систему лейтмотивов, структуру «текст
в тексте». Как было замечено Г. Газдановым, для среднего чи-
80
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
тателя, интересующегося преимущественно интригой, подлин-
ный смысл алдановских произведений остается недоступным:
«Автор пишет одно, читатель понимает другое»73
. В. Набоков в
рецензии на второй том «Пещеры» также обращает внимание на
неадекватность читательского восприятия природе алдановско-
го художественного мышления: «Думаю, что не всякий, прогло-
тив этот второй том “Пещеры” (Алдановым библиофаг питает-
ся неряшливо и торопливо), оценит полностью очаровательную
правильность строения, изысканную музыкальность авторской
мысли»74
.
В послесловии ко второму тому «Пещеры» Алданов, пред-
лагая читателям ключ к своим произведениям, делает акцент на
символическом характере нового романного цикла: «<...> насто-
ящая трилогия есть произведение символическое, со всеми не-
достатками этого литературного рода <...>» (4, 410).
Символический план повествования связан в цикле рома-
нов «Ключ» — «Бегство» — «Пещера» с образом Александра
Михайловича Брауна — автора философской «книги счетов»
«Ключ». Введение в трилогию фигуры ученого-химика, фило-
софа и писателя в одном лице является маркером авторского
присутствия в тексте. В книге «Загадка Толстого», размышляя
о способах воплощения авторского сознания в художественных
произведениях своего кумира, Алданов обращает внимание на
то, что «в них исповедь подается в розницу и, главное, под псев-
донимом. Иртеньев, Оленин, Нехлюдов, Левин, каждый из этих
людей, конечно, немного — сам Толстой, но только немного и не
совсем: Федот, да не тот». Показательно, что к этому суждению
Алданов делает в сно ске примечание: герои Толстого «лишены
художественного гения их автора. Замечательно то обстоятель-
ство, что ни в одном из своих произведений Толстой не избрал
героем писателя»75
.
Автор трилогии не только избирает героем писателя, но и
наделяет его дарованием, соприродным собственному худо-
81
«ФИЛОСОФСКАЯ КНИГА СЧЕТОВ»: «КЛЮЧ» — «БЕГСТВО» — «ПЕЩЕРА»
жественному мышлению. При этом он не стремится к прямо-
му лирико-публицистическому высказыванию, выступая «под
маской»: образ Брауна отчетливо литературен. Герой отража-
ется в разных «зеркалах», одна из его ведущих черт — «двой-
ничество»: Браун — двойник Федосьева76
, в каком-то смыс-
ле — двойник Фишера. В системе литературных отражений он
спроецирован на образы двух героев «Фауста» Гёте: обладает
мефистофелевскими чертами и фаустовским стремлением к по-
знанию, сближающим его с автором. Браун продолжает ряд ал-
дановских персонажей, галерею которых открывают ваятель,
Баратаев, Пьер Ламор из тетралогии «Мыслитель». Безусловно,
фаустовское начало — то «внутренне подлинное», что опреде-
ляет сущность героя (его мир В), а мефистофелевское — то, «ка-
ким он представляется людям» (мир А). О «фаустовском пути»
Брауна говорит в романе Федосьев, побуждая Брауна «испове-
доваться» об уже пройденных этапах духовных исканий. Путь
Брауна предстает как опыт испытания идей, познания сущно сти
человека и мироздания: разочарование в философии как спосо-
бе выработки «твердого философского мировоззрения», разоча-
рование в ученых и о сознание ограниченно сти науки, которая
не «может заменить бессмертие души», неверие в дело — не-
приятие оптимистической финальной сцены «Фауста» Гёте, с
осушением болот и о становившимся мгновением. Показательно
это акцентирование в диалоге Брауна и Федосьева именно фаус-
товского код а :
«— Нравственный человек, ко гд а же вы дойдете до настоя-
щего?
—
До какого настоящего?
—
<...> До дела...Ведь и Фауст кончает делом: болота, что
ли, осушает.
—
Это литературная натяжка. И никогда Фауст не мог ска-
зать мгновению: остановись, прекрасно ты!.. Правда, он тотчас
и умер» (3, 398).
82
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
И. Макрушина справедливо отмечает, что писатель «редуци-
рует масштаб фаустовского героя ХХ века, бессильного перед
катастрофическим потоком истории. <. . .> Алданов показывает
трагедию современного Фауста, по стигшего ложь и суету всех
жизненных обольщений»77
. В то же время именно этому персо-
нажу передоверено написание новеллы «Деверу», в которой в
художественной форме ставятся значимые для автора вопросы
философии истории (судьбы и случая), гно сеологии (методов
познания мира, спроецированных на идеи Платона и Декарта),
а на примере его биографии решается проблема экзистенциаль-
ного выбора — осознанного ухода — самоубийства. Причем к
самоубийству его приводят как нежелание «впасть в идиотизм»
(бренность износившего ся тела), так и отсутствие дела (бес-
смысленность существования).
Алданов-романист играет с читателем, то сближаясь со
своим персонажем, то удаляясь от него. Подставная фигура
писателя-мыслителя позволяет Алданову передоверить ему
свои философские размышления, включив фрагменты из «книги
счетов» «Ключ» в структуру повествования, и в то же время из-
бежать открытой публицистичности, взглянуть на свои идеи «со
стороны».
В новелле «Деверу», входящей во вторую часть романа «Пе-
щера» в качестве структуры «текст в тексте», события отнесены
к эпохе Тридцатилетней войны XVII века. Среди ее героев —
исторические личности — Валленштейн, Тили, Декарт. Сюжет-
ную основу новеллы определяет история жизни Валленштейна
и его смерть от руки наемного убийцы Деверу. Новелла вклю-
чается в структуру романа «Пещера» фрагментарно, без объяс-
нения ее литературного характера и обозначения границ текста.
Маркером структуры «текст в тексте» является лишь стиль по-
вествования, представляющий собой язык более раннего време-
ни. Новелла открывается подлинным гороскопом Валленштей-
на, составленным Кеплером. В других случаях автор стилизует
83
«ФИЛОСОФСКАЯ КНИГА СЧЕТОВ»: «КЛЮЧ» — «БЕГСТВО» — «ПЕЩЕРА»
рассказ о событиях в духе изображаемой эпохи. Наиболее сти-
листически отмеченными являются кульминационные эпизоды
новеллы: отставка Валленштейна (глава XI), гибель Магдебурга
(глава XVIII), убийство Валленштейна (глава XXIII), заключи-
тельный монолог Декарта (глава XXX).
Фрагментарное включение текста новеллы в повествование
о современности позволяет провести параллели между эпоха-
ми — войнами и революциями ХХ века и событиями ХVII сто-
летия. «Реальный» текст романа и текст вставной новеллы всту-
пают в диалогические отношения благодаря повторяющимся
сюжетно-композиционным ситуациям, сопо ставимости героев и
созвучно сти их высказываний.
По замыслу Брауна, новелла должна на другом языке прояс-
нить смысл его философской книги, одновременно она актуали-
зирует центральные идеи автора трилогии — судьбы и случая78
.
Показательно, что подобно автору «Пещеры», предуведомляю-
щему читателя о символической природе произведения, Браун,
рассказывая Мусе о новелле, характеризует ее как «символиче-
скую» и «стилизованную» (4, 344). В новеллистическом сюжете,
параллельном основному, появляется «двойник» Брауна — его
alter ego — Декарт. Философские суждения Брауна и Декарта,
стилистически отличающиеся друг от друга, создают единое
смысловое пространство.
В. Набоков в рецензии на второй том «Пещеры» выявляет
органично сть включения новеллы «Деверу» в структуру худо-
жественного целого: «<...> было бы глупой ошибкой жадно из-
влечь и вылизать “новеллу”, которая вовсе не является искус-
ственно вкрапленной, искусственно размещенной в романе, а
напротив тонко связана с его основным ритмом и, если возвра-
щается вновь и вновь, нарастая и переливаясь, то не для под-
дразнивания праздного любопытства (и уж, конечно, не ради
литературной игры), а для вернейшего, внутреннейшего изо-
бражения главного лица в романе, написавшего “новеллу”, —
84
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
Брауна»79
. «Брауновская новелла, проникнутая высокой прохла-
дой, выдержанная в синих тонах, дает всему роману тот просвет
в небо, которого не хватало ему»80
.
Передоверяя Брауну создание книги «Ключ», философские
цитаты из которой включаются в текст первого романа, а худо-
жественный фрагмент — новелла «Деверу» — в завершающий
роман, автор трилогии усложняет повествование. В «Пещере»
благодаря введению новеллы удваивается пространственно-
временная структура, расширяются горизонты исторического
пространства, из которого выцеживается опыт. В новеллу введе-
ны символические эпизоды — игры в ко сти/карты, символиче-
ский образ «магдебургской кошки», образ Декарта.
Показательно, что название первого романа трилогии
«Ключ» — «Бегство» — «Пещера» совпадает с названием кни-
ги, которую Браун заканчивает в финале «Пещеры», а мотив
ключа, являющийся одним из центральных, на протяжении три-
логии постоянно наращивает свое смысловое поле. В первом
романе сюжетный мотив поиска второго ключа от квартиры,
гд е умер Фишер, перерастает в мотив поиска ключа к разгадке
смерти Фишера следователем Яценко и начальником тайной по-
лиции Федосьевым. Включение в диалоги Брауна и Федосьева
проблем человеческого сознания (существования миров А и В
и мотива утраты ключа из одного мира в другой) выводит к раз-
мышлениям о природе человека как онтологического существа.
А сам алдановский роман, вбирающий философские суждения
из книги Брауна, становится ключом к трагедии русской рево-
люции. В завершающем трилогию романе мотив ключа, вступая
во взаимодействие с мотивом пещеры, восходящим к символу
пещеры в VII книге «Государства» Платона, обретает значение
метода познания мира и выстраивания человеком своей биогра-
фии. Эти смыслы представлены Декартом — героем новеллы
«Деверу» из брауновской книги «Ключ»: «Мой выход вы види-
85
«ФИЛОСОФСКАЯ КНИГА СЧЕТОВ»: «КЛЮЧ» — «БЕГСТВО» — «ПЕЩЕРА»
те: вот перед вами ключ. Кто может, должен спасаться бегством
на высоты <...>» (4, 386).
Декарт, который выступает в новелле в роли комментато-
ра изображенных в ней событий, абсолютизирующий мысль,
а не действие, верящий в воздействие случая на жизнь челове-
ка, является одновременно alter ego Брауна и, в контексте все-
го произведения, автора. В финальной части новеллы Брауна,
находящейся в «сильной позиции» (в финале трилогии Алда-
нова), именно Декарт проговаривает те мысли, которые в пред-
шествующих частях новеллы были высказаны художественно:
об опасно стях организованной борьбы со злом, которая нередко
приводит к еще большему злу; об относительности представле-
ний о добре и зле в человеке; о роли случая в истории. Благода-
ря введению в романное повествование философской позиции
Декарта, явленной через слово героя, Алданов придает тексту
идеологическую о строту, философскую насыщенность, а диало-
гу идей — глубину.
Брауновский Декарт является воплощением основного
принципа Алданова — веры в разум, но веры отнюдь не фана-
тической: «Никто из живших до меня людей не верил крепче,
чем я, в мощь и в права разума. Я не отказываюсь и сейчас от
этой веры, но фанатиком разума я не буду: этого не стоит и он»
(4, 383—384). А в основном повествовании этому декартовско-
му утверждению предшествует признание Брауна в диалоге с
Клервиллем: «— Я знаю, вы меня стилизуете под какого-то про-
винциального демона <...>. Если хотите, я рационалист: слово
не очень ясное. Но рационалист я без подобающего рационали-
сту энтузиазма и, главное, без малейшей веры в торжество разу-
ма» (4, 141).
Алдановское кредо, высказанное Декартом: «Вы говори-
те, что в человеке исконно добро; зло только наносное нача-
ло, созданное дурными учреждениями мира. Можно сказать
86
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
и обратное: человек неумен, человек низок, человек в особен-
ности слаб, и спасают нас от Деверу только вековые учрежде-
ния мира, как бы плохи они ни были. Вывод из обоих преуве-
личенных утверждений будет в сущно сти один и тот же. Люди,
любующиеся глупостью и низо стью людей, тупые моральные
самоубийцы. Ком у этот мир не нравится, тот в любую минуту
волен уйти в другой: незачем отравлять жизнь себе и товарищам
по сомнительному несчастью. В месте же общественном, как
эта планета, надо вести себя по правилам. Настоящий человек
верен себе и в разбойничьей берлоге, и в доме умалишенных,
хоть по мере возможно сти следует держаться подальше от раз-
бойников и от сумасшедших (4, 384).
Позиция Декарта («<...> никому в мире не по пути ни с кем,
нет дорог совершенно параллельных» — 4, 383), не признаю-
щего возможности «общего решения» в выборе жизненной по-
зиции, коррелирует с утверждением Брауна, который на языке
платоновских образов отвергает вариант собственного спасения
в избранной Федо сьевым «пещере». Ушедшему в католический
монастырь Федосьеву Браун в предсмертном письме, в которое
он вкладывает текст новеллы, противопоставляет свою и декар-
товскую «пещеры»: «Вы, вероятно, восхваляли бы мне преиму-
щества Вашей пещеры перед моею. Я не мог бы ответить Вам
тем же: своей не очень удовлетворен и не засижусь в ней. Но
Ваша мне не годится. Искренно отдаю ей должное: ее достоин-
ству, красоте и величию. Церковь давно уже (почти незаметно
для нас) стала одной из добрых сил, все более редких в мире
(как все напоминающее людям, что они все-таки не совсем зве-
ри). Мне неясно, зачем Вы переменили веру. Если б от право-
славия осталась одна его несказанно-прекрасная панихида, то и
этого было бы достаточно для его “оправдания” — и, конечно,
не только эстетического. Но это Ваше дело. <. . .> Знаю только,
что мне с Вами не по пути и теперь» (4, 398). В новелле, по сло-
вам Брауна, предлагается «третий выход»: «<...> не Ваш и не
87
«ФИЛОСОФСКАЯ КНИГА СЧЕТОВ»: «КЛЮЧ» — «БЕГСТВО» — «ПЕЩЕРА»
мой. Общего, годного для всех решения задачи — о сновной за-
дачи существования — нет и, по-моему, быть не может. Думаю,
что третий выход самый лучший и достойный, — для него нуж-
но быть Декартом! Я не Декарт, хоть в меру сил, в лучшие свои
часы, старался жить как надо: на высотах» (4, 398).
«Подводя балансы» перед уходом из жизни, Браун пред-
лагает свою иерархию неотменимых жизненных ценностей:
«<...> самое волнующее из всего была политика, самое ценное,
самое разумное — наука, а самое лучшее, конечно, — иррацио-
нальное: музыка и любовь» (4, 353).
В финале завершающего трилогию романа декартовский
пласт повествования органично сплавляется с платоновским
через мотивы пещеры и самоубийства. Ух о д из жизни главно-
го героя — Брауна — воплощает один из спо собов спасения от
бессмысленности бытия. Браун, закончивший книгу и отпра-
вивший рукопись в типографию, тем самым освобождается от
дела, удерживающего его в жизни: «До вчерашнего дня было
оправдание: “Ключ”. Теперь книга окончена» (4, 388). Браун на-
зывает себя «вольноотпущенником смерти», цитируя определе-
ние своего героя Декарта, который именует так людей, которых
притягивает бездна непознаваемого, бездна смерти: «Через ты-
сячу лет любой школьник будет знать в тысячу раз больше меня.
Мир же станет тогда еще непонятнее, — даже если не спраши-
вать, зачем он существует. <. . .> Чем больше будем знать, тем по-
нятнее все будет глупцам, тем непонятнее умным и все тяжелее.
Быть может, мы и откроем эликсир вечной жизни. Но некоторым
из нас тогда придется искать от него противоядия. Этих призна-
ем вольноотпущенниками смерти. Страшно заглянуть им в про-
пасть, но трудно и отвести от нее взгляд: манит она, и голова
кружится. Что тяжелее преодолеть этим людям: радость бытия
или тягу к бездне? <...> Пожалеем же о людях, потерявших лю-
бовь к жизни, еще больше пожалеем о тех, которые ничего не
желают оставлять непостижимой воле рока» (4, 383).
88
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
В современных главах «Пещеры» ослабевает событийная на-
пряженность, характерная для «Ключа» и «Бегства». Это связано
не только с особенностями объекта изображения — эмигрант-
ский быт героев, но и с возрастанием роли экзистенциональной
и гносеологической проблематики, подспудно присутствующей
уже в первом романе трилогии. В третьем романе, завершающем
повествование, при всем интересе автора к социально-бытовым
и психологическим аспектам эмигрантской жизни, на первый
план выходят проблемы человеческого существования. Главное
для автора «Пещеры» — не умение человека приспособиться к
историческим обстоятельствам эпохи, а спо собность осознать
сущность происходящего. Поэтому Браун, терпящий крах, с жи-
тейской точки зрения, в философском контексте романа осмыс-
ляется как герой, спо собный «в условиях физической безысход-
ности <...> реализовать личностную, творческую способность к
освобождению, вступить в диалог с Небытием, а значит преодо-
леть границу между Ничто и Вечностью»81
. То сцепление исто-
рических обстоятельств, которое привело к революции в России
и последующей эмиграции, преодолевается свободным выбором
А. Брауна.
«Смерть Брауна безукоризненна, — пишет В. Набоков в ре-
цензии на “Пещеру”. — Холодок пробегает, ко гд а он ищет “бе с-
смертие” в энциклопедическом словаре»82
. Но до чтения словар-
ной статьи о бессмертии он пытается почитать платоновского
«Федона».
Мотив самоубийства — один из центральных в метатексто-
вом пространстве алдановских романов. Он возникает уже в
тетралогии «Мыслитель». В предисловии к роману «Девятое
термидора» писатель акцентирует внимание читателей на невы-
ясненно сти обстоятельств смерти Робеспьера (убийство или са-
моубийство), а в романе «Самоубийство», посвященном Первой
мировой войне и русским революциям, он получает символи-
ческое наполнение, будучи вынесен в название, которое играет
89
«ФИЛОСОФСКАЯ КНИГА СЧЕТОВ»: «КЛЮЧ» — «БЕГСТВО» — «ПЕЩЕРА»
смыслообразующую роль. При этом, начиная с первого («Девя-
тое термидора») и кончая итоговым романом («Самоубийство»),
данный мотив спроецирован на платоновский текст, а именно,
на описание Платоном в «Федоне» смерти Сократа, и содержит
основной платоновский мотив — освобождение. «Прообразом»
смерти Брауна в «Пещере» является смерть русского философа
и алхимика Баратаева в романе «Заговор». Запись в дневнике
Баратаева раскрывает во сприятие героем собственного состоя-
ния и проясняет причины самоубийства: «Непостижимое, отвра-
тительное событие свалилось на меня: старость. Гробовой червь
подстерегает меня, и время нельзя повернуть вспять. Существо-
вание других, живущих, которых я переносил с трудом, будет
продолжаться без меня. Всё обновляется <...>» (1, 432). Прямым
указанием на платоновский претекст служит последние слово в
дневнике Баратаева: «Штааль разобрал ещё последнее слово —
delivrance (освобождение)» (2, 307)83.
В романах Алданова упоминание имен Платона, Сократа
или названия книги «Федон» являются сигналами платоновско-
го подтекста мотива самоубийства. Через платоновский претекст
входит в романы М. Алданова тема бессмертия души и земного
бессмертия человеческой деятельности. Готовясь к смерти, Бра-
ун ищет и не находит на полке с книгами «Федона» Платона:
«Теперь, кажется, все? Разве “Федона” почитать? <...> разыскал
томики, но “Федона” среди них не оказалось. “До садно. Так и
не буду до вечера знать, есть ли бессмертие”, — подумал он, сам
удивляясь странному тону своих чувств <...> Разве в энцикло-
педическом словаре спешно навести справку...» (4, 390—391).
В романе «Самоубийство» на столике у супругов Ласточки-
ных, принявших решение уйти из жизни, также лежит томик
Платона. Платоновской реминисценцией является в романах
Алданова и способ самоубийства, отсылающий читателя к смер-
ти Сократа: алхимик Баратаев, которого Пьер Ламор называет
«неудачным Декартом» (2, 305), умирает при невыясненных об-
90
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
стоятельствах, видимо, отравившись созданным им эликсиром;
Браун вдыхает ядовитые пары синильной кислоты; Ласточки-
ны выпивают яд. Но Алданов, вводя мотив самоубийства, пере-
осмысляет смерть Сократа, самоубийство которого было вклю-
чено в казнь, приводимую в исполнение афинским судом. Герои
писателя (Браун, Ласточкины) отказываются от жизни, спасаясь
от безумия (абсурдности) мира.
Историческая и антропологическая проблематика романов
М. Алданова, благодаря включению в контекст платоновских
размышлений о человеке и мире, обретает глубину и много-
мерность философского осмысления. Платоновский претекст
вводится в романы М. Алданова на мотивном уровне. В произ-
ведениях писателя тема бессмертия души и земного бессмер-
тия человеческой деятельно сти в различные эпохи оказываются
связанными с философией Платона, с самоубийством философа
Сократа, положенного в основу сюжета диалога «Федон», при-
обретая специфику антропологической проблемы Нового вре-
мени84
.
На ценностном уровне предлагаемый в алдановских романах
выход близок не столько концепции Платона, сколько идеям со-
временных писателю философов-экзистенциалистов, для кото-
рых самоубийство становится единственным возможным и разу-
мным выходом для человека в ХХ веке: «Помимо человеческого
ума нет абсурда. Следовательно, вместе со смертью исчезает и
абсурд, как и все остальное»85
.
Свидетельством близости раз-
мышлений Алданова и концепции человеческого существования
в экзистенциальной философии могут косвенно служить его вы-
сказывания в философско-публицистической книге «Ульмская
ночь. Фило софия случая»: «Я упомянул об экзистенциалистах
потому, что их учение имеет прямое отношение к нашей бесе-
де <...>»86
. Автор называет Кьеркегора, Сартра; Ясперса считает
«самым замечательным из экзистенциалистов», а его страницы
о смерти ставит в один ряд с Платоном и Шопенгауэром87
.
91
ЭСХАТОЛОГИЯ СОВРЕМЕННОСТИ: «НАЧАЛО КОНЦА»
Браун — первый образ писателя в художественном мире
М. Алданова. Создатель трилогии «Ключ» — «Бегство» — «Пе-
щера» наделяет своего героя сознанием символического харак-
тера происходящих событий, передоверяет ему рефлексию по
широкому кругу философских проблем. Вслед за Брауном по-
явятся Вермандуа («Начало конца»), Виктор Яценко («Живи как
хочешь»), представляющие вариации образов писателей, свое-
образных alter ego автора.
Эсхатология современности: «Начало конца»
1930-е годы — время расширения творческого диапазона
Алданова-художника: он пишет пьесу, философские повести,
вынашивает кинематографические планы, которым не суждено
было о существиться88, завершает трилогию «Ключ» — «Бег-
ство» — «Пещера», создает роман «Начало конца» о «конце
свободы и культуры» в современной Европе, принимает участие
в дискуссии об эмигрантской литературе, публикует очерки и
литературно-критические статьи. М . Алданов — один из немно-
гих писателей-эмигрантов, живущий литературным трудом, его
работоспособность поражает современников. Но, судя по при-
знаниям в письмах близким друзьям, в эти годы к нему прихо-
дят усталость и разочарование в литературе, вызванные неопре-
деленностью исторических перспектив и понижением статуса
литератора в современном идеологизированном мире. В письме
от 21 февраля 1931 года Алданов благодарит Бунина за лестный
отзыв об отрывке из «Бегства», планирует скоро закончить ро-
ман и признается: «Но если б Вы знали, как литература мне на-
доела и как тяготит меня то, что надо писать, писать — иначе
останешься на улице (а, может быть, останемся все равно, даже
продолжая писать). “Бегство” я надеюсь месяца через 2—3 ко н-
чить, — начал писать (и печатать в “Днях”) “Ключ” больше
92
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
семи лет тому назад. В газеты я полтора года ничего (кроме “за-
казов”) не давал, — только отрывки из беллетристики, вслед-
ствие чего из этих отрывков образовалась книга (“10 симф.”),
которая на днях появится. Но что же дальше?..»89.
На отношение к профессии, являющейся для Алданова не
просто ремеслом, а событием духовной жизни90
, влияет стано-
вящееся все более очевидным в 1930-е годы подчинение искус-
ства идеологии: в первую очередь в сталинской России и гит-
леровской Германии. В письме В.Н . Муромцевой-Буниной от
12 сентября 1933 года Алданов негодует против «гнусного под-
халимства, лести Сталину на каждом шагу» в романе М. Шоло-
хова «Поднятая целина» и оценивает его как псевдолитературу:
«<...>ведь только слепой не увидит, что это совершенная маку-
латура <...> Почти то же самое теперь происходит в Германии...
Нет, надо бросать это милое ремесло. Оно во всем мире доста-
точно испакощено»91.
Писателя все больше тревожит европейская политическая
и духовная атмо сфера: он пристально следит за формировани-
ем тоталитарных режимов в России и Германии, осознает опас-
ность их противостояния, всматривается в личности вождей —
Сталина и Гитлера. В очерке «Сталин» (1927, переиздание 1932)
Алданов выявляет обстоятельства политической карьеры своего
героя. Стремясь к объективности, он отмечает волевые качества
Сталина, его неординарность, но главным, неутешительным,
итогом проведенного исследования является вывод о диктатор-
ской природе его власти: «Сталин залит кровью так густо, как
никто другой из ныне живущих людей, за исключением Троцко-
го и Зиновьева». «Но диктаторское ремесло он понимает недур-
но <...> Что именно не хватает Сталину? Культуры? Не думаю:
зачем этим людям культура? Их штамповальный мыслительный
аппарат работает сам собою — у всех приблизительно одина-
ко во . “Теоретиков” Сталин всегда найдет сколько угодно, чего
бы он ни захотел»92
. В очерке о Гитлере, написанном еще до его
93
ЭСХАТОЛОГИЯ СОВРЕМЕННОСТИ: «НАЧАЛО КОНЦА»
прихода к власти («Гитлер», 1932), Алданов высказывает убеж-
дение, что он являет собой тот тип политика, который делает
современную историю: «Я в своих очерках не ставлю себе ни-
каких политических целей и стараюсь соблюдать совершенное
беспристрастие. Скажу поэтому, что Гитлер человек выдающий-
ся. Ему одному в современной Германии уда л о с ь создать боль-
шое движение: как это ни печально, он делает историю (вы-
делено мной. — Т.Д.)»93
. Не берясь предсказывать дальнейшее
развитие событий в Германии и в Европе в целом, Алданов обо-
значает возможные варианты развития исторического сценария:
«История предоставила расизму выбор между анекдотом — и
кровью»94
. А завершая очерк, обращается к музыкальным мета-
форам для характеристики Гитлера как «ведущего голо са» со-
временной политики: «Гёте сравнивал историю человечества с
фугой, в которой разным народам последовательно принадле-
жит “ведущий голос”. Ведущий голос может и фальшивить: на
целых периодах в жизни того или другого народа человечество,
бывает, учится: вот как не надо делать историю!»95
.
Художественному осмыслению современного состояния
мира посвящен роман «Начало конца», который писался по го-
рячим следам событий, среди которых политические процес-
сы в советской России, война в Испании, угроза Второй миро-
вой войны. Первая часть романа и некоторые главы из второй
части публиковалась в «Современных записках» с 1936 по
1940 год, отдельное издание первой части вышло в Париже в
1939 году96
. У второй части романа оказалась весьма драмати-
ческая судьба, связанная с перипетиями биографии М. Алда-
нова: бегством в Ниццу из оккупированного немцами Парижа,
в котором было опасно оставаться автору очерка о Гитлере,
а затем эмиграция в Америку. Рукопись была потеряна при
отъезде. В письме М. Осоргину от 13 августа 1940 года Алда-
нов повествует о потере рукописи романа при отъезде из Па-
рижа в Ниццу: «Вещи мои все целы, за исключением главной:
94
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
на Аустерлицком вокзале моя теща потеряла рукопись конца
моей книги “Начало конца”. Хотя она теперь никому не нуж-
на и печатать книгу негде и незачем, я был чрезвычайно рас-
строен и не знаю, удастся ли восстановить все по памяти. Если
свое и восстановлю, то не могу цитировать по памяти чужое.
А там у меня Вермандуа высказывает свои мысли по поводу
разных редкостных книг, которые нигде, кроме Национальной
библиотеки, достать нельзя. Для человечества, разумеется, по-
теря невелика, но автору, по человеческой глупости его, крайне
досадно, тем более что он гордится (тоже по глупости): начал
писать и печатать “Начало конца” (культуры и свободы) четы-
ре года тому назад.<. ..>»97
. Утраченный текст пришлось заме-
нить новым.
В Америке писатель не сразу находит издателя для рома-
на, по его мнению, из-за антибольшевистской направленно-
сти произведения98. В 1942 году во втором и третьем номерах
«Нового журнала», созданного по инициативе М. Алданова и
М. Цетлина, печатаются пропущенные главы и окончание «На-
чала конца», однако не по порядку глав, а по сюжетным лини-
ям. При этом заключительная глава была напечатана без самой
последней сцены, которая вошла в прижизненное издание ро-
мана на английском языке. Роман имел большой успех у крити-
ков, 25 января 1943 года он был удостоен выбора Клуба книги
месяца. Алданов пишет об этом Набокову: «Успех и неожидан-
ный и, говорю искренне, едва ли заслуженный. Во всяком слу-
чае, Ваш “Себастьян Найт” имел больше литературных прав»99
.
Возможно, в подобной оценке сказалось не только признание
превосходства художественного дарования В. Набокова, но и
свойственная писателю психологическая особенность — неудо-
влетворенность собственным творчеством, о которой в романе
«Начало конца» размышляет писатель Вермандуа: «Он знал, что
тут психологический обман, происходящий от несоответствия
слова сказанного слову задуманному: все свое всегда кажется
95
ЭСХАТОЛОГИЯ СОВРЕМЕННОСТИ: «НАЧАЛО КОНЦА»
хуже, чем чужое, — в чужом романе та же фраза его не задела
бы» (4, 69).
На русском языке полный текст романа вышел отдельным
изданием впервые в 1995 году100.
Романный контрапункт
П. Бицилли в рецензии на первую часть романа дает высо-
кую оценку «Началу конца», в котором, по его мнению, главной
героиней является отточенная ироническая мысль автора: «Эта
книга — едва ли не самое удачное из всех художественных про-
изведений Алданова, так как в ней он ни разу не выходит из
границ той области, гд е он, действительно, хозяин — области
иронии. Ирония убивает жизнь (le ridicule tue), но именно поэ-
тому она иногда необходима: бывают моменты, моменты распа-
да “органичности” жизни, ко гд а приходится следовать методам
анатомов и физиологов, для того, чтобы увидеть в ней то, чего
иначе увидеть нельзя; моменты, ко гд а сознательный человек
вынужден вынырнуть из жизненного потока (выделено авто-
ром. — Т.Д .)»101
. Форма «романа-фуги» (подобно «Контрапунк-
ту» О. Хаксли и «Фальшивомонетчикам» А. Жида), по мнению
рецензента, как нельзя более соответствует изображаемому в
«Начале конца» времени, в котором жизни людей не «сплетают-
ся» в одну общую жизнь, «почему в “Начале конца” и нет ника-
ко й “интриги” (дословно — “сплетение”), а только ряд череду-
ющихся отрывочных эпизодов <...> такая “внешняя” форма как
раз наиболее соответствует “внутренней”»
102
.
Но при всей мозаичности повествования, в котором па-
раллельно развивается несколько сюжетных линий, перекре-
щивающихся, на первый взгляд, случайно и непредсказуемо,
между ними есть внутренняя «музыкальная» (лейтмотивная)
связь — «сюжетные и идеологические линии рифмуются и
пересекаются»103
.
Через эсхатологические пророчества, восхо-
96
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
дящие к Библии, Ницше, «Родрику» Пушкина, мысли о смерти
главных героев вводится в роман ведущая «музыкальная тема»,
вынесенная в название.
В «Начале конца» основная романная коллизия — состоя-
ние современного мира и человека. Судьбы героев, при всей
реалистичности изображения, не являются главным объектом
художественного осмысления. «Жизнеподобие» романа состоит
в следовании автором тому «фуговому » построению повество-
вания, которое соответствует ходу истории в ее «музыкальном
понимании». «Го л о с а » героев вступают поочередно, исполняя
свою «партию», подобно тому как это происходит в истории на-
родов, где каждому из них в разное время принадлежит «веду-
щий голос».
Выверенная композиция позволяет автору держать читателя
в постоянном напряжении, меняя повествовательные регистры
и вводя новые жизненные и интеллектуальные коллизии. В этом
произведении писатель в полной мере использует возможности
романа как самой свободной формы искусства, соединяя и по-
эзию, и драму, и публицистику, и фило софию. В статье «О ро-
мане» М. Алданов иронизирует по поводу склонно сти крити-
ко в «время от времени хоронить тот или иной вид искусства»,
в частности, роман, и высказывает свое представление о неис-
черпаемых возможностях и синтетической природе жанра104
.
Цитируя наиболее авторитетные для себя суждения писателей
и критиков о романе: «сила психологического анализа», «остро-
та социальных, философских и этических проблем» (Слоним),
«действие, характеры, стиль» (Стендаль), — Алданов дела-
ет акцент на роли автора-творца, который, будучи «обезьяной
Бога» (Мориак), «создает жизнь» и «никаким числом “комби-
наций” он не связан»105
. П ри этом формальный поиск в романе
не самоцель, он должен «оправдываться» служением большой
идее: «<...> без служения большому делу роман в настоящее
97
ЭСХАТОЛОГИЯ СОВРЕМЕННОСТИ: «НАЧАЛО КОНЦА»
время невозможен или, вернее, не интересен, да и “не имеет
будущего”»
106
.
В романе «Начало конца» авторская идея преподносится, как
и у Толстого, «в розницу» — разные герои становятся вырази-
телями ее отдельных граней. При этом единство повествованию
придает система лейтмотивов, в процессе варьирования которых
формируется многомерное смысловое пространство, с домини-
рующим символическим метамотивом «начала конца». Интер-
текстуальная структура повествования является одним из основ-
ных источников мотивов, восходящих к Библии, высказываниям
великих людей, литературным текстам, среди которых особое
место занимают отсылки к произведениям Достоевского.
Временем действия в романе является середина 1930-х го-
дов, ко гд а в мире начинает остро ощущаться возможность новой
мировой войны, ко гд а две силы — фашистская Германия и ста-
линская Россия — начинают представлять угрозу европейской
цивилизации. Местом действия является Европа — Германия,
Франция, Испания. Но проблемы, которые ставит автор — «на-
чало конца» европейской культуры и свободы — побуждают его
постоянно обращаться к историческому эксперименту в Ро ссии,
политическая жизнь в которой подходит к своей кульминации —
процессам 1937—1938 годов.
«Начало конца» — философский, политический, социально-
психологический, уголовный роман и одновременно роман о
художнике, о природе творчества. Его о сновные сюжетные ли-
нии связаны с судьбами и прозрениями героев, представляющих
разные срезы современно сти: это советские люди, оказавшиеся
в Европе (Вислиценус, Кангаров-Московский, Тамарин), каж-
дый из которых переживает свое «начало конца»; известный
французский писатель Вермандуа, испытывающий на склоне
лет разочарование в литературе, постигающий неподлинность
существования; двадцатилетний секретарь Вермандуа Альве-
98
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
ра — молодой анархист, вынашивающий и совершающий «на-
учное» убийство (алдановский вариант Раскольникова).
Писатель исследует психологию советских людей, которые,
оказавшись за границей, получают шанс взглянуть на свою
жизнь со стороны, разобраться в своих отношениях с властью.
В качестве места встречи героев, представляющих разные типы
советских людей, которые, скорее всего, не пересеклись бы в
России, автор использует ситуацию путешествия. В междуна-
родном вагоне поезда, прибывающего из советской Москвы в
фашистскую Германию, повествователь сводит вместе несколь-
ких уже немолодых персонажей. Среди них — советский посол
Кангаров-Московский, направляющийся в одну из «далеких и
менее важных монархических стран» (IV, 29); профессиональ-
ный революционер, член Коминтерна Вислиценус, пользую-
щийся дипломатическим прикрытием, и бывший генерал-майор
царской армии, а ныне командарм 2-го ранга Тамарин, направ-
ляющийся в Париж, а затем откомандированный в Испанию.
Ко гда -то они сделали свой выбор — связали жизнь с больше-
вистской властью, теперь в середине 1930-х, накануне новых
политических потрясений в России, каждый из них пытается
оправдать этот шаг. Алданов изображает героев, находящихся
в «пороговой ситуации». Предчувствуя приближение мировой
войны, остро ощущая атмосферу «слома времен», они пытаются
понять происходящее, сохранив незыблемость идейных устано-
вок. На первых порах им это удается.
Роман начинается со сна-кошмара, преследующего челове-
ка, называвшего себя Вислиценусом: «Выстрелы, кровь, погоня,
лес, чаща, зажатый в руке револьвер с взведенным курком <...>
все то, что как будто бывает лишь в кинематографе, но с ним
было в жизни, в его странной жизни, точно составленной в под-
ражание плохому неправдоподобному фильму» (IV, 21). Героя
преследует его террористическое прошлое, которое у коллег по
партии, о собенно у его молодых представительниц женского
99
ЭСХАТОЛОГИЯ СОВРЕМЕННОСТИ: «НАЧАЛО КОНЦА»
пола, вызывает почтительный испуг. Сам же он не склонен его
романтизировать: «Вислиценус знал, что ему с почтительным
испугом приписывают в прошлом самые страшные террори-
стические акты. “Мог бы стать в провинции первым любовни-
ком <...>”», — иронизирует он (IV, 23).
Псевдоним героя, попавшийся ему случайно «в какой-то хи-
мической книге» (IV, 24), понравило сь ему «своей звучной не-
определенностью» (IV, 24). Но читатель, являющийся знатоком
творчества Алданова, понимает неслучайность авторской от-
сылки к имени немецкого химика-органика Йоханнеса Вислице-
нуса (1835—1902). Это маркер авторского присутствия. Начиная
с «Армагеддона», точка зрения химика в произведениях М. Ал-
данова репрезентирует одну из ипо стасей авторского «я».
Вислиценус наделяется весьма ценимыми самим писате-
лем качествами — склонно стью к самоанализу, самоиронией,
честностью перед самим собой, бесстрашием в додумывании
«неудобных» мыслей. Алданов воссоздает внутренние моноло-
ги персонажа, в которых на первый план выходит то «дневное»
сознание, цепляющееся за усвоенную некогда систему ценно-
стей, то «ночное», второе «я» («Кто-то в нем думал обо всем
этом, без его ведома, думал неизвестно зачем, неизвестно поче-
му» — IV, 21). Этот прием позволяет писателю, с одной сторо-
ны, раскрыть психологию человека, посвятившего свою жизнь
служению делу партии, с другой — высказать авторский взгляд
на политику Ленина-Сталина.
В начале романа Вислиценус, недавно узнавший о своей
серьезной болезни, подводит «предварительные итоги» жизни:
«Разочарование? Нет, особого разочарования нет. Море кро-
ви? Точно они в ту войну не пролили такого же моря! Интриги,
дрязги, ненависть под видом обожания? <...> Так было всегда»
(IV, 33). Во внутренний монолог героя по воле автора вторгает-
ся оценивающий голос наблюдателя, то ли двойника героя, то
ли повествователя: «Цепь силлогизмов, выработанная Ильичем
100
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
в 1918 году и при общей радости всеми усвоенная, оставалась
непоколебимой» (IV, 34). И далее в несобственно-прямой фор-
ме воссоздается логика ленинских силлогизмов, во спроизводи-
мая героем: «Идет великое дело, величайшее из дел, освобож-
дение трудящихся всего мира <...>. Да, великому делу, наряду с
людьми прекрасными и кристально чистыми, служат скверные
людишки. Только злой мелкий человечек может сделать из этого
выводы против дела. И во всех лагерях то же самое, у них вдо-
бавок и дело отвратительное. Что еще? Террор? Но правящие
классы никогда бы не отдали своей власти, своих денег <...> без
ожесточенного сопротивления. Их сопротивление можно было
сломить только террором. <. . .> Без “моря крови” у власти нель-
зя было бы продержаться и полугода. Перешли бы в историю в
лучшем случае с репутацией слабых, неумных и благородных
мечтателей, в худшем случае — с репутацией немецких при-
хвостней и изменников. И над нашей слабостью смеялись бы
люди, которые нас бы свергли! <...> Нет, уж лучше “море кро-
ви”, чем “дряблые интеллигенты!” — опять с вспышкой злобы
подумал он. Цепь силлогизмов оставалась непоколебленной, но
она просто его теперь не очень интересовала. Это было хуже
всего» (IV, 34).
Именно этому герою, по воле писателя, предстоит в ходе по-
вествования понять, что террор, который был развязан больше-
виками под руководством Ленина, унаследован в современном
мире го сударствами-соперниками: сталинской Россией и гит-
леровской Германией. В преддверии смерти он задается вопро-
сом: «Что же мы сделали? Для чего опоганили жизнь и себя?
Для чего отправили на тот свет миллионы людей? Для чего на-
учили весь мир никогда невиданному по беззастенчивости злу?
Объявили, что все позволено, показали, что все позволено <...>»
(IV, 311).
Алданов вводит в повествование о герое иррациональный
момент: его смерть оказывается повторением сна-кошмара, с
101
ЭСХАТОЛОГИЯ СОВРЕМЕННОСТИ: «НАЧАЛО КОНЦА»
которого начинается роман. Во сне «гнавшийся за ним впереди
других огромный, рыжий, со зверским лицом человек выхватил
кинжал. Мелькнул какой-то желтоватый дощатый ящик. Висли-
ценус про снулся, сердце у него стучало <...>» (IV, 21). В «реаль-
ности» Вислиценус, обнаруживший преследователей, пытается
ответить на вопро с: «Гестапо или ГПУ?». Он «почти бегом <...>
подошел к повороту. <. . .> совсем близко, очень медленно ехал
огромный автомобиль с низкими красными огнями. <. . .> Рядом
с шофером сидел рыжий человек с зверским лицом. “Это он! Но
где же я его видел?!” — задыхаясь от невыносимой боли, успел
подумать Вислиценус. Он схватился рукой за сердце. Мелькнул
желтоватый дощатый ящик» (IV, 315).
Образ человека со зверским лицом — современная вариа-
ция образа Деверу из новеллы Брауна в романе «Пещера». Со-
временные Деверу — это и миллионы бездумных исполнителей,
подчиняющихся приказу диктатора. Не случайно видя марширу-
ющих гитлеровских дружинников, «с общим у всех радостным,
самодовольным и тупым выражением», и испытывая к ним от-
вращение и ненависть, Вислиценус сравнивает их с молодежью,
марширующей в Москве — «такие же лица и такой же вид»
(IV, 22—23). Но и Альвера — герой-убийца, ненавидящий соци-
альные институты и людей, обо сновывающий свою идею пра-
вом сильной личности возвыситься над «дегенератами», пред-
стает как одна из вариаций современного Деверу. «Да, да, иду
нарушать человеческие и божеские законы, и никто из вас этого
не видит, и я вас всех совершенно презираю, как, верно, волк
презирает овец...» (IV, 151). Это особый вариант Деверу — тео-
ретика «научного» убийства, фанатически захваченного своей
асоциальной идеей. А в общем контексте повествования одной
из разновидностей Деверу, преумножающего зло в современном
мире, оказывается и Вислиценус, подчинивший жизнь револю-
ционной идее и ради высокой цели отдавший свои силы терро-
ристической деятельности.
102
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
Другой персонаж, о «начале конца» которого повествуется
в первой части романа, а во второй — о гибели в Испании —
командарм Тамарин. Ко гда -то во время Гражданский войны
он «поступил на советскую службу с намерением либо помочь
тем, кто произведет переворот, либо, улучив подходящую мину-
ту, перейти к белым. Из этого ничего не вышло. Переворот не
происходил <...> нужно было жить. Он пришел к мысли, что
можно служить России при любом строе», и он «служил ве-
рой и правдой» (IV, 41). И вот, оказавшись в Германии, выйдя
в ранний утренний час на перрон, он, «вздрагивая, гулял по
перрону », ощущая непривычную свободу, побеждаемую при-
вычным страхом: «Начала работу только газетная будка. Гене-
рал нерешительно оглянулся: его положение было очень проч-
ным, бояться как будто ничего не приходилось, но, может быть,
все-таки было бы лучше немецкой газеты не покупать (да еще
сразу, на первой станции: “набросился!”). Он рассердился и ку-
пил газету <...> “Собственно, теперь, при желании, можно было
бы остаться здесь совсем, — вдруг пришла ему в голову дикая
мысль. — Стать эмигрантом, как те... Вздор какой!.. Волновать-
ся не от чего, ну, жили так, теперь живем иначе... И они тоже не
совсем так живут, как раньше <...>”» (IV, 39), — успокоил себя
Тамарин. «В купе было тепло, он все еще вздрагивал» (IV, 39).
Приехав в Париж, Тамарин «со странным чувством» ощу-
щает «возвращение в прошлое», при этом в воспоминание о
дореволюционной парижской атмосфере примешивается опыт
советской жизни: «Из бесчисленных кофеен <...> доносились
гул, смех, музыка. “Да, зде сь ГПУ нет. Не убивай, не грабь, не
воруй — и тогда живи как хочешь. Вот это и есть буржуазная
мораль” (он невольно теперь употреблял такие слова)» (IV, 90).
Но возвращение в дореволюционное прошлое не могло состо-
яться ни в Германии, гд е к власти пришли фашисты, ни в Па-
риже, гд е обосновались бывшие сослуживцы, избравшие путь
эмиграции. Ко гд а , садясь в такси, он понимает, что шофер —
103
ЭСХАТОЛОГИЯ СОВРЕМЕННОСТИ: «НАЧАЛО КОНЦА»
«русский офицер, из тех», он «чуть было не отшатнулся к сле-
дующему автомобилю <...> чувство тревоги не покидало его
всю дорогу. Выйдя из автомобиля <...> Тамарин <...> нервно
подергиваясь, пошел дальше <...> “Но правы были мы, а не
они...”» (IV, 90—91). Накануне смерти он думает: «Да, тор-
жество зла, и я во всем участвую, дурак на службе у злодеев.
Впрочем, другие не лучше их, не умнее меня...» (IV, 364).
Мотив озноба героя получает в финале повествования о его
судьбе символическое наполнение. В . Набоков в письме М. Ал-
данову от 20 мая 1942 года пишет об изображении писателем
этого героя: «Я оценил композиционный озноб Тамарина, про-
дирающийся через всю главу »107
. Гибель Тамарина, заболевшего
в пути, находящего ся в лихорадке, не отдающего себе отчета в
том, что он делает, и потому оказавшего ся в эпицентре военных
действий, предстает и как случайная, и как предсказанная пуш-
кинскими строчками, которые читает он накануне смерти: «Он
сказал мне: — “Будь покоен, — Скоро, скоро удостоен — Бу-
дешь Царствия Небес, — Скоро странствию земному — Твоему
придет конец. — Уж готовит ангел смерти — Для тебя святой
венец”» (IV, 361).
Третий персонаж — посол Кангаров-Московский — типич-
ный партиец: «На службе он был требовательный, властный и
даже суровый начальник. Но вне службы они все равны, все
партийные товарищи, и тон шутливой фамильярно сти — разу-
меется, в известных пределах — вполне допустим <...> Так вел
себя и Ленин — поэтому он и был “Ильич”» (IV, 28). В лич-
ности Кангарова писатель выявляет неуверенность в будущем,
«почти физический страх» перед диктатором, свойственные
в 1930-е годы не только рядовым членам, но и заслуженным
членам партии («партийный стаж был зачислен Кангарову с
1911 года» — IV, 28). В духе толстовских описаний Алданов пе-
редает этот комплекс переживаний одной деталью: он акценти-
рует в портрете героя беспокойство в глазах, которое противоре-
104
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
чит его по стоянной улыбке: «Улыбка у него была всегда сладкая
и всегда разная: степень ее сладо сти зависела не от содержания
разговора, а от того, с кем он говорил. Но коричневые глаза его
никогда не отвечали улыбке, в них постоянно было беспокой-
ство; иногда они желтели и сразу становились очень злыми»
(IV, 27). У новоиспеченного посла есть личные причины для
внутренней тревоги: на прощальной аудиенции Сталин ему не-
двусмысленно дал понять, что его меньшевистская молодость
не забыта, «Кангаров-Московский вспоминал об аудиенции с са-
мым неприятным чувством» (IV, 29).
В романе «Начало конца» Алданов исследует психологию
советского человека, избрав в качестве центральных персона-
жей видных членов партии, а в качестве героев второго ряда —
молодых людей: стенографистку Надежду Ивановну, секретаря
посольства. Писатель индивидуализирует характеры героев:
Кангаров пошловат, в набоковском смысле слова; Вислиценус
«настоящий» — так оценивает его обер-гофмаршал во время
церемонии представления советского посольства королю; Та-
марин — профессиональный военный, любящий Россию, в
наименьшей степени затронутый идеологией. Но писателя ин-
тересует не только индивидуальная, но и социальная психоло-
гия, «типовое» сознание, которое героям удается преодолеть в
моменты наибольшей честно сти с самими собой. Ко гд а Тама-
рин и дипломат, встречающий советское посольство в Берлине,
узнают друг друга, повествователь говорит о них: «Они ко гд а -
то хорошо знали друг друга, много раз встречались во времена
доисторические — встречались в совершенно иной обстанов-
ке. Обоим стало и смешно, и весело, и стыдно <...> и в глазах у
каждого из них выразилось: “Что? И ты тоже? Да, и я служу та-
ко й же сволочи, ничего не поделаешь, кончилось наше время...”.
Больше им сказать друг другу было нечего» (IV, 51).
Вислиценус, приехав в Париж, совершает «сентименталь-
ное путешествие», паломничество, как он его сам называет, на
105
ЭСХАТОЛОГИЯ СОВРЕМЕННОСТИ: «НАЧАЛО КОНЦА»
ту улицу и к тому дому, гд е во время эмиграции жил Ленин:
«В доме за четверть века не изменилось решительно ничего <...>
Вислиценус как живого увидел Ленина, у этого самого окна, без
пиджака, с засученными рукавами по-провинциальному <...>
Зажигались огни. Откуда-то издали доно силась музыка. Вся их
жизнь ко гд а -то проходила в этом квартале, между домом Ленина
и типографией <...>» (IV, 111—112). Зайдя в их прежнюю кофей-
ню, герой представляет, как Ленин занимает центральное место
за его столом, «и вокруг него, как тогда, отвечая почтительным
смехом на незатейливые шутки, разместились полуголодные,
смешные, никому ненужные люди, однако чуть не перевернув-
шие весь мир. Теперь почти все они были в могиле или в тюрь-
ме. Самые известные недавно были казнены» (IV, 115).
Алданов передоверяет герою ключевые (для понимания со-
временной ситуации) размышления об итогах революции, о ее
последствиях не только для России, но и Европы. Революция
оценивается героем как опыт, произведенный «когортой полити-
ческого преступления» под руководством Ленина — игрока, ве-
дущего «свою большую игру, игру мизантропического, бесчело-
вечного социализма», которую он строил «на вековой ненависти
бедняков к богатым» (IV, 116). Но результаты опыта оказались
непредсказуемыми: «Опыт произведен. Оказалось, что челове-
ческая душа не выдерживает того предельного гнета, которому
мы ее подвергли, — под столь безграничным давлением люди
превращаются в слизь» (IV, 115). Вислиценус анализирует при-
чины неудачи эксперимента: «Ошибка комбинации заключалась
в том, что теория наша как-никак строилась на вере в человека,
на вере в его достоинство, в возможность и необходимость его
морального усовершенствования, — практика же всецело исхо-
дила из предпосылки, что человек глуп, что человек подл и что
надо его — о, временно, разумеется, временно! — для успеха,
ради идеи, сделать еще более глупым и подлым» (IV, 115). Это
привело к тому, что «вся наша история в последние годы све-
106
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
лась к схватке кандидатов в атаманы <...> Вот из-за чего про-
литы, льются, будут литься потоки крови — этого не предвидел
и Ленин. < . . .> компаса нет, никакой Полярной звезды не видно.
Атаманом оказался <...> наиболее смелый, твердый из кандида-
тов. < .. .> Умный, хитрый, решительный атаман так долго выду-
мывал преступления и подбрасывал народу преступников, пока
сам почти во все не поверил. Теперь настало царство полицей-
ской мифологии <...> А кто будет прав в историческом счете, не-
известно: может быть, Троцкий, может быть, Гитлер...» (IV, 117).
Едва ли не впервые в русской литературе ХХ века прозвуча-
ла на страницах романа «Начало конца» мысль о том, что пере-
няв «наши методы», немецкий фашизм быстро усвоил «данный
нами миру урок вседозволенности, беззастенчивости, безнака-
занно сти, они создали пресс, выкрашенный в другой цвет, но
столь же легко, успешно, безошибочно превращающий людей в
грязную слизь» (IV, 117). Предчувствуя приближающееся стол-
кновение между коммунизмом и фашизмом («Два человече-
ских стада выстроились одно против другого» — IV, 118), герой
высказывает характерное для носителя советской идеологии
стремление подтолкнуть исторический процесс: «Надо довести
дело до конца и довести его до конца скоро <...> Как ни ужасен
наш опыт, его надо распространить на ве сь мир» (IV, 118).
Романную ситуацию «Начала конца» определяет ощуще-
ние конца «личного и общего существования», если восполь-
зоваться образной «формулой» А. Платонова. В то время, ко гд а
персонажи, оказавшиеся в Европе, стремятся осмыслить суть
нравственных деформаций, привнесенных большевистской ре-
волюцией и проверяют свои идейные установки и принципы
на прочность, в Москве начинаются новые политические про-
цессы, о которых они узнают из газет: Кангаров «развернул
газетный лист — и помертвел: в Москве преданы суду лица,
еще недавно занимавшие самые высокие посты в государстве,
а теперь обвинявшиеся в самых ужасных преступлениях <...>
107
ЭСХАТОЛОГИЯ СОВРЕМЕННОСТИ: «НАЧАЛО КОНЦА»
Из телеграмм следовало, что обвиняемые во всем сознались и
покаялись. Однако на этом Кангаров даже не остановился: так
бессмысленны были обвинения. “Го споди, что же это он дела-
ет? — прошептал посол. — Ведь ближайшие соратники Ильи-
ча!”» (IV, 122). «Несмотря на горячую ванну, зубы его стучали.
Он опять все мысленно перебрал, обстоятельнее, точнее: “Нет,
такого ничего нет <...> Могут погубить только, если он захочет
погубить”» (IV, 123).
Гибнет Тамарин, исчезает Вислиценус, о сознает цинизм сво-
ей жизни Кангаров.
Европейский мир, как и советский, представлен героями,
переживающими «начало конца». Особое место в романе зани-
мают персонажи, являющиеся социально-нравственными анти-
подами — писатель Луи Этьенн Вермандуа, представляющий
точку зрения человека культуры, и его секретарь — бакалавр
Альвера, ненавидящий и презирающий людей и установленные
ими моральные нормы.
А. Чернышев считает, что детективный сюжет (убийство, со-
вершаемое молодым французом) введен Алдановым в роман из
опасения, что иначе «роман, где главная нагрузка падает на вну-
тренний монолог, окажется скучен». Исследователь утверждает,
что благодаря введению в сюжет романа убийства, «создается
видимость острой интриги, но эта история не бросает ново-
го света на главных действующих лиц <...>»108
. Но она бросает
новый свет на ситуацию «начала конца». Являясь одной из ва-
риаций ведущей темы произведения, детективный сюжет рас-
крывает одну из граней проблемы «личного и общего существо-
вания». Будучи включенным в повествование, он вводит в роман
тот срез реальности, которая находится за пределами жизни и
внимания его думающих героев. Это внутренний мир людей но-
вого поколения, которое готово разрушить устойчивые европей-
ские культурные ценности; гуманистические идеалы не прони-
кают в их сердце и сознание. И это тоже современная Франция.
108
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
История Альвера включается в роман фрагментарно, по
принципу вставной новеллы. Алданов подчеркивает параллель-
ность событий. В ХV главе Кангаров приезжает в ресторан, гд е
он дает обед, на котором в числе приглашенных должна быть
европейская знаменитость писатель Вермандуа. ХVI глава по-
священа размышлениям Вермандуа о творчестве и начинает-
ся она со слов: «А в это время Луи Этьенн Вермандуа <...>»
(IV, 136), а завершается его рождающимися в дороге мыслями
о том, «что к концу идет вся цивилизация. Будет, вероятно, но-
вая, но дрянная, еще неизмеримо более скверная, чем нынеш-
няя» (IV, 143). Вдруг он почувствовал, что дикари, которые
разрушат современную цивилизацию, уже зде сь: «<...> дика-
ри близко, совсем близко, дикари внешние и внутренние, что
он окружен дикарями и что по улицам этого лучшего, самого
цивилизованного в мире города сейчас, с наступлением ночи,
уже бродят всякие темные, таинственные, страшные люди и
замышляют ужасные преступления» (IV, 143). В следующей
за этими размышлениями ХVII главе мотив «современных ди-
карей» получает сюжетную реализацию: секретарь Вермандуа
Альвера, наметивший на этот день убийство одного из своих
работодателей — пожилого месье Шартье, в последний раз
проверяет прочность своих силлогизмов. Глава завершает-
ся его внутренним монологом, произносимым на вокзале по
пути в Лувесьен, где живет его жертва: «<...> было приятное
сознание, что никто из бесчисленных проходивших мимо него
людей ничего не может прочесть в его намерениях и чувствах.
“Да, да, иду нарушать человеческие и божеские законы <...>”»
(IV, 151). А на банкете в это время в несколько шутливой ма-
нере, соответствующей месту действия («для серьезного раз-
говора о таких предметах отдельный кабинет ресторана был
местом неподходящим» — IV, 152), Этьенн Вермандуа бле-
щет эрудицией, остроумием и пугает собравшихся эсхатоло-
гическими предсказаниями: «Пророк Исаия говорит <...> Ци-
109
ЭСХАТОЛОГИЯ СОВРЕМЕННОСТИ: «НАЧАЛО КОНЦА»
тирую и перевожу не дословно : “Шумен в горах гул многих
народов. Войте, ибо близок день Господень. Почти все будет
истреблено. Воздам вселенной за зло ее, и будет человек реже
золота, и задрожит земля на месте своем...” Нет злободневнее
публицистов, чем библейские пророки: ведь это написано точ-
но о нынешнем дне» (глава ХVIII — IV, 155). Убийство месье
Шартье, намеченное на 9 часов 15 минут вечера и происходя-
щее лишь на несколько минут позже, воссоздается в ХIХ гл а-
ве, прерывающей повествование об обеде. Таким образом, пи-
сатель достигает эффекта одновременности событий: беседа за
столом, о которой идет речь в ХХ и ХХI главах, происходит во
время убийства, а ко гд а гости без четверти одиннадцать начи-
нают собираться уходить, Альвера уже арестован.
Чтобы подготовить читателя в во сприятию символического
характера данных глав и их внутренней связи в структуре цело-
го, Алданов предпосылает им ХV главу, в которой дается опи-
сание катания детей на карусели: «Заиграла неизвестно откуда
шедшая музыка, карусель завертелась. Дети, проносясь мимо
Вислиценуса, хмуро-решительно держали поводья и рули <...>
Карусель, дойдя до отпущенной ей предельной скорости — вез-
де стоял крик и визг, — стала замедлять ход. Музыка замолчала.
Карусель остановилась. <. . .> Перед Вислиценусом были облез-
шие черные звери» (IV, 133).
Особую роль в романе играет проекция убийства Альве-
ра на «Преступление и наказание» Ф.М . Достоевского. Иссле-
дователи уже обратили внимание на то, что при всей нелюбви
Алданова к «черному бриллианту русской литературы», как он
называл писателя, диалог с Достоевским ведется едва ли не в
каждом его произведении109
. С точки зрения значимости диало-
га с Достоевским, особое место среди романов Алданова зани-
мают: «Ключ», в котором «эстетический, художественный ко с-
мос Достоевского составляет особую, неповторимую ауру »110
,
«Истоки», где Достоевский является одним из персонажей. Но,
110
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
пожалуй, как ни в одном другом романе, велика роль идей авто-
ра «Преступления и наказания» в «Начале конца». «<...> Алда-
нов — проницательный и острый мыслитель, блестящий исто-
рический романист и публицист — отчетливо понимал и видел,
что ХХ век “начитался” Достоевского и в некотором смысле
герои писателя шагнули в жизнь, заселили землю, стали его со-
временниками, соседями, друзьями и врагами, политическими
деятелями и литераторами»111
, — пишет В. Туниманов — ис-
следователь традиций Достоевского в литературе двадцатого
столетия.
В романе о современности тридцатых годов Алданов вступа-
ет в диалог с Достоевским уже с первых страниц произведения,
«заставляя» Вислиценуса читать в дороге том его писем. Герой
с раздражением говорит о «Братьях Карамазовых» и «Бесах»,
считая гениальным произведением лишь «Преступление и нака-
зание». В дальнейшем тема преступления и наказания получает
сюжетное развитие в истории Альвера, а на мотивном уровне
проецируется и на судьбы других персонажей, подводящих ито-
ги пройденного ими жизненного пути.
В романе «Начало конца» полемика с автором «Преступле-
ния и наказания» ведется, как и в «Ключе», не впрямую, а через
точки зрения героев, но спорит с Достоевским не следователь,
как в романе «Ключ»112
, а убийца. Альвера замышляет свое пре-
ступление как «поправку » к основной идее Достоевского —
идее раскаянья.
Альвера носит во внутреннем кармане пальто роман До-
стоевского на французском языке, в котором напротив сцены
признания Раскольникова на полях им было написано: «“Un
fameux cretin, celui-la!” Это место книги всегда его веселило.
“Да, совершенный кретин!” — подумал он, разумея и русского
автора, и кающегося студента» (IV, 97). Тренируясь в стрель-
бе из револьвера, Альвера вырывает эту страницу из романа и
использует ее в качестве мишени. А затем, фантазируя на тему
111
ЭСХАТОЛОГИЯ СОВРЕМЕННОСТИ: «НАЧАЛО КОНЦА»
возможного ареста, предполагает сцену: «А Вермандуа, если он
навестит меня в тюрьме, я скажу, что убил назло Достоевскому.
Он будет в восторге и вставит в свой роман обо мне, какой бле-
стящий парадокс: романы великого славянского моралиста толь-
ко способствуют развитию преступности среди этих несчастных
детей!» (IV, 103).
П. Бицилли видит в Альвера антипода Раскольникова, отме-
чая, что его убийство имеет, кроме средства самоиспытания, и
практическую цель — ограбление. Главное же отличие — в от-
сутствии мук совести: «И совершив убийство и попавшись, он
мучается только ожиданием гильотины, а не упреками совести.
Альвера — герой нашего времени, времени, ко гд а человек че-
ловеку перестал быть не только “братом”, но даже и “волком”,
и стал просто, так сказать, “предметом потребления”»
113
. Разни-
ца в истолковании как преступления, так и наказания, причем и
героем («современным Раскольниковым»), и повествователем,
свидетельствуют, что мир изменился, что наступает «начало
конца» гуманистических (имеющих в своей основе христиан-
ские) ценностей.
«Изумительная сцена убийства» в «Преступлении и наказа-
нии», о которой неоднократно писал Алданов-критик, вдохно-
вила его на свой вариант в романе «Начало конца»: убийство
месье Шартье описано с такой же психологической глубиной и
художественной силой, которые характерны для «первоисточни-
ка». При этом Алданов находит свой способ воздействия на чи-
тателя: вся сцена проходит под звуки оперетки Оффенбаха, при-
глашающей вернуться к добродетели, оставив порок.
Музыкальный код
Включение в романное повествование музыкальных тем и
мотивов — одна из ведущих форм алдановского диалога с чи-
тателем о тайнах бытия, о жизни и смерти. В тетралогии «Мыс-
112
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
литель» Юлий Штааль в день убийства Павла I испытывает ду-
шевное потрясение, слушая музыку, которую исполняет в доме
умершего друга Баратаева композитор Дмитрий Бортнянский:
«Ему казалось, будто он только теперь очнулся от непонятно
долгого, изменчивого, томительного сна <...> В музыке Бор-
тнянского слышались Штаалю и люди, замученные в Тайной
канцелярии, и задушенный в эту ночь царь <...> В ней была вся
та необыкновенная, несчастная, ни на какую другую не похожая
страна, в которой счастье жить было послано и царю <...> и ему,
Штаалю» (2, 311).
В трилогии «Ключ» — «Бегство» — «Пещера» ведущим
музыкальным лейтмотивом, сопровождающим темы любви и
смерти, является вторая соната Шопена114
. Ноты сонаты обна-
руживают в той квартире, гд е умер Фишер. Во сне, посещаю-
щем Брауна накануне самоубийства, воссоздается сцена в квар-
тире Фишера, которую Браун наяву никогда не вспоминает:
«Толстый человек говорил входившим девушкам <...> что тер-
петь не может музыки — “неприятный шум”, — однако, если
девушки любят, то пусть механическое пианино играет, но ве-
селенькое, — а это дрянь <...> но впрочем ему все равно <...>»
(4, 387), вслед за этим в ночном сознании Брауна всплывает
имя Шопена.
Напоминая героям о смерти, музыка приоткрывает, хотя бы
на миг, тайны жизни, говорит о подлинных ценностях. Слушая
необычное исполнение этого произведения на концерте, Муся,
которая сама играла сонату, открывает смысл финала, который
«по ее мнению, портил дивную сонату»: «Финал у старого писа-
ниста звучал загадочно, насмешливо и страшно, еще страшнее,
чем “marche funebre” (траурный марш. — Т.Д.) . У Муси рыдания
подступили к горлу. “Да, разумеется, в этом все дело... Не слу-
чайно же он вставил похоронный марш в сонату... Ведь знал же
он, что пишет! Он хотел сказать что-то очень важное, большое,
113
ЭСХАТОЛОГИЯ СОВРЕМЕННОСТИ: «НАЧАЛО КОНЦА»
таинственное... И значит, никто не понимал до этого старика...”
Муся чувствовала, что пианист толкует загадочную сонату, как
изображение всей жизни» (4, 67).
Соната является неким мостиком, связующим звеном между
Брауном и Мусей, в которой самое чистое и лучшее — ее музы-
кальность: Муся увидела Брауна и «в душе ее снова прозвучала
та фраза из сонаты, нелепо и страшно смешиваясь с фразой “За-
клинания цветов <...>”» (4, 72). Музыкальность сближает Мусю
и Брауна. Прощаясь с жизнью, Браун на свидании с Мусей го-
ворит о своем понимании смерти как утраты того, что состав-
ляет счастье жизни: «Если пришлось нам увидеть солнечный
закат, лес, озера, прочесть Толстого и Декарта, услышать Шопе-
на и Бетховена — и потом всего этого навсегда лишиться <...>»
(4, 352—353).
В романе «Начало конца», наряду с пародийным введением
оперетки Оффенбаха, важную роль в постижении смысла бытия
и творчества играет трагедийная музыка Бетховена, которую
слушает Вармандуа, постигая суетность собственной жизни и
фальшь («опереточность») своего творчества.
Вермандуа — писатель, которому Алданов передоверяет
размышления по широкому кругу проблем, но особое значение
для воплощения авторского сознания в романе имеют его суж-
дения о творчестве. Мысли Вермандуа о подлинном творчестве
сопровождаются бетховенским скерцо, передаваемом по радио
из Мюнхена: «С камина раздалась фраза “стучащей судьбы”.
Он улыбнулся ее соответствию мыслям, которые его занимали.
“Всегда надо было бы писать под музыку Бетховена”, подумал
он <...> Надо было бы написать хоть одну настоящую книгу о
настоящих вещах, написать ее, не думая о публике, не думая о
критике. Но для того чтобы написать такую книгу, надо иметь
шу, прежде всего надо иметь шу...” Указание на шу он нашел в
чьих-то записях», оно означает уважение: «<...> не уважение к
114
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
чему-нибудь в отдельности, а уважение к жизни <...> способ-
ность уважения вообще» (IV, 67, 72—73).
Музыка Бетховена, помогающая Вермандуа понять непод-
линность своего творчества, «запускает механизм» самоана-
лиза, который разрешается в финале первой части романа по-
стижением «настоящей “мудрости”»: «— Делать в жизни свое
дело, делать его возможно лучше, если в нем есть, если в него
можно вложить хоть какой-нибудь, хоть маленький разумный
смысл. <. . .> Не потакать улице и не бороться с ней: об улице
думать возможно меньше, без оглядки на нее, без надежды ее
исправить. Но в меру отпущенных тебе сил способствовать осу-
ществлению в мире простейших, бесспорнейших положений
добра. <. . .> Жить спокойно, зная, что мир лежит во зле. Радо-
ваться редкому добру, принимая вечное зло как общее правило
мира <...>» (IV, 207—208).
В финале второй части романа Вермандуа, которому предла-
гают публикацию его собрания сочинений в Советском Союзе,
совершает поступок — он отказывается послать в Москву теле-
грамму в поддержку показательных политических процессов:
«— Значит, вы собираетесь напечатать мое собрание сочинений,
если я пошлю телеграмму этим?.. — спросил Вермандуа. Кровь
продолжала приливать к его лицу. Им овладела ярость. Он чув-
ствовал, что нанесено оскорбление не только ему — в его лице
всей свободной мысли. Тени Декарта, Паскаля, Монтеня, Бетхо-
вена, казалось, окружили его, ожидая его ответа. <. . .> Верман-
дуа тяжело поднялся на ноги. (“Да, конечно, я ненавижу Гитлера
сильнее, чем коммунистов. Но если защищать свободу и челове-
ческое достоинство, то защищать надо честно: от всех тиранов,
от всех взяткодателей...” .) <...>
—
Дерьмо!..
—
проговорил он. Его лицо дергалось. <. . .>
Дрожащий от ярости Вермандуа повторял то же слово, одно-
единственное слово “merde” <...>» (IV, 443).
115
ЭСХАТОЛОГИЯ СОВРЕМЕННОСТИ: «НАЧАЛО КОНЦА»
Литературная рефлексия:
герой-писатель об искусстве исторического романа
Рефлексия об искусстве исторического романа одного из ве-
дущих персонажей «Начала конца» — французского писателя
Этьена Вермандуа — раскрывает некоторые важные аспекты
эстетической позиции М.А . Алданова в 1930-е годы. Наряду с
саморефлексией персонажа-писателя М.А. Алданов прибегает
к характерным для неклассической литературы ХХ века прие-
мам — изображению процесса творчества, включению в произ-
ведение текста героя, соотносимого с художественной практи-
ко й автора.
В отечественной филологии накоплен богатый опыт изуче-
ния литературной рефлексии как механизма самосознания сло-
весного искусства115
. Но в известных нам исследованиях, посвя-
щенных формам литературной саморефлексии в русской прозе
первой трети ХХ века, творчество М.А . Алданова не рассматри-
вается.
Создавая образ французского писателя Этьена Вермандуа,
М. Алданов, с одной стороны, отдаляет от себя персонажа, при-
надлежащего миру иной, не русской, культуры, с другой — как
художник, причастный традиции не только отечественной, но и
европейской литературы, открывает для себя возможность че-
рез «слово героя» высказать собственные эстетические принци-
пы, подвергнуть анализу некоторые особенно сти своей художе-
ственной прозы. К ним относятся роднящие его с французской
литературой интерес к истории, к проблемам философско-
исторического познания, интеллектуальная насыщенность худо-
жественного повествования, ирония, широта интертекстуальных
связей и др.
Изображая процесс творчества своего персонажа над ро-
маном из древнегреческой жизни, Алданов открывает для себя
возможность «под маской» героя отрефлексировать различные
116
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
стороны работы исторического романиста. В повествовании ак-
центируется внимание на двух важных для самого автора романа
аспектах: наличии философско-исторической концепции («Вер-
мандуа казалось, что он по-новому понял Древнюю Грецию» —
IV, 67) и тщательном изучении исторических источников («Вер-
мандуа вынул из ящика картонную папку: в ней лежали тонкие
записные книжки, склеенные, перечеркнутые — поправка на
поправке, связанные зажимами листы: материалы к роману из
древнегреческой жизни. <. . .> Он хорошо знал греческий язык и
прочел не менее сотни книг о древнем мире — трудно сть была
не в недостаточном знании эпохи. “Хуже всего будет. Если по-
лучится головная, вымученная книга...”» — IV, 66).
Неудача, которую мучительно переживает Вермандуа, связа-
на с его ощущением выдуманности, фальшивости изображения
героя отдаленной эпохи. «Жизненность» героев литературного
произведения — качество, наиболее ценимое М. Алдановым в
искусстве. Как автор исторических романов Алданов избирал
такие исторические эпохи, которые были типологически близ-
ки современно сти, а люди по своему психологическому складу
родственны сегодняшним. Известно, что писатель собирал ма-
териал для исторического романа из эпохи ХVII века и отказал-
ся от написания, так как психология людей той эпохи непонятна
современному человеку.
Вот и своего героя-писателя Алданов заставляет усомнить-
ся в возможности создания органичного повествования о дале-
ко й эпохе. Объектом рефлексии становится один из ключевых
вопросов, с которым сталкивается каждый исторический рома-
нист — вопрос о языке, о мере стилизации повествования «под
древность». Алданов изображает героя, обостренно чувствую-
щего фальшь своего текста. Стремясь вдохнуть жизнь в изобра-
жение далекого прошлого, Вермандуа меняет имя центрального
героя («Лисандром в романе уже с месяц назывался Анакси-
мандр <...> Лисандр просто плох, тогда как Анаксимандр был
117
ЭСХАТОЛОГИЯ СОВРЕМЕННОСТИ: «НАЧАЛО КОНЦА»
ужасен и невозможен» — IV, 137). Ощущение фальши возника-
ет и в связи с необходимостью прибегать к стилизации речи пер-
сонажей: «Совершенно не давался ему стиль романа. < .. .> речь
древних греков выходила либо нестерпимо фальшивой, либо
нестерпимо дешевой, а чаще всего и фальшивой, и дешевой од-
новременно» (IV, 69). При этом героя преследует чувство, что
все это уже было в литературе: «Вермандуа писал фразу древ-
него грека Анаксимандра, и ему казалось, что этот древний грек
уже был в сотне других, очень плохих романов и везде говорил
именно эту аттическую, а на самом деле банальную и плоскую
фразу» (IV, 69).
Вермандуа — писатель, которому Алданов передоверяет раз-
мышления по широкому кругу проблем, но особое значение для
воплощения авторского сознания имеют его суждения о пробле-
ме традиции и новаторства, которые получают в романе харак-
терную для ХХ столетия направленность — «страх влияния»,
если воспользоваться формулировкой Х. Блума116
.
С одной стороны, в высказываниях героя, как его литератур-
ное кредо, звучит мысль о невозможности абсолютного новатор-
ства: «Перед каждой новой книгой ему хотелось написать ее со-
вершенно по-иному — так, как он никогда не писал и как никто
не писал до него. Из этого ничего не выходило: все новое неиз-
менно оказывалось старым — “ново лишь то, что забыто”. Про-
гресс искусства сводился только к легкому подталкиванию впе-
ред того, что было сделано поколениями других людей; самые
великие новаторы именно так и поступали, а те, которые хотели
казаться новаторами своим современникам, забывались обычно
через двадцать лет или уже через десять становились совершен-
но невыносимыми. “Вот и в этой книге я чуть-чуть подтолкну
искусство исторического романа. <. . .>”» (IV, 67).
С другой — он болезненно реагирует на опасность влияния
предшественников, причем как бессознательного, так и про-
являющегося в отрицательном отталкивании от них. Проблема
118
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
отношения к предшественникам занимает важное место в раз-
мышлениях персонажа, который в поисках вдохновения пере-
бирает издания знаменитых исторических романов: «Война
и мир» Л.Н . Толстого, «Девяносто третий год» В. Гю го , «Боги
жаждут» А. Франса. «Вермандуа поставил на полку “Девяно-
сто третий год” и взял — уже не наудачу — “Боги жаждут”. От
этой книги, собственно, и ждать было нечего: он недолюбливал
Анатоля Франса. “Хуже всего было бы бессознательно поддать-
ся его влиянию <...> и построить настоящую, серьезную, быть
может, по следнюю книгу на шуточках, на остроумии, на цита-
тах, на стилистических красотах <...>”» (IV, 70). «Исторические
романы знаменитых авторов были, собственно, им собраны на
этажерке для того, чтобы порою сопоставлять свое с чужим и
в зародыше убивать возможное, непроизвольное сходство, бе с-
сознательно появляющееся по далеким во споминаниям, — эта
опасность, он знал, грозила всякому писателю: культура, как и
некультурность, имеет свои неудобства» (IV, 71).
Наряду с бессознательным влиянием Вермандуа о сознает
опасность отрицательной связи с предшественниками: «Эварист
Гамлен (герой романа А. Франса.
—
Т.Д .) родился от героев
Гю го , но родился по закону контраста — как его собственный
Анаксимандр мог родиться по отталкиванию от действующих
лиц Анатоля Франса. “Да, да, соловьиное пенье, другое соловьи-
ное пенье, но тоже соловьиное пенье”» (IV, 71).
Еще в одном аспекте размышлений Вермандуа — о необхо-
димо сти балансирования на границе общеупотребительного и
оригинального слова — узнается позиция Алданова, который,
стремясь к художественной убедительности своих романов,
весьма деликатно вводил в тексты новаторские приемы, опаса-
ясь претенциозности. По мысли персонажа, для него мучитель-
но писать «так, как это говорилось в тех же словах сто тысяч раз
другими». С другой — «еще мучительнее сказать то же самое
“по-своему”, “образно”, “оригинально”, так как это тоже очень
119
ЭСХАТОЛОГИЯ СОВРЕМЕННОСТИ: «НАЧАЛО КОНЦА»
легко и общедоступно, но зато еще и претенциозно, вызывает
улыбку и отдает ремеслом» (IV, 72). «В молодости я был уверен,
что можно и нужно придумывать для описания этого еще какие-
то новые, верные, настоящие сравнения, образы, эпитеты, и ло-
мал себе голову над тем, как бы по-новому описать закат, лес,
море. Маньяк! Всю жизнь прожил маньяком!..» (IV, 140).
В романе подвергаются рефлексии не только «искусствен-
ность» литературного творчества, но и иллюзия «естествен-
ности»: «Столь ему знакомое сознание фальши, ненужно сти,
неестественности искусства теперь, при работе над греческим
романом, стало для Вермандуа почти нестерпимым. “Но ведь и
естественность тоже иллюзия. В двадцать лет естественно пи-
сать стихи, и все-таки я в те времена много думал о том, как бы
найти и использовать фокусы, которых не было ни у Малларме,
ни у Верлена, ни у Рембо. И так поступают все настоящие ху-
дожники <...>» (IV, 72).
Литературная рефлексия персонажа выступает в романе как
один из путей создания образа героя, одновременно знакомит
читателя с процессом словесного творчества, его проблемами
и мгновениями вдохновения: «Сознание оперности искусства,
всякого искусства, его искусства было очень тяжело (выделено
автором. — Т.Д .)» (IV, 73). «Да, все обман! И я почти пятьде-
сят лет обманывал читателей, всячески прикрывая свои приемы
и фокусы, выдавая оперу за жизнь, выдумывая людей, которые
никогда не существовали, и руководствуясь в выдумывании от-
части тем, чтобы мои Радамесы с их похождениями никак не
походили на Радамесов, выдуманных до меня другими фокус-
никами. Ну, конечно, я руководствовался не только этим, но и
это соображение имело некоторое значение. И если Аустерлиц
у Толстого повторяет стендалевское Ватерлоо, то, верно, и То л -
стой старался, чтобы походило все-таки не слишком. Да, у них
тоже были Радамесы, в Фабриции, в Жюльене Сореле сидел Ра-
дамес, и даже в князе Андрее сидел Радамес, и во всем этом был
120
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
оперный яд или хоть одна капля оперного яда. Но те твердо ве-
рили и в права, и в фокусы искусства, да и жили они почти как
их собственные герои <...> (IV, 74).
—
Что ж, сжечь все это? — с раздраженной усмешкой
спросил себя он. — Это было бы уж самое оперное из всего...»
(IV, 75).
Этьен Вермандуа, переживающий свое физическое старение
и неудовлетворенность последним романом как «начало конца»,
в «пороговой ситуации» открывает для себя неподлинность сво-
его творчества и — более того — всякого творчества (его «опер-
ность»). Герой проговаривает приоткрывшиеся ему истины во
внутренних монологах, содержанием которых становятся не
только проблемы искусства, но и этическая заинтересованность
в бытии. Причем этическая заинтересованность в бытии в итоге
одерживает верх над эстетическим дискурсом. Герой приходит к
мысли об опасности подмены жизни как подлинного дела чело-
века литературным делом. Рефлексия писателя Этьена Верман-
дуа о собственном творчестве перерастает в о сознание значимо-
сти литературы как бытийного по ступка.
Статусом настоящего Слова, пророческого, оказывающего
влияние на будущее, наделяются в романе библейские тексты,
которые герой цитирует на ужине в ресторане: «Лицо его не-
много побледнело, и голо с зазвучал необычно. Все замолча-
ли, хотя никто цитаты не понял. — Кажется, тут цитирую без
ошибок. Во всех отношениях, даже просто по звуку, по удель-
ному весу слова, нет ничего сильнее и значительнее этих строк.
До сих пор я никогда не мог понять, не мог охватить прямого
смысла загадочной главы. Начинаю понимать только теперь:
“Но это еще не конец. Все же это начало болезней...” (цитата
из Евангелия от Матфея. 24 . 6 —8 приводится в тексте романа
на латыни. — Т.Д .). Заметьте, вся настоящая литература, цер-
ковная и светская, художественная и философская, все вообще,
над чем три тысячи лет думают умнейшие из людей, это эсха-
121
ЭСХАТОЛОГИЯ СОВРЕМЕННОСТИ: «НАЧАЛО КОНЦА»
тология в самом подлинном и достаточно страшном смысле»
(IV, 156).
Как видим, литературная рефлексия в романе М. Алданова
«Начало конца» связана со стремлением художника осознать
природу своего творчества и подвергнуть его самопроверке;
определить место искусства как такового в бытии; показать
«само событие перехода жизни в слово» (Д.П . Бак). В данном
произведении литературная рефлексия выполняет несколько
функций. Во-первых, она играет характерологическую роль,
выступая как один из способов создания образа художника.
Во-вторых, позволяет ввести в сюжетное повествование про-
цесс творчества, тем самым, расширяя и углубляя образ эпо-
хи «конца свободы и культуры» через мотив «конца литерату-
ры». В -третьих, через размышления Вермандуа о «подлинном»
и «неподлинном» творчестве автор заостряет волнующие его
этические аспекты творчества. В -четвертых, через иронию по-
вествователя и самоиронию персонажа в адрес цитатного мыш-
ления и некоторых других аспектов вводится критика одного из
ведущих идейно-художественных принципов писателя.
Романы и повести М.А . Алданова, историко-фило софские
по своей проблемно-тематической и структурной доминанте,
являются одновременно литературоцентричными и метаописа-
тельными. Диалоги и внутренние монологи думающих героев
репрезентируют те или иные грани эстетических представлений
Алданова и — более того — в ряде случаев являются формой
диалога с самим собой, актуализируя и «ставя под сомнение»
собственные излюбленные художественные принципы и прие-
мы. Последнее в наибольшей мере относится к роману «Начало
конца», но характерно для алдановского творчества в целом.
В романе «Начало конца» авторская концепция современно-
сти как текущей истории воплощается благодаря сопряжению
сюжетного повествования, включающего элементы романа-
путешествия, детектива, романа о художнике с внесюжетными
122
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
формами (структурой «текст в тексте», системой летмотивов,
символическими образами). Являясь частью метароманного
целого, «Начало конца» представляет несомненную самостоя-
тельную ценность как художественно-философское исследова-
ние эпохи 1930-х годов, как убедительное свидетельство неис-
черпаемых возможностей романного жанра в познании мира и
человека.
Проблемы творчества в повестях 1930-х годов:
«Бельведерский торс», «Десятая симфония»,
«Могила воина»
В 1930-е годы Алданов параллельно с романами о совре-
менности пишет несколько философско-символических по-
вестей — «Десятая симфония» (1931), «Бельведерский торс»
(1936), «Пуншевая водка» (1938), «Могила воина» (1939)117
. Пе-
реход от романного жанра к малой форме открывал для писате-
ля художественные возможности «отрывочного, миниатюрного
искусства».
У истоков повести «Десятая симфония» — замысел цикла
статей на тему «низы и верхи». Первоначально он планировал
противопо ставить Азефа (величайшего злодея) и Гёте (велико-
го человека). Но в итоге создал фило софскую повесть-притчу о
Бетховене. В предисловии к книге, включающей повесть «Де-
сятая симфония» и очерк «Азеф», автор настаивает на том, что
«“Десятая симфония”, конечно, никак не исторический роман и
не роман вообще. По замыслу автора, она близка к тому, что в
восемнадцатом веке называлось философской повестью, а пра-
вильнее было бы назвать повестью символической»118
.
В исследовании «Русская литература в изгнании» Г. Стру-
ве, характеризуя романы Алданова, задается вопро сом: «Но все
же, при всех качествах Алданова-романиста <...> не лучше ли
123
ПРОБЛЕМЫ ТВОРЧЕСТВА В ПОВЕСТЯХ 1930-Х ГОДОВ: «БЕЛЬВЕДЕРСКИЙ ТОРС»,..
удались ему его короткие «философские сказки», особенно «Де-
сятая симфония» <...>»119
. В повестях писатель использует эсте-
тические возможности временной дистанции, чтобы вместе с
читателем подняться «на высоты» человеческого духа. Поэтич-
ность, придаваемая удаленностью событий во времени, спо-
собствует усилению символичности повествования, позволяя
автору подвести читателя к осмыслению проблемы духовных
ценностей. Выбор в качестве героев гениев прошлого позволяет
«приподнять» повествование над обыденностью. Образы персо-
нажей и события далекой эпохи становятся символическими во-
площениями авторской мысли.
В повестях, в отличие от романов, авторская мысль направ-
лена не на осмысление всеобщего состояния мира, а на тайну
человеческой жизни, загадку творчества, на воссоздание «вол-
нующей связи времен». Проблематика повестей неразрывно
связана с попытками романных героев, в частности, Брауна из
трилогии «Ключ» — «Бегство» — «Пещера» отыскать решение
«основной задачи человеческого существования», выявить цен-
ностные основы жизни120
.
В повести «Десятая симфония», обращаясь к судьбам лю-
дей, представляющих разные типы личностей, — гениев, «жи-
вущих на высотах» ценой отказа от обычной жизни (Бетховен),
и счастливцев, обладающих мудростью — умеющих ценить по-
вседневные радо сти, принимать несовершенство окружающего
мира (Изабе), Алданов заставляет читателя задуматься о диапа-
зоне человеческих возможностей, о судьбе величайших творе-
ний («Девятая симфония» Бетховена) и роли произведений, со-
размерных пониманию обычного человека (миниатюры Изабе).
Изабе, проживший долгую жизнь, изображавший и королей,
и революционеров, надеется, что для его искусства «найдется
уголок в Лувре» (IV, 510). В споре с Разумовским об искусстве
миниатюры он высказывает свое кредо: «Будущее принадлежит
тому искусству, которое удачно загримируется под безделушку.
124
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
Нарядность? Да, конечно, без нее не обойтись. Искусство всег-
да немного наряднее, чем жизнь, иначе оно было бы невыноси-
мо...» (IV, 465).
Создателем такого «невыносимого» искусства предстает
в повести Бетховен. Алданов не раскрывает внутреннего мира
композитора — читатель видит его глазами обычных людей, ко -
торым отрешенность маэстро от быта, всепоглощающая сосре-
доточенно сть на творчестве кажутся чем-то сродни безумию.
Общему мнению современников автор противопоставляет суж-
дения нескольких знатоков искусства, о сознающих гениаль-
ность великого музыканта.
Художнику-миниатюристу Изабе при первом взгляде на
композитора — человека «невысокого роста, с рябым мрачным
лицом», одетого «очень бедно и небрежно, в старомодный по-
тертый сюртук, с криво повязанным красным галстуком» — он
кажется поразительно некрасивым. Но неожиданно для себя
художник думает: «“Надо бы написать его портрет” <...> У две-
ри он снова оглянулся и встретился взглядом с немецким музы-
кантом. Глаза музыканта, черные, необыкновенно блестящие,
лежали в глубоких впадинах под резко сдвинутыми бровями.
Лицо его было искажено злобой и страданием. <. . .> “Да, конеч-
но, изумительное лицо!” — подумал месье Изабе» (IV, 469).
На вопрос Изабе о Бетховене: «<...> Он хороший компози-
тор?» — Андрей Кириллович Разумовский отвечает: «Хороший
ли композитор? Сказать “превосходный”, “удивительный” —
значит сказать глупость. Я вам отвечу так: он мой последний
шанс на бессмертие. Если через сто лет люди будут иногда обо
мне вспоминать, то разве только потому, что этот человек по свя-
тил мне две свои симфонии» (IV, 466—467).
В повести противопоставлены две точки зрения на музыку
Бетховена, принадлежащие людям, поклоняющимся его гению.
Шиндлер — преданный друг Бетховена, слушая фантазию из за-
думанной композитором десятой симфонии, чувствует, что пе-
125
ПРОБЛЕМЫ ТВОРЧЕСТВА В ПОВЕСТЯХ 1930-Х ГОДОВ: «БЕЛЬВЕДЕРСКИЙ ТОРС»,..
ред ним «непонятное, недостижимо высокое явление. — И как
он прав, ко гд а говорит, что в искусстве он ближе к Богу, чем все
другие люди!..» (IV, 498). Разумовский, потрясенный исполне-
нием девятой симфонии, утверждает, что «это дьявольская му-
зыка». Но оба сходятся в признании сверхчеловеческого величия
Бетховена. Итоговый вывод, к которому приводит Разумовско-
го автор: «И все-таки он величайший художник всех времен —
царь того искусства, которое умнее всех мудрецов и фило софов
в мире... И пессимизм его не от сознания, не от житейских бед,
даже не от глухоты. Бетховен одержимый. Он сам создает вокруг
себя атмосферу муки и потом сам себя утешает как может... На
предельных высотах искусства нужны добровольные мученики:
разве в нормальном состоянии можно создать такое произведе-
ние?.. Что он стал бы делать, если б оправдал?..» (IV, 501—502).
Бетховен, живущий в нищете, потерявший слух, для боль-
шинства окружающих находящийся «весь в прошлом», в
каждой новой вещи достигает невозможного, нарушая суще-
ствующие законы искусства и, тем самым, создавая новые. Он
«фанатик искусства, которое его самого никогда не удовлетво-
ряло и было слишком высоко, слишком непонятно для публи-
ки <...>» (IV, 503). Композитор уходит из жизни, захваченный
мечтой о десятой симфонии, в которую он «хотел вложить всю
свою душу. Однако ему так и не уд а л о с ь написать десятую сим-
фонию, только мечтал — и, мечтая, умер» (IV, 523).
Писатель вводит в повествование слова Изабе, которые ак-
центируют символический смысл названия повести: «У всякого
человека есть своя десятая симфония» (IV, 523).
Публикуя повесть «Десятая симфония» вместе с очерком
«Азеф», Алданов противопоставляет гения (Бетховен) и зло-
дея (Азеф). Мостиком к очерку об Азефе является упоминание
в повести о новелле, которую читает молодая писательница.
Объясняя замысел своего произведения, она говорит, что хо-
тела создать образ «совершенного злодея, человека без всяких
126
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
нравственных устоев» и для этого «удалилась в гл уб ь веков»
(IV, 518). Один из присутствующих стал доказывать, «что на-
стоящие злодеи — дело прошлого, больше их никогда не будет»
(IV, 519). Демонстрируя заблуждения людей, иллюзорность их
представлений о будущем, автор опровергает их очерком об Азе-
фе. Но его нравственное отношение к «совершенному злодею»
современности не позволяет, как он признается в предисловии,
«писать об Азефе в беллетристической форме» (IV, 448).
В повести «Десятая симфония» появляется новый для Алда-
нова мотив — снисходительно сти к человеку. Этим качеством
наделен в повести Изабе. В романе «Живи как хочешь» этот мо-
тив станет одним из центральных, как в основном повествова-
нии, так и во вставных пьесах, принадлежащих перу одного из
персонажей романа121
. В отношении к различным формам искус-
ства создатель повести «Десятая симфония» также не проявляет
категоричности: утверждая величие Бетховена, он признает и
правоту Изабе, о ставившего потомкам свои миниатюры — «ис-
тинный клад для историка и романиста», которые «дают нам то,
чего не дали огромные полотна Гр о или Давида» (IV, 447), —
пишет Алданов в предисловии.
Финальный внутренний монолог героя, которым завершает-
ся повесть, — свидетельство жизненной мудрости Изабе: «Ко г -
да он засыпал, ему снились те люди, о которых говорили вече-
ром гости. Просыпаясь, он <...> снова читал или думал. Думал о
том, как хороша жизнь, как люди ее не ценят, как не видят всей
ее красоты и как всячески отравляют ее себе и в особенности
другим» (IV, 526).
А.А . Чернышев обращает внимание на то, что «новый для
себя жанр фило софской повести Алданов открыл как будто слу-
чайно». В доказательство исследователь приводит признание
писателя из письма Бунину от 17 января 1930 года, гд е Алданов
сообщает, что задумал несколько статей на тему «низы и верхи».
«В качестве первого “низа” избрал Азефа как величайшего зло-
127
ПРОБЛЕМЫ ТВОРЧЕСТВА В ПОВЕСТЯХ 1930-Х ГОДОВ: «БЕЛЬВЕДЕРСКИЙ ТОРС»,..
дея, а первым “верхом” хотел бы взять Гёте. Для осуществления
этого замысла писателю требовалась поездка в Веймар, но пред-
принять ее он не смог. Место Гёте занял у него Бетховен, дей-
ствие стало происходить в Вене. Взамен статьи под его пером
стала складываться философская повесть-притча о человеке-
творце»122
.
Одной из вариаций на тему «низов и верхов», «гения и
злодейства» стала повесть Алданова «Бельведерский торс»,
в которой благодаря параллельно сти линий повествования
«сопо ставлены» великий Микеланджело и Бенедетто Акколь-
ти — безумец, пытающийся убить папу римского. Эту повесть
Г. Газданов и Б. Зайцев относят к лучшему из созданного М. Ал-
дановым. «Небольшая книга Алданова отличается, как все, что
пишет Алданов, необыкновенной насыщенностью и тем совер-
шенством изложения, которое сейчас недоступно громадному
большинству теперешних русских писателей»123, — отмечает в
своей рецензии Г. Газданов. Легкая стилизация, к которой при-
бегает автор, придает «Бельведерскому торсу», как и другим
повестям, особую поэтичность, позволяет передать ощущение
загадки жизни, присутствие в повседневной реальности ирра-
ционального начала. В повестях М. Алданов не выступает с вы-
соты своего научного, исторического знания, он не анализирует,
не иронизирует, не судит, а останавливается в удивлении перед
непознаваемым, заражая читателя тайной гения, творчества, че-
ловеческого существования.
Подобно «Десятой симфонии», «Бельведерский торс» пред-
ставляет собой отдельные сцены, связанные образом наблюда-
теля — Джорджо Вазари — живописца и биографа знаменитых
художников. По мнению Ч.Н . Ли, «он выполняет функции, ко -
торые в “Десятой симфонии” автор возложил на двух других
исторических персонажей — покровителя Бетховена графа
Андрея Кирилловича Разумовского и французского художника-
миниатюриста Изабе <...>»124
.
128
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
Эпиграфом к повести Алданов взял слова из книги Вазари:
«Руки Микеланджело не всегда могли выразить его великие и
страшные мысли»125
.
Алданов вступает с читателем в игру на
границе действительность/литература: эпиграф как часть рамы
произведения принадлежит другому («реальному») простран-
ству, отличному от художественного пространства основного
текста, в котором автор этих слов является одним из персона-
жей. Вазари выступает в произведении «представителем» авто-
ра, обладая при этом и определенной эстетической независимо-
стью от него. В образе героя воплощен тип человека, близкий
Изабе, он испытывает с ним одно и то же чувство, которое назы-
вает «страстной любовью к жизни и желанием взять от нее все,
что возможно»126
.
Именно Вазари, видя Бенедетто Аккольти — «немолодого,
некрасивого человека в темно-синей куртке», обнаруживает в
его лице, изможденном и злобном, что-то напоминающее лицо
Микеланджело. Писатель наделяет Вазари двойственным чув-
ством по отношению к Микеланджело: «Он считал Буонарроти
величайшим живописцем, скульптором, архитектором, когд а -
либо существовавшим на земле <...> однако <...> никогда не
мог до конца преодолеть в себе ужас перед неестественным или
сверхъестественным существом Микеланджело» (III, 34). Рассмат-
ривая фрески «Страшного суда», на которых «были изображены
все виды страданий и мучений», «Вазари спросил себя, что все
это может означать <...> Вазари порою сомневался, верит ли ста-
рик хот ь во что-нибудь, и скорее склонялся к тому, что не верит
ни во что: уж очень он мрачен и уж очень всех ненавидит <...>
У этого полубезумного старика душа преступника, и место его
фрескам на стене ада или дома умалишенных...» (III, 41—42).
«Бельведерский торс» — алдановская вариация на тему ге-
ния и злодейства, идейно-художественный смысл которой диа-
логически соотнесен с пушкинским пониманием их несовме-
стимости, полемичен по отношению к нему.
129
ПРОБЛЕМЫ ТВОРЧЕСТВА В ПОВЕСТЯХ 1930-Х ГОДОВ: «БЕЛЬВЕДЕРСКИЙ ТОРС»,..
Символическим центром повествования являются фрески
«Страшного суда», притягивающие к себе и некрасивого чело-
века в темно-синей куртке, которому по ночам голос твердит,
«что он избранный человек, что он должен <...> заколоть от-
равленным кинжалом папу Пия IV», и Вазари, и самого худож-
ника. Микеланджело, «которому было почти девяносто лет», в
последний раз пришедший взглянуть на фрески, «едва видел то,
что он здесь создал». Глядя на молодых художников, он думает
о том, что и их ждет «тот же обман, их ждет то же, что ждет его»
(III, 48) — не счастье, а горе, муки, страдание, разочарование в
искусстве, смерть.
Вершиной творчества, «высшим из самых высоких творений
искусства», Микеланджело считает отнюдь не свои произведе-
ния, а «древний торс, найденный при раскопках у театра Пом-
пея»: «Старик прикоснулся к мрамору одной рукой, потом дву-
мя, на лице его изобразились радость и нежность. Неизвестно,
ко гд а жил в древно сти человек, неизвестный афинянин Аполло-
ний, сын Нестора, и изваял эту статую, и два тысячелетия ждал
другого человека, который мог ее оценить, хотя не мог соз-
дать равного. <. . .> Он думал, что в этом торсе есть священная
простота, без которой нет ничего, и что сам он был ее лишен
и потому проиграл свою жизнь. В его фресках было значение,
непонятное другим людям. Но это ничего не значило. То т луч-
ше знал, как надо творить, — он же во всем заблуждался: все
было обман. “Beati pauperes spiritu, quoniam ipsorum est regnum
caelorum”» (III, 52)127
. После смерти Микеланджело Вазари, раз-
бирая его бумаги, вспоминает, что художник что-то говорил ему
«о простоте, о спокойствии, о мудрости. Он называл этого грека
мудрецом...» (III, 59).
Мудрость — центральный лейтмотив повести «Могила во-
ина», имеющей подзаголовок «сказка о мудрости». Этим жан-
ровым определением автор предупреждает читателей о «неи-
сторичности» повествования, характерными чертами которого
130
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
являются «отрывочность, сухость психологического рисунка и
подчинение всего общей идее». В отличие от исторических ро-
манов и очерков, гд е Алданов был скрупулезно точен в обраще-
нии с фактами, «сказка» не претендует на воссоздание истори-
ческого портрета, в ней доминирует философская мысль автора.
В «Могиле воина» она задается эпиграфом из предсмертных
стихов Байрона: «Поищи же для себя могилу воина. Ищут ее
реже, чем находят. Она подобает тебе всего более. Осмотрись,
выбери себе место — и отдохни» (пер. с англ. автора. — Т.Д .)
(IV, 527). Эти строчки — ключ к авторскому пониманию жиз-
ненного выбора, сделанного достигшим славы Байроном: от-
каз от поэзии, отъезд в Грецию в поисках дела и «королевской
могилы». М. Алданов снимает с образа поэта романтическую
позолоту. Он показывает разочарование Байрона и в собствен-
ной поэзии, и в искусстве вообще, и в деле борьбы за свободу,
в котором он принимает участие как карбонарий, и в себе са-
мом. Не случайно он говорит, что бессмертие души «я принял
бы скорее как наказание: я не так доволен собственной душой»
(IV, 567).
В повесть включены размышления Байрона о литературе,
которые, по его собственному признанию, «меняются каждый
день». Но, безусловно, автор не случайно «заставляет» героя
высказать свои суждения о противостоянии искусства и рели-
гии: «<...> все искусство само по себе есть великий соблазн,
оно соперничает с верой, и для искренне верующего человека
эта мысль, я думаю, нестерпима. Религиозное творчество долж-
но быть понятно, общедоступно, определенно, односмыслен-
но. Искусство же почти всегда необщедоступно, неопределен-
но, двусмысленно, даже многосмысленно. Кроме того, религия
живет добром, дышит добром и прекрасна добром. Искусство
же <...> — по крайней мере литература — гораздо лучше пом-
нит о зле, чем о добре, гораздо чаще вдохновляется злом, чем
добром, гораздо больше обязано злу, чем добру» (IV, 563).
131
ПРОБЛЕМЫ ТВОРЧЕСТВА В ПОВЕСТЯХ 1930-Х ГОДОВ: «БЕЛЬВЕДЕРСКИЙ ТОРС»,..
Байрон последних лет жизни, уставший от байронизма,
разочаровавшийся в своих романтических поэмах и в искус-
стве вообще, осознает, что «человек не создан для того, чтобы
писать стихи или сказки. Надо делать дело? А если ни в какое
дело не веришь, что тогда? <...> То гд а надо жить со дня на день.
Или, ко гд а станет уж очень гадко, найти свою могилу, королев-
скую <...>» (IV, 567—568).
Подводя итоги жизни, великий поэт стремится отделить
себя, настоящего, от Байрона, существующего в сознании его
поклонников, и понимает: «Все было ошибкой: жена, сестра,
любовницы, бегство...» (4, 599). Неожиданно его поражает
мысль: «...Что, если вправду посвятить остаток жизни большо-
му делу?.. Стать во главе греческого движения, бороться за сво-
боду уже не речами? Собрать людей, собрать деньги, достать
оружие, выехать туда? Не вернешься? Разумеется, не вернешь-
ся. Но впереди все равно ничего больше нет, ничего, кроме
близкой могилы. Пусть по крайней мере будет могила воина...»
(IV, 600).
Уж е в Греции, понимая, что зде сь, в Миссолонги, все, в сущ-
ности, было фикцией, Байрон размышляет о символическом
смысле своего участия в борьбе за свободу Греции: «<...> не со-
стоит ли истинная мудрость в том, чтобы поддерживать показ-
ную сторону жизни?» (IV, 633), «<...> я-то свой счет с жизнью
уже свел, и в поддержании легенды теперь для меня и есть один
из разных видов мудрости <...> история найдет настоящую пер-
спективу и все поставит на свое место... <. . .> Греция все-таки
освободится благодаря мне <...> благодаря этой ракете, которая
Лепанто не сожжет. Это символическая ракета, за ней придет
остальное...» (IV, 635—636).
Повесть «Пуншевая водка» автор назвал «сказкой о всех
пяти земных счастьях». По мнению А. Чернышева, «подза-
головок <...> подчеркивает авторскую мысль: каждый ищет и
находит для себя счастье по-разному, чем выше и мудрее чело-
132
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
век, тем реже он бывает счастлив, но мудрец знает мгновенья
счастья, недоступного простым смертным»128
. На наш взгляд, в
ней художественно реализуется мысль, высказанная в романе
«Пещера» Брауном: «Общего, годного для всех решения зада-
чи — основной задачи существования — нет, и, по-моему, быть
не может» (4, 398). В «Пуншевой водке» раскрывается смысл
счастья государственного деятеля (Миних), гениального худож-
ника и ученого (Ломоносов), ординарного профессора (Ште-
лин), простого курьера (Михайлов) и юной влюбленной девуш-
ки (Валя).
Жанровый подзаголовок «сказка» получает в этой повести
несколько иное истолкование, чем в предшествующих. В «Пун-
шевой водке» автор обращается к событиям российской исто-
рии. Фоном, на который проецируются судьбы героев, являет-
ся убийство Петра III и восхождение на престол Екатерины II.
В повествование включаются авторские размышления, пере-
доверенные одному из героев — Миниху — о невозможности
правдиво изобразить жизнь человека исторически удаленной
эпохи. Вернувшийся из ссылки в Петербург Миних думает о
том, что «когд а -нибудь кто-нибудь напишет о нем одну из име-
нуемых историей сказок». То м у, кто будет писать, «будут из-
вестны так называемые факты, то есть тысячи происшествий
из миллиардов. Но то, что стояло за этими фактами, — случай-
ности, мелочи, побуждения, мысли, жажда жизни, любовь, не-
нависть, — все это до него не дойдет и дойти не может <...>
К тому же, ежели сказочник будет враг, то, по злобе, он под
видом правды, подчеркнет все худое , чего достаточно в лю-
бой жизни. А ежели он будет друг, то ради красоты, тоже под
видом правды, все пригладит и принарядит, как приглажива-
ли и принаряжали жизнь и смерть всех знаменитых людей»
(2, 480—481).
Предпосылая повести подзаголовок, Алданов тем самым за-
ключает с читателем «конвенцию о жанре», побуждая к пони-
133
ПРОБЛЕМЫ ТВОРЧЕСТВА В ПОВЕСТЯХ 1930-Х ГОДОВ: «БЕЛЬВЕДЕРСКИЙ ТОРС»,..
манию, что судьбы исторических персонажей интересуют его с
философской точки зрения — как примеры разного понимания
счастья.
С точки зрения Миниха — политика — игрока («фараонщи-
ка», по словам Ломоносова), которому «лишь бы азартно сы-
грать», счастье испытывается катастрофой: «Я высшее в жизни
счастье испытал над горой трупов в день Ставучанской битвы,
и еще в ночь переворота, удавшегося мне благодаря коварству,
и вот в этот день, ко гд а меня должны были четвертовать...»
(2, 484) и заменили казнь ссылкой в Пелым. Во время переворо-
та он встает на сторону Петра III и проигрывает.
Ломоносов, хотя и «считал переворот довольно разумным»,
был потрясен событиями, о собенно убийством царя. Здоровье
его ухудшилось: «<...> он думал, что болезнь его ухудшилась от
событий в государстве» (2, 498). Подводя итоги жизни, думая,
что останется из сделанного после его смерти, он читает житие
протопопа Аввакума, ощущая в себе «какое-то, хотя отдаленное,
сходство с сожженным протопопом, надеявшимся убедить мир,
что в костре — счастье» (2, 500—501). «Вся его жизнь ему ка-
залась полной мук и горя, но было в ней несколько мгновений
счастья, недоступного обыкновенным людям» (2, 501).
Для профессора Штелина, готового «работать на общую поль-
зу, кто бы ни сидел на престоле», государственный переворот —
одна из опасностей, способных разрушить его счастье: «Прожи-
вешь свой век честно, без крови и без грязи, без Пелымов и без
эшафотов. Это и есть тайна земного счастья» (2, 492—493).
Курьер Михайлов переживает свой миг счастья, получив
денежную благодарность от Миниха за привезенное ему в Си-
бирь известие о помиловании: «Начались дни, навсегда неясно
оставшиеся в памяти Михайлова лучшим временем его жиз-
ни <...> Никогда на своем веку он не пил так много <...> сча-
стье наполняло его душу от того, что он кутит, как господа, от
того, что он удалой молодец, а всего более от пуншевой водки»
134
ГЛАВА II. ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1920—1930-Е ГОДЫ
(2, 477—478). Государственного переворота Михайлов, много
проспавший «от долгого пьянства и господской еды», не заме-
тил, а ко гд а пришел в кабак, узнал подробности вступления на
престол царицы. Последние деньги он пропивает, испытывая ни
с чем не сравнимое счастье: «Михайлов пил и блаженно думал,
что все полбеды, что все трын-трава <...> не в одних деньгах
дело, — что есть на свете счастье, хоть от него и болит голова,
и что это счастье — пуншевая водка» (2, 497).
А завершается повесть описанием счастья семнадцатилетней
Вали, впервые переживающей состояние влюбленности. Она
«страдала, была счастлива, страдая из-за Володи, была счастли-
ва, чувствуя себя грешницей» (2, 507).
Снисходительность к человеческим слабо стям и признание
права людей на разное понимание мудрости и счастья, впервые
появившиеся в «Десятой симфонии», определяют авторскую по-
зицию и в «Бельведерском торсе», где племянник Микеландже-
ло счастлив в своей обыденной жизни («“Ну, что ж, и этот тоже
мудрец”, — думает о нем Вазари»); и в «Могиле воина», гд е за
обычными людьми признается право не быть похожими на ве-
ликих; и, наконец, в «Пуншевой водке» с ее «пятью счастьями».
Снисходительность от сознания, что жизнь сколь прекрасна,
столь и быстротечна, что человеку не дано постичь истины, что
всех ждет одна участь.
***
За два десятилетия, проведенные в эмиграции, М.А. Алда-
нов стал одним из наиболее известных и авторитетных русских
писателей — автором исторических и современных романов,
философских повестей, исторических портретов. Осознавая
себя продолжателем традиций русской классики, он создает
произведения, в которых на уровне поэтики оказывается во с-
требованным и опыт модернистской прозы. Будучи человеком
культуры, Алданов ведет диалог с читателем не только через
135
ПРОБЛЕМЫ ТВОРЧЕСТВА В ПОВЕСТЯХ 1930-Х ГОДОВ: «БЕЛЬВЕДЕРСКИЙ ТОРС»,..
художественное воссоздание образов исторических лиц и собы-
тий и их восприятие вымышленными и реальными персонажа-
ми, но и интертекстуальные связи с широким кругом философ-
ских, литературных, музыкально-театральных произведений.
Авторская философско-историческая концепция, включающая
рефлексию о путях познания человека и истории, их субъектив-
ности и относительно сти, реализуется через понятия иронии
истории, судьбы, случая, игры и др. Фило софско-историческая
мысль автора, принадлежащая сфере диалога культур, обнару-
живает потенциальную открытость к дальнейшему «разверты-
ванию смыслов» (Ю.М. Лотман).
136
КОЛОНТИТУЛ
Глава III
ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД:
1940—1950-е годы
Новый этап творчества М. Алданова связан с началом
Второй мировой войны. Автор очерка о «Гитлере» в конце
1930-х годов «удостоился особого внимания со стороны ве-
домства доктора Геббельса: его книги попали в списки подле-
жащих уничтожению»1
.
Перед оккупацией Парижа писателю
пришлось бежать в Ниццу, гд е была «свободная зона». В Па-
риже остался его архив, который, по одним сведениям, сгорел,
по другим, — был вывезен в Германию. В декабре 1940 года
М. Алданов получил американскую визу и вместе с семьей и
со своими друзьями (известными меценатами М. и М. Цетли-
ными и бывшим российским премьером А. Керенским) отпра-
вился пароходом из Лиссабона в Нью-Йорк. Так началась его
«вторая эмиграция».
С первых дней пребывания в США Алданов прилагает боль-
шие усилия для создания толстого русского журнала, который
мог бы заменить прекратившие выход «Современные записки».
Замысел журнала возник у М. Алданова и М. Цетлина еще до
переезда в Америку. Осенью 1940 года Алданов встречал-
ся в Грассе с Буниным, при встрече они обсуждали необходи-
мость появления нового издания русского зарубежья2
. 16 января
1941 года М.А . Алданов пишет письмо ученому и предприни-
мателю Б.А. Бахметьеву с просьбой принять материальное уча-
стие в данном начинании. В письме он излагает редакционную
программу: «Писать у нас могут и должны люди самых разных
взглядов (в пределах отрицательного отношения к большеви-
кам и национал-социалистам). Мы будем проявлять еще мень-
137
ПОЛИТИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ О СОВРЕМЕННОСТИ И ДРУГИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
ше тенденциозности, чем “Современные записки”. Не будет
журнала — нет больше и русской зарубежной литературы»3
.
Бахметьев согласился стать спонсором. Первый номер «Нового
журнала» вышел в конце апреля 1942 года. На титульном листе
имя Алданова не значилось, так как он не имел американского
гражданства и поэтому не мог заниматься издательской и редак-
торской деятельностью. На деле же он был главным редактором,
отвечавшим за публицистический отдел журнала, М. Цетлин
вел отдел беллетристики4
. Наряду с редакторской работой Ал-
данов выполняет обязанности члена президиума нью-йоркского
Литературного фонда, который собирает пожертвования и рас-
пределяет материальную помощь среди нуждающихся деятелей
русской культуры в разных странах, в том числе — в Советском
Союзе.
Политические рассказы о современности
и другие произведения
В первом номере «Нового журнала» Алданов публикует
рассказы «Фельдмаршал», «Грета и Танк». В том же 1942 году
появились в печати рассказы — «Микрофон», «Ть м а ». В пе-
реписке с В. Набоковым, дистанцировавшимся в своем твор-
честве от актуальной современно сти, М. Алданов несколько
«оправдываясь», называет их «политическими рассказами»:
«<...> не могу писать ни о чем другом. <. . .> Что ж делать, меня
сейчас не интересует ничто, кроме происходящих в мире со-
бытий, и я одинаково удивляюсь Бунину и Вам, что можете пи-
сать о другом, и так чудесно писать»5
. Но являются ли рассказы
М. Алданова действительно политическими? Можно сказать,
чтоэтоитак,инетак.
Неослабевающий интерес Алданова к политической жизни
мира, то есть к событиям, от которых зависят судьбы народов и
138
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
жизнь отдельного человека — одна из определяющих черт его
творчества, объединяющая в единое идейно-художественное
целое философскую публицистику, очерки и портреты, рома-
ны и «политические рассказы» о современности. Набирающая
обороты Вторая мировая война, ее драматические перипетии,
открытость финала военного противостояния фашизма и комму-
низма6
—
все это, безусловно, было препятствием для романно-
го осмысления эпохи для такого автора, как М. Алданов, ориен-
тированного на сочетание научно-исторического, философского
и художественного осмысления реальности.
В рассказах, написанных в Америке и по возвращении во
Францию («Астролог» — 1947, «Номер 14», «Истребитель»,
«Ночь в терминале» и др. — 1948, «Павлинье перо» — 1957),
в основе жизненного содержания — новые коллизии, рож-
денные Второй мировой войной и послевоенным кризисным
состоянием мира. Обращение к малому жанру позволяет со-
средоточиться на отдельном историче ском эпизоде, в кото-
ром раскрываются и современные социально-политические
обстоятельства, и нравственно-психологические побуждения
людей. Героями рассказов Алданова являются люди разных
национальностей и возрастов. Находящее ся в центре пове-
ствования событие развивается по законам драматургиче ского
действия (с завязкой, кульминацией, развязкой). Автору уда -
ется держать заинтригованного читателя в напряжении вплоть
до неожиданного финала. В рассказах проявляется интере с
автора к жизни отдельных людей (исторических и рядовых),
на первый план выходят психологические коллизии, пережи-
вания и мысли героев7.
Рассказ «Фельдмаршал» был написан в июле 1941 года, сра-
зу после нападения Германии на Советский Союз, а время дей-
ствия отнесено в довоенную эпоху. В основе повествования —
«поток сознания» героя — одного из высших военачальников
Третьего рейха, предпринимающего экстренную поездку в Бер-
139
ПОЛИТИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ О СОВРЕМЕННОСТИ И ДРУГИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
лин, которая вызвана предчувствием, что Гитлер может принять
гибельное решение о нападении на Россию. «С военной точки
зрения, — думает он, — эта авантюра — безумие!» (III, 65).
Презрение к Гитлеру и гестапо, мысли о заговоре против фюре-
ра и боязнь открыть свой замысел другим офицерам — все эти
мотивы вводятся в рассказ психологически убедительно, через
внутренний монолог персонажа.
Автор передает психологию пожилого военного челове-
ка имперской Германии, у которого Гитлер вызывает тяжелые
чувства: «<...> Гитлер был ему очень неприятен, просто физи-
чески неприятен, своей ко с о закинутой вверх головой, своими
усиками, своим чешско-австрийским говором, своим невоен-
ным мундиром с открытым воротничком и галстучком. Если б
маляр оказался гениальным философом или великим физиком,
фельдмаршал решительно ничего против этого не имел бы <...>
Но человек, не учившийся в военных школах, не получивший и
общего образования, никаким военным гением быть не мог, —
это для фельдмаршала была аксиома <...>» (III, 65—66).
В ожидании приема герой вспоминает рассказ Плутарха о
Цезаре: «Либо остаться по эту сторону Рубикона, на свое соб-
ственное несчастье, либо перейти через реку, на несчастье че-
ловеческого рода... Фельдмаршал и сам ясно себе не представ-
лял, о ком он думает, вспоминая Цезаря: о себе или о фюрере?»
(III, 81—82). Отказ Гитлера принять фельдмаршала лишает
его возможности «перейти Рубикон» — повлиять на события.
В финале рассказа ненависть к маляру со смешной фамилией, с
фальшиво-вдохновенным лицом, в невоенном мундире, под се-
рый сюртук Наполеона, концентрируется во всепоглощающей
мысли героя — сделать все для достижения цели: «Фюрер, объ-
являю вас арестованным...» (III, 84).
В «политических рассказах» Алданова очень важна точка
зрения героя, дающая интимное погружение в эпоху. Это мо-
жет быть случайный свидетель разгрома гитлеровского дви-
140
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
жения («Астролог») или реальная историческая личность —
Муссолини.
В рассказе «Номер 14» история неудавшегося бегства Мус-
солини, его арест и убийство, определяющие фабулу, позволяют
автору раскрыть психологию дуче, а через него — внутреннюю
природу диктатора, желающего властвовать. В рассказе выяв-
ляется актерство героя, его забота об исторической славе: «Он
заботился и об исторической славе, заказывал биографии и в
расчете на будущее, но интересовали его в особенности рецен-
зии — то, что сейчас, при его жизни, писали люди о разных его
ролях и представлениях.<. . .> Знал, что принял бы любые убеж-
дения, лишь бы они дали ему власть и славу » (III, 257).
Алданов видит в политиках — игроков, актеров, для кото-
рых обычная жизнь не имеет ценности: «Разве я виноват, что
эта дешевая мудрость, земля, дом, сад, что она для других лю-
дей, не для меня, не для Сталина, даже не для Черчилля: мы
умерли бы в первый год от скуки» (III, 258). В последнюю ночь
перед смертью герою дано понять себя, задуматься о неизбеж-
ном: «Да, я тоже, как все, был лишен спо собности оглядываться
на себя и вот теперь приобрел эту способность в свою послед-
нюю ночь <...> Завтра все кончится... А дальше что? Дальше ни-
чего, ровно ничего <...> Бессмертие души? Какое там бессмер-
тие души! <...> Да если б оно и было, бессмертие, то мне оно не
нужно. Мне эта жизнь нужна, но и она теперь гадка и против-
на!...» (III, 258)
Подробный анализ содержания и формы алдановских рас-
сказов предпринимает Ч.Н . Ли, приходящий в итоге их рас-
смотрения к убедительному выводу: «<...> форма короткого
рассказа аккумулировала многие характерные особенности
других литературных жанров, используемых Алдановым. Она
предоставляет свободу воображению, присущую роману, без
необходимости придерживаться стабильной и сложной ком -
позиции в рамках единой фабулы. Она обладает краткостью
141
ПОЛИТИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ О СОВРЕМЕННОСТИ И ДРУГИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
очерка, но не заставляет автора ограничиваться лишь размыш-
лениями о внутренних побуждениях его литературных героев.
Она дает автору возможность использовать композиционную
гибкость философской повести и вместе с тем не требует от
него абстрактного замысла ради единства действия»8
. С точки
зрения авторского мироощущения и способов его воплощения,
рассказы кажутся более традиционными, чем романы 1920—
1930-х годов. В них на первый план выходят герои и ситуации,
а не авторская философско-историческая концепция. Но от-
дельные мотивы, значимые для предшествующего творчества
писателя, звучат и в них, хотя и не столь отчетливо: мотив слу-
чая — в «Микрофоне», мотив непостижимой цепи случайно-
стей в «Астрологе» и др.
В 1940—1950-е годы писатель создает несколько значи-
тельных произведений, каждое из которых по-своему итожит и
обогащает его предшествующие эстетические, философские и
научно-исторические искания. М. Алданов все более осознанно
выстраивает свое творчество как метатекстовое единство, орга-
нической о сновой которого является философская (философско-
историческая, гно сеологическая и антропологическая) ко н-
цепция писателя. Идеи иронии истории, случая, трагично сти
человеческого существования и др. получают в каждом произ-
ведении «новое обоснование», определяемое изображаемыми
событиями. При этом автор «встраивает» каждое из них в «еди-
ный текст», объединяя вновь созданные книги с предшествую-
щими благодаря диалогу с излюбленными авторами (Платон,
Декарт, Толстой, Достоевский и др.), варьированию сложившей-
ся в 1920—1930-е годы системы художественных мотивов (са-
моубийства, пещеры, освобождения, бессмертия и др.), упоми-
нанию встречавшихся ранее персонажей и даже продолжению
судеб героев в новых условиях.
В «Повести о смерти» (1952) на более широком историче-
ском фоне, нежели в предшествующих повестях, осмысляет-
142
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
ся жизнь и смерть великого человека (Бальзака) и значение его
творчества для будущего9
. В романе «Живи как хочешь» (1952)10
экзистенциальная проблематика (мотивы жизни, смерти, бе с-
смертия, свободы творчества и др.) вводятся в эксперименталь-
ное по форме повествование, в структуру которого включены
пьесы одного из главных действующих лиц — начинающего
писателя Виктора Яценко. В этом романе центральными пер-
сонажами являются герои из разных произведений М. Алдано-
ва — Виктор Яценко и Альфред Исаевич (бывший журналист
Дон Педро, ставший в Америке кинематографическим магнатом
Пемброком) из трилогии «Ключ» — «Бегство» — «Пещера»,
Надежда Ивановна из «Начала конца», Николай Дюммлер из
«Истоков», Макс Норфольк из рассказов «Ночь в терминале» и
«Рубин». Демонстративная «литературность» художественного
мира, его «сотворенно сть», побуждает читателя к восприятию
не столько персонажного, сколько авторского плана повествова-
ния. С другой стороны, подобный прием служит утверждению
«жизненности» эстетических явлений, создающих параллель-
ную исторической реальности вселенную, которой уготовано
если не бессмертие, то длящееся во времени пребывание в сфе-
ре смыслов.
Характерное для произведений 1920—1930-х годов при-
знание культуры (науки, искусства) как высшего проявления
человеческого духа корректируется в романе «Живи как хо-
чешь» размышлениями о «живом» и «мертвом» бессмертии
художественных произведений. Одному из персонажей (Мак-
су Норфольку) передоверено авторское суждение о творчестве:
«<...> вы, как громадное большинство писателей, все упрощае-
те. <. . .> Вы даете только первое приближение к истине. <. . .>
Все писатели таковы, кроме двух-трех человек. Все о стальные,
даже самые знаменитые, бессмертны, если можно так выразить-
ся, только мертвым бессмертием» (V, 518).
143
ПОЛИТИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ О СОВРЕМЕННОСТИ И ДРУГИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
Следует отметить определенную динамику в романе «Живи
как хочешь», по сравнению с трилогией «Ключ» — «Бегство» —
«Пещера», в развитии мотива бессмертия души. В предчувствии
скорого ухода из жизни Николай Дюммлер, по его собственным
словам, «стал с немалым увлечением хвататься за всякие соло-
минки вроде загробного существования»: он перебирает раз-
ные варианты преодоления смерти, предлагаемые фило софией
(Платон), литературой (Л. Толстой), современной наукой и оста-
навливается в сомнении перед «вечной» загадкой. «<...> “Фе-
дон” — именно та книга, которую мне теперь полагалось бы чи-
тать. Прочел. Да, многое хорошо, ко е -что даже убедительно <...>
По-моему, закон сохранения энергии предполагает бессмертие
души <...> Но, к сожалению, меня не очень утешает бессмертие
души в какой-либо термической форме. Или хотя бы и в пси-
хической, да не в моей. <. . .> Что ж, стараюсь верить и Плато-
новым доказательствам бессмертия. <. . .> Да, да, жду смерти с
любопытством, как говорил покойный друг мой Бергсон <...>»
(V, 451—452). Герой принимает человеческий жребий, не стре-
мясь, в отличие от Брауна, к «режиссированию» своего ухода.
Г. Адамович в предисловии к роману «Самоубийство» (1958)
пишет о том, что «перед смертью в скептицизме Алданова
появились какие-то трещинки», считая, что это обнаруживает-
ся на тех страницах, которые посвящены уходу Ласточкиных:
«В “Самоубийстве” Алданов <...> сквозь предсмертный, расте-
рянный лепет двух московских самоубийц выражает согласие с
самыми дорогими сокровенными человеческими надеждами»11
.
Думается, что и в более ранних произведениях, в частности в
романе «Живи как хочешь», писатель склоняется к принятию
(по крайней мере, на уровне рефлексии думающих персонажей)
тех возможностей преодоления смерти, которые запечатлены в
культуре и религии.
В книге философской публицистики «Ульмская ночь. Фило-
софия случая» (1953) в диалогической форме обосновывают-
144
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
ся о сновные категории философской системы, определяющей
своеобразие алдановского творчества: «случая и борьбы с ним,
выборной аксиоматики и греческого понятия “Красота —
Добро”»12. Основополагающие философско-исторические идеи,
которые в художественных произведениях, как правило, выска-
зываются в образной форме, проговариваются здесь на языках
разных наук: математики, философии, истории13
.
Несколько особняком в творчестве писателя стоит роман
«Бред», отрывки из которого публиковались в 1954—1957 годах
в «Новом журнале». Это современный политический детектив,
заканчивающийся сценой народного во сстания в Восточном
Берлине в 1953 году. Роман не получил обычного для произве-
дений М. Алданова читательского признания. Впервые опубли-
кован в России в 1999 году14
.
Важнейшим событием алдановского творчества последних
десятилетий является романное осмысление истоков Первой
мировой войны и большевистского переворота — ключевых, с
точки зрения писателя, факторов, определивших исторический
процесс ХХ века. С высоты нового исторического знания Алда-
нов предпринимает художественно-философский анализ меха-
низма возникновения данных исторических событий. В романе
«Истоки» (1943—1946, отд. издание 1950)15 писатель исследу-
ет предысторию современности, обнаруживая в эпохе конца
1870-х
—
начала 1880-х годов «завязывание» тех исторических
«узлов», которые приведут к катастрофам ХХ столетия. В ро-
мане «Самоубийство» (1956—1957, отд. издание 1958)16 объ-
ектом изображения является ближайшая по отношению к этим
историческим событиям политическая современность — как
предшествующая (с 1902 года — с момента создания Лениным
партии большевиков на II съезде РСДРП), так и последующая
(до смерти Ленина в 1924 году). В этих романах, по сравне-
нию с произведениями 1920—1930-х годов, возрастает идейно-
эстетическая роль политических событий и участвующих в них
145
ДЕМИФОЛОГИЗАЦИЯ РУССКОЙ ИСТОРИИ: «ИСТОКИ»
известных исторических личностей, одновременно усиливается
психологизм изображения героев (как реальных, так и вымыш-
ленных), оттачивается авторская философско-историческая
концепция17.
В итоговых романах — «Истоки» и «Самоубийство» —
М. Алданов на новом витке биографического, исторического
и художественного опыта возвращается к проблематике сво-
их ранних произведений («Армагеддон», «Огонь и дым»).
Историко-философская концепция, отрефлексированная в кни-
ге «Ульмская ночь. Философия случая», позволяет писателю в
ход е художественного анализа пользоваться «инструментарием»
естественнонаучной мысли ХХ столетия. Отрицая непреложные
законы истории, М.А. Алданов опирается и на новейшие фи-
зические теории, и на теорию вероятностей, которая не только
«дает ему в руки оружие для борьбы против научного или по-
литического догматизма», но и «позволяет ему верить в возмож-
ность вмешательства человеческой воли и разума в стихийный
ход событий <...>»18
. В идейно-художественной структуре рома-
нов «Истоки» и «Самоубийство» воплощается диалектика слу-
чайного и необходимого в историческом процессе.
Демифологизация русской истории:
«Истоки»
Замысел одного из самых значительных произведений
М. Алданова — романа «Истоки» — возник у писателя во время
Второй мировой войны. Первое упоминание о нем встречается в
письме В.В . Набокову от 31 мая 1942 года: «Окончив свои “По-
литические рассказы”, я, вероятно, начну исторический роман,
о котором подумываю давно. В этом нет противоречия с тем,
что я Вам писал в прошлом письме: меня действительно инте-
ресуют лишь нынешние грандиозные события, но этот роман из
146
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
недавнего прошлого (19 век) будет именно об этом: откуда это
пошло»19
.
Широкое повествование о русской и европейской исто-
рии ведется в романе «Истоки», как и в других произведениях
М. Алданова, по преимуществу через судьбы вымышленных
персонажей. Начинается оно как роман-путешествие молодого
художника Николая Мамонтова, отправляющего ся из Петербур-
га в Европу, а затем в Америку. Его глазами автор показывает
известных личностей (Бакунина, Александра II, Дизраэли и др.),
события, происходящие в России, Швейцарии, Германии, Фран-
ции, США. Стереоскопичность изображения достигается введе-
нием множества точек зрения, принадлежащих как вымышлен-
ным, так и историческим героям.
В романе реализуется принцип, сформулированный писа-
телем еще в 1920-е годы, предполагающий «освещение вну-
тренностей» действующих лиц и такое их пространственное
размещение, «при котором они объясняли бы эпоху и эпоха
объясняла бы их»20
.
Экзистенциальная проблематика (вопро-
сы индивидуального счастья, внутренней свободы, смысла
личного существования, отношения к смерти и др.), входящая
в роман как опыт жизненных исканий центральных героев
(Николая Сергеевича Мамонтова, Софьи Яковлевны Дюмм-
лер, Михаила Яковлевича Чернякова, Лизы Муравьевой и др.)
неразрывно связана с проблемами исторического существова-
ния человека. Переломная эпоха (роман начинается 11 янва-
ря 1874 года и заканчивается событиями, последовавшими за
1 марта 1881 года) требует осознанного выбора (нравственно-
го, политического, философского самоопределения). На при-
мере судьбы Николая Мамонтова автор показывает жизненный
путь, приводящий героя через цепь ложных выборов к обре-
тению подлинных ценностей21
. При этом по сравнению с про-
изведениями предшествующих десятилетий в «Истоках» воз-
147
ДЕМИФОЛОГИЗАЦИЯ РУССКОЙ ИСТОРИИ: «ИСТОКИ»
растает роль исторических событий и авторской рефлексии об
их значении для ближайшего и отдаленного будущего России
и Европы.
Два политических события находятся в центре романного
повествования — Берлинский конгресс 1878 года — «одно из
главных исторических представлений 19-го века» (5, 70) и «охо-
та» на царя, завершившаяся 1 марта 1881 года убийством Алек-
сандра II народовольцами. В романе предложено многоплановое
освещение каждого из этих судьбоносных для Европы и Ро ссии
событий. Не связанные между собой причинно-следственными
отношениями Берлинский конгресс и убийство Александра II
объединены в авторском сознании как истоки Первой мировой
войны и Октябрьской революции.
По справедливому мнению М. Карповича, высказанному в
статье «М.А . Алданов и история», в романах писателя «в куль-
минационные моменты — кульминационные не только в сю-
жетном, но и в эстетическим смысле — события приобретают
самодовлеющее, более того — преобладающее значение. Автор
показывает их с такой яркостью и силой, что в сознании читате-
ля они поглощают все индивидуальные образы <...>»22
. В боль-
шей мере это относится к «охоте» на царя, убийство которого
описано с такой психологической убедительностью и осозна-
нием трагизма происходящего, что подчиняет себе все художе-
ственное пространство, безраздельно завладевая читательским
вниманием. Конгресс же, при всей выразительности театрализо-
ванного повествования о нем, волнует не столько как событие,
совершающееся «зде сь» и «сейчас», сколько как предтеча гря-
дущих катастроф.
Автор вводит в произведение множество портретов знамени-
тых людей, нередко без связи с фабулой романа23
. Императоры,
политики, дипломаты, военные (Александр II, Горчаков, Лорис-
Меликов, Вильгельм I, Бисмарк, Гладстон, Дизраэли, Клемансо),
148
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
революционеры (теоретики и практики — Бакунин, Перовская,
Желябов, Михайлов, Энгельс, Маркс, братья Ульяновы), деятели
культуры (Достоевский, Вагнер, Лист) — эти и многие другие
исторические личности нужны автору как «истоки»24. Выбор ре-
альных персонажей определяется авторским представлением о
роли их поступков, мыслей, художественных открытий для бу-
дущего. Показательно признание, сделанное в письме В.А. Ма-
клакову от 12 февраля 1946 года: «<...> я месяца три потратил
на перечитыванье Ницше и на изучение литературы о нем, а за-
тем отказался от мысли вывести его в “Истоках”, так как при-
шел к выводу, что он “истоком” не был: общее место, будто он
был предшественником национал-социализма, показалось мне
вздорным и нелепым <...>»25
.
«Истоки» — один из самых известных романов писате-
ля. По сле завершения журнальной публикации роман был вы-
соко оценен европейскими литературными кругами. В пись-
ме от 13 августа 1948 года М. Алданов сообщает В. Набокову:
«В Англии “Истоки” выбраны в качестве “книги месяца” Бук
сосайети»26
. Не склонный к апологетическому восприятию свое-
го художественного наследия, автор романа в письме И.А . Буни-
ну от 26 февраля 1950 года перечисляет лучшие, по его мнению,
сцены в «Истоках»: «<...> я в душе надеюсь, что некоторые (не-
многие) сцены Вам, быть может, и в самом деле понравятся:
операция со смертью Дюммлера и цареубийство. Все же это
наименее плохая, по-моему, из всех моих книг»27
.
И. Бунин в
письмах к М. Алданову делится своими читательскими впечат-
лениями: «Нынче читал о подкопе, о Михайлове, Перовской с
этим страшным припевом насчет турка — и всплескивал рука-
ми: ей-Богу, это все сделало бы честь Толстому!». По окончании
чтения полного текста романа Бунин пишет Алданову: «Дай Бог
успеха такой редкой книге! <...> совершенно превосходно все
и всюду о цирке, Кате; Карло, Алексей Иванович написаны так
выразительно и живо, что их не забудешь; тоже и все отно ся-
149
ДЕМИФОЛОГИЗАЦИЯ РУССКОЙ ИСТОРИИ: «ИСТОКИ»
щееся к 1 марта, к Александру, Перовской, Желябову — и т.д.,
и т.д. Прекрасно написаны и Лиза, и Маша — да мало ли еще
что!»28
.
В рецензии на отдельное издание М. Карпович назвал
«Истоки» лучшим произведением М. Алданова, продолжаю-
щим толстовскую литературную традицию. При этом критик
заострил внимание на принципиальных отличиях философско-
исторической и эстетической позиции современного писате-
ля: «Отрицая историю, Толстой уходил от нее к двум вечным
полюсам: “высокому бесконечному небу”, которое раненый
князь Андрей видел над собой на поле Аустерлицкого сраже-
ния, и укорененной в земле родовой человеческой жизни (зна-
менитые “пеленки” в эпилоге “Войны и мира”). Кажется, ни
то, ни другое Алданова не утешает. Во-первых, он не может
уйти от истории, так как в отличие от Толстого обладает вы-
сокоразвитым историческим чувством. Во-вторых, в нем нет
и следа толстовского руссоизма, нет никакого бунта против
культуры. Напротив, человеческая культура и есть то, что он
по-настоящему ценит и любит, — ценит и любит тем больше,
чем яснее представляется ему ее хрупкость. Он гуманист, не ве-
рящий в прогресс. И это придает его мироощущению трагиче-
ский характер»29
.
В критике русского зарубежья новый роман М.А. Алданова
вызвал о стрые споры. Причина — в полемичности авторской
концепции по отношению к мифу русской истории, создавае-
мому в эмиграции. Стремясь к художественной объективно сти,
Алданов с беспощадной правдивостью показывает вину Алек-
сандра II и его окружения в затягивании сроков принятия ко н-
ституции и, тем самым, в подталкивании России к кровавым
революционным событиям; в то же время убийц царя он изо-
бразил не злодеями, а самоотверженными людьми, фанатически
преданными своей идее. Позицию определенной части эмигра-
ции выразил Г. Иванов, увидевший в концепции русской исто-
150
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
рии, предложенной писателем, разрушение того образа про-
шлого, который в течение десятилетий являлся для изгнанников
источником надежд на будущее. Рецензент дал жесткую оценку
«врожденного скептицизма» писателя, понятого как «всеотрица-
ние и безверие». По его мнению, автор «Истоков» равномерно
распределяет «по всему роману <...> ледяную иронию высшей
марки в отношении всех и всего»30
, а главное — в отношении
русской истории. Напоминая о «неупиваемой чаше» русских
страданий, критик утверждает, что разрушающая эмигрантские
«иллюзии» «увлекательная», «блестящая», «первоклассная по
качеству книга принесет больше вреда, чем пользы». Поэтому
«следовало бы отложить чтение Алданова до лучших времен,
ко гд а все раны зарубцуются...»
31
.
Но и во второй половине ХХ столетия, ко гд а, казалось
бы, «раны зарубцевались», взгляд М. Алданова на русскую
историю и его ирония истории, определяющая философско-
историческую концепцию, оказались неприемлемыми для
А.И . Солженицына, удостоившего «Истоки» внимательного,
заинтересованного анализа в «Литературной коллекции». Ис-
ход я из собственных религиозно-философских и эстетических
принципов, автор многотомного «Красного ко л е с а» прочитыва-
ет «Истоки» по коду романа-эпопеи, не вполне удовлетворяясь
предложенными Алдановым идейно-художественными реше-
ниями. Посвятивший всю свою творческую жизнь осмыслению
русской трагедии ХХ века, Солженицын не может одобрить
иронического мироощущения и стиля писателя: «<...> создает-
ся некая игривость в обращении с Большой Историей. О, мы,
попавшие под ее кол е с а , знаем, что не такая это игра <...>»32.
Опыт солженицынского прочтения «Истоков» чрезвычайно ин-
тересен и поучителен. Он позволяет выявить некоторые дей-
ствительно слабые стороны произведения, но одновременно
побуждает к поиску жанровых критериев, адекватных природе
таланта автора и его замыслу.
151
ДЕМИФОЛОГИЗАЦИЯ РУССКОЙ ИСТОРИИ: «ИСТОКИ»
Философско-историческая концепция писателя
Роман «Истоки» — философско-историческое повествова-
ние, в котором познавательная активность художника направле-
на на осмысление механизма рождения исторических событий
и возможностей постижения прошлого и будущего. Акцентируя
роль случая в истории, демонстрируя непредсказуемость буду-
щего не только для обычных людей, но и политиков, писатель
в то же время выявляет зависимость дальнейшего ход а исто-
рии от предшествующих событий. В романе «Истоки» возрас-
тает, по сравнению с произведениями 1920—1930-х годов, роль
автора-повествователя как комментатора «подлинного» смысла
исторических событий. Обладая «избытком видения» (М. Бах-
тин), он выявляет иллюзорность представлений современников
о «реальном» положении дел, влияющем на будущее: «Дизраэли
совершенно искренне считал Россию историческим врагом Ан-
глии. <. . .> К Германии Биконсфильд относился благожелательно
и даже любовно. <. . .> до конца своих дней продолжал думать,
что со стороны немцев миру опасность не грозит <...>» (5, 74).
Точки зрения современников (исторических и вымышленных)
корректируются повествователем, выявляющим неспособность
большинства участников и свидетелей исторического процесса
предвидеть последствия совершаемого.
Среди немногих исторических деятелей, ком у, по мнению
Алданова, было дано понять смысл происходящего — Гладстон,
через восприятие которого автор вводит мысль о «подлинных»
результатах Берлинского конгресса и о неосуществленных воз-
можно стях истории: «<...> ему сразу стало ясно, <...> что без
малейшей необходимости заложено начало многочисленных,
долгих, кровавых войн, что, быть может, упущена единственная
возможность утвердить европейский порядок <...> Берлинский
конгресс мог стать огромным событием в мировой истории, мог
создать новые приемы в разрешении спорных вопросов, мог
152
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
внести новый дух в международную политику, мог сделать Ев-
ропу по-настоящему цивилизованной частью мира. Ничего это-
го сделано не было. Напротив, было сделано все для того, чтобы
в духе, в существе, в приемах европейской политики не произо-
шло ничего нового <...>» (5, 149—150).
В прямом авторском повествовании утверждается мысль,
что все дипломатические победы на Берлинском конгрессе
оказались в ближайшей исторической перспективе чреватыми
поражениями. Чтобы отчетливее показать смысл происходя-
щего, неявный для большинства современников, пове ство-
ватель забегает вперед, знакомя читателя с историческими
фактами, явившимися результатом изображаемых в романе
событий: «Австро-Венгрия после Берлинского конгресса заня-
ла (а через 30 лет и формально к себе присоединила) Боснию
и Герцеговину, в которых не было ни австрийцев, ни венгров.
По случайности в боснийской столице был в 1914 году убит
эрцгерцог Франц-Фердинад. Началась мировая война. Одной
из основных причин ее, по несколько запоздавшему мнению
отставных австрийских государственных людей, было при-
соединение Боснии и Герцеговины. Эта война положила ко -
нец существованию австро-венгерской монархии» (5, 72—73).
В «Истоках» повествователь в ряде случаев прибегает к пря-
мому сопоставлению XIX и XX веков. Характеризуя Гладсто-
на как единственного из всех правителей Европы, кто дейст-
вительно «на самом деле хотел мира и сближения между
народами», он пишет: «Задачи, стоявшие перед Гладстоном,
были ничтожны по сравнению с задачами, выпавшими на
долю людей двадцатого столетия, — как и весь счастливый
девятнадцатый век, выигрывая в остальном, теряет в масшта-
бе по сравнению с двадцатым» (5, 149).
Включая событие не только в ближайшую перспективу, про-
гнозируемую участниками Конгресса, но и анализируя дальние
последствия, о которых они не могли и подозревать, но кото-
153
ДЕМИФОЛОГИЗАЦИЯ РУССКОЙ ИСТОРИИ: «ИСТОКИ»
рые находятся в поле зрения современного человека, Алданов
добивается убедительности и центральной исторической мыс-
ли о Конгрессе как одном из истоков Первой мировой войны,
и философской идеи о роли случая в истории. Ведущим спо-
собом воплощения философии случая в романе «Истоки» явля-
ется ирония истории или объективная ирония (по терминоло-
гии Гегеля), которая, как справедливо полагает Н.М . Щедрина,
«<...> строится на противоречиях между историей сущей и той,
которая могла быть дарована России (и Европе. — Т.Д .), на рас-
хождениях между намерениями политиков и последующим
результатом»33
.
Писатель предлагает свой философский комментарий к со-
бытиям, в прямом авторском повествовании высказывая сужде-
ния об иронии истории и роли случая: «Берлинский конгресс от-
личался от других и не тем, что никто ничего не предвидел: так
бывает на всех международных конгрессах и совещаниях. Но
по случайности на нем, будто по заказу, решительно все вышло
как раз наперекор желаниям, ожиданиям, надеждам его участ-
ников. Успехи оказались неудачами, победы — поражениями,
то, что представлялось выгодным или необходимым, оказалось
бесполезным и губительным, — разумеется, не для заправил
Конгресса, а для их народов» (5, 72); «<...> этот трагикомиче-
ский Конгресс точно имел целью опроверженье философско-
исторических теорий, от экономического материализма до
историко-религиозного учения Толстого. Все было чистым
торжеством случая, — косвенно же, торжеством идеи грабежа,
вредного самому грабителю» (5, 76).
По мнению автора, Берлинский конгресс заложил основы
будущих взрывных процессов: привел к Первой мировой вой-
не, которая, в свою очередь, подтолкнула Россию к революции.
А ожесточенная борьба народовольцев и самодержавия сделала
русскую революцию «неизбежной». Алданов показывает, что до
того, как эти события произошли, возможен был иной сценарий
154
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
истории. Но после принятия мирного договора и сопутствующих
соглашений Берлинского конгресса и после убийства Александра
II и прихода к власти Александра III выбор был сделан в направ-
лении войны и революции. Конец 1870-х — начало 1880-х годов
предстают в романе как «точка бифуркации»34
, развилка исто-
рии. В этой «точке» существовала возможность разных путей
исторического развития. После того как выбор был сделан, были
отсечены мирные возможности разрешения конфликтов, Европа
оказалась обречена на мировую войну, а Россия — на кровавые,
насильственные революционные преобразования.
Россия на переломе эпох:
Александр II и народовольцы
При всей важно сти для писателя анализа европейских собы-
тий и их роли для ХХ столетия идейно-эстетическим центром
романа «Истоки» является ро ссийская история в ее настоящем,
прошлом и будущем.
Одна из ведущих нравственно-психологических тем рома-
на — противостояние молодого поколения Ро ссии не только де-
спотизму власти, но и идеалам старшего поколения интеллиген-
ции. В диалоге-споре Мамонтова и Муравьева об Александре II
представлены точки зрения молодого человека и представителя
старшего поколения, к тому же естествоиспытателя, которому,
как и автору романа, необходимо владение всей полнотой фак-
тов и понимание мотивов поступков царя-освободителя, оттяги-
вающего принятие конституции:
«— <. . .> Может быть, и факты мне известны не все. Извини-
те педантизм естествоиспытателя <...> у нас первое дело знать
факты.
—
Какие же такие факты нам неизвестны? Факты те, что у
нас полный застой, страна в развитии остановилась и вперед не
идет. И в этом вина тех, кто ею правит.
155
ДЕМИФОЛОГИЗАЦИЯ РУССКОЙ ИСТОРИИ: «ИСТОКИ»
—
С этим я готов согласиться лишь отчасти. Полного застоя
нет, Россия растет и цивилизуется. Но, к сожалению, совершен-
но верно то, что темп ее движения вперед за последнее десяти-
летие очень замедлился» (4, 533). «И мне непонятно, что же та-
ко е произошло с царем? Почему человек, бывший величайшим
реформатором, больше ничего не хочет делать? <...> По каким
мотивам, только ли по усталости, этот бесспорно хороший, не-
глупый и добрый человек окружил себя ретроградами...
—
Да нам его мотивы совершенно не интересны. Если он
устал, то пусть идет к... Пусть уходит на покой!
—
А мне мотивы интересны <...>» (4, 534).
Суть трагической коллизии ро ссийской истории, во ссоздан-
ной в романе, состоит в том, что в результате ожесточенного
противо стояния молодого поколения революционеров и власти
погибли лучшие люди с обеих сторон, а Россией была упуще-
на возможность ненасильственного, эволюционного развития:
«<...> редко в истории столько героизма и самоотверженья было
истрачено на столь вредное дело <...> Трагедия именно в том,
что обе стороны выдвинули самых лучших своих людей, а это
бывает не часто. Александр Второй был лучшим из всех рус-
ских царей. Лорис-Меликов — лучшим из русских министров,
а Желябов, Перовская, Кибальчич — лучшими из русских рево-
люционеров» (5, 521—522).
Одним из ведущих критериев оценки российской истории
в романе является авторское представление о приоритетности
постепенного демократического совершенствования государ-
ственного устройства, о желательности превращения России в
«современную Англию»: «<...> теперь решается вопрос о судь-
бах России. Перед ней, по-видимому, последняя возможность
мирного более или менее безболезненного развития и оно мо-
жет стать сказочным благодаря ее размерам, мощи, богатству,
в особенности же благодаря одаренности русского народа. Рос-
сия сейчас на волосок от того, чтобы в политическом отноше-
156
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
нии превратиться во вторую Англию, — Англию с населени-
ем вт рое большим и с территорией большей раз в семьдесят»
(5, 290—291).
По мнению писателя, передоверенному профессору Му-
равьеву, «революция это самое последнее средство, которое
можно пускать в ход лишь тогда, ко гд а слепая или преступная
власть сама толкает людей на этот страшный риск, на эти пото-
ки крови. <. . .> Эти “локомотивы истории” обычно везут назад,
и только в первое время кажется, будто они везут вперед. Конеч-
но, всякая революция будит народ и о свобождает его потенци-
альную энергию, которая тратится и на добро, и на зло. Потом
историки “подводят итоги”! В действительности же, подвести
их невозможно, так как главные слагаемые не материальные и
учету не поддаются» (5, 290).
Муравьевым в бе седе с Валицким проговаривается одна из
любимых авторских идей: подлинные революции совершаются
в сфере смыслов — в философии, науке, искусстве: «Не дума-
ете ли вы, что какое-нибудь большое научное открытие может
изменить ход истории и по ставить в очень неловкое положение
людей, занимающихся социалистическим или несоциалистиче-
ским гаданьем на кофейной гуще <...> Философы революции
или контрреволюции создают ту или другую схему, но открытия
какого-нибудь Фарадея совершенно меняют ход исторического
процесса» (5, 291).
Но и правители, полководцы, революционеры могут своими
действиями или бездействием повлиять на ход истории. Поли-
тики, носители активного начала, вторгающиеся в историю с
целью ее изменить, именуются Алдановым людьми тройного
сальто-мортале. В романе героями данного типа, вмешивающи-
мися в ход истории, являются и Бисмарк («Должно быть, это
особая порода людей: люди тройного сальто-мортале. Верно, и
Бисмарк такой же» — 4, 550), и народовольцы («Я знаю, Желя-
бов, Перовская, Михайлов, каждый по-своему, замечательные
157
ДЕМИФОЛОГИЗАЦИЯ РУССКОЙ ИСТОРИИ: «ИСТОКИ»
люди <...> Таких, со всеми их недостатками, верно, немного
найдется на земле. Они люди тройного сальто-мортале. Быть
может, эти люди — соль земли, но возможно и то, что такая соль
землю погубит...» (5, 422).
При оценке роли людей тройного сальто-мортале в истории
человечества Алданов учитывает последствия их деятельно-
сти с позиции «большой» и «малой» истории: «Да, люди трой-
ного сальто-мортале!.. Много хорошего в мире сделано ими и
без них сделано быть не могло. Но зато почти все плохое идет
именно от них. У человечества, собственно, два несчастья: то,
что люди тройного сальто-мортале существуют, и то, что они та-
лантливее других людей. Таким го сподам, как Бисмарк, нечего
делать на мирной, тихой земле. <. . .> Да и у лучших людей трой-
ного сальто-мортале зло так перемешано с добром, что только
человеческая снисходительность может их посадить под образа
истории. О четырнадцатилетнем Антонове, которого разорвала
бомба Рысакова, Желябов и Перовская не думали, или это для
них препятствием не было: «Лес рубят — щепки летят»... «Без
крови ничего в истории не делалось», и т.д. Но историю можно
писать и с точки зрения Антоновых <...>» (5, 548).
Взгляд в прошлое, вбирающий опыт Первой и Второй ми-
ровых войн, долговременные по следствия русских революций
ХХ столетия, позволяет автору сделать очевидным неутеши-
тельный вывод о результатах насильственной борьбы со злом.
При всем бескорыстии террористов-народовольцев она оборачи-
вается еще большим злом. По мысли автора, в этой диалектике
добра и зла проявляется действие объективной иронии истории:
результат всегда оказывается иным, чем ожидалось, вследствие
непредсказуемого пересечения различных цепей случайностей,
из которых слагается историческое событие. Алдановская иро-
ния истории в «Истоках» — это и «форма исторического гнози-
са», и обобщение «негативного опыта исторического самообма-
на» (термины К.Г. Исупова35).
158
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
Разрушая эмигрантский миф о России, автор «Истоков» от-
нюдь не выступает в роли русофоба, в чем его обвиняли неко-
торые современники, напротив, на протяжении повествования
он многократно возвращается к мысли об огромных потенци-
альных возможностях русского народа, о значительности вклада
в мировую культуру российских деятелей литературы и искус-
ства, о многообещающих перспективах развития ро ссийского
го сударства в изображаемую эпоху. В письме В.А . Маклакову от
9 августа 1950 года М.А . Алданов сетует на несправедливость
обвинений его в нелюбви к Ро ссии. «Обвиняют в чем-то вроде
русофобии, в желании опорочить русское прошлое, в частности,
Александра II и его эпоху! “Истоки” до русского издания вышли
на нескольких иностранных языках, и я не раз в иностранной
критике встречал обратный упрек: упрек в том, что я идеализи-
ровал Александра II и вообще все русское изобразил в гораздо
более благоприятном свете, чем Запад, чем Вагнера, Маркса,
Третью республику. <. . .> в “Истоках” вообще нет ни одного рус-
ского “отрицательного образа”. Александра II я изобразил и с
уважением, и с большой симпатией, и вовсе не как “доброго и
пустого малого”! <...>»36
.
Выявляя множественность причин бездействия царя, мед-
лящего с дарованием России конституции, писатель наделяет
Александра II пониманием, что конституция не решит всех про-
блем: «Царь отлично знал, чего они от него хотят. “Да, они убеж-
дены, что конституция все разрешит, накормит голодных, оденет
голых <...>”» (4, 508—509). Слушая доклад Лорис-Меликова, он
вновь думает об иллюзорности надежд на то, что конституция
разрешит все проблемы: «Почему-то его настроение духа нача-
ло ухудшаться. “Прекрасно говорит, настоящий оратор... “Исто-
рические язвы старой России...” А у новой России никаких язв
не будет... Еще будет ли твоя “новая” Ро ссия?» (5, 454).
О России в романе говорят европейские политические дея-
тели (Бисмарк и др.), русские революционеры (Бакунин), ре-
159
ДЕМИФОЛОГИЗАЦИЯ РУССКОЙ ИСТОРИИ: «ИСТОКИ»
альные и вымышленные герои, представляющие российскую
интеллигенцию (Достоевский, Муравьев, Черняков, Мамонтов
и др.) . Споры о России, ее настоящем и будущем определяют
смысловой контрапункт романа. Го л о с а героев вступают в диа-
логические отношения. Авторская позиция вырастает из ро-
манного многоголосия: «Кто это сказал, что Россия сгнила, не
успев созреть? Наполеон, что ли? О России это такой гнусный
вздор, что и опровергать совестно <...>», — утверждает Баку-
нин (4, 457). О Бисмарке автор пишет: «Преклонение перед
русскими царями было до зрелых лет основой его миропони-
мания; их империя внушала ему особенное уважение своими
неимоверными размерами, размахом, огромными, еще нетрону-
тыми богатствами. Это была настоящая страна, и цари были на-
стоящие монархи <...> к политическому обаянию прибавилось
еще бытовое <...> Его удивляло великолепие русских дворцов,
богатство русских вельмож, их жизнь <...> Нравился ему и сам
Александр II: он был большой барин, — черта, которую Бис-
марк, вышедший из небогатой семьи, особенно ценил в людях»
(4, 502—503).
Авторская точка зрения вводится через суждения разных
персонажей. Среди них особую роль играют размышления про-
фессора Муравьева: «Есть огромная, прекрасная, богатейшая
страна Россия, населенная многими народами, среди которых
преобладает один, великорусский, необычайно одаренный по
природе, прекрасный по своим нравственным качествам, про-
шедший и проходящий через очень тяжелую жизненную школу.
Почему-то, по христианским ли чувствам, по привычке ли или
по беспомощности, он веками терпел, кормил и поил тех, кто
драл с него шкуру, даже если это были настоящие звери, вроде
Бирона, Ивана Васильевича и им подобных. Только лет двадцать
тому назад что-то начало проясняться в судьбе русского народа»
(5, 19—20). Ему «вторит» Мамонтов: «Я вижу, я чувствую, что
еще никогда в истории не было такого счастливого и прекрас-
160
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
ного времени, как нынешнее. Никогда не было такой свободы,
какая есть в мире теперь. И никогда в истории люди так заслу-
женно не любили жизнь <...>, не получали от нее так много, ни-
ко гд а так бодро не работали над ее улучшением, никогда так не
верили в успех своего труда» (5, 106).
Многочисленным персонажам писатель передоверяет суж-
дения о талантливости русских людей. Профессор Билльрот
утверждает: «Русские необыкновенно способны к иностран-
ным языкам. Я все больше прихожу к мысли, что в Европе бу-
дущее принадлежит вашей стране. И врачи у вас превосходные»
(5, 232). «Я многому мог бы, например, научиться у профессора
Пирогова...» (5, 230). Лист высказывается о русской музыке и
о необычайной красоте Киева: «Он говорил о русской музыке,
называл имена, неизвестные никому из собравшихся, Мусорг-
ского, Бородина, Римского-Корсакова, утверждал, что эти люди
сказали в музыке новое слово <...> От русской музыки Лист
почему-то перешел к Киеву (он произно сил: Киов). По его мне-
нию, это был один из прекраснейших городов мира» (5, 168).
Архитектурой Петербурга во схищается художник Мамон-
тов: «Он думал, что этот несимметричный дворец (в Царском
Селе. — Т.Д .) с золотыми кариатидами у окон, с фантастически-
ми галереями и садами, с янтарными комнатами и зеркальными
залами — настоящее чудо русского искусства. “Весь этот пей-
заж не менее русский, чем Московский Кремль, и уж, конечно,
более русский, чем какая-нибудь Кострома: тут настоящая, уже
цивилизованная, Россия, а не предисловие к России, длинней-
шее, скучноватое, нам теперь непонятное. Что в том, что строи-
телем дворца был итальянец? Во-первых, Растрелли дал только
идею, планы ансамбля, некоторые чертежи, а все чудо создали
тысячи никому не известных русских людей, не оставивших по-
томству и своего имени <...>”» (5, 225—226).
Россия конца 1870-х
—
начала 1880-х годов изображается
Алдановым как могущественная держава, обладающая огром-
161
ДЕМИФОЛОГИЗАЦИЯ РУССКОЙ ИСТОРИИ: «ИСТОКИ»
ным потенциалом, у которой есть шанс стать процветающим
цивилизованным государством.
Авторскую позицию, воплощаемую в романе и художествен-
ными, и публицистическими средствами, определяет отнюдь не
ядовитая ироническая усмешка над судьбой Ро ссии, как каза-
ло сь некоторым читателям Алданова, а горечь от того, что евро-
пейские политики и лучшие представители российской власти
и ее оппозиции, каковыми были и царь, и его убийцы, не ис-
пользовали тот шанс, который давала история — шанс мирного,
эволюционного совершенствования демократических институ-
тов внутри страны и взаимоотношений между государствами.
Показательно, что в монологе профессора Муравьева, которому
передоверены многие дорогие автору мысли, отвергается как не
представляющий познавательной и моральной ценности «все-
ленский скептицизм», в котором обвиняет писателя Г. Иванов
в рецензии на «Истоки»: «<...> нет ничего бессмысленнее все-
ленского скептицизма. Я люблю больше всего на свете свободу,
свободу личную, духовную, политическую. Ее же всего лучше,
хоть пока еще не очень хорошо, обеспечивают течения, называ-
ющиеся либеральными <...> Подлинный либерализм всем жерт-
вует ради подлинной свободы человека и готов идти на самые
глубокие социальные преобразования для того, чтобы его защи-
тить от разных видов угнетения. <. . .> Именно этому прекрасно-
душию принадлежит будущее, вероятно, не ближайшее, а более
отдаленное» (5, 289).
Посвятивший всю свою жизнь художественно-фило софскому
осмыслению русской истории в контексте европейской, Алданов
создал неповторимый образ утраченной родины. Н . Ульянов в
статье «Памяти М.А . Алданова» предлагает определение лично-
сти писателя, которое многим эмигрантам первой волны могло
бы показаться парадоксальным: «<...> это был человек сильно
любивший Россию». Именно Ульянову — историку, эмигран-
ту второй волны — уда л о с ь рассмотреть в писателе то, что от-
162
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
крывается сегодня непредвзятому читателю: «В каждой строчке
“Анатоля Франса” жила Россия, и не какая-нибудь декламацион-
ная, рассудочная, но живая, овеянная любовью <...> Но в любви
его ничего нет от эмигрантской тоски по извозчикам, по русско-
му снегу, русской грязи, по галкам, по колокольням, по свечеч-
кам да вербочкам. Нет и блоковского, исходящего кровью серд-
ца, ни Христа, ни Антихриста, ни исступленного поклонения
“в грязь лицом”, ни “священного гнева”. Алданов любит Россию
историческую — великий синтетический образ, найденный не
одним сердцем, но и долгим изучением. Это любовь философа,
чуждая страстных порывов, ровная, зато постоянная и глубокая.
Именно такой любви всегда не хватало России»37
.
Анализ катастроф начала ХХ века:
«Самоубийство»
При жизни М.А. Алданова роман «Самоубийство» публи-
ковался в газете «Новое русское слово» с 11 декабря 1956 года
по 2 мая 1957 года. Отдельным изданием он вышел уже после
смерти писателя в 1958 году38
.
В предисловии к этой публикации Г. Адамович называет
его «завещанием» М. Алданова, в котором «подведены некото-
рые итоги», высказаны «суждения, которые представлялись ему
важнее других»39
. Речь идет и о философско-исторической и об
экзистенциальной концепции писателя. Критик высоко оценива-
ет художественные достоинства романа, утверждая, что «Само-
убийство» «полно живого дыхания <...> повествовательная
манера Алданова, со вставными портретами исторических дея-
телей, никогда не бывала убедительнее и своеобразнее»40
.
О природе романного синтеза в «Самоубийстве» размышля-
ет Ч.Н . Ли. Исследователь пишет о «равноправии» «выдуман-
ной фабулы, исторических портретов и политико-философских
163
АНАЛИЗ КАТАСТРОФ НАЧАЛА ХХ ВЕКА: «САМОУБИЙСТВО»
размышлений, которые существуют рядом на равных правах и
дополняют друг друга»41
.
При всей справедливости данного
суждения, следует отметить, что в «Самоубийстве», в большей
степени, чем в других произведениях, внимание автора сосре-
доточено на политической истории России и Европы. Причем
«смысл» происходящего в политической жизни первых полу-
тора десятилетий ХХ века видится по преимуществу в прибли-
жении русской революции. Именно к Октябрю 1917-го года как
ключевому катастрофическому событию в жизни России и судь-
бах героев романа стягиваются нити повествования.
Не случайно роман открывается эпизодами, запечатлевшими
перипетии проведения II съезда РСДРП, приведшего к расколу
партии, появлению фракции большевиков. В романе предлага-
ется несколько точек зрения на результаты съезда: Ленина, ев-
ропейских политиков и автора-повествователя. С точки зрения
Ленина, «главная цель была достигнута: для устройства револю-
ции создалась его фракция, которая должна была со временем
превратиться в его партию» (6, 55). Для западных политиков
съезд прошел незаметно: «Никто на Западе на это событие не
обратил ни малейшего внимания: оно было газетам совершен-
но не интересно» (6, 55). В размышлении автора-повествователя
речь идет о непредсказуемости последствий подобных событий:
«Вследствие стечения бесчисленных случайно стей событие
стало историческим — в гораздо большей степени, чем все то,
о чем тогда писали газеты. Могло и не стать. Разумеется, и сам
Ленин не предвидел всех неисчислимых последствий своего
дела» (6, 55).
Временная дистанция, отделяющая автора от катастроф на-
чала ХХ века, позволила ему обратиться к романной форме
осмысления политических событий, «которые потрясли мир»,
ранее побуждавших его, по преимуществу, к публицистическим
способам высказывания («Армагеддон», «Ленин: Политическая
биография», «Огонь и дым», очерк «Ленин» и др.) . Но и в рома-
164
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
не размышления автора-повествователя о русской революции,
ее вожде и — шире — о «самоубийстве» старой Европы и Ро с-
сии, определяющие концептуальный стержень произведения, по
преимуществу выражаются публицистически заостренно. В то
же время, как справедливо пишет Г. Адамович, в философском
плане «“Самоубийство” от предвзятости свободно, и идея (речь
идет об идее случайности. — Т.Д.) в него не вложена извне, а
возникает и развивается в самом ходе рассказа»42
. Наиболее яв-
ственно, по мнению критика, взаимодействие случайности и
роли исторической личности воплощается писателем при изо-
бражении вождя русской революции.
В главах, посвященных европейской и российской поли-
тике, повествовательная инициатива принадлежит автору, вы-
являющему объективную иронию истории и использующему
приемы субъективной иронии для вынесения суждений о не-
дальновидности большинства политиков «делающих исто-
рию». Важной составляющей романного текста является, как
убедительно пишет Е.И . Бобко, «акцентация исторических
фактов и документов», включаемых в произведение на правах
структуры «текст в тексте»43
. Но и в тех случаях, когда в пове-
ствовании об исторически значимых событиях достоверность
информации не подтверждается цитированием, Алданов стре-
мится к максимальной объективности в изображении действу-
ющих лиц и фактов эпохи. Показательна переписка писателя
с архивистом и историком Б.И . Николаевским в период созда-
ния романа «Самоубийство»44
. Для М.А . Алданова была важ-
на оценка достоверности не только отдельных исторических
деталей, но и повествования в целом. По завершении романа
он писал Б.И . Николаевскому: «Если будете читать мой роман,
пожалуйста, отмечайте ошибки и неточности, которые, быть
может, найдете. Только ВЫ (так в публикации. — Т.Д .) и мо-
жете их найти. Если Вы не найдете, значит, их нет»45
. Широко
вводя исторические документы в текст, писатель, организую-
165
АНАЛИЗ КАТАСТРОФ НАЧАЛА ХХ ВЕКА: «САМОУБИЙСТВО»
щий «романное изображение исторического прошлого в соот-
ветствии со своей историко-философской концепцией, стре-
мится показать, что она подтверждается самой исторической
действительностью»46.
Ленин и русская революция:
роль личности в истории
В романах М.А . Алданова 1920—1930-х годов образы по-
литических деятелей очерчивались предельно выразительно,
но, как правило, они находились на периферии повествования.
Лишь в повести «Святая Елена, маленький остров» и в романе
«Истоки» реальные герои времени — политики — выходят на
авансцену и обретают статус ведущих художественных персона-
жей.
В «Самоубийстве» писатель создает образ Ленина-политика
и Ленина-человека, который является одной из центральных
фигур романа. Уж е это свидетельствует о признании писателем
роли личности в истории. Полемический диалог с Л.Н . То л -
стым, который в «Войне и мире» «хотел представить Наполеона
в образе ребенка, который, теребя тесемки внутри кареты, вооб-
ражает, что он правит»47
, завершается в «Самоубийстве» призна-
нием несомненной роли вождя революции в катастрофических
событиях первой четверти ХХ века48
. П роблема взаимодействия
случая и волевых усилий исторического деятеля — политика,
революционера — определяет вектор философско-исторической
мысли писателя. При этом автор-повествователь не высказы-
вается категорично, оговариваясь: «может быть», «возможно»
и т.д.
Ключевая историко-философская тема романа — «самоубий-
ство» Европы, вступившей в Первую мировую войну, которой
никто не ожидал и почти никто из политиков не желал, и Ро с-
сии, в которой по воле случая и в результате проявления непре-
166
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
клонной воли вождя партии — Ленина — был совершен боль-
шевистский переворот.
Именно ход истории, неясный для современников событий,
но хорошо известный автору-повествователю благодаря вре-
менной дистанции, отрефлексированный им и концептуально
выстроенный благодаря знанию последующих этапов развития
(диктатура Сталина в Ро ссии, Вторая мировая война в Европе),
определяет доминанту сюжетного действия. При этом оба со-
бытия (война и революция) не являются, по версии автора, ре-
зультатом исторической необходимости или следствием после-
довательных, осознанных действий европейских и российских
политиков.
Предлагая во II и VI частях романа обзор политических на-
строений правителей Западной Европы первого десятилетия
ХХ века, автор-повествователь, выступающий в данных главах
в роли историка, настойчиво проводит мысль о том, что «раз-
умных причин для войны не было, как их впрочем не было в
истории почти никогда» (6, 74). Опираясь на широкий круг до-
кументов, в том числе мемуарного характера, вступая в диалог с
учеными, М. Алданов во ссоздает умонастроение государствен-
ных деятелей (императора Вильгельма II, Франца-Фердинанда,
барона Эренталя, канцлера Бюлова и др.) . Вывод, к которому
приходит повествователь: «Как бы то ни было, еще за год до
войны ее по-настоящему никто, кроме полоумных, не хотел, —
и все к ней бессознательно мир подталкивали, совершенно не
подозревая о том, на ко го в действительности работают» (6, 81).
В результате войны «покончила с собой старая Европа, все же
гораздо лучшая, чем та, что пришла ей на смену» (6, 319).
Единственным историческим деятелем, размышляющим
о необходимости войны для разрушения европейского поряд-
ка и осуществления революции в России, является, по версии
Алданова, Ленин. «Все больше думал, что если они (капита-
листические страны. — Т.Д .) сами себе не перережут горла, то
167
АНАЛИЗ КАТАСТРОФ НАЧАЛА ХХ ВЕКА: «САМОУБИЙСТВО»
справиться с ними будет трудно, почти невозможно. Между тем
шансов на войну было немного. Не доживу!» (6, 16) — пере-
дает автор-повествователь внутреннюю речь героя, воссозда-
вая события 1902 года. Летом 1912 года Ленин пишет Горькому
(Алданов цитирует фрагмент письма): «Война Австрии с Ро с-
сией <...> была бы очень полезной для революции (во всей Вос-
точной Европе) штукой, но мало вероятия, чтобы Франц-Иосиф
и Николаша доставили нам сие удовольствие» (6, 311). Когда
в 1914 году началась война, «в восторге» от нее — утверждает
автор-повествователь — «были Гетцендорф — и Ленин. Оба в
известном смысле были правы <...> Ленин преуспел уже через
три года» (6, 319). По мнению писателя, дальнейший ход собы-
тий показал, что именно на ленинскую революционную идею и
работали европейские политики, сами того не осознавая: «Все
они бессознательно направляли Европу к самоубийству и к тор-
жеству коммунизма, — тоже, конечно, не вечному, но оказавше-
муся уже очень и очень долгим» (6, 85).
Для позиции повествователя характерно по стоянное «забега-
ние вперед» — нарушение хронологической последовательно-
сти и извлечение смыслов из того «избытка видения», которым
обладает автор. Так, цитируя ленинский лозунг «поражения ца-
ризма» в Первой мировой войне и передавая надежды вождя
большевиков на социальную революцию, автор-повествователь
забегает далеко вперед: «Никогда еще надежда на социальную
революцию не была такой настоящей, как теперь. Революция
стала почти неизбежной, а она делала почти неизбежным его
приход к власти. Правда, было это вечное, несчастное “почти”
исторических процессов. Но социологические законы Карла
Маркса, притом именно в его толковании, были, разумеется,
верными без “почти”. Если он в них ко гд а -либо хоть немного
усомнился, то разве лишь в самом конце своей жизни» (6, 337).
В силу масштаба личности вождя русской революции и
значимости для истории ХХ века событий Октября 1917-го
168
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
М.А. Алданов не может, как в романе «Начало конца», пере-
доверить суждения о Ленине ни одному из персонажей, как
реальному, так и неисторическому. Отдельные черты лично-
сти Владимира Ильича раскрываются благодаря введенным в
«Самоубийство» вымышленным героям (Людмиле, Джамбулу,
Ласточкиным), но основное повествовательное пространство
подчинено кругозору автора. Правда, этот кругозор предель-
но широк: историк, философ и художник — три грани лично-
сти писателя — находятся в постоянном диалоге друг с другом:
предлагают разные ракурсы рассмотрения.
Выявляя в процессе сопоставительного анализа «Красно-
го Ко л е с а» А. Солженицына и «Самоубийства» М. Алданова
функции автора-повествователя, Н.М . Щедрина высказывает
методологически значимые суждения о влиянии ценностной
дистанции между автором и историческим персонажем на фор-
мы авторского присутствия. Исследователь утверждает: «Если
дистанция между автором-повествователем и историческим
лицом увеличивается, то активность повествователя при этом
возрастает. Зачастую такое положение автора-повествователя
сравнимо с положением ученого-историка или на него претен-
дующего, который заполняет собою это пространство»49
.Вро-
мане «Самоубийство» эта тенденция проявляется весьма после-
довательно.
Создавая образ Ленина, Алданов не ограничивается домини-
рующей в его лично сти политической составляющей, он стре-
мится проникнуть в мир Ленина-человека. В романе выявляется
парадоксальное несоответствие внешнего и внутреннего облика
вождя русской революции. Писатель опирается на выразитель-
ную характеристику внешности Ленина, данную А.И . Купри-
ным. Не называя имени автора очерка «Ленин. Моментальная
фотография» (1921), он ссылается на его суждения, вбирающие
неожиданное наблюдение по поводу глаз Ленина: «Странно,
наружность самая обыкновенная и прозаическая, а вот глаза
169
АНАЛИЗ КАТАСТРОФ НАЧАЛА ХХ ВЕКА: «САМОУБИЙСТВО»
поразительные, я просто засмотрелся: узкие, красно-золотые,
зрачки точно проколотые иголочкой, синие искорки. Такие глаза
я видел в зоологическом саду у лемура, сходство необычайное»
(6, 6). И другие детали, замеченные Куприным, получают в ро-
мане художественную реализацию: «чрезвычайный порядок» в
работе; скромно сть, опрятность в одежде, дающая «впечатление
телесной чистоты»; «сдержанный запас силы» в голо се; «иро-
нический, снисходительный, пренебрежительный оттенок» ре-
плик в разговоре и стоящее за этой манерой — «полнейшее <...>
равнодушие ко всякой личности»50
.
Итоговое купринское суж-
дение о Владимире Ильиче не цитируется, но отзывается в
«Самоубийстве» в художественных сценах с его присутствием
и в авторских представлениях о типе его личности. Куприн пи-
шет: «В сущности, — подумал я, — этот человек, такой про-
стой, вежливый и здоровый, гораздо страшнее Нерона, Тибе-
рия, Иоанна Грозного. Те, при всем своем душевном уродстве,
были все-таки людьми, доступными капризам дня и колебаниям
характера. Этот же — нечто вроде камня, вроде утеса, который
оторвался от горного кряжа и стремительно катится вниз, уни-
чтожая все на своем пути. И при том — подумайте, камень в
силу какого-то волшебства — мыслящий. Нет у него ни чувства,
ни желаний, ни инстинктов. Одна острая, сухая, непобедимая
мысль: падая — уничтожаю»51
.
Алданов-художник не следует этой характеристике бук-
вально, он усложняет монолитный купринский образ («камня»,
«утеса»), вводя историю неожиданной для всех влюбленно сти
Владимира Ильича в Инессу Арманд, рисуя сцену неконспи-
ративного поведения вождя в квартире Фофановой накануне
Октябрьского переворота и др., но купринская доминанта образа
воплощается в романе художественными и публицистическими
средствами и, более того, подтверждается историческими фак-
тами. Как показывает автор «Самоубийства», именно волевые
качества и целеустремленность приводят Ленина к победе —
170
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
позволяют настоять на Октябрьском перевороте вопреки сопро-
тивлению однопартийцев и стать вождем революции.
Движущей силой поступков Ленина-политика, по Алданову,
является ненависть: «Этот резервуар ненависти он целиком пере-
вез в Россию в 1917 году» (6, 338). Забегая далеко вперед, автор-
повествователь вступает в полемику с историками и мемуариста-
ми по поводу «гуманизма» вождя революции: «Нередко говорили
и писали о нем позднее, будто он “в душе” был добр, будто хотел
ограничить террор и прикрикивал на людей, злоупотреблявших
казнями. То же самое когд а -то говорили и продолжают писать
по сей день о Робеспьере. В обоих случаях это было неверно.
Оба они, в отличие от Сталина или Гитлера, иногда проявляли
что-то отдаленно похожее на “гуманизм”, на котором в молодо-
сти “воспитывались” (то есть часто о нем читали и болтали). Но
это были исключительные случаи <...>» (6, 338). В качестве до-
казательства писатель приводит письмо Ленина Зиновьеву (июнь
1918), гд е вождь призывает «поощрять энергию и массовидность
террора против контрреволюционеров» (6, 339).
Алданов вступает в полемический диалог с той концепцией
личности Владимира Ильича, которая создается в социокультур-
ном пространстве советской России (образ «самого человечно-
го» человека). Романист как будто ставит задачу опровергнуть
данное представление, создавая образ едва ли не «самого бе с-
человечного» человека. «Текст» личности Ленина соотносится
с «текстами» Наполеона, Робеспьера, Муссолини, Сталина52
.
Из этих сопоставлений извлекаются суждения, с одной сторо-
ны, свидетельствующие о типологическом сходстве различных
«скверных личностей» и их месте в истории, с другой — об ис-
ключительной воле и энергии Ленина, обусловивших его реша-
ющую роль в русской революции.
Алданов использует различные повествовательные страте-
гии при создании образа Ленина. Одной из них является воссо-
здание его «речевого поведения». Уделяя особое внимание «язы-
171
АНАЛИЗ КАТАСТРОФ НАЧАЛА ХХ ВЕКА: «САМОУБИЙСТВО»
ко в о й личности» персонажа, романист передает как устную речь
героя, так и формы письменной речи, характеризующие его тип
мышления в публицистических и философских работах. Эти
грани образа Ленина раскрываются как в сюжетных сценах, где
на первый план выходит «слово героя», так и во внутренних мо-
нологах других персонажей (исторических и неисторических), а
также в прямых авторских вторжениях в художественный текст.
Е.И. Бобко, размышляя о «речевом поведении» Ленина в
романе «Самоубийство», справедливо характеризует его как
«монологичное». Исследователь обращает внимание на то, что
«во внутренних монологах Ленина слово не аналитично в отно-
шении “я” героя, поскольку “не делает его объектом самосозна-
ния”. В диалогах с другими персонажами слово “наступатель-
но”, обращено прежде всего “в зону внешней коммуникации,
которая делает его предметом спора”. Сознание Ленина в изо-
бражении Алданова крайне монологично, он и в сценах диало-
гов “внутренне остается в рамках монолога: отвечая на чужие
голо са, но не включая их в свой кругозор”, стремится овладеть
чужим сознанием»53
.
Доминантой «языковой лично сти» Ленина в романе «Са-
моубийство» является полемичность, разнообразные проявле-
ния которой убедительно продемонстрированы автором. Нам
неизвестно, читал ли М. Алданов статью Ю. Тынянова «Сло-
варь Ленина-полемиста» (1924), но показательны общий вектор
осмысления речи вождя и различие подходов к ее истолкованию
и оценке.
Ю. Тынянов в начале статьи уточняет, что его интересует
«не словарь Ленина-индивидуума, а словарь Ленина — оратора
и политического писателя»54
.
Причем внимание исследователя
сосредоточено на тех приемах речевого поведения Ленина, ко-
торые приводят к нарушению традиционных речевых конструк-
ций, характерных для ораторской речи, газетной статьи и, тем
самым, становятся новым этапом в развитии публицистического
172
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
стиля. Полемическая «языковая политика» вождя рассматрива-
ется в русле борьбы «с гладкими словами»: «Ленин-полемист
занимается последовательной ловлей благородных слов, кото-
рые “по всей вероятности мошенники”»55.
Среди новых черт словаря Ленина Тынянов выделяет при-
емы снижения высокого стиля: «Самый резкий прием сниже-
ния — употребление слов, которые по самому своему назначе-
нию “низки”, — таковы слова бранные»56
. Ученый не оценивает
этот прием с этической точки зрения, более того, он оговарива-
ет, что «не так важна “бранность” слов, как то, что они в дан-
ной конструкции новы»57
.
Тынянова интересует их стилевая
функция: такие слова переводят речь в бытовой план, «бьют»,
«задевают». Автор статьи, подводя итоги, утверждает: «Речь
Ленина-полемиста, упрощенная, сниженная, вносящая в тради-
цию ораторской речи и политической литературы быт и потому
необычно динамичная, влияющая, есть новый этап в революции
этих речевых конструкций <...>»58
.
Алдановым эти же особенности речи Ленина рассматрива-
ются как проявления его лично сти, позволяющие делать выводы
о характере вождя — судить не только об ораторе и публицисте,
но и человеке.
Уж е на первых страницах романа воссоздается «речевой пор-
трет» Владимира Ильича в диалоге с Кольцовым. На вопрос о
его политике на предстоящем съезде по отношению к бундовцам
Ленин отвечает: «— Прямо в зубы их бить не буду, но отношение
будет архихолоднейшее. Пусть Бунд наконец выявит свою личи-
ну! Во всяком случае в Феклу (редакцию “Искры”. — Т.Д.) ни
одного из этой компайницы не возьму, пусть идут к черту. < .. .>
Фигу им под нос вместо федерации! <...>» (6, 8). Для усиления
впечатления безапелляционности речей Ленина и его подавляю-
щего воздействия на людей писатель вводит кольцовскую оцен-
ку. Ленина «он с ужасом считал человеком аморальным и спо-
собным решительно на все», «политических споров <...> в меру
173
АНАЛИЗ КАТАСТРОФ НАЧАЛА ХХ ВЕКА: «САМОУБИЙСТВО»
возможного избегал и при них съеживался: так на него действо-
вали безграничная самоуверенность этого человека, его грубые
отзывы о товарищах, его презрительный смешок и больше всего
шедший от его глазок волевой поток» (6, 11).
Автор-повествователь характеризует доминанту внутренне-
го состояния и речевого поведения Ленина-политика как «бе-
шенство», которое проявляется и в устном общении, и в высту-
плениях за трибуной, и в письмах: «В своих письмах (раз сам
назвал их “бешеными”) осыпал грубой бранью и врагов, и еди-
номышленников, и полуединомышленников, и бывших едино-
мышленников, Струве называл “Иудой”, Чернова “скотиной”,
Радека “нахальным наглым дураком”, Троцкого “шельмецом”,
“негодяем”, “сим мерзавцем”, “подлейшим карьеристом”; го-
ворил о “трусливой измене” Плеханова, о “поганеньком, дрян-
неньком и самодовольном лицемерии” Каутского, о “подлой
трусости” своего друга Богданова, говорил даже о “подло стях”
Мартова, недавно ближайшего из друзей <...>» (6, 17—18).
Г. Адамович, определяя в предисловии к «Самоубийству»
отношение Алданова к фигуре Ленина как сложное, неодно-
значное, отмечает, что он «терпеть его не мог как писателя»59
.
В романе ленинские труды именуются автором-повествователем
как «скучнейшие» («многочисленные томы его по форме скуч-
нейших произведений» — 6, 19), а их создателю отказывается
не только в литературном даровании, но и теоретической со-
стоятельности. Упоминая о ленинском «философском запое»
1907 года, писатель акцентирует внимание на узости и изна-
чальной «заданности» его мышления: «Все философы, кроме
материалистов, внушали ему отвращение. <. . .> У него образова-
ло сь нечто вроде личной вражды к Богу. Он писал о Боге всем,
особенно же Максиму Горькому, которого подозревал в “попо-
вщине”» (6, 268).
Опираясь на тщательное изучение статей, выступлений, пи-
сем Ленина, приводя цитаты из них, Алданов в прямых автор-
174
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
ских высказываниях комментирует их содержание, дает свои
оценки, не вполне доверяя персонажу. Так, комментируя сетова-
ния Ильича на «склоку» в эмиграции, он выражает сомнение в
их искренности: «Едва ли писал вполне искренно. Вопреки рас-
пространенному мнению, склока в эмиграции не настолько уж
сильнее, чем бывает склока на родине. И вряд ли Ленину было
тошно от нее, от маеты и накипи: он все это любил, это было из-
давна частью его жизни» (6, 269).
Писатель показывает, что даже в общении с Инессой Арманд
Ленин не сдерживает своего «бешеного» темперамента полеми-
ста. В ответ на ее вопрос о руководящем им «этическом начале»
герой разражается яростной речью, в которой использует свой
«характерный лексический прием», рассматриваемый Ю.Н. Ты -
няновым в цитировавшейся ранее статье. «Иронические кавыч-
ки», как пишет исследователь, подчеркиваются «ироническим
толкованием, данным в нарочито сниженной окраске <...>»60.
В романе этот прием Ленина-полемиста представлен в пласти-
ческой форме: «— “Глубинное этическое начало”... “Лучшие
элементы буржуазии”!.. Провались они в тартарары, лучшие
элементы буржуазии вкупе с худшими! — перебил он ее еще
сердитее. Вынул пальцы из жилетного кармана, протянул впе-
ред руку и, наклонившись над столиком, страстно заговорил»
(6, 272). По воле автора, героиня во внутреннем монологе раз-
мышляет о Ленине-ораторе: «Не раз она слышала его на ми-
тингах <...> и все не могла понять, какой он оратор. Троцкий,
например, был признанным “оратором Божьей милостью” <...>
Но Ленина никто так не обозначал. Ей казалось, что он обыч-
но десять раз говорит одно и то же, как молотком вбивает свои
мысли в головы слушателей и понятливых, и непонятливых. Но
иногда, если его прерывали “возгласами с мест”, он вдруг об-
рушивался на своих противников и тогда говорил так, как Троц-
кий и Луначарский говорить и не умели. Голос его становился
страшным, — страшным особенно силой ненависти» (6, 273).
175
АНАЛИЗ КАТАСТРОФ НАЧАЛА ХХ ВЕКА: «САМОУБИЙСТВО»
В роман вводятся мнения различных персонажей о Ленине-
ораторе и — шире — Ленине-политике: «Просто какой-то
снаряд бешенства и энергии!» (6, 347) — делится с мужем
впечатлением от выступления Ленина на митинге Татьяна
Михайловна Ласточкина. О речи, произнесенной Лениным
4 апреля 1917, в которой он призвал к «немедленному устрой-
ству» второй, уже социалистической, революции, Алданов по-
вествует, приводя впечатление случайного очевидца Сухано-
ва: «Казалось, из своих логовищ поднялись все стихии, и дух
всесокрушения, не ведая ни преград, ни сомнений, ни людских
трудностей, ни людских расчетов, — носится по зале Кшесин-
ской над головами зачарованных учеников» (6, 353). Автор-
повествователь комментирует событие, видя его из другого
исторического времени: никто не предполагал, «что речь пере-
йдет в мировую историю и что Широкая улица (гд е он стано-
вился у сестры Анны Ильиничны. — Т.Д.) со временем будет
называться Ленинской» (6, 353).
Алданов показывает, что главная задача Ленина в этот пери-
од «заключалась в том, чтобы заставить партию идти за собой»
(6, 353). Автор-повествователь укрупняет эту мысль, утверж-
дая, что «для Ленина <...> социальная революция была смыслом
всей его жизни» (6, 355).
Несмотря на очевидное неприятие ленинского миросозерца-
ния, его позиции политической целесообразности, определяю-
щей отношение вождя к людям, писатель стремится к много-
мерности в его изображении как исторической личности. Он не
показывает личность Ленина-вождя однолинейно, не ограничи-
вается одной краской.
Едва ли не с долей восхищения повествуется в романе о не-
сомненным триумфе Ленина — его появлении в Актовом зале
Смольного. Хорошо подготовленное «режиссерами спектакля»
оно «должно было стать самым важным моментом восстания,
знаком полной победы» (6, 374). Ко гд а «долго подготавливав-
176
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
шийся эффект наступил», Ленин «вбежал маленькими шажка-
ми в Актовый зал» и, не обращая внимания «на бесновавшуюся
толпу» и рукоплескания, дождавшись тишины, спокойно сказал:
«— Теперь мы займемся социалистическим строительством»
(6, 375). Автор-повествователь комментирует естественное в
данной сцене не актерское поведение Ленина-триумфатора:
«Даже не воскликнул, а именно сказал. Об эффекте и не поду-
мал. Но, вероятно, “народные трибуны” не без зависти подума-
ли, что лучшего эффекта никто не мог бы изобрести» (6, 375).
Ленин-политик осмысляется автором-повествователем как
игрок, просчитывающий варианты и обладающий интуицией.
Если в начале романа Ленин сравнивается с шахматистом, обду-
мывающим разные комбинации (6, 17), то в последующем пове-
ствовании раскрывается его историческая интуиция: «<...> Ле-
нин всем своим существом чувствовал, что другого такого
случая не будет. <. . .> ему было совершенно ясно: веками нако-
пленный запас ненависти, злобы, жажды мщенья — огромная
страшная сила. Если развязать ее, эта сила унесет все» (6, 354).
Расчет и интуиция, по мнению Алданова, взаимодействуют в со-
знании вождя друг с другом: ведет Ленина не только желание ис-
пользовать удобный исторический случай, но и разработанный в
Швейцарии план: «План — то есть, твердое решение устроить в
России и в мире социальную революцию <...>» (6, 354), не счи-
таясь с возможными жертвами. Автор-повествователь не удер-
живается от комментария ленинского «плана», подчеркивая, что
«никакой сколько-нибудь серьезной «разработки» не было ни
тогда, ни даже позднее» (6, 354). В то же время сам тип лично-
сти Ленина — «математика от революции» — раскрывается на
протяжении всего повествования.
Важную роль в повествовании занимают размышления
Джамбула о вожде, весьма близкие позиции автора-повествова-
теля: «Ко гда -нибудь они (социологи. — Т.Д.) его превознесут и
177
АНАЛИЗ КАТАСТРОФ НАЧАЛА ХХ ВЕКА: «САМОУБИЙСТВО»
возвеличат: какой замечательный был социальный опыт! А ле-
вые биографы и историки превознесут тем более. Конечно, объ-
явят, что он всю жизнь работал для счастья человечества. Меж-
ду тем он столько же думал о счастье человечества, сколько о
прошлогоднем снеге! Он просто занимался решеньем задач, за-
нимался политической алгеброй» (6, 412). Этому же персонажу
передоверена мысль о людях «тройного сальто-мортале», связы-
вающая роман «Самоубийство» с «Истоками»: «Я впрочем по-
нимаю, что если б войн и революций не было, то их пришлось
бы выдумать. Они — отводные клапаны не столько для “народ-
ного гнева”, сколько для избытка энергии и буйных инстинктов
у разных людей. Особенно у молодых, но не только у молодых:
есть и старики, еще шамкающие что-то революционное по пя-
тидесятилетней инерции» (6, 412).
В историческом аспекте Алданова волнует вопрос о роли Ле-
нина в русской революции; в философском — о взаимодействии
случая и волевых усилий личности в процессе рождения исто-
рического события; в нравственно-психологическом — о внут-
ренних мотивах поступков и влиянии личностных качеств на
исторически значимое поведение персонажа.
Анализируя катастрофический ход истории начала ХХ века,
Алданов, как и многие его современники, сосредоточивает свое
внимание на контрапункте войны и революции. «Самоубий-
ство» России предстает в романе как неразрывно связанное с
войной: в качестве главного действующего лица в революции,
по Алданову, выступает «солдат, больше не желающий воевать».
Писатель вводит эту мысль во внутреннем монологе Ленина,
разрабатывающего план вооруженного восстания и партийную
программу. Ленин осознает, что нет плана восстания, «хотя бы
такого, что бывает на войне у командующего войсками. В ре-
шительный день нужно было импровизировать в зависимо сти
от обстоятельств» (6, 364). «Неизмеримо лучше была програм-
178
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
ма: земля крестьянам, заводы рабочим и, главное, немедленный
конец войны. “И как только эти людишки не поняли, что про-
тив этой программы они устоять не могут!”<...>» — думает он о
Временном правительстве (6, 366).
О роли в октябрьском перевороте солдат, не желающих вое-
вать, пишет и автор-повествователь, рефлексируя о возможных
формах изображения Октября в литературе: «Романист, кото-
рый пожелает “дать грандиозную, всеохватывающую картину
октябрьского переворота”, вероятно, введет и в Зимний дво-
рец, и в Смольный институт, и в Петропавловскую крепость,
и в комитеты, и в казармы, и в уличную толпу вымышленных
им людей. Будут образы: большевик-фанатик; рабочий, всю
жизнь голодавший и ненавидящий капиталистический строй;
юноша-идеалист, юнкер или прапорщик запаса; готовый на
все авантюрист-честолюбец; добрая, но яростная меньшевичка
или народница в очках <...>; приехавший с фронта боевой из-
раненный офицер, готовый из патриотизма защищать Времен-
ное правительство; хороший капиталист-патриот; нехороший
капиталист, наживающийся на чужой крови и т.д. Все это будет
более или менее верно: такие люди действительно участвова-
ли в октябрьских событиях. Но картина будущего романиста,
этих событий не видевшего, верной не будет: он исказит пер-
спективу и выдаст за целое сумму очень небольших величин,
составляющую очень небольшую его часть. Главное было не
в этих величинах. Подавляющим по значению должен был бы
быть один простой, довольно неблагодарный, образ в разных
возможных вариантах: солдат, больше не желающий воевать»
(6, 371).
Автор-повествователь настаивает на значимости лично-
го опыта в постижении исторических событий. Но в алданов-
ском случае этот опыт многократно перепроверяется, уточняет-
ся историческими свидетельствами современников и знанием
исторических последствий происходящего.
179
АНАЛИЗ КАТАСТРОФ НАЧАЛА ХХ ВЕКА: «САМОУБИЙСТВО»
Октябрьские события, представленные в романе в ряде сцен,
восходящих к свидетельствам очевидцев, постоянно сопрово-
ждаются комментарием автора-повествователя. Так, слова Троц-
ко го о бескровной победе революции: «Нам неизвестно ни об
единой человеческой жертве» (6, 373), — дополняются суждени-
ем о последующих «кровавых годах истории»: «Это было пре-
увеличением, но довольно близким к истине. Октябрьский пере-
ворот повлек за собой самые кровавые годы в мировой истории.
Но сам по себе день 25 октября действительно был “великим,
бескровным”: другой такой революции, пожалуй, история не
знает» (6, 373).
Авторская полемика с учеными и социологами, утверж-
дающими наличие законов истории, ведется в романе разными
способами: через изображение сознания вождя революции (его
высказываний о существовании законов истории и о необходи-
мости импровизировать, то есть использовать случай в процес-
се вооруженного во сстания) и в публицистически заостренных
комментариях автора-повествователя. Алданов полемизирует
с официальной советской историографией, предлагая принци-
пиально иное описание событий 25 октября 1917 года. «Не все
распоряжения Военно-революционного комитета в октябрь-
ском хаосе были осмысленны и целесообразны с точки зрения
сторонников переворота; не все распоряжения Временного пра-
вительства были бессмысленны и нецелесообразны с противо-
положной точки зрения. <. . .> Быть может и даже наверное,
большевики проявили больше ума и энергии, чем их противни-
ки. <. . .> Разумеется, это легко передать и пышными, учеными,
социологическими словами. Можно сказать, и сто раз говори-
ло сь, что Ленин гениально прозрел путь, по которому, в силу
своих законов, пойдет история (почему-то прозрел в отношении
России и совершенно не прозрел в отношении западного мира).
Но нет ничего обманчивее ученых слов, особенно пышных»
(6, 372).
180
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
Для Алданова важна мысль о вариативности истории, кото-
рая вводится писателем в романное повествование через «слово
героев» и «слово автора». Так, в роман включаются размышле-
ния болеющей за Россию интеллигенции (собирательный об-
раз): «Только немедленный мир успокоил бы эту солдатскую
стихию. Но могли ли мы, как могли мы заключить мир? Ведь
война могла кончиться летом и на Западном фронте победой
союзников, нашей общей победой. То гд а со всеми нашими и
чужими ошибками мы могли победить в этой чертовой лотерее,
и ничего от большевиков не осталось бы, и спаслась бы Рос-
сия!..» (6, 374). Но, как показывает Алданов, история пошла
иным путем.
Одной из наиболее болезненных проблем для Алданова яв-
ляется то торжество зла, к которому привела революция. Дмит-
рий Анатольевич Ласточкин, натыкаясь в первый пореволю-
ционный год на улицах Москвы «на тяжелые сцены: то люди
в кожаных куртках с револьверами в руках за кем-то гонялись,
злобно крича на всю улицу, то вели куда-то арестованных, ве-
роятно ни в чем решительно не виноватых, то везли в пово-
зочке гроб на кладбище, то в мороз выбрасывали жильцов из
дому», — с несвойственной ему прежде злобой думает: «И все
это сделал один человек! По всем ученым книгам, да и по его
собственным убеждениям, роль лично сти в истории признава-
лась ограниченной. Но теперь он не мог не думать, все-таки без
Ленина не было бы октябрьского переворота, не было бы, сле-
довательно, этого моря зла и страданий» (6, 378).
Стремясь проникнуть во внутренний мир Ленина накануне
смерти, автор-повествователь допускает проявления «человече-
ского, слишком человеческого» в его мыслях на пороге смерти,
но не принципиальный пересмотр позиции: «Вероятно, больше
всего думал о себе, о человеке Ленине, дни которого сочтены.
Думал, что оставляет жену одну. Вспоминал Инессу Арманд, —
не все было глупо в том, что она порою робко говорила о “мо-
181
АНАЛИЗ КАТАСТРОФ НАЧАЛА ХХ ВЕКА: «САМОУБИЙСТВО»
ральном начале”. Он видел, что принес в мир больше страданий,
чем кто бы то ни было другой в истории. Это особенно мучить
его и теперь не могло: были готовые и совершенно бесспорные
ответы. Да и прежде он не пользовался изречениями о “любви
к ближнему” и “любви к дальнему”: не любил ни ближних, ни
дальних» (6, 444).
Именно эта «глухота» Ленина к «моральному началу» и без-
различие к людям — шире — человечеству, судьбу которого он
перекраивает в соответствии со своими политическими целями,
являются абсолютно неприемлемыми для Алданова. «Для Ле-
нина уже больше двадцати лет хорошо и “нравственно” было,
что шло на пользу его делу, партии, пролетариату, а плохо и без-
нравственно то, что было им во вред» (6, 444).
И знание документов, и этическая позиция писателя обуслов-
ливают алдановскую оценку роли вождя в по слереволюцион-
ную эпоху — возлагание на него всей полноты ответственно сти
за политический террор в послереволюционные годы. Итоговый
авторский вывод, которым завершается роман, в публицисти-
чески заостренной форме вводит мотив нравственного суда по
отношению к человеку «тройного сальто-мортале»: «Верно, по-
ловина человечества “оплакала” его смерть. Надо было бы опла-
кать рождение» (6, 446).
***
Склонный к парадоксам, писатель передоверят некоторым
персонажам романа «Самоубийство» (Рейхелю, Джамбулу) вы-
сказывания, строящиеся по принципу парадоксального со- и
противопоставления61
.
Показателен обмен репликами Рейхеля с Ласточкиным:
«— Никакой войны больше не будет. Это было бы слишком
чудовищно глупо.
—
Да, может, потому и будет, что чудовищно глупо» (6, 40).
182
ГЛАВА III. ВТОРОЙ ЭМИГРАНТСКИЙ ПЕРИОД: 1940—1950-Е ГОДЫ
Можно привести диалог Джамбула с Людмилой о «знании»
истории:
«— <. . .> Да вы верно ее не знаете, Джамбул.
—
Плохо. Но зато больше ничего не знаю, как , впрочем, и
вы» (6, 56) и др.
Но автор-повествователь в «Самоубийстве» не склонен
к игровой форме высказывания, не стремится к остроумию и
стилистическим эффектам ради произведения впечатления на
читателя — он выявляет исторические парадоксы, присущие
самой реальности и делает это, как правило, в публицистиче-
ски заостренной форме или в виде научно-исторического ком -
ментария.
183
КОЛОНТИТУЛ
Заключение
Творческий путь М.А . Алданова охватывает период с нача-
ла 1910-х до конца 1950-х годов. Несмотря на различие истори-
ческих эпох, вбираемых биографией писателя, на разнообразие
волновавших его в разные годы тем и проблем, алдановский
художественный мир отличается поразительным единством.
Тяготея к синтетической форме романного повествования, по-
зволяющей органически соединить фило софские, исторические
и нравственные запросы современного человека, писатель соз-
дает произведения, в которых ведется напряженный поиск ис-
тины. Принцип абсолютного сомнения, который исповедовал
Алданов, и повествовательные стратегии, наследующие художе-
ственные открытия классической и «неклассической» литерату-
ры ХХ века, позволяют ему избежать монологичности концеп-
туально насыщенного повествования.
Проведенный нами анализ публицистических и художествен-
ных произведений М.А. Алданова позволяет сделать вывод о па-
радоксальности как ведущей черте авторского сознания. В про-
изведениях писателя и характер художественно-философской
концепции, и приемы его репрезентации несут в себе мощный
заряд непредсказуемости, необычности не только с точки зре-
ния обыденного сознания, но и классических приемов философ-
ствования. Благодаря этому утверждается новый взгляд на при-
вычные понятия, которые остраняются за счет разнообразных
форм высказывания. Думается, что пристрастие М.А. Алданова
к диалогической форме повествования, начиная с «Армагеддо-
на» и заканчивая «Ульмской ночью», в значительной мере опре-
184
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
деляющей структуру его романного мышления, является одним
из ведущих способов воплощения парадоксально сти мышления
автора, предлагающего посредством столкновения мнений оп-
понентов два несовпадающих варианта интерпретации одного и
того же явления.
Творчество М.А. Алданова открыто для осмысления с раз-
ных точек зрения. В данной монографии основное внимание
уделено проблеме авторского сознания и формам его воплоще-
ния в художественном тексте, определившим неповторимое ин-
теллектуальное обаяние прозы писателя.
185
КОЛОНТИТУЛ
Примечания
Введение
1 В предисловии к первому изданию романа «Ключ» (1929), посвя-
щенного судьбе русской интеллигенции ХХ века, автор констатирует:
«Наше поколение было преимущественно несчастливо — это отно-
сится и к радикальной, и к консервативной его части (выделено авто-
ром. — Т.Д .)» (Алданов М.А. Собрание сочинений: в 6 т. М .: Правда,
1993. Т. 3. С. 4).
2
В скобках указываются годы журнальных публикаций или перво-
го отдельного издания, в ряде случаев — две даты — время написания
и время публикации. Усилиями проф. А .А . Чернышева в России опуб-
ликовано три собрания сочинений, в которые вошли наиболее значи-
тельные произведения писателя: Алданов М.А . Собрание сочинений:
в 6 т. М .: Правда, 1991; Алданов М.А . Сочинения: в VI кн. М .: Ново-
сти, 1994—1996; Алданов М.А . Собрание сочинений: в 8 т. М.: Терра-
Книжный клуб, 2007. Последнее издание, за небольшим исключением
(книга «Ленин: Политическая биография» — 1919, отдельные очерки),
не содержит не публиковавшихся ранее текстов.
3
Лагашина О. Марк Алданов и Лев Толстой: к проблеме рецеп-
ции: дис. ... д-ра филол. наук. Таллинн, 2009. С. 131. Цит. по: http://e-
ait.tlulib.ee/31/1/%D0%BB%D0%B0%D0%B3%D0%B0%D1%88%D0%
B8%D0%BD%D0%B0_o%D0%BB%D0%B5%D1%81%D1%8F1.pdf
4
Зильберман Т.В. Роль парадоксального стиля мышления в фор-
мировании пост-неклассической стратегии исследования // Научный
журнал Ку б ГАУ. 2014. No 97 (3) Цит. по: http://ej.kubagro.ru/2014/03/
pdf/06.pdf
5 Яшина Е.А . Типология парадоксов в художественном тексте //
Проблемы филологии, культурологи и искусствоведения. 2007. No 4.
С. 181—182.
Глава I
1
Выдвижение кандидатуры М. Алданова на Нобелевскую премию
И. Буниным после получения премии в 1933 года — общеизвестный
186
ПРИМЕЧАНИЯ
факт. Основной источник информации: Письма М.А . Алданова И.А . и
В.Н . Буниным / публ. М .Э . Грин // Новый журнал. 1965. Кн. 80 . С . 259.
М. Уральский указывает дату первого обращения И. Бунина в Нобе-
левский комитет — 1937 год (Уральский М. Марк Алданов. Писатель,
общественный деятель и джентльмен русской эмиграции. СПб.: Але-
тейя, 2019. С. 418). «Алдановской нобелиане» посвящены две главы
монографии М. Уральского — «Часть II. Глава 5. В кулуарах Нобе-
левского комитета: Антон Карлгрен против Марка Алданова (1938—
1940 гг.)» и «Часть III. “Надежда живет даже возле могил”: Переписка
М.А. Алданова с И.М . Троцким».
По свидетельству Л. Ржевского, в 1957 году им была предпринята
попытка выдвижения кандидатуры М.А. Алданова на Нобелевскую
премию. Кандидатуру М. Алданова поддержали Славянский инсти-
тут Лундского университета, кафедра литературы Стокгольмского
университета, профессора в Осло и Копенгагене. Как вспоминает
Ржевский, «надежды на успех росли, но для рассмотрения в теку-
щем году посылать материалы в Академию было поздно, а 25 ноября
Алданов скончался в Ницце <...> (дата смерти указана ошибочно. —
Т.Д .)» // Ржевский Л.Д . Встречи и письма: (О русских писателях зару-
бежья, 1940—1960-х гг.) // Грани. Франкфурт-на -Майне. 1990. Т. 44.
No 157. С. 116. Т.В. Марченко, исследовавшая историю выдвижения
писателей русской эмиграции на Нобелевскую премию, утверждает,
что кандидатура М.А. Алданова номинировалась в 1938—1956 годы
(Марченко Т.В . Проза русского зарубежья 1920—1940-х годов в ев-
ропейском критическом осмыслении: нобелевский аспект (по ино-
странным архивам и периодике): автореф. дис. ... д -ра филол. наук.
М., 2008).
2
Одной из первых попыток воссоздать творческий путь М. Ал-
данова является монография (на английском языке) Ч.Н. Ли. См.:
Lee C.N. The Novels of M.A . Aldanov. The Hague; Paris: Mouton, 1969.
В монографии М. Уральского акцент сделан на исследовании био-
графии писателя, его места в литературной и общественной жизни
эмиграции См.: Уральский М. Марк Алданов. Писатель, обществен-
ный деятель и джентльмен русской эмиграции. СПб.: Алетейя, 2019.
Особое место М. Уральским уделено родословной будущего писателя
(предкам по отцовской и материнской линиям, «еврейскому вопросу»,
187
ПРИМЕЧАНИЯ
перипетиям с получением российского гражданства прапрадедом с от-
цовской стороны — «известным главным раввином Праги Иехезклом
Ландау» и самим Марком (Мордехаем-Маркусом) Ландау, бывшим
по рождению австрийцем, ставшим подданным Российской империи
23-х лет от роду (Уральский М. Марк Алданов. Писатель, обществен-
ный деятель и джентльмен русской эмиграции. СПб.: Алетейя, 2019.
С. 49—56). Автор приводит редкие в публицистике М. Алданова вы-
сказывания на еврейскую тему (Там же. С . 58—66).
3
Большая часть архива писателя, переданная им на хранение в
начале 1950-х годов, находится в Нью-Йорке в Бахметьевском архи-
ве Колумбийского университета. Личная часть архива, хранившаяся
дома, после смерти несколько раз меняла владельцев, в 1990-е годы
приобретена фондом Оппенгеймеров (США) и передана в дар Ро с-
сийскому фонду культуры, сейчас является частью коллекции куль-
турного центра «Дом-музей Марины Цветаевой» в Москве. Письма
М.А . Алданова к И.А. и В.Н. Буниным из Бахметьевского архива были
опубликованы М.Э. Грин. См.: Новый журнал. 1965. No 80—81. Пись-
ма М.А . Алданова Г.М . Лунцу 1948—1949 гг. из Бахметьевского архи-
ва, опубликованные М. Адамович, см.: Новый журнал. 2012. No 267.
Благодаря широкой публикаторской деятельности проф. А. Черны-
шева часть неизданных ранее материалов из двух архивов М.А. Ал-
данова стала доступной широкому кругу читателей. См: «Как редко
теперь пишу по-русски...»: Из переписки В.В. Набокова и М.А . Алда-
нова // Октябрь. 1996. No 1; «Этому человеку я верю больше всех на
земле» // Октябрь. 1996. No 3; «Они служили своим идеям, и служили
им с честью...»: Из политической переписки М. Алданова // Октябрь.
1996. No 6; Вековой заряд духовности: Две неопубликованные статьи
о русской литературе // Октябрь. 1996. No 12; «Приблизиться к русско-
му идеалу искусства...»: Из литературной переписки М.А . Алданова //
Октябрь. 1998. No 6. См. также публикацию материалов из архива Гу-
веровского института: «Спасибо, что готовы поделиться сведениями»:
Из переписки М.А Алданова и Б.И. Николаевского / публ. О . Будниц-
кого // Источник. Вестник архива Президента Российской Федерации.
1997. No 2; издание материалов из рукописного отдела Эдинбургско-
го университета: «Жаль, что так рано кончились наши бабьи вечера»:
Из переписки В.Н . Буниной и Т.М . Ландау / публ. Е. Рогачевской //
188
ПРИМЕЧАНИЯ
И.А. Бунин: Новые материалы. Вып. 1 / сост., ред. О . Коростелева и
Р. Дэвиса. М., 2004 и др.
4
По свидетельству А.А . Чернышева, после смерти М.А . Алданова
его вдовой был наложен 50-летний мораторий на доступ специалистов
к части алдановского архива (окончание срока 2007 год). См.: Черны-
шев А.А. Архивы Марка Алданова: К 120-летию со дня рождения //
Литературная газета. 2006. No 43. С. 7 .
5 Лагашина О. Марк Алданов: биография эмигранта // Toronto
Slavic. Quarterly. 2007. No 22. Цит. по: www.utoronto.ca/tsq/22/al-
danov22.shtml
6 Алданов М.А. Загадка Толстого // Алданов М.А . Сочинения:
в VI кн. М., 1996. Кн. VI. С. 107.
7
Чернышев А.А. Гуманист, не верящий в прогресс // Алданов М.А .
Собрание сочинений: в 6 т. М ., 1991. Т. 1 . С. 5 . Думается, что характе-
ризуя биографию Алданова как «бессобытийную», А.А. Чернышев на-
следует логику мемуаристов — современников писателя. См.: «Боль-
ше всего он опасался “экзотики” и в писательстве, и в своей личной
жизни. С именем Алданова нельзя связать никаких бурных пережива-
ний. Он никогда не умирал с голоду, не пил запоем, не проигрывал в
карты, не закладывал в ломбарде юбок жены, Татьяны Марковны, вер-
ной своей сотрудницы и превосходной переводчицы <...> Достаточно
было и “нормальных” катастроф, выпавших на долю нашего поколе-
ния» (Седых А. М.А . Алданов // Седых А. Далекие, близкие. 3 -е изд.
Нью-Йорк, 1979. С. 49).
8
Лагашина О. Марк Алданов: биография эмигранта // Toronto
Slavic Quarterly. 2007. No 22 . Цит. по: www.utoronto.ca/tsq/22/aldanov22.
shtml
9
Алданов М.А. Из воспоминаний секретаря одной делегации // Ал-
данов М.А . Сочинения: в VI кн. Кн. II. С. 82.
10
Адамович Г. Мои встречи с Алдановым // Новый журнал. 1960.
No 60; Седых А. М .А. Алданов // Новый журнал. 1961. No 64; Бах-
рах А. «По памяти, по записям»: М.А . Алданов // Новый журнал. 1977.
No 126; Яновский В. Поля Елисейские. СПб., 1993 и др.
11
Это афористичное определение в духе М.А . Алданова, предло-
женное М.М. Карповичем в рецензии на роман «Истоки» (Новый жур-
нал. 1950. No 24 . С. 287), было актуализировано А.А . Чернышевым.
189
ПРИМЕЧАНИЯ
См.: Чернышев А.А . Предисловие к роману М. Алданова «Истоки» //
Дружба народов. 1990. No 8. С. 76; он же: Гуманист, не веривший
в прогресс // Алданов М.А. Собрание сочинений: в 6 т. М .: Правда,
1991. Т. 1. С. 3.
12 Газданов Г. Загадка Алданова // Русская мысль. 1967. 15 апреля.
Цит. по: Литературное обозрение 1994. No 7/8. С. 79.
13 Там же.
14
Ульянов Н. Алданов-эссеист // Ульянов Н. Диптих. Нью-Йорк,
1967. С. 110.
15 Обращение к философским словарям и исследованиям, посвя-
щенным истории скептицизма, убеждает в том, что общепринятой
трактовки понятия на сегодняшний день не существует. См. об этом:
Богуславский В.М . Скептицизм в философии. М .: Наука, 1990.
16 См.: Макрушина И.В . Романы М. Алданова: философия истории
и поэтика: автореф. дис. ... канд. филол. наук. Екатеринбург, 2001.
17
Ли Н. Марк Александрович Алданов: жизнь и творчество // Рус-
ская литература в эмиграции: сб. ст. / под ред. Н .П. Полторацкого.
Питтсбург: Отдел славянских языков и литератур Питтсбургского ун-
та, 1972. С. 102.
18
«<...> принцип декартовского сомнения, уже намеченный в “То л -
стом и Роллане”, становится целой “философией случая” в “Ульмской
ночи”» (ЛиН. Указ. соч. С. 102).
19
Подробнее см.: Болотова Т.И . Функции философского текста в
романах М. Алданова (Платон, Декарт): автореф. дис. ... канд. филол.
наук. Саратов, 2007.
20 «Они служили своим идеям, и служили им с честью...»: Из поли-
тической переписки Марка Алданова / публ. А . Чернышева // Октябрь.
1996. No 6. С. 115.
21 О Киевской атмосфере, в которой шло формирование будущего
писателя см.: Уральский М. Марк Алданов. Писатель, общественный
деятель и джентльмен русской эмиграции. СПб.: Алетейя, 2019.
22
По свидетельству М. Петровского, на рубеже ХIХ—ХХ веков
Киев превращается «в одну из театральных столиц страны» (Петров-
ский М. Мастер и Город: Киевские контексты Михаила Булгакова.
2-е изд., испр. и доп. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2008. С. 126).
190
ПРИМЕЧАНИЯ
23
Целенаправленный анализ интертекстуальных связей тетрало-
гии «Мыслитель» и трилогии «Ключ» — «Бегство» — «Пещера» с
трагедией И.В . Гёте «Фауст» (вне театрально-музыкального киевско-
го контекста) см.: Макрушина И.В . Романы М. Алданова: философия
истории и поэтика: автореф. дис. ... канд филол. наук. Екатеринбург,
2001.
24
«Помню, я мальчиком на заграничном курорте узнал о кончине
Чехова из немецкой газеты: в Баденвейлере от чахотки скончался рус-
ский писатель Антон Чехов... Заметка была коротенькая, в пять-шесть
строк, и вполне равнодушная <...>» (Алданов М.А . Предисловие к
книге И.А . Бунина «О Чехове» // Алданов М.А . Сочинения: в VI кн.
Кн. VI. С. 545). Эта информация повторяется в статье «О Чехове»
(Кн. VI. С. 481).
25 Алданов М.А . Предисловие к книге М.А . Осоргина «Письма о
незначительном» // Алданов М.А . Сочинения: в VI кн. Кн. VI. С. 526.
Показательна эта неопределенно-личная форма рассказа о гимнази-
стах, получающих «награды первой степени». Алданов никогда не
подчеркивает своих личных заслуг, включая в воспоминания лишь ту
информацию, которая может быть интересна читателю с исторической
точки зрения.
26
По свидетельству М. Уральского, ссылающегося на «ДЪЛО»
Ландау Мордехая-Маркуса Израилевича, в 1910 году он подал про-
шение о зачислении его на юридический факультет, где продолжал
обучение до 1912 года (Уральский М. Марк Алданов. Писатель, обще-
ственный деятель и джентльмен русской эмиграции. СПб.: Алетейя,
2019. С . 77).
27
Ч.Н. Ли пишет, что публикация диссертации «Законы распреде-
ления вещества между двумя растворителями» в известиях Киевского
университета состоялась в 1910 году. При этом он ссылается на: A. Gu-
ershoon Colin. Mark Aldanov: An Appreciation and a Memory // Slavonic
and East European Review. 1957. December. XXXVI. P. 37 (Ли Н. Марк
Александрович Алданов: жизнь и творчество // Русская литература
в эмиграции: сб. ст. / под ред. Н .П . Полторацкого. Питтсбург: Отдел
славянских языков и литератур Питтсбургского ун-та, 1972. С. 96).
М. Уральский утверждает, что «по словам Алданова, университет, на-
градивший его за эту работу золотой медалью, напечатал ее в 1911 г.
191
ПРИМЕЧАНИЯ
отдельной книгой» (Уральский М. Марк Алданов. Писатель, обще-
ственный деятель и джентльмен русской эмиграции. СПб.: Алетейя,
2019. С. 78). В современных Интернет-ресурсах содержится информа-
ция о публикации отдельной брошюры: Ландау М.А. Законы распреде-
ления вещества между двумя растворителями. Киев, 1912. 114 с. (отд.
отт. Из Университетских известий за 1912 г.) .
28
«Актинохимия» (на русском языке — 1937). Эту книгу, написан-
ную в период неудовлетворенности литературной деятельностью, он
называл в письме Бунину от 3 марта 1936 года «лучшим моим произ-
ведением» (см.: Ли Н. Ук а з . соч. С. 96). А в письме к тому же адресату
от 7 июля 1936 года утверждал: «Я считаю так: обо мне, например,
(кроме моих химических трудов), все забудут через три недели после
моих похорон» (Октябрь. 1996. No 3. С. 126). «К возможностям новых
концепций в химии» (на русском языке — 1951).
29
Новый журнал. 1965. No 80. С . 275 .
30
Октябрь. 1996. No 1 . С. 135.
31 Так, в начале 1910-х годов Алданов много путешествовал.
«В 1912 г. я побывал в Соединенных Штатах (в ту пору изъездил че-
тыре части света, только в Австралии не был). < .. .> Помню, приехал
в С. Луис на Миссисипи — и подумал, что ближайший знакомый у
меня находится на расстоянии в несколько тысяч верст» (Письмо
В.А . Маклакову от 4 августа 1954 г. // Бахметьевский архив, фонд
Алданова, письма, коробка 6. Цит. по: Чернышев А. Алданов в Аме-
рике // Новый журнал. 2006. No 244. URL: http://magazines.russ.ru/
nj/2006/244/ch12.html).
32 Ко гда А. Бахрах в воспоминаниях об Алданове пишет о форми-
ровании его личности, то информацию об окончании Парижской выс-
шей школы политических наук включает в ранний период его жизни:
«Кончил он, едва ли не походя, два факультета университета св. Вла-
димира, а еще в придачу к ним и как бы невзначай парижскую выс-
шую школу политических наук. В качестве туриста, а, может быть,
лучше сказать, стороннего “наблюдателя” побывал он на четырех ма-
териках <...>» (Бахрах А. Вспоминая Алданова // Грани. 1982. No 124.
С. 158). Указываемая обычно дата окончания Парижской «Ecole des
Sciences Sociales» — 1923 год — представляется менее вероятной.
С весны 1922 по весну 1924 года М. Алданов живет в Берлине, зани-
192
ПРИМЕЧАНИЯ
мается редакторской и творческой работой. М . Уральский в разделе,
посвященном первым годам эмиграции М. Алданова, уточняет, что
учебного заведения, именуемого «Ecole des Sciences Sociales», в нача-
ле 1920-х годов не существовало, он предполагает, «что речь идет о
Практической школе высших исследований (Ecole pratique des hautes
etides — EPHE) <...> . В этом учебном заведении имелось также отде-
ление «Экономических и социальных наук» <...> — на нем, по всей
видимости, и учился Марк Алданов» (Уральский М. Марк Алданов.
Писатель, общественный деятель и джентльмен русской эмиграции.
СПб.: Алетейя, 2019. С. 256—257).
33Алданов М.А. Толстой и Роллан. Т. I. Пг.: Типо-лит. «Энергия»,
1915.
34
Алданов М.А . Сочинения: в VI кн. Кн. II . С. 30 —31.
35 Алданов М. А . Мольтке Младший // Алданов М.А . Сочинения:
в VI кн. М., 1995. Кн. II. С. 596.
36
Алданов М.А . Самоубийство. Нью-Йорк, 1958.
37 «Библиотека моя, разумеется, осталась в России и там погибла;
погибли с нею и мои рукописи» (Алданов М.А . Сочинения: в VI кн.
М., 1996. Кн. VI. C. 21). Речь идет о рукописи II тома книги «Толстой
и Роллан».
38
Делегация выехала из Одессы 3 декабря 1918 года на паро-
ходе «Александр Михайлович». См.: Алданов М.А. Из воспомина-
ний секретаря одной делегации // Алданов М.А . Сочинения: в VI кн.
М.: Новости, 1995. Кн. II. С. 75 . По свидетельству А.А . Чернышева, в
автобиографической заметке Алданов писал, что в 1917 году он был
«и политически, и лично очень близок с членами Временного прави-
тельства» (Октябрь. 1996. No 3. С . 115). Об отношении к идеям Фев-
ральской и практике Октябрьской революции Алданов высказывает-
ся в письме к Г.Д . Гребенщикову от 3 июня 1949 года: «Я ненавижу
“практику” большинства революций, но идеям февраля 1917 года или
1789 года сочувствовал всегда и сочувствую» (Октябрь. 1996. No 6.
С. 132).
39
См. об этом: Вишняк М. «Современные записки». Воспомина-
ния редактора // Русский Париж. М ., 1998. С . 136. Дорога вместе с
карантином на острове Халка близ Константинополя заняла несколь-
ко месяцев — с апреля по июнь 1919 года. Об условиях путешествия,
193
ПРИМЕЧАНИЯ
о карантине, о прибытии во Францию М. Алданова вместе с А. То л -
стым см.: Варламов А. Алексей Толстой. М .: Молодая гвардия, 2008.
С. 192—196. Исследования, посвященные биографии А.Н . Толстого,
позволили уточнить дату отъезда из России (апрель 1919 года, а не
март, как указано в статье одного из авторитетнейших исследователей
жизни и творчества М.А. Алданова Ч.Н . Ли). См.: Ли Н. М .А. Алда-
нов: жизнь и творчество // Русская литература в эмиграции: сб. ст. /
под ред. Н.П . Полторацкого. Питтсбург: Отдел славянских языков и
литератур Питтсбургского ун-та, 1972. С. 95. М . Уральский называет
точную дату, ко гда М. Алданов вместе с Ал. Толстым покидают Одес-
су, — 4 апреля 1919 года (Уральский М. Марк Алданов. Писатель,
общественный деятель и джентльмен русской эмиграции. СПб.: Але-
тейя, 2019. С. 215).
40 Бердяев Н.А. Смысл истории. М: Мысль, 1990. С . 4 .
41
Бахтин М.В . Историческое мышление в эпохи катастроф // Со-
циальный кризис и социальная катастрофа: Сб. материалов конферен-
ции. СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2002. С. 103.
42
См. об этом: Алданов М.А. Загадка Толстого // Алданов М.А . Со-
чинения: в VI кн. М .: Новости, 1996. Кн. VI. С. 21—22 . Ч .Н . Ли, ссы-
лаясь на письмо Алданова к Бунину от 7 июля 1936 года (не опубли-
кованное полностью в России), относит начало работы над этюдом
«Толстой и Роллан» к 1911 году (Ли Н. М .А . Алданов: жизнь и творче-
ство // Русская литература в эмиграции: сб. ст. / под ред. Н.П . Полто-
рацкого. Питтсбург: Отдел славянских языков и литератур Питтсбург-
ского ун-та, 1972. С. 97). В докторской диссертации О. Лагашиной
предпринят глубокий сопоставительный анализ двух вариантов книги
о Толстом, убедительно выявлены принципы сокращений. См.: Лага-
шина О. Марк Алданов и Лев Толстой: к проблеме рецепции: дис. ...
д-ра филол. наук. Таллинн, 2009.
43
«<...> художественные приемы Толстого представляют собой
вечное достижение искусства, которое должен усвоить каждый исто-
рический романист <...> Пользование этими приемами <...> разумеет-
ся, не означает “подражания”. Индивидуальность писателя определя-
ется тем, вносит ли он свое в форму и содержание того, что пишет»
(Алданов М.А . <рец.> П.П . Муратов. Эгерия // Современные записки.
1923. No 15. С. 404—405).
194
ПРИМЕЧАНИЯ
44
Возможно, интерес к исследованию Д.С. Мережковского о То л -
стом и Достоевском, впервые появившемуся в журнале «Мир искус-
ства» в 1900—1902 гг., был актуализирован публикацией в 1911 году
собрания сочинений писателя в 17 томах. О пристальном внимании
М.А. Алданова к творчеству Д.С. Мережковского свидетельству-
ет полемический диалог с ним не только в «Толстом и Роллане», но
и в публицистике («Армагеддон»), а также в романах тетралогии
«Мыслитель» и трилогии «Ключ» — «Бегство» — «Пещера». Книгу
«Л. Толстой и Достоевский» М.А . Алданов высоко оценивает на про-
тяжении всего своего творческого пути. См.: Алданов М.А . Д.С . Ме-
режковский // Алданов М.А. Сочинения: в VI кн. Кн. VI. С . 567.
В письме Г. Адамовичу от 16 апреля 1946 года М. Алданов пишет:
«<...> “Толстой и Достоевский” — вещь замечательная» («Прибли-
зиться к русскому идеалу искусства...»: Из литературной переписки
М.А. Алданова // Октябрь. 1998. No 6. С. 151).
45
См.: Лагашина О. Марк Алданов и Лев Толстой: к проблеме ре-
цепции: дис. ... д-ра филол. наук. Таллинн, 2009; она же: Марк Ал-
данов и Лев Толстой: к проблеме рецепции. Таллинн: TLU PRESS,
2010.
46 Алданов М. Толстой и Роллан. Пг.: Типо-лит. «Энергия», 1915.
С. 313. Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием стра-
ницы после цитаты.
47 Лагашина О. Марк Алданов и Лев Толстой: к проблеме рецеп-
ции: дис. ... д-ра филол. наук. Таллинн, 2009. С. 28. Цит. по: http://e-ait.
tlulib.ee/31/1/%D0%BB%D0%B0%D0%B3%D0%B0%D1%88%D0%B8
%D0%BD%D0%B0_o%D0%BB%D0%B5%D1%81%D1%8F1.pdf
48
Глубокий анализ диалога М.А. Алданова с Л.Н . Толстым и его
динамики на протяжении творческого пути см.: Бобко Е.И . Традиции
Л.Н. Толстого в исторической романистике М.А . Алданова. Саратов:
СГСЭУ, 2011.
49
Lee C.N. The Novels of M.A . Aldanov. The Hague; Paris : Mouton,
1969.
50
Ли Н. Марк Александрович Алданов: жизнь и творчество //
Русская литература в эмиграции: сб. ст. / под ред. Н.П . Полторацко-
го. Питтсбург: Отдел славянских языков и литератур Питтсбург-
ского ун-та, 1972. С. 97. Анализ непрекращающегося диалога Ал-
195
ПРИМЕЧАНИЯ
данова с Толстым предпринят в современных исследованиях. См.:
Лурье Я.С. После Льва Толстого: Исторические воззрения Толстого
и проблемы ХХ века. СПб.: Дмитрий Буланин, 1993; Бобко Е.И . Тра -
диции Л.Н . Толстого в исторической романистике М.А. Алданова:
автореф. дис. ... канд. филол. наук. Саратов, 2008; она же: Тради-
ции Л.Н . Толстого в исторической романистике М.А. Алданова. Са-
ратов: Изд-во СГСЭУ, 2011; Лагашина О. Марк Алданов и Лев То л -
стой: к проблеме рецепции: дис. ... д-ра филол. наук. Таллинн, 2009;
она же: Марк Алданов и Лев Толстой: к проблеме рецепции. Таллинн:
TLU PRESS, 2010.
51 Алданов М. Армагеддон. СПб.: Тип. «Научное дело», 1918. С . 5.
Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием страниц
после цитаты. Современное переиздание: Алданов М.А. Армагеддон //
Алданов М.А. Самоубийство: Роман. Армагеддон: Из записной книж-
ки. Исторические портреты и очерки. М ., 1995.
52
См. также аргументацию в монографии Т.Н. Фоминых. Исследо-
ватель обнаруживает в позиции Писателя, полемизирующего с офици-
альным мифом «методом от противного», неприемлемую для создате-
ля «Армагеддона» односторонность и своеобразную мифологичность:
«Занятая писателем “ниша” не защищала от опасности, которую
Алданов-художник считал весьма серьезной — она не гарантирова-
ла трезвого, свободного от догм отношения к жизни» (Фоминых Т.Н.
Первая мировая война в прозе русского зарубежья 20—30 -х годов. М .,
1997. С. 117).
53
«<...> я прочитал вашу “Ульмскую ночь”. Я был взволнован
этой вашей самой поэтической книгой — ее остроумие, изящество
и глубина составляют какую-то чудную звездную смесь — именно
“ульмскую ночь” (выделено автором. — Т.Д .)» (Октябрь. 1996. No 1 .
С. 141).
54
Среди великих людей, чьи имена, названия произведений, цита-
ты включены в текст «Армагеддона» — Экклезиаст, Платон, Сократ,
Диоген, Вольтер, Кант, Наполеон, Чаадаев, К. Маркс, Шопенгауэр,
Ницше; Шиллер, Гёте, Гофман, Пушкин, Тургенев, Толстой, Досто-
евский, Б. Шоу, А. Франс, Р. Роллан, Гоббс, Спиноза, Прудон, Фихте,
Лассаль, Клейн, Пуанкаре, Освальд, Вильгельм, Гельмгольц, Луи Бре-
тон и др.
196
ПРИМЕЧАНИЯ
55
Этим предуведомлением подчеркивается литературный характер
образа Писателя, его нетождественность автору.
56
Среди современных М. Алданову философов подобный принцип
был сформулирован Л. Витгенштейном (1889—1951) в незавершен-
ной книге «О достоверности», опубликованной, как и большинство
его трудов, посмертно: «<...> вопросы, которые мы ставим, и наши со-
мнения зиждутся на том, что для определенных предложений сомне-
ние исключено, что они словно петли, на которых держится движение
остальных [предложений.
—
Ред.] . Иначе говоря, то, что некоторые
вещи на деле не подлежат сомнению, принадлежит логике наших на-
учных исследований.< . ..> Если я хочу, чтобы дверь отворялась, пет-
ли должны быть закреплены» (Витгенштейн Л. О достоверности //
Вопросы философии. 1991. No 2 . С. 92). Параллель Л. Витгенштейн —
В. Гейзенберг см.: Руднев В.П. Принцип дополнительности // Руд-
нев В.П. Словарь культуры ХХ века. М .: Аграф, 1999. С. 236.
57
Ульянов Н. Алданов-эссеист // Ульянов Н. Диптих. Нью-Йорк,
1967. С. 101. Автор статьи не включает в поле зрения «Армагеддон»,
он высказывает свое суждение, оценивая алдановские очерки эми-
грантского периода.
Глава II
1
См.: Варламов А. Алексей Толстой. М .: Молодая гвардия, 2008.
С. 585. О совместном пути в эмиграцию М.А. Алданова и А.Н . То л -
стого см. примечание 39 к главе I.
2
Зде сь и далее (за исключением особо оговоренных случаев) вы-
делено автором.
3 По воспоминаниям А. Седых, в начале 1920-х годов Алексей То л -
стой часто появлялся на Монпарнасе в обществе Бунина и Алданова
(Седых А. Далекие, близкие. Монпарнасские тени // Русский Париж.
М., 1998. С. 203). О дружеских обедах в Париже, в которых принима-
ли участие Алданов, Зайцев, Муратов, Осоргин, Цетлин, Ходасевич;
о банкетах газеты «Последние новости», собраниях газеты «Дни», ве-
черах в доме М. и М. Цетлиных и других неформальных встречах см.:
Берберова Н. Курсив мой. Соль земли // Русский Париж. М .: Изд-во
МГУ, 1998. С . 169.
197
ПРИМЕЧАНИЯ
4
Алданов М.А . Памяти А.И . Куприна // Алданов М.А . Сочинения:
в VI кн. М .: Новости, 1996. Кн. VI. С. 557 —558.
5
См. Письма М.А . Алданова к И.А. и В.Н. Буниным / публ.
М.Э . Грин // Новый журнал. 1965. No 80. С. 273. Здесь же информа-
ция о причинах ухода М.А . Алданова с поста редактора литератур-
ного отдела газеты — в знак протеста против решения редколлегии
напечатать дневник Вырубовой: «...я нахожу невозможным печатать
столь грязную литературу...», — написал он Бунину 12 января 1928 г.
(Там же).
6
«Их отношения завязались еще в Берлине в двадцатых годах,
ко гд а самыми близкими Набокову писателями были Фондаминский,
Ходасевич и Алданов», — пишет Ч.Н. Ли со ссылкой на моногра-
фию Б. Бойд «Владимир Набоков: Русские годы» (Октябрь. 1996. No 1 .
С. 126). В комментариях к рецензии В. Набокова на роман М. Алдано-
ва «Пещера», опубликованных в издании «В.В. Набоков: pro et contra»,
указывается без ссылок на источник, что знакомство писателей про-
изошло в Париже в 1932 году. См.: В.В. Набоков: pro et contra. СПб.:
РХГИ, 1997. С. 873.
7
См.: «Как редко теперь пишу по-русски...»: Из переписки
В.В. Набокова и М.А . Алданова // Октябрь. 1996. No 1 . С. 121 —146.
8
Бахрах А. По памяти, по записям // Русский Берлин. М .: Изд-во
МГУ, 2003. С. 86 —87.
9 Струве Г. Русская литература в изгнании. Париж: YMCA-Press;
Москва: Русский путь, 1996. С. 33 .
10
См. список посетителей «Зеленой лампы», который приводит
Ю. Терапиано в статье «Воскресенья» у Мережковских и «Зеленая
лампа» // Русский Париж. М .: Изд-во МГУ, 1998. С. 154 .
11
Русский Париж. М .: Изд-во МГУ, 1998. С. 310.
12 Уральский М. Марк Алданов. Писатель, общественный деятель и
джентльмен русской эмиграции. СПб.: Алетейя, 2019. С. 446.
13
Там же. С. 455.
14 Кармацких Н.В. Поэтика тетралогии М. Алданова «Мыслитель»
(мотивный аспект): автореф. дис. ... канд. филол. наук. Тюмень, 2009.
С. 13.
15 Гуль Р. Дом искусств // Русский Берлин. М .: Изд-во МГУ, 2003.
С. 83.
198
ПРИМЕЧАНИЯ
16
Октябрь. 1996. No 6. С. 133.
17 Книга вышла в Париже на французском языке, выдержала 4 из-
дания, была переведена на немецкий, итальянский языки (Берлин и
Милан, 1920) и на английский (Нью-Йорк, 1922).
18 Впервые исследование «Ленин: Политическая биография»
опубликовано в России: Алданов М.А . Собрание сочинений: в 8 т. М .:
Терра-Книжный клуб, 2007. Т. 7 . С . 452 —621.
19
Известны публикации на французском языке (Париж, 1921) и в
переводе на итальянский язык (Рим, 1921).
20
На обложке первого номера «Грядущей России» были перечис-
лены члены редколлегии в следующей последовательности: Н.В. Чай-
ковский, В.А . Анри, М.А . Ландау-Алданов, гр. Алексей Н. Толстой.
Журнал закрылся после выхода второго номера из-за отсутствия фи-
нансирования. См. об этом: Струве Г. Ук а з . соч. С . 48.
21
Ландау-Алданов М.А . Огонь и дым // Грядущая Россия. 1920.
No 1. С . 151 . Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием
страницы после цитаты. Здесь и далее (за исключением особо огово-
ренных случаев) выделено автором.
22 Струве Г. Указ. соч. С.88.
23
Современные записки. 1921. No 3—4 . Отдельное издание вышло
в 1923 году.
24
Письма М.А. Алданова И.А. и В.Н. Буниным / публ. М.Э . Грин //
Новый журнал. 1965. No 80. С . 274 .
25 В воспоминаниях Б. Зайцева содержится яркое свидетельство
интереса к алдановским произведениям. Ко гда М. Алданов подарил
только что вышедший роман «Девятое термидора», «мы с женой, чи-
тая наперегонки, разодрали его надвое, каждый читал свою половину.
Потом его без конца брали у нас наши знакомые — позже переплетчи-
ку немало пришлось подклеивать и приводить в порядок» (Зайцев Б.
Алданов // Литературное обозрение. 1994. No 7/8. С. 79).
26 «Приблизиться к русскому идеалу искусства...»: Из литератур-
ной переписки М.А. Алданова / публ. А .А . Чернышева // Октябрь.
1998. No 6. С. 143.
27
Алданов М.А . Загадка Толстого // Алданов М.А. Сочинения:
в VI кн. М., 1996. Кн. VI. С. 89.
199
ПРИМЕЧАНИЯ
28
«Как редко теперь пишу по-русски...»: Из переписки В.В. На-
бокова и М.А. Алданова / публ. А . Чернышева // Октябрь. 1996. No 1.
С. 133.
29
В статье «О Толстом» (1928) Алданов задается вопросом: «Ушло
ли вперед искусство со времени его смерти?». По мнению критика,
«если б это было так, то хоть некоторые страницы Толстого казались
бы нам устаревшими, старомодными. Я ни одной такой страницы не
знаю. Он, быть может, единственный совершенно не стареющий пи-
сатель» (Алданов М.А . О Толстом // Современные записки. 1928. No 36.
С. 266—267).
30 Слоним М. Романы Алданова // Воля России. Прага, 1925. No 6.
С. 160.
31
Айхенвальд Ю. <рец.> М. Алданов. Святая Елена, маленький
остров // Руль. 1923. 9 декабря. З . Арабов, вспоминая об отношении
Ю. Айхенвальда к М. Алданову, свидетельствовал: «<...>Айхенвальд
совершенно отрицал его, Алданова, как русского писателя, утверждая
в частных спорах с Гессеном, а нередко и со мною, что Алданов —
писатель без своего языка». При этом мемуарист ошибается, считая,
что «по отношению к писателю Алданову критик Айхенвальд проявил
исключительное упрямство: он не написал о нем ни одной критиче-
ской строки» (З. Арбатов «Ноллендорфплатцкафе» (Литературная мо-
заика) // Русский Берлин. М .: Изд-во МГУ, 2003. С. 172).
32 Андреев В. История одного путешествия // Русский Берлин. М .:
Изд-во МГУ, 2003. С. 57 .
33
Там же. С. 225.
34 Последние новости. 1922. 31 января. No 550. С. 2.
35 Современные записки. 1926. No 28. С. 477 .
36
Впоследствии один из исследователей культуры русской эми-
грации — М . Раев — также будет объяснять большие тиражи про-
изведений М. Алданова и их популярность у читателей выбором
жанра исторического романа и философией скептицизма: «Скеп-
тицизм и беспристрастность Алданова, равно как и его писатель-
ское мастерство, были своего рода бальзамом на раны читателей-
эмигрантов. Он давал именно то историческое чтение, которое было
им необходимо, и, сам того не желая, лишал их интереса к научной
или “объективной” истории» (Раев М. Россия за рубежом: История
200
ПРИМЕЧАНИЯ
культуры русской эмиграции. 1919—1939. М .: Пресс-Академия,
1994. С . 204).
37 Амфитеатров А. О русском историческом романе (по поводу
романов М. Алданова «Девятое термидора» и «Святая Елена, малень-
кий остров») // За свободу! Варшава, 1925. 27 сент. С. 5 .
38 Василевский И. (Не-Буква) Холодный огонь (М.А. Алданов. Де-
вятое термидора) // Накануне (Литературное приложение). Берлин,
1923. 29 апр. No 50. С. 5.
39 Струве Г. Указ. соч. С.89.
40
Алданов М. О романе // Современные записки. 1933. No 52 .
С. 435.
41 Струве Г. Указ. соч. С. 183.
42
Алданов М. О Толстом // Современные записки. 1928. No 36.
С. 267.
43 Отрицательный характер связи романов М. Алданова 1920—
1930-х годов с историософскими романами Д. Мережковского про-
является в пародировании сюжетно-композиционных приемов пове-
ствования. При внимательном чтении обнаруживаются параллельные
сцены в романах «Юлиан Отступник» Д. Мережковского и «Девятое
термидора» М. Алданова. У Мережковского Юлиан Отступник изо-
бражается как ученик Сократа и Платона, подражание им предстает
в романе как путь к достижению мудрости; у Алданова Юлий Штааль
начинает строить свою биографию с подражания Декарту, в ходе по-
вествования разоблачается несостоятельность попыток выстроить
жизнь, следуя культурным образцам. Еще одна параллель — встреча
героев с философами современности: Юлиана с философом Ямвли-
ком , Юлия Штааля с Кантом. В первом случае результатом встречи
является проникновение героя в тайну «божественной мудрости», во
втором демонстрируется неузнанность «нового Декарта». В романах
Алданова полемика с историософской концепцией Мережковского
ведется на языке культуры, столь характерном для автора «Христа и
Антихриста». Подробнее см.: Дронова Т.И . Д . Мережковский и М. Ал-
данов: динамика философско-исторического повествования // Изменя-
ющаяся Россия — изменяющаяся литература: художественный опыт
ХХ—ХХI веков. Саратов, 2008. Вып. 2. См. также: Дронова Т.И. Исто-
риософский роман М. Алданова: «энергия жанра» // Русское зарубе-
201
ПРИМЕЧАНИЯ
жье — духовный и культурный феномен: Материалы Международной
научной конференции. Ч . 1 . М .: Новый гуманитарный ун-т Натальи
Нестеровой, 2003; Лагашина О.В . Историософский роман М. Алдано-
ва и Д. Мережковского: дис. ... на степень MAGISTER AKTIUM. Тар-
ту, 2004.
44 Айхенвальд Ю. <рец.> М. Алданов. Святая Елена, маленький
остров // Руль. 1923. 9 декабря.
45 Алданов М.А
.
Собрание сочинений: в 6 т. Т. 1 . С. 320. Далее
ссылки на это издание даются в тексте с указанием тома и страниц
арабскими цифрами после цитаты.
46 Алданов М.А . Девятое термидора. Чертов мост. М .: Московский
рабочий, 1989. С. 10.
47
См. также: «В тетралогии чернокрылый демон, созданный
ваятелем, а также пейзаж, передающий ночное состояние мира, слу-
жат своеобразным напоминанием о дьявольском участии в истории»
( Макрушина И.В . Романы М. Алданова: философия истории и поэти-
ка: автореф. дис. ... канд. филол. наук. Екатеринбург, 2001. С. 17).
В работе Н.В. Кармацких образ Дьявола-Мыслителя рассматрива-
ется в контексте масонских мотивов трилогии: «Демонический об-
раз Мыслителя — свидетельство того, что Мудрость не может быть
постигнута без преодоления злого начала в жизни» (Кармацких Н.В.
Поэтика тетралогии М. Алданова «Мыслитель» (мотивный аспкт): ав-
тореф. дис. ... канд. филол. наук. Тюмень, 2009. С. 13).
48 В современных исследованиях выявляется характер восприятия
Юлием Штаалем «Рассуждения о методе» Декарта как образца для
подражания: «Сюжет тетралогии — поиск Юлием Штаалем, по при-
меру Декарта, жизненного поприща и участие в исторических собы-
тиях времени <...> Повествовательная ирония является проявлением
художественно-философской рефлексии, направленной на испыта-
ние любой идеи действительностью <...>» (Болотова Т.И . Функции
философского текста в романах М. Алданова (Платон, Декарт): авто-
реф. дис. ... канд. филол. наук. Саратов, 2007. С. 16).
49 Алданов М.А . Загадка Толстого // Алданов М.А. Сочинения: в
VI кн. М., 1996. Кн. VI. С. 42.
50 См.: Раев М. Россия за рубежом: История культуры русской эми-
грации. 1919—1939. М.: Пресс-Академия, 1994.
202
ПРИМЕЧАНИЯ
51
Чернышев А.А. Гуманист, не веривший в прогресс // Алданов
М.А. Собрание сочинений: в 6 т. М .: Правда, 1991. Т. 1 . С. 22 .
52
Чернышев А.А . Историко-литературная справка // Алданов М.А .
Собрание сочинений: в 6 т. М .: Правда, 1991. Т. 4 . С. 571 .
53 Лиризм в немалой степени обусловлен тем, что «в новом сочи-
нении он (Алданов. — Т.Д .) обратился к эпохе первой мировой войны,
которая и им самим, и подавляющим большинством читателей была
пережита лично» (Фоминых Т.Н . Ук а з . соч. С. 121).
54
См. об этом: Старосельская Н. «Волнующая связь времен». От-
свет Достоевского в двух романах Марка Алданова // Литературное
обозрение. 1992. No 7/8/9.
55
Как и произведения, входящие в тетралогию «Мыслитель», все
романы, образующие трилогию о современности, публиковались в луч-
шем толстом журнале русского зарубежья — «Современные записки»
(«Ключ» — 1928. No 35—36; 1929. No 38—40; «Бегство» — 1930.
No 43—44; 1931. No 45—46; «Пещера» — 1932. No 50; 1933. No 51; 1934.
No 54—57).
56
Одной из первых о роли театральной поэтики в творчестве
М.А. Алданова убедительно заявила Н.М . Щедрина, предложившая
рассмотрение метафоры «жизнь — цирк, игра» в романе «Истоки»
(Щедрина Н.М. Проблемы поэтики исторического романа русского
зарубежья (М. Алданов, В. Максимов, А. Солженицын). Уфа: Изд-во
Башк. ун-та, 1993). В исследовании 2010 года Н.М . Щедрина про-
водит сопоставительный анализ карнавальных мотивов в романах
М.А. Алданова и А.И . Солженицына (Щедрина Н.М. «Красное Кол е-
со» А. Солженицына и русская историческая проза второй половины
ХХ века. М .: Памятники исторической мысли, 2010). О тотальном
характере театрализации истории в творчестве М. Алданова глубоко
и подробно пишет И.В. Макрушина, рассматривая поэтику «игры» в
его романах на материале тетралогии «Мыслитель». В воссоздаваемой
автором игровой ситуации исследователь видит прием, позволяющий
писателю воплотить свою историософскую концепцию: «Худ о ж е -
ственное исследование истории у Алданова опирается на традицион-
ное представление о бытие человечества как театральной игре. <. . .>
Грандиозной сценической площадкой, на которой разыгрываются
исторические действа, становится вся Европа. <. . .> Писатель застав-
203
ПРИМЕЧАНИЯ
ляет воспринимать живую действительность как игровое представле-
ние <...>» (Макрушина И.В . Роман М. Алданова: философия истории
и поэтика: автореф. дис. ... канд. филол. наук. Екатеринбург, 2001.
С. 18).
57 Алданов М.А. Армагеддон. С. 105.
58 Там же. С. 106.
59
Розанов В. Уединенное. М .: Политиздат, 1990. С. 427 .
60 Степун Ф. Трагедия и современность // Русская литературная
критика начала XX в.: современный взгляд: сб. обзоров. М .: ИНИОН,
1991.
61 Из глубины: Сборник статей о русской революции. М .: Изд-во
МГУ, 1990. С. 92.
62
Там же. С. 56.
63 Алданов М.А . Собрание сочинений: в 6 т. М .: Правда, 1991. Т. 3.
С. 135. Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием тома
и страниц арабскими цифрами после цитаты.
64 Вейдле В. <рец.> М.А . Алданов. Бегство // Современные
записки. 1932. No 48. С. 474 .
65
Лотман Ю.М. Текст в тексте // Учен. зап. Тарт. го с. ун-та. Тарту,
1981. Вып. 567: Труды по знаковым системам: XIV. С. 15 .
66 Вейдле В. <рец.> М.А . Алданов. Бегство // Современные запи-
ски. 1932. No 48. C. 473.
67 Алданов М.А. Толстой и Роллан. С. 78.
68 См. об этом: Старосельская Н. «Волнующая связь времен». От-
свет Достоевского в двух романах Марка Алданова // Литературное
обозрение. 1992. No 7/8/9.
69 Объяснение в любви происходит недалеко от места дуэли Пуш-
кина, чему Муся придает особое значение: «Неужели у места дуэли
Пушкина?.. Это было бы так удивительно, память на всю жизнь...»
(3, 242).
70
Лихачев Д.С. О русской интеллигенции // Новый мир. 1993. No 2.
С. 3.
71Тамже.С.7.
72
Вейдле В. <рец.> М.А. Алданов. Бегство // Современные записки.
1932. No 48. C. 475.
73 Русские записки. 1938. No 10. С. 195.
204
ПРИМЕЧАНИЯ
74
Сирин В. <рец.> М.А . Алданов. Пещера. Т. II // Современные
записки. 1936. No 61. С. 470.
75
Алданов М.А . Загадка Толстого // Алданов М.А . Сочинения: в
VI кн. Кн. VI. С. 105.
76 По словам Брауна, они с Федосьевым «психологические изоме-
ры <...> Такие <...> есть химические тела: состав одинаковый, а свой-
ства совсем разные <...>» (4, 32).
77 Макрушина И.В . Романы М. Алданова: философия истории и по-
этика: автореф. дис. ... канд. филол. наук. Екатеринбург, 2001. С. 13.
78
«Подобно тому, как опыт подтверждает или опровергает пра-
вильность теории, сопоставление в трилогии Алданова революции,
Гражданской войны и эмиграции с 30-летней войной в Германии
ХVII века, осуществленное с помощью структуры “текст в тексте”,
становится своеобразной “синкризой”, создавая возможность для ис-
пытания основных идей писателя: о роли Случая и непредсказуемости
в истории и человеческой судьбе, об утопичности всех попыток “дела-
телей истории” навязать происходящим событиям свою логику, свою,
“линейную” перспективу развития» (Трубецкова Е.Г. «Те кст в тексте»
в русском романе 1930-х годов: автореф. дис. ... канд. филол. наук.
Саратов, 1999. С. 21).
79
Сирин В. <рец.> М.А. Алданов. Пещера. Т. II // Современные за-
писки. 1936. No 61. С . 470.
80 Там же.
81
Бобко Е.И. М . Алданов и В. Набоков: к проблеме творческих
взаимоотношений // Русская литературная классика XX века: В. Набо-
ко в , А. Платонов, Л. Леонов. Саратов: Изд-во Сарат. пед. ин -та, 2000.
С. 73.
82
Сирин В. <рец.> М.А. Алданов. Пещера. Т. II // Современные за-
писки. 1936. No 61. С. 471.
83
Платон так говорит об освобождении души от тела: «Освобо-
дить же ее постоянно и с величайшей настойчивостью желают лишь
истинные философы, в этом как раз и состоят философские занятия —
в освобождении и отделении души от тела» (Платон. Федон // Платон.
Федон. Пир. Федр. Парменид. М .: Мысль, 1999. С. 16).
84 Подробнее о роли платоновского и декартовского претекстов в
творчестве М. Алданова см.: Болотова Т.И. Функции философского
205
ПРИМЕЧАНИЯ
текста в романах М. Алданова (Платон, Декарт): автореф. дис. ... канд.
филол. наук. Саратов, 2007.
85
Камю А. Абсурдное рассуждение // Камю А. Бунтующий чело-
век. М., 1990. С. 39.
86 Алданов М.А. Ульмская ночь. Философия случая // Алданов М.А.
Сочинения: в VI кн. Кн. VI. С. 319.
87 Там же.
88
В письмах М. Алданова И. Бунину 1930-х годов обсуждались
совместные кинематографические замыслы, которые, однако, не были
реализованы. По свидетельству Ч.Н . Ли, в архивах Алданова имеют-
ся французские машинописи сценариев по современной пьесе, осно-
ванной на романе «Живи как хочешь», а также по повести «Десятая
симфония», которые хранятся у племянника Алданова, Александра
Яковлевича Полонского (Ли Н. М .А. Алданов: жизнь и творчество //
Русская литература в эмиграции: сб. ст. / под ред. Н.П . Полторацкого.
Питтсбург: Отдел славянских языков и литератур Питтсбургского ун-
та:, 1972. С. 100).
89
Новый журнал. 1965. No 80. С . 276.
90 Неслучайно в одной из своих статей Алданов называет главным
свойством русской литературы «вековой заряд духовности» (Алда-
нов М.А. Вековой заряд духовности: Две неопубликованные статьи о
русской литературе // Октябрь. 1996. No 12. С. 170).
91
Октябрь. 1996. No 3. С. 123.
92 Алданов М.А . Сталин // Алданов М.А. Сочинения: в VI кн. Кн. I.
C. 297, 309.
93 Алданов М.А. Гитлер // Алданов М.А . Сочинения: в VI кн. Кн. I.
C. 337.
94
Там же. С. 353.
95 Там же. С. 353—354.
96
Современные записки. 1936. No 62; 1937. No 63, 65; 1938. No 66;
1939. No 68, 69; 1940. No 70. Перепеч.: Алданов М.А. Начало конца. Па-
риж: Русские записки, 1939. Ч . 1; Алданов М.А . Сочинения: в VI кн.
Кн. IV. С. 21 —443. Далее ссылки на современное издание даются в
тексте c указанием книги римскими и страницы арабскими цифрами
после цитаты.
206
ПРИМЕЧАНИЯ
97
Октябрь. 1998. No 6. С . 145 .
98 В письме В. Набокову от 5 ноября 1941 года М. Алданов со-
общает, что издатель Кнопф отказался печатать роман «Начало ко н-
ца»: «<...>думаю, из-за антибольшевистского направления романа»
(Октябрь. 1996. No 1. С. 129—130).
99
Октябрь. 1996. No 1 . С. 135.
100
Информацию об истории публикации романа см.: Черны-
шев А.А . Алданов в 1930-е годы // Алданов М.А . . Сочинения: в VI кн.
Кн. IV. С. 16—17, 654.
101
Бицилли П. <рец.> М.А . Алданов. Начало конца. Ч . I //Русские
записки. 1939. No 18. С. 196.
102
Там же. С. 197.
103
Туниманов В.А . Ф .М . Достоевский в художественных произве-
дениях и публицистике М.А. Алданова // Русская литература. 1996.
No3.С.94.
104
Алданов М.А . О романе // Современные записки. 1933. No 52 .
С. 433.
105
Там же. С. 434.
106
Там же. С. 437.
107 Октябрь. 1996. No 1 . С. 134.
108
Чернышев А.А . Алданов в 1930-е годы // Алданов М.А . Сочине-
ния:вVIкн.Кн.IV.С.10.
109 См. об этом: Туниманов В.А. Ф .М. Достоевский в художествен-
ных произведениях и публицистике М.А. Алданова // Русская лите-
ратура. 1996. No 3; Митюрев С. «Будет, будет великое упрощение!..»
(Марк Алданов и Достоевский) // Русская культура ХХ века: Метропо-
лия и диаспора. Блоковский сб. 8 . Тарту, 1996; Тассис Ж. Достоевский
глазами Алданова // Достоевский и ХХ век / под ред. Т.А. Касаткиной:
в2т.Т.1.М.:ИМЛИРАН,2007.
110
Старосельская Н. «Волнующая связь времен». Отсвет Досто-
евского в двух романах Марка Алданова // Литературное обозрение.
1992. No 7/8/9. С. 29. Отметим, что в романе «Ключ» отчетливо сказа-
лась не только преемственность, но и полемика М. Алданова с авто-
ром «Преступления и наказания». Вторым романом, анализируемым
исследователем, являются «Истоки», где Достоевский является одним
из персонажей.
207
ПРИМЕЧАНИЯ
111
Туниманов В.А. Ф.М . Достоевский в художественных произве-
дениях и публицистике М.А . Алданова // Русская литература. 1996.
No3.С.80.
112
Следователь Яценко, имеющий большой опыт, думает о «вы-
думанности» теории допроса в романе Достоевского: «Читая “Пре-
ступление и наказание”, он находил, что в Порфирии Петровиче все
выдумано: и следствие так, по-домашнему, никогда не ведется, и сле-
дователя такого не могло быть даже в дореформенное время. Однако
самому Яценко случалось при допросах сбиваться на тон Порфирия
Петровича; он видел в этом лишь доказательство того, как прочно за-
сели книги великих писателей в душе образованных людей» (3, 55).
Начальник тайной полиции Федосьев, ведущий философские разго-
воры с Брауном ради разгадки убийства Фишера, неоднократно мыс-
ленно полемизирует с Достоевским, который, по его мнению, «очень
упростил задачу своего следователя», взвалив «убийство вместе с
большой философской проблемой на плечи мальчишки-неврастеника»
(3, 223).
113
Бицилли П. <рец.> М.А. Алданов. «Начало конца». Ч . I // Рус-
ские записки. 1939. No 18. С. 197. Более сложное представление об
Альвера и характере его соотнесенности с Раскольниковым см.: Туни-
манов В.А . Ф .М . Достоевский в художественных произведениях и пу-
блицистике М. А . Алданова // Русская литература. 1996. No 3. С. 80 .
114 Развернутый анализ идейно-художественных функций 2 сонаты
Шопена в трилогии «Ключ. — Бегство. — Пещера» см.: Дронова Т.И.
Структурно-семантические функции музыкальных произведений в
трилогии М. Алданова «Ключ. Бегство. Пещера» // Судьбы курсив —
курсив литературы. К юбилею профессора Нэлли Михайловны Щед-
риной: междунар. сб. науч. тр. М.: ИИУ МГОУ, 2014. С. 177 —188.
115 В работах Д.М . Сегала, Д.М . Бака, В.И. Тюпы, М.Н. Липовец-
ко го , Н.С. Бройтмана, М.П . Абашевой, М.А . Хатямовой и др. рассма-
триваются разные грани данной проблемы. Для нас имеют методо-
логическое значение суждения Д.М . Сегала о том, что самосознание
литературы — процесс не «внутрилитературный», а «внутритексто-
вый», что он относится не к литературному процессу, а «к миру, лите-
ратурно творимому, становясь, таким образом, парадигмой миротвор-
чества (курсив автора. — Т.Д .)». Опорными для нас также являются
208
ПРИМЕЧАНИЯ
представления Д.П . Бака о «рефлективном произведении» как особом
типе авторства, возникающем «в случае непосредственного вхождения
литературных задач в жизненную проблемность», и М.А . Хатямовой о
«литературоцентричности» сюжета и повествования как ведущей фор-
мы самосознания в прозе первой трети ХХ века.
116
Блум Х. Страх влияния. Карта перечитывания / пер. с англ.,
сост., примеч., послесл. С.А . Никитина. Екатеринбург: Изд-во Ур а л .
ун-та, 1998.
117
Первые публикации: Алданов М.А . Десятая симфония.
—
Азеф. Париж, 1931; Бельведерский торс // Последние новости. 1936.
28 июня — 19 июля; Пуншевая водка // Русские записки. 1938. No 7,
8/9; Могила воина // Русские записки. 1939. No 13, 15, 16.
118
Алданов М А. Десятая симфония // Алданов М.А . Сочинения: в
VI кн. Кн. IV. С. 447 —448. Далее ссылки на это издание даются в тек-
сте с указанием книги римскими и страниц арабскими цифрами после
цитаты.
119 Струве Г. Указ. соч. С.184.
120
О жанровом своеобразии и философско-историческом потенци-
але повестей М.А. Алданова см.: Бобко Е.И . Художественное осмыс-
ление истории в повести М. Алданова «Десятая симфония» // Филоло-
гические этюды. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2000. Вып. 3 .
121
По мнению Ч.Н . Ли, «Алданов остался всю жизнь верен прин-
ципу декартовского сомнения, и в конечном счете эта верность при-
вела к подтверждению излюбленного им изречения Анатоля Франса:
“Все возможно, даже торжество добра”. Снисходительность, пред-
ложенная в “Десятой симфонии” как средство против мизантропии,
начинает мало-помалу оказывать все большее влияние на персо-
нажей его дальнейших произведений. Философствующие находят
освобождение от гнета недоброжелательной судьбы путем служения
идеалу древнегреческой красоты-добра в немногих еще возможных
несомненных его формах. Действующие посвящаются тому же идеа-
лу без пышных слов, по инстинкту, который автор рассматривает все
пристальнее и благосклоннее. В последних романах мелькают пред-
положения о том, что любовь и преданность отдельного человека по
отношению к другому человеку могут обеспечить подобие земного
счастья и бессмертия души» (Ли Н. Марк Александрович Алданов:
209
ПРИМЕЧАНИЯ
жизнь и творчество // Русская литература в эмиграции: сб. ст. / под
ред. Н .П . Полторацкого. Питтсбург: Отдел славянских языков и лите-
ратур Питтсбургского ун-та, 1972. С. 103—104).
122
Чернышев А.А . Алданов в 1930-е годы // Алданов М.А . Сочине-
ния:вVIкн.Кн.IV.С.13.
123
Газданов Г. <рец.> М.А . Алданов. Бельведерский торс // Рус-
ские записки. 1938. No 10. С. 194.
124 Ли Н. Рассказы Марка Алданова // Алданов М.А . Сочинения:
вVIкн.Кн.III.С.8.
125
Алданов М.А . Сочинения: в VI кн. Кн. III . С. 26. Далее ссылки
на это издание даются в тексте с указанием книги римскими и страниц
арабскими цифрами после цитаты.
126
Ли Н. Рассказы Марка Алданова // Алданов М.А . Сочинения:
вVIкн.Кн.III.С.8.
127
«Блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное» (лат).
128
Чернышев А.А . Историко-литературная справка // Алданов М.А.
Собрание сочинений: в 6 т. М .: Правда, 1991. Т. 2 . С . 542 .
Глава III
1 Чернышев А.А . Алданов в Америке // Новый журнал. 2006.
No 244. Цит. по: http://magazines.russ.ru/nj/2006/244/ch12.html
2
Информацию об обсуждении с И. Буниным необходимости изда-
ния нового толстого журнала в Америке см. в письме М.А. Алданова
Б.А . Бахметьеву от 16 января 1941 г.: «В Ницце мы с Буниным реши-
ли сделать все возможное для того, чтобы создать в Нью-Йорке жур-
нал типа «Современных записок» («Приблизиться к русскому идеалу
искусства...»: Из литературной переписки М.А. Алданова // Октябрь.
1998. No 6. С. 149). В «Грасском дневнике» Г. Кузнецовой в записи от
28 сентября 1940 года запечатлен образ М. Алданова, приехавшего про-
щаться с И.А . и В.Н. Буниными накануне отъезда в Америку: «<...> в
Алданове приятно чувство меры, спокойствие даже в таком остром для
него вопросе, как победа немцев. Он не ругается, не кричит, но чув-
ствуется, как он раздавлен всем происходящим, как до конца грустен
и како е в нем презрение ко всему, что было “обманом”» (Кузнецова Г.
Грасский дневник. М .: Московский рабочий, 1995. С. 302).
210
ПРИМЕЧАНИЯ
3
«Приблизиться к русскому идеалу искусства...»: Из литературной
переписки М.А. Алданова // Октябрь. 1998. No 6. С. 149.
4
Там же.
5
«Как редко теперь пишу по-русски...»: Из переписки В.В. Набо-
ко ва и М.А. Алданова // Октябрь. 1996. No 1 . С. 130, 133.
6
В переписке М.А. Алданова с современниками и ряде его газет-
ных и журнальных публикаций со всей определенностью заявлена
его патриотическая позиция — желание победы России над гитлеров-
щиной. В то же время писатель оставлял за собой право критиковать
советскую власть (см.: «Они служили своим идеям, и служили им с
честью...»: Из политической переписки М. Алданова // Октябрь. 1996.
No 6. С . 118—120).
7
Подробнее о проблематике и поэтике рассказов см.: Ли Н. Рас-
сказы Марка Алданова // Алданов М.А . Сочинения: в VI кн. Кн. III .
С. 5 —25.
8
Ли Н. Рассказы Марка Алданова // Алданов М. Сочинения: в
VI кн. Кн. III. С.24—25.
9
См.: Орлова Т.Я . «Повесть о смерти» М. Алданова (художествен-
ное преломление философии истории) // Вестник Московского уни-
верситета. 1995. Сер. 9 . Филология. No 5; Бобко Е.И . Образ Бальзака
в романе М.А . Алданова «Повесть о смерти» (к проблеме «диалога» с
Л.Н. Толстым) // Изучение литературы в вузе. Саратов: Научная книга,
2007. Вып. 6; Щедрина Н.М. Танатологическая концепция М. Алда-
нова в романе «Повесть о смерти» // Русское слово в мировой куль-
туре: мат-лы Х Конгресса Междунар. ассоциации преподавателей
русского языка и литературы (Санкт-Петербург. 30 июня — 5 июля
2003 г.). Художественная литература как отражение национального и
культурно-языкового развития: в 2 т. СПб.: Политехника, 2003. Т. 1 .
10 О характере осмысления писателем современности в романах
«Начало конца» и «Живи как хочешь» см.: Бобко Е.И. Современность
как становящаяся история в романах М. Алданова «Начало конца» и
«Живи как хочешь» // Филологические этюды: сб. науч. ст. молодых
ученых. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1998. Вып. I .
11
Цит. по: lib.ru/RUSSLIT/ALDANOW/samoubijstwo.txt
12 Алданов М.А . Ульмская ночь. Философия случая // Алданов М.А .
Сочинения: в VI кн. Кн. VI. С . 149.
211
ПРИМЕЧАНИЯ
13
См.: Карпович М. М .А . Алданов и история // Новый журнал.
1956. No 47; Болотова Т.И. Философские собеседники автора в книге
М. Алданова «Ульмская ночь. Философия случая» // Филологические
этюды: сб. науч. ст. молодых ученых. Саратов, 2007. Вып. 10; Мар-
тынов А. «Моя философская книга». Марк Алданов и его «Ульмская
ночь» // Новый журнал. 2008. No 253.
14
Алданов М.А. Повесть о смерти. Бред. М ., 1999.
15 Новый журнал. 1943. No 4, 6; 1944. No 7 —10; 1945. No 11; 1946.
No 12, 13.
16
Роман печатался в нью-йоркской газете «Новое русское слово» с
11 декабря 1956 по 2 мая 1957 года.
17
О проблематике и поэтике романов «Истоки» и «Самоубий-
ство» см.: Lee C.N. The Novels of M.A. Aldanov. The Hague; Paris,
1969; Щедрина Н.М . Проблемы поэтики исторического романа рус-
ского зарубежья (М. Алданов, А. Солженицын, В. Максимов). Уфа,
1993; она же: «Красное Колесо» А. Солженицына и русская исто-
рическая проза второй половины ХХ века. М ., 2010; Бобко Е.И. Об-
раз Ленина в исторической романистике М.А . Алданова и А.И . Сол-
женицына // А.И. Солженицын и русская культура: межвуз. сб. науч.
тр. Саратов, 1999; о характере диалога с Л.Н . Толстым в итоговых ро-
манах М.А . Алданова см: Бобко Е.И. Традиции Л.Н . Толстого в исто-
рической романистике М.А. Алданова: автореф. дис. ... канд. филол.
наук. Саратов, 2008; она же: Традиции Л.Н. Толстого в исторической
романистике М.А. Алданова. Саратов: Изд-во СГСЭУ, 2011; Лагаши-
на О.В. Марк Алданов и Лев Толстой: к проблеме рецепции: дис. ...
д-ра филол. наук. Таллинн, 2009; она же: Марк Алданов и Лев То л -
стой: к проблеме рецепции. Таллинн: TLU PRESS, 2010.
18
Карпович М. М .А . Алданов и история // Новый журнал. 1956.
No 47. С. 260. См. также: Трубецкова Е.Г. Философия случая в романах
М.А . Алданова: синергетический аспект // Молодежь и наука на по-
роге ХХI века: тезисы докладов. Саратов, 1998; она же: В. Набоков и
М. Алданов: диалог о случае в истории // Известия Саратовского уни-
верситета. 2007. Т. 7 . Сер. Филология. Журналистика. Вып. 2 .
19
«Как редко теперь пишу по-русски...»: Из переписки В.В . На-
бокова и М.А. Алданова / публ. Чернышева А. // Октябрь. 1996. No 1.
С. 135. В переписке М.А. Алданова с В.В. Набоковым запечатлена
212
ПРИМЕЧАНИЯ
творческая рефлексия автора «Истоков», по-видимому, учитывающая
художественные вкусы адресата, избегавшего обращения к историче-
ским события в своих лаконичных по форме романах: «<...> совестно
писать теперь исторический роман» (135); «Боюсь, однако, что этот
роман страниц в 1500 и никогда не будет кончен» (136) и др.
20
Алданов М.А . <рец.> П.П . Муратов. Эгерия // Современные за-
писки. 1923. No 15. С. 404.
21 О диалогической соотнесенности идеи личного счастья в романе
«Истоки» с «левинским идеалом» и — шире — о роли «Анны Каре-
ниной» Л.Н. Толстого как претекста романа «Истоки» см.: Бобко Е.И .
Традиции Л.Н . Толстого в исторической романистике М.А. Алданова:
автореф. дис. ... канд. филол. наук. Саратов, 2008; она же: Традиции
Л.Н. Толстого в исторической романистике М.А . Алданова. Саратов:
Изд-во СГСЭУ, 2011.
22
Карпович М. М .А. Алданов и история // Новый журнал. 1956.
No 47. С. 256.
23 См. эпистолярную полемику М.А. Алданова с В.А. Маклаковым
по вопросу о праве исторического романиста активно вводить в роман
известных исторических деятелей и глубоко проникать в их внутрен-
ний мир («Приблизиться к русскому идеалу искусства...»: Из литера-
турной переписки М.А . Алданова // Октябрь. 1998. No 6. С. 161—162).
О тщательности работы Алданова с историческими источниками, не
уступающей работе ученого-историка (их анализе, сопоставлении, пе-
репроверке) свидетельствует переписка писателя с историком Б.И . Ни-
колаевским. Показательно, что Алданов применяет научные методы
исследования документов и тогда, ко гд а пишет исторический портрет
(«Азеф»), и ко гда создает роман («Самоубийство»). См.: «Спасибо,
что готовы поделиться сведениями»: Из переписки М.А . Алданова и
Б.И . Николаевского // Источник. Вестник архива президента Россий-
ской федерации. 1997. No 2 .
24
См. об этом в письме М.А . Алданова к В.В . Набокову (май
1944), в котором автор романа излагает планы введения в повествова-
ние широкого круга знаменитых людей: «<...> они мне нужны как “ис-
токи” <...>» (Октябрь. 1996. No 1 . С. 136).
25 «Приблизиться к русскому идеалу искусства...»: Из литератур-
ной переписки М.А . Алданова // Октябрь. 1998. No 6. С. 162.
213
ПРИМЕЧАНИЯ
26
Октябрь. 1996. No 1 . С. 138—139.
27«Этому человеку я верю больше всех на земле» // Октябрь. 1996.
No3.С.142.
28
Там же.
29 Карпович М. <рец.> М.А. Алданов. Истоки // Новый журнал.
1950. No 24. С. 287.
30
Иванов Г. «Истоки» Алданова // Возрождение. 1950. No 10.
Цит. по: Иванов Г. Собрание сочинений: в 3 т. Т. 3 . Мемуары. Литера-
турная критика. М .: Согласие, 1993. С. 590.
31
Там же. С. 598.
32 Солженицын А. Приемы эпопей. Из «Литературной коллек-
ции» // Новый мир. 1998. No 1 .
33
Щедрина Н.М. Проблемы поэтики исторического романа рус-
ского зарубежья (М. Алданов, А. Солженицын, В. Максимов). Уфа:
Изд-во Башк. ун-та, 1993. С. 162. См. также: Щедрина Н.М. «Красное
Колесо» А. Солженицына и русская историческая проза второй поло-
вины ХХ века. М .: Памятники исторической мысли, 2010.
34
О смысле данного термина применительно к истории см.: Лот-
ман Ю.М. Изъявление Господне или азартная игра? (Закономерное
и случайное в историческом процессе) // Ю.М . Лотман и тартуско-
московская семиотическая школа. М .: Гнозис, 1994.
35
«Ирония истории становится <...> формой исторического гнози-
са, инструментом ценностной типологии событий и аксиологической
мерой общения поколений. < . . .> В понятии иронии истории постфак-
тум обобщается негативный опыт исторического самообмана <...>
Ирония истории — стадия аполлонического трезвения по убыванию
дионисийской радости разрушения старого мира» (См.: Исупов К.Г.
Мифологические и культурные архетипы преемства в исторической
тяжбе поколений. URL: www.koob.ru/isupov/archetypes).
36
Октябрь. 1998. No 6. С. 154 .
37
Ульянов Н. Памяти М.А. Алданова // Русская литература. 1991.
No2.С.71.
38
Алданов М.А . Самоубийство. Нью Йорк: Изд-во Лит. Фонда,
1958.
39 Цит. по: lib.ru/RUSSLIT/ALDANOW/samoubijstwo.txt
40
Там же.
214
ПРИМЕЧАНИЯ
41
Ли Н. М .А . Алданов: жизнь и творчество // Русская литература в
эмиграции: сб. ст. / под ред. Н .П. Полторацкого. Питтсбург: Отдел сла-
вянских языков и литератур Питтсбургского ун-та, 1972. С. 100—101.
42
Цит. по: lib.ru/RUSSLIT/ALDANOW/samoubijstwo.txt
43 Бобко Е.И . Традиции Л.Н . Толстого в исторической романистике
М.А. Алданова. Саратов: Изд-во СГСЭУ, 2011. С. 138.
44
«Спасибо, что готовы поделиться сведениями» Из переписки
М.А. Алданова и Б.И. Николаевского //Источник. Вестник архива пре-
зидента Российской федерации. 1997. No 2 . С . 56—76.
45
Там же. С. 68.
46 Бобко Е.И . Традиции Л.Н . Толстого в исторической романистике
М.А. Алданова. Саратов: Изд-во СГСЭУ, 2011. С. 138.
47
Алданов М.А . Загадка Толстого. Берлин: Изд-во И.П. Ладыжни-
кова, 1923. С. 22.
48
Многомерный анализ диалога автора романа «Самоубийство» с
Л.Н. Толстым см.: Бобко Е.И. Традиции Л.Н. Толстого в исторической
романистике М.А. Алданова. Саратов: Изд-во СГСЭУ, 2011. С . 133—
171.
49
Щедрина Н.М . «Красное Колесо» А. Солженицына и русская
историческая проза второй половины ХХ века. М.: Памятники ист.
мысли, 2010. С. 149.
50
Куприн А.И. Ленин. Моментальная фотография // Куприн А.И .
Голос оттуда: 1919—1934. М .: Согласие, 1999. С. 173.
51
Там же.
52
Сравнивая политиков, их исторически значимое поведение, Ал-
данов настаивает на сходстве их побудительных мотивов и общности в
отношении к людям: «Он (Ленин. — Т.Д .) как-то сказал, что презрение
к людям плохое свойство для государственного человека. Но верно по-
тому и сказал это, что думал прямо противоположное. В этом отно-
шении он мало отличался от Муссолини, Гитлера, Троцкого и уступал
лишь одному Сталину» (6, 356).
53 Бобко Е.И . Традиции Л.Н . Толстого в исторической романистике
М.А. Алданова. Саратов: Изд-во СГСЭУ, 2011. С. 147 —148.
54
Тынянов Ю.Н . Проблема стихотворного языка. Статьи. М .:
Советский писатель. С. 199.
55
Там же. С. 222.
215
ПРИМЕЧАНИЯ
56
Там же. С. 239.
57 Там же.
58
Там же. С. 246.
59
Цит. по: lib.ru/RUSSLIT/ALDANOW/samoubijstwo.txt
60 Тынянов Ю.Н . Проблема стихотворного языка. Статьи. М .:
Советский писатель. С. 218.
61
Классификацию парадоксов в художественной литературе см.:
Яшина Е.А. Типология парадоксов в художественном тексте // Пробле-
мы филологии, культурологи и искусствоведения. 2007. No 4 . С . 181—
186.
216
КОЛОНТИТУЛ
Основные даты жизни и творчества М.А. Алданова
1886, 7 ноября (26 октября по ст. стилю) — В Киеве в интел-
лигентной и состоятельной семье владельца нескольких сахарных
заводов Александра Марковича Ландау и Софьи Ивановны (в деви-
честве Зайцевой) родился сын Марк.
1904 — Окончание киевской классической гимназии с золотой
медалью за знание древнегреческого и латинского языков.
1910 — Окончание Киевского Императорского университета
св. Владимира по двум факультетам одновременно — правовому и
физико-математическому (химическое отделение).
1913—1914 — Продолжение образования в Западной Европе, в
основном в Париже. Совместная работа с профессором В.А. Анри,
специализация по физической химии. Публикация научных ста-
тей в киевских «Университетских известиях», в петербургском
«Журнале Русского физико-химического общества», в париж-
ском «Comptes rendus de I’Academie des Sciences» и берлинском
«Zeitschrift fur physikalische Chemie».
Увлечение французской литературой и историей, знакомство с
некоторыми свидетелями эпохи (в частности, с императрицей Ев-
генией), с современными политиками.
Путешествия (побывал в четырех частях света, кроме Австра-
лии).
1910 — Публикация диссертации по химии в Университетских
известиях Киевского университета (Ландау М.А. Законы распреде-
ления вещества между двумя растворителями).
1912 — выход отдельного издания диссертации: Ландау М.А.
Законы распределения вещества между двумя растворителя-
ми. Киев, 1912. 114 с. (отд. отт. Из Университетских известий за
1912 г.).
1912 — Начало работы над книгой «Толстой и Роллан».
Посещение Ясной Поляны.
217
ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА М.А. АЛДАНОВА
1914 — Начало Первой мировой войны, возвращение в Россию
кружным путем (побывал в трех главных государствах противогер-
манской коалиции и двух нейтральных странах).
Участие в разработке способов защиты гражданского населе-
ния от химического оружия (в Петербурге прикомандирован к за-
воду, выделывающему удушливые газы).
Начало работы над философско-публицистическим диалогом
«Дракон».
1915 — Публикация первого тома исследования «Толстой и
Роллан» под псевдонимом-анаграммой М.А. Алданов, который
с этого времени становится постоянным (за исключением работ
по химии и писем, которые подписывает подлинной фамилией —
М. Ландау).
1916—1918 — Частое общение с Горьким в его доме в Петер-
бурге на Кронверкском проспекте. («Я никогда не принадлежал к
числу его друзей <...> Однако я знал Горького довольно хорошо и
в один период жизни (1916—1918 годы) видел его часто <...> До
1917 года мне было и интересно, и приятно посещать его гостепри-
имную квартиру на Кронверкском проспекте <...>» (Алданов М.
Воспоминания о Максиме Горьком. (К пятилетию со дня его смер-
ти) // Алданов М. Сочинения: в VI кн. Кн. VI . С . 504—505). «По-
сле революции, особенно после октябрьского переворота, посеще-
ние дома Горького всегда было связано с некоторым риском <...>
Оглядываясь на прошлое, я даже не представляю себе, в каких
частных домах могли бы тогда бывать и большевики, и их про-
тивники. Единственное исключение составляла квартира Максима
Горького: у него бывали и те и другие, — случалось, бывали одно-
временно» (Там же. С . 507—508).)
1917 — Публикация в горьковской «Летописи» диалога «Дра-
кон » (Летопись. 1917. No 2/4: фев.— а пр.) .
Работа вместе с Горьким в разных комиссиях по вопросам куль-
туры.
218
ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА М.А. АЛДАНОВА
Знакомство с ветеранами народнического движения В. Фигнер,
Г. Лопатиным, Н. Чайковским; с лидерами главных политических
партий, в частности, с П. Милюковым.
Вступление в партию народных социалистов.
1918 — Публикация книги философской публицистики «Ар-
магеддон», включающей диалог «Дракон» о событиях Первой ми-
ровой войны и заметки об Октябрьской революции под названием
«Колесница Джагернатха». Тираж «Армагеддона» был конфиско-
ван.
Бегство из Петербурга в Одессу вместе с первым председате-
лем Временного правительства Г. Львовым («<...>обязательный
путь 1918 года: Петербург — Киев — Одесса» (Алданов М. Из вос-
поминаний секретаря одной делегации» // Алданов М. Сочинения:
вVIкн.Кн.II.С.75).
Рукопись второго тома книги «Толстой и Роллан» пропала вме-
сте с библиотекой М. Алданова после его отъезда из Петербурга.
1918, 3 декабря — Поездка в качестве секретаря делегации
Союза Возрождения России из Одессы через Константинополь и
Рим в Лондон и Париж для изложения положения дел в России и
переговоров в столицах западных европейских государств о воен-
ной и финансовой помощи в борьбе против большевиков. («После
совещания, которое со стоялось в Яссах в конце 1918 года, три ор-
ганизации, действовавшие в ту пору на юге России (левая, правая и
центральная), решили, частью по собственной инициативе, частью
по настойчивому приглашению союзных послов в Румынии, от-
править совместную делегацию в Париж и Лондон “для изложения
положения дел в России”. В состав делегации входили: В.И. Гур-
ко , К.Р. Кровопусков, П.Н. Милюков, А.А. Титов, С.Н. Третьяков
и Н.Н. Шебеко» (Алданов М. Из воспоминаний секретаря одной
делегации») // Алданов М. Сочинения: в VI кн. Кн. II . С . 75). «По
обязанности секретаря делегации я заведовал прессой и со ставил
коллекцию вырезок (преимущественно на французском языке)
(Там же. С . 78)).
219
ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА М.А. АЛДАНОВА
1919, зима — Бегство из Петербурга в Одессу.
1919, март — Знакомство в Одессе с И.А. Буниным (в эми-
грации их отношения перерастут в дружбу, которая продлится до
смерти Бунина). См.: Письма М.А. Алданова И.А. и В.Н. Буни-
ным / публ. М .Э. Грин // Новый журнал. 1965. No 80 —81; «Этому
человеку я верю больше всех на земле» / публ. А.А. Чернышева //
Октябрь. 1996. No 3 .
1919, 4 апреля — Отъезд из Одессы через Константинополь и
Марсель в Париж на одном пароходе с А.Н. Толстым, Н.Н. Кранди-
евской, М.О. Цетлиным, И.И. Фондаминским.
1919, апрель—май — Карантин на острове Халка близ Ко н-
стантинополя.
1919, июнь — Прибытие в Париж. Начало эмиграции.
Публикация книги «Ленин: Политическая биография» на
французском языке (выдержала 4 издания, перевод на немецкий,
итальянский языки — 1920 и на английский —1922).
1920 — Участие в редактировании первого толстого журнала
русского зарубежья «Грядущая Россия» совместно с А.Н. Толстым,
Н.В . Чайковским, В.А. Анри.
1920, январь — Публикация в первом номере «Грядущей Ро с-
сии» публицистических «отрывков» «Огонь и дым» — первого
произведения эмигрантского периода, написанного по-русски.
Закрытие журнала после выхода второго номера из-за отсут-
ствия финансирования.
1921 — Публикация первого художественного произведения —
повести «Святая Елена, маленький остров» в журнале «Современ-
ные записки» (No 3—4), перевод повести на французский язык.
Публикация книги «Две революции: революция французская
и революция русская» на французском языке и в переводе на ита-
льянский язык.
1921, август — Поездка в Берлин, начало сотрудничества в
эмигрантской газете «Голос России».
220
ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА М.А. АЛДАНОВА
1922, 28 марта — Приезд в Берлин, встреча с А.Н . Толстым
и разрыв отношений в связи с его вхождением в сменовеховскую
группу «Накануне» (см. письмо И.А. Бунину от 17 апреля 1922 года
(Новый журнал. 1965. No 80 . C. 260—261)).
1922 — Активное участие в подготовке к выдвижению русской
кандидатуры на Нобелевскую премию (переписка с Р. Ролланом, по-
иск контактов с Г. Брандесом, переговоры с Н.И. Чайковским — пред-
седателем парижского комитета писателей и др. о кандидатуре И. Бу-
нина). В этот период М. Алданов выступает как сторонник тройной
кандидатуры — И. Бунина, Д. Мережковского и А. Куприна.
Выход отдельного издания книги «Огонь и дым».
1922—1924 — Участие в литературной жизни Берлина: в
работе Клуба писателей; общение с А. Белым, П. Муратовым,
М. Осоргиным, В. Ходасевичем, Б. Зайцевым и другими писателя-
ми. Знакомство с В. Набоковым, друже ские и деловые отношения
с которым, при всей разности художественных дарований и пред-
ставлений об искусстве, выдержали проверку временем (см.: «Как
редко теперь пишу по-русски...»: Из переписки В.В . Набокова и
М.А. Алданова // Октябрь. 1996. No 1).
Встреча с двоюродной сестрой Татьяной Марковной (урожден-
ной Зайцевой), ставшей женой и другом, а также переводчицей ро-
манов М.А. Алданова на французский язык.
1923 — Выход отдельных изданий повести «Святая Елена, ма-
ленький остров» и романа «Девятое термидора»; публикация «За-
гадки Толстого».
Публикация рецензии на роман П.П . Муратова «Эгерия»
( Современные записки. 1923. No 15).
1923, март — 1924, январь — Редактирование воскресного
приложения к газете «Дни».
1924, весна — Переезд во Францию.
1924 — Продолжение сотрудничества в «Днях». Работа над ро-
маном «Чертов мост». Приглашение Алданова на роль историче-
ского консультанта для фильма о Наполеоне.
221
ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА М.А. АЛДАНОВА
1925, август — Поездка в Швейцарию, чтобы восстановить
в памяти Чертов Мо ст, которого «не видел ровно 20 лет» (Новый
журнал. 1965. No 80 . С. 274).
1925 — Редактирование (совместно с Ходасевичем) литератур-
ного отдела газеты «Дни».
Выход первого отдельного издания романа «Чертов мост».
1927 — Редактирование совместно с В. Ходасевичем
литературно-критического отдела газеты «Возрождение».
Участие в работе литературно-философского общества «Зеле-
ная лампа», созданного Д.С. Мережковским и З.Н. Гиппиус.
Публикация отдельного издания романа «Заговор».
Выход в свет очерка «Сталин» (Последние ново сти. 18, 20 де-
кабря).
Работа над романом «Ключ».
1928, январь — Ух о д из редакции газеты «Дни» в знак проте-
ста против печатания дневника Вырубовой (см. письмо И. Бунину
от 12 января 1928 года (Новый журнал.1965. No . 80 . С. 273)).
1928 — Публикация книги «Современники», появление в печа-
ти статьи «О Толстом» (Современные записки. No 36) и рецензии
на книгу: Г. Иванов. Петербургские зимы (Современные записки.
No 37).
1929, конец августа — Завершение романа «Ключ»; сбор мате-
риалов для книги «Жизнь Достоевского».
1929, осень — Отказ от замысла книги «Жизнь Достоевско-
го»; начало работы над пьесой «Линия Брунгильды» (см. письмо
И.А. Бунину от 4 ноября 1929 года: «...От “Достоевского” я, потра-
тив много труда, времени и даже денег (на книги), окончательно
отказался: не лежит у меня душа к Достоевскому и не могу ничего
путного о нем сказать...», а в письме от 21 ноября 1929 года сооб-
щает: «...Я, так и есть, пишу пьесу! <...>» (Новый журнал. 1965.
No 80. С. 275)).
1930 — Работа над романом «Бегство»; завершение пьесы
«Линия Брунгильды»; рождение замысла серии газетных статей
222
ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА М.А. АЛДАНОВА
на тему «верхи и низы» (первый «низ» — «Азеф»); публикация
рецензий на книги: Ив. Бунин. Жизнь Арсеньева. Истоки дней
( Современные записки. No 42); Алексей Толстой. Петр I (Современ-
ные записки. No 43).
Редактирование сборника: «П.Н. Милюков: Сборник материа-
лов по чествованию его 70-летия / под ред. С.А. Смирнова и др.» .
Возобновление усилий по продвижению кандидатуры И. Буни-
на на Нобелевскую премию (письмо Т. Манну, переговоры со сла-
вистами, поиск людей, влиятельных в литературных кругах Скан-
динавии).
Выход первого отдельного издания романа «Ключ».
1931 — Публикация книги «Десятая симфония» — «Азеф»; за-
вершение работы над романом «Бегство»; появление замысла ро-
мана из эпохи XVII века, от которого вскоре отказывается, убедив-
шись в невозможности для себя проникнуть в психологию людей
того времени (см. письмо И.А. Бунину от 25 апреля 1931 года (Но-
вый журнал. 1965. No 80 . С. 277)).
Выход в свет сборника очерков «Портреты».
Публикация рецензий на книги: Д. Мережковский. Тайна Запа-
да. Атлантида-Европа и В.Ф. Ходасевич. Державин (Современные
записки. No 46).
1932 — Публикация очерка «Гитлер» (Последние новости. 12,
13, 17 января).
Выход в свет сборника путевых очерков «Земля, люди».
Публикация отдельного издания романа «Бегство».
Работа над романом «Пещера».
1933 — Публикация литературно-критических статей: «О рома-
не» (Современные записки. No 52) и «Об искусстве Бунина» в газе-
те «Последние новости» от 16 ноября (в этом номере сообщалось о
присуждении И.А. Бунину Нобелевской премии).
1934 — Публикация отдельного издания романа «Пещера»
(Часть I).
223
ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА М.А. АЛДАНОВА
1935 — Завершение «Пещеры» — заключительного романа
трилогии «Ключ». — «Бегство». — «Пещера».
Публикация книги «Юность Павла Строганова и другие харак-
теристики».
Работа над научным исследованием по химии («Actinochimie»).
1935, лето — Отказ от участия в работе Съезда писателей в Па-
риже по принципиальным мотивам (нежелание обсуждать пробле-
мы культуры с представителями советской литературы, среди кото-
рых — И. Эренбург, А. Толстой и др.).
1936 — Публикация сборника «Новые портреты» и отдельного
издания романа «Пещера» (Часть II), на которую откликается поло-
жительной рецензией В.В . Сирин (Современные записки. No 61).
Публикация статьи «О положении эмигрантской литературы»
(Современные записки. No 61).
Выход на французском языке монографии «Аctinochimie»
(«Актинохимия» — на рус. яз. — 1937).
Начало публикации романа «Начало конца» в журнале «Совре-
менные записки» (No 62).
1937 — Публикация статьи «Печоринский роман Толстого»
(Последние новости. 12 сент. No 6014; 14 сент. No 6016; 16 сент.
No 6018; 19 сент. No 6021; 26 сент. No 6028) и рецензии на книгу:
Иван Бунин. Освобождение Толстого (Современные записки.
No 64).
Переработка пьесы «Линия Брунгильды», публикация пьесы в
журнале «Русские записки» (No 1).
Постановка пьесы «Линия Брунгильды» русскими труппами в
Париже, Праге, Варшаве.
1938 — Поездка Алдановых в Италию прощаться с ней перед
ожидающейся войной.
Публикация повести «Пуншевая водка» в журнале «Русские за-
писки» (No 7, 8/9).
Выход отдельного издания повести «Бельведерский торс», в из-
дание включена пьеса «Линия Брунгильды».
224
ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА М.А. АЛДАНОВА
Публикация некролога «Памяти А.И . Куприна» (Современные
записки. 1938. No 67).
1939 — Публикация повести «Могила воина» в журнале «Рус-
ские записки» (No 13, 15, 16) и романа «Начало конца» (Часть 1).
1940 — Выход отдельного издания повестей «Пуншевая водка»
и «Могила воина».
1940, июнь — Бегство из Парижа накануне его оккупации в
Ниццу; утрата архива, оставшего ся в Париже.
1940, осень — Встреча с И. Буниным в Грассе, обсуждение
безвыходного положения русского зарубежья, оставшегося в совре-
менной Европе без русских издательств и журналов, проект нового
толстого журнала в Америке.
1940, декабрь — Получение американской визы.
1940, 28 декабря — Отъезд вместе с семьей и друзьями — из-
вестными меценатами М. и М. Цетлиными и бывшим российским
премьером А. Керенским из Лиссабона в Нью-Йорк (см. пись-
мо В.Н. Буниной от 27 декабря 1940 (Новый журнал. 1965. No 81.
С. 117)).
1941, 16 января — Обращение с письмом к ученому и пред-
принимателю, в прошлом по слу Временного правительства в
США, Б.А. Бахметьеву с просьбой принять материальное участие
в издании в Америке нового толстого русского журнала взамен за-
крытых «Современных записок».
1941 — Получение согласия Б.А . Бахметьева стать спонсором.
Организационная работа по созданию «Нового журнала».
Начало работы над серией «политических рассказов» —
«<...> не могу писать ни о чем другом теперь» (см. письмо В. На-
бокову от 5 ноября 1941 года (Октябрь. 1996. No 1. С. 130)).
1942 — Выполнение обязанностей члена президиума нью-
йоркского Литературного фонда, который собирал пожертвования
и распределял материальную помощь среди нуждающихся деяте-
лей русской культуры в разных странах, в том числе в Советском
Союзе.
225
ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА М.А. АЛДАНОВА
1942, конец апреля — Выход в свет первого номера «Нового
журнала», одним из соредакторов которого является М.А. Алданов,
отвечающий за публицистический отдел журнала.
Публикация в «Новом журнале» (No 2 и 3) неопубликованных
глав и окончания романа «Начало конца».
Публикация в «Новом журнале» (No 3) за подписью «А» двух не-
больших статей по вопросам текущей политики — «Три года войны»
и «Второй фронт», в которых Алданов излагает свои представления
о ведущей роли России в борьбе с фашизмом и о возможных послед-
ствиях Второй мировой войны (Октябрь. 1996. No 6. С. 119—120).
Публикация четырех «политических рассказов» — «Микрофон»
(Ковчег: Сборник русской зарубежной литературы), «Фельдмаршал»,
«Грета и Танк» (Новый журнал. No 1), «Ть м а » (Новоселье. No 3).
1942 — Написание пятого «политического рассказа» «На “Розе
Люксембург”».
Рождение замысла романа «Истоки» (см. письмо В. Набокову
от 31 мая 1942 года (Октябрь. 1996. No 1. С . 135)).
Публикация некролога «Д.С. Мережковский» (Новый журнал.
No 2).
1943, январь — Публикация первого отрывка из романа «Ис-
токи» — «В цирке» (Новое русское слово. 1943. 1 января).
1943, 25 января — Роман «Начало конца», опубликованный
на английском языке под заглавием «Пятая печать», уд о с то е н вы-
сокой литературной награды — избран лауреатом Клуба «Книги
месяца». Алданов дает многочисленные интервью, его фотографии
появляются в газетах, в течение года книга выходит несколькими
изданиями, в том числе — массовым, в бумажной обложке. Роман
вызвал споры (антибольшевистская позиция писателя была оцене-
на рецензентом коммунистической газеты «Дейли уоркер» как по-
собничество нацистской Германии).
1943—1944 — Путешествие по Америке с бродячим цирком
ради написания «цирковых глав» романа «Истоки» (см. письмо
И. Бунину от 7 февраля 1946 года (Новый журнал. 1965. No 81.
226
ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА М.А. АЛДАНОВА
С. 137): «<...> цирк писал с бродячего американского цирка, к кото-
рому два с лишним года тому назад пристал... (не выходил из цир-
ка, из поезда артистов, палаток и т.д.»).
1945 — Участие в обсуждении болезненной для французской
диаспоры проблемы — об отношении к эмигрантам, сотрудничав-
шим с гитлеровцами (см. письмо родственникам жены Полонским
от 15 июля 1945 года: «Я принял твердое решение порвать вся-
кие отношения с людьми, сочувствовавшими немцам, активными
и неактивными, идейными и продажными» (Октябрь. 1998. No 6 .
С. 152); в письме к Г. Адамовичу от 1 октября 1945 года — предло-
жение «устроить суд чести из беспристрастных, спокойных и спра-
ведливых людей <...>» (Октябрь. 1998. No 6 . С. 152)).
1945, август — Восприятие атомных бомбардировок Хироси-
мы и Нагасаки 6 и 9 августа как «величайшего события в мировой
истории» (см. в письме Я.Г. Фрумкину от 10 августа 1945 года:
«События меня потрясли. Я совершенно растерян атомной бом-
бой <...> это величайшее событие в мировой истории. Ближай-
шее его действие благотворно, но дальше...» (Октябрь. 1996. No 6 .
С. 129) и в письме С.П . Мельгунову от 14 сентября 1945 года:
«<...> она (атомная бомба. — Т.Д.) потрясла меня больше, чем вой-
на и революция 1917 года» (Там же)).
1945, ноябрь — Отход от руководства «Новым журналом» по-
сле смерти М.О. Цетлина, передача дел М.М . Карповичу.
1946, июнь — Окончание работы над романом «Истоки» (на
машинописном тексте последней страницы романа стоит дата
5 июня 1946 года).
Начало работы над философской книгой «Ульмская ночь. Фило-
софия случая», которой отводится роль литературного завещания.
1946, осень — Поездка во Францию; посещение нескольких го-
родов, выбор Ниццы для жизни по возвращении из Америки.
1947, январь — Возвращение из Нью-Йорка во Францию
(в Ниццу); встреча с И.А. Буниным, приехавшим весной на юг
Франции в Жуан Лэ Пэн.
227
ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА М.А. АЛДАНОВА
1947, июль — Завершение работы над тремя рассказами —
«Астролог» (Новый журнал. 1947. No 16), «Номер 14» (Новое
русское слово. 1948. 5 —7 января) и «Свастика — Серп и молот»
(остался неопубликованным).
1947 — Публикация романа «Истоки» на английском языке под
заглавием «Before the Deluge» («Перед потопом»).
1948, февраль — Ух о д из «Нового журнала» в знак солидарности
с И.А. Буниным, переставшим сотрудничать с журналом из-за оскор-
бительного письма М.С. Цетлиной (оба вернутся к сотрудничеству с
«Новым журналом» после ее ухода из редакции в августе 1951 года).
1948, весна — Временное возвращение в Америку.
1948, лето — Книжное общество Англии избрало «Истоки»
(«Перед потопом») лучшим романом месяца (см. письмо М.А. Ал-
данова В.В . Набокову от 13 августа 1948 года (Октябрь. 1996. No 1.
С. 138—139)).
1948 — Работа в оргкомитете по созданию нового эмигрантско-
го архива (взамен попавшего в руки советского государства Русско-
го заграничного исторического архива в Праге), с проектом которо-
го выступил Б.А. Бахметьев.
1948, осень — Возвращение из Америки в Ниццу.
Публикация рассказа «Ночь в терминале» в газете «Новое рус-
ское слово» (24—27, 29—30 ноября).
1949, осень — Поездка в Италию, посещение Милана, Флорен-
ции, Сиены, поиски дома в окрестностях Донго, в котором провел
последнюю ночь Муссолини и у стены которого он был убит (со-
бытия, описанные в рассказе «Номер 14»)
1950 — Публикация в Париже в издательстве «YMCA-Press»
отдельного издания «Истоков» в двух томах.
Полемика о романе «Истоки» в журналах русской эмиграции:
рецензии Г. Иванова, увидевшего в романе проповедь безверия и
скептицизма (Возрождение. 1950. No 10), и историка М. Карповича,
назвавшего «Истоки» лучшим произведением М. Алданова (Новый
журнал. 1950. No 24).
228
ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА М.А. АЛДАНОВА
Издание научной монографии «De la possibilite de nouvelles de-
covertes en chime» («К возможности новых концепций в химии» —
публикация на русском языке — 1951).
Работа над «Повестью о смерти».
1951, январь — Поездка в Америку.
1951, 25 марта — Проведение юбилейного вечера И.А. Буни-
на (его подготовка, выступление в качестве докладчика, сбор денег
для юбиляра).
1951, лето — Создание Архива русской и восточно-европейской
Истории и Культуры при Колумбийском университете (Бахметьев-
ский архив), которому М.А. Алданов передал на хранение большую
часть своего архива. Вхождение Алданова в учрежденный Прези-
дентом Колумбийского университета Комитет содействия архиву.
Возвращение во Францию.
1951 — Публикация одним из крупнейших издателей Америки
Скрибнером романов М.А. Алданова «Ключ» и «Бегство» на ан-
глийском языке.
1952 — Публикация в «Новом журнале» «Повести о смерти»
(No 28—33).
Участие в организации Издательства им. Чехова (Нью-Йорк),
создание М.А. Алдановым программы для издательства.
Выход в свет в Издательстве им. Чехова романа «Живи как хо-
чешь».
1952, сентябрь — Завершение работы над книгой философ-
ских диалогов «Ульмская ночь. Философия случая».
1953 — Публикация в Издательстве им. Чехова книги «Ульмская
ночь. Философия случая».
1953, июнь — Поездка в Америку.
1953, август — Публикация рассказа «Прямое действие» в га-
зете «Новое русское слово» (2—6 августа).
1953, 4 ноября — Последняя встреча с И.А. Буниным.
1953, ноябрь—декабрь — Публикация в «Новом журнале»
(No 35) некролога «О Бунине», написанного М. Алдановым.
229
ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА М.А. АЛДАНОВА
1954 — Начало публикации романа «Бред» в последнем номе-
ре «Нового журнала» за 1954 год (отрывки из него публиковались
также в «Новом журнале» в 1955 и 1957 годах).
1955 — Отказ от участия в Парижском съезде эмигрантских
писателей, запланированном на осень (см. письмо М. Алданова
В. Набокову от 6 апреля 1955 года: «Какая его (съезда. — Т.Д .) за-
дача и чем он будет заниматься — не знаю. Я получил <...> теле-
графное приглашение от Американского комитета, но не принял
его» (Октябрь. 1996. No 1. С . 142)).
1955, июль — Публикация рассказа «Кандид» в газете «Новое
русское слово» (31 июля).
1955, лето — Хирургическая операция (про стата).
1956 — Оценка разоблачения Сталина и сталинизма на
ХХ съезд КПСС как события колоссального значения (см. письмо
М.А. Алданова Е.Д. Кусковой от 20 апреля 1956 года: «Развенчание
Сталина, конечно, имеет колоссальное значение<...>» (Октябрь.
1996. No 6. С. 137)).
1956, июль — Участие в заседаниях 28-го конгресса Междуна-
родного Пенклуба в Лондоне.
1956, октябрь — Выступление с радиообращением к русскому
народу в связи с восстанием в Венгрии (см.: Октябрь. 1996. No 6 .
С. 139—140).
1956, 7 ноября — Празднование 70-летия М.А. Алданова.
1956—1957 — Публикация романа «Самоубийство» в газете
«Новое русское слово» с 11 декабря 1956 года по 2 мая 1957 года.
1957 — Публикация романа «Бред» на английском языке под
заглавием «Nightmare and Dawn».
1957, 25 февраля — М .А. Алданов скоропостижно скончался,
похоронен на кладбище Ко к ад в Ницце.
1957, ноябрь—декабрь — Публикация рассказа «Павлинье перо»
в газете «Новое русское слово» (29—30 ноября, 2—19 декабря).
1958 — Первая публикация отдельного издания романа «Само-
убийство».
230
ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА М.А. АЛДАНОВА
1969 — Выход отдельного издания «Повести о смерти».
1976 — Выход в Париже библиографии произведений Алда-
нова (Cristesco D., Cristesco H. Bibliographie des oeuvres de Marc
Aldanov. Paris).
1989 — Начало знакомства российского читателя с творчеством
М.А. Алданова. Первые публикации произведений в России (Мыс-
литель: Тетралогия. Московский рабочий, 1989) и статей о нем (Ла-
рин С. Книги Алданова будут читать... // Новый мир. 1989. No 4).
1991 — Публикация в России первого собрания сочинений
М.А. Алданова (Собрание сочинений: в 6 т. / сост., ред., предисл.
А.А. Чернышева. М .: Правда, 1991).
2007 — Учреждение редакцией «Нового журнала» литератур-
ной премии имени Марка Алданова (к пятидесятилетию со дня
смерти писателя). Премия присуждается прозаикам, живущим вне
России, создающим свои произведения на русском языке. Первая
награда вручена прозаику и историку Владимиру Батшеву — ре-
дактору альманаха «Мо ст» и журнала «Литературный европеец»,
живущему во Франкфурте-на-Майне, за повесть «Хайнц Альвен-
хаузер».
231
КОЛОНТИТУЛ
Библиография
СОЧИНЕНИЯ М.А. АЛДАНОВА
Толстой и Роллан. Пг.: Типо-лит. «Энергия», 1915. Т. 1 .
Армагеддон. СПб.: Тип. «Научное дело», 1918.
Огонь и дым. Париж: Франко-русская печать, 1922.
Загадка Толстого. Берлин: И.П. Ладыжников, 1923.
Святая Елена, маленький остров. Берлин: Нева, 1923.
Девятое термидора. Берлин: Слово, 1923.
Чертов мост. Берлин: Слово, 1925.
Заговор. Берлин: Слово, 1927.
Современники. Берлин: Слово, 1928.
Ключ. Берлин: Слово, 1930.
Десятая симфония. Париж: Современные записки, 1931.
Портреты. Берлин: Слово, 1931.
Современники. 2 -е изд., доп. Берлин: Слово, 1932.
Земли, люди. Берлин: Слово, 1932.
Бегство. Берлин: Слово, 1932.
Пещера. Берлин: Слово, 1934. Берлин: Петрополис, 1936. Т. 1 .
Юность Павла Строганова и другие характеристики. Белград, [1935].
Пещера. Берлин: Петрополис, 1936. Т. 2 .
Новые портреты. Париж, 1936.
Бельведерский торс. Париж: Русские записки, 1938.
Линия Брунгильды // Бельведерский торс. Париж: Русские записки,
1938.
Начало конца. Париж: Русские записки, 1939. Ч . 1.
Пуншевая водка. Могила воина. Париж: Дом книги; Современные за-
писки, 1940.
Истоки. Париж: YMCA-Press, 1950. Т. 1 —2 .
232
БИБЛИОГРАФИЯ
Живи как хочешь: Роман: в 2 т. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1952.
Ульмская ночь. Философия случая. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова,
1953.
Самоубийство. Нью-Йорк: Изд-во Лит. фонда, 1958.
Повесть о смерти. Frankfurt am Main: Посев, 1969.
Повесть о смерти. Бред. М .: Гудьял-Пресс, 1999.
Собрание сочинений: в 6 т. / сост., ред., предисл. А .А. Чернышева. М .:
Правда, 1991.
Сочинения: в VI кн. / сост., подгот. текстов, предисл. А .А . Чернышева.
М.: Новости, 1994—1996.
Собрание сочинений: в 8 т. / сост. А .А. Чернышева. М .: Терра-Книж-
ный клуб, 2007.
АРХИВЫ
Бахметьевский архив Колумбийского университета. США. Нью-Йорк.
Библиотека-архив Российского фонда культуры (Алдановский фонд
является частью коллекции культурного центра «Дом-музей Мари-
ны Цветаевой»). Россия. Москва.
Гуверовский институт. США. Штат Калифорния.
Рукописный отдел Эдинбургского университета. Англия. Эдинбург.
ПИСЬМА
Письма М.А . Алданова И.А . и В.Н . Буниным / публ. М .Э . Грин // Но-
вый журнал. 1965. No 80. С. 258—287; No 81. С. 110—147 .
Из моей переписки с писателями: Письма Г. Иванова, М.И. Цветаевой,
М.А. Алданова / публ. Г. Струве // Мосты. 1968. No 13/14. С . 399 —
406.
Переписка И.А. Бунина с М.А. Алдановым / публ. А . Звеерса // Новый
журнал. 1983. No 150. С. 159—191; No 152. С . 153—191; No 153.
С. 134—172; 1984. No 154 . С. 97—108; No 155. С. 131—146; No 156.
С. 141 —161.
233
БИБЛИОГРАФИЯ
Из переписки М.А. Алданова и Е.Д . Кусковой / публ. Е . Эткинда //
Евреи в культуре русского зарубежья. Иерусалим, 1992. Вып. I.
С. 310—343.
Из писем М.А. Алданова А.И . Коновалову / публ. А . Любимова // Но-
вый журнал. 1995. No 200. С . 232—243.
Письма писателей Р. Гулю / публ. Г. Поляка // Новый журнал. 1995.
No 200. С. 296—310.
Письма А.М . Ремизова, И.А . Бунина, М.А. Алданова, Г.В. Адамовича
Роману Гулю / публ. Е . Лубянниковой, Л. Мнухина // Звезда. 1995.
No 2. С. 79—89.
Сходившиеся параллели: Из переписки Дон-Аминадо с Марком Алда-
новым / публ. И . Обуховой-Зелиньской // Евреи в культуре русско-
го зарубежья. Иерусалим, 1996. Вып. V. С. 193—221 .
«Как редко теперь пишу по-русски...»: Из переписки В.В. Набокова
и М.А . Алданова / публ. А.А . Чернышева // Октябрь. 1996. No 1.
С. 121 —146.
«Этому человеку я верю больше всех на земле» / публ. А.А . Черныше-
ва // Октябрь. 1996. No 3. С. 115 —156.
«Они служили своим идеям, и служили им с честью...»: Из политиче-
ской переписки М. Алданова / публ. А.А . Чернышева // Октябрь.
1996. No 6. С. 115 —140.
«Спасибо, что готовы поделиться сведениями»: Из переписки
М.А . Алданова и Б.И . Николаевского / публ. О. Будницкого // Ис-
точник: Вестник архива Президента Российской Федерации. 1997.
No 2. С. 56—76.
«Парижский философ из русских евреев»: Письма М. Алданова к
А. Амфитеатрову / публ. Э . Гарэтто, А. Добкина // Минувшее: ист.
альманах. СПб.: Atheneum-Феникс, 1997. Вып. 22 . С. 539—621.
«Приблизиться к русскому идеалу искусства...»: Из литературной пе-
реписки М.А. Алданова / публ. А.А . Чернышева // Октябрь. 1998.
No 6. С. 142 —163.
Письма М.А . Алданова Б.И . Элькину / публ. О .Р. Демидовой // Russian
Studies. Ежеквартальник русской филологии и культуры. СПб.,
2001. T. III. No 4. С. 204—241.
234
БИБЛИОГРАФИЯ
«Жаль, что так рано кончились наши бабьи вечера»: Из переписки
В.Н . Буниной и Т.М . Ландау / публ. Е . Рогачевской // И.А . Бунин:
Новые материалы. Вып. I / сост., ред. О . Коростелева и Р. Дэвиса.
М.: Русский путь, 2004. С . 367—401.
«Не скрывайте от меня вашего настоящего мнения...»: Переписка
Г.В. Адамовича с М.А . Алдановым (1944—1957) / Предисл., под-
гот. текста и коммент. О .А. Коростелева // Ежегодник Дома рус-
ского зарубежья имени Александра Солженицына. М .: Изд. дом
русского зарубежья имени Александра Солженицына, 2011.
С. 290—478.
Марк Алданов. Письма из Ниццы / публ. М . Адамович // Новый жур-
нал. 2012. No 267. С . 179—200.
ЛИТЕРАТУРА О М. АЛДАНОВЕ
ЭМИГРАНТСКАЯ КРИТИКА
Адамович Г. <рец.> М.А. Алданов. Современники // Современные за-
писки. 1928. No 37. С . 539—541.
Адамович Г. Литературные заметки: М.А. Алданов «Истоки» // Рус-
ские новости. 1947. 17 окт. С. 4 .
Адамович Г. «Живи как хочешь» (Новый роман М.А. Алданова) // Но-
вое русское слово. 1952. 4 дек. No 14831. С. 8 .
Адамович Г. Предисловие // Самоубийство. Нью-Йорк: Изд-во Лит.
фонда, 1958.
Адамович Г. Алданов // Адамович Г. Одиночество и свобода / сост.,
предисл., примеч. О .А. Коростелева. СПб.: Алетейя, 2002. С. 125 —
148.
Айхенвальд Ю. <рец.> М. Алданов. Святая Елена, маленький остров //
Руль. 1923. 9 декабря.
Амфитеатров А. О русском историческом романе (по поводу романов
М. Алданова «Девятое термидора» и «Святая Елена, маленький
остров») // За свободу! Варшава, 1925. 27 сент. С. 5 .
Бицилли П. <рец.> М.А . Алданов. Начало конца // Русские записки.
1939. No 18. С. 196—198.
235
БИБЛИОГРАФИЯ
Варшавский В. <рец.> М. Алданов. Ключ // Числа. 1930. No 1 . С. 231—
232.
Варшавский В. <рец.> М. Алданов. Портреты // Числа. 1931. No 5.
С. 227 —229.
Василевский И. (Не-Буква). Холодный огонь (М.А . Алданов. Девятое
термидора) // Накануне (Литературное приложение). 1923. 29 апр.
No 50. С. 2—5.
Вейдле В. <рец.> М.А . Алданов. Бегство // Современные записки.
1932. No 48. С. 472 —475 .
Газданов Г.<рец.> М.А. Алданов. Бельведерский торс // Русские записки.
1938. No 10. С. 194—195.
Иванов Г. «Истоки» Алданова // Возрождение.1950. No 80. С . 182—
188.
Кантор М. Мыслитель (по поводу «Заговора» М.А. Алданова) // Зве-
но.1927.No5.С.3.
Карпович М. <рец.> М.А . Алданов. Истоки // Новый журнал. 1950.
No 24. С. 286—288.
Карпович М. М .А . Алданов и история // Новый журнал. 1956. No 47.
С. 255 —260.
Кизеветтер А. <рец.> Алданов. Чертов мост // Современные записки.
1926. No 28. С. 476—479.
Осоргин М. <рец.> М.А . Алданов. Заговор // Современные записки.
1927. No 33. C. 523—525 .
Раевский Г. <рец.> М. Алданов. Десятая симфония // Числа. 1931. No 5.
C. 226—227 .
Сазонова Ю. <рец.> М. Алданов. Живи как хочешь // Новый журнал.
1953. No 33. С. 299—302.
Сирин В. <рец.> М.А . Алданов. Пещера. Т. II // Современные записки.
1936. No 61. С. 470—472 .
Слоним М. <рец.> «Ключ» Алданова // Воля России. Прага,1925.
No 1. С. 42—52.
Слоним М. <рец.> Романы Алданова // Воля России. Прага, 1925. No 6.
С. 155 —167.
236
БИБЛИОГРАФИЯ
Цетлин М. <рец.> М.А. Алданов. Ключ // Современные записки. 1930.
No 41. С. 523—526.
Цетлин М. <рец.> М.А . Алданов. Десятая симфония // Современные
записки. 1931. No 46. С . 491—493.
ВОСПОМИНАНИЯ
Адамович Г. Мои встречи с Алдановым // Новый журнал. 1960. No 60.
С. 107—115 .
Адамович Г. Мои встречи с Алдановым // Дальние берега: Портреты
писателей эмиграции. М .: Республика, 1994. С. 96 —103.
Бахрах А. «По памяти, по записям»: М.А . Алданов // Новый журнал.
1977. No 126. C . 146—170.
Бахрах А. Вспоминая Алданова // Грани. 1982. No 124 . C. 155 —182.
Бахрах А. По памяти, по записям... III // Новый журнал. 1996. No 197.
C. 229—237.
Вейдле В. О тех, ко го уже нет: Воспоминания. Мысли о литературе //
Новый журнал. 1993. No 192. C. 313—424; No 193. С. 337—342.
Газданов Г. Загадка Алданова // Литературное обозрение. 1994. No 7/8.
С. 77 —79.
Зайцев Б. Алданов // Зайцев Б. Мои современники. London: Overseas
Publications Interchange Ltd, 1988. С. 127 —129.
Зайцев Б. Алданов // Литературное обозрение. 1994. No 7/8. С . 79, 89.
Ржевский Л. Встречи и письма: (О русских писателях зарубежья
1940—1960-х годов) // Грани. Франкфурт-на-Майне, 1990. Т. 44 .
No 157. С. 111—116.
Седых А. М .А . Алданов// Седых А. Далекие, близкие: Воспоминания.
3-е изд. Нью-Йорк, 1979. С . 34—53.
Терапиано Ю. Марк Александрович Алданов // Русская мысль. 1977.
24 февр. No 3140. С. 8.
Ульянов Н. Памяти М.А . Алданова // Русская литература. 1991. No 2 .
С. 71—72.
237
БИБЛИОГРАФИЯ
Ульянов Н. Алданов-эссеист // Ульянов Н. Диптих. Нью-Йорк: Изда-
ние автора, 1967. С. 98—110.
Яновский В. Поля Елисейские. СПб.: Пушкинский фонд, 1993. 278 с.
СОВРЕМЕННЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ
Агеносов В.В ., Выгон Н.С . Марк Алданов. «Ум резкий, сильный, на-
смешливый» // Агеносов В.В . Литература русского зарубежья
(1918—1996). М .: Терра-Книжный клуб: Спорт, 1998. С . 171 —
191.
Бобко Е.И . Особенности художественного историзма: Е. Замятин и
М. Алданов // Творческое наследие Е. Замятина: Взгляд из сегодня:
науч. доклады, статьи, очерки, заметки, тезисы. Тамбов: Изд-во
ТГУ, 1997. Кн 4. С. 193—198.
Бобко Е.И . Современность как становящаяся история в романах
М. Алданова «Начало конца» и «Живи как хочешь» // Филологиче-
ские этюды: сб. науч. ст. молодых ученых. Саратов: Изд-во Сарат.
ун-та, 1998. Вып. 1. С. 110—113.
Бобко Е.И. Образ Ленина в исторической романистике М.А . Алда-
нова и А.И . Солженицына // А.И . Солженицын и русская культу-
ра: межвуз. сб. науч. тр. Саратов: Изд-во Сарат. пед. ин-та, 1999.
С. 45 —46.
Бобко Е.И . Диалог с Толстым в философской публицистике М.А. Ал-
данова (к проблеме литературной преемственности) // Проблемы
изучения литературного процесс XIX—ХХ веков: сб. ст. Самара:
Изд-во Сам. ГУ, 2000. С. 191—204.
Бобко Е.И . Художественное осмысление истории в повести М. Ал-
данова «Десятая симфония» // Филологические этюды: сб. науч.
ст. молодых ученых. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2000. Вып. 3.
С. 75 —78.
Бобко Е.И. М . Алданов и В. Набоков: к проблеме творческих взаимо-
отношений // Русская литературная классика ХХ века. В . Набоков,
А. Платонов, Л. Леонов: сб. науч. тр. Саратов: Изд-во Сарат. пед
ин-та, 2000. С. 69 —77.
238
БИБЛИОГРАФИЯ
Бобко Е.И . Художественное прочтение философской мысли в твор-
честве М.А . Алданова // Русское Зарубежье — духовный и
культурный феномен: мат-лы Междунар. науч. конф.: в 2 ч.
М.: Новый гуманитарный ун-т Натальи Нестеровой, 2003. Ч . 1 .
С. 151 —158.
Бобко Е.И. М .А . Алданов и Л.Н . Толстой: парадоксы ученичества (об-
раз Байрона в повести «Могила воина») // Современность русской
и мировой классики. Воронеж: Изд-во ИИТОУР, 2007. С. 176—
182.
Бобко Е.И. Особенности художественного времени в произведениях
М.А. Алданова (на материале повести «Десятая симфония») // Из-
вестия Российского государственного педагогического универси-
тета им. А .И . Герцена. СПб., 2007. No 19 (45): Аспирантские тетра-
ди. С. 36—40.
Бобко Е.И. Образ Бальзака в романе М.А . Алданова «Повесть о смер-
ти» (к проблеме «диалога» с Л.Н . Толстым) // Изучение литерату-
ры в вузе: сб. ст. Саратов: Научная книга, 2007. Вып. 6 . С. 137—
142.
Бобко Е.И . Полемика о Наполеоне (к проблеме «диалога» с Л.Н . То л -
стым в творчестве М.А . Алданова) // Проблемы интерпре-
тации художественного произведения: мат-лы Всерос. науч.
конф. Астрахань: Изд. дом «Астраханский университет», 2007.
С. 194—199.
Бобко Е.И . Политическая история в произведениях М.А. Алданова
(к проблеме диалога с Л.Н . Толстым) // Изменяющаяся Россия —
изменяющаяся литература: художественный опыт ХХ — начала
ХХI века: сб. науч. тр. Саратов: Наука, 2008. Вып. II. С. 76—80.
Бобко Е.И . Традиции Л.Н . Толстого в исторической романисти-
ке М.А . Алданова: автореф. дис. ... канд. филол. наук. Саратов,
2008. 22 с.
Бобко Е.И . «Я вижу, что история — это хаос». Исторический роман
начала и конца ХХ века: М. Алданов и Л. Юзефович // Современ-
ный литературный процесс: традиции, поиски, открытия: сб. науч.
тр. Тверь: Изд-во ТвГУ, 2010. С. 98 —107.
239
БИБЛИОГРАФИЯ
Бобко Е.И . Традиции Л.Н . Толстого в исторической романистике
М.А . Алданова. Саратов: Изд-во СГСЭУ, 2011. 180 с.
Бобко Е.И . Толстой и ХХ век в романе М. Алданова «Живи как хо-
чешь» // Проблемы и перспективы развития современной гума-
нитаристики: история, филология, философия, искусствоведение,
культурология: сб. тр. I Междунар. дистанц. науч. - практ. конф.
Ростов н/Д.: Изд-во Междунар. исслед. центра «Научное сотруд-
ничество», 2012. С. 67—72 .
Бобко Е.И. Толстой и ХХ век в романе М.А . Алданова «Живи как хо-
чешь»: «мысль семейная» // Филология, искусствоведение и куль-
турология: мат-лы Междунар. заочной науч. -практ. конференции
(16 июля 2012 г.). Новосибирск: Сибирская ассоциация консуль-
тантов, 2012. С. 112 —116.
Болотова Т.И. Мотив пещеры в одноименном романе М.А . Алдано-
ва // Филологические этюды: сб. науч. ст. молодых ученых. Сара-
тов: Изд-во Латанова В.П., 2004. Вып. 7 . Ч. I —II . С. 85—90 .
Болотова Т.И . Система культурных ценностей в романе М. Алданова
«Пещера» // Филологические этюды: сб. науч. ст. молодых ученых.
Саратов: Научная книга, 2005. Вып. 8 . Ч . I—II . С. 102—107.
Болотова Т.И . Мотив самоубийства в тетралогии М.А . Алдано-
ва «Мыслитель» // Филологические этюды: сб. науч. ст. моло-
дых ученых. Саратов: Научная книга, 2006. Вып. 9 . Ч . I—II.
С. 127—133.
Болотова Т.И . Эволюция мотива самоубийства в творчестве М. Ал-
данова (от «Пещеры» к «Самоубийству») // Изменяющаяся Ро с-
сия — изменяющаяся литература: художественный опыт ХХ — на -
чала XXI века: сб. науч. тр. Саратов: Научная книга, 2006. Вып. I.
С. 127 —132.
Болотова Т.И. Философия Платона в романном творчестве М.А . Ал-
данова // Междисциплинарные связи при изучении литературы:
сб. науч. тр. Саратов: Научная книга, 2006. Вып. II. С . 35—39 .
Болотова Т.И . Диалогическое начало в романном творчестве М. Алда-
нова // Изучение литературы в вузе: сб. ст. Саратов: Научная кни-
га, 2007. С. 134—137.
240
БИБЛИОГРАФИЯ
Болотова Т.И. Философские собеседники автора в книге М. Алданова
«Ульмская ночь. Философия случая» // Филологические этюды: сб.
науч. ст. молодых ученых. Саратов: Научная книга, 2007. Вып. 10.
Ч. I—II. С. 64—68.
Болотова Т.И . Символическая функция платоновских мотивов в рома-
не М. Алданова «Ключ» // Известия Российского государственного
педагогического университета им. А .И . Герцена. СПб., 2007. No 9
(29): Аспирантские тетради. С . 17 —23.
Болотова Т.И . Функции философского текста в романах М. Алдано-
ва (Платон, Декарт): автореф. дис. ... канд. филол. наук. Саратов,
2007. 23 с.
Болотова Т.И . Символическая функция вставной новеллы «Деверу»
в романе М. Алданова «Пещера» // Изменяющаяся Россия — из-
меняющаяся литература: художественный опыт ХХ — начала
ХХI века: сб. науч. тр. Саратов: Наука, 2008. Вып. II. С. 80 —87.
Гладышева С.Н. Портреты современников в очерках М.А. Алданова //
Вестник Воронежского государственного университета. Сер. Фи-
лология. Журналистика. 2014. No 2 . С. 115 —118.
Грабиньска Г. Историческая тетралогия Марка Алданова «Мысли-
тель». Варшава, 2004.
Дронова Т.И . Ирония в идейно-художественной структуре тетралогии
М. Алданова «Мыслитель» // Филология. Саратов: Изд-во Сарат.
ун-та, 1996. Вып. I. С. 88—90.
Дронова Т.И. «Театр истории» в романе М. Алданова «Ключ» // Фи-
лология: межвуз. сб. науч. тр. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1998.
Вып. 3. С. 20—26.
Дронова Т.И . М .А . Алданов // Русская литература ХХ века: учеб.
пособие для студ. высш. пед. учеб. заведений: в 2 т. / под ред.
Л.П . Кременцова. М .: Академия, 2002. Т. 2: 1940—1990-е годы.
С. 55—65.
Дронова Т.И. Историософский роман М. Алданова: «энергия жанра» //
Русское зарубежье — духовный и культурный феномен: мат-лы
Междунар. науч. конф.: в 2 ч. М .: Новый гуманитарный ун-т На-
тальи Нестеровой, 2003. Ч . 1 . С. 141 —150.
241
БИБЛИОГРАФИЯ
Дронова Т.И . Д . Мережковский и М. Алданов: динамика философско-
исторического повествования // Изменяющаяся Россия — изменя-
ющаяся литература: художественный опыт ХХ — начала ХХI века:
сб. науч. тр. Саратов: Наука, 2008. Вып. II. С. 69 —76.
Дронова Т.И . Проблема достоверности документа в художественно-
историческом сознании первой трети ХХ века (Мережковский,
Тынянов, Алданов) // Известия Саратовского университета. Но-
вая серия. 2009. Т. 9 . Сер. Социология. Политология. Вып. 1.
С. 76—81.
Дронова Т.И . У истоков алдановского скептицизма: принципы
философско-исторического познания в публицистике писателя
1910-х годов («Армагеддон») // Известия Саратовского универ-
ситета. Новая серия. 2011. Т. 11. Сер. Филология. Журналистика.
Вып. 2. С. 64—69.
Дронова Т.И . Художественное осмысление современности 1930-х го-
дов в романе М.А. Алданова «Начало конца» // Известия Саратов-
ского университета. Новая серия. Научный журнал. 2011. Т. 11.
Сер. Филология. Журналистика. Вып. 3 . С. 111 —120.
Дронова Т.И . Роман М.А . Алданова «Истоки»: художественно-фило-
софский анализ исторических предпосылок ХХ века // Известия
Саратовского университета. Новая серия. 2011. Т. 11. Сер. Фило-
логия. Журналистика. Вып. 4 . С. 85—90 .
Дронова Т.И . М .А . Алданов (1886—1957) // История русской литера-
туры ХХ века: в 4 кн. Кн. 2: 1910—1930 годы. Русское зарубежье:
учеб. пособие / под ред. Л .Ф . Алексеевой. 2 -е изд., испр. и доп. М .:
Студент, 2012. С. 45 —60 .
Дронова Т.И . Нравственно-философская проблематика повестей
М.А . Алданова 1930-х годов // ХХХIII Зональная конференция ли-
тературоведов Поволжья: сб. науч. тр. и метод. мат -лов. Саратов,
2012. URL: http://www.sgu.ru/node/87871/
Дронова Т.И . Структурно-семантические функции музыкальных про-
изведений в трилогии М. Алданова «Ключ. Бегство. Пещера» //
Судьбы курсив — курсив литературы. К юбилею профессора
Нэлли Михайловны Щедриной: междунар. сб. науч. тр. М.: ИИУ
МГОУ, 2014. С. 177—188.
242
БИБЛИОГРАФИЯ
Дронова Т.И . Марк Алданов // Русская литература 1920—1930-х годов.
Портреты прозаиков: в 3 т. / Российская акад. наук, Ин-т мировой
лит. им . А .М . Горького). М .: ИМЛИ РА Н , 2016. (История русской
литературы ХХ века.) Т. 1 . Кн. 2 / ред. - со ст. А.Г. Гачева, С.Г. Семе-
нова, Е.М . Трубилова. С . 440—539.
Жильцова Е.А. Роман «Преступление и наказание» Ф.М . Достоевско-
го в творческом восприятии И.А . Бунина и М.А . Алданова // Вест-
ник Новгородского государственного университета. 2010. No 57 .
С. 34—37.
Жильцова Е.А. Русская классическая литература в восприятии И.А. Бу -
нина и М.А . Алданова: автореф. дис. ... канд. филол. наук. Вели-
кий Новгород, 2013. 23 с.
Кармацких Н.В. Поэтика тетралогии М. Алданова «Мыслитель» (мотив-
ный аспект): автореф. дис. ... канд. филол. наук. Тюмень, 2009. 21 с.
Кдырбаева Б.А . История и личность в творчестве писателей 20—
30-х годов ХХ века (А. Толстой, М. Алданов, В. Набоков, Е. Замя-
тин): автореф. дис. ... д-ра филол. наук. М ., 1996. 55 с.
Кочетова С.А. Архитектоника трилогии Марка Алданова «Ключ» —
«Бегство» — «Пещера»: функции рамочного текста // Совре-
менные проблемы филологии: мат-лы II Междунар. науч.- практ.
интернет-конф., 16 апреля 2012 г. Тамбов: Изд-во Першина Р.В.,
2012. С. 71 —79.
Лагашина О.В. «Вечный жид» в тетралогии М. Алданова «Мысли-
тель» // Русская филология: сб. науч. тр. молодых филологов. Тар-
ту, 2001. Вып. 12 . С. 87—91.
Лагашина О.В. Два Наполеона: К проблеме «Алданов и Мережков-
ский» // Studia slavica III: сб. науч. тр. молодых филологов. Тал-
линн, 2003. С. 167—175 .
Лагашина О.В . Цитата в историософском романе: между вымыслом
и вымыслом // Studia slavica IV: сб. науч. тр. молодых филологов.
Таллинн, 2004. С . 66 —72 .
Лагашина О.В . Историософский роман М. Алданова и Д. Мережков-
ского: дис. ... на степень MAGISTER ARTIUM. Тарту, 2004. URL:
http://dspace.utlib.ee/dspace/bitstream/10062/1173/5/Lagashina.pdf
243
БИБЛИОГРАФИЯ
Лагашина О.В . М . Алданов об «изначальном зле в человеческой при-
роде» // Studia slavica V: сб. науч. тр. молодых филологов. Тал-
линн, 2005. С. 67—74 .
Лагашина О.В . Алданов и Паскаль: Мыслитель и мыслящий трост-
ник // Studia slavica VII: сб. науч. тр. молодых филологов. Таллинн,
2007. С. 123—132.
Лагашина О.В . Марк Алданов: биография эмигранта // Toronto Slavic
Quarterly. 2007. No 22 . URL: http://sites.utoronto.ca/tsq/22/aldanov22.
shtml
Лагашина О.В. Алдановский след в романе Г. Газданова «Возвраще-
ние Будды» // Studia slavica VIII: сб. науч. тр. молодых филологов.
Таллинн, 2008. С. 110—124.
Лагашина О.В. М . Алданов и И. Наживин о Льве Толстом // Русская
литература в европейском контексте II: сб. науч. тр. молодых фи-
лологов. Варшава, 2009. С. 199—208.
Лагашина О.В . Две редакции книги М. Алданова о Л.Н . Толстом:
принципы сокращения // Toronto Slavic Quarterly. 2009. No 28.
URL: http://sites.utoronto.ca/tsq/28/lagashina28.shtml
Лагашина О.В. Марк Алданов и Лев Толстой: к проблеме рецепции:
дис. ... д-ра филол. наук. Таллинн, 2009. 195 с.
Лагашина О.В. Марк Алданов и Лев Толстой: к проблеме рецепции.
Таллинн: TLU PRESS, 2010. 266 с.
Ли Н. М.А. Алданов: жизнь и творчество // Русская литература в эмигра-
ции: сб. ст. / под ред. Н.П. Полторацкого. Питтсбург: Отдел славян-
ских языков и литератур Питтсбургского ун-та, 1972. С. 95—104.
Ли Н. Рассказы Марка Алданова // Алданов М.А . Сочинения: в VI кн.
М.: Новости, 1995. Кн. III. С. 5—25.
Ли Н. <Предисловие> // «Как редко теперь пишу по-русски...»: Из пе-
реписки В.В. Набокова и М.А. Алданова / публ. А .А. Чернышева //
Октябрь. 1996. No 1 . С. 123—127 .
Лурье Я.С. После Льва Толстого: Исторические воззрения Толстого и
проблемы XX века. СПб.: Дмитрий Буланин, 1993. 168 с.
244
БИБЛИОГРАФИЯ
Макрушина И.В . Организующая роль мотивов в композиции рома-
на М. Алданова «Начало конца» // Актуальные проблемы совре-
менной филологии: мат-лы науч. -практ. конф. Уфа: Изд-во Башк.
ун-та, 1997. Ч. II. С. 67—69.
Макрушина И.В. Концепция истории в творчестве М. Алданова //
Образование, язык, культура на рубеже ХХ—XXI вв.: мат-лы
междунар. науч. конф. Уфа: Восточный университет, 1998. Ч . III .
С. 136—138.
Макрушина И.В . Художественное воплощение темы Дьявола-
Мыслителя в романе М. Алданова «Девятое Термидора» // Вест-
ник Башкирского университета. Уфа, 1998. No 2 (II). С. 12 —16.
Макрушина И.В . Мотив созерцающего дьявола в романе М. Алданова
«Девятое Термидора» // Инновационные проблемы филологиче-
ской науки и образования: мат-лы регион. науч.- практ. конф. Уфа:
Изд-во Башк. ун-та, 1999. С . 95—98 .
Макрушина И.В. Историософский метароман М. Алданова // Пробле-
мы изучения и преподавания филологических наук: сб. мат -лов
Всерос. науч. - практ. конф. Стерлитамак: Изд-во Стерлитам. гос.
пед. ин-та, 1999. Ч. III . С. 104—108.
Макрушина И.В . Интертекстуальные связи романов М. Алданова с
трагедией И.В . Гёте «Фауст» (о Гётевских реминисценциях в те-
тралогии «Мыслитель» и трилогии «Ключ» — «Бегство» — «Пе-
щера») // Вестник Башкирского университета. Уфа, 2000. No 2 —3 .
С. 31—36 .
Макрушина И.В . Поэтика «игры» в тетралогии М. Алданова «Мысли-
тель» // Поэтика русской литературы ХХ века: межвуз. науч. сб.
Уфа: Изд-во Башк. ун-та, 2000. С . 183—193.
Макрушина И.В. Традиции карнавализации художественного миро-
восприятия в романах М. Алданова // Проблемы филологии: сб.
науч. раб. аспирантов, соискателей и молодых ученых. Уфа: Изд-
во Башк. ун-та, 2000. Ч. II . С. 62—71 .
Макрушина И.В . Романы М. Алданова: философия истории и поэтика:
автореф. дис. ... канд. филол. наук. Екатеринбург, 2001. 25 с.
245
БИБЛИОГРАФИЯ
Макрушина И.В. Романы Марка Алданова: философия истории и поэ-
тика. Уфа: Гилем, 2004. 186 с.
Макрушина И.В . Своеобразие художественного воплощения фау-
стовской темы в историософской прозе Марка Алданова: О ли-
тературных истоках образа Александра Брауна в трилогии
«Ключ» — «Бегство» — «Пещера» // Актуальные проблемы изу-
чения литературы на перекрестке эпох. Форма и содержание: ка-
тегориальный синтез: сб. науч. ст. Белгород: Изд-во БелГУ, 2007.
С. 141 —148.
Макрушина И.В . Историософский потенциал игрового измерения
действительности в романах Марка Алданова // Международный
научно-исследовательский журнал. Екатеринбург: МНИЖ, 2012.
No 3 (3). URL: https://research-journal.org/languages/istoriosofskij-
potencial-igrovogo-i/
Мартынов А. «Моя философская книга». Марк Алданов и его «Ул ь -
мская ночь» // Новый журнал. 2008. No 253. С. 315—323.
Матвеева О.В . Историческая проза Марка Алданова: философия исто-
рии, типология характеров, жанровые формы: дис. ... канд. филол.
наук. М., 1999. 201 с.
Метелищенков А.В. Концепция русской истории и формы ее во-
площения в тетралогии М.А . Алданова «Мыслитель»: автореф.
дис. ... канд. филол. наук. М ., 2000. 23 с.
Мироненко Е.В . Философия случая в «Очерках» Марка Алданова //
Междисциплинарные связи при изучении литературы: сб. науч. тр.
Вып. II. Саратов: Научная книга, 2006. С . 39 —43.
Митюрев С. «Будет, будет великое упрощение!..» (Марк Алданов и
Достоевский) // Русская культура ХХ века: Метрополия и диаспо-
ра. Блоковский сб. ХIII . Тарту, 1996. С . 185—196.
Михайлов О.Н. Литература русского зарубежья. М .: Просвещение,
1995. 429 с.
Млечко А.В . Символика «хаоса истории» в романах Марка Алданова
и «русский текст» «Современных записок» («Мыслитель», «Ключ.
Бегство. Пещера», «Начало конца») // Вестник Волгоградского го-
сударственного университета. Сер. 8 . Литературоведение. Журна-
листика. 2003—2004. Вып. 3 . С. 74 —86 .
246
БИБЛИОГРАФИЯ
Млечко А.В . Марк Алданов // Литература русского зарубежья
(1920—1990) / под ред. А .И . Смирновой. М .: Флинта, 2006.
С. 232—245.
Николаев Д.Д. «Водевиль в сумасшедшем доме»: «Линия Брунгильды»
М.А. Алданова // Slavica Revalensia. II . Таллин: Изд-во Таллин. ун-
та, 2015. С. 103—136.
Николаев Д.Д . Война в пьесе М.А . Алданова «Линия Брунгильды»:
текст и контекст // ХII Сургучевские чтения. Литература и журна-
листика в пламени войны: от Первой мировой до Великой Победы:
сб. мат -лов Всерос. науч. - практ. конф. (Ставрополь 27—28 февр.
2015 г.) / под ред. д-ра филол. наук А.А . Фокина, д-ра филол. наук,
проф. О .И. Лепилкиной. Ставрополь: Дизайн-студия Б, 2015.
С. 188—199.
Орлова Т.Я . «Повесть о смерти» М. Алданова (художественное пре-
ломление философии истории) // Вестник Московского универси-
тета. Сер. 9 . Филология. М .: Изд-во МГУ, 1995. No 5 . С. 157 —168.
Орлова Т.Я . Художественное преломление истории в романе М. Алда-
нова «Истоки» // Вестник Московского университета. Сер. 9 . Фи-
лология. 1995. No 3. С. 36 —52 .
Орлова Т.Я . Марк Алданов об истоках русской революции // Вестник
Московского университета. Сер. 9 . Филология. М .: Изд-во МГУ,
1998. No 5. С. 54—68.
Орлова Т.Я . Русская революция в трилогии М. Алданова «Ключ. Бег-
ство. Пещера» // Го л о с а молодых ученых: сб. науч. публ. ино-
странных и российских аспирантов-филологов. М .: МАКС Пресс,
2000. Вып. 8 . С. 76—98 .
Орлова Т.Я . Жанровые аспекты эпического цикла. Трилогия М. Алда-
нова «Ключ. Бегство. Пещера»: автореф. дис. ... канд. филол. наук.
М., 2002. 32 с.
Орлова Т.Я . Некоторые аспекты проблематики трилогии М. Алдано-
ва «Ключ. Бегство. Пещера» // Русское Зарубежье — духовный
и культурный феномен: мат-лы Междунар. науч. конф.: в 2 ч.
М.: Новый гуманитарный ун-т Натальи Нестеровой, 2003. Ч. 1 .
С. 165—171 .
247
БИБЛИОГРАФИЯ
Орлова Т.Я . Жанровая стратегия трилогии М. Алданова «Ключ. Бег-
ство. Пещера» // Художественный текст и культура: мат-лы Меж-
дунар. науч. конф. Владимир: Изд-во ВГПУ, 2004. С . 301—317.
Орлова Т.Я . Некоторые аспекты образной структуры трилогии М. Ал-
данова «Ключ. Бегство. Пещера» // Вестник Университета россий-
ской академии образования. 2005. No 1 . С. 131—151 .
Орлова Т.Я . П . Бицилли и М. Алданов о судьбе романа в новой литера-
туре // Го л о с а молодых ученых: сб. науч. публ. иностранных и рос-
сийских аспирантов и докторантов-филологов. М .: Макс-Пресс,
2007. Т. 20. С. 38—47 .
Орлова Т.Я. Пространственно-временная организация трилогии
М. Алданова «Ключ. Бегство. Пещера» // Литература ХХ века:
итоги и перспективы изучения. Восьмые Андреевские чтения. М .:
Экон-информ, 2010. Т. 8 . С . 219—228.
Орлова Т.Я . Принципы изображения характеров в трилогии М. Алда-
нова // Художественная антропология: теоретические и историко-
литературные аспекты: мат-лы Междунар. науч. конф. Поспелов-
ские чтения-2009 (21—23 декабря 2009 г.) . М ., 2011. С . 298—313.
Орлова Т.Я . Михаил Бакунин в художественной интерпретации М. Ал-
данова и Р. Гуля // Stephanos: Сетевое издание // Мультиязычный
научный журнал. 2013. No 1 . URL: http://www.stephanos.ru
Орлова Ю.А . Историософская повесть М.А. Алданова: проблематика,
образная система, мотивные ряды: автореф. дис. ... канд. филол.
наук. Тамбов, 2015. 27 с.
Партис З. Марк Алданов // Слово. 2007. No 54 . URL: https://magazines.
gorky.media/slovo/2007/54/mark-aldanov.html
Пестерев С.К. Способы создания образа человека в малой прозе
М.А . Алданова: автореф. дис. ... канд. филол. наук. Томск, 2017.
19 с.
Раев М. Россия за рубежом: История культуры русской эмиграции.
1919—1939. М .: Прогресс-Академия, 1994. 296 с.
Русское зарубежье — духовный и культурный феномен: мат-лы Меж-
дунар. науч. конф. М .: Новый гуманитарный ун-т Натальи Несте-
ровой, 2003. Ч. 1. 288 с.
248
БИБЛИОГРАФИЯ
Рыжкова Н.С. Эстетические взгляды Марка Алданова // Алданов М.А .
Из публицистического наследия. Ростов-н/Д.: СКНЦ ВШ, 1999.
URL: http://samlib.ru/r/ryzhkowa_n _s/cdocumentsandsettingsadminra
bochijstolaldanowdoc.shtml
Рыжкова Н.С. Концепция человека в «философии случая» Марка
Алданова: автореф. дис. ... канд. филос. наук. Ростов н/Д., 1999.
27 с.
Рогачевская Е. Чужие письма: автор — адресат — публикатор — чи-
татель. Переписка Алдановых и Буниных на фоне эпистолярного
наследия писателей-эмигрантов первой волны. URL: http:www.
plexus.org.il/textus/rogachevskaje_chujie.htm
Сечкарев В. Пушкин и Го г о л ь в произведениях Алданова // Отклики:
сб. ст. памяти Николая Ивановича Ульянова (1904—1985). Нью
Хэвен, 1986. С. 170—185.
Сечкарев В. Резонеры-философы в ранних романах Марка Алданова //
Новый журнал. 1995. No 200. С. 143—169.
Сечкарев В. Случай и судьба: Пьеса Марка Алданова «Линия Брун-
гильды» // Новый журнал. 2001. No 222 . С. 141 —152 .
Солженицын А.И. Из «Литературной коллекции». Приемы эпопей //
Новый мир. 1998. No 1. С. 172—190.
Старосельская Н. «Волнующая связь времен». Отсвет Достоевского
в двух романах Марка Алданова // Литературное обозрение. 1992.
No 7/8/9. С . 29—34.
Страшок Н.М. Осмысление личности и наследия Л. Толстого в
«Портретах» М. Алданова // Науковi записки Харькiвського
нацiонального педагогiчного унiверситету iм. Г.С . Сковороди.
Сер. Лiтературознавство. 2011. Вип. 2 (1). URL: http://nbuv.gov.ua/
j-pdf/Nzl 2011 2(1) 7.pdf
Страшок Н.М . Очерки-портреты М. Алданова как отражение осо-
бенностей историософской концепции писателя // Лiтература в
контекстi культури. 2012. Вып. 22 (1). URL: http://nbuv.gov.ua/j-pdf/
lvk 2012 22(1) 17.pdf
249
БИБЛИОГРАФИЯ
Струве Г. Русская литература в изгнании. 3 -е изд., испр. и доп. Па-
риж: YMCA-Press; М.: Русский путь, 1996. 448 с.
Тассис Ж. Достоевский глазами Алданова // Достоевский и ХХ век /
под ред. Т.А. Касаткиной: в 2 т. М.: ИМЛИ РАН, 2007. Т. 1.
С. 382—405.
Трубецкова Е.Г. Философия случая в романах М.А . Алданова: синер-
гетический аспект // Известия вузов. Прикладная нелинейная ди-
намика. 1998. No 2 . С. 97—109.
Трубецкова Е.Г. «Те кст в тексте» в русском романе 1930-х годов: авто-
реф. дис. ... канд. филол. наук. Саратов, 1999. 24 с.
Трубецкова Е.Г. Ветвление судьбы и многовариантность описания в
романах М. Алданова // Нелинейный мир. Десятая междисципли-
нарная научная конференция. Нижний Новгород: Изд-во ННГУ
им. Лобачевского, 2005. С. 141 —143.
Трубецкова Е.Г. В. Набоков и М. Алданов: диалог о Случае в исто-
рии // Известия Саратовского университета. 2007. Т. 7 . Сер. Фило-
логия. Журналистика. Вып. 2 . С. 62—69 .
Трубецкова Е.Г. «Узлы» истории в изображении М. Алданова и
А. Солженицына // Известия Саратовского университета. Но-
вая серия. 2014. Т. 14. Сер. Филология. Журналистика. Вып. 2.
С. 73—78.
Туниманов В.А. Ф.М . Достоевский в художественных произведениях
и публицистике М.А. Алданова // Русская литература. 1996. No 3.
С. 78—105.
Туниманов В.А. Ф .М. Достоевский и русские писатели XX века. СПб.:
Наука-СПб., 2004. 380 с.
Фоминых Т.Н . Первая мировая война в прозе русского зарубежья 20—
30-х годов. М .: Прометей, 1997. 162 с.
Уральский М. Молодой Алданов // Новый журнал. 2018. No 292.
С. 303 —339; No 293. С. 309—331.
Уральский М. Марк Алданов. Писатель, общественный деятель и
джентльмен русской эмиграции. СПб.: Алетейя, 2019. 802 с.
250
БИБЛИОГРАФИЯ
Чернышев А.А .Гуманист, не веривший в прогресс // Алданов М.А. Со-
брание сочинений: в 6 т. М .: Правда, 1991. Т. 1 . С. 3 —32.
Чернышев А.А . Те ат р в творчестве Марка Алданова // Современная
драматургия. 1991. No 1 . С. 206—208.
Чернышев А.А . М .А. Алданов-критик // Литературное обозрение. 1994.
No 7/8. С. 47—50.
Чернышев А.А. Алданов в 1930-е годы // Алданов М.А . Собрание со-
чинений: в VI кн. М .: Новости, 1995. Кн. IV. C. 5 —17 .
Чернышев А.А. Алданов в Америке // Новый журнал. 2006. No 244 . URL:
https://magazines.gorky.media/nj/2006/244/aldanov-v -amerike.html
Чернышев А.А . Начало конца или пятая печать // Алданов М.А . Нача-
ло конца. М.: Эксмо, 2012. С. 7 —38 .
Шадурский В.В . Об изучении творчества М.А . Алданова // Вестник
Новгородского государственного университета (Великий Новго-
род). 2005. No 33. С. 72 —76.
Шадурский В.В . Идеи и образы Ф.М . Достоевского в творчестве
М.А. Алданова: опыт Раскольникова // Вестник Псковского го су-
дарственного университета. Сер. Социально-гуманитарные и пси-
холого-педагогические науки. 2011. No 13. С . 78—85.
Шадурский В.В . Публикации Марка Алданова в журнале «Современ-
ные записки» (отдел «Критика и библиография») // Вестник Нов-
городского государственного университета. Сер. Гуманитарные
науки. 2015. No 4 (87). С. 88 —92.
Шадурский В.В . А .И. Герцен в восприятии Марка Алданова // Вестник
РГГУ. Сер. История. Филология. Культурология. Востоковедение.
2016. No 5 (14). С. 57—67.
Шадурский В.В . И .А. Бунин, М.А . Алданов, В.В . Набоков: суждения
об одном по-разному // Вестник МГОУ. Сер. Русская филология.
Литературоведение. 2016. No 5 . С. 127 —145 .
Шадурский В.В. Марк Алданов — комментатор русской классики. Ве-
ликий Новгород: НовГУ, 2016. 111 с.
251
БИБЛИОГРАФИЯ
Шадурский В.В . Город как родной дом в «Повести о смерти» Мар-
ка Алданова // Topos domu w literaturach wschodniosłowiańskich,
Wydawnictwo Uniwersytetu w Białymstoku. Białystok, 2017.
С. 61—70.
Шадурский В.В . Марк Алданов о Льве Толстом (на материале публи-
каций в газете «Сегодня») // Рецепция личности и творчества Льва
Толстого: коллективная монография / сост. и науч. ред. Л .Е . Буш-
канец. Казань: Изд-во Казан. ун-та, 2017. С. 271 —284.
Шадурский В.В . Польские патриоты в изображении Марка Алданова //
Libri magistri. Филология в XXI веке. Магнитогорск, 2017. Вып. 3.
С. 103—112 .
Шадурский В.В . Рецепция русской классической литературы: случай
Михаила Карповича и Марка Алданова // Ученые записки Новго-
родского государственного университета имени Ярослава Мудро-
го. 2017. No 4 (12). С . 1 —7 . URL: http://www.novsu.ru/univer/press/
eNotes1/i.1086055/?id=1402358
Шадурский В.В. Случай и мгновение в прозе Марка Алданова // Мгно-
вение как сюжет. Статьи и материалы / ред. -с о ст. С.А . Васильева,
А.Ю . Сорочан. Тверь: Изд-во М. Батасовой, 2017. С. 191—195.
Шадурский В.В. Анализ и интерпретация повести М. А . Алданова
«Пуншевая водка» // Производство смысла: сб. ст. и мат -лов памя-
ти Игоря Владимировича Фоменко / ред.: С.Ю . Артёмова, Н.А. Ве-
селова, А.Г. Степанов. Тверь: Тв ер . го с. ун-т, 2018. С. 343—355.
Шадурский В.В . Русские классики в творческом восприятии М.А. Ал-
данова и В.В. Набокова: схождение и полемика (по материалам пе-
реписки) // Вестник Российского государственного гуманитарного
университета. Сер. История. Филология. Культурология. Востоко-
ведение. 2018. No 2 (35). С. 90 —99.
Шадурский В.В . Цирковые образы в произведениях В.В. Набоко-
ва и М.А . Алданова // Ученые записки Новгородского го су-
дарственного университета имени Ярослава Мудрого. 2018.
No 3 (15). С. 1 —16. URL: https://www.novsu.ru/univer/press/eNotes1/
i.1086055/?id=1450131
252
БИБЛИОГРАФИЯ
Щедрина Н.М. Проблемы поэтики исторического романа русского за-
рубежья (М. Алданов, В. Максимов, А. Солженицын). Уфа: Изд-во
Башк. ун-та, 1993. 176 с.
Щедрина Н.М. Литература русского зарубежья (Историческая про-
за Б. Зайцева, Д. Мережковского, В. Ходасевича, М. Алданова,
А. Солженицына, В. Максимова): метод. пособие. Уфа: Башк. ин-т
повышения квалиф. работников образования, 1994. 70 с.
Щедрина Н.М . Форма авторской иронии в исторических произведени-
ях М. Алданова, А. Солженицына // Русское художественное сло-
во. Многообразие литературоведческих и лингвометодических ме-
тодов: мат-лы докладов. СПб., 1996. С. 68 —71 .
Щедрина Н.М . Проблемы авторского сознания в романах М. Алдано-
ва // Проблемы эволюции русской литературы ХХ века. Третьи
Шешуковские чтения: мат-лы межвуз. науч. конф. М.: Изд-во
МПГУ, 1998. Вып. 5. С . 333 —338.
Щедрина Н.М. Проблемы поэтики исторических романов М. Ал-
данова // Русский язык, литература и культура на рубеже веков.
IХ Междунар. конгресс МАПРЯЛ 16—21 августа 1998 г.: мат-лы
докладов и сообщений. Братислава, 1999. С. 256—257 .
Щедрина Н.М. Архетип карнавала в романе М. Алданова // Проблеми,
имена и школи в руското литературознание през ХХ век. София,
2003. С. 81—85.
Щедрина Н.М. Танатологическая концепция М. Алданова в романе
«Повесть о смерти» // Русское слово в мировой культуре: мат-лы
Х Конгресса Междунар. ассоциации преподавателей русского язы-
ка и литературы (Санкт-Петербург. 30 июня — 5 июля 2003 г.) .
Художественная литература как отражение национального и
культурно-языкового развития: в 2 т. СПб.: Политехника, 2003.
Т. 1 . С. 193—199.
Щедрина Н.М. Феномен смерти в последнем романе Марка Алдано-
ва // Малоизвестные страницы и новые концепции истории рус-
ской литературы ХХ века. М .: ШСФ «Каталог», 2003. Вып. 1 .
С. 212 —214 .
253
БИБЛИОГРАФИЯ
Щедрина Н.М. Функции символики в исторических произведени-
ях М. Алданова, В. Максимова // Русское зарубежье — духов-
ный и культурный феномен: мат-лы Междунар. науч. конф.: в 2 ч.
М.: Новый гуманитарный ун-т Натальи Нестеровой, 2003. Ч . 1.
С. 159—164.
Щедрина Н.М. Проблема творческой личности в произведениях
М. Алданова 1930—1950-х годов // Построение гражданского
общества: мат-лы Междунар. гуманит. конгресса. Проблемы эко-
логии языка и культуры. Иркутск: ГОУ ВПО «Иркутск. Го с . под.
ун-т», 2004. Ч. 2 . С. 182—187.
Щедрина Н.М. «Красное Колесо» А. Солженицына и русская истори-
ческая проза второй половины ХХ века. М.: Памятники историче-
ской мысли, 2010. 336 с.
Щедрина Н.М. Философичность — доминанта прозы Марка Алда-
нова // След пожара в Русия. Руската емигрантска литература и
изкуство в европейски контекст. Научно и културно наследство
на руската диаспора в България (1920—1940): мат-ли от между-
нар. науч. конф., организована от Великотърновския универси-
тет «Св. св. Кирилл и Мефодий» с участието на Дома за руско
зарубежие «А.И. Солженицына» — Москва и Руския културно-
информационен център (София, 9—10 декември 2—10 г.) . София.
Великотърновски университет «Св. Кирил и Мефодий»: Ивис: Ве-
лико Търново, 2012. С. 138—148.
Grabowska Y. The problem of historical destiny in the works of
M. Aldanov. Toronto, 1969.
Lee C.N. Philosophy and artistic devices in the historical fiction of
L.N . Tolstoj and M.A. Aldanov // American Contributions to the Sixth
International Congress of Slavists. The Hague, 1968.
Lee C.N. The Novels of M.A . Aldanov. The Hague; Paris: Mouton, 1969.
386 p.
Setschkareff V. Die Philosophischen Aspekte von Mark Aldanovs Werk.
Münich, 1996.
254
БИБЛИОГРАФИЯ
Setschkareff V. Russische Literetur des 20. Jahrhunderts: Beitrage zu
Aldanov, Annensklj, Brjusov, Gumilev, Morsen, Muratov, Nabokov,
Osorgin. Münich, 1999.
Shlapentokh D. Алданов в контексте Французской революции // Revue
des etudes slaves. 1994. Paris. Vol. 66/2. P. 359—379.
Stiepanowa A. В зазеркалье текста: функции вставной новеллы Деве-
ру в романе М. Алданова Пещера // Polilog. Studia Neofilologiczne.
2012. No 2. Р. 171—180.
Tassis G. Mark Aldanov critique de Dostoevskij // Slavika Helvetica Bern.
1998. Vol. 60 . P. 421 —459.
255
КОЛОНТИТУЛ
Научное издание
Дронова Татьяна Ивановна
ПУТЬ ПАРАДОКСОВ МАРКА АЛДАНОВА
Монография
256
КОЛОНТИТУЛ
Подписано в печать 26.06 .2020.
Электронное издание для распространения через Интернет.
ООО «ФЛИНТА», 117342, г. Москва, ул. Бутлерова, д. 17-Б, комн. 324.
Тел./факс: (495) 334-82-65; тел. (495) 336-03 -11 .
E-mail: flinta@mail.ru; WebSite: www.flinta.ru