lurvin
ТАЛИНИ2МА
Совет при Президенте Российской Федерации
ПО РАЗВИТИЮ ГРАЖДАНСКОГО ОБЩЕСТВА
И ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
Государственный архив
'Российской Федерации
Российский государственный аркив
СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
Президентский центр Б. Н. Ельцина
Издательство
«Политическая энциклопедия»
Международное историко-просветительское,
благотворительное и правозащитное
общество «Мемориал»
Институт научной информации
ПО ОБЩЕСТВЕННЫМ НАУКАМ РАН

OIqq Velikonovo
Popular Perceptions
of Soviet Politics in the 19ZDs
Disenchantment of the Dreamers
Basingstoke
Palgrave Macmillan, UK
2013

ОЛЬГА ВЕЛИКАНОВА
I
Разочарованные
МЕЧТАТЕЛИ
Советское общество
192D-X гг.
РОССПЭН
Моикьа
2017

УДК 94(47+57)
ББК 63.3(2)611
В27
Издание осуществлено при финансовой поддержке
Еврейского музея и Центра толерантности
Редакционный совет серии:
Й. Баберовски (Jorg Baberowski), Л. Виола (Lynn Viola),
А. Грациози (Andrea Graziosi), А. А. Дроздов,
Э. Каррер Д’Анкосс (Helene Carrere D’Encausse),
В. П. Лукин, С. В. Мироненко, В. Пасат (Valeriu Pasat),
Ю. С. Пивоваров, А. Б. Рогинский, Р. Сервис {Robert Service),
Л. Самуэльсон {Lennart Samuelson), А. К. Сорокин,
Ш. Фицпатрик {Sheila Fitzpatrick),
М. А. Федотов, О. В. Хлевнюк
Великанова О. В.
В27 Разочарованные мечтатели: Советское общество 1920-х гг. /
Ольга Великанова; [пер. с англ. Л. Ю. Пантиной]. - М.: Полити¬
ческая энциклопедия, 2017. - 295 с. : ил., табл. - (История
сталинизма).
ISBN 978-5-8243-2148-7
Книга историка О. В. Великановой, первоначально изданная на англий¬
ском языке, посвящена изучению массовых настроений в СССР в первое де¬
сятилетие его существования. Опираясь на обширную документальную базу,
включающую информационные сводки ОГПУ и партийных органов, частные
письма, дневники, доклады зарубежных дипломатов и разговоры, подслушан¬
ные осведомителями ОГПУ, автор прослеживает, как население реагировало
на советские мобилизационные кампании 1920-х гг. В книге показаны рост
разочарования в первом послереволюционном поколении советских людей и
кризис легитимности большевистской власти, который в сочетании с экономи¬
ческими, политическими, социальными проблемами внутри страны и неуда¬
чами на международной арене сыграл важную роль в переходе большевиков к
репрессивным и диктаторским методам правления.
Книга рассчитана на специалистов-историков и широкий круг читателей,
интересующихся историей СССР.
Впервые опубликовано на английском языке издательством Palgrave Macmillan,
a division of Macmillan Publishers Limited под названием: Popular Perceptions of Soviet
Politics in the 1920s by Olga Velikanova. Переведено и издано по лицензии Palgrave
Macmillan. Автор доказал свое право считаться автором настоящего произведения.
УДК 94(47+57)
ББК 63.3(2)611
ISBN 978-5-8243-2148-7	© Olga Velikanova, 2013
© Palgrave Macmillan, 2013
© Пантина Л. Ю., перевод на русский язык, 2017
© Издание на русском языке, оформление.
Издательство «Политическая энциклопедия», 2017

Посвящается Михаилу, Алексею, Константину
и памяти А. Я. Великановой

ОТ АВТОРА
Работая над этой книгой, я постоянно получала поддержку от
множества коллег, друзей и учреждений, которым с большим
удовольствием приношу здесь благодарность. Прежде всего, эта
книга - результат многих лет изысканий в российских архивах.
Я признательна Г. И. Лисовской, покойным Т. П. Бондаревской и
И. И. Сазоновой в ЦГАИПД (Санкт-Петербург), московским архиви¬
стам И. Н. Селезневой и Г. В. Горской в РГАСПИ, Н. И. Абдуллаевой
в ГА РФ за профессиональную помощь и содействие. На моем пути
меня часто ободряли, вдохновляли и давали мне направляющие со¬
веты коллеги Джеффри Брукс, Елена Осокина, Норман Перейра,
Питер Соломон и Линн Виола. Их поддержка имела исключитель¬
ное значение на разных этапах моей работы. Я обсуждала темы
своего исследования на конференциях и в неформальном обще¬
нии с Ником Бароном, Дэвидом Бранденбергером, Пьером Бурдьё,
В.	П. Даниловым, Арчем Гетти, Стюартом Финкелем, Олегом
Хлевнюком, Ларсом Ли, Арфоном Рисом, Габором Риттерспорном,
Леннартом Самуэльсоном, Ричардом Стайтсом, Дэвидом Стоуном и
бесконечно ценю полученные от них рекомендации. Хотела бы по¬
благодарить здесь за важные замечания и критику ученых, которые
уделили время, чтобы прочесть мою рукопись или ее части: Марка
Харрисона, Дэвида Хоффмана, Даниэля Орловского, Линн Виола и
анонимных рецензентов. Мои друзья и коллеги Айони фон Хербинг
и Кейт Итон посвятили моей рукописи много времени, труда и уси¬
лий. Особая благодарность - Люде и Джону Диллонам за неоценимое
профессиональное и дружеское участие. Дискуссии со студентами
Университета Торонто и Университета Северного Техаса помогли
сделать мои аргументы более убедительными. Некоторые из них -
Сет Бернстайн, Брайан Прайс, Брэндон Ричи и Джонатан Сэвидж -
помогали мне в подготовке рукописи, так же как и Бонни Ловелл. Все
мои коллеги по историческому факультету Университета Северного
Техаса вдохновляли и поддерживали меня в работе над книгой.
И всем им я бесконечно признательна.

В личном плане я в долгу перед моей семьей - Михаилом,
Алексеем и Константином Яковлевыми и моей покойной матерью
Аграфеной Яковлевной Великановой, которые проявляли долготер¬
пение, когда я с головой уходила в исследования. Мой муж Михаил
Яковлев, историк, всегда был первым, с кем я делилась идеями, гипо¬
тезами, сомнениями и успехами.
Финансовую поддержку этого проекта мне предоставили
Канадский совет по исследованиям в социальных и гуманитарных
науках (Social Sciences and Humanities Research Council of Canada),
Университет Торонто (Канада) и Университет Северного Техаса
(США).
Автор и издательство благодарят Центральный государственный
архив кинофотофонодокументов Санкт-Петербурга за разрешение
на воспроизведение фотографий.
Ранняя версия главы 4 этой книги была опубликована в качестве
статьи в немецком «Ежегоднике исторических исследований ком¬
мунизма»: The Peasant Union Movement: The1 Quest for the Political
Organization of Peasants in the Soviet Union in the 1920s //Jahrbuch
fur Historische Kommunismusforschung. Berlin: Aufbau-Verlag, 2007.
Выражаю признательность редакторам ежегодника за то, что разре¬
шили мне поместить ее здесь в переработанном виде.

ВВЕДЕНИЕ
Я начала исследования советского общественного мнения давно,
когда еще жила в СССР. Работая в 1980-х гг. экскурсоводом в Музее
революции в Ленинграде, я встречалась с различными группами по¬
сетителей: студентами и школьниками, военнослужащими, гостями
из российской провинции. Их вопросы и реакция на историю русской
революции заставляли меня задуматься о том, как советская действи¬
тельность и наше прошлое интерпретировались в массовом сознании.
Посетители музея спрашивали: правда ли, что Ленин получил день¬
ги на революцию от Германии? Почему у Ленина не было детей? На
какие средства существовала большевистская партия до революции?
Правда ли, что Сталин был агентом царской охранки? Врезался в па¬
мять звенящий голосок девочки-пионерки, спросившей, зачем боль¬
шевики расстреляли детей Николая И. Официальная версия истории
не удовлетворяла людей - так же как и меня. В коллективном вооб¬
ражении жили альтернативные образы советского прошлого.
Интерес к коллективным представлениям и влиянию на них про¬
паганды привел меня в 1989 г. в аспирантуру Ленинградского госу¬
дарственного университета и к углубленным архивным изысканиям.
Поначалу я сосредоточила внимание на массовом восприятии культа
Ленина. Долгое время мои попытки найти в архивах соответствую¬
щие теме документы оставались тщетными. Но в конце концов сча¬
стье улыбнулось мне! Это случилось в сентябре 1991 г., когда КПСС
была отстранена от власти в результате провала коммунистического
антигорбачевского путча. Той осенью все в стране шло кувырком -
вокруг меня разваливался СССР, а я просиживала целые дни в ле¬
нинградском партийном архиве, выискивая документы о массовых
настроениях 1920-х гг. Было холодно и голодно: в здании архива не
топили из-за экономического коллапса в стране; снова вернулись
продовольственные карточки. Одно за другим я продолжала заказы¬
вать дела по почти «слепым» описям с едва обозначенными характе¬
ристиками документов. И тут судьба послала мне подарок - я начала
получать материалы, которые так упорно искала: сводки ОГПУ о ре¬
акции общества на смерть Ленина, сотни секретных справок ОГПУ и
8

партийных органов о политических настроениях населения. В обста-
. новке хаоса, воцарившегося после запрета КПСС, работники ленин¬
градского партийного архива, не дожидаясь инструкций сверху, стали
выдавать в читальный зал засекреченные десятилетиями материалы.
Это тянуло на научное открытие! Я чувствовала себя, как Али-Баба
в пещере с сокровищами. Я оказалась в числе первых историков, об¬
наруживших, что государственная политика надзора за населением
породила громадный комплекс документов об общественных настро¬
ениях, сравнимый разве что с аналогичной документацией в нацист¬
ской Германии. Я услышала, наконец, живые голоса людей, которые
тщетно искала за казенными клише официальных документов и га¬
зетной пропаганды. Эти материалы составили документальную базу
моих дальнейших исследований советского общественного мнения.
«Архивная революция», последовавшая за распадом СССР, и
произошедшие в 1990-е гг. методологические сдвиги в исторической
науке изменили проблематику исследований Советского Союза, от¬
крыв новые перспективы и направления. Подобные перемены по¬
зволили изучать образ мыслей советских людей на солидной доку¬
ментальной базе, и я получила возможность заниматься тем, о чем
мечтала. Анализ массовых умонастроений вводит новое измерение
в исследования политической и социальной динамики советской
цивилизации. Данная книга отвечает на вопросы, поставленные со¬
временной историографией: как люди воспринимали себя, свое об¬
щество и окружающий мир в послереволюционный период? Более
того, мое исследование вносит вклад в дебаты о социальных корнях
сталинизма. В частности, оно посвящено нескольким настойчивым
дискурсам в массовом сознании: о месте страны в мире, о социализме
как всеобъемлющей цели и, наконец, о взаимоотношениях крестьян
с государством - таковы центральные темы идеологии и политики
большевиков, нашедшие отражение в народном восприятии.
Как правило, общественное мнение определяют как совокупность
индивидуальных мнений по какому-либо общественно важному во¬
просу, которые способны оказывать влияние на индивидуальное и
групповое поведение, а также на государственную политику1. В со¬
циологической практике общественное мнение состоит из откликов
людей на четко сформулированные положения, их ответов на вопро¬
сы, задаваемые в условиях интервью2. Занимаясь периодом 1920-х гг.,
когда социология находилась в зачаточном состоянии, историки не
имеют возможности задать свои вопросы послереволюционному по¬
колению напрямую. Однако в качестве положений и вопросов, прово¬
цирующих реакцию граждан, мы можем использовать политические
заявления советского правительства: например, призывы к смычке
9

города и деревни, декларации о социалистических достижениях и
необходимости защищать их с оружием в руках. Конечно, при столь
слабо структурированных данных неизбежно возникают трудности
и с классификацией, и с интерпретацией мнений, и особенно с выво¬
дами. Тем не менее я утверждаю, что и при таких условиях историк
в своих исследованиях может прийти пусть не к точно обсчитанным,
но все же научно обоснованным выводам (см. раздел «Источники»
этого введения). Чтобы отделить предмет моей работы от общепри¬
нятого понятия хорошо организованного и просчитываемого обще¬
ственного мнения, о котором идет речь в социологических трудах, я
предпочитаю чаще пользоваться термином «массовое восприятие»
или «массовые настроения». Тем самым я подчеркиваю важное от¬
личие. Общественное мнение обычно ассоциируется с гражданским
обществом и публичной сферой, в то время как советские условия
1920-х гг. данному определению не соответствуют. Употребляя тер¬
мин «массовое восприятие», я указываю на переходный характер
явления - от простых спонтанных эмоций к ясно сформулирован¬
ным, осознанным мнениям, обсуждаемым значительными группа¬
ми. Вдобавок при коммунистических режимах общественное мне¬
ние играло меньшую роль, чем при демократии. Государственный
контроль над каналами публичной коммуникации и даже нефор¬
мальными связями мешал обмену индивидуальными мнениями
и выработке консенсуса. Однако и то и другое все же происходило
благодаря устной коммуникации в форме, например, слухов. Все это
и отражается в моем предпочтении понятия «массовое восприятие».
Методологически я провожу в своей работе различие между офици¬
альным дискурсом, исходящим от государства и служащим в первую
очередь интересам государства3, и общественным неформальным
дискурсом - под которым имеются в виду политические высказыва¬
ния простых людей, не принадлежащих к советской бюрократии или
элите. Поскольку главный предмет моего исследования - массовое
сознание, я не пытаюсь дать исчерпывающий анализ международных
отношений или экономических и политических условий того време¬
ни, ограничиваясь кратким изложением событий и фактов, необхо¬
димым для понимания умонастроений.
Историкам очень важно узнать, что думала широкая публика о по¬
литике советской власти. Не говоря уже о проблематичном характе¬
ре источников, о которых речь пойдет ниже, сложность такой задачи
признается всеми4. Начать с того, что народное восприятие форми¬
ровалось под воздействием множества разноообразных факторов:
личного повседневного опыта, рамок доступной информации, инди¬
видуального мировоззрения, давления ощущаемых угроз и необходи¬
10

мости выживания. Граждан послереволюционной России (особенно
малообразованных, которые и являются объектом данного исследо¬
вания) обескураживали, сбивали с толку революционные события,
их динамика и размах. Многие, ища ориентиры в окружающем мире,
охотно использовали внешние готовые формулы, предоставляемые
газетами или слухами, - и попросту заимствовали готовые менталь¬
ные схемы, политические или религиозные. Многие реагировали на
происходящее эмоционально, браня или одобряя окружающее без
серьезного обдумывания. Однако на удивление большое количество
людей проявляло способность критически анализировать текущую
политику, читать между строк пропагандистских лозунгов и видеть
широкую панораму событий. Непостоянство настроений еще силь¬
нее осложняет дело: один и тот же человек мог менять свое мнение
за короткие периоды времени в зависимости от событий, изменения
своего статуса, от того, с кем он говорит и даже голоден он или сыт5.
Трудности интерпретации в области массового сознания и культуры,
однако, не мешают ученым все более заинтересованно подходить к
исследованию образа мыслей населения. В этой книге я ставлю себе
целью познакомить читателя с рядом нарративов, присутствовавших
или доминировавших в массовом сознании, выстроить их типологию
путем анализа и концептуализировать эти нарративы.
Мобилизационная модель и общественные настроения
в СССР
Мое исследование сосредоточено на широких мобилизационных
кампаниях 1920-х гг.: патриотических кампаниях, известных как «во¬
енные тревоги», празднованиях годовщин Октябрьской революции
и пропаганде смычки рабочих и крестьян. Вообще говоря, мобилиза¬
ционная политика большевиков служила средством осуществления
их амбициозного проекта социальных преобразований путем повы¬
шения сознательности народа. Их целью было вовлечь население в
милленаристский проект государства, «пробудить весь потенциал
граждан и общества», максимально использовать все ресурсы стра¬
ны - экономические, людские и духовные - для социалистического
строительства6. Способом превращения мужчин и женщин в «новую
породу людей», наряду с образованием и пропагандой, являлось обя¬
зательное активное участие в ритуалах и политических мероприя¬
тиях: митингах, демонстрациях, парадах, представлениях, праздне¬
ствах, сборах средств, торжествах в память Ленина, военных играх,
вербовке в партию и пр. Эти кампании «соучастия» стали стратегией
национального строительства и социальной интеграции.
11

Мобилизационные практики (массовые партии, массмедиа, улич¬
ные митинги и т. д.) появились в конце XIX в. как элемент новой,
ориентированной на массы политики, характерной для модерна, и
приобрели новый импульс в Первую мировую войну. Как указывал,
в частности, Питер Холквист, у истоков советских мобилизационных
практик стоял опыт тотальной войны в 1914-1918 гг., когда усилия
всего общества, а не только армии, были направлены на одну конеч¬
ную цель - победу. Средства тотальной мобилизации и контроля
оказались весьма действенными в чрезвычайных условиях военного
времени во всех европейских странах. Стало очевидно, что современ¬
ные государства теперь обрели техническую способность эффектив¬
но управлять своим населением на новом уровне, в соответствии с
определенными рациональными принципами, о которых мечтали
философы эпохи Просвещения. Методы современного государства
и новые технологии социальной интервенции включали не только
тотальную мобилизацию людских ресурсов для труда и войны, но и
массовую пропаганду, призванную создать национальное единство,
а также надзор за населением, государственный контроль над эко¬
номикой и массовое внесудебное насилие со стороны государства
против ненадежных элементов (например, депортации и концла¬
геря). «Другие воюющие страны по завершении военных действий
отказались от методов тотальной войны»7, но советское правитель¬
ство пользовалось ими и в мирное время, ради осуществления новой
революционной задачи8 - построения социалистического общества.
Эта цель - принести всему человечеству спасение в виде социализ¬
ма - вполне подходила для оправдания продолжающегося чрезвы¬
чайного перенапряжения ресурсов, человеческих и материальных
жертв.
В общем и целом, советская мобилизационная модель отношений
между государством и обществом соответствовала характеристикам
других массовых обществ, но специфический «догоняющий» тип
российской модернизации сделал эту модель особенно агрессив¬
ной. Как мы увидим, в число ключевых факторов ее формирования
входили ощущение военной угрозы и экстраординарные трудности,
с которыми столкнулось правительство, - недостаток времени (во¬
ображаемый?) и ресурсов (реальный). Разрыв преемственности со
старой царской политической и правовой системой развязал рево¬
люционным вождям руки для применения к обществу новых норм
без ограничений, ставившихся прежним порядком9. Все это привело
к созданию диктатуры, унаследовавшей военные методы в таком объ¬
еме, что ее можно назвать режимом тотальной войны, который то и
дело прибегал к чрезвычайным неправовым средствам.
12

Использование компартией системы тотального надзора для от¬
слеживания общественных настроений объясняется, помимо заботы
о безопасности, провозглашенной целью воспитания коммунисти¬
ческого сознания. Прежние эксплуататорские классы, инакомысля¬
щих и «чуждых», которых нельзя было превратить в «новых людей»
посредством пропаганды и воспитания, следовало искоренить либо
нейтрализовать. Неверие в светлое социалистическое будущее мог¬
ло послужить причиной ареста и казни10. Политику изъятий посред¬
ством партийных чисток, высылок, депортаций, арестов и расстрелов
можно истолковать как выражение стремления современного госу¬
дарства построить совершенное общество, постепенно очищая со¬
циальный организм, дабы сделать его «здоровым»11. Кроме чисток
и просвещения, осведомленность населения о слежке и о выгодах
лояльности «стала определять формы выражения мыслей людей»12.
Постепенно они начинали «говорить по-большевистски», а потом
все больше и «думать по-большевистски». Конечным результатом,
согласно коммунистической идеологии, предполагалось возникнове¬
ние гармоничного, неантагонистического общества, где лояльные, со¬
знательные граждане будут совместно трудиться ради общего блага.
Мобилизационные кампании, как любой ритуал, отвечали не
только государственным целям социалистического строительства
и модернизации, но и политическим нуждам населения. В век мас¬
совой политики, с его культом народовластия, эти кампании давали
людям ощущение (или иллюзию) причастности к власти. В такой
стране, как Советская Россия, лишенной работающих демократиче¬
ских механизмов, мобилизационные кампании подменяли собой под¬
линное народовластие. Симон Пирани показал, как в 1920-е гг. сокра¬
щались возможности реального массового участия во власти, по мере
того как большевики монополизировали политическую сферу, лик¬
видировали политические партии, выхолостили демократические
элементы советов и профсоюзов и отстранили даже свою опору -
рабочих - от настоящего участия в принятии решений. Взамен они
выработали новые приемы суррогатной массовой мобилизации:
«...Рабочих поощряли участвовать не в принятии решений, а в пу¬
бличном выражении поддержки новому строю... Параметры и цели
той или иной кампании определяла партия»13. Пирани также показал,
как координировались и отслеживались партией и ГПУ мобилизаци¬
онные кампании 1922 г. - конфискация церковных ценностей и про¬
цесс против эсеров. Эти мобилизации являлись «формой массового
участия практически без политической власти»14. Они принадле¬
жали к тому же разряду псевдодемократических практик, дававших
народу иллюзию участия во власти, что и письма в газеты, доносы в
13

милицию, выдвиженчество, вступление в партию, всесоюзное обсуж¬
дение Конституции 1936 г., стахановское движение и пр. Тем не менее
ощущение, что ими манипулируют, и принцип «обязательной добро¬
вольности» нередко раздражали людей, понимавших поверхностный
характер своего участия. «Что нам говорят? “Сидите тихо, ходите на
демонстрации, когда позовут, пойте “Интернационал”, когда потре¬
буется, - остальное сделают без вас”», - писала «Рабочая группа» в
манифесте 1923 г.15 Председатель завкома на ленинградском заводе
«Красный путиловец» Иванов в октябре 1927 г. возмущался: «Нельзя
кампании по отработке проводить без конца. Мы только что закон¬
чили кампанию ответ Чемберлену, и подарок трактора сессии ЦИК
СССР. [А теперь] отработка одного часа в пользу беспризорных или
вычет из заработка...»16 По словам Коткина, «все в Советском Союзе
в действительности являлось' массовой мобилизацией», до тех пор
пока подобная политика не утратила последних элементов привлека¬
тельности в результате трансформации, которая произошла с нацией
в годы Второй мировой войны.
Мобилизационные кампании, следовавшие одна за другой, охва¬
тывали как можно больше людей и были призваны сформировать
опыт коллективной идентичности. Достижение внутреннего един¬
ства казалось большевикам вопросом жизни и смерти. Постоянно
преследуемые мыслью о внешней угрозе советские лидеры хорошо
помнили уроки мировой и гражданской войн, когда победа зависела
от успеха тотальной мобилизации - и военной, и политической. Но,
как ни стремились большевики с помощью мобилизаций, контроля и
чисток добиться социальной сплоченности, упрочить легитимность
новой политической системы, чтобы обеспечить внутреннюю и меж¬
дународную безопасность, их политика классовой борьбы объективно
раскалывала общество и порождала новых врагов. Травмированное
гражданской войной, раздробленное общество не столь охотно, как
ожидали большевики, шло навстречу их мобилизационным усилиям.
Мы увидим, что большинство официальных кампаний десятилетия
заканчивалось неудачей, общество противилось попыткам больше¬
виков переделать его17, и поворот к государственным репрессиям
сигнализировал об очевидном провале их усилий.
Исследования общественного мнения, основанные на новых до¬
кументальных свидетельствах, начали появляться совсем недавно и
посвящены в основном периоду 1930-х гг.18, но социальные историки
конца XX в. близко подошли к этой теме, рассматривая ее с разных
сторон в терминах социальной поддержки. Авторы сборника статей
1991 г. «Россия в эпоху нэпа»19, оказавшего большое влияние на ис¬
следование темы, интерпретировали разрыв между большевистским
14

проектом и обществом в культурных терминах: как столкновение
модернизационных политических устремлений новой элиты и тра¬
диционных предпочтений населения. Неспособность партии заво¬
евать поддержку населения они объясняли в рамках дихотомии «со-
временное/традиционное». Нынешние дискуссии часто развиваются
в рамках дихотомии «сопротивление/уступчивость». Изучение форм
социальной уступчивости или согласия занимает большое место в ис¬
следованиях повседневности и культуры20, а также «идентичности/
субъективности»21. В то время как в этой группе работ рассматрива¬
ется тонкий интимный процесс самоинтеграции в советскую систе¬
му, другая значительная часть литературы уделяет особое внимание
настроениям недовольства и протеста22. С тех пор как новый корпус
источников продемонстрировал противоречивость и непоследова¬
тельность общественных настроений и мнений, плохо поддающих¬
ся измерению, дихотомия уступчивости и инакомыслия предстала
эпистемологической проблемой23 и пробудила неудовлетворенность
бинарным подходом, культивируемым в социальных науках и куль¬
турологии24. Методология постмодерна открывает новые пути,
предлагая рассматривать советского человека как существо много¬
гранное, а не монолитное. Обескураживающую неопределенность
и двойственность мышления такого многогранного человека, когда
противоречивые мнения и разнонаправленная лояльность сосуще¬
ствовали даже в сознании одного индивида, можно попытаться объ¬
яснить двойственностью окружавшей его действительности - рас¬
хождением между официальными обещаниями и реальным опытом.
Настроения определялись одновременно и повседневной жизнью
с ее невзгодами, и великой декларированной целью построения со¬
циализма: первая могла вызывать критику, вторая - находить одо¬
брение25. Постмодернистский сдвиг в методологии соблазняет исто¬
риков читать источники как «текст», открытый для интерпретации и
субъективного восприятия, который необходимо деконструировать,
чтобы обнаружить его скрытый смысл26. Они ищут за текстом доку¬
мента все более глубокие смыслы, подвергая анализу новые и новые
аспекты. Тем самым современные методологии обогащают традици¬
онное источниковедение с его принципами критики источника. Но
когда дело касается исторических источников о мнениях населения,
многие историки теперь подвергают их сомнению на каждом уровне:
«Записанное [наблюдателями] не означало, что люди действительно
так говорили, а тем более думали... То, что было записано как ска¬
занное, иногда совпадало с тем, что говорили люди, иногда нет, ино¬
гда соответствовало тому, что люди думали, иногда нет»27. Подобные
усложнения порождают все больше скепсиса, и некоторые авторы
15

приходят к выводу, что «настоящие» мнения и убеждения узнать
нельзя28. Я придерживаюсь более оптимистичной точки зрения и,
применяя современную методологию, постараюсь дать собственный
ответ на вопрос о состоянии умов советского народа.
Исследования общества показали, что различные классы и груп¬
пы имели основания быть недовольными реализацией советской
политики на низовом уровне в первые десять лет существования со¬
ветской власти. Действительно, многие направления этой политики
казались утопичными в отсталой и бедной стране. Даже молодое по¬
коление, на которое возлагали свои надежды большевики29, не было
единодушно в своей поддержке советской власти. Энн Горсач вместе
с описанием энтузиазма среди молодежи привела доказательства от¬
чуждения молодого поколения от официального большевистского
проекта в конце 1920-х гг.30 Дальнейшие исследования советской
молодежи свидетельствуют, что проект создания лояльного «нового
советского человека» в первое послереволюционное десятилетие в
действительности провалился31.
Большевики рассматривали как своих главных сторонников еще
одну группу - рабочих. Однако пропасть между государством и ра¬
бочим классом, который большевистское правительство якобы пред¬
ставляло, за десять лет только расширилась. Многие авторы приводят
свидетельства деклассирования рабочих, растущей отчужденности в
их отношении к режиму, возникновения среди них нарратива об из¬
мене обещаниям революции32. Кевин Мэрфи и Симон Пирани33 видят
своего рода «временное перемирие» между рабочими и государством
в 1924-1925 гг., когда восстанавливалась промышленность. Другие
исследователи показывают кризис пролетарской идентичности34,
рост недовольства и сопротивления по мере того, как увеличивалась
безработица, а правительство подавляло профсоюзы и проводило
жесткую политику повышения производительности труда, которую
рабочие истолковывали как эксплуатацию. Главными поводами для
их претензий служили, вопреки официальной демагогии насчет геге¬
монии пролетариата, низкая заработная плата, задержки с ее выпла¬
той, голод, суровая дисциплина, плохое управление на уровне цеха,
ужасные условия жизни и труда. Доклады ОГПУ о недовольстве на¬
ходят подтверждение в поведении рабочих - протестах, забастовках,
выходе из партии.
Ожидания советских женщин в 1920-е гг. тоже не сбылись.
Важные достижения - избирательные права, упрощение разводов
и разрешение абортов - в их глазах не компенсировали фактически
продолжающейся повседневной дискриминации. Война, голод, бед¬
ность, безработица тяжелее всего ударили по этому уязвимому слою
16

послевоенного общества. Росло число женщин, которые от отчаяния
шли на панель. Нищета, экономические трудности и патриархальные
нравы не позволяли реализовать амбициозную программу женской
эмансипации. Попытки мобилизовать женщин, измотанных борьбой
с бедностью, отвечавших за ведение хозяйства и воспитание детей35,
на участие в общественной жизни, привлечь их в политические, спор¬
тивные, патриотические организации потерпели крах36. Облегчение
разводов вызывало нарекания, поскольку на практике привело к во¬
пиющей распущенности мужчин и безотцовщине. Тщетность усилий
по преодолению дискриминации, предрассудков, материальных тя¬
гот деморализовала даже самых ревностных активисток из партий¬
ных женотделов, которые в 1930 г. были упразднены37.
В отличие от молодежи и заводских рабочих, сельскому насе¬
лению, даже бедноте, большевики никогда не доверяли и получа¬
ли от него мало поддержки. Среди ученых продолжаются дебаты о
классообразующем потенциале крестьянства, соотношении между
солидарностью и классовым расслоением, проблеме развития мо¬
дерных процессов в деревне. Согласно общепринятой точке зрения,
крестьянство обладает сравнительно низким классовым сознанием
(которое, впрочем, возрастает в кризисных ситуациях), является по¬
литически слабым и пассивным. По словам Теодора Шанина, «не
очень ясно, насколько крестьянство можно считать классом». Узость
кругозора, дифференциация интересов и отсталость коммуникаций
мешали этой группе сформулировать общие цели в масштабах стра¬
ны, создать национальные руководство и организацию38. Указывая
на появление у крестьян политического сознания, особенно во вре¬
мя революции 1905 г. и Первой мировой войны, большинство уче¬
ных, тем не менее, называет такое сознание зачаточным и не при¬
дает большого значения участию крестьян в политической жизни39.
В этом контексте попытка советских крестьян политически сплотить¬
ся для борьбы с дискриминацией, показанная в главе 4, противоречит
превалирующим взглядам. Более ранние исследования стихийной
политической мобилизации в деревне в форме Крестьянского союза,
принадлежащие С. Сережному, А. А. Куренышеву и А. Ретищу40, по¬
священы главным образом периоду 1905-1917 гг. и почти не затра¬
гивают 1920-е гг. Послереволюционное движение за Крестьянский
союз вкупе с электоральным поведением крестьянства и его насто¬
ятельными требованиями доли во власти позволяют интерпрети¬
ровать данные элементы как свидетельство «современного мыш¬
ления», которое в конце концов развивалось и внутри этого класса.
Толчком к такой Уг»»г-гщмдаццц_1^лт1у«ит1П гппрптмияение ^оиетгкой
политике.
17

Исследований общественного мнения послереволюционного
десятилетия очень мало. В первых общих работах российских уче¬
ных А. И. Лившина и И. Б. Орлова обзор общественных настроений
1920-х гг. базируется на письмах - как частных (перехваченных орга¬
нами безопасности), так и в газеты и органы власти. В этих письмах
отразились, как наиболее характерные черты периода нэпа, растущее
разочарование, экстремизм, глубокий социальный конфликт и всеоб¬
щая тревога. Авторы увидели в массовых настроениях сочетание со¬
временного и архаичного мышления: с одной стороны, патернализм,
мифологическое мышление и эгалитаризм, с другой - современные,
рыночно ориентированные, даже либеральные элементы граждан-
' ского сознания41. Немногочисленные исследования конкретных мо¬
билизационных и пропагандистских кампаний того времени включа¬
ют народное восприятие культа Ленина42. Прежние работы о военной
тревоге 1927 г. сосредоточены почти исключительно на политике
государства и пропагандистской кампании43 и очень мало говорят о
реакции населения44. Н. Верт и Л. Виола первыми дали массе слухов
о грядущей войне, ходивших в 1927-1941 гг., обобщенную характе¬
ристику пораженческих45. Единственная монография, посвященная
народному восприятию внешней угрозы в 1920-1940-х гг., вышла
недавно и основана на внушительной источниковой базе46. Однако
сознательное решение ее автора А. В. Голубева оставить в стороне
официальные политические меры и пропаганду отрывает мнения от
политического и социального контекста и сужает диапозон аналити¬
ческих возможностей.
Таким образом, в работах последнего времени общество периода
нэпа и общественное восприятие рассматриваются с разных точек
зрения, признаются высокий уровень недовольства и глубина соци¬
ального конфликта, обусловленные главным образом экономически¬
ми трудностями.
Общество 1920-х гг.: повседневные лишения
и недовольство
В 1921 г. большевики перед лицом экономической разрухи, голода,
кронштадтского мятежа и крестьянских восстаний в европейской ча¬
сти России и в Сибири вынуждены были отказаться от чрезвычайной
политики военного коммунизма и перешли к новой экономической
политике. В советской историографии 1920-е гг. обычно назывались
«периодом нэпа», что отражает типичный для нее интерес прежде
всего к политическим и экономическим факторам. Он характеризо¬
18

вался как период восстановления хозяйства, экономических уступок,
дебатов внутри партии и среди деятелей культуры, многообразия
моделей и укладов, прекращения красного террора. Современники
могли воспринимать эти годы как эпоху нормализации после восьми
апокалиптических лет войн и революций. Даже ограниченный воз¬
врат к рынку позволил стране существенно оздоровить экономику.
Многие историки ретроспективно именовали нэп периодом «переми¬
рия» или «шаткого компромисса», зная, что в 1930 г. начнется новая
гражданская война.
Социалистическая риторика правительства, окончание войны и
уступки нэпа пробудили у населения всплеск больших надежд. Но
улучшения в повседневном быту происходили не так быстро, как
ожидали доверчивые массы. Исследования советского общества по¬
казали картину крайне тяжелой повседневной жизни, неизбежно по¬
рождавшей социальное недовольство даже среди тех, кто хотел ве¬
рить в светлое будущее. Антисоветская листовка в Ярославле в июне
1929 г. гласила: «Товарищи рабочие, не забыли ли Вы, за что боро¬
лись, за что проливали кровь? За свободу, за улучшение рабочего
быта всего мира, за освобождение из-под ига капитала и за свободу
слова. Теперь выходит все на старое, к крепостному праву, не ста¬
ли давать говорить правду, не стали давать, что требуется рабочему
для жизни, стали нажимать крепче и крепче, увеличивать выработку
товара, уменьшать заработки...»47 В этих словах нет никакого пре¬
увеличения.
В сельском хозяйстве после катастрофы 1921-1922 гг., когда от
голода умерло около 6 млн чел., циклы голода во многих регионах
продолжались еще несколько лет. В феврале 1923 г. «Известия» пи¬
сали о голоде в 14 губерниях и 3-4 млн голодающих. ОГПУ в секрет¬
ных докладах руководству рисовало еще более мрачную картину: го¬
лод свирепствовал в 32 губерниях: в 15 губерниях голодали до 30 %
населения; какую-либо помощь получали в лучшем случае 20 %48.
В сентябре сообщалось о голоде в отдельных районах в 31 губернии,
в ноябре - в 35 губерниях49. В следующем году снова случились не¬
урожаи в центре, на Украине, Кубани, Дону, юго-востоке, в Поволжье
и Киргизском крае, в 1925 г. - в Саратовской, Воронежской,
Царицынской и Донецкой губерниях, где крестьяне пробавлялись
суррогатами пищи. Только в 1926 г. крестьяне перестали жить на
грани голодания - впервые после революции. В результате огромная
часть деревни в 1921-1923 гг. была неспособна воспользоваться воз¬
можностями, предлагаемыми нэпом. Факт продолжающегося голода
на больших территориях в начале десятилетия50 порой упускается из
виду в исследованиях нэпа.
19

Экономика заметно ожила лишь к 1925 г. В сравнении с разру¬
хой времен гражданской войны улучшение и стабилизация были
значительны, однако уровень жизни большинства людей отставал
от довоенного51. Пока газеты рапортовали о восстановлении хозяй¬
ства, ОГПУ втайне информировало руководителей, что на 1924 г.
2 152 предприятия остаются закрытыми, жизнеспособны только
1 974 из всех предприятий Советского Союза, работает лишь поло¬
вина угольных шахт. В 1925 г. крупная промышленность произвела
всего три четверти от довоенного объема продукции52. Превысить
довоенный уровень ни промышленному, ни сельскохозяйственному
производству не удавалось до 1928 г. Согласно советской статистике,
средний доход на душу населения по СССР в 1928 г. составил 119 %
от довоенного показателя, по данным Р. У. Дэвиса и С. Г. Уиткроф-
та - 111 %, по данным П. Грегори - 93 %53. А. Маркевич и М. Харрисон
недавно пришли к выводу, что к 1928 г. экономическое восстановле¬
ние все еще не завершилось54.
Удалось или нет восстановить экономику, условия жизни рабочих
по-прежнему были очень тяжелыми. 77 % из них жили более чем по
трое в одной комнате. Как показывает табл. 1.1, существовали рабо¬
чие впроголодь.
Дневной рацион рабочих в 1925 г.
Таблица 1.1
Члены
семьи
Рабо¬
тающие
Общий
ДОХОД,
руб.
Завтрак
Обед
Ужин
3
1
10
Хлеб
Борщ, суп,
иногда каша
Ничего
1
1
10
Хлеб
Хлеб, щи, каша
Чай, хлеб
5
1
20
Ломоть хлеба
Суп или борщ
Хлеб или
ничего
1
1
14
Остатки от
вчерашнего обеда,
с собой на работу
ничего
Борщ,
картошка
1-2 стакана
чая
3
2
30
Хлеб, сахар
Суп и хлеб
Ничего
5
2
57
Чай с хлебом,
с собой на работу
хлеб, редко сахар
Борщ или суп,
каша
Чай с хлебом
4
2
20-30
Хлеб, сахар,
кипяток
Суп или борщ
Остатки
от обеда
3
1
30-40
Хлеб, колбаса
Жареная
картошка, суп,
иногда мясо
Хлеб, чай
с молоком
5
2
32
Хлеб
Щи
Чай, сахар
и хлеб
20

Окончание табл. 1.1
Члены
семьи
Рабо¬
тающие
Общий
доход,
руб-
Завтрак
Обед
Ужин
5
2
40
Хлеб, сахар, иногда
колбаса
Борщ, жареная
картошка или
рыба
Остатки
от обеда
Источник: Комсомольская правда. 1925. 28 июня. С. 4. Цит. по: Kotkin S.
Soviet Society and Culture in the 1920-30s. Sapporo: Slavic Research Center,
Hokkaido University, 1993.
Антропометрические данные молодого рабочего середины
1920-х гг. свидетельствовали о систематическом недоедании: сред¬
ний рост мужчины составлял 166 см (в 1908 г. - 169 см), вес - 60 кг,
окружность груди - 87 см. К 1927 г. потребление рабочих несколь¬
ко возросло, но, судя по примерному рациону, оставалось на уров¬
не 1890-х гг.55 Рабочие жаловались, что из-за плохого питания не в
состоянии выполнять повышенные нормы выработки. Медицинское
обследование, проведенное в мае 1928 г. на ярославском заво¬
де «Красный Перекоп», выявило среди рабочих в возрасте до
20 лет всего 21,6 % здоровых. Остальные 78,4 % болели анемией
(392 чел.), респираторными (190 чел.), нервными (213 чел.) и глазны- (
ми (115 чел.) заболеваниями56. В 1924 г. около 60 % рабочих Одессы
страдали туберкулезом или малокровием57. В ходе проверки одной
ленинградской школы в июне 1925 г. у 20 % учащихся обнаружилась
цинга, у 9 % - туберкулез, у 88 % - анемия58 - типичные последствия
недоедания. Дефицит потребительских товаров был столь острым,
что, по рассказам студентов и студенток, живших в одном из обще¬
житий Ленинграда, они, чтобы сходить на лекции, одалживали друг у
друга обувь, брюки и юбки. Постоянная нехватка продуктов, низкие
и не выплачивавшиеся вовремя зарплаты, временные увольнения из-
за остановки производства, интенсификация труда, повышение норм
выработки и срезание расценок служили главными причинами не¬
довольства рабочих59. В 1927 г. шахтеры украинского города Шахты
взбунтовались против новых норм под лозунгом: «Бей коммунистов
и специалистов!» Когда в 1925 г. на текстильных фабриках ввели
многостаночный метод, работницы не смогли выполнять новые нор¬
мы выработки из-за плохой организации труда и низкого качества
сырья. В результате на предприятиях текстильной промышленности
в том году прошли 92 забастовки.
В 1926-1927 гг. в промышленности вообще начался спад; заба¬
стовки затронули все отрасли, особенно горно-добывающую, метал-
21

лургическую и текстильную. В январе 1927 г. бастовали 23 крупных
металлургических завода. Весной каждый месяц прекращали работу
50-70 предприятий. В 1928 г. ряд промышленных регионов агитиро¬
вали за всеобщую стачку60. В 7,4 % случаев организаторами забасто¬
вок были комсомольцы и члены партии - тревожный сигнал для вла¬
стей. Недовольные бездействием профсоюзов, рабочие «стремились
построить новые независимые организации, чтобы противодейство¬
вать попыткам государства интенсифицировать трудовой процесс»6'.
В июле 1925 г. на митинге на Харьковском локомотивном заводе
один рабочий сказал: «Мы должны создать партию беспартийных
и бороться против коммунистической партии, против привилегий
коммунистов при найме»62. Однако, за редкими исключениями, ра¬
бочим в 1920-е гг. не удавалось сформировать независимые рабочие
организации63.
Таблица 1.2
Забастовки и безработица в 1920-1929 гг.
Год
Забастовки
Забастовщики
Безработные
1920
146
135 442
Нет данных
1921
170
86 269
Нет данных
1922
538
197 022
1 000 000
1923
434
168 864
Более 1 000 000*
1924
300
Нет данных
1 344 000
1925
434
73 243
1 000 000 или
1 100 400 (июль)"
1926
843
106 044
1 254 300"*
1927
905
80 784
1 700 000 или
2 275 381*"* из
4 339 000 рабочих во всех отраслях
1928
842
93 835
Нет данных
1929
735
65 443
1 700 000 (апрель)
Источник: Murphy К. Strikes during the Early Soviet Period, 1922 to
1932 // A Dream Deferred / ed. D. Filtzer et al. Bern: Peter Lang, 2008. P. 173,
188.
Примечания:
Caroli D. Bolshevism, Stalinism, and Social Welfare (1917-1936) //
International Review of Social History. 2003. Vol. 48. No. 1.
Колодникова Л. П. Советское общество 20-х годов XX века: По доку¬
ментам ВЧК-ОГПУ. М.: Наука, 2009. С. 186.
'*• Труд. 1927. № 194-195.
Weiner D. R. «Razmychka»? Urban Unemployment and Peasant In-
Migration as Sources of Social Conflict // Russia in the Era of NEP: Explorations
in Soviet Society and Culture / ed. S. Fitzpatrick et al. Bloomington: Indiana
University Press, 1991. P. 145-146.
22

Разные источники дают разные цифры по безработице, но масшта¬
бы этого социального бедствия, так или иначе, были колоссальными.
Число безработных в аграрной стране вообще трудно подсчитать,
учитывая постоянный приток в города крестьян. Официальная ста¬
тистика обычно опиралась на данные регистрации рабочих на бирже
труда, которая крестьянам, как правило, отказывала. По данным проф¬
союзов, на 1 января 1928 г. не имели работы от 18 до 19,63 % рабо¬
чих. Согласно другим оценкам, безработные составляли около чет¬
верти всего рабочего класса, насчитывавшего 4-5,6 млн чел. (см.
табл. 1.3). По данным В. М. Молотова, в 1927 г. в городах было 2 млн
безработных64. На 78,5 тыс. чел. занятого населения Одессы в конце
1924 г. приходилось 47 тыс. безработных65. Безработица достигла сво¬
его пика в 1929 г. и прекратилась в 1930 г. с началом индустриализации.
Число безработных, 1926-1927 гг.
Таблица 1.3
1926
Октябрь
1 070 800
Ноябрь
1 163 400
Декабрь
1 254 300
1927
Январь
1 310 500
Февраль
1 330 400
Март
1 407 300
Апрель
1 477 900
Май
1 429 000
Июнь
1 363 400
Июль
1 277 500
Источник: Труд. 1927. № 194-195.
Для большинства людей потеря работы означала голод и нужду,
поскольку далеко не все безработные получали хотя бы мизерное
пособие66. Пособия по безработице не превышали 25 % от зарпла¬
ты и выдавались тем, кто имел трудовой стаж более 3 лет, и членам
профсоюза. В 1923 г. выплаты составляли 4 и 3 руб., в 1924 г. - 9 и
6,5	руб., в 1925 г. - 12 и 6 руб., в 1926 г. - 12 и 11 руб., в 1927 г. - 14 и
12 руб. в зависимости от категории67. Среди безработных отмечались
случаи самоубийства от голода. В трагических письмах от молодых
рабочих и работниц, потоком хлынувших в газеты и правительствен¬
ные органы, рассказываются истории юношей и девушек, вынужден¬
ных добывать средства к существованию воровством или прости¬
туцией68.
23

Безработные в отчаянии бунтовали: в 1927 г. они громили
бюро найма, избивали их служащих (на Украине - в Первомайске,
Николаеве, Житомире, Запорожье, Кривом Роге; в Киргизии - в
Пишпеке; в других среднеазиатских республиках), даже убили заме¬
стителя директора биржи труда в Одессе69. Порой бунты перерастали
в восстания, толпы безработных устраивали уличные демонстрации
и осаждали здания ОГПУ или местных советов (на Украине -
в Полтаве, Киеве, Артемовске; в Белоруссии и среднеазиатских ре¬
спубликах). 15-21 мая 1924 г. восстание 5 тыс. безработных про¬
изошло в Одессе. Толпа, возбужденная публичным самоубийством
безработного Кочуренко, который на митинге бросился с балкона
биржи, направилась к губисполкому, сметая по дороге заслоны ми¬
лиции градом камней. В результате восставшие создали в исполкоме
секцию безработных, куда-в тот же день были избраны представи¬
тели оппозиционных рабочих. Секция работала несколько дней до
окончания волнений. На следующий день толпа подошла к зданию
ГПУ, и в результате переговоров на свободу выпустили часть аресто¬
ванных активистов. Безработные выдвигали требования, не столько
локальные и экономические, сколько направленные против засилья
коммунистов и режима в целом. ГПУ подавило восстание арестами,
но в августе и октябре 1925 г. волнения возобновились и продолжа¬
лись несколько дней, безработные снова громили горсовет и биржу
труда70. В Москве, Ленинграде и на Украине безработные призыва¬
ли к проведению альтернативных демонстраций накануне советских
праздников. На одном ленинградском митинге они предлагали пой¬
ти маршем с женами и детьми, под белым флагом к Смольному (где
размещался горком партии), требуя работы и хлеба. Связь между
ограничением частного предпринимательства и безработицей они
хорошо понимали и обсуждали, например в Одессе и в Ленинграде.
Некий оратор возле ленинградской биржи труда утверждал, что без¬
работица растет, потому что большевики умышленно душат част¬
ное предпринимательство. Что касается исхода забастовок, то, по
словам Мэрфи, во время нэпа «преобладали не репрессии, а поиски
компромисса и примирения». Однако случаи арестов забастовщиков
и рабочих лидеров в Одессе в 1923-1924 гг., в Ленинграде в марте
1927 г. и арест рабочего вожака В. И. Люлина в Ярославле в июне
1929 г. говорят, скорее, о сочетании методов репрессий и уступок71.
Недовольство рабочих усиливалось по мере того, как они видели,
что большевики не способны справиться с экономическими трудно¬
стями и навести порядок в стране. Рост оппозиции внутри партии
показывал, что большевики теряют поддержку тех самых рабочих,
ради которых совершалась революция. Помимо материальной нуж¬
24

ды, граждане чувствовали себя обманутыми и в своих надеждах на
равенство. Общество было пропитано ненавистью. Революция сло¬
мала старую социальную иерархию: представители аристократии,
царской бюрократии, прежней буржуазии, а зачастую и интеллиген¬
ции стали отверженными. Всеобщую ненависть вызывали новые бо¬
гачи - «нэпманы». Расслоение в деревне всячески раздувалось ком¬
мунистической партией и использовалось, чтобы ослабить сельскую
оппозицию. Проводя классовую политику, правительство лишило
избирательных прав 7,7 % городского и 3,5 % сельского населения,
лишенцев не принимали ни на учебу, ни на работу, не давали им
жилья и продовольственных карточек, облагали повышенным нало¬
гом72. Неравенство существовало и в доступе к важному достижению
нового государства - бесплатному здравоохранению, права сельского
населения в этой сфере также ущемлялись. Наконец, неравноправие
проявлялось в нормах отпуска продуктов по карточкам, впервые сти¬
хийно введенным во многих регионах в 1927 г., а по всей стране - в
1929 г. Трудящиеся получали 300, 400 или 500 г хлеба на день, ку¬
стари - 200 г, безработные - 100 г73. Нормы постоянно снижались.
В 1929 г. рабочие 66 раз бастовали из-за недостаточного продоволь¬
ственного снабжения74. В придачу к плохому питанию, безработи¬
це, всеобщей бедности и неравенству в число социальных бедствий
послереволюционного десятилетия входили эпидемии бандитизма,
самоубийств, пьянства и беспризорщины (в 1922 г. насчитывалось
7 млн сирот-беспризорников).
Несмотря на все свои достижения, нэп оставался половинча¬
тым компромиссом, полным внутренних противоречий. Частичный
возврат к рыночной экономике был ограниченным и непоследова¬
тельным: государство по-прежнему регулировало рынок, контроли¬
руя цены, взимая налоги, используя административное давление.
Колебания политики, конфискация у нэпманов золота и ценностей,
аресты частных торговцев тормозили частную инициативу. Развитие
сельского хозяйства, поначалу подстегнутое нэпом, постепенно ста¬
ло невыгодным. Чересчур обременительные налоги, манипуляции
ценами, остракизм тех, кто вкладывал силы и средства в личное хо¬
зяйство в надежде поправить свои дела, лишали деревню стимулов.
Советские земледельцы не считали, будто революция принесла им
что-то хорошее. Наблюдатель того периода Большаков, анализируя
ситуацию в деревне в 1927 г., никаких улучшений не отметил, но
уклончиво заключил, что «с материальной точки зрения крестьяне
от революции ничего не потеряли»75 (это если не говорить о люд¬
ских потерях). Сверх того, экономику подрывали «ножницы» цен
на промышленную и сельскохозяйственную продукцию. В середине
25

десятилетия крестьяне начали придерживать хлеб: слишком низкие
закупочные цены делали труд хлебороба убыточным. Объемы по¬
ставок хлеба на рынок в середине 1920-х гг. сократились чуть ли не
вполовину по сравнению с довоенными; зато, по словам Дэвиса и его
соавторов, крестьяне перешли на другие, не зерновые культуры и ста¬
ли питаться лучше. Удерживание хлеба являлось для земледельцев
вполне естественной деловой тактикой при тогдашних ценах, однако
Сталин расценивал его как саботаж. Смятение крестьян перед ли¬
цом противоречий между официальной риторикой и экономической
действительностью - вкупе с перенаселением деревни и социально-
экономическим неравенством рабочих и крестьян - стимулировало
в 1923-1926 гг. широкомасштабную миграцию взрослых работников
из сельской местности в города - в среднем почти по миллиону чело¬
век в год76. Это создавало дополнительную нагрузку на рынок труда.
Деревня использовалась как ресурс для индустриализации и мили¬
таризации. В конце концов, в 1927 г. государство столкнулось с не¬
хваткой запасов хлеба, поставившей под угрозу снабжение городов
и армии.
Таковы были будни большинства простых людей в 1920-е гг.
Голод, отчаяние и страх служили мотивацией инакомыслия, проте¬
ста и сопротивления для сильных, активных личностей и, с другой
стороны, мотивацией оборонительных стратегий, покорности, под¬
чинения, оппортунизма, бездействия и уступчивости для слабых и
пассивных.
Источники
Открытие архивов в 1991 г. вывело исследования массовых на¬
строений и мнений в СССР на совершенно новый уровень. Среди
рассекреченных архивных документов был выявлен неизвестный
ранее комплекс источников - регулярные сводки органов безопасно¬
сти и партийного аппарата о политических взглядах и настроениях
граждан, тайно вскрытая частная корреспонденция, письма в газеты
и властям77. Все эти, а также и другие материалы легли в основу на¬
стоящей работы. Исторические источники данного типа, особенно
доклады партийных работников и служб безопасности, в огромных
количествах производились двумя европейскими тоталитарными
режимами - коммунистическим и нацистским. По сути, подобные
документы представляли собой продукт свойственной современ¬
ному государству практики надзора как механизма власти. Энтони
Гидденс справедливо отметил, что надзор создает «условия для рез¬
кого повышения эффективности управления, характерного для со¬
26

временного общества». «Надзор, - пишет он, - обеспечивает всеохва¬
тывающий контроль над подчиненным населением... использование
информации для координации общественной деятельности»78. Дэвид
Хоффман и Питер Холквист79 трактуют надзор как сбор информа¬
ции особого рода с целью отслеживания, а затем и формирования
массового сознания80. Такая интерпретация, впрочем, не исключает
и утилитарной охранительной функции данной практики - предот¬
вращения антиправительственных действий. Эти две функции над¬
зора отвечали двум разным целям государства - удержанию власти и
созданию общенационального консенсуса
Обнаруженные документы об общественных настроениях, осо¬
бенно материалы органов безопасности, сразу же стали предметом
ожесточенной полемики в научном сообществе. Историков главным
образом волновали вопросы тенденциозности, репрезентативно¬
сти, достоверности и фактической невозможности статистической
оценки мнений, отраженных в этих материалах. Разумеется, авторы
сводок, как и в случае с любыми другими документами, неизбежно -
сознательно или бессознательно - руководствовались определенны¬
ми общеполитическими, ведомственными и личными интересами.
Любой бюрократ во все времена старается угодить вышестоящему
начальству, доказать ему собственную преданность и продемон¬
стрировать эффективность своего учреждения. Председатель ОГПУ
Ф. Э. Дзержинский в декабре 1924 г. указывал: «Еще раз надо об¬
ратить внимание на наши информационные] сводки, на то, чтобы
они членам ЦК действительную дали картину нашей работы [кур¬
сив мой. - О. В.} в кратких словах и предоставили бы всю конкрет¬
ность»8'. Историки учитывают, что сотрудники органов безопасности
могли в какой-то степени преувеличивать масштабы сопротивления
и вольнодумства в обществе, желая прежде всего показать, будто они
недаром едят свой хлеб, а также в силу специфического угла зрения и
бюрократических установок82.
В целях получения более взвешенной и объективной картины
историки привлекают все возможные массивы документации, полу¬
ченной по другим каналам: доклады партийных и военных органов,
справки и обзоры, составлявшиеся комсомольскими и профсоюзны¬
ми организациями, редакциями газет. Эти учреждения, хотя и свя¬
занные с государством, зачастую преследовали, однако, свои особен¬
ные цели и интересы. Мы можем, кроме того, сравнивать сводки о
настроениях населения, рожденные в недрах бюрократического аппа¬
рата с теми или иными корпоративными интересами, с хранящимися
в архивах личными документами: жалобами в Рабоче-крестьянскую
инспекцию, письмами в газеты и властям, сообщениями рабочих и
27

сельских корреспондентов, которые не менее тенденциозны, но по-
другому. Например, письма «во власть» рассматриваются в историо¬
графии с разных точек зрения. Ш. Фицпатрик, С. Дэвис, А. Лившиц
и Й. Хелльбек видят в них более или менее стихийное выражение
общественных мнений, способ участия народа в политике, средство
манипуляции государством снизу и посильной защиты «маленьким
человеком» своих прав. М. Линоу, напротив, говоря, например, о
движении рабкоров и селькоров, считает, что практика писем в пе¬
чатные издания и властные инстанции регулировалась в значитель¬
ной степени сверху, всячески поощрялась властями и служила целям
формирования советской идентичности и воспитания у населения
политической сознательности83. Так что интерпретация писем также
требует осторожности и критического подхода.
Достоверность отражения общественных настроений в мате¬
риалах полицейского надзора часто вызывает сомнения. Поэтому
историки стремятся перепроверить данные ОГПУ-НКВД с помо¬
щью источников альтернативного происхождения: записок агитато¬
ров о своих выступлениях перед населением с указанием вопросов
и реплик, звучавших во время выступлений; вопросников, которые
парторганизации заставляли заполнять рабочих, ездивших в род¬
ные деревни; наконец, тех дневников и писем, чьей аутентичности
можно доверять84. В данном исследовании я использую все эти раз¬
нообразные документы вкупе с материалами из докладов иностран¬
ных дипломатов об общественно-политической обстановке в СССР.
Изучение свидетельств альтернативного происхождения позволяет
более или менее уравновесить предвзятость отдельного документа
или ведомства и выйти на приемлемый уровень профессионального
скептицизма при оценке степени достоверности материалов об обще¬
ственных мнениях - к примеру, когда различные ведомства сообща¬
ют об одном и том же круге мнений из самых разных уголков страны.
Такие перекрестные свидетельства различных групп источников по¬
зволяют нам делать осторожные обобщения, основываясь на частот¬
ности того или иного нарратива в имеющихся документах.
Еще одна проблема заключается в невозможности статистиче¬
ской оценки массовых настроений. Это остается больным вопросом
для историков. Чаще всего мы, например, не можем рассчитать, на¬
сколько широко было распространено пораженчество. Исключение
представляют редкие случаи, когда сами составители сводок опре¬
деляли соотношение мнений в частной переписке красноармейцев
с родными или письмах в печатные органы вроде «Крестьянской
газеты». Я в своем исследовании сочетаю такую статистику с дру¬
гими имеющимися данными - как официальной, так и локальной
28

(первичной) статистикой выхода из партии или уклонения от при¬
зыва в армию. Признавая эпистемологическую проблему непросчи-
тываемости мнений населения СССР 1920-х гг., я, тем не менее, по¬
лагаю, что даже рассмотрение основных нарративов и их тщательный
анализ - вполне достойная задача для историка. Хотя историки не
в состоянии точно оценить баланс советских общественных мнений
с количественной точки зрения, они имеют право прибегать к более
импрессионистскому подходу. Читая обширный корпус разнообраз¬
ных документов, историк способен выделить некие повторяющиеся
нарративы, постоянно всплывающие в коллективном обсуждении
темы и сделать взвешенные выводы о распространенности того или
иного тренда в умонастроениях народа.
Подходя критически к материалам служб надзора, мы понимаем,
что и полицейские методы, и реакции населения со временем изме¬
нялись. Так, мы можем определить специфику периода нэпа: бюро¬
кратия тогда испытывала меньше давления, чем в 1930-е гг., другими
были роль органов безопасности и динамика их взаимоотношений
с обществом и руководством, да и люди еще не научились молчать.
В суровых условиях предвоенного десятилетия, когда органы безо¬
пасности приобрели в стране огромную власть, поток информации,
исходившей от ОГПУ и НКВД, стал более формализованным, стан¬
дартизированным, ритуализованным и, вероятно, сильнее ориенти¬
рованным на ожидания начальства. Над бюрократией в 1930-х гг.
нависла ощутимая угроза. Куромия полагает, что партия перестала
играть сколько-нибудь значительную роль в информировании вла¬
стей о настроениях народа, с тех пор как сама «превратилась в объ¬
ект пристального полицейского наблюдения»85. Такой же процесс
формализации происходил с редакционными обзорами писем чи¬
тателей и музейными книгами отзывов посетителей86. По мере того
как репрессии сокращали пространство свободной коммуникации и
осложняли сбор мнений, количество сводок о них в 1930-е гг. посте¬
пенно уменьшалось. Сводки также становились менее подробными,
и ОГПУ прекратило составлять ежемесячные справки87. Если же мы
внимательнее присмотримся к динамике информационной системы
в 1920-е гг., когда правила игры еще не определились, а ОГПУ конку¬
рировало с органами юстиции, то увидим, что до конца 1920-х гг. эта
система была более подвижной, не столь жесткой, а информация, по
словам В. С. Измозика, более «объективной»88. Таким образом, пер¬
вое десятилетие советской власти отличалось от последующего боль¬
шим изобилием надзорной документации, и надзирающие ведомства
в тот период готовили более детальные и, как я считаю, более досто¬
верные обзоры массовых настроений, что весьма удачно для данного
исследования.
29

В пользу критического отношения к сводкам органов безопас¬
ности говорит еще один аргумент - их сосредоточенность на «нега¬
тивной информации». Не только историки, но и сам Дзержинский
видел эту тенденцию: «Наши сводки... дают одностороннюю карти¬
ну - сплошную черную, без правильной перспективы и без описания
реальной нашей роли [тут еще раз проявляется его стремление произ¬
вести должное впечатление на ЦК. - О. В.]»89. Он писал своему за¬
местителю Г. Г. Ягоде: «Прошу Вас сговориться с ПУРом о сводках
Особого Отдела - в смысле, как их составлять, как их использовать
и как поставить контроль этого использования - и, наконец, как про¬
верить их правдивость. Эти сводки производят довольно угнетающее
впечатление - сплошное пятно без просвета»90. Ягода в ответ наста¬
ивал на достоверности сообщаемых сведений и подтверждал: «Наша
цель и задача - освещение'теневой стороны армии, и поэтому есте¬
ственно, что наши сводки в общем и целом дают “мрачную” карти¬
ну»91. Хотя инструкции ОГПУ требовали представлять сбалансиро¬
ванную информацию, исполнители на всех уровнях, по-видимому,
руководствовались собственными тайными соображениями и рас¬
четами: либо желали оправдать ожидания партийного руководства,
донося о наличии крамолы92, либо старались приукрасить положение
на местах93. Конфликт мотивов имел место, однако в целом для доку¬
ментов ОГПУ характерен акцент на опасные течения в общественном
мнении. Партийная информация до некоторой степени уравнове¬
шивала односторонность полицейской: партработники, докладывая
о ситуации на своем предприятии, стремились показать эффектив¬
ность собственной работы и агитации; в результате партийные свод¬
ки получались более взвешенными, хотя также содержали достаточ¬
но много негативных фактов.
В широком кругу хорошо изученных категорий источников тен¬
денциозность, свойственная документам ОГПУ, - отнюдь не ис¬
ключение. Но историки ведь никогда не пренебрегали, например,
советской печатью, несмотря на ее склонность преподносить окружа¬
ющую действительность в позитивном свете. В конце концов, любой
письменный исторический источник грешит пристрастностью - и в
газетах, и в правительственных документах, и в мемуарах «применя¬
ются интерпретативные схемы, проникнутые тенденциозностью»94.
Решение проблемы заключается в сопоставлении и сравнении раз¬
нообразных источников, применении критического подхода и, как
подчеркивает Л. Виола, прочтении источника в широком контексте.
Расшифровывая источник, историк, во-первых, старается выявить и
понять скрытые мотивы автора - его амбиции, «фильтрующие очки
восприятия», страхи и ожидания; во-вторых, сравнивает данный ис-
30

точник с другими и затем рассматривает его в контексте политиче¬
ской, классовой, интеллектуальной, духовной атмосферы времени, в
историческом и географическом измерениях, например, привлекая
европейские параллели. В своих исследованиях историки могут пола¬
гаться на разнообразие источников и здравую долю скептицизма, так
же как полагались в прошлом руководители - получатели информа¬
ции. Сталин, к примеру, в 1937 г. говорил по этому поводу: «Чекисты
преувеличивают некоторые вещи - это особенность их работы. Но я
не сомневаюсь в их честности»95. Е. К. Лигачев, член Политбюро в
1980-е гг., рассказывал: «Мы получали информацию [о положении в
стране] по одному и тому же вопросу от разных ведомств - от КГБ,
ГРУ, МИД, ТАСС. Недостатка в информации не было. У нас была
возможность сравнить, сопоставить. У меня обычно полтора-два
часа уходило на изучение документов. Но было много такой инфор¬
мации, что невооруженным взглядом видно: хотят ублажить первое
лицо или первых лиц, а не дать достоверную информацию»96. Дело
историка - использовать профессиональные методы критики и вери¬
фикации, привлекать максимально разнообразные источники, такие,
как сводки, фольклор, литературу, мемуары, дневники, доклады ино¬
странных дипломатов, чтобы прийти к продуманным обобщениям
относительно массовых настроений. В конечном счете свидетельства
разного рода документов, изученных в совокупности, в целом демон¬
стрируют убедительные совпадения данных.

1.	ВНЕШНЯЯ УГРОЗА В ВОСПРИЯТИИ ВОЖДЕЙ
И НАСЕЛЕНИЯ, 1923-1924 ГОДЫ
...Им нет нужды во внешних
реальных противниках, поскольку,
как говорится, они носят своих вра¬
гов глубоко в своем сердце, и куда
бы они ни шли, они несут эти устра¬
шающие внутренние голоса в себе...
Платон. Софист
Призрак войны в России и мире
1	марта 1927 г. жители деревни Иванцево Иваново-Вознесенского
уезда собрались на выборы сельсовета. Для наблюдения за выборами
уездный партийный комитет прислал своего представителя, кото¬
рый обратился к крестьянам с призывом упорно трудиться на благо
родины и, если понадобится, - защищать ее в случае войны. В ответ
собравшиеся крестьяне разразились угрозами: «Соввласть прижала
крестьян до невозможности. Скоро терпение крестьян лопнет, кре¬
стьянство вспыхнет как порох против советов. Передайте там верхам,
что соввласть нам надоела, терпеть мы ее больше не можем. Рабочие
имеют свои профсоюзы, крестьянам власть не дает организовывать
союз крестьянский... Передайте там, что как только при начале во¬
енных действий нам выдадут оружие, то советской власти будет
крышка, мы оружие направим против вас». Большинство присут¬
ствующих встретили эти выступления аплодисментами и криками
«правильно»1.
Среди множества политических нарративов 1920-х гг. одна тема
обсуждалась особенно горячо как руководством, так и населени¬
ем - тема внешней угрозы. После окончания гражданской войны и
иностранной интервенции 1918-1920 гг. уверенность в неизбеж¬
ности новой войны прочно вошла в политическую и повседневную
жизнь СССР. Выражением этой уверенности служили официальные
32

мобилизационные кампании военных тревог в 1923, 1924, 1927 и
1930 гг. Исследование массовых настроений и реакций обнаружи¬
вает, что общество и правящие круги относились к данной угрозе
по-разному.. В следующих трех главах речь и пойдет о восприятии
внешней угрозы - во-первых, на уровне политического руководства,
а во-вторых, на уровне рядовых граждан.
Ожидание войны занимает центральное место в формировании
новой политической системы, которую мы определяем теперь как
сталинизм. Это был raison d’etre, смысл существования советского
государства2. Сталин и его команда оправдывали все основные на¬
правления советской политики, включая модернизацию, индустриа¬
лизацию и репрессии, прежде всего угрозой неминуемого вторжения:
«Учитывая возможность военного нападения со стороны капита¬
листических государств на пролетарское государство, необходимо
при разработке пятилетнего плана уделить максимальное внимание
быстрейшему развитию тех отраслей народного хозяйства вообще
и промышленности в частности, на которые выпадает главная роль
в деле обеспечения обороны и хозяйственной устойчивости страны
в военное время»3. Именно с точки зрения внешней угрозы руко¬
водство оценивало опасность внутренних беспорядков. По словам
О.	В. Хлевнюка, страх сталинского руководства перед внутренней
«пятой колонной» в случае иностранной интервенции являлся пер¬
востепенным мотивом Большого террора 1937-1938 гг.4 В силу этого
фактор «угрозы» в контексте его роли в зарождении сталинизма и его
восприятие как руководителями, так и населением СССР заслужива¬
ют гораздо большего внимания со стороны историков.
Согласно принципам социальной психологии, зачастую вообра¬
жаемые угрозы влияют на человеческое поведение сильнее, чем ре¬
альные. Массовые общества и массовые движения к ним особенно
чувствительны. Элиас Канетти считал манию преследования атрибу¬
том массового сознания: «Масса похожа на осажденную крепость...
враг стоит перед стенами, и враг засел в подвалах... Свойственное
массе чувство преследуемое™ есть не что иное, как это ощущение
двоякой угрозы»5. Эрик Хоффер также называл фрустрацию и сверх¬
бдительность характерными чертами массовых движений6. Чувство
угрозы - естественный спутник периодов социальных катаклизмов.
Уже исследователи Великой французской революции отмечали, что
постоянная тревога и всплеск надежд представляли собой самые за¬
метные признаки революционного менталитета. Первой революци¬
онной паникой в истории стал «Великий страх» 1789 г. во Франции,
который охватил всю страну, ожидавшую сговора аристократов с
иностранными державами против революционного народа7. Сталин
33

в 1928 г. предостерегал: «Мы имеем врагов внутренних. Мы имеем
врагов внешних. Об этом нельзя забывать ни на одну минуту, товари¬
щи»8. Правда, в 1920-е гг. угрозы выглядели не такими очевидными,
как в 1930-е.
Была ли внешняя угроза в 1920-е гг. реальной или только вооб¬
ражаемой? Как воспринимали ее Сталин, другие руководители, го¬
сударственные ведомства? Была ли военная тревога стихийной или
искусственной и манипулятивной? Как относился к ней простой на¬
род? Каковы корни и последствия советского паникерства? Какое
место образы войны занимали в политике? Все эти вопросы будут в
центре нашего внимания в последующих трех главах.
Чтобы выяснить степень реальности угрозы, взглянем на после¬
военный мир и его интерпретацию в Советском Союзе. На междуна¬
родной арене в рассматриваемое десятилетие царила неуверенность.
Отношения между европейскими странами после Первой мировой
войны оставались натянутыми; их правительства с подозрением ко¬
сились на униженную, но возрождающуюся Германию, а также на
недавно возникшую и непредсказуемую Советскую Россию. Опыт
тотальной войны с мобилизацией всех возможных национальных
ресурсов повлек за собой смещение баланса между гражданским и
военным секторами национальных экономик в сторону повышенной
милитаризации. Всеобщая мобилизация населения на войну при од¬
новременном ограничении его участия в-политике были характерны
для всех основных воюющих сторон9. СССР способствовал усиле¬
нию международной напряженности своей колеблющейся внешней
политикой и особенно благодаря действиям Коминтерна, направлен¬
ным на дестабилизацию «империализма». В мире, расколотом на два
лагеря, недоверие, боязнь войны и заговоров стали обычным делом.
В 1919-1920 гг. «красная паника» - страх перед якобы надвигаю¬
щейся коммунистической революцией - охватила США и вылилась
в арест 6 тыс. чел., которых подозревали в принадлежности к социа¬
листам и анархистам. Подрывная деятельность Коминтерна вызвала
похожую «красную панику» в октябре 1924 г. в Великобритании, что
привело к падению правительства лейбористов и ухудшению англо¬
советских отношений. Более искусственная военная паника вспых¬
нула после заявления госсекретаря США Ф. Б. Келлога 24 января
1927 г., что большевистские агенты стояли за Либеральной револю¬
цией в Никарагуа. Этот кратковременный международный кризис10
совпал с началом военной тревоги в СССР. Алармистские заявления
политиков в моменты нестабильности и кризисов находили живой
отклик у населения. В поляризованном антагонистическими идеоло¬
гиями мире как правители, так и население рьяно выискивали под
34

каждой кроватью вражеских агентов и реальных или воображаемых
врагов.
В СССР склонность повсюду видеть угрозу войны основывалась
на трагическом опыте нации периода 1914-1922 гг. Память о 1918—
1920 гг., когда крестьянские восстания и гражданская война соче¬
тались с иностранной интервенцией, не оставляла большевиков и в
1920-е гг. Эти травмы оказали огромное влияние на формирование
революционного поколения. Как показал Р. Петибридж, такие каче¬
ства, как агрессивность и терпимость к насилию, «пережили граж¬
данскую войну и стали неотъемлемой частью советской системы...
Взрослое советское население было воспитано на воспоминаниях о
насильственном разрушении общества и иностранной интервенции».
Даже в мирное время этот опыт определял методы руководства пра¬
вящей элиты и заставлял население мириться с военными методами.
Бывшие фронтовики заняли всевозможные должности в советском
бюрократическом аппарате вплоть до низшего звена11. Миф о рево¬
люционной войне лег в основу официальной идеологии с ее специ¬
фическим языком и наложил отпечаток на повседневную жизнь всех
слоев общества, находя отражение в военном стиле одежды, песнях,
детских играх12. Военный дух пронизывал политику и быт СССР в
течение долгого времени после гражданской войны.
В официальной картине внешнего мира после революции господ¬
ствовал миф о всеобщей враждебности. Такая точка зрения не была
чем-то новым для российских политических лидеров. Монархия тоже
рассматривала себя как оплот Святой Руси, осажденный внешни¬
ми (Германия) и внутренними (революционное подполье) врагами.
Ксенофобия, ставшая в годы мировой войны официальной доктри¬
ной, получала яркое отражение в пропаганде националистического
черносотенного движения. Революционное подполье изображалось
плодом иностранного влияния или международного еврейского за¬
говора. О. Файджес и Б. Колоницкий в своей работе о дореволюци¬
онной России отметили представление о враждебном окружении
как общий элемент в структуре, образной системе и демонологиче¬
ском словаре как государственной идеологии, так и революционного
подполья13. Советский государственный миф воспроизводил то же
представление.
Ленин еще до 1917 г. предвидел, что революция повлечет за собой
внутреннюю гражданскую войну и международный конфликт. После
победы большевиков тезис о несовместимости капитализма и со¬
циализма нашел выражение в утверждении, что капиталистические
страны нападут на Советский Союз при первом же удобном случае14.
Эта парадигма легла в основу партийного менталитета, о чем свиде¬
35

тельствуют в своих воспоминаниях К. М. Симонов и Н. С. Хрущев.
«Мысли о Красной Армии и о пятилетке связывались воедино капи¬
талистическим окружением: если мы не построим всего, что реши¬
ли, значит, будем беззащитны, погибнем, не сможем воевать, если на
нас нападут, - это было совершенно несомненным», - пишет один15.
«Главное для нас состояло в том, чтобы превратить СССР в непри¬
ступную крепость. Мы помнили слова Ленина, что через десять лет
существования советской власти страна станет неприступной, жили
одной этой мыслью и ради нее», - подтверждает другой16.
В действительности международное положение в 1920-е гг. не
представляло серьезной военной опасности для Советского Союза.
Запад имел другие приоритеты и, казалось, был далек от того, что¬
бы «вынашивать коварные планы по удушению СССР» посредством
войны. К середине десятилетия СССР признали все крупные дер¬
жавы, за исключением Соединенных Штатов. В 1926-1927 гг.
Советский Союз подписал ряд договоров о дружбе с соседними го¬
сударствами. Однако на восприятие окружающего мира многими со¬
ветскими руководителями в первую очередь влияли идеологические
конструкции и фобии.
Внешняя и внутренняя политика советского государства базиро¬
валась на идее о том, что рано или поздно война неизбежно разра¬
зится. Новый революционный режим, рожденный в горниле войны,
надеялся выжить благодаря мировой революции. После того как рево¬
люционные мечты не сбылись нигде в мире кроме Монголии (1921),
а революционные движения пошли на спад, в советской внешней по¬
литике возобладали прагматичные национальные приоритеты, кото¬
рые определил Сталин в своей концепции «социализма в одной стра¬
не», направленной на укрепление обороноспособности государства
на случай будущих войн. Однако ввиду разногласий среди большеви¬
ков советская внешняя политика послереволюционного десятилетия
отличалась неопределенностью и непостоянством. Организованный
в 1919 г. Коминтерн стал инструментом политики революционной
экспансии. Его подрывная деятельность в других странах спрово¬
цировала международные кризисы в 1923, 1924, 1927 гг. и зачастую
сводила на нет усилия прагматиков, которые стремились упрочить
положение Советского Союза с помощью дипломатии и торговых со¬
глашений. Хэслем назвал такую двойственную политику «двуликим
Янусом»17. Ожидая войны, СССР в дипломатической сфере всячески
старался оттянуть конфликт, а во внутренних делах ставил во главу
угла подготовку к войне. Все основные внутриполитические меры
советского руководства того периода - индустриализация, ориен¬
тированная на создание военно-промышленного комплекса, очист¬
36

ка «тыла» путем репрессий, установление надзора за населением,
мобилизация с помощью пропаганды, централизация политической
и административной системы - были продиктованы менталитетом
осажденной крепости.
Военная тревога 1923 года
В течение всего десятилетия во всех слоях общества царило посто¬
янное ожидание войны. В этой главе я рассматриваю военные тревоги
1923 и 1924 гг., сначала с точки зрения властей, а затем - населения.
Одной из первых таких тревог в мирный период стала паника в
правящих кругах в 1923 г., когда тяжело заболел Ленин18. Как только
10 марта 1923 г. председателя Совнаркома разбил паралич и ста¬
ло ясно, что дни его сочтены, руководителей государства охватил
неодолимый ужас. Тон секретных решений Политбюро позволя¬
ет почувствовать атмосферу страха в рядах «осиротевшей» партии.
Коммунистические лидеры боялись, что, стоит Ленину умереть,
они тут же лишатся власти в результате бунтов и иностранной
интервенции.
В собственной стране большевистские руководители ощущали
себя так же неуверенно, как захватчики на оккупированной терри¬
тории. Партийные документы под грифом «совершенно секретно»
показывают, что в марте 1923 г. власти были в шаге от введения чрез¬
вычайного положения. Они в течение нескольких дней не информи¬
ровали население о тяжелом состоянии Ленина, тем временем спешно
мобилизуя ОГПУ, армию и все партийные резервы. 11 марта Сталин
разослал членам ЦК и компартий в республиках шифрованную те¬
леграмму о болезни вождя. «В тревожные для партии и революции
дни ЦК твердо рассчитывает на величайшую выдержку и сплочен¬
ность всех руководящих органов и организаций партии. Более чем
когда-либо губкомы должны быть в курсе настроений массы, чтобы
не допустить никакого замешательства [в случае чрезвычайного по¬
ложения]», - писал он19. В тот же день заместители председателя
ОГПУ И. С. Уншлихт и В. Р. Менжинский направили местным ор¬
ганам ОГПУ телеграммы с предупреждением об ухудшении меж¬
дународной ситуации (которого на самом деле не наблюдалось) и
активизации контрреволюционных организаций. Не объясняя ис¬
тинных причин тревоги, они требовали: «2. В корне пресекать всякие
контрреволюционные выступления... 3. Усилить до максимума на¬
блюдение в армии и флоте, в частности, по отношению к комсоставу
и техническим частям. 4. Установить строгое наблюдение за всеми
средствами связи (радио, телеграф, телефон, ж[елезные] д[ороги]).
37

5. Усилить охрану огнебаз [складов оружия и боеприпасов], военных
складов и важнейших государственных сооружений... 7. О всех важ¬
нейших событиях немедленно доносить ГПУ»20.
Эти документы обнаруживают скрытые фобии советских руково¬
дителей даже в отсутствие реальных угроз. Дзержинский составил
«Перечень мероприятий в связи с ухудшением здоровья и похоро¬
нами Ленина и возможностью активизации контрреволюции вну¬
три страны», включавший следующие пункты: «6. Наблюдение за
армией, очень осторожное изъятие [контрреволюционного элемен¬
та]. 7. Чистка Кремля, курсов, усиление охраны Кремля. 8. В случае
движения [т. е. открытого выступления] - коммунисты - на улицы,
в массы... 14. Охрана членов Политбюро и Цюрупы, членов ЦК»21.
Председатель Реввоенсовета Л. Д. Троцкий телеграфировал армей¬
скому командованию на местах: «Положение здоровья тов. Ленина
критическое. Возможен роковой исход. Немедленно составьте се¬
кретную тройку для принятия всех необходимых мер для предотвра¬
щения антисоветских выступлений и для поддержания революцион¬
ного порядка и твердого духа в войсках»22. Сталин на следующий день
послал членам высшего партийного руководства и Дзержинскому
новую телеграмму, где указывал на вероятные, по его мнению, опас¬
ности: «Нынешнее состояние здоровья тов. Ленина влечет за собой,
по усмотрению врачей, более или менее длительное неучастие в руко¬
водящей работе. Временный уход тов. Ленина может создать в стра¬
не осложнения, серьезность которых должна быть учтена партией
со всей тщательностью. Возможно, что контрреволюционеры поста¬
раются использовать постигший партию удар для того, чтобы сеять
панику и всякие провокационные слухи среди населения, особенно...
среди крестьянских масс. Могут быть пущены слухи о перемене по¬
литики партии в отношении крестьян и прочее. Возможно также, что
авантюристы и бандиты вроде Савинкова23 поднимут голову и сде¬
лают попытку активного выступления на границах республики или
внутри страны. Учитывая все это, Политбюро предлагает партийным
организациям: 1. Дать решительный отпор всем тенденциям в пар¬
тии, способным ослабить сплоченность ее рядов, понизить ее боевую
готовность. 2. Разъяснить всем членам партии, что тяжкое испыта¬
ние, постигшее партию, требует от нее не уныния и отчаяния, а удво¬
ения энергии и упорства в работе, 3. Держать теснейшую связь с
широкими массами рабочих и крестьян. Внимательно следить за их
настроениями и активно противодействовать всякого рода ложным
слухам, открыто разоблачая их, преследуя злостных сеятелей слухов
гласно и быстро действующим судом. Проявить максимум выдержки
и спокойствия»24.
38

Лишь после мобилизационных мероприятий газеты 14 марта со¬
общили о болезни Ленина, преуменьшая ее тяжесть. Из документов
следует, что власти расценивали спонтанные противоправитель¬
ственные выступления как очень вероятные, ожидали их со страхом
и принимали все необходимые предосторожности. Наказы сохранять
выдержку можно расшифровать как призыв к коммунистам не па¬
никовать перед лицом угрозы народного гнева. Сам за себя говорит
факт, что Дзержинский требовал «усилить охрану Кремля», чтобы
защитить от враждебного населения правительство, укрывшись за
крепостными стенами. Примечательно в этом эпизоде, что именно
Сталин первым заговорил об опасности и настаивал на серьезном к
ней отношении.
Мартовская паника 1923 г. отразила убежденность правитель¬
ства, что вражеские силы только и ждут удобного момента для атаки.
Ощущению внешней угрозы немало способствовало ОГПУ, отслежи¬
вавшее малейшие признаки дестабилизации на международной аре¬
не. 2 февраля Уншлихт докладывал Сталину о «сложности и остроте
международной обстановки»25. В 1923 г. ОГПУ неоднократно инфор¬
мировало Политбюро, что эмигрантский Высший монархический со¬
вет и французские военные круги ведут переговоры об интервенции в
СССР с участием Польши и Румынии, намеченной предположитель¬
но на весну 1924 г.26 Г. Е. Зиновьев, председатель еще одной воин¬
ственной организации - Коминтерна, со своей стороны, говорил об
угрозе интервенции на XII съезде партии в апреле 1923 г. Он считал
ее настолько актуальной, что предлагал отложить очередное заседа¬
ние Исполкома Коминтерна. Председатель Совета труда и обороны
Л. Б. Каменев требовал увеличить военные расходы: «Надо дать по
крайней мере 400 000 000 [рублей] армии и внутренним войскам...
Мы находимся в таком международном положении, что, несмотря на
нашу бедность, должны 40 процентов с каждого [бюджетного] рубля
пускать на оборону наших границ»27.
Своей кульминации военная тревога 1923 г. достигла в мае, в ре¬
зультате кризиса в советско-английских отношениях. В то время под¬
рывная деятельность Коминтерна, направленная на поддержку рево¬
люционных движений в Афганистане, Индии и Персии, вступила в
противоречие с традиционными интересами Великобритании в этом
регионе. 8 мая британский министр иностранных дел лорд Керзон
предъявил советскому правительству ультиматум с требованиями
прекратить антианглийскую пропаганду во всех трех странах и ото¬
звать оттуда советских представителей, а также отменить смертную
казнь для британских граждан, арестованных в те дни в СССР за
шпионаж. В случае, если советское правительство откажется выпол¬
39

нить требования ультиматума в течение десяти дней, Англия грозила
расторгнуть заключенное с Россией два года назад торговое соглаше¬
ние. В самый разгар кризиса, 10 мая, русский эмигрант, гражданин
Швейцарии, убил в Лозанне советского дипломата В. В. Воровского,
желая, вероятно, углубить международный кризис и разжечь анти¬
большевистское сопротивление внутри СССР. Советское правитель¬
ство сравнило это преступление с убийством эрцгерцога Фердинанда
в 1914 г., послужившим поводом к Первой мировой войне, и разорва¬
ло дипломатические отношения со Швейцарией.
Болезнь Ленина и ультиматум Керзона в сознании совет¬
ских руководителей были тесно связаны. Нарком иностранных
дел Г. В. Чичерин на митинге в Большом театре заявил: «Болезнь
Ленина вселила во врагов СССР наивную надежду на то, что со¬
ветская власть ослаблена и ее можно свалить при помощи давления
извне»28. Нестабильность в правительстве и мартовская паника по¬
зволяют понять, почему советские лидеры переоценили внешнюю
угрозу и решили развернуть кампанию политической мобилизации.
Организовывались демонстрации под лозунгами «Нас не запугать!»
и «Руки прочь от СССР!» (см. рис. 1), Неделя Воздушного флота,
сбор средств. Новая эскадрилья получила название «Ультиматум».
Пресса не отставала. В те дни крестьянская газета «Беднота» уси¬
лила освещение международной обстановки, отводя теперь во¬
енным и международным вопросам больше места, чем сельской
жизни29.
Пока полмиллиона граждан протестовали против ультимату¬
ма Керзона на московских улицах, советское правительство реши¬
ло выполнить все его требования: освободить арестованных бри¬
танских подданных, выплатить компенсацию семьям тех, кого уже
расстреляли, и отозвать из Афганистана советского представителя
Ф. Ф. Раскольникова. Переговоры по другим пунктам в конечном
счете привели к официальному признанию СССР Великобританией
в феврале 1924 г. Политбюро рекомендовало даже закрыть совет¬
скую торговую миссию в Лондоне, служившую каналом для работы
Коминтерна. 4 июня 1923 г. советское правительство подписало до¬
говор, в котором обязывалось «не поддерживать... ни лиц... ни орга¬
низаций, имеющих целью сеять недовольство и провоцировать мя¬
тежи в какой-либо части Британской империи»30. Впрочем, договор
оказался пустой бумажкой, и Коминтерн продолжал свою деятель¬
ность.
В июне руководство СССР пошло на уступки, но очень скоро цели
мировой революции вновь вышли на первый план. Когда Германия
столкнулась с революционным кризисом, 23 августа Политбюро ре-
40

Рис. 1. Демонстрация против ноты Керзона на Невском проспекте
Петроград, 12 мая 1923 г. Автор снимка неизвестен
шило поддержать немецкий пролетариат31 и начало стягивать части
Красной армии к западной границе32. По советским оценкам, война
была неизбежна, и правительство спешно принимало подготовитель¬
ные меры на военном, дипломатическом и поопагандистском фрон¬
тах33. Случись в Германии революция, грозил вспыхнуть новый во¬
оруженный конфликт: европейские державы могли вмешаться, а
Красная армия обязательно вторглась бы в Польшу, чтобы создать
между Россией и Германией «коридор»34. Осенью все советские газе¬
ты писали о событиях в Германии и угрозе войны, готовя население к
мобилизации. В конце концов, лишь неудача немецких рабочих удер¬
жала советские войска от похода в Европу.
Такой размах колебаний в политике отражал отсутствие единства
среди советской верхушки Р то время как дипломаты из Наркомата
иностранных дел (НКИД) упорно трудились над созданием евро¬
пейского баланса сил, накал военной риторики в СССР насторажи¬
вал европейцев и ставил под угрозу хрупкие результаты диплома¬
тических усилий. НКИД и воинственно настроенные группировки
в руководстве не координировали свои действия - впрочем, несо¬
гласованность внутренней и внешней политики довольно традици-
онна для русской истории. В июне 1923 г. руководители НКИД -
Л\

Г. В. Чичерин и М. М. Литвинов - буквально умоляли коминтернов-
цев Г. Е. Зиновьева и К. Б. Радека утихомирить средства массовой
информации и коммунистов-интернационалистов, чтобы не давать
оснований западным странам объединиться в антисоветский блок35.
Эти два учреждения - НКИД и Коминтерн - представляли конфлик¬
тующие направления в международной политике Советского Союза.
НКИД, стремившийся обеспечить выживание советского государ¬
ства с помощью дипломатии, соперничал с Коминтерном и его поли¬
тикой классовой солидарности, нацеленной на мировую революцию.
Реакция населения на военную тревогу
Как истолковывали происходящее простые люди?
В мае 1923 г. призрак надвигающейся войны пугал население с га¬
зетных страниц и плакатов, возбуждал толпы на организованных ми¬
тингах и демонстрациях, во время которых участники развлекались
сжиганием чучела лорда Керзона. Официальная кампания раздува¬
ла образ мировой буржуазии, вынашивающей агрессивные замыслы
против пролетарской республики, и призывала превратить будущую
войну в мировую революцию. У части населения, охваченной патрио¬
тическими чувствами, это встречало положительное отношение.
Естественно, люди не хотели войны, ужасы которой глубоко вреза¬
лись в коллективную память. К тому же пропагандируемая больше¬
виками идея мировой революции прочно утвердилась в массовом со¬
знании, ибо многие верили, будто такая революция и помощь Запада
будут способствовать улучшению экономического положения рос¬
сийского трудового народа. В адресованных властям и редакциям га¬
зет письмах с выражением поддержки повторялись, в слегка видоиз¬
мененной форме, незамысловатые клише, заимствованные из печати.
Новое советское поколение училось «говорить по-большевистски».
Желание освоить язык власти вполне объяснимо. Бурно развива¬
ющиеся события оглушали обывателя, сбивали с толку, и, чтобы
разобраться в стремительно меняющемся мире, ему было удобно и
даже выгодно заимствовать предлагаемые простые официальные
формулы для объяснения происходящего. Вдобавок причастность к
власти давала некоторые преимущества. Молодой человек из числа
сельских корреспондентов писал в «Крестьянскую газету»: «Мы же,
призывники 1902 [года рождения] деревни Федоровки [Дубровской
волости Бежицкого уезда Брянской губернии] будем готовы каждую
минуту стать в ряды нашей непобедимой рабоче-крестьянской со¬
ветской Красной Армии и клянемся сложить наши головы за народ¬
ное освобождение от капитализма. Нам не страшен капитализм и его
42

смертоносные изобретения, и твердо надеемся, что наша рабоче-кре¬
стьянская Красная Армия даст последний и решительный отпор ка¬
питалистам заграницы... Пусть советское правительство ждет от нас,
призывников 1902 года, стойких мужественных борцов против бур¬
жуазии, за советское правительство и ее передовой отряд - партию
РКПб и за крепкий союз рабочих и крестьян. Тверже каждый шаг! Да
здравствует победа пролетариата над капитализмом! Да здравствуют
рабоче-крестьянская Красная Армия и ее командиры! Да здравствует
последний и решительный отпор буржуазии! Да здравствуют наши
революционные вожди пролетариев М. И. Калинин, Л. Д. Троцкий,
Л. Б. Каменев и другие! Да здравствует память Владимира Ильича
Ленина! Да здравствует наш доблестный авангард РКПб! На тебя,
друг, одна надежда рабочих и крестьян за их освобождение из когтей
капитала. Корреспондент Фатин Андрей»36. Каждое второе слово или
выражение в письме - воспроизведение газетного жаргона тех дней.
Этот амбициозный сельский корреспондент, по-видимому, страстно
стремился стать хорошим гражданином, участником официально¬
го политического дискурса, кроме того, патриотический энтузиазм
действительно мог отвечать романтическим настроениям части мо¬
лодежи. Старшее поколение демонстрировало больше прагматизма
и трезвости. Например, рабочие петроградского завода «Светлана»
12 мая 1923 г. отказались остановить работу и пойти на демонстра¬
цию против английского ультиматума, если им не выплатят зарплату
за апрель37.
Источники свидетельствуют, что пропагандистская кампания за¬
хватила отнюдь не все население. Значительная его доля осталась
невосприимчива к посланию большевиков. Массовое восприятие
демонстрировало относительную независимость от советской поли¬
тической сферы, отражая поток спонтанных надежд и тревог, от са¬
мых фантастических слухов и до прагматических соображений вы¬
живания. Журналист Я. Шафир, побывавший летом в Воронежской
губернии, отмечал: «Сведения о нашей внутренней и внешней поли¬
тике, о событиях международной жизни деревня черпает не из газет...
Очевидно, по каким-то особенным каналам проникает в деревню ин¬
формация о внешнем для нее мире... в виде своеобразнейших слухов.
Эти слухи, которые густо обволакивают крестьянина, представляют
собой идеологический фронт контрреволюции... Информацию о том,
что происходит во внешнем мире, крестьяне получают не через нас и
не в нашем освещении»38. Мир слухов, традиционная сеть коммуни¬
кации, противостоял советской политической сфере.
На большинство сельских жителей официальное алармистское
послание не произвело впечатления. Во-первых, в глухой деревне
43

зачастую не получали газет, а во-вторых, 55 % крестьян были не¬
грамотными. Наконец, те, кто умел читать, не понимали газетной
политической лексики. Я. Шафир провел опрос среди красноармей-
цев-новобранцев из сел Воронежской губернии по поводу статьи в
«Правде» об убийстве посла В. В. Воровского. Никто не знал, что оз¬
начают слова «дерзость», «посол» и «удовлетворение». Треть солдат
не поняла слова «ультиматум». Половина учащихся сельскохозяй¬
ственного техникума не знала значения слов «оккупация» и «мемо¬
рандум». Сельчане из-под Петрограда в ноябре 1923 г. обратились к
шефам-рабочим с просьбой: «Вот вы привезли много газет и журна¬
лов, которые хотя и читают, но не понимают. А теперь с этими га¬
зетами вы бы присылали нам толкового товарища, который мог бы
разъяснить нам непонятное. У нас в деревне такого нет»39.
Эти факторы делали печатную пропаганду менее эффективной,
чем надеялись большевики. Чтобы справиться с «языковой» пробле¬
мой, «Крестьянская газета» давала ко многим трудным словам по¬
яснения в скобках; позже специально для крестьянства стали выпу¬
скать «словари непонятных слов»40. Однако помимо неграмотности
более глубокая коммуникационная пропасть разделяла две чуждые
друг другу цивилизации - советскую и крестьянскую41.
Об	относительной независимости российских общественных на¬
строений от официального дискурса свидетельствует наличие среди
них ожиданий войны задолго до начала пропагандистской кампании.
Они возникли в феврале 1923 г. на Украине, на западе и северо-запа¬
де СССР, в Сибири42, возможно, в связи с локальными волнами голо¬
да, прокатившимися по стране43, - любые перебои с продовольствием
население склонно было объяснять подготовкой к войне. Известия о
болезни Ленина подстегнули эти ожидания44, хотя противник оста¬
вался неопределенным. Люди верили, что нападения на СССР мож¬
но ждать либо от Англии, либо со стороны США, а также Польши,
Франции или белой армии. Ожидания войны зачастую характери¬
зовались положительным взглядом на нее. Многие смотрели на гря¬
дущую войну как на освобождение - ждали, например, что великий
князь Николай Николаевич «скоро придет и освободит Сибирь от
коммунистов»45. Таким образом, предчувствие войны в деревне за¬
частую принимало антисоветскую направленность, вполне есте¬
ственную после продразверсток и кровавых расправ над крестьян¬
скими восстаниями во время гражданской войны. Подобные слухи
воспринимались в деревне со всей серьезностью. Они служили для
сельчан сигналами и руководством ко вполне практическим действи¬
ям: иногда крестьяне сокращали посевные площади или затягивали
поставки зерна государству, поскольку ожидали, что в случае войны
44

«соввласть, из страха обострить отношения с населением», сделает
уступки крестьянам - то есть отменит или снизит единый хлебный
налог46.
Кроме того, крестьяне часто, вопреки государственной пропаганде,
видели в иностранных державах своих защитников. Возмущение по
поводу экспорта хлеба из голодающей России47 переплеталось в на¬
родном сознании с интерпретацией ноты Керзона. Жители Одесской
губернии судачили: «...Две наши баржи, нагруженные хлебом, были
возвращены из Константинополя. Причина - Америка не позволя¬
ет России хлеб вывозить... Говорят: у крестьянина не позволю даром
хлеб отбирать...» По другой версии: «Керзон предложил Красину
уступить Англии три четверти урожая, и взамен Англия признает со¬
ветское правительство. Красин согласился. Тогда Керзон отправился
в палату общин и произнес такую [саркастическую] речь. Вот, мол,
что такое власть, именующая себя рабоче-крестьянской!»46
Истощенные люди уповали на покровительство зарубежных
стран, помня походные кухни Американской организации помощи
голодающим (АРА), которая в дни голода кормила до 1 млн детей и
10 млн взрослых в день и только летом 1923 г. покинула СССР, - а
может быть, просто в соответствии с принципом: «Враг моего врага -
мой друг». Рабочие петроградского завода «Нева» в 1923 г. открыто
поговаривали, что лучше бы заводом владели англичане49. В ноябре
1924 г. прокламация «Совета Всероссийского крестьянского союза»
призывала весь мир оказать «помощь в немедленном свержении вар¬
варской власти большевиков силой оружия»50. Подобный космопо¬
литизм и надежды на освобождение из-за рубежа подготовили почву
для пораженчества - желания разгрома советского правительства.
Народные настроения были далеки от патриотизма и энтузиазма,
о которых твердили газеты. Эту разницу прекрасно видел Я. Шафир,
наблюдавший следующий случай. Некий селькор напечатал в мест¬
ной тульской газете заметку о том, как в один уезд поступила от
местных властей телеграмма с распоряжением «организовать де¬
монстрацию» против Керзона. В уезде по ошибке прочли «органи¬
зовать мобилизацию». Когда недоразумение разъяснилось, мобили¬
зованные крестьяне якобы отказались расходиться по домам, требуя
отправить их на фронт. Селькор заканчивал заметку уверениями в
массовой поддержке советской политики со стороны крестьянства.
Скептик Шафир, зная реальную обстановку, подверг сомнению по¬
добный патриотизм, назвав его плодом «буйной фантазии» автора за¬
метки: «Такие селькоры... чиновничьего типа... вводят нас в заблуж¬
дение насчет истинного положения вещей на местах и... отталкивают
крестьянина от нашей печати»51.
45

Как документы английской разведки, так и материалы ОГПУ по¬
казывают, что война в народном воображении нередко связывалась
с неизбежным и желанным падением советского режима52. Это на¬
столько прочно укоренилось в сознании людей, что цензоры ОГПУ
называли любые слухи о войне «провокационными» - хотя они впол¬
не могли быть закономерным следствием «заострения внимания на
военной опасности в нашей печати». Один цензор даже прямо отме¬
чал данное противоречие53. С начала 1920-х гг. официальная класси¬
фикация слухов о войне как «провокационных» стала общепринятой.
Выявление антисоветского характера этих слухов в феврале 1923 г.,
вероятно, сыграло свою роль в мартовской панике среди высшего ру¬
ководства, описанной выше. В мае-июне ОГПУ докладывало о воз¬
можности крестьянских бунтов в случае войны и негативном отно¬
шении рабочих к обороне СССР54. Донесения органов безопасности
и английской разведки находят подтверждение в собранном журна¬
листами фольклоре. Частушки угрожали коммунистам:
Товарищи, товарищи,
И мы не хуже вас -
У нас ножички наточены,
Товарищи, для вас55.
В Пермской губернии крестьяне решили, если объявят мо¬
билизацию, первым делом отправлять в армию коммунистов и
комсомольцев56.
Урегулирование англо-советского кризиса летом 1923 г. не поло¬
жило конец разговорам о войне; напротив, они стали громче в сентя¬
бре-октябре, во время революционных событий в Германии. Многие
рабочие и даже красноармейцы отнюдь не жаждали ввязываться в бо¬
евые действия57. В Петрограде рабочие предсказывали, что советское
участие в немецкой революции обязательно повлечет за собой интер¬
венцию Англии, Франции и Польши58. Слухи о войне продолжались
до января 1924 г., когда вновь вспыхнула паника в связи со смертью
Ленина.
В конечном счете пропагандистская кампания мобилизации не
принесла больших результатов. Насчет слухов о войне в 1923 г. со¬
общают различные источники - аппарат внутреннего надзора, ино¬
странные наблюдатели, журналисты. Несмотря на ожидаемое «умиро¬
творение» вследствие нэпа, слухи отражали мощные оппозиционные
настроения среди населения и оказывали влияние на политическое
и экономическое поведение крестьян. Конечно, ОГПУ могло преуве¬
личивать негативный настрой в деревне. Страх правящей верхушки
46

перед иностранной интервенцией и внутренней нестабильностью,
подстегнутый болезнью Ленина и нотой Керзона, естественно, ори¬
ентировал аппарат надзора на поиск определенного рода информа¬
ции. Мы видели, что в марте 1923 г. внимание органов безопасности
было сосредоточено главным образом на угрозе войны и восстаний в
связи с болезнью Ленина, однако и они, и другие источники говорили
об ожидании войны в народе еще в феврале. Таким образом, эпизод
1923	г. примечателен тем, что демонстрирует сравнительную незави¬
симость общественного мнения от пропаганды властей и нацеленно¬
сти ОГПУ на пораженческую информацию и свидетельствует в поль¬
зу подлинности зафиксированных настроений.
Военная тревога 1924 года
'’ Мобилизацонные кампании следовали одна за другой. Не успели
отгреметь сигналы тревоги в связи с нотой Керзона и попыткой гер¬
манской революции, как в 1924 г. развернулась еще одна кампания ми¬
литаристской пропаганды. Это был год, бесспорно знаменательный
для советской дипломатии, поскольку не менее десяти стран тогда
официально признали СССР. Однако, невзирая на дипломатический
триумф, ни общество, ни правительство не знали покоя из-за деста¬
билизирующего эффекта смерти Ленина в январе 1924 г. Обсуждая
смерть вождя, люди то и дело высказывали замечания насчет скорой
войны. Массовое сознание поистине жило по своим собственным за¬
конам: ожидания войны, надежды на возвращение Романовых, меч¬
ты об Учредительном собрании циркулировали по стране с весны
1924	г. и на протяжении всего 1925 г.59 Непрекращающийся голод во
многих районах, рост безработицы, перемены в руководстве усили¬
вали в массах чувство неуверенности. Слухи о войне ходили столь
упорно, что стали темой специального доклада информационного от¬
дела ЦК в мае 1924 г.60
После смерти Ленина паника охватила рядовых коммунистов и
даже военных командиров. Они ждали крестьянского бунта, нападе¬
ния «империалистов» и в конечном счете отстранения коммунистов от
власти. В Красной армии распространились панические слухи о том,
что летом 1924 г. будет «конец большевикам, оживление внутренней
контрреволюции и иностранное вторжение»61. 25 января 1924 г. пар¬
тийный и военный работник М. Лашевич докладывал о тревожном
настроении в войсках Петроградского военного округа: «Известие о
смерти тов. Ленина принеслось в 4 Кавалерийскую дивизию 22 ян¬
варя вечером. Действие эта печальная весть, явившаяся полной не¬
ожиданностью, произвела ошеломляющее. Паническое настроение
47

мгновенно воцарилось как в войсковых частях, так и по всему району
Петергофа. Политработники растерялись и, вместо широкого разъ¬
яснения красноармейцам о скорбном сообщении, делали тщетные по¬
пытки его конспирировать. А между тем из уст в уста эта печальная
весть облетела все крестьянские массы. Лишь прибывший предста¬
витель ПУОКРА [Политуправления РККА] сумел внести бодрость и
способность должного на событие реагирования... По непроверенным
данным, не меньшая паника в момент получения горестного сообще¬
ния была и в гражданских организациях [партии]». Такая реакция
членов партии являлась обычным делом62. Ответственные работники
среднего звена, выступавшие посредниками между простыми людьми
и верховной властью, боялись, что в случае бунта на них обрушится
народное возмездие. Но их тревоги оказались беспочвенными: ни ин¬
тервенции, ни мятежей в стране не произошло. В целом - совершен¬
но неожиданно для советских руководителей - население говорило о
смерти В. И. Ленина с сочувствием, хотя осуждающих высказываний
и даже проклятий в его адрес тоже хватало. В конечном счете бро¬
жение в умах сводилось к ожиданиям раскола в партии, изменений
политического курса и, главное, войны весной. Возможность прихода
к власти Л. Д. Троцкого, с его репутацией военного лидера, также свя¬
зывалась с неизбежной войной63. Представители руководства никак
не могли расслабиться: смерть Ленина вновь подстегнула их страх
перед восстаниями внутри страны, а ОГПУ продолжало поставлять
тревожную информацию о возможности иностранной интервенции64.
В августе 1924 г. прошла новая мобилизационная кампания, посвя¬
щенная десятилетию с начала Первой мировой войны. Будучи одной
из бесконечных советских пропагандистских кампаний, она добав¬
ляет важные нюансы к истории военных тревог 1920-х гг. Основная
цель кампании заключалась в мобилизации и милитаризации совет¬
ского общества. Инициировали ее решения V конгресса Коминтерна
в июле 1924 г., день 1 августа был объявлен Международным днем
антивоенной пропаганды. Главный упор при этом делался не столь¬
ко на память о Первой мировой, сколько на опасность новой войны.
Коминтерновская кампания в европейских странах имела целью мо¬
билизовать международный пролетариат на борьбу против нацио¬
нальной буржуазии и империализма вообще. Г. Е. Зиновьев провоз¬
гласил: «Существует только один способ избежать войны - пролетар¬
ская революция». Совместные митинги и демонстрации компартий и
профсоюзов состоялись в Берлине, Париже, Стокгольме и Брюсселе.
В согласии с линией Коминтерна немецкие рабочие-фронтовики за¬
являли на митингах, что не станут повиноваться мобилизационным
приказам и не пойдут на новую войну, а повернут оружие против соб¬
ственной национальной буржуазии.
48

Характерная черта кампании 1924 г. - риторика, связывающая
войну с мировой революцией65. На IV конгрессе Коминтерна в
1922 г. Бухарин дал понять, что в случае интервенции СССР «будет
решительно защищать не только пролетариат этой страны, но и про¬
летарии всех стран». Его слова прозвучали как инструкция зарубеж¬
ным коммунистам и угроза зарубежным правительствам. В Советском
Союзе на митингах живой отклик среди рабочих и крестьян обычно
вызывали декларации типа: «Призываем трудящихся выступить еди¬
ным пролетарским фронтом против мирового капитала!»66
Война представлялась в официальном дискурсе как неизбеж¬
ность67 Троцкий, выступая перед выпускниками военной академии,
предупреждал: «Правительственные классы Европы делают со своей
стороны все, чтобы подготовить новые кровавые испытания народам
Европы и всего мира. Мы должны быть готовыми ко всякому пово¬
роту событий и к самому широкому их размаху»68. В субботу 2 ав¬
густа в Москве и в других городах рабочий день закончился раньше
обычного - в час дня - и работники организованно направились на
митинги и демонстрации под лозунгами: «Трудящиеся по первому
зову рабоче-крестьянского правительства готовы дать отпор между¬
народной буржуазии»69.
Рис. 2. Антивоенная демонстрация. Инсценировка на тему мировой
революции. Ленинград, '} авг 1924 ■>. Автор снимка ней leecmeii
49

В духе времени организаторы шествий часто использовали эле¬
менты карнавала, желая привлечь неграмотные массы и придать
политическому посланию форму красочного зрелища (см. рис. 2).
Парады вооруженных солдат сопровождались ружейными салютами,
заводскими гудками, огнями прожекторов. В Москве и Ленинграде
актеры, одетые попами, белыми генералами, кулаками и империали¬
стами, изображали врагов, которые несли лозунг: «Да здравствует
война! За Веру, Царя и Отечество!»
В некоторых демонстрациях принимали участие группы инвали¬
дов Первой мировой войны. Удивительно, но сюжет памяти о жерт¬
вах войны почти полностью отсутствовал в официальном советском
дискурсе. По-видимому, он не соответствовал бодрым мобилизаци¬
онным целям кампании. В противоположность Европе, увековечи¬
вавшей память «Великой войны», большевики старались предать ее
забвению. Во-первых, они отодвинули ее из поля коллективной па¬
мяти как «империалистическую» и вместо нее прославляли револю¬
цию и гражданскую войну. Во-вторых, Рабоче-крестьянская красная
армия дистанцировалась от прежней царской армии и всячески под¬
черкивала свою совершенно новую природу с помощью новой иерар¬
хии, новых званий и наград. В 1918 г. бывшим фронтовикам запре¬
тили носить георгиевские кресты, полученные за личную доблесть в
бою. В-третьих, павшие во время Первой мировой не удостоились ни
памятников, ни почитания могил. Наконец, коллективную память о
«Великой войне» искореняли советские репрессии против ее носи¬
телей - бывших царских офицеров, многие из которых в граждан¬
скую примкнули к белогвардейцам, - например, массовая операция
«Весна» 1930 г. Главными историческими вехами в официальном
дискурсе стали революция и гражданская война70. Пренебрежение к
ветеранам характерно для всего периода советской истории.
Этот официальный разрыв с царским прошлым сделал кампанию
1924 г. не столько мемориальной, сколько злободневно политиче¬
ской. Единственное обращение Троцкого в «Известиях» призывало
помочь инвалидам и сопровождалось справкой о большом внимании
руководства СССР к судьбе инвалидов. Видимо, такие материалы
побудили некоего бедолагу инвалида написать отчаянное письмо в
«Крестьянскую газету», впрочем, не напечатанное: «Нам, инвалидам
природы - нам нет ни льгот, как инвалидам войны, и не дают долж¬
ности... Я как инвалид природы прошу Соввласть уравнять нас со
всеми инвалидами или же издать закон, чтобы при рождении каж¬
дого младенца осматривал медврач, и если он инвалид, то его унич¬
тожать, чтобы он не мучался, как мы. Мосин Сергей Дмитриевич,
дер. Пальчиково, Репнинской волости, Байков уезд»71. Увы, этот не¬
50

счастный очень заблуждался насчет размеров реальной помощи во¬
енным инвалидам (см. гл. 3).
Ряд публикаций в газетах могли вызвать замешательство читате¬
лей и подлить масла в пламя военной тревоги. Например, 1 августа
«Известия» под рубрикой «Из архивов войны и революции» напеча¬
тали статью К. Радека 1914 г. «За что мы должны проливать кровь»,
где о войне говорится в настоящем времени. Примечание с указанием,
что статья написана в 1914 г., было напечатано очень мелким шриф¬
том после текста. Наверняка большинство читателей не разглядели
примечания и восприняли текст как свидетельство уже начавшейся
новой войны. К похожему недоразумению могла привести и публи¬
кация статьи «Вена в начале войны»72. Подобные перепечатки статей
десятилетней давности сбивали с толку, дезориентировали читателей
и, возможно, давали импульс слухам о действительном начале новой
войны, которые не переставали циркулировать в стране в 1924 г.73
Еще одной особенностью антивоенной кампании 1924 г., в от¬
личие от кампаний 1923 и 1927 гг., было внимание прессы к ужасам
будущей войны. Газеты сообщали о «бешеной гонке вооружений
Европы и Америки» и подробно описывали новые разрушительные
виды оружия: «Благодаря своей совершенно небывалой производ¬
ственной мощи Соединенные Штаты сумели догнать, а отчасти и
обогнать Англию в деле постройки исполинских линейных кораблей.
Американцы... угрожали даже Европе, что СШ, если найдут нужным,
станут печь военные суда как пирожки»74.
«Крестьянская газета» объясняла, что война готова вспыхнуть в
любой момент и в будущем столкновении боевые действия перене¬
сутся с суши и моря преимущественно в воздух: массовое примене¬
ние в них найдут аэропланы и удушливые газы. Воздушный флот,
боевые газы и дальнобойная артиллерия сделаются главными сред¬
ствами разрушения. Америка уже якобы приступила к постройке
2 500 аэропланов. Кроме того, сообщалось, что разрабатывается «ра¬
кета смерти», которая при взрыве будет рассеивать дождь расплав¬
ленного металла и уничтожать таким образом все живое в радиусе
6 верст. Другим смертоносным оружием станет изобретение инжене¬
ра Мэтьюза - некие лучи, способные взрывать на большом рассто¬
янии бомбы, снаряды, артиллерийские склады и прекращать работу
авиамоторов в воздухе75. Писали, что во Франции построена огромная
дальнобойная пушка, которая в состоянии поражать цели на англий¬
ском берегу. В специальном выпуске за 3 августа, целиком посвящен¬
ном годовщине войны, «Крестьянская газета» рисовала страшные
картины: «На головы пролетариата и крестьян могут ежеминут¬
но обрушиться тысячи бомб чрезвычайно разрушительной силы
51

(107 пудов каждая). Облака ядовитых газов могут уничтожить в не¬
сколько секунд сотни и тысячи человеческих жизней». Маяковский
в стихотворении, помещенном на первую страницу «Известий», опи¬
сывал апокалиптическую бомбардировку грядущей войны:
Когда растаял газ, повися, -
Ни человека, ни зверя, ни моли!
Жизнь была и вышла вся76.
Предметом огромного интереса в обществе стала химия.
Передвижные лаборатории демонстрировали публике эффектные
эксперименты, сопровождавшиеся снопами искр, клубами дыма и
шипением. Информация о химическом оружии в газетах удовлетво¬
ряла любопытство читателей. «Известия» рассказывали о природе
отравляющих газов и способах химзащиты. «Крестьянская газета»
превозносила достижения химической науки, которые пойдут на бла¬
го не только обороне страны, но и сельскому хозяйству77.
Еще одним внушительным новым оружием в руках капиталистов
считалась авиация. Люди ожидали, что война начнется с воздуш¬
ных налетов на Москву и Петроград. Чичерин в записке Ленину в
1922 г. всерьез предупреждал о возможности атаки с воздуха, если
Советская Россия сорвет Генуэзскую конференцию78. По образцу во¬
енной тревоги 1923 г., частью новой кампании являлся сбор средств
на строительство военно-воздушного флота, и люди жертвовали ко¬
пейки из своих скудных доходов. Годом позже крестьяне Марийской
автономной области с нетерпением ожидали, когда к ним в область
прилетит из Москвы аэроплан «Мариец», на который они собрали
деньги: «Аэропланов никто почти не видел, но все уже собираются
хоть разок полетать»79.
Военная пропаганда побудила людей в массовом порядке записы¬
ваться в военизированные организации, такие, как Общество друзей
химической обороны и промышленности (Доброхим) и Общество
друзей воздушного флота (Добролет). Последнее было учреждено
в 1923 г. под руководством Троцкого с целью патриотического вос¬
питания и подготовки резервов для армии. Благодаря кампании под
лозунгом «Даешь крылья!» Добролет стремительно рос - за первый
же год в него вступили 1 млн чел. Сумма взносов в это общество в
1925 г. достигла 4,5 млн руб. золотом. Молодежь охотно начала по¬
сещать аэроклубы и парашютные кружки.
Доброхим задумывался для подготовки страны к химической
войне. Его организовали тоже по инициативе Троцкого 19 мая 1924 г.
В этот день в речи на собрании в Большом театре нарком военно-мор¬
52

ских дел красочно выразился: «Мы хотим создать газовую завесу, за
которой будет строиться новое общество». В президиум Доброхима,
возглавляемый Троцким, входили академик В. Н. Ипатьев - основа¬
тель военно-химической промышленности в СССР - и заместитель
наркомвоенмора М. В. Фрунзе80. В 1927 г. Доброхим и Добролет сли¬
лись в Общество содействия обороне, авиационному и химическому
строительству (Осоавиахим).
Главной темой кампании 1924 г. являлась угроза отравляющих ве¬
щее! в. 16 мая Реввоенсовет Красной армии обсуждал необходимость
создания усыпляющего газа. Разработать такой газ предложили про¬
фессору А. Е. Чичиоабину, одному из организаторов российской
химико-фармацевтической промышленности, но он отклонил пред¬
ложение81. Газетные публикации, посвященные ядовитым газам, на¬
гоняли страх. «Правда», например, описывала экспонаты в химиче¬
ском кабинете на ленинградской текстильной фабрике «Равенство»:
«На столе наглядные пособия, среди которых сразу бросаются в глаза
как будто только что отрубленные у человека кисти рук. Это макеты,
показывающие отравление кожи различными газами. Белесым пу¬
зырем вздулось мясо, гнойные раны выщербили сетчатый узор вен и
артерий»82 (см. рис. 3).
Рис. 3. Члены Осоавиахима в кабинете химической защиты, 1933
Автор снимка неизвестен
53

В большой статье «Будущая война и международный больше¬
визм» в «Правде»83 Д. П. Марецкий предупреждал, что в будущем
авиация будет использоваться для газовых атак и может ночью рас¬
пылять газ в промышленных районах. Он также указывал, что от
иприта и люизита нет защиты.
Такие публикации и лекции о будущей войне производили огром¬
ное впечатление на рабочих и крестьян, которые живо откликались
на них в своих письмах: «Буржуазия вооружается до зубов... готовит
газы, чтобы истребить трудовые массы крестьян и рабочих нашего
Союза ССР... и доказывает свою готовность к начатию новой войны.
Клеймим позором тех, кто готовится начать новую войну!»84 Но го¬
раздо чаще подчеркивание прессой ужасов современной воздуш¬
ной и химической войны рождало у людей чувство беззащитности.
Многие были убеждены, что аэропланы и танки способны распылить
достаточно газа, чтобы погубить все население страны. Ходили слу¬
хи, будто «Москва подверглась нападению усыпительными газами и
трое суток якобы из-за этих газов уже спала, и у всех коммунистов во
время сна отобрали оружие». А вот другие версии: «С польской гра¬
ницы [великий князь] Николай Николаевич ведет наступление... с
помощью газа, который на людей не действует, а только оружие при¬
водит в негодность... Поляки повели наступление на нашу границу
с танками, из которых выбрасывали усыпляющий белый газ, от ко¬
торого красноармейцы засыпали, поляки у спящих красноармейцев
проверяли, есть ли у них кресты, и у кого есть - оставляли живыми, а
у кого нет - убивали»85.
В армии, в конце концов, осознали деморализующий эффект во¬
енной пропаганды. Политуправление РККА стало критиковать пе¬
чать за то, что она запугивает читателей ужасами химической войны,
и потребовало давать более взвешенную информацию, «без переги¬
бов»86. Неясно, были эти устрашающие публикации намеренными
или спонтанными. Чем они объяснялись: страхом, погоней журнали¬
стов за «горячим» материалом, глупостью? Или представляли собой
сознательную попытку напугать тех, кто приветствовал грядущую
войну как освобождение от коммунистов?
Тон советской «антивоенной кампании» в августе 1924 г. казался
иностранным наблюдателям агрессивным и подогревал беспокойство
в западной прессе. Зарубежные корреспонденты в Москве отмечали
царящую в СССР воинственную атмосферу и высказывали предпо¬
ложение, что ввиду тяжелого финансового кризиса, голода в ряде рай¬
онов и снижения авторитета советских руководителей последние мо¬
гут попробовать отвлечь внимание населения от внутренних проблем
с помощью военной операции против какого-нибудь из малых сосед¬
54

них государств - Польши, Латвии, Эстонии или Румынии. Среди
журналистов ходили слухи о всеобщей мобилизации Красной армии
и переброске к границе большого количества войск. Запад с тревогой
наблюдал усиление духа милитаризма и «лихорадочную пропаганду
производства отравляющих газов» в СССР87. Английский посланник
в Москве Питерс сообщал премьер-министру Остину Чемберлену
25 апреля 1927 г.: «Я склонен думать, что, хотя коммунистическая
партия действительно одержима вопросом химической войны, это -
одержимость страхом. У меня нет оснований полагать, что со сторо¬
ны этой страны принимались какие-то серьезные подготовительные
меры к наступательной химической войне»88. Таким образом, совет¬
ская кампания увеличивала тревогу и напряженность в Европе и не
оставляла надежды на успокоение в самом СССР.
Внутри страны кампания 1924 г. оставила заметный и прочный
отпечаток в народном сознании. Страх перед новым западным ору¬
жием будоражил население несколько лет. На регулярных собраниях
и докладах о международном положении присутствующие постоян¬
но выражали беспокойство по поводу боеспособности Красной ар¬
мии: «Рабочие высказывают сомнения в нашей военной готовности,
подчеркивая отсталость нашей техники. Воевать нам тяжело. Людей
у нас много, да что толку. У них, у капиталистов, техника и химия.
Нам не справиться»89. Такие сомнения, по всей вероятности, сыграли
свою роль в широком распространении пораженческих настроений.
Еще одна тема кампании 1924 г., прочно укоренившаяся в массо¬
вом сознании и отозвавшаяся эхом в 1927 г., - надежды на мировую
революцию и поддержку советского народа международным проле¬
тариатом. Эти ожидания подогревала риторика официальной про¬
паганды в 1924 г. В результате многие надеялись, что пролетарии
Европы своими солидарными выступлениями не допустят войны
против СССР. Ленинградские рабочие были уверены: «В будущей
войне мы не одиноки, нас поддержит западноевропейский пролетари¬
ат». Подобные представления росли из настроений начала 1920-х гг.,
когда революционные выступления в Германии, Венгрии приковы¬
вали к себе все взоры и большевики еще не сняли мировую револю¬
цию с повестки дня. Письмо молодого селькора в «Крестьянскую
газету» содержит базовые нарративы кампании 1924 г.: «Прочитав
“Крестьянскую газету” № 38, в каковом напечатана статейка о при¬
готовлении к войне заграничной буржуазии, старики нашей деревни
Федоровки, Дубровской вол., Бежицкого у. сильно ужаснулись не¬
слыханному чуду, которое совершает заграничная буржуазия своею
изобретательностью способов для уничтожения рабочих и крестьян.
Но зато молодежь только улыбались и говорили: “Пущай изобрета¬
55

ют, это для нас не страшно, все эти ее изобретения лягут на голову са¬
мой же буржуазии, потому [что] мы уверены, что рабочие и крестьяне
заграницы не станут стрелять своего брата, рабочего и крестьянина
СССР... Да не будет того вовеки, чтобы буржуазия могла победить
нас со своими адскими ракетами смерти, семипудовыми бомбами
и дальнобойными пушками’-... Корреспондент Фатин Андрей»90.
Однако позже, как отмечает историк Голубев, в высказываниях
все чаще звучали сомнения в революционности западного проле¬
тариата.
В сравнении с другими тревогами 1920-х гг. антивоенная пропаган¬
дистская кампания 1924 г. имела специфические черты. Во-первых,
она не получила внешнего импульса в виде кризиса в международ¬
ных отношениях. Во-вторых, это была спланированная мобилизаци¬
онная акция под руководством Коминтерна, который преследовал
свои цели - крепить международную классовую солидарность и под¬
держивать высокий уровень боевого и революционного духа в обще¬
стве. В-третьих, хоть и приуроченная к 10-й годовщине Первой ми¬
ровой войны, кампания не содержала элементов почитания памяти
жертв войны, но отвечала сугубо сиюминутной политической повест¬
ке дня. Таким образом, данная кампания показывает преобладающее
для властей значение военной мобилизации как таковой. Однако,
подобно другим кампаниям, она не дала нужных результатов. Страх
перед ужасным западным оружием вместо воодушевления и сплоче¬
ния зачастую приводил к демобилизации и фрустрации в обществе.
Сбивающие с толку публикации на тему прошлой войны также спо¬
собствовали распространению слухов о войне и общей тревожной
атмосферы.
В середине 1920-х гг. и общество, и его правители жили в обста¬
новке постоянного стресса, ожидая военного нападения91. ОГПУ про¬
должало поставлять Политбюро сведения о возможной иностранной
интервенции: о сговоре русских эмигрантов с французскими воен¬
ными кругами, о встрече начальников генеральных штабов соседних
пограничных стран в марте 1925 г. 11 июня 1925 г. была создана спе¬
циальная комиссия Политбюро, в составе Чичерина, Менжинского
и Бухарина, для отслеживания информации относительно интервен¬
ции и организации соответствующей контрпропаганды92. Внешняя
политика в середине 1920-х гг. превратилась в самый важный пункт
повестки заседаний Политбюро, конкурировать с ней могли только
экономические вопросы93.
С конца 1924 г. политика «военизации» гражданского населения
приобрела более формализованный характер. В декабре 1-й Все¬
союзный съезд военно-научных обществ наметил программу воени¬
56

зации страны в мирное время: составление сводного плана военной
мобилизации по регионам, обеспечение возможности для перехо¬
да к производству военной продукции на фабриках и заводах, при¬
способление всей жизни страны к военным условиям и нуждам
обороны посредством просвещения, пропаганды, санитарно-меди¬
цинской и военной подготовки гражданских лиц94. Милитаризация
стала даже в мирное время отличительной чертой советской жизни и
политики.

2.	ВОЕННАЯ ТРЕВОГА 1927 ГОДА:
ДИСКУРС ВЛАСТИ
До сих пор военная тревога 1927 г. рассматривалась в историогра¬
фии как официальная пропагандистская кампания преимущественно
в контексте международных отношений и внутрипартийной борьбы.
В этой главе я предлагаю расширить диапазон факторов и исследо¬
вать эту военную тревогу также в контексте внутрироссийских эко¬
номики, политики, социального развития и массовых настроений.
Историки единодушно полагают, что международная ситуация в
1927 г. хотя и несколько ухудшилась, но не могла служить серьезным
основанием для паники в СССР1. Обосновавшийся в Париже Совет
бывших российских послов царского и Временного правительств
(1921-1940) также пришел к выводу, что оснований для военной тре¬
воги в 1927 г. не существовало. Согласно сложившейся в историогра¬
фии точке зрения, Сталин, по-видимому, понимал это, однако пре¬
увеличивал опасность, чтобы разделаться с партийной оппозицией и
сосредоточить власть в собственных руках2. Л. Виола, В. П. Данилов
и другие авторы, изучавшие рассекреченные документы Политбюро
и Сталина, придерживаются мнения, будто «никакой угрозы войны
в 1927 г. не было, и сталинское руководство это прекрасно понима¬
ло [курсив мой. - О. В.]»3. Подобное утверждение подразумевает, что
политика военной тревоги представляла собой сознательный и наме¬
ренный маневр властей. Шейла Фицпатрик, однако, смотрит на дело
шире. Она как-то заметила, что использование военной тревоги в по¬
литической борьбе «может трактоваться как рационализация задним
числом»: «...Это не значит, что советские лидеры изначально приня¬
ли осознанное решение использовать внешнюю и внутреннюю угрозу
в целях запуска пятилетнего плана. Однако есть свидетельства, что к
1930 г. по крайней мере некоторые из партийных руководителей уви¬
дели необходимость угрозы для форсирования индустриализации и
предпринимали конкретные меры, чтобы держать население и пар¬
тию в состоянии тревоги»4.
Даже новые документы не содержат прямых указаний на то, что
сталинисты не верили в близость войны, а кампания служила улов¬
58

кой; напротив, они допускают разные интерпретации. Бесспорно,
стремление к подавлению оппозиции и тотальному контролю яв¬
лялось важной составляющей сталинской политики. Тем не менее
документы дают возможность проанализировать истоки военной
тревоги с новых точек зрения. Какую информацию об иностран¬
ных и внутренних делах получали Сталин и Политбюро? Что думал
Сталин об угрозе войны? Какие еще существовали мнения и корпо¬
ративные интересы? Каковы были экономический контекст тревоги
и реакция населения на нее? В этой главе я рассмотрю официальную
мобилизационную кампанию и интерпретацию ситуации сталин¬
ским руководством, а в следующей главе сосредоточусь на массовом
восприятии.
В конце 1926 г. и в 1927 г. СССР переживал экономический и
политический кризис. Хотя экономика постепенно приближалась
к довоенным показателям и уровень жизни сравнительно повысил¬
ся, к весне 1927 г. экономический рост замедлился и перестал быть
очевидным. Согласно различным оценкам, безработица колебалась
в пределах 14-23 % трудоспособного населения5. Массовое недо¬
вольство среди безработных выливалось в демонстрации, уличные
беспорядки, даже нападения на биржи труда, как это имело место в
Белоруссии, Средней Азии и на Украине. Количество забастовок вы¬
росло до 603 в течение 8 месяцев 1926 г. и до 70 ежемесячно в ян¬
варе-марте 1927 г. Особенно тревожили руководство не единичные
случаи, когда забастовками руководили коммунисты. Несмотря на
репрессии и тесные пределы однопартийной системы, граждане пы¬
тались создавать для борьбы за свои права независимые организа¬
ции - крестьянские союзы и комитеты безработных (в Ростове-на-
Дону, Нахичевани, Новочеркасске и т. д.)6. В 1927 г. снизилась от¬
носительная покупательная способность7; дефицит продовольствия
возник еще весной, а осенью настолько обострился, что в ряде об¬
ластей была введена карточная система. В то же время произошел
раскол в партии, и оппозиционная фракция обвиняла Сталина в не¬
способности управлять страной. Роста экономической кооперации
и оживления товарообмена между городом и деревней, официально
именуемых «смычкой», не получилось. Некоторые зарубежные на¬
блюдатели объявляли положение советского правительства «таким
же критическим, как в 1920 г. во время польской войны и [наступле¬
ния] Врангеля», делая вывод, что экономическая ситуация в СССР
безнадежна8. Внутренний кризис усугублялся серьезными провала¬
ми советской внешней политики в Китае в апреле и разрывом англо¬
советских отношений в мае.
59

Разные точки зрения на угрозу войны:
ОГПУ, Коминтерн, НКИД, Сталин, оппозиция
У истоков политики раздувания военной паники стояло
Политбюро. Посмотрим же, насколько позволяют источники, что
способствовало ее зарождению. Можно принять за аксиому, что в
основе всех политических решений советского руководства лежали
идейные соображения: представления правительства о перспективах
мировой революции и месте советского революционного режима в
мире. Кроме того, на политику тревоги повлияла политическая борь¬
ба внутри Российской коммунистической партии. Однако решения
Политбюро определялись также информацией, получаемой из таких
источников, как НКИД, ОГПУ, Коминтерн, армия и военная развед¬
ка. К официальным источникам следует добавить брифинги ТАСС,
доклады послов и должностных лиц, материалы зарубежной печати.
Поскольку Сталин постепенно все более сосредоточивал власть в
Политбюро в своих руках, значительное влияние на решения стали
оказывать его личные взгляды. Прежде чем говорить о конкретных
событиях, охарактеризуем позиции вышеуказанных инстанций и
агентов.
Деятели различных государственных и партийных органов смо¬
трели на угрозу войны с разных точек зрения. Начнем с лидера пар¬
тийной оппозиции Л. Д. Троцкого. По его словам, военная угроза
намеренно использовалась, чтобы заставить замолчать оппозицию и
привести партию к диктатуре: «...говорят, что мы, оппозиция, эксплуа¬
тируем опасность войны. Опасность войны вы эксплуатируете сей¬
час для травли оппозиции и для подготовки ее разгрома...»9 Однако
секретная личная переписка Сталина и Молотова в июне 1927 г.,
когда Политбюро дважды голосовало за исключение Троцкого и
Зиновьева из ЦК, не содержит ни одного свидетельства того, что во¬
енная тревога представляла собой намеренный маневр с целью раз¬
грома оппозиции10.
Следующие на очереди - Коминтерн и НКИД. Как уже говорилось,
в советских международных делах они проводили разную политику:
НКИД ставил во главу угла национальные интересы, а Коминтерн -
пролетарскую солидарность в деле мировой революции. Такой дуа¬
лизм типичен для советской внешней политики 1920-х гг. Коминтерн
был организацией чрезвычайно воинственной, следил за малейшими
проявлениями нестабильности за рубежом и зачастую сам содей¬
ствовал дестабилизации международных отношений своей подрыв¬
ной деятельностью. В начале 1920-х гг., когда в Германии, Венгрии и
Болгарии нарастали революционные движения, большевики делали
60

ставку на мировую революцию. Но, как только надежды на нее растая¬
ли, приоритет получили национальные интересы. Концептуализация
неудач германского и болгарского11 революционных движений осе¬
нью 1923 г. вызвала среди большевиков доктринальный кризис.
Следующие два года в ВКП(б) шли теоретические дебаты о перспек¬
тивах мировой революции, и в 1925 г. XIV съезд партии, наконец,
признал, что революционной ситуации в Европе больше нет. Эти де¬
баты, в ходе которых Сталин выдвинул идею построения социализ¬
ма в одной стране, ознаменовали смену идеологической парадигмы.
После них, в 1926-1927 гг., «мировая революция стала исчезать со
страниц печати»: объем соответствующих материалов в «Правде» со¬
кратился с 36 % места, отведенного международным делам, до 22 %, в
«Труде» - с 44 % до 27 %. Изменилось и понимание роли зарубежных
революционных сил. Сталин теперь считал их не двигателем миро¬
вой революции, а «союзниками Советского государства, которые не
допустят иностранной интервенции». Газеты еще продолжали писать
о зарубежных рабочих, но, по их словам, те действовали теперь на
благо Советской России, а не ради революций в собственных стра¬
нах. Дерек Уотсон, правда, полагает, что Сталин имел неоднозначные
взгляды, в которых интернациональный подход по-прежнему при¬
чудливо переплетался с национальным12. Действительно, смещение
акцентов во взглядах руководства было не всегда последовательным,
и всеобщая стачка в Великобритании в 1926 г. воскресила советские
иллюзии по поводу революции за рубежом13. Особый оптимизм вы¬
казывал Г. Е. Зиновьев.
Другой институт - ОГПУ - видело военную угрозу повсюду. Оно
собирало и передавало соответствующую информацию Политбюро.
В декабре 1920 г. внутри ОГПУ для осуществления внешнеполити¬
ческой разведки была создана еще одна воинственная организация -
иностранный отдел (ИНО). Периодически он представлял прави¬
тельству аналитические справки и специальные доклады (как, на¬
пример, весной 1922 г. - о потенциальной возможности социали¬
стической революции в странах Европы), составленные на основе
собственных данных, а также сведений от военных, Коминтерна и
дипломатов. 24 января 1926 г. ИНО ОГПУ докладывал об интересе
британского министерства иностранных дел и «Интеллидженс сер¬
вис» к русским эмигрантским организациям, об источниках их фи¬
нансирования, об их способности свергнуть московское правитель¬
ство и создать альтернативное14. Российский ученый Б. А. Старков
убежден, что ИНО ОГПУ рисовал руководству «адекватную» и до¬
стоверную картину ситуации за рубежом15.
Эти институты и государственные учреждения с разными идей¬
ными взглядами и корпоративными интересами соперничали между
61

собой в изображении внешней угрозы, зачастую облекая свои разно¬
гласия в идеологическую оболочку внутрипартийной борьбы. ОГПУ
и Коминтерн занимали алармистскую позицию, НКИД - миротвор¬
ческую16. Впрочем, НКИД, который представлял более прагматич¬
ную и взвешенную точку зрения и выступал против воинственных
кампаний, не остался в одиночестве. Судя по недавним исследовани¬
ям, Народный комиссариат по военным и морским делам, возглав¬
лявшийся М. В. Фрунзе, а затем К. Е. Ворошиловым, также не считал,
будто война уже на пороге.
Угроза войны: позиция армии
Вообще военная слабость и недостаточная обороноспособность
СССР беспокоила правительство все 1920-е гг. Наркомы Фрунзе и
Ворошилов, заместитель наркома М. Н. Тухачевский в 1925-1927 гг.
неоднократно предупреждали руководство: «Сама армия... как сила
организованная и обученная не существует, и, если бы встала задача
выступления на поле сражения, мы бы должны были сказать, что это
нам сейчас не под силу». «Мы ходим не по канату, а по тоненькой
веревочке... Положение дел с Красной армией у нас весьма и весьма
тяжелое. Это надо Политбюро знать. И если об этой веревочке станет
известно нашим врагам - то не исключена возможность всяких по¬
пыток [агрессии]... поэтому... военный бюджет должен остаться не¬
прикосновенным»17. Впрочем, в публичных заявлениях, например
25 апреля 1927 г., Ворошилов придерживался умиротворяющего тона
и не говорил о возможности скорого нападения18.
Уязвимость армии требовала вложения средств со стороны госу¬
дарства, однако военные в своих просьбах о финансировании не ра¬
зыгрывали козырь военной угрозы. Историки, несмотря на разницу
в количественных оценках, соглашаются, что расходы на оборону в
течение 1920-х гг. увеличивались постепенно, без особых скачков во
время военных тревог. Это правда, что осенью и зимой 1926-1927 гг.
вопросы обороны доминировали в повестке дня государственных ор¬
ганов, а военный бюджет на следующий год вырос до 107 млрд руб.19
Но действительно резкое увеличение военных расходов произошло
позже, в 1930-е гг.: в 1931-1932 гг. они почти удвоились - вероятно, в
ответ на вторжение японцев в Маньчжурию и благодаря накоплению
внутренних ресурсов в результате индустриализации. Второе значи¬
тельное увеличение военного бюджета последовало в 1936 г., третье -
в 1938-1940 гг.20
В 1924-1925 гг. началась военная реформа. Сейчас, однако, ученые
признают, что военная тревога 1927 г. не имела прямого влияния на
62

программу плановой мобилизации армии. Хотя весной 1927 г. были
приняты решения о перевооружении и создании военно-промыш¬
ленного комплекса, они не ставили целью немедленный результат,
будучи рассчитанными на долгосрочную перспективу. Докладные
записки Тухачевского о необходимости перевооружения в мае
1927 г. и весной 1928 г. не показывают серьезной озабоченности тем¬
пами перестройки21. Подобные свидетельства позволяют сделать вы¬
вод об отсутствии прямой связи военного бюджета и политики пере¬
вооружения с военной тревогой 1927 г.
Военная разведка - Разведывательное управление (РУ) - не
обнаруживала в 1927 г. никаких особенно тревожных признаков.
В «Оценке международного и военного положения СССР к началу
1927 года» начальник РУ Ян Берзин писал, что, несмотря на некото¬
рые меры по перевооружению, имевшие место в соседних западных
странах, «нельзя усмотреть непосредственной подготовки к войне»,
и считал «военное выступление в ближайший 1927 год маловероят¬
ным»22. Три доклада РУ, в июне и июле 1926 г. и в январе 1927 г.,
отрицали опасность польской интервенции23. Штаб РККА не рассма¬
тривал войну как ближайшую и прямую угрозу24. Итак, Политбюро,
как мы видим, получало неоднозначную информацию о вероятности
войны.
Потенциальные агрессоры
Несмотря на противоречивые мнения насчет возможности войны,
страх перед иностранной интервенцией, глубоко укоренившийся в
сознании большевиков, вырвался наружу в 1925 г. Доклады ОГПУ
и публикации Коминтерна того периода развивали тему о возможно¬
сти формирования империалистического антисоветского блока и об
опасности нападения на СССР, может быть со стороны Польши или
Румынии, при вероятной поддержке Англии или Франции. Стараясь
помешать созданию подобных блоков, СССР с 1925-1927 гг. прила¬
гал усилия, чтобы защитить свои границы путем заключения ряда до¬
говоров о ненападении - с Турцией, Афганистаном, Литвой, Латвией,
Эстонией и Персией; Польша такого договора не подписала.
Великобритания в то время была великой европейской державой
и давним торговым партнером СССР. Отношения между двумя стра¬
нами ухудшились из-за того, что СССР оказывал политическую и
финансовую поддержку революционерам по всему миру, в том чис¬
ле участникам английского забастовочного движения 1926 г., что
являлось неотъемлемой частью советской политики, направленной
на разжигание пожара мировой революции. В своих кошмарах со¬
63

ветские руководители видели, как Англия готовится к нападению на
СССР, поощряя Румынию, Польшу и другие страны объединиться в
блок25. По замечанию одного автора, «на воображаемой Москвой кар¬
те англичане находились не на другом конце Европы, а на Балтике, у
ворот Ленинграда»26.
Некоторые члены советского руководства видели главную опас¬
ность в Польше, особенно после того, как там в мае 1926 г. пришел
к власти Юзеф Пилсудский, командовавший польскими вооружен¬
ными силами во время польско-советской войны 1919-1921 гг. Хотя
Польша была слаба и заинтересована в мире, советские алармисты
подозревали, что Пилсудский лелеет экспансионистские проекты
и планирует при помощи Великобритании аннексировать Литву,
Украину и Белоруссию. Ф. Э. Дзержинский более всех в советской
верхушке отличался подозрительностью в отношении Польши, не¬
взирая на собственное польское происхождение. В последние недели
жизни его неотвязно терзала мысль о военной опасности. Он умер
от сердечного приступа на июльском пленуме ЦК ВКП(б) 1926 г.,
где выступал с докладом по польскому вопросу. Перед этим он рас¬
порядился об особых превентивных мерах при возможной польской
агрессии: эвакуации архивов ОГПУ и заключенных из западных при¬
граничных районов, организации партизанских отрядов на террито¬
рии, находящейся под угрозой оккупации, диверсификации импорта.
Он даже разработал подробный, из 14 пунктов, план действий своего
ведомства в случае войны27. Несмотря на неоднократные сообщения
РУ об отсутствии польской угрозы, Дзержинский уведомил Сталина,
что, по его информации, Польша готовит вторжение в Россию с це¬
лью аннексии Белоруссии и Украины, где, по его сведениям, нарас¬
тали националистические настроения. «Пилсудский... рассчитывает
на наше партийное разложение в связи с нашей дракой на 14 съез¬
де... Такой его взгляд может его толкнуть раньше выступить, чем
это предполагают у нас (в РВС говорили, год 1927)», - опасался
Дзержинский28. На следующий день, 12 июля, руководители ОГПУ,
НКИД и РУ на совещании пришли к выводу, что опасность новой
войны усилилась, и призвали советское правительство принять необ¬
ходимые меры: военные, экономические, дипломатические и по обе¬
спечению безопасности29.
Дипломаты, напротив, смотрели на вещи совершенно иначе.
В июне 1927 г. Г. В. Чичерин обсуждал польскую угрозу с германским
министром иностранных дел Г. Штреземаном. В результате, высту¬
пая на июньском пленуме ЦК, он мягко, но убедительно заявил, что
ни Франция, ни Германия, ни Польша, ни Литва, ни Финляндия не
собираются начинать войну против СССР30. Несмотря на столь про¬
64

тиворечивую информацию, советские лидеры подозревали западных
соседей в замыслах создания военно-политического блока.
Советское руководство также очень серьезно относилось к угрозе
со стороны Японии. В январе чекисты начали готовить партизанские
отряды в приграничных районах Дальнего Востока в ожидании япон¬
ской оккупации31. В июле ИНО ОГПУ раздобыл меморандум япон¬
ского премьер-министра и министра иностранных дел Гиити Танаки,
в котором тот настаивал на завоевании Маньчжурии, Монголии и
Китая. Танака предсказывал, что Японии рано или поздно придется
из-за этих территорий «скрестить мечи с Россией». Этот японский
меморандум убедил Сталина, что скорая война неминуема32, и он по¬
ручил ИНО найти похожие английские документы, где намечались
бы планы войны с Советским Союзом. Невозможность обнаружить
подобные улики не изменила уверенности Сталина, что Англия за¬
мышляет войну33. Наряду с Польшей и Великобританией, Япония
рассматривалась как главный потенциальный агрессор.
Прелюдия
Нараставшая в Кремле тревога выплеснулась 13 января 1927 г.
в алармистских речах Бухарина, Рыкова и Ворошилова на XV Мос¬
ковской партийной конференции: они чрезмерно преувеличивали
агрессивные намерения «империалистов» и заявляли, что война мо¬
жет начаться в любой день весной или летом34. Поскольку, как мы
знаем, реальные международные угрозы отсутствовали, Бухарина,
скорее всего, напугал антипарламентский военный переворот в
Литве 17 декабря 1926 г. и последовавшие за ним репрессии против
коммунистов. Литовский переворот, возможно, внушал большеви¬
кам страх не только из-за призрака кровавого возмездия коммуни¬
стам, но и учитывая возросшую (в их воображении) после недавнего
майского переворота Пилсудского в Польше вероятность образова¬
ния антисоветского блока. В своей речи Бухарин рассматривал внеш¬
нюю угрозу в контексте внутренней нестабильности: он отметил, что
эмигранты-монархисты, сотрудничающие с Великобританией, под¬
держивают антисоветские движения внутри СССР - среди казаков
и в Грузии. Неизвестно, какой цели добивался Бухарин, однако его
призывы к бдительности, обращенные к советским людям, вызва¬
ли только панику на рынках и дестабилизирующие слухи о войне35.
Тревога стала главной чертой общей атмосферы на всех уровнях об¬
щества. Английский дипломат в январе 1927 г. докладывал на родину:
«С каждым днем все яснее, что существующая ныне паника, которая
слышится в каждом высказывании общественных деятелей и чита¬
65

ется в строках каждой газетной передовицы, в основе своей не “под¬
дельная”, а действительно отражает чувства и эмоции коммунистиче¬
ской партии и советского правительства; а также - что это состояние
нервозности с успехом передается всему народу»36.
Иностранцы - английский консул Т. Престон, норвежский ди¬
пломат А. Т. Урбюе, а также корреспондент «Таймс» в заметке от
12 июля - отмечали «чрезвычайно нервную обстановку» в Кремле37.
Японский дипломат позже пояснял: «Советский союз трепещет от
страха перед иностранной интервенцией. Рассуждение о том, что по¬
стоянное прокламирование внешней угрозы является одной из мер
внутренней политики, имеющей целью отвлечь внимание населения,
вполне резонное, но все же основным стимулом развития вооружен¬
ных сил является действительно страх перед интервенцией»38.
В самый день бухаринского выступления 13 января Сталин указал
на еще один важнейший повод для тревоги. Он видел опасность не
столько в международных делах39, сколько на внутреннем фронте, и
обратил внимание Политбюро на многочисленные аварии и несчаст¬
ные случаи на производстве, трактуя их как результат вражеских тер¬
рористических актов. Сталин поручил ОГПУ «принять меры борьбы
со взрывами, пожарами и т. п., организуемыми злоумышленника¬
ми на хозяйственных предприятиях»40. Таким образом, 13 января
1927 г. одновременно прозвучали объявления о надвигающейся вой¬
не и о повороте к репрессиям против внутренних врагов. Это совсем
не случайное совпадение, а, скорее, многозначительное выражение
природы большевистских фобий: внешние и внутренние угрозы
были в воображении сталинистов неразделимы. Как справедливо за¬
метил А. Рибер, вся политика СССР в период между двумя мировы¬
ми войнами определялась «навязчивой мыслью Сталина об уязвимо¬
сти советских границ для иностранной интервенции при поддержке
внутренней оппозиции»41.
Важным процессом в начале 1927 г. являлось также ужесточение
контроля. Органы безопасности, к примеру, продолжали усиливать
наблюдение за экономическим, промышленным и транспортным сек¬
торами. Они вновь стали участвовать (параллельно с милицией) в
хлебозаготовках, как во время гражданской войны. Развивая инициа¬
тиву Сталина, Политбюро в марте ввело репрессии для борьбы с ди¬
версиями и приравняло бесхозяйственность к государственному пре¬
ступлению42. В апреле ОШУ получило право рассматривать дела по
диверсиям, пожарам и взрывам в промышленности во внесудебном
порядке и применять в таких делах смертную казнь. Помимо усиле¬
ния полицейского контроля, весной 1927 г. были приняты особые
меры, ужесточавшие цензуру, надзор, контроль за корреспонденцией,
66

режим секретности в партийных органах и советских учреждениях за
рубежом43.
В январе 1927 г. был сделан еще один шаг на пути к милитариза¬
ции общества: создано Общество содействия обороне, авиационному
и химическому строительству (Осоавиахим) с целью подготовки ре¬
зервов для вооруженных сил. Военизированная организация, со сво¬
ими аэродромами, радиоклубами, парашютными вышками и стрелко¬
выми тирами, привлекала романтичную молодежь. По официальным
данным, за три года число членов общества выросло от 3 до 9 млн чел.
Все это показывает, что тревожные ожидания полностью захватили
большевистское руководство еще до того момента, когда разразился
настоящий международный кризис.
Англо-советский разрыв
23	февраля 1927 г. английский министр иностранных дел сэр
Остин Чемберлен потребовал, чтобы СССР прекратил антианглий-
скую пропаганду и военную помощь революции в Китае, угрожая раз¬
рывом дипломатических отношений. НКИД ответил, что Советский
Союз угрозами не запугать, а в советской печати развернулась во¬
инственная антианглийская кампания. Ситуация обострилась, когда
полиция конфисковала 6 апреля в советских посольствах в Пекине и
Тяньцзине и 12 мая в советско-английской торговой миссии «Аркос»
в Лондоне документы о подрывной деятельности Коминтерна44.
Это был не первый скандал, связанный с документами Коминтерна.
В мае 1924 г. немецкая полиция провела обыск в советской торговой
миссии в Берлине и обнаружила свидетельства подрывной деятель¬
ности. Негативные последствия данного инцидента резко ухудши¬
ли экономические отношения между двумя странами: импорт из
Германии, составлявший 41 % всего советского импорта, упал до
27 %; советский экспорт в Германию сократился с 32,5 % до 18 %.
В июле 1924 г. трения удалось урегулировать45, но в октябре англий¬
ское правительство направило Советскому Союзу ноту по поводу так
называемого письма Зиновьева, якобы подстрекавшего английских
коммунистов к подрывной деятельности в Великобритании в случае
войны с СССР46. Сейчас мы знаем, что это письмо было фальшивкой,
но в его тексте повторялись призывы, с которыми Коминтерн дей¬
ствительно выступал по другим поводам. В результате новый консер¬
вативный кабинет не ратифицировал англо-советский договор. В со¬
ветской печати какой-то особой кампании тогда не последовало.
В мае 1927 г., однако, СССР отреагировал иначе. Советские руко¬
водители восприняли происходящее как провал своей двойственной
67

международной политики47. По логике сталинистов, смиренно тер¬
петь «нападки» Запада означало расписаться в собственной слабости.
Поэтому черезлень после полицейского рейда в Лондоне Политбюро
решило начать кампанию в международных (через Коминтерн) и со¬
ветских средствах массовой информации, обвиняя Великобританию
в стремлении нарушить мир48. Агрессивный отпор из Кремля усугу¬
бил конфликт. В итоге 27 мая 1927 г. консервативное правительство
Великобритании разорвало торговые и дипломатические отношения
с СССР49. Советская печать представила этот дипломатический де¬
марш в чрезвычайно воинственных выражениях - как предвестие на¬
стоящей войны. 1 июня ЦК призвал население быть готовым к защи¬
те советской страны с оружием в руках в любой момент, инициируя
тем самым политическую мобилизационную кампанию50. Позиция
по поводу неотвратимости будущей войны была сформулирована на
пленуме ЦК и ЦКК в июле-августе 1927 г. и затем подтверждена на
XV съезде партии в декабре.
Разрыв имел негативные последствия в экономической, дипло¬
матической и социальной сферах. Например, потеря английско¬
го рынка нанесла тяжкий удар по советской экономике. С 1921 г.
Советский Союз продал Великобритании товаров на сумму около
70 млн фунтов стерлингов и потратил как покупатель 24,274 млн фун¬
тов стерлингов51. Основными предметами импорта служили хлопок,
шерсть, оборудование, техника и резина. Доля советского импорта из
Великобритании упала с 14,2 % в 1926-1927 гг. до 5 % в следующем
году, а советского экспорта в эту страну - с 27,3 % до 19,7 %52. Кроме
того, возросла стоимость иностранных кредитов для советских тор¬
говых организаций. Упорные усилия НКИД по развитию эффектив¬
ных международных экономических отношений пропали втуне.
Сравнивая военные тревоги 1923, 1924 и 1927 пт., можно увидеть
повторение общей схемы или даже цикличность событий. Сценарий
1927 г. точно воспроизводил сценарий 1923 г.: подрывная деятель¬
ность Коминтерна, английский меморандум, убийство советского
дипломата эмигрантами-монархистами, шумная мобилизационная
кампания в СССР. И в 1923-м, и в 1927 г. НКИД пытался погасить
страсти в советских средствах массовой информации, посылая от¬
резвляющие депеши в Политбюро. Если бы правительство учиты¬
вало аналогичный кризис в отношениях с Германией в 1924 г., оно
могло бы предвидеть экономические убытки от нового конфликта с
Англией, однако СССР после предупреждения Чемберлена в февра¬
ле 1927 г. не пошел ни на какие уступки. Население реагировало так
же, как в прошлый раз: лихорадочно скупало имеющиеся продукты,
выражало нежелание сражаться в будущей войне и демонстрировало
68

антикоммунистические настроения; крестьяне придерживали хлеб и
сокращали посевы53, что Сталин расценивал как экономический «са¬
ботаж». Отрицательная реакция народа была вполне предсказуема,
но руководство проигнорировало прецедент 1923 г. Оно либо вовсе
не анализировало прежний опыт, либо не сумело обуздать собствен¬
ную панику, либо не могло решить, что важнее: мнимые выигрыши
на международной арене (кампания солидарности за рубежом, устра¬
шение иллюзорных врагов) или потери внутри страны (экономиче¬
ские и социальные). Свойственный советским лидерам менталитет
осажденной крепости превалировал над прагматическими экономи¬
ческими интересами. В конфликте 1927 г. мы видим среди предста¬
вителей верхушки смятение, амбиции, страх - но не конструктивное
мышление и не расчет прибыли и убытков. Один историк заметил:
«Партийное руководство перед лицом краха своей внешней поли¬
тики утратило способность четко различать причины и следствия в
развивающейся ситуации, им все больше овладевали нервозность и
беспокойство»54. Рост влияния алармистов в Политбюро и тяжесть
кризиса в стране, несомненно, способствовали нарастанию паниче¬
ских настроений в руководстве в целом.
Пропагандистская кампания
Внешняя угроза обычно способствует сплочению общества и его
правителей. В арсенал политической мобилизации весной 1927 г. вхо¬
дили зажигательные публикации в печати, организованные массовые
демонстрации, бесконечные лекции о международном положении,
занятия по военной подготовке, сбор средств в пользу армии и во¬
енные парады (см. рис. 4). Выступая во время традиционного перво¬
майского парада в Москве, Рыков и Бухарин заявили: «Угроза войны
нависла над всем миром». После налета на «Аркос», в ответ на бри¬
танские обвинения в разжигании мировой революции, Кремль по¬
пытался перехватить инициативу. 13 мая Политбюро распорядилось:
«1) Открыть... кампанию в печати о том, что английские консервато¬
ры... подготовляют разрыв с СССР и нарушение мира... 4) послать
письмо Генсовету (Британских профсоюзов) с обоснованием необ¬
ходимости протеста со стороны английских рабочих... 7) Выяснить с
представителями компартий о возможности специальных кампаний
со стороны компартий за границей в связи с налетом»55.
Антианглийская кампания в советской печати достигла кульми¬
нации в мае и ознаменовала общий переход к агрессивной риторике
и вызывающему тону при освещении политических тем в средствах
массовой информации, ставшим после 1927 г. типичными призна-
69

Рис. 4. Демонстрация протеста против убийства посла II. Л. Войкова 8 июня
1927 г. на Невском проспекте, Ленинград. Обратите внимание на служащего
буржуазного вида слева и двух начальников в кожанках. Лозунг на одном
из транспарантов гласит: «Пролетарии, будьте начеку/»
ками советского стиля. Газеты рисовали читателям искаженную,
полную преувеличений картину империалистического окружения.
Антизападничество и ксенофобия, «облеченные в рассказы об ужасах
капитализма и полном опасностей враждебном внешнем мире», рас¬
цвели пышным цветом. Статьи о враждебном и агрессивном между¬
народном окружении во время тревог 1923 и 1927 гг. занимали 20 %
места, отведенного международным делам, в «Правде» и «Труде»,
треть - в «Крестьянской газете»56. Хотя газеты упоминали несколь¬
ких возможных агрессоров и публиковали антианглийские матери¬
алы, общий тон пропаганде задавала идея тотальной враждебности
внешнего мира: «Темные силы мирового империализма грозят на¬
пасть на СССР»57. Поэт Владимир Маяковский отразил эту атмосфе¬
ру в строках: «Открыл я с тихим шорохом глаза страниц, / И потяну¬
ло порохом от всех границ».
Попытки мобилизовать население приняли форму двух пропаган¬
дистских кампаний весной и лез ом 1927 г.: «Наш ответ Чемберлену»
и «Неделя обороны». Основным средством повышения патриотиз¬
ма были лекции о международном положении, с которыми отряды
70

пропагандистов добирались в самые отдаленные уголки Советского
Союза. Такие лекции превратились в типично советские ритуалы, ко¬
торыми открывалось всякое общественное мероприятие. Уставшая
от пропаганды работница Тихомирова жаловалась на съезде профсо¬
юзов: «Клубы это хорошо... прекрасная вещь... но почему все лекции
да лекции?.. Трудящаяся женщина приходит с завода домой, разогре¬
ет ужин, заштопает чулки и идет с ребенком в клуб. Она хочет отдох¬
нуть и развлечься. А там лекция. И какая? Одно время постоянно го¬
ворили о Китае... Ну ладно, Китай. Но иногда хочется послушать и о
делах деревни»58.
Кроме лекций, излюбленным средством пропагандистов были
сборы средств: в то лето, например, комсомол собирал пожертвова¬
ния в военный фонд «Наш ответ Чемберлену» на строительство са¬
молетов и танков. Газеты печатали письма трудящихся: «На каждую
строчку ноты Чемберлена мы просим вас ответить постройкой ново¬
го аэроплана. Мы, текстильщики, совьем веревочку для буржуазии
всего мира»59.
Имя английского министра иностранных дел превратилось в жу¬
пел: в бесчисленных карикатурах, статьях и лекциях ему придава¬
лись демонические черты. Здоровенное чучело Чемберлена с неиз¬
менным моноклем являлось обязательным атрибутом праздничных
шествий и демонстраций: «Понесли чучело английского министра
Чемберлена, которого рабочий с анатомической мускулатурой бил
картонным молотом по цилиндру»60. Филолог А. М. Селищев под¬
метил в 1927 г., что в разговорном языке появился новый уничижи¬
тельный глагол «чемберленить». Крестьяне ворчали: «Они уже нам
все головы прочемберленили, а о посевной кампании ни слова». Имя
министра превратилось в кличку: «Я одному так и сказал: ты не заве¬
дующий, а чемберлен»61. О размахе давней кампании 1927 г. говорит
тот факт, что выражение «наш ответ Чемберлену» прочно вошло в
советский фольклор и до сих пор, даже в XXI в., по-прежнему встре¬
чается в современном дискурсе. Миф о враждебном окружении неиз¬
бежно персонифицировался в пугалке - образе зарубежного полити¬
ка: лорда Керзона в 1923 г., Чемберлена в 1927 г., Чан Кайши в 1928 г.
Милитаризация общества
В рамках пропагандистской кампании 10 июля 1927 г. стартовала
«Неделя обороны», ее проводил Осоавиахим при поддержке местных
партийных и комсомольских организаций. Целью кампании явля¬
лась милитаризация общества путем учений по гражданской обороне,
пропаганды и сбора пожертвований. В школах ввели курсы военной
71

подготовки, чтобы выпускники были готовы к службе в армии. В вос¬
кресенье в Москве состоялся большой парад с танками, огнеметами,
кавалерией, пехотой и бронемашинами. В Иваново-Вознесенской гу¬
бернии в ходе кампании число стрелковых тиров увеличилось с 20 до
17362. В Осоавиахим вступили 67 673 новых члена, а общая сумма по¬
жертвований достигла 806 281 руб. Успех кампании по сбору средств
отмечался в партийном обзоре хода военизации от 7 октября 1927 г.63
Газеты регулярно публиковали списки «жертвователей». В архивах
сохранились толстые папки со списками взносов по 5-10 копеек от
крестьян. Мобилизация ресурсов в какой-то чрезвычайной ситуации
вполне укладывалась в старинную общинную традицию. Крестьяне
почитали за лучшее откупиться, нежели проливать кровь. Кроме
того, местные власти обычно оказывали моральный нажим на людей.
Тем не менее находились Недовольные, которые не желали сдавать
деньги на нужды обороны: 14 % рабочих в Омских центральных ма¬
стерских, группа учеников на Нижне-Середской фабрике в Иваново-
Вознесенске, владимирские, костромские, ленинградские рабочие.
«На оборону страны нужно не с рабочих последние копейки собирать,
а должно государство дать. Нам не нужно отчислять из своего малого
заработка», - говорили одни. «Надо собирать деньги не на аэропла¬
ны, а на голодных костромичей», - вторили им другие64. Несмотря
на огромные усилия и шумиху в печати, партийный обзор кампании
военизации констатировал провал мобилизации в целом. Одно из
крестьянских писем в газету из Череповецкого округа свидетель¬
ствует об отсутствии подлинной активности за красивым фасадом:
«Стрелковый кружок организовали, но работы не велось никакой, и
он распался. В военном уголке работы никакой не ведется, в воен¬
ной библиотеке книг по военным вопросам нет. Ячейку Осоавиахима
создали, но работы никакой нет. Итак, работа по военизации у нас
ведется очень плохо»65. Осоавиахим оставался в значительной мере
«бумажной» организацией с номинальным членством. Несмотря на
обязательность митингов и собраний, их плохо посещали даже пар¬
тийцы (30-50 %)66. Ленинградские партийные комитеты информи¬
ровали центр о ничтожном прогрессе военизации, ссылаясь на время
летних каникул и отпусков и скудные финансовые ресурсы67. И это
в городе с наиболее организованным рабочим классом! Чего же стои¬
ло ожидать от неорганизованных, изолированных сельских районов?
Отсутствие энтузиазма и интереса в деревне показывало, что значи¬
тельная часть населения оставалась равнодушна к вызовам офици¬
ального политического дискурса и находилась вне пропагандистско¬
го поля, как ни старались агитаторы.
Особое внимание в ходе кампании военизации уделялось обяза¬
тельной военной подготовке и вооружению членов партии и ком¬
72

сомола. ЦК разрешил каждому партийцу хранить и носить оружие,
но не более двух револьверов. В июле 1927 г. ОГПУ приступило к
регистрации личного огнестрельного оружия и получило 560 заяв¬
лений от членов партии и 469 от комсомольцев68. Идущий со времен
гражданской войны обычай коммунистов ходить вооруженными не
случайно привлек внимание властей летом 1927 г. Легализация во¬
оружения партийцев стала ответом на массовые угрозы коммуни¬
стам, о которых пойдет речь в гл. 3. Вместе с регламентацией ноше¬
ния оружия коммунистами в 1925-1926 гг. шел противоположный
процесс разоружения остального населения, особенно в южных обла¬
стях - на Дону, в Осетии, Чечне и Дагестане, - где традиция издавна
предписывала иметь оружие всем мужчинам69.
Усилия по мобилизации - самый очевидный компонент всех
официальных военных кампаний 1920-х гг. В эпоху современности
и массовой политики мобилизационные кампании служили мощным
инструментом индоктринации и социализации, формируя новую со¬
ветскую идентичность, давая людям ощущение участия во власти.
Ради этого организаторы старались вовлечь в свои ритуалы как мож¬
но больше народу. Другая функция кампаний - продемонстрировать
Западу и международному сообществу боевой дух и сплоченность со¬
ветского общества.
Свои истоки советские мобилизационные практики имели в опы¬
те «тотальной войны» 1914-1918 гг., когда усилия всего общества
в целом, а не только армии, направлялись на главную цель - побе¬
ду. Теперь же, в мирное время, Россия преследовала новые, но не
менее тотальные цели - революционные70. В пространной статье в
«Правде» под названием «Будущая война и международный больше¬
визм» Д. П. Марецкий (1901-1937) - друг и ученик Н. И. Бухарина,
аспирант Академии наук - теоретически обосновывал тотальную
мобилизацию: «Война невозможна без участия в ней миллионов, без
воли к войне огромнейших глыб рабоче-крестьянского населения,
без величайшей дисциплины масс как на фронте, так и в глубоком
тылу... Выдержка рабочей силы, возможность возрастания произво¬
дительности труда даже при худших условиях жизни рабочего, даже
при режиме “военного положения” - необходимые условия войны».
Указывая на западную «империалистическую» политику милитари¬
зации населения, включая женщин и подростков, Марецкий непред¬
намеренно описывал тактику, фактически принятую на вооружение
Советским Союзом. Военная пропаганда, спортивные и молодежные
организации перечислены им как средства подготовки общества к
войне. Вместе с регулярной армией военное обучение в СССР прохо¬
дили миллионы резервистов «территориального ополчения», а также
73

молодежь в школах и вузах. В статье были сформулированы задачи
для зарубежных коммунистов:
«1. Всеми силами бороться против империалистической войны;
2.	Быть особенно начеку по отношению возможности нападения
на СССР;
3.	В случае [нападения] мобилизовать широчайшие рабочие мас¬
сы всех стран на активнейшую поддержку... Советской республики;
4.	Вести неуклонный курс на превращение ее [империалистиче¬
ской войны] в гражданскую [т. е. пролетариата против национальной
буржуазии. - О. Я]»71.
Таким образом, под кампанию мобилизации на страницах
«Правды» подводилась теоретическая база.
Благодаря документам - в частности, решению Политбюро «Об
Англии» от 13 мая 1927 г. и письму Сталина Менжинскому от ок¬
тября 1930 г.72 - мы можем узнать, какую цель преследовала кампа¬
ния военной пропаганды с точки зрения верхов. На дипломатической
арене она должна была создать впечатление единства СССР и под¬
черкнуть прочность положения советского руководства. Среди за¬
рубежных рабочих - вдохновить кампанию солидарности и в итоге
устрашить буржуазные правительства. Это соответствовало ново¬
му советскому взгляду на функции международного пролетариата:
VI конгресс Коминтерна постановил, что он «должен содействовать
успеху социалистического строительства в СССР и всеми средства¬
ми защищать его от нападений капиталистических держав».
Внутри страны кампания была призвана мобилизовать массы,
обеспечить национальное единство и одновременно отвлечь внима¬
ние от экономических трудностей, иными словами, по выражению
Троцкого и Ворошилова, «психологически мобилизовать наших
рабочих»73 Паранойя верхушки, транслируемая печатью, находила
отклик у некоторых людей: «Нужно быть начеку каждую минуту, в
каждом месте, на каждом шагу. Нужно, чтобы эта готовность била в
глаза и пугала наших врагов»74.
В целом, однако, политическая мобилизация не удалась как во
внешнем, так и во внутреннем измерении. Воинственная пропаган¬
да нанесла урон международному положению СССР и его внешней
торговле. В самом Советском Союзе мобилизационная кампания по¬
терпела провал по основным направлениям, если не считать некото¬
рого подъема патриотизма среди молодежи: она привела к углубле¬
нию экономического кризиса, социальной дестабилизации в деревне
(см. гл. 3) и, в конце концов, к массовым репрессиям. В результате
политические и экономические убытки значительно перевесили со¬
мнительные выгоды от кампании.
74

Террористические акты
В то время, когда в советских газетах набирала обороты мили¬
таристская, истерия, в Москве и Ленинграде был совершен ряд тер¬
рористических актов. Как и в период военной тревоги 1923 г., эми¬
грантская монархистская организация Русский общевоинский союз
(РОВС) воспользовалась дипломатическим и политическим кризи¬
сом как удобным моментом для дестабилизации положения внутри
страны. В марте 1927 г., на совещании в Териоки (Финляндия), заме¬
ститель председателя РОВС генерал А. П. Кутепов заявил, что война
с Польшей поможет разжечь в СССР монархистские выступления,
и призвал к диверсиям и терактам против Советов75. Согласно ма¬
териалам последующего расследования ОГПУ, совещание постано¬
вило: «Так как в ближайшее время предстоит военное выступление
держав против СССР [...] 2. К [его] моменту должно быть приуроче¬
но восстание во всех крупных городах Союза... для чего [активным
монархистам] необходимо перебираться на территорию советских
республик с целью организации таких восстаний, и 3. Необходимо
приступить к активному террору против представителей советской
власти, создавая боевые группы»76. Учитывая, что источником яв¬
ляются материалы допросов, трудно сказать, отражает ли данное
утверждение реальные планы террористов или ожидания проводив¬
шего допрос следователя. ОГПУ внимательно следило за ростом тер¬
рористической активности благодаря собственной контрразведыва¬
тельной игре, получившей название «операция Трест» (1921-1927).
Цель операции состояла в том, чтобы выявить, заманить в ловушку и
уничтожить антисоветское монархическое подполье в СССР77.
И вот, 3 и 6 июня боевые группы РОВС совершили два взры¬
ва, один в общежитии ОГПУ на Лубянке, другой в партийном клу¬
бе в Ленинграде. Кульминацией этих атак стало убийство 7 июня в
Варшаве советского посла в Польше П. Л. Войкова. По признанию
самого террориста-монархиста Бориса Коверды, 18-летнего гимна¬
зиста, он выбрал Войкова мишенью лично, без чужого влияния, по¬
скольку в июле 1918 г. тот в качестве председателя Уральского со¬
вета принимал участие в казни Николая II и его семьи78. Советская
печать, разумеется, об этой причине умалчивала. Но теми, кто знал
биографию Войкова, это убийство истолковывалось как возмездие и
было воспринято с удовлетворением79.
Как почти всегда бывает в истории, теракты не дали ожидаемого
террористами результата. Вместо того чтобы разжечь антибольше¬
вистское движение в стране, они спровоцировали правительствен¬
ные репрессии как против подлинных, так и против мнимых вра¬
гов режима.
75

Переход к репрессиям
Совокупность многих факторов предопределила поворот в поли¬
тике правительства. Внутренние угрозы - террористические акты и
пораженческие антисоветские настроения населения (см. гл. 3) - в
сочетании с предполагаемой внешней опасностью - все это умножи¬
ло страхи советских лидеров и подтолкнуло их к массовым репрес¬
сиям. Приказ начать репрессии исходил от Сталина, который в это
время находился на отдыхе в Сочи. 8 июня 1927 г. он получает теле¬
грамму об убийстве Войкова и немедленно пишет ответ Молотову.
Он не тратит и минуты, чтобы найти чистый листок бумаги, и ис¬
пользует оборотную сторону депеши. Ответ написан от руки. Эта
спонтанность, а также хаотичная структура письма свидетельствуют,
что автор, по-видимому, не раздумывал над содержанием, а поддался
захлестнувшим его эмоциям. Читатель может почувствовать, как на¬
растала тревога пишушего. В начале текста Сталин интерпретирует
убийство как английскую провокацию и задается вопросом о влия¬
нии инцидента на международные отношения. Он советует реагиро¬
вать на инцидент с осторожностью, дабы не спровоцировать войну.
(Как это похоже на сталинские страхи в 1941 г.1)
Тон письма меняется во второй части, где следует приказ о начале
арестов. Здесь беспокойство Сталина достигает крещендо. Во-первых,
он предлагает объявить всех монархистов, находящихся в тюрьмах,
заложниками и велит пять-десять человек из них расстрелять. Гнев
его усиливается, и в следующей фразе он приказывает ОГПУ при¬
ступить к массовым арестам всех монархистов, чтобы разделаться с
ними раз и навсегда. Заканчивается послание экспрессивными по¬
вторами: «Всех видных монархистов, сидящих у нас в тюрьме или
в концентрационном лагере, надо немедля объявить заложниками.
Надо теперь же расстрелять пять или десять монархистов, объявив,
что за каждую попытку покушения будут расстреливаться новые
группы монархистов. Надо дать ОГПУ директиву о повальных (sic!)
обысках и арестах монархистов и всякого рода белогвардейцев по
всему СССР с целью их полной ликвидации всеми мерами. Убийство
Войкова дает основание для полного разгрома монархических и бе¬
логвардейских ячеек во всех частях СССР всеми революционными
мерами. Этого требует от нас задача укрепления своего собственно¬
го тыла»80. По всей видимости, начиная писать, Сталин еще не знал,
как закончит письмо. Спокойный тон начала контрастирует с ярост¬
ным окончанием, и в целом импульсивный характер послания не
говорит о наличии у Сталина какого-то продуманного общего плана
действий.
76

Получив сталинскую телеграмму, Политбюро в тот же день при¬
няло соответствующие решения о начале массовой операции и ее
механизме. Среди прочего, Политбюро предоставило сотрудникам
ОГПУ право выносить приговоры, в том числе смертные, во внесу¬
дебном порядке. Протокол гласит:
«1. Постановили: издать правительственное сообщение о послед¬
них фактах белогвардейских выступлений с призывом рабочих и всех
трудящихся к напряженной бдительности и с поручением ОГПУ
принять решительные меры в отношении белогвардейцев.
2.	Издать также особое воззвание ЦК ВКП(б) по этому поводу.
3.	Поручить ОГПУ произвести массовые обыски и аресты
белогвардейцев.
4.	После правительственного обращения опубликовать сообще¬
ние ОГПУ с указанием в нем на произведенный расстрел двад¬
цати видных белогвардейцев, виновных в преступлениях против
Советской власти.
5.	Согласиться с тем, чтобы ОГПУ предоставило право вынесения
внесудебных приговоров вплоть до расстрела соответствующим ПП
[полномочным представителям в регионах] (по усмотрению ОГПУ)
виновным в преступлении белогвардейцам.
6.	Признать необходимым усилить помощь ОГПУ как работника¬
ми, так и материальными средствами [последние выделялись дважды
в июне и июле. - О. Б.]».
Вскоре после этого, 30 июня, ОГПУ также получило право ссы¬
лать семьи расстрелянных81.
9	июня в газетах появилось правительственное обращение «К тру¬
дящимся Советского Союза и всего мира!», в котором правительство
призывало население защитить достижения Октябрьской револю¬
ции. Оно обвиняло английское правительство в лихорадочной под¬
готовке к войне против Советского Союза и в организации много¬
численных террористических актов, поджогов и аварий. Список как
подлинных, так и мнимых диверсий приводился внушительный.
В обращении подчеркивалось, что «все эти покушения не имеют
общественной поддержки в Советском Союзе», и последующие за¬
явления постоянно указывали на помощь крестьян-добровольцев в
уничтожении террористов82. Правительство в обращении возлагало
на ОГПУ миссию очищения страны от внутренних врагов: «шпионов,
поджигателей, убийц, монархистов и белогвардейских преступников
вместе с их пособниками»83. Внешняя угроза служила главным обо¬
снованием начала чисток. Таким образом, мы видим как складыва¬
лась практика, которая станет типичной для массовых операций в
дальнейшем: инициатива Сталина узаконивается тайным решением
77

Политбюро и затем проводится в жизнь правительственным поста¬
новлением и приказом ОГПУ. Политбюро же следило за ходом опе¬
рации и обсуждало ее почти на всех заседаниях в июне-июле 1927 г.84
Итак, ОГПУ, наделенное внесудебными полномочиями, при¬
ступило к массовой операции, начав аресты подозрительных лиц
и вынося приговоры. В печати оно ссылалось на недавние теракты
и предупреждало о существовании заговоров «агентов империа¬
лизма» с целью убийства Бухарина, Рыкова и Сталина. Механизм
операции следовал модели «красного террора» в августе-сентябре
1918г.: первым актом массовых репрессий тогда стал расстрел «залож¬
ников» после покушений на главу петроградской ЧК М. С. Урицкого
и В. И. Ленина85. 8 июня 1927 г. 20 находившихся в заключении
представителей прежней аристократии были расстреляны без суда.
Протокол заседания Политбюро 8 июня никак не объясняет, поче¬
му расстреляли 20 чел., а не 5-10, как распорядился в телеграмме
Сталин.
Сталинская телеграмма Молотову и последующие инструкции
Менжинскому от 23 июня демонстрируют центральную роль гене¬
рального секретаря в начале репрессий. Имелись ли в руководстве
другие мнения по данному вопросу? Увеличение числа расстрелян¬
ных жертв с 10 до 20 может служить признаком одобрения и даже
рвения со стороны сталинских соратников. Тем не менее 9 июня
Молотов в частном письме сообщил Сталину о некоторых дебатах в
Политбюро: «Были сомнения у отдельных товарищей, стоит ли пу¬
бликовать Правительственное] Сообщение], но теперь, кажется,
все согласны, что оно вышло вполне кстати... Необходимо ОГПУ
усилить людьми и средствами, что мы и решили. Принимаем еще
меры по укреплению нашего тыла по разным линиям (улучшение от¬
ношений с Востоком: проверка дел в Закавказье - должен поехать
Серго [Орджоникидзе] туда); намечаем дополнительные меры по
линии ГПУ (обыски, аресты и последующие] расстрелы виновных
белогв[ардей]цев), Военведа и др.»86 По-видимому, иные мнения
действительно существовали, и скоро мы увидим другие свидетель¬
ства разногласий в Политбюро.
Юридической основой механизма репрессий против антисовет¬
ских элементов служила печально знаменитая 58-я статья о «контр¬
революционных преступлениях», унаследованная от Уголовного
кодекса РСФСР 1922 г. и внесенная в Уголовный кодекс СССР
25 февраля 1927 г.87 С 1922 г. определение того, что считать контрре¬
волюционным преступлением, значительно расширилось. Введенные
в действие с 6 июня 1927 г. 14 пунктов ст. 58 определяли такие пре¬
ступления, как организация восстаний, саботаж, шпионаж, агитация,
78

терроризм и недонесение. Пункт 10 - «антисоветская агитация» -
применялся для борьбы со слухами. Из 4,8 млн чел., арестованных
органами безопасности с 1921 по 1938 г., в контрреволюционных пре¬
ступлениях обвинялись 3,3 млн (большинство по ст. 58)88.
Внесудебные полномочия
Наделение ОГПУ внесудебными полномочиями для борьбы с бе¬
логвардейцами, контрреволюционерами и шпионами 8 июня 1927 г.
представляло собой лишь очередной шаг в процессе систематическо¬
го, в разное время частичного или полного, отказа от правовых норм
в период 1917-1941 гг. Во время гражданской войны внесудебная
практика, которая выводила ряд преступлений из сферы полномочий
судов и прокуратуры, упрощая и ускоряя репрессии, воплощалась в
самом названии службы безопасности - Чрезвычайная комиссия - и
являлась нормой. По окончании войны 6 февраля 1922 г. постанов¬
лением ВЦИК была осуществлена трансформация ВЧК в ГПУ, с на¬
мерением перейти к правовым нормам в условиях мирного времени,
и формально прекращены внесудебные репрессии. Но уже спустя
два месяца их снова стали вводить как против политических врагов,
так и против уголовных преступников: 9 марта 1922 г. - против во¬
оруженного бандитизма (иногда этот термин служил эвфемизмом 4
для обозначения крестьянских и национально-освободительных мя¬
тежей); 16 октября - против чекистов, совершивших преступления;
летом власти санкционировали внесудебную (административную)
высылку представителей интеллигенции и антисоветских элемен¬
тов. С. Финкель недавно показал, что полномочия ОГПУ, обычные
для военного времени, на самом деле расширились в мирное время,
учитывая все возрастающее применение внесудебных репрессий
и немногочисленность их противников в руководстве89. В 1924 г., в
ситуации внутренних разногласий между чекистами и судебными
ведомствами, нарком юстиции Д. И. Курский писал: «Полномочия
ГПУ в настоящий момент расширены до предела (право заключать
в лагерь на 3 года всякого “опасного” субъекта, право высшей меры
по целому ряду дел, право чрезвычайных троек по борьбе с банди¬
тизмом и т. д.)». Снова и снова ОГПУ получало право на примене¬
ние внесудебных репрессий, включая смертную казнь: в борьбе с
фальшивомонетчиками - в апреле 1924 г., с контрабандой - в мар¬
те 1926 г., с бурят-монгольскими повстанцами - в декабре 1926 г.,
с вредительством, диверсиями и поджогами в промышленности - в
марте 1927 г.90, наконец, в борьбе против халатного обращения с се¬
кретными документами - в мае 1927 г.91 В обычай вошла регулярная
79

внесудебная высылка «паразитических элементов» (спекулянтов) из
Москвы и других крупных городов92. Даже в мирное время внесудеб¬
ные репрессии, проводимые Особым совещанием коллегии О ГПУ,
или региональными полномочными представителями ОГПУ, или
специальными тройками для рассмотрения политических дел, зани¬
мали центральное место в работе советских органов безопасности и
превратились в способ повседневного функционирования режима93.
Постоянное обращение руководства к этим репрессиям имело ис¬
токи в моделях политического мышления, сформированного в годы
гражданской войны. Такое видение мира не удивительно в ситуации,
когда очаги сопротивления режиму все еще сохранялись на перифе¬
рии. Так, в 1923-1927 гг. части Красной армии и ОГПУ принимали
участие в военных операциях по обеспечению контроля в различных
районах - на Кавказе (восстание в Грузии в 1924 г., Чечня, Дагестан,
Ингушетия, Осетия в 1925 г., Дагестан в 1926 г.), в Средней Азии, в
меньшей мере в Сибири94.
В придачу к расширению полномочий ОГПУ в разгар массовой
операции вновь появились пресловутые тройки. 1 июля прокурор
РСФСР Н. В. Крыленко предложил Политбюро создать чрезвы¬
чайные суды ОГПУ из трех человек, чтобы ускорить рассмотрение
огромного количества скопившихся дел. Показательно, что в сво¬
ей записке Крыленко приводил в пример Особый революционный
трибунал при ВЧК, созданный Дзержинским в 1919-1920 гг. Такие
суды, считал Крыленко, должны решать участь обвиняемых в антисо¬
ветской деятельности, не ограничивая себя никакими юридическими
процедурами:
«2. Приговоры чрезвычайного суда не подлежат ни обжалованию,
ни кассированию и приводятся в исполнение немедленно.
3.	Никакими процессуальными формами чрезвычайные суды не
связаны и вправе по своему усмотрению допускать или не допускать
вовсе допрос или передопрос свидетелей. Каждое дело должно быть
закончено через 24 часа после его поступления в суд.
4.	Обвинения и защиты нет.
5.	...Заседания чрезвычайных судов могут быть открытые или за¬
крытые в зависимости от характера дела по усмотрению ОГПУ.
Думаю, что такая форма расправы обеспечивает целиком необхо¬
димую жесткость репрессии и быстроту производства, дает возмож¬
ность вырвать из рук контрреволюции то орудие, которое она исполь¬
зует сейчас в виде наветов на “бессудность” правительства рабочего
класса»95.
Последний пункт имел в виду жаркие протесты на Западе в свя¬
зи с расстрелом 20 заложников без суда. Расправа шокировала даже
80

таких союзников СССР, как английские социалисты, которые выра¬
зили протест председателю советского правительства А. И. Рыкову98.
Советские государственные деятели - Рыков, Крыленко, да и сам
Сталин97 - делали попытки оправдать расстрелы в интервью ино¬
странным корреспондентам и делегациям. Рыков настаивал на за¬
конности убийства 20 заложников: «Коллегия ОГПУ - это чрез¬
вычайный суд». Крыленко уверял, что «все совершалось в строгом
соответствии с процедурой, установленной советским законодатель¬
ством»98. Правительству приходилось как-то отвечать на возмущение
мирового общественного мнения. Так что предложение Крыленко
имело целью не только упростить и ускорить репрессии, но и «узако¬
нить беззаконие»99. В качестве уступки зарубежному общественному
мнению ОГПУ пришлось продемонстрировать свою приверженность
правовым процедурам в ходе последующих сентябрьско-октябрьских
показательных процессов против шпионов.
Хотя летом 1927 г. ОГПУ не получило официальной санкции на
организацию внесудебных троек, они по умолчанию действовали в
годы нэпа при губернских отделах ОГПУ: например, когда высыла¬
лись представители интеллигенции в 1922 г. и проводилась операция
по разоружению в Дагестане в 1926 г.100 Мы знаем, что в ходе летней
операции 1927 г. тройки были созданы полномочными представи¬
тельствами ОГПУ в Дальневосточной республике 29 июня 1927 г.101
и в Белоруссии. Заместитель начальника контрразведывательного
отдела ОГПУ Р. А. Пилляр сообщал Менжинскому из Белоруссии:
«В прошлую субботу провел первое заседание судебной тройки.
Приговорил к высшей мере 29 человек. Протокол и дела отправил в
ГПУ с курьером. Утвердили все приговоры кроме одного. Протокол
прошел через аппаратную тройку... Такую процедуру можно бы и от¬
менить, так как мы вполне способны взять ответственность за меру
наказания на себя». Во время летней операции 1927 г. органы ОГПУ
на местах понимали, что к ним возвращается власть самостоятельно
выносить и исполнять приговоры, как в эпоху ЧК102. Масштабы вне¬
судебных казней, отметил С. Уиткрофт, в 1927 г. возросли, особенно
в таких потенциально мятежных регионах, как Сибирь и Северный
Кавказ103. ОГПУ получило внесудебные полномочия еще раз в октя¬
бре 1927 г. во время операции против частных торговцев, а затем в пе¬
риод «чрезвычайных мер» зимой 1927-1928 гг.104 Апрельский пленум
ЦК 1928 г. отменил «чрезвычайные меры», включая тройки, однако
в октябре 1929 г. их снова ввели в ряде областей в связи с раскула¬
чиванием105. Как инструмент внесудебных репрессий тройки восста¬
навливались повсюду, за исключением Центральной России, после
полугодовой паузы осенью 1933 г., затем весной 1935 г. и, наконец,
81

в июле 1937 г. - уже в качестве оружия Большого террора. Помимо
этих троек, в 1934 г. после убийства С. М. Кирова НКВД предоста¬
вили и другие внесудебные полномочия, например право высылать
и расстреливать людей без надлежащих процедур, что, по сути, реа¬
лизовало предложения Крыленко 1927 г. Таким образом, в 1920-
1930-е гг. можно наблюдать повторяющуюся модель отмены и воз¬
вращения ОШУ внесудебных полномочий в отношении опреде¬
ленных групп лиц и правонарушений106. Летняя массовая операция
1927 г. оказалась частью этого процесса. На его непоследователь¬
ность в 1927 г., помимо внутренних разногласий между чекистами и
«судейскими», могло повлиять также международное давление, ко¬
торое заставляло власти прикрывать произвол ширмой законности,
как мы увидим на примере осенних показательных процессов против
«шпионов».
Интересно, как руководство оправдывало необходимость репрес¬
сий. В публичных заявлениях Сталин, подобно Робеспьеру, изобра¬
жал репрессии необходимой мерой самозащиты, одним из инстру¬
ментов укрепления СССР, впрочем, наряду с другими средствами:
кампанией солидарности за рубежом, повышением бдительности
среди населения, проведением военной реформы и ликвидацией вну¬
трипартийной оппозиции: «Задача состоит в том, чтобы укреплять
наш тыл и очищать его от скверны, не останавливаясь перед распра¬
вой над “светлейшими” террористами и поджигателями наших фа¬
брик и заводов, ибо оборона нашей страны невозможна без крепкого
революционного тыла»107. В секретной переписке с Молотовым он
приводил те же доводы, настаивая на удалении лидеров внутрипар¬
тийной оппозиции из ЦК: «Чтобы укрепить тыл, надо обуздать оппо¬
зицию теперь же, немедля»108. Созвучность публичных и приватных
высказываний в данном случае может говорить в пользу искренности
этой сталинской позиции. Как подчеркивал Пол Холландер, необхо¬
димость легитимировать политическое насилие в глазах общества
возрастает в эпоху массовой политики и больших регулярных армий,
набираемых по призыву. Чаще всего для легитимации политического
насилия используются национализм и некая высшая цель (в нашем
случае патриотизм и социалистический проект), с одной стороны, и
самозащита и обвинения в коварных заговорах - с другой109. Важным
условием применения избыточного государственного насилия явля¬
ется чрезвычайность ситуации или просто представление текущего
положения как чрезвычайного.
Советский режим, основанный на принципе классовой борьбы,
являл пример того, как внесудебное насилие, по умолчанию мера
временная и исключительная, институционализировалось в качестве
82

регулярного способа правления в мирное время. Постоянное исполь¬
зование внеправовой практики и других методов военного времени в
советской политике указывает на модель «чрезвычайщины» как ос¬
новной элемент технологии сталинской власти в отношениях с обще¬
ством. Собственно, режим чрезвычайного положения стал модусом
власти.
Приостановка действия правовых процедур издавна составляет
основу политики, которой Джорджо Агамбен дал название «чрез¬
вычайное положение», - когда правительство перед лицом экс¬
тремальной ситуации считает следование закону слишком долгим
и обременительным делом. Чрезвычайное положение - l’etat de
siege (Франция), military order (США), martial law (Соединенное
Королевство) - по определению связано с войной. Оно появилось
во время Французской революции, однако после 1791 г. отделилось
«от военных условий, которые его породили, и стало использоваться
в качестве экстраординарной полицейской меры для борьбы с вну¬
тренними... беспорядками, тем самым превращаясь из реального, то
есть военного, чрезвычайного положения в фиктивное, или поли¬
тическое». С течением времени область применения чрезвычайного
положения расширялась от французских военных крепостей до му¬
ниципалитетов в глубоком тылу; потом военная политика проник¬
ла в гражданскую сферу и в мирное время; в конечном счете, когда
чрезвычайное положение было введено во Франции в январе 1924 г.,
чтобы спасти франк, военная необходимость уступила место эконо¬
мической. В годы Первой мировой войны чрезвычайное положение
объявлялось в большинстве воюющих стран. После войны вслед¬
ствие разрастания аппарата исполнительной власти чрезвычайные
«инструменты управления стали постоянными институтами мирно¬
го времени» - и не только в России. Таким образом, установление
чрезвычайного положения в период между двумя мировыми война¬
ми представляло собой общеевропейский феномен. Но страны после¬
военной Европы пользовались военными методами в ограниченных
пределах, тогда как советский режим классовой борьбы демонстри¬
ровал пример институционализации временного и исключительного
внесудебного насилия как технологии управления.
Мишени массовой операции
Итак, репрессии начались с расстрела аристократов и быстро рас¬
пространились на все общество. Мишенями массовой операции, со¬
гласно сталинским инструкциям от 8 июня, являлись «монархисты»
и «белогвардейцы», но это не значит, что преследованиям подвер¬
83

гались только члены монархических организаций и бывшие белые
офицеры110. В число сосланных «белогвардейцев», например, попала
несчастная Л. В. Кирьякова, хозяйка литературного салона в Омске
при Колчаке (вместе с 18-летней дочерью)111. Продолжая мыслить
категориями гражданской войны даже в 1930-е гг., сталинисты на¬
клеивали ярлык «белогвардейцев» на любых врагов или нелояльных
лиц112. Они по-прежнему видели себя в состоянии жестокого проти¬
востояния с населением. Кстати, термин «массовая операция» тоже
пришел из времен гражданской войны.
А.	М. Плеханов поясняет, что массовые аресты представляли со¬
бой своего рода «невод», закидывавшийся в надежде среди случайных
«рыбешек» поймать и «большую рыбу» (настоящих шпионов, дивер¬
сантов и других противников советской власти). Они также служи¬
ли средством «получить дополнительные данные об антисоветских
группировках и шпионских организациях, проверить правильность
агентурных сведений», провести «широкую вербовку новой агенту¬
ры» среди арестованных113. Приступая к операции, Менжинский,
чтобы подстраховаться, затребовал инструкции насчет того, кого
именно и в каком количестве арестовывать, сколько человек расстре¬
лять. 19 июня он обратился к Сталину и Политбюро: «ОГПУ пред¬
полагает число расстрелянных ограничить сравнительно небольшой
цифрой, передавая дела главных шпионских организаций в гласный
суд»114. Сталин в своем ответе расширил круг мишеней и выразил по¬
желание, чтобы органы безопасности разыскивали английских аген¬
тов: «Мое личное мнение: 1) агенты Лондона сидят у нас глубже, чем
кажется, и явки у них все же останутся; 2) повальные аресты следует
использовать для разрушения английских шпионских связей, для
завербовывания новых сотрудников из арестованных по ведомству
Артузова [контрразведка. - О. В.] и для развития системы доброволь¬
чества среди молодежи в пользу ОГПУ и его органов; 3) хорошо бы
дать один-два показательных процесса по суду по линии английского
шпионажа, дабы иметь официальный материал для использования в
Англии и Европе... 6) обратить особое внимание на шпионаж в воен-
веде, авиации, флоте»115. Таким образом, помимо «белогвардейцев» в
число объектов операции вошли шпионы. Вкупе с «вредителями» в
промышленности (эта категория уже называлась в послании Сталина
ОГПУ от 13 января 1927 г.116) в результате сложился весь основной
набор сталинских химер. Именно Сталин был тем лидером, который
определял категории врагов.
С 1927 г. шпионаж (так же как и «вредительство») стал постоян¬
ным пунктом повестки дня в Политбюро и ОГПУ. Общее число лиц,
обвиняемых в шпионаже, выросло с 3 670 чел. в 1926 г. до 5 985 чел.
84

в 1927 г.117 Чтобы придать репрессиям видимость законности, удов¬
летворить мировое общественное мнение и подогреть негодование в
советском народе, были организованы несколько показательных про¬
цессов против шпионов, на которых присутствовал дипломатический
корпус. Исполняя волю Сталина, ОГПУ провело три показательных
процесса. Первый - в Ленинграде по делу шпионской организации из
26 бывших морских офицеров во главе с неким А. И. Гойером118, когда
9 чел. получили приговоры к смертной казни и 13 - к тюремному за¬
ключению. Второй, против группы членов РОВС, совершивших ряд
взрывов в июне 1927 г., тоже прошел в Ленинграде 23-24 сентября119.
Третий показательный процесс против мнимых английских шпионов
устроили в Москве 21-24 октября120. Некоторые смертные приго¬
воры на этих процессах вынесло до суда Политбюро121. Увеличение
числа процессов от одного-двух, как распорядился Сталин, до трех,
так же как и числа расстрелянных 8 июня с 5-10 до круглой цифры
20, опять-таки демонстрирует рвение ОГПУ и формирование модели
перевыполнения указаний вождя. Газеты ежедневно освещали про¬
цессы во всех подробностях, внося свою лепту в длившуюся целый
год антианглийскую кампанию.
Провинциальные чекисты следовали примеру центра: «Если во
втором полугодии 1926 года местные [сибирские] чекисты не заве¬
ли ни одного “шпионского” дела, то с 1927 года полпредство [ОГПУ]
исправно фабриковало дела о шпионаже, мало задумываясь о прав¬
доподобии наспех сочиняемых материалов... например, дело ссыль¬
ного А. П. Починкова в июне и бывшего шахтера М. Ф. Романова
в сентябре 1927 года»122. В июне 1927 г. Одесское ГПУ арестовало
12 рабочих индоевропейского телеграфа за шпионаж в пользу Англии,
а затем 10 румынских, 7 польских шпионов и по одному немецкому и
итальянскому. В январе 1928 г. в Одесской губернии было арестовано
100 чел. за шпионаж в пользу Румынии и 58 польских шпионов123.
Расширение репрессий
В отличие от других операций 1920-х гг., направленных про¬
тив отдельных групп населения: нэпманов, интеллигенции, горцев
Дагестана, хулиганов, - летняя массовая операция 1927 г. распро¬
странялась на широкий спектр политических противников. Начались
аресты с «бывших людей» - дворян, бывших белых офицеров, поме¬
щиков, священников, - но вскоре в круг жертв попали казаки, пред¬
ставители старой интеллигенции124 и крестьяне. Английский консул
в Ленинграде Томас Престон докладывал: «Недавние аресты не огра¬
ничиваются каким-либо отдельным классом или частью населения.
85

Буржуа, офицеры старого режима, домашняя прислуга, консьержи,
члены коммунистической партии, даже сами агенты ОГПУ страдают
в равной мере... Производя повальные аресты, ОГПУ надеется, что
среди множества заключенных найдется кто-то, кого строгости совет¬
ского тюремного режима заставят дать информацию, ведущую к рас¬
крытию какого-нибудь организованного антисоветского заговора»125.
Усиливая репрессии, органы безопасности арестовывали пред¬
ставителей православного, католического и мусульманского духо¬
венства, бывших членов «антисоветских» партий. Казаки служи¬
ли особой мишенью операции на Северном Кавказе и в Сибири126.
В конечном счете жертвами операции становились любые «антисо¬
ветские элементы», которых власти считали потенциально опасны¬
ми. Но самую большую группу среди них составляло крестьянство -
по словам В. П. Данилова, около девяти десятых репрессированного
контингента. Инструктируя начальство губернских отделов ОГПУ 6
июля, Ягода приводил в качестве причины операции против контр¬
революции в деревне пораженческие настроения: «В ряде райо¬
нов Союза, особенно на Украине, Северном Кавказе и в Белорусии,
Закавказье и на Дальнем Востоке, мы имеем в деревне некоторые эле¬
менты, на которые зарубежная контрреволюция сможет опереться в
момент внешних осложнений... За самое последнее время, в связи с
чрезвычайно обострившимся международным положением Союза,
как в отмеченных районах, так и в прочих местностях Союза, заре¬
гистрирована массовая пораженческая агитация и призывы, в случае
войны, к дезертирству, а равно к избиению коммунистов и сторонни¬
ков Соввласти»127.
Эта инструкция ОГПУ № 131 предписывала подавлять растущую
активность кулаков, белогвардейцев, петлюровцев, бывших членов
антисоветских партий, духовенства, а также всех, кто агитирует за по¬
громы, крестьянские союзы и пораженчество126. В данном контексте
главной целью являлось уничтожение потенциальной «пятой колон¬
ны» за воображаемыми линиями фронтов грядущей войны.
Судя по имеющимся документам, ОГПУ арестовало слиш¬
ком много людей, и множество дел оставались нерассмотренными.
Рабоче-крестьянская инспекция (Рабкрин), обследуя работу су¬
дебных ведомств в 1927 г., докладывала о «тюремном кризисе»129 -
тюрьмы были переполнены, суды перегружены. Иностранные на¬
блюдатели сообщали в начале июня: «Только за последние несколько
дней ЧК арестовала [в Москве] более 2 000 человек и не знает, куда
их девать, так как тюрьмы полны»130. Поэтому 30 июня Политбюро
решило остановить массовую операцию и сосредоточить усилия на
следствии по делам тех, кто уже арестован. «Представленные нам
86

цифры [арестованных] считать сильно преувеличенными [в значе¬
нии “чрезмерными" - О. £.]», - постановило оно131. В виде исключе¬
ния Политбюро разрешило продолжить аресты наиболее активных
элементов в Грузии, где только что, 28-29 июня, арестовали и при¬
говорили к смерти пятерых командиров закавказской Красной армии
по обвинению в подготовке мятежа с целью убрать всех сталинистов
из закавказского правительства132. Решение о приостановке массовой
операции может свидетельствовать о существовании в Политбюро
более умеренных взглядов на мобилизацию и репрессии. Тем не ме¬
нее, то ли из-за немногочисленности умеренных членов Политбюро,
то ли из-за слабости контроля со стороны центра вообще, это реше¬
ние не было осуществлено.
1	июля ОГПУ представило Молотову весьма фрагментарные дан¬
ные о ходе операции: с мая 1927 г. 350 чел. арестованы в Азербайджане:
с января 1927 г. 614 чел. арестованы и 242 чел. сосланы в Грузии;
30 чел. - в Армении, где ОГПУ планировало арестовать в июле еще
200-250 чел.133 В Самаре 6 июня подверглись аресту 62 чел.
В Сибирском крае 15 июня были проведены 556 обысков и аре¬
стованы 166 чел. Несмотря на решение Политбюро, аресты в июле
продолжались не только в Грузии, но и на Украине, Северном
Кавказе, в Закавказье, Белоруссии и на Дальнем Востоке. По данным
А.	М. Плеханова, на Северном Кавказе к 28 июля чекисты произвели
1 519 арестов и 1 500 обысков; в Белоруссии - 602 ареста и 830 обы¬
сков, главным образом в селах, которые не так давно находились в
немецко-польской оккупации. На Украине арестовали 1 225 чел.134
Основанием продолжения репрессий по-прежнему служила воен¬
ная угроза. Например, Е. Г. Евдокимов, полномочный представитель
ОГПУ в Северо-Кавказском крае, прося крайком партии 8 октября
утвердить смертные приговоры 79 «белогвардейцам» в Шахтинско-
Донецком округе, подчеркивал, что эти казаки станут «реальной
силой против нас в случае международного конфликта» и поэтому
«очень важно их уничтожить». Как отметил С. Уиткрофт, «подобный
подход будет характерен для позиций и аргументов, которые вновь
возникнут в 1937-1938 гг.» Свой запрос Евдокимов оформил в виде
так называемого альбома, куда, ради упрощения процесса судопро¬
изводства, наклеивались фотографии обвиняемых с перечислением
предъявленных им обвинений135. «Альбомный метод» применялся и
позже в 1930-е гг.
О	результатах летней операции докладывали довольно туман¬
но: «Пораженческая и антисоветская агитация ослабла»136. Доклад
Р. А. Пилляра Менжинскому 13 июля 1927 г. не указывал ни одной
цифры, но изобиловал такими словами, как «некоторая чистка»,
87

«определенный удар», «ряд групп»: «3. Операция произвела некото¬
рую чистку от антисоветского элемента, нанесла определенный удар
антисоветской общественности... 4. Операция вызвала определен¬
ный подъем среди рабочих, красноармейцев, лояльно настроенных
служащих, а также в советских слоях деревни... Операция выяви¬
ла ряд контрреволюционных групп, как в городе, так и в деревне...
Антисоветская общественность в городе, сочетая в своей работе [ле¬
гальные и нелегальные] методы, устремляется в деревню... Операция
была экзаменом для ОГПУ и пограничных войск. Ребята держались
превосходно... Печально лишь то, что в первые дни войны поляки их
перебьют...»137
Этот доклад и приказ Ягоды от 2 июля 1927 г. свидетельствуют,
что ОГПУ не удалось вскрыть подозреваемые чекистами связи между
контрреволюционными организациями внутри страны и иностран¬
ными разведками, зато оно сумело завербовать новых осведомителей.
Тут Ягода послушно следовал сталинской инструкции. В письме от¬
делам ОГПУ от 5 июля он признал, что массовая операция «ударила
по старому контрреволюционному активу», но не выявила молодое
антисоветское подполье. Он призвал прилагать больше усилий для
обнаружения подрастающих кадров монархистов и террористов138.
Менжинский в своей докладной записке в Политбюро от 19 июля
1927 г. подытожил: «Операция по белогвардейско-монархическим
кругам была сравнительно скупа. Некоторые монархические группы
активного характера были обнаружены на территории Белорусского
военного округа, в Смоленске, Москве, Ленинграде и пр.»ш
В распоряжении историков имеются очень ограниченные данные
об общем количестве арестованных и расстрелянных во время этой
массовой операции. Возможно, такие данные содержались в докладе
Менжинского Политбюро 21 июля 1927 г„ но автору не удалось по¬
лучить доступ к этим материалам в архиве ФСБ. В. К. Виноградов,
который, судя по всему, видел какие-то материалы, говорит о не ме¬
нее чем 20 тыс. обысков и 9 тыс. арестов только за июнь140. В Москве
ходили слухи, будто в июне там были арестованы 4 тыс. чел., англий¬
ская миссия называла такое же число по Ленинграду141. Норвежский
посол Урбюе, хороший аналитик, сообщал о 10-12 тыс. арестованных
в июне. Они с Т. Престоном писали также о многочисленных домаш¬
них обысках без ареста, видимо, производившихся в погоне за следа¬
ми антисоветских заговоров: «У моего приятеля обыскали квартиру,
но обыскивающие были утомлены и невнимательны - они делали
обыски несколько ночей подряд»142. Пораженческая агитация тогда
«часто фигурировала среди обвинений, влекущих за собой смертный
приговор»143.
88

Если прибавить приблизительно 10 тыс. арестованных в июне
к 3 345 чел., которых, согласно данным Плеханова, арестовали на
Украине, Северном Кавказе и в Белоруссии в июле, получится, что
в ходе операции всего за два месяца было произведено не менее
13 345 арестов. Судя даже по таким явно не полным данным, аресто¬
ванных во время этой летней операции оказалось почти вдвое больше,
чем 7 086 крестьян, подвергшихся аресту в результате «чрезвычай¬
ных» мер в январе-апреле 1928 г. Жертвы летней операции состави¬
ли по меньшей мере шестую часть от общего числа людей, которых
ОГПУ арестовало в 1927 г. - из них 64 % по политическим делам144.
Согласно другому источнику, ОГПУ совместно с судебными органа¬
ми в 1927 г. обвинили 21 375 чел. в контрреволюционных преступле¬
ниях и 5 985 чел. в шпионаже145. Если допустить, что все 13 345 чел.,
арестованных в ходе операции, обвинялись в политических престу¬
плениях, то это будет почти половина от общего числа политических
обвинений в 1927 г. (27 360). Мы не знаем, сколько человек при про¬
ведении операции было расстреляно, однако общее число смертных
приговоров в 1927 г. (2 363) выросло более чем вдвое по сравнению
с предыдущим годом146. Географически операция охватила всю стра¬
ну. Она произвела сильное впечатление на население обеих столиц,
Украины, средней полосы России, северо-запада, Кубани, Дагестана,
Грузии, Сибири и Дальнего Востока.
Значение операции
Даже неполные данные показывают, что летняя массовая опера¬
ция представляла собой существенный шаг вперед в общем усилении
репрессий в тот период. По масштабам она превосходит предыдущие
операции 1920-х гг., обычно затрагивавшие не более 2 400 жертв, и
демонстрирует новую для мирного времени репрессивную прак¬
тику расправы с большими и весьма расплывчато определенными
группами населения. За летней операцией последовала октябрьская
операция против частных торговцев, которые предлагали крестья¬
нам более высокие цены за хлеб и кожи и тем самым «срывали» го¬
сударственные заготовки. Она тоже осуществлялась с применением
внесудебных методов и продолжалась до весны; ее результатом стали
7 894 ареста. Другая волна репрессий, включавших внесудебные ме¬
тоды, прошла зимой 1927-1928 гг. во время «чрезвычайной» кампа¬
нии хлебозаготовок в деревне. Тогда, помимо ареста 7 086 крестьян,
сняли с должностей и отдали под суд тысячи колеблющихся или не¬
покорных местных партийных работников, в частности 1 157 чел. в
Уральской области147. Всего с декабря 1927 г. по апрель 1928 г. было
89

арестовано приблизительно 16 тыс. чел.148 Итак, в сравнении с эти¬
ми цифрами и в контексте последующих эпизодов государственно¬
го насилия можно заключить, что летом 1927 г. наблюдался один из
первых примеров сталинских массовых операций как «рассеянного»
политического террора, направленного против весьма широких слоев
советского населения, считавшихся нелояльными.
Летняя волна террора многими чертами предвосхищала государ¬
ственные репрессии 1930-х гг.: превентивным характером мер, цен¬
тральной ролью Сталина, сопровождающей террор массовой поли¬
тической мобилизацией, внесудебной практикой, спектром мишеней,
перевыполнением сталинских распоряжений. Аналогично «спуско¬
вым крючком» для начала репрессий служило убийство партийно¬
го деятеля. Вдобавок мы видели, что уже тогда порой в ходе пере¬
говоров центральных и местных властей заранее устанавливались
квоты на аресты: примером может служить вышеупомянутый план
арестов в Армении. Квоты на репрессии будут обычной практикой в
годы Большого террора. Таким образом, политические массовые ре¬
прессии уже в 1927 г. стали главным компонентом укрепляющейся
сталинской диктатуры.
Эпизод 1927 г. также выявляет ощущение угрозы иностранной
интервенции как один из решающих мотивов репрессивной так¬
тики не только во времена Большого террора, когда внешние угро¬
зы были очевидны, но и в 1920-е гг., когда они существовали лишь
в воображении. Хотя некоторые ученые игнорируют роль внеш¬
ней опасности как важнейшего фактора в политике репрессий149,
большинство признает этот элемент150. О. В. Хлевнюк показал, что
главной движущей силой Большого террора 1937-1938 гг. служил
страх руководства перед внутренней «пятой колонной», якобы го¬
товой поднять голову в случае интервенции151. Марк Харрисон не¬
давно привел новые аргументы в пользу того, что волны репрессий в
1930-е гг. имели прямую связь со сталинской боязнью войны152.
События 1927 г. лишний раз демонстрируют, как глубоко страх уко¬
ренился в сознании советских политических лидеров и руководите¬
лей органов безопасности и насколько мощное влияние он оказывал
на их политику. Механизмы массовой операции 1927 г. и сталинские
обоснования ее необходимости представляют дополнительное тому
доказательство и помогают уяснить подоплеку феномена советского
террора.
Одним из результатов перехода большевиков к репрессивной по¬
литике стал болееформализованныйирегулярныйнадзорзадеревней:
количество и размеры обзоров о настроениях росли, внимание в них
все сильнее сосредоточивалось на политических, а не экономических
90

сведениях. Дзержинский еще в 1919 г. требовал от ВЧК «проникать в
деревню» и собирать информацию, чтобы вовремя сигнализировать
об опасности повстанческих движений153. В 1920-е гг. умонастроение
деревни постоянно было в центре внимания О ГПУ. Чекисты требо¬
вали выделения все больших ресурсов: «...При слабости Советской
власти в деревне важнейшая задача О ГПУ - предотвращение восста¬
ний на селе - не может быть выполнена без достаточной агентуры в
наиболее опасных местах» (1925 г.)154. Накопленный опыт и допол¬
нительные ресурсы позволили усовершенствовать механизмы над¬
зора в 1927 г. Партийные органы действовали в направлении сбора
информации о настроениях параллельно ОГПУ. Ощущение опасно¬
сти извне и неуверенность в поддержке населения внутри заставили
руководство пойти на следующий шаг в усилении надзора. 14 июня
информационный отдел ЦК ВКП(б) потребовал от национальных,
областных, краевых и городских партийных информационно-стати¬
стических отделов наладить поставку в ЦК еженедельных подробных
отчетов о настроениях: «В связи с последними международными и
внутренними событиями: разрыв с Англией, убийство Войкова, уси¬
ление антисоветских групп внутри СССР и т, п., информационно¬
статистические отделы должны немедленно принять меры к улучше¬
нию учета и быстрой обработке всех материалов, характеризующих
настроения широких масс рабочих и крестьян, их предложения, а
также факты недовольства, конфликтов и т. п. Поступающие за по¬
следнее время в ЦК материалы, как правило, запаздывают, неполно
характеризуют настроения широких масс... Принять меры к наиболее
быстрому, полному и систематическому информированию ЦК о на¬
строениях рабочих и крестьян, используя для этого материалы, по¬
ступающие из парткомов, профсоюзов, ОГПУ и др. органов, а также
подаваемые на собраниях докладчикам записки, неопубликованные
письма селькоров и рабкоров... и т. п. Ввиду особого значения, кото¬
рое придает в настоящее время этим материалам ЦК, предлагается
вам высылать [их] в ЦК периодически по мере накопления фактов и
обработки их, делать каждую неделю краткую сводку фактов о на¬
строениях рабочих и крестьян в вашей организации. О всех наиболее
крупных событиях и конфликтах высылать [сообщения] немедлен¬
но... Зав. Инф. отделом ЦК Рошаль»155.
Видимо, из-за поступающих сообщений о пораженчестве
27 июня вдогонку пошло требование Рошаля и секретаря ЦК Косиора
к партийным органам представить не позднее середины июля тема¬
тические закрытые письма о реакции населения на обращение пра¬
вительства от 1 июня с призывом защищать страну от возможного
нападения.
91

Вследствие нарастающей нервозности в Кремле надзор в 1927 г.
перешел на новую ступень. Число осведомителей на селе, в ос¬
новном из местной интеллигенции, к январю 1928 г. возросло до
8 596 чел.156 Кроме того, дабы исключить растерянность при опреде¬
лении объектов массовой операции в деревне, в 1927 г. ОГПУ присту¬
пило к предварительной каталогизации «антисоветских элементов»
села. Это стало дальнейшим развитием системы учета неблагона¬
дежных, заведенной как минимум с 1921 г., когда начали составлять¬
ся списки определенных категорий населения: нэпманов, интелли¬
генции, белогвардейцев или бывших служащих царской полиции.
На Украине были зарегистрированы 1 394 бывших повстанца и
5 700 участников «политического бандитизма». Общее число по¬
ставленных на учет увеличилось в 1927 г. от 30 тыс. до почти 72 тыс.
чел.157 и в 1930-е гг. достигло 10-15 % всего взрослого населения
СССР158. Один местный отдел ОГПУ рапортовал: «[Мы] взяли на
учет подозрительные элементы, чтобы в случае чего иметь их в виду
в будущем»159. С помощью подобного учета органы безопасности го¬
товились к быстрому и целенаправленному проведению арестов, ког¬
да возникнет необходимость. Таким образом, в 1920-е гг. постепенно
складывалась система надзора, учета неблагонадежных и репрессий
как методов власти.
Реакция на репрессии
Массовая операция, естественно, породила пессимизм во всех
слоях общества. В Ленинграде воцарился страх и среди рабочего
класса, и среди «несчастной интеллигенции»160. Причину многих
арестов подозревали в нелояльных высказываниях в личных пись¬
мах, которые просматривало ОГПУ161. Впервые люди стали догады¬
ваться, что чекисты читают их частную корреспонденцию, в 1924 г.,
а в 1927 г. об этом знали уже почти все. Никто не чувствовал себя в
безопасности, поскольку никто не сомневался, что «органы» пойдут
на любую провокацию, чтобы обвинить неугодных лиц в контрре¬
волюционном заговоре162. Шведский дипломат в июне сообщал из
Москвы: «Характеризуя здешнюю ситуацию в настоящее время, я
сказал бы, что наиболее типичная ее черта - страх: страх правитель¬
ства перед будущим и перед последствиями политики, которая нача¬
ла проводиться против СССР; страх арестованных, которые, будучи
более или менее невиновными, в тюрьмах ждут приговора или просто
ждут, без всякого приговора; страх еще не арестованного населения...
страх всех работников потерять место и кусок хлеба из-за финансо¬
вых трудностей; страх крестьян перед возможной войной и, наконец,
92

страх ОГПУ не раскрыть всех заговоров, воображаемых и реальных...
Словно большая черная туча, страх навис надо всем обществом, па¬
рализуя всё»163.
В реакции сельского населения на массовую операцию отразились
менталитет гражданской войны и глубокий социальный конфликт в
деревне. Многие, разумеется, испугались: «Жить в настоящее время
стало страшно, каждую ночь ждешь, что придут и арестуют». Другие
разъясняли, что коммунисты, ожидая бунта в случае войны, заблаго¬
временно арестуют людей на селе164. На Северном Кавказе некоторые
представители областного руководства выступали против массовой
операции: они боялись, что аресты снова обозлят воинственных гор¬
цев, усмиренных совсем недавно165.
С другой стороны, государственные репрессии получали одобре¬
ние многих людей, особенно тех, кто выиграл от передела земли и
боялся мести кулаков: «Прежде чем идти воевать на фронт, внача¬
ле нужно будет перерезать чуждый элемент, а то он перережет наше
семейство [в наше отсутствие]»166. Свидетельством напряженности,
порожденной в обществе гражданской войной, служили призывы
к ОГПУ усилить надзор и репрессии. Еще до операции, в феврале,
селькор из деревни Карповка Черниговского округа, например, тре¬
бовал «в случае войны уничтожить нэпманов, кулаков и всех вну¬
тренних врагов»167. Учитель Савельев и крестьянин Жучков из де¬
ревни Шестаково Волоколамского уезда предлагали: «Учитывая
осложнение международного положения и появление разных терак¬
тов на наших полномочных коммунистов, мы, члены ВКП(б), просим
вас направлять самые жестокие революционные меры по подавлению
отдельных элементов контрреволюционных поползновений внутри
нашей страны. Мы желаем, чтобы ОГПУ еще с большей жестокостью
усилило надзор в крупных промышленных центрах нашего Союза.
По Москве и Ленинграду нужно очень часто проверять публику -
кто где живет, что делает, и т. д.»168
Ожесточенние времен гражданской войны не было забыто.
Руководители на местах жаждали превентивных чисток, а их пред¬
полагаемые жертвы планировали упреждающие удары: крестьяне де¬
ревни Орловка Томского округа в ответ на слухи о намерении мест¬
ных коммунистов перебить всех зажиточных сельчан сговаривались
не ждать пассивно смерти, а первыми перерезать всех коммунистов
в деревне169. Русские переселенцы-бедняки на Северном Кавказе
слали в ОГПУ индивидуальные и коллективные просьбы об усиле¬
нии репрессий против казаков170. В 1925-1927 гг. ОГПУ то и дело
отмечало призывы бедноты «расстрелять постепенно всех учтенных
внутри страны явных врагов, дабы в дальнейшем обеспечить тыл»171.
93

Конечно, офицеры ОГПУ могли добавлять подобные заявления в
свои справки, чтобы продемонстрировать легитимность и необхо¬
димость репрессивной политики. Но материалы ОГПУ подтвержда¬
ются свидетельствами иностранных дипломатов и письмами от от¬
дельных граждан в газеты и властям. Социальная напряженность в
деревне после гражданской войны, положившей начало бесконечной
вендетте, намеренно нагнеталась большевиками. Угроза войны вос¬
кресила старые счеты.
Итак, в июне 1927 г. страна находилась в кризисе: террористи¬
ческие акты, массовые репрессии, военная истерия в печати, не¬
хватка продовольствия, политическая борьба внутри самой партии.
Впрочем, некоторые руководители, видя, что угроза интервенции
не реализовалась, а также негативные экономические последствия и
дипломатическое напряжение, поняли, что необходимо разрядить ат¬
мосферу. В июле попытки отступления предприняли Г. В. Чичерин,
Н.	И. Бухарин и А. И. Рыков.
Шаг назад
Первый импульс к изменению политики исходил от Г. В. Чичерина.
В прошлом он много сделал, чтобы нормализовать отношения с ка¬
питалистическим миром: высшей властью в международных делах,
однако, обладал не его НКИД, а Политбюро. Кроме того, отношения
между Коминтерном, ОГПУ и НКИД не отличались согласованно¬
стью. Политбюро, Коминтерн и ОГПУ нередко действовали за рубе¬
жом в обход НКИД172.
Протестуя против пропагандистской истерии в СССР, Чичерин
предъявил ультиматум. 3 июня 1927 г. он написал с немецкого курор¬
та председателю Совнаркома: «Компартия относится самым легко-
мысленным образом к СССР, как будто он ей не нужен. Теперь, когда
ради существования СССР надо укреплять положение прежде все¬
го в Берлине, ИККИ не находит ничего лучшего, как срывать нашу
работу выпадами против Германии, портящими все окончательно.
Я еду в Москву, чтобы просить об освобождении меня от должности
Наркоминдела»173.
По прибытии (около 19 июня) Чичерин выступил на объединен¬
ном заседании Политбюро и правительства. Он критиковал совет¬
скую политику эскалации международной напряженности: «СССР
угрожает не столько война, сколько политическая изоляция и эко¬
номическая блокада». Подрывная деятельность Коминтерна, кото¬
рая привела к разрыву с Великобританией, пагубна для междуна¬
родного сотрудничества, говорил Чичерин, расстрел заложников и
94

вал репрессий в СССР вызвали широкое осуждение за рубежом. Он
предложил прекратить репрессии и изменить политику Коминтерна,
чтобы ослабить напряженность в отношениях с Великобританией и
Польшей174. .Хотя позже в августе генсек подверг Чичерина критике
за «примиренческую» позицию175, в конце июня в отсутствие Сталина
предложения Чичерина с некоторыми поправками были одобрены176
и, вероятно, повлияли на решение Политбюро о прекращении массо¬
вой операции. Пусть временно, но прагматические интересы государ¬
ства получили приоритет перед политикой Коминтерна. Стали пред¬
приниматься дипломатические усилия, направленные на смягчение
чрезвычайно напряженных отношений с Польшей. Советы пошли на
некоторые уступки в деле Б. Коверды, убийцы Войкова, с условием,
что Польша примет меры против антисоветских эмигрантских орга¬
низаций, действующих с польской территории177. Позднее, в апреле
1928 г., Политбюро перестроило свои отношения с Коминтерном и
ограничило его деятельность178.
Добивались нормализации также Бухарин и Рыков, требуя оста¬
новить мобилизационную кампанию и военную истерию. 4 июля
1927 г. Политбюро велело печати поменьше писать о приготов¬
лениях к войне против СССР и снизить градус истерии по поводу
вредительства, представляя более взвешенные взгляды: «...Сроки
развязки [войны] неизвестны... 6). Печать не должна раздувать от¬
дельных, хотя бы и опасных явлений внутри страны - поджоги, по¬
кушения и т. п., а сообщать о них с максимальным спокойствием»179.
Свою миролюбивую точку зрения Бухарин изложил на пленуме ЦК
30 июля: «Международная и внутренняя обстановка делает подлин¬
ную, а не демонстративную мирную политику более выгодной для
нас... Мы не должны давать повода истолковывать нашу политику
как агрессивную»180.
К тому времени умеренным обитателям партийного Олимпа ста¬
ло ясно, что военная истерия вредит положению Советского Союза
на международной арене и отечественной экономике. Однако их
попытки смягчить тон газетных публикаций на военные темы и
обуздать репрессии пропали втуне: Неделя обороны (10-17 июля)
дала новый импульс ажиотажу в печати, а массовая операция в де¬
ревне продолжилась и в июле.
Решения от 4 июля о печати и от 30 июня о прекращении массо¬
вой операции представляли собой лишь временный зигзаг дебатов
Политбюро в отсутствие Сталина. Генсек, вернувшись в конце июля в
Москву, выступил с жесткими заявлениями по поводу военной угро¬
зы. В сентябре вновь возникла напряженность во франко-советских
отношениях, и дело закончилось отзывом советского посла; также по¬
95

следовали новые репрессии - «шпионские» показательные процес¬
сы и массовая операция против частных торговцев. Милитаризация
общества продолжалась: в сентябре страницы «Правды» пестрели
заметками о военных учениях в Одессе, репетициях военной моби¬
лизации в Ленинграде, стрелковых соревнованиях, каждый день ос¬
вещался ход ежегодного призыва в армию. Несмотря на летние ин¬
струкции, в провинциальной печати не прекращалась шумиха насчет
военной угрозы, существенно тормозя хлебозаготовки. Последнее
обстоятельство вызвало в декабре 1927 г. новые призывы обуздать
военную истерию, исходившие, например, от секретаря Сибирского
крайкома ВКП(б) С. И. Сырцова, и Политбюро еще раз обратилось к
руководству на местах и редакторам газет181.
Зигзаг в политике отражал смещение баланса сил в Политбюро,
когда Сталин находился далеко. Несколько руководителей прояви¬
ли достаточно прагматизма, чтобы скорректировать свои позиции в
соответствии с меняющимися обстоятельствами и отказаться от во¬
инственных лозунгов - но лишь до тех пор, пока не вернулся хозя¬
ин. Кроме того, безуспешные попытки центральной власти обуздать
рвение местных руководящих кадров свидетельствуют не только о
противоречивых сигналах с партийного Олимпа и слабости контро¬
ля со стороны Москвы, но и о мрачной тени гражданской войны, не
покидавшей советское общество.
Дискурс власти: анализ
Рассмотрим основные моменты политики военной тревоги. Ее
непоследовательность, вообще характерная для сталинского стиля
руководства, стала результатом многих факторов: теоретической не¬
определенности в вопросе о генеральной линии внешней политики,
столкновения различных групп в руководстве, которые видели дей¬
ствительность сквозь призму идеологических принципов, и разных
корпоративных приоритетов. Политбюро получало противоречивую
информацию о внешнем мире. Дипломаты, военные, разведыватель¬
ные службы не видели в 1927 г. непосредственной угрозы войны,
тогда как О ГПУ и Коминтерн били тревогу. Сталин, с его химера¬
ми, хотя еще и не добился абсолютной власти, имел очень сильные
позиции в руководстве. Его личные взгляды и подозрения насчет
замыслов империалистов влияли на процесс принятия решений.
Конечно, догадаться, что было у Сталина на уме, не так легко. Его
тактика уклонения от вооруженной конфронтации в рамках кон¬
цепции строительства «социализма в одной стране» и потребность
в международной торговле плохо согласуются с регулярными во-
96

инственными кампаниями, дестабилизировавшими международные
отношения. Несоответствие между реальной международной обста¬
новкой и чрезмерной реакцией Советского Союза заставило истори¬
ков предположить, что кампания являлась некой уловкой. В пользу
такого предположения говорят некоторые факты: во-первых, успеш¬
ное использование угрозы во внутрипартийной борьбе; во-вторых,
неспешность военной реформы (на нее, впрочем, не хватало средств);
в-третьих, продолжительные каникулы Сталина вдалеке от Москвы
в июне и июле.
Но есть и аргументы против данной гипотезы. Прежде всего, име¬
ющиеся источники не позволяют сделать однозначный вывод о на¬
личии у Сталина какого-то генерального плана182. Все документы,
исходившие от Сталина и Политбюро, свидетельствуют о спонтанно¬
сти их реакций на призрак войны, яркий пример тому - телеграмма
Сталина от 8 июня. Если бы правители рассуждали рационально, ана¬
литически, без эмоций, они предвидели бы логичный экономический
результат тревоги (подрыв внешней торговли, панику на российских
рынках) - особенно учитывая негативные социально-экономические
последствия военной тревоги 1923 г. Трезвомыслящие лидеры не по¬
жертвовали бы национальной экономикой ради сомнительных по¬
литических выигрышей, но сталинисты еще раз наступили на те же
грабли. В. П. Данилов справедливо охарактеризовал советское пра¬
вительство по состоянию на 1930 г.: «Высокопоставленные полити¬
ческие руководители, так же как их подчиненные на региональном и
местном уровне, не приобрели еще способности предвидеть послед¬
ствий своих решений»183.
Другим аргументом против идеи о рассчитанном маневре служит
образ мышления советских лидеров, нашедший отражение в их тек¬
стах184. Один автор подметил отсутствие четкой грани «между реаль¬
ностью, фантазией и выдумкой в сталинском восприятии внешнего
мира»185. Джордж Кеннан в 1945 г. также полагал, что «сама струк¬
тура советского управления не предполагала объективной и точной
картины внутренней и внешней действительности». Очень часто в
советской политике проявлялся конфликт прагматических интере¬
сов с иррациональными страхами или фантазиями.
Рассматривая предчувствие войны среди правящей верхушки,
историки задаются вопросом, искренне ли верили советские руково¬
дители в военную угрозу. Те, кто изучает политическую культуру и
психологию руководства в период «охоты на ведьм» 1930-х гг., приш¬
ли к выводу: «Сталин был верующим», «многие верили большей ча¬
сти того, что говорили», тревога, или «когнитивная неуверенность»,
действительно существовала186, а не симулировалась, и зачастую
97

предопределяла политику. Ларе Ли, анализируя переписку Сталина,
заключил: «Сталин, по-видимому, [в 1930 г.] был по-настояшему
убежден в угрозе интервенции, якобы обнаруженной тайной по¬
лицией... и ненадежности информаторов Литвинова. В неразберихе
противоречивых сигналов Сталин придерживался догм... которые
давали ему достаточно уверенности, чтобы агрессивно отмахнуть¬
ся от мнения Литвинова. Кажется, однако, ясным, что в основе его
агрессивности лежала когнитивная неуверенность... Его способность
к рациональным манипуляциям сильно ограничивалась болезненной
мнительностью»187.
По мере сосредоточения власти в руках Сталина военная истерия
сделалась главной составляющей официального дискурса, как и в
марте 1923 г., когда паника наверху пошла от генсека и управлялась
им. Однако другие лидеры тоже выказывали склонность смотреть на
действительность сквозь пелену страха и применять идеологические
шаблоны к реальности - например, Бухарин в паникерской речи в
январе 1927 г. Реакция многих сталинистов на кризис 1927 г. была
беспорядочной, путаной и непоследовательной. В сталинском во¬
ображении даже внутренние враги не являлись «изолированными
одиночками»: «Они связаны тысячами нитей с капиталистами всех
стран. Капиталистические государства представляют базу и тыл для
внутренних врагов нашей революции»188. Внутрипартийный кон¬
фликт и его разоблачение перед остальным миром рассматривались
как факторы, прямо способствующие войне189.
Поведение Сталина и Политбюро перед лицом воображаемой
внешней опасности не выглядит прагматичным. По словам Энтони
Гидденса, тревожность эпохи модерна - это, по сути, «страх, кото¬
рый утратил объект ввиду подсознательно формирующейся эмоцио¬
нальной напряженности, выражающей, скорее, “внутренние опас¬
ности”, а не экстернализованные угрозы»190. Попытки компромисса,
подобные уступкам в 1923 г., игнорирование английского демарша,
как в случае с «письмом Зиновьева» в 1924 г., принесли бы СССР
и его руководству в 1927 г. больше выгоды. Но глубокая неуверен¬
ность и недостаток легитимности подстегивали панику правителей.
Можно представить чувства Сталина, когда к нему на стол ложилась
информация ОГПУ об англо-польском «военном сговоре» и подо¬
зрительных авариях в промышленности вместе со сводками об угро¬
зах крестьян. Руководство хорошо знало, что не может положиться
на лояльность большинства населения. Страх, а не холодный расчет
стоял за политикой военной тревоги. Осведомленность об остром
недовольстве в стране делала правителей сверхчувствительными
к угрозе из-за рубежа. Советские лидеры понимали, что в случае
98

войны могут столкнуться с необходимостью воевать на два фронта
или со вспышкой гражданской войны внутри страны, даже и без ин¬
тервенции. Сталин выразил их общее беспокойство в 1928 г.: «Можем
ли мы в случае нападения врагов вести войну и с поляками на фронте,
и с мужиками в тылу ради экстренного получения хлеба для армии?
Нет, не можем...»191
Большинство историков считает политику Сталина, например
репрессии, результатом сознательного выбора безжалостного дикта¬
тора, который «просчитывал плюсы и минусы в соответствии со [сво¬
ими] предпочтениями», стремясь обезопасить собственную власть192.
Но, как доказывают наши документы, тревожность и экзистенциаль¬
ная неуверенность лидеров играла важную роль в сочетании мотивов
правительства во время кризиса 1927 г. Спонтанным страхом могут
объясняться некоторые решения сталинистов, не поддающиеся разум¬
ному обоснованию, какого следовало бы ожидать от политиков.
Современные ученые и западные читатели, вероятно, склонны под¬
сознательно переоценивать организованный и умышленный харак¬
тер русских «военных психозов». Норберт Элиас, основоположник
социологии эмоций, утверждал: «Есть люди, придающие большее
значение этому аппарату [само] контроля, называя его разумом или
совестью; есть те, кто ставит на первое место влечения и чувственные
порывы... Эти последние, менее “цивилизованные” люди часто пре¬
бывают под гнетом тех страданий и страхов, которые нас уже либо
оставили, либо не доставляют нам больше серьезных мучений»193.
Цикличность военных тревог, возможно, служит признаком скры¬
той паранойи сталинистов. В основе своей военная тревога в гораздо
большей степени являлась не мечом, заранее наточенным на партий¬
ных соперников, не продуманной кампанией сдерживания, а стихий¬
ной паникой правителей, которые перед лицом недовольного населе¬
ния чувствовали себя случайными узурпаторами. Однако, поскольку
в конечном счете ни интервенции, ни бунта летом 1927 г. не произо¬
шло, состояние тревоги «рутинизировалось» (термин М. Вебера) и
максимально использовалось в сиюминутных политических целях -
для разгрома соперников и форсирования индустриализации. Такая
эксплуатация острой ситуации в борьбе за политические преиму¬
щества не была Сталину чужда, как показывает, например, дело об
убийстве С. М. Кирова в 1934 г. и его раскручивание в сторону по¬
литических репрессий.
Обратимся теперь к другому фактору, влиявшему на советскую
политику, - реакции населения на военную угрозу.

3.	ВОЕННАЯ ТРЕВОГА 1927 ГОДА: ВОСПРИЯТИЕ
НАСЕЛЕНИЕМ
Политическая мобилизация советского общества путем организо¬
ванной пропагандистской кампании встретила противоречивые от¬
клики у населения. Помимо подъема патриотизма у части молодежи,
воинственная пропаганда также вызвала сильные пораженческие и
оппозиционные настроения у многих потенциальных призывников,
рабочих и крестьян. Различные источники - сведения, исходящие
от местных партийных работников, ОГПУ, селькоров, активных
граждан1, - свидетельствуют, что значительная часть населения не
горела желанием защищать советскую власть в случае войны. Более
того, сельские жители нередко угрожали повернуть оружие не про¬
тив возможного иноземного агрессора, а против местных властей.
Недовольные желали поражения советскому правительству в войне.
Подобные настроения, обозначаемые здесь как пораженческие, со¬
ставляли мощное течение в спектре массовых настроений и сигна¬
лизировали об остром кризисе легитимности в отношениях между
властью и обществом.
С осени 1926 г. слухи о грядущей войне не прекращались, их по¬
стоянно подпитывали и проведение переписи населения, и учет при¬
зывников, и военные учения2, и, естественно, алармистские высту¬
пления Бухарина и Ворошилова в январе 1927 г. ОГПУ справедливо
считало пораженчество, наряду с набирающим силу движением за
Крестьянский союз, основной формой «антисоветской агитации» в
1927-1928 гг.3 Органы безопасности подробно отслеживали недо¬
вольство в обществе - оглавление информсводки ОГПУ № 44 (165)
от 20 августа 1927 г. характеризует спектр оппозиционности:
«1. Настроение рабочих
а)	Забастовки.
б)	Недовольство рабочих.
в)	Уменьшение числа коммунистов в составе завкома [заводского
комитета].
г)	Требования избрания завкома без коммунистов.
2.	Настроение крестьян
100

а)	Выступления за создание Крестьянских союзов.
б)	Кулацкие выступления против бедноты и коммунистов.
в)	Попытка кулаков организовать свой клуб.
3.	Отношение рабочих и крестьян к военной опасности. [...]
Антисоветские и кулацкие выступления в связи с угрозой войны.
а)	Антисоветские группировки.
б)	Активность кулачества.
в)	Агитация за свержение сов. власти.
г)	Оживление деятельности эсеров.
д)	Антисоветская агитация духовенства.
Выходы из рядов КОМ и пионеротрядов в связи с опасностью
войны.
4.	Внутрипартийное положение
а)	Оппозиционные выступления при обсуждении решений авгу¬
стовского пленума ЦК и ЦКК.
б)	Деятельность оппозиции в отдельных [партийных] органи¬
зациях.
5.	Антисемитская агитация.
6.	Деятельность духовенства»4.
Историки подходят критически к полицейским источникам, ка¬
сающимся недовольства в обществе. Во-первых, мы учитываем, что
ОГПУ, в силу своих охранительских функций, фокусировало вни¬
мание на оппозиционных отклонениях в полифонии общественных
реакций, выискивало проявления нелояльности, а не патриотизма.
Во-вторых, мы не можем игнорировать вероятность того, что, докла¬
дывая о враждебности в обществе, например о массовом пораженче¬
стве, офицеры ОГПУ могли сознательно преувеличивать ее масшта¬
бы, дабы доказать важность своей работы. К тому же, принимая во
внимание ожидания Политбюро (ими же и сформированные), они
могли «подправлять» информацию, чтобы продемонстрировать свою
преданность и усердие. Тем не менее историки, осознавая возможную
тенденциозность материалов полицейского надзора, способны пере¬
проверить информацию с помощью иных источников, пусть тоже
необъективных, но по-другому. Так, партийные организаторы на ме¬
стах, лично отвечавшие за эффективность пропаганды и лояльность
населения, несмотря на конфликт интересов, также постоянно докла¬
дывали о широком недовольстве и массовом нежелании воевать. То
же самое мы находим в частных письмах, в армейской информации и
в обзорах писем, составленных редакциями газет. Несмотря на пред¬
взятый и субъективный характер каждого из этих источников в от¬
дельности, взятые в комплексе и изученные в конкретном историче¬
ском контексте множество свидетельств звучат в унисон и позволяют
101

предположить наличие у населения массового раздражения и пора¬
женчества, вполне объяснимого в свете экономических трудностей
тех дней.
Географически пораженческие настроения охватывали всю стра¬
ну, хотя в Центральной России, на Северном Кавказе и Украине фик¬
сировалось наибольшее количество негативных высказываний.
Таблица 3.1
Географическое распространение пораженческой агитации в июне-августе 1927 г.
Центр
1 832 (в т. ч. 25 отвергнутых резолюций, 163 листовки)
Северо-Запад
402
Запад
705
Украина
1 469
Северный Кавказ
1 803 (в т. ч. 127 групповых протестов)
Поволжье
332
Урал
217
Сибирь*
284
Дальний Восток
225
Итого
7 269
Источники: Советская деревня глазами ВЧК ОГПУ НКВД: Документы
и материалы. Т. 2 / под ред. А. Береловича, В. Данилова. М.: РОССПЭН,
1998. С. 628-629; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 18,25,28.
Примечание:
* Только три округа.
Чекисты утверждали, что это «далеко не полные» данные.
Негативное отношение к войне и защите страны не имело ни соци¬
альных, ни классовых границ; судя по всему, оно процветало во всех
слоях общества, включая крестьян, рабочих, служащих и интеллиген¬
цию. Рабочие считались лояльной властям группой. В пространном
секретном докладе ОГПУ «о реакции советского населения на угро¬
зу войны» подробно обсуждался весь спектр настроений среди них.
Демонстрируя «политическую корректность», авторы доклада при¬
водили примеры патриотических настроений, которые, впрочем, зву¬
чали не слишком убедительно: «Уж ежели войну объявят, возьмемся
за винтовки и будем защищаться и защищать советскую власть, ибо
она хоть и плоховата, но наша, всегда можем ее одернуть». В много¬
образии мнений заметны отличия в реакции разных поколений: во¬
инственной молодежи и более благоразумных зрелых людей. Первые
требовали более суровых мер против «империалистов» и контррево¬
люционеров внутри страны, вторых сильнее беспокоило техническое
превосходство врага. Согласно докладу, панические и пораженче-
102

ские настроения обычно наблюдались среди малоквалифицирован¬
ных, сезонных и транспортных рабочих, но обнаруживались и среди
«бывших членов антисоветских партий, [людей,] исключенных из
ВКП(б), “бывших людей”, случайного элемента на предприятиях и
отдельных высококвалифицированных рабочих, приверженцев ста¬
рых порядков, [а также] подмастерьев, мастеров, дорожных мастеров
и десятников»5.
Партийные органы, в отличие от органов безопасности, дава¬
ли более оптимистичную информацию, рапортуя, что большин¬
ство рабочих готовы защищать СССР, однако при этом подробно
освещали и разнообразные скептические высказывания, обобшая
доминирующие:
«1. Войны не будет и быть не может, потому что империалисты
между собой дерутся.
2.	Войны не будет, а шумят про войну только потому, что готовят
что-то внутри страны.
3.	Война неизбежна. Замечается договоренность Англии со всеми
странами, возможен союз всех капиталистов против нас.
4.	Пойдут ли крестьяне на войну? Говорят, что среди казачества
и среди грузин уже ведется усиленная агитация против советской
власти.
5.	У них очень сильна техника, а у нас почти нет»6.
Докладывая о «неправильном» отношении к военной опасности,
партийные работники и органы безопасности объясняли его «отста¬
лостью» тех рабочих, которые заявляли: «Мы драться и бить друг дру¬
га из-за власти не пойдем, нам нет никакого интереса. Министрами
нам не быть, мы беспартийные». Или: «Защищать я, как и многие
другие, [больше] не буду. Нет больше дураков. Довольно, позащища-
ли, и хватит. А что за это получили? Ничего. Много хуже, чем при
царском режиме стал жить рабочий»7. Рабочие повторяли поражен¬
ческие аргументы, характерные для крестьян, добавляя и кое-что
специфическое: они критиковали плохое управление и условия труда
в промышленности. Многие верили, что с возвращением капитали¬
стов и частной собственности положение рабочих улучшится, и даже
выражали готовность работать на англичан или немцев. Рабочие
в общем-то не слишком боялись прихода иностранцев, видя в них,
скорее, цивилизованных администраторов, которые модернизируют
оборудование и будут лучше платить.
Наиболее активно выражало недовольство крестьянство: на
его долю приходилось 69,5 % пораженцев (55 % из них составляли
кулаки, 37 % - середняки, 8 % - бедняки)8. Крестьяне также боль¬
ше опасались не столько интервенции извне, сколько возобновле-
103

ния гражданской войны: «Мы не боимся зарубежных стран, но вот
если случится столкновение внутри страны, будет гораздо хуже»9.
Деревню по-прежнему пропитывали страх и ненависть - отношения
«все против всех» остались как наследие гражданской войны. Те, на¬
пример, кто выиграл от передела земли, боялись мести прежних вла¬
дельцев и порой даже отказывались осваивать новые наделы. Страх
перед возмездием находил выражение и в предложениях бедняков
устроить превентивную «варфоломеевскую ночь» «ненадежным
элементам», кулакам и лишенцам. Местные власти, в свою очередь,
опасались народной Вандеи. Евреи боялись погромов из-за много¬
численных антисемитских угроз, часто звучавших в адрес советской
элиты. Интеллигенция и торговцы, которым большевики не доверя¬
ли, боялись превентивных репрессий. В многонациональных регио¬
нах - в Казахстане, на Кавказе, в Крыму - тлели межнациональные
конфликты. Казаки терроризировали русских переселенцев, пере¬
ехавших на их земли во время расказачивания 1919 г., и постоянно
угрожали им. Это привело к тому, что некоторые переселенцы начали
уезжать с Кавказа и Дона10. Среди немецких «колонистов» Поволжья
возникло стремление к массовой эмиграции. В атмосфере такой на¬
пряженности в обществе не удивительно, что государственные ре¬
прессии спровоцировали волну тревожных слухов, будто местные
коммунисты, обеспечивая себе тыл, «берут на карандаш» потенци¬
ально недовольных, которых будут расстреливать в случае войны.
Эти толки были вполне обоснованы. Они соответствовали реальной
практике и целям учета «антисоветских элементов» органами ОГПУ.
Подобные умонастроения населения отражали менталитет граж¬
данской войны и глубокие социальные конфликты послереволюци¬
онного периода. Народный гнев слишком часто был направлен не
вовне - против возможного агрессора, а внутрь - например, против
местных представителей власти или, у крестьян, против рабочих в го¬
роде. Русского писателя Иванова-Разумника, побывавшего в деревне
летом 1927 г., поразило величайшее разногласие деревни и города,
и он предсказывал, что «скрытая война... должна разразиться явной
войной»11.
Экономическое поведение
Военная тревога в печати имела прямые экономические послед¬
ствия. Выступления Бухарина и Ворошилова на XV Московской
партийной конференции в январе тут же вызвали панику на рынках.
Курс советской валюты быстро падал. Продавцы требовали оплаты
золотом, поясняя, что все равно скоро будет война и, как только падет
104

советская власть, обесценятся и ее деньги. Всю весну и лето люди в
панике скупали соль и другие товары первой необходимости. Рабочие
советовали друг другу: «Берите мануфактуру. Начнется война, все за¬
кроется, останетесь с деньгами, которые вам придется выбросить»12.
Наряду с опустошением рынка доступных товаров, крестьяне на¬
чали придерживать хлеб, что вело к кризису государственных заго¬
товок, ставя под угрозу национальную безопасность. Хотя урожай
1927-1928 гг. всего на 6 % уступал предыдущему обильному урожаю,
«продажа хлеба крестьянами государству осенью составила только
половину от показателя прошлой осени». В Сибири план заготовок
в июле-декабре был выполнен лишь на треть13. К тому же многие
крестьяне сокращали посевные площади, не платили сельскохозяй¬
ственный налог, распродавали скот и отказывались возделывать
новые земли. На Дальнем Востоке, в Приморском округе, они вели
агитацию за неуплату налога, потому что «налог будет собираться
на войну с Японией за присоединение к России Китая»14. Ожидание
войны, таким образом, непосредственно влияло на экономическое
поведение крестьян. Понимание ими необходимости защищать свои
экономические интересы вело также к политическим выступлениям
и все более настойчивым требованиям организации Крестьянского
союза (см. гл. 4). Несмотря на хороший урожай 1926 г., весной
1927 г. в городах возник дефицит продовольствия: в основном это
была реакция на ожидание войны. В июне-июле дефицит обострил¬
ся, а осенью охватил всю страну. В 1927-1928 гг. цены на продоволь¬
ствие взлетели на 40 %, тогда как заработная плата в промышленно¬
сти выросла всего на 10,5 %15. Хлебный кризис вылился в огромные
очереди за хлебом в городах и стихийное введение карточек на не¬
которые товары в промышленных центрах в октябре-ноябре 1927 г.16
Современная историография недооценивает военную трево¬
гу как фактор, способствовавший хлебному кризису, объясняя его
рядом других причин: ошибочной ценовой политикой, нехваткой
промышленных товаров для обмена между городом и деревней, не¬
дородом в некоторых регионах и инфляцией, в результате которых
крестьяне стали больше потреблять и припрятывать продукцию17.
Роберта Маннинг отмечает также демографический фактор: в СССР
насчитывалось на 20 млн граждан больше, чем в Российской им¬
перии, а производство хлеба достигало лишь 87 % от дореволюци¬
онного18. Специалисты по экономической истории указывают на
перекачку капиталовложений в промышленность в 1926-1927 гг.19
Государственные цены на хлеб, уже слишком низкие, в сентябре
снизились еще на 3-5 %20. Все эти факторы, по мнению историков,
и обусловили хлебный кризис, споры идут в основном об удельном
105

весе и значимости каждого из них. Однако документы показывают,
что трудности существенно усугублялись паникой на рынках из-за
военной тревоги. Роль последней признавали некоторые советские
деятели: нарком торговли А. И. Микоян в декабре 1927 г. и секретарь
Московского горкома партии Н. А. Угланов, посланный в Поволжье
в январе 1928 г.21 Они объясняли хлебную «забастовку», среди про¬
чего, ожиданием войны. Угланов, например, в качестве помехи хлебо¬
заготовкам в Поволжье называл «разговоры о войне» и «воспомина¬
ния о голоде 1921-1922 гг.»22 Микоян ссылался на военную тревогу
несколько раз, в том числе в Политбюро23 и на XV съезде: «Касаясь
хлебозаготовок... [трудности] начались в связи со слухами о войне
весной... С октября вновь начинается падение хлебных заготовок, в
особенности в ноябре... Каковы причины этих трудностей?.. За это
время сильно действовала угроза войны, этот внеэкономический
фактор нашей конъюнктуры. Но теперь он уже почти перестал пря¬
мо действовать на спрос. (Голос: “Не совсем перестал”.) Тем не менее
последствия его воздействия на рынок и теперь сильно чувствуются.
[Военная угроза] стала таким фактором на рынке, который действо¬
вал на все население, на весь рынок дезорганизующе, нервирующе.
Из-за предвоенного спроса мы все свои товарные запасы израсходо¬
вали до сбора урожая, чего у нас раньше не было... Мы имеем... по¬
купку населением хлеба про запас как в городах, так и в деревнях»24.
В условиях постоянного дефицита государство обычно осенью на¬
правляло в деревню товары, чтобы стимулировать продажу хлеба. Но
военная тревога опустошила рынки уже весной, и осенью товаров, ко¬
торые побудили бы крестьян продавать хлеб, в наличии не оказалось.
Товарный голод, одно из следствий военной паники, стал дополни¬
тельным важным фактором кризиса заготовок.
Сводки ОГПУ и партийные документы называли «ожидания
войны» среди крестьянства главной причиной сокращения загото¬
вок25. Сибирский крайком в январе 1928 г. направил местным коми¬
тетам телеграмму: «Значительным препятствием проведению хлебо¬
заготовок является убеждение крестьянства в неизбежности войны
в ближайшее время, являющееся главным образом результатом не¬
умной агитации военной опасности... Голую агитацию военной опас¬
ности, готовящихся нападений необходимо прекратить»26.
Осознание связи между алармистскими кампаниями в печа¬
ти и придерживанием хлеба воплотилось в решении Политбюро от
24 декабря, предписывавшем газетам печатать поменьше тревожных
заметок, которые дестабилизируют рынки и мешают заготовкам;
Молотову и Микояну поручалось проследить за этим27. Алармизм и
его экономический эффект послужили прелюдией к судьбоносному
106

повороту в политике. Сталин интерпретировал хлебный кризис как
кулацкий саботаж и ответил на него принудительными реквизиция¬
ми. Невзирая на суровый нажим, хлебозаготовки в 1927-1928 гг. упа¬
ли на 12 % по сравнению с 1926-1927 гг.28 Таким образом, военная
тревога опосредованно привнесла немаловажный новый элемент в
развитие экономики и политики, сыграв в хлебном кризисе кумуля¬
тивную роль. Она имела далеко идущие экономические последствия:
вместе с другими факторами она спровоцировала цепь событий, ко¬
торые в конечном счете привели к изменению политического курса -
концу нэпа и началу сталинского «социалистического наступления».
Реакции населения
Спектр массовых реакций был весьма широк и в других сферах,
помимо экономики. Так, военная тревога 1927 г. заставила людей
как-то определиться с политической принадлежностью и отношени¬
ем к режиму. Отклики и мнения зависели от степени причастности
человека к советской системе или отчужденности от нее. В многого¬
лосье мнений можно выделить несколько основных нарративов.
Голоса в поддержку советской власти и выражение готовности
защищать ее исходили главным образом от двух групп - рабочего
класса и молодежи. ОГПУ докладывало: «В то время как основные
кадры рабочих рассматривают возможность поражения Соввласти в
столкновении с буржуазией, как свою личную гибель, незначитель¬
ные группы обывательски настроенных рабочих (преимущественно
материально обеспеченных) заявляют о своей незаинтересованности
в существовании Соввласти»29. Подобные вступительные предложе¬
ния, отмечающие «здоровое» целое при «отдельных недостатках» в
составных частях, были характерны для отчетов ОШУ. Однако такой
сбалансированный подход не стоит оценивать только как риториче¬
ский прием. Мобилизационные кампании того периода имели целью
создание новой идентичности и ощущения участия в великом деле
строительства социализма. Официальный призыв быть готовыми
к войне затронул чувствительные струны в душах многих молодых
людей. Крайняя бедность и дискриминация на рынке труда сдела¬
ли Красную армию, с ее возможностями продвижения, очень при¬
влекательной для честолюбивой и романтичной молодежи. Служба
в армии предлагала юношам из глухих деревень и провинциальных
городков кусок хлеба, образование и приключения. Она представля¬
ла собой средство социализации и трамплин для вертикальной мо¬
бильности. Поколение детей революции - таких, как Лев Копелев,
родившийся в 1912 г.30, - училось читать по большевистским буква¬
107

рям, ходило в советские школы, затем служило в армии и более или
менее успешно усваивало новые ценности. Чуть позже, в 1930-е гг.,
оно составило костяк преданных советской власти граждан. В 1927 г.
многие из этих юношей заверяли правительство в своей поддержке,
по крайней мере на страницах газет и в письмах Сталину: «Молодежь
же почти вся горит желанием воевать... Особенным энтузиазмом от¬
личаются допризывники. Товарищи же, молодежь младших годов,
им завидуют, что они пойдут воевать в случае войны... Если будет
война, то будут ли приниматься добровольцы? Вот я сам учусь в шко¬
ле, но если бы что, так пошел бы добровольцем... куда бы комсомол ни
послал меня».
Тот же паренек добавлял: «Правда, дядюшки более пожилые на¬
строены пессимистически. Говорят, что не удержаться большевикам
в случае войны»31. Между разными возрастными группами наблю¬
далось значительное расхождение во взглядах. Уральский губком
партии сообщал: «[У призывников] заметна разница старых годов
(1900-02) от более молодых (1903-04 года рождения): старые более
замкнуты и консервативны, молодые - наоборот, хотя тоже замкну¬
ты, но меньше. У молодых больше советской общественности»32.
В отличие от подрастающего поколения городской молодежи, кре¬
стьяне выражали больше скептицизма. Источники, характеризую¬
щие сельское население, указывают, что в этой среде господствовало
нежелание воевать. Редактор «Крестьянской газеты» С. Б. Урицкий
подтверждал, что ни в одном из тысяч крестьянских писем не выра¬
жалась готовность защищать СССР33. Такое отношение было обу¬
словлено не только экономическим недовольством, но и психологи¬
ческими, историческими, политическими факторами.
Послереволюционное пораженчество объяснялось, помимо про¬
чего, крайним физическим и психологическим истощением населе¬
ния после Первой мировой войны. Именно обещание мира послу¬
жило большевикам главным инструментом завоевания поддержки
крестьянства в 1917 г. Обе революции 1917 г. были в первую очередь
«пацифистскими». Солдат Петухов писал тогда Ленину: «Стоящие
в окопах солдаты поддержали правительство народных комиссаров
только потому, что ожидали от них получить долгожданный мир.
Какой это будет мир - сепаратный или позорный, солдата это мало
интересует. Одно только для него ясно, что он более продолжать во¬
евать и не может, и не будет. Нервы его притупились, он потерял вся¬
кие чувства, и только одно у него на уме и сердце, что скоро мир...
Не ожидайте, что солдаты стали бы бороться, проливать свою кровь
опять за социализм и за общее братство народов. Теперь солдат ни за
какие самые наивысшие идеи и цели не пойдет сражаться. И никакая
сила его на это не может двинуть»34.
108

Когда большевики в 1918 г. призвали крестьян защищать совет¬
скую власть с оружием в руках, те продемонстрировали пассивное
неповиновение. Вместо ожидаемых 275 тыс. новобранцев Красная
армия получила жалкие 54 тыс. На изданный большевиками приказ
о мобилизации крестьяне ответили массовыми восстаниями и дезер¬
тирством. Точно так же они не выказывали охоты служить и в белой
армии35. В какой-то момент в 1919 г. число арестованных дезертиров
почти сравнялось с общей численностью сражающейся Красной ар¬
мии. В других исследованиях говорится, что количество дезертиров
в 1919-1920 гг. составляло почти 54 % от армейского контингента36.
В 1921 г. отсутствие дисциплины, дезертирство и преступность в ар¬
мии со всей ясностью показали, что солдаты больше воевать не бу¬
дут37. После восьми лет военного опыта и катастрофического голода,
разумеется, требовалось долгое психологическое восстановление, но
послевоенный период вряд ли можно назвать эпохой здоровой нор¬
мализации. Большинство людей в 1927 г. были просто не готовы сно¬
ва уйти из дома на фронт. «Мы устали воевать», «не отдохнули еще»,
говорили крестьяне38.
В придачу к эмоциональному истощению население не понима¬
ло, с кем воевать. Ни в 1923-м, ни в 1927 г. большинство крестьян не
могло назвать вероятного врага в грозящей войне. Не в силах уразу¬
меть язык газет и тонкости геополитики, люди говорили об Англии,
Польше, Франции, даже Америке как потенциальных противниках;
на Дальнем Востоке врагами считали Японию и Китай39. Под воз¬
действием туманной официальной риторики насчет «буржуазного
окружения» и «темных сил империализма» в сознании населения
сложился образ внешнего врага как некой аморфной злой силы без
четкой национальной идентичности. Даже в мобилизационных пла¬
нах Красной армии внимание фокусировалось не на конкретных
вероятных противниках, а на самозащите от всего мира40. Накануне
Первой мировой войны в 1914 г. крестьяне столь же плохо представ¬
ляли себе, с кем им придется воевать, однако более или менее со¬
глашались с необходимостью своего участия в боевых действиях41.
Многие наблюдатели, в том числе Лев Толстой, английский атташе
Альфред Нокс, генералы Н. Н. Головин и Ю. Н. Данилов, отмечали
тогда слабую национальную идентичность и недостаток патриотиз¬
ма среди крестьян. Этнографы пришли к тем же выводам в середи¬
не 1920-х гг.42 В арсенале большевиков во время военных тревог от¬
сутствовала апелляция к национальной идентичности43, источники
1920-х гг. также не фиксируют проявлений патриотизма на селе.
Крестьяне видели непосредственную угрозу своему традиционному
миру главным образом в местных властях, а не в абстрактных и дале¬
ких чужеземцах.
109

Некоторые, не понимая, от какого агрессора исходит угроза стра¬
не, в поисках причин военной тревоги смотрели в противоположном
направлении. Критически мыслящие люди обвиняли в «возбужде¬
нии военной лихорадки» не иностранцев, а советских руководите¬
лей. В Ленинграде рабочие говорили, что советское правительство
провоцирует войну в собственных целях, возможно даже ради тер¬
риториальных приобретений. «Наша власть пишет, что мы в стране
строим социализм, а нам мешают работать и вызывают на войну. Но
это неправда, и говорят они для того, чтобы только власть держалась
прочнее», - объясняли они44. Тульские рабочие объявляли «бессмыс¬
ленную пропаганду мировой революции» советским руководством
причиной «срыва заграничных кредитов и экономической изоля¬
ции». Другие считали, что советское правительство затевает войну,
«чтобы поднять настроение масс, ибо оно очень упадочное»45. Кое-
кто из рабочих протестовал: «Прекратите раздувать пламя войны!»
Старый железнодорожник в анонимном письме в газету критиковал
правительство за невнимание к общественному мнению: «Мы, рабо¬
чие, включая рядовых коммунистов, воевать не хотим, а потому наше
правительство, которое во время империалистической войны бро¬
сило нам, рабочим, лозунг “долой войну”, обязано обеспечить мир¬
ную жизнь, нам этот мир обещали на красных знаменах, и мы шли за
этот мир тяжелой борьбой, и мы будем стоять за мир и за Советскую
власть. Но если наша власть не сумеет обеспечить нам мир, который
обещала, клянусь чем хотите, товарищи, что советской власти у нас
не будет, потому что не только крестьянин, но даже 90 % ленинско¬
го призыва воевать не пойдут, потому что войны нам надоели. Наше
правительство, не зная броду, а лезет в воду, но начинает, как старое
правительство, не спрашивать воли народа, действует самостоятель¬
но, пусть отвечает за свои действия, правительству никто не давал
права в азартной игре бросать народ в жертву войне. Поверьте мне,
что это не мои одного слова, так мыслят много партийных, но толь¬
ко не высказываются вслух»46. Скептики, как правило, ссылались на
исторический прецедент - большевистское обещание мира в 1917 г.,
которое вскоре обернулось колоссальным обманом.
Какими доводами люди объясняли свое нежелание идти на войну?
Во-первых, они не понимали, почему должны воевать. Люди, настра¬
давшиеся от бесконечной череды экономических лишений, от карто¬
чек, очередей, недостатка во всем, говорили: «В случае войны рабочие
на войну не пойдут, так как они теперь убедились в прелести соввла-
сти, которая сама стремится затеять войну, видя безвыходность сво¬
его положения». Они не видели ничего такого, что им стоило бы за¬
щищать, и заявляли: «Пусть те идут воевать, которые сидят у власти
и получают приличное жалованье»47. Безработные указывали: «А за
110

что же мы будем воевать, у нас нет ни кола, ни двора, и в довершение
не было работы. Кто жил, работал, тот пусть и воюет, нам же сражать¬
ся не за что»48. Типично мнение крестьянки Петренко-Макаровой:
«Если за 10 лет ничего не вышло - то и не выйдет никогда. Народ не
имеет свободы ни в хозяйстве, ни в торговле, ни в религии, ни в чем.
Вот какова свобода. Вы собираетесь воевать. Не много будет охотни¬
ков защищать своей жизнью такую свободу»49.
Во-вторых, угроза возвращения помещиков (в какой-то мере по¬
буждавшая крестьян принимать участие в гражданской войне) мало
кого беспокоила, поскольку помещики бежали или были высланы в
1924 г. Среди множества документов нашлось лишь два примера опа¬
сений по этому поводу: «Весь СССР должен встать на оборону. Ибо
как придут паны, то за землю шкуру сдерут» (Полтавский округ)50.
Подобного рода страхи незаметны даже в пересудах о возможном на¬
падении монархических сил под предводительством великого князя
Николая Николаевича. Согласно слухам, Николай Николаевич обе¬
щал крестьянам в случае реставрации монархии признать их права
на землю, простить преступления против отчизны и освободить их от
налогов на пять лет51. Эти слухи возбуждались листовками, которые
эмигрантские монархические организации засылали в Советскую
Россию: «Да здравствует вождь освободительного движения великий
князь Николай Николаевич, который даст всем народностям право
внутренней самостоятельности и национального развития, закрепит
за крестьянами всю землю в собственность, предоставит рабочим
свободный труд и правовую защиту, даст свободу слова, собраний и
печати, внешней и внутренней торговли и всеобщее прощение, мир,
законность и порядок»52.
Подобные надежды являлись отголоском популярного в годы
Первой мировой войны мифа, будто великий князь пообещал по
окончании войны раздать землю и «издал секретные инструкции сол¬
датам не складывать оружие, когда наступит мир, чтобы никто не по¬
пытался воспрепятствовать исполнению народных чаяний»53. Через
десять лет после свержения монархии люди все еще ждали освобож¬
дения из-за рубежа от представителя прежней правящей династии.
Еще одним распространенным доводом пораженцев служило не¬
верие народа в способности Красной армии устоять перед Западом
с его техническим превосходством. Пропагандистские призывы
крепить советскую военную мощь истолковывались как признание
слабости. Вопросы насчет военной готовности страны составляли
подавляющее большинство всех записок, поступавших ораторам на
регулярных рабочих собраниях в сентябре-октябре 1927 г.: «Чем
объясняется, что в 1921 году, когда наша страна переживала всякие
невзгоды, как голод и холод, тогда на нас никто не стремился напасть?
111

А теперь мы достаточно выросли, окрепли, и капиталисты хотят и
даже скалят зубы, но им ведь было легче нас победить, когда мы были
нищими, теперь им труднее. Вы говорите, что мирная передышка для
нас очень ценна для укрепления нашего хозяйства, но ведь и буржуа¬
зия во время этой передышки окрепнет...»54 «Среди части рабочих от¬
мечена неуверенность в силах СССР, в возможность противостоять
английской технике... Воевать нам [будет] тяжело. Людей у нас мно¬
го, да что толку. У них, у капиталистов [военная] техника и химия.
Нам не справиться». В 1927 г. сомнения в боеспособности Красной
армии царили даже среди самих красноармейцев: «Где с ними тягать¬
ся, у них корабли, аэропланы, пушки, а у нас - ничего»55.
Наследием кампании 1924 г. являлся акцент на создаваемое на
Западе новое оружие. Агитаторы в своих лекциях пугали слушателей
авиацией и химическим оружием будущего, вызывая у аудитории
ощущение беззащитности. Некоторые партийные комитеты, напри¬
мер Смоленский уездный и Сибирский краевой, сознавая негатив¬
ный эффект подобной пропаганды, давали своим парторгам указания
в военной пропаганде устранять элементы запугивания и преувели¬
ченного представления о военной технике противника, чтобы не до¬
пускать упаднических настроений56.
В массовом сознании с 1924 г. прочно закрепилась еще одна тема -
мировой революции и международной поддержки: «В будущей войне
мы не одиноки; нас поддержит западноевропейский пролетариат»57.
Эта уверенность коренилась в советском интернационализме нача¬
ла 1920-х гг., когда революционные битвы вспыхнули в Германии,
Венгрии, Болгарии и большевики делали ставку на мировую рево¬
люцию. Теперь в официальной риторике тема мировой революции
звучала значительно тише, ее заменила сталинская концепция со¬
циализма в одной стране, но граждане по-прежнему часто спрашива¬
ли, что думает европейский пролетариат о возможной войне против
СССР58. Спад революционного движения в Европе, неудачи англий¬
ской стачки и китайской революции усиливали сомнения насчет ре¬
волюционного потенциала на Западе и Востоке59. Троцкий призна¬
вал «понижение международно-революционных настроений нашего
пролетариата»60.
Нежелание крестьян воевать порой принимало форму пацифиз¬
ма и призывов к разоружению: «Долой расходы на вооружение! Да
здравствует разоружение и упразднение всеобщей воинской повин¬
ности!» «Братья всего мира, давайте бороться вместе против ору¬
жия!»61 Жители села традиционно смотрели на военные расходы как
на бессмысленные или как на дополнительный способ выкачивания
средств из деревни. В письмах в газеты крестьяне писали, что «очень
интересуются конкретно узнать, чего хочет мировая буржуазия», и
112

настоятельно рекомендовали идти на уступки зарубежным стра¬
нам®2. На одном собрании они заявили: «Нам не надо пополнять ряды
Красной Армии, т. к это будут лишние расходы, которые лягут тя¬
желым бременем на крестьянство. Нам не нужны воздушный флот и
разные газы»63. Разумеется, подобный пацифизм не имел ничего об¬
щего с советской идеей «борьбы за мир» посредством милитаризма.
Одной из главных тем народного дискурса было ожидание войны
как возможности отомстить коммунистам террором и массовыми
бунтами. Некий Беляков угрожал: «Нашу страну скоро втянут в вой¬
ну, а мы тогда будем вешать коммунистов»64. За эти слова его аресто¬
вали. Писатель М. М. Пришвин, поговорив с крестьянами, записал в
дневнике, что большинство не верит в иностранную интервенцию, но
ожидает военных столкновений внутри страны65. Кое-кто из крестьян
одобрял массовые убийства китайских коммунистов Гоминьданом
в апреле-июле 1927 г.: «В Китае расстреливают коммунистов, надо
браться за них и у нас»66. Такие настроения не ограничивались ше¬
потками, а материализовались в теракты против местных властей.
В 1927 г., когда начала войны ждали в любой момент, зарегистри¬
рованы 78 случаев поджогов домов коммунистов и разгрома зданий
сельсоветов (против 71 в 1926 г.)67. В одном ауле Карачаевского рай¬
она, к примеру, «были составлены списки коммунистов и комсомоль¬
цев, коих при перемене строя необходимо предать смертной казни»:
«[Этот] слух и решения группы реакционных представителей кула¬
чества и дворянства быстро распространился по аулу и вызвал па¬
никерство среди части комсомольцев и коммунистов»68. Под градом
угроз коммунисты писали властям, с тревогой спрашивая, какая
судьба постигнет членов коммунистических организаций, если раз¬
разится война.
С января 1925 г. по август 1927 г. в деревне было совершено
1 838 террористических актов против партийных и советских ра¬
ботников и активистов, в т. ч. 711 в 1926 г., 914 в 1927 г.; 34,6 % из
них - против местного советского аппарата, 29,2 % - против членов
ВКП(б) и комсомольцев. За те же два года имели место 63 массовых
антисоветских выступления на селе69. Кое-где сельским коммуни¬
стам приходилось на работу в поле брать с собой оружие76.
В крестьянском дискурсе угроза мести коммунистам приняла
форму упорных слухов о грядущей «варфоломеевской ночи». При
чем тут Варфоломей? Речь шла об эпизоде из истории средних веков.
В день Св. Варфоломея, 24 августа 1572 г., французские католики
устроили резню протестантов в Париже. Неясно, откуда у неграмот¬
ных русских крестьян могли взяться знания по средневековой исто¬
рии Франции, и многие на самом деле не понимали происхождения
этого эвфемизма. Возможно, его заимствовали из романа Александра
ИЗ

Дюма «Королева Марго» (1845), очень популярного в XX в.
Е.	А. Добренко обратил мое внимание на то, что в 1926 г. книги Дюма,
среди многих прочих, были изъяты из советских библиотек. Уж не
из-за слухов ли о «варфоломеевской ночи»? По мнению Добренко,
крестьяне также могли узнать о ней из научно-популярных истори¬
ческих брошюр, также очень распространенных в начале XX в. Судя
по контексту, слухи имели в виду, скорее, анонимное насилие или
погромы, но не открытые восстания. Это соответствовало тактике
типичного для крестьянских сообществ «тихого сопротивления», по
выражению историка Джеймса Скотта. Секретарь партийной ячей¬
ки в уральской станице Калмыковская извещал начальство: «У нас
население на 95 процентов контрреволюционеры, и сделать с ними
ничего нельзя. Если бы войну объявили, то нас [т. е. коммунистов]
население первых бы побило». Предупреждения и угрозы расправы
над местными членами партии и советскими работниками с употре¬
блением эвфемизма «варфоломеевской ночи» постоянно звучали в
1920-е гг. и особенно во время коллективизации71.
Иногда упомянутый эвфемизм погромов использовался, когда
речь шла не о сельском сопротивлении, а об ожидаемых государ¬
ственных репрессиях против крестьян. В одной деревне Чумышского
района Барнаульского округа вдруг вспыхнули слухи, будто 14 сен¬
тября будет организована «варфоломеевская ночь» и «все крестьян¬
ство» перебьют. В результате четверть жителей решила накануне
страшной даты уйти из деревни и разбила лагерь в окрестных лугах.
Другие готовились к смерти: сходили в баню, оделись во все лучшее и
чистое и ждали конца, сидя по домам. Поводом для слухов послужил, *
вероятно, опыт летней массовой операции ОГПУ. Другой случай, от¬
ражавший атмосферу гражданской войны в обществе, имел место в
Сибири. Председатель Моторского сельсовета Минусинского округа,
вдохновленный, по-видимому, государственными репрессиями, по
собственной инициативе созвал на митинг бывших красных партизан
и предложил им устроить «варфоломеевскую ночь» всем лишенцам
и ненадежным элементам в селе, чтобы обеспечить свой тыл в слу¬
чае ухода на фронт. Напряженность в деревне в связи с ожиданиями
войны нарастала. Во многих сибирских селах встревоженные казаки,
со своей стороны, начали создавать отряды самообороны, обучать их
военному делу и устанавливать контакты с донскими и кавказскими
казаками72. Донские казаки, с детства привыкшие не расставаться с
оружием, приводили в порядок свои тайные арсеналы и с вызовом
щеголяли запрещенными в советское время георгиевскими крестами,
полученными до революции в награду за отвагу73. В отличие от воин¬
ственных казаков, простые крестьяне рассматривали военную моби¬
лизацию как возможность вооружиться: «Дождемся войны, получим
114

оружие и тогда поговорим с Советской властью»74. «В случае моби¬
лизации на войну народ, пожалуй, не пойдет. [Но] не идти нельзя, так
как другим путем у них оружия не возьмешь. Его можно получить
только при помощи мобилизации»75. Кульминацией крестьянских
угроз были постоянные призывы повернуть оружие против советско¬
го правительства в случае военной мобилизации. По данным ОГПУ,
среди антисоветских листовок с июля 1927 г. по сентябрь 1928 г. пер¬
вое место по количеству (22 %) занимали те, что агитировали за во¬
оруженное восстание76.
Не позабытое кровавое противостояние времен гражданской
войны, ненависть, старые счеты, жажда мести продолжали жить в
коллективной памяти и вырывались наружу в кризисные моменты.
Приведенные высказывания показывают, что летом 1927 г. патрио¬
тическая кампания, организованная властями, вместо того чтобы
сплотить народ перед лицом возможной иностранной интервенции,
пробудила сохранившуюся в обществе социальную и политическую
рознь и обнажила враждебность значительной части населения к
режиму.
Отток членов из коммунистических организаций
Об	усилении напряженности между властями и населением сви¬
детельствовало, помимо угроз, терроризма и враждебных разговоров, *
множество случаев выхода из ВКП(б) и комсомола. Учитывая при¬
вилегированное положение членов этих организаций, такая тенден¬
ция служила ярким признаком делегитимации правящей партии.
В июле 1927 г. в рядах ВКП(б) насчитывалось 1 199 616 чел. Прием
в партию два года неуклонно снижался на 24-30 % каждые 6 меся¬
цев, но в первой половине 1927 г., когда заговорили об угрозе войны,
приток новых членов еще более замедлился, а те, кто уже вступил в
ВКП(б), стали из нее выходить.
Таблица 3.2
Количество вступивших в ВКП(б), 1925-1927 (тыс. чел.)
1925
Первая половина
190
Вторая половина
132
1926
Первая половина
95
Вторая половина
72
1927
Первая половина
54
Источник. Правда. 1927.2 сент. С. 2.
115

\
Помимо того, что прием в партию тщательно регламентировался,
на решение о вступлении в правящую партию или выходе из нее вли¬
яли разные факторы: идеология, экономика, карьерные соображения,
жажда самореализации. Партийность давала много существенных
преимуществ в материальном плане, при устройстве на работу и ка¬
рьерном продвижении, особенно в условиях жестокой безработицы.
С другой стороны, важным компонентом членства в партии в годы
гражданской войны и после была готовность к защите коммунизма
с оружием в руках: идти в армию в критические моменты считалось
долгом коммунистов. Желание уклониться от призыва являлось
одной из возможных причин выхода из партии в числе множества
других, таких, как внутрипартийная борьба, разгром троцкистской
оппозиции, разочарование в большевизме и т. д. В «смутные вре¬
мена» партийность или дистанцирование от партии служили од¬
ной из многих стратегий выживания для изнуренного населения.
Настороженность по отношению к членству в партии показывает, что
даже в глазах рабочих, которые пользовались приоритетом при при¬
еме, отрицательные стороны партийности перевешивали ее выгоды.
Что касается крестьян, то динамика их вступления в партию, ко¬
торая и всегда-то ограничивалась квотами на прием, в 1927 г. отра¬
жала радикализацию отношений между властью и сельским населе¬
нием. Число вступивших в ВКП(б) в деревне сократилось вдвое - с
41 779 чел. в 1926 г. до 10 393 чел. в первой половине 1927 г.77 Какими
же мотивами руководствовались крестьяне? Во многом здесь сы¬
грала свою роль именно военная угроза. Один житель села Горицы
Тверской губернии решил выйти из партии под нажимом родствен¬
ников. По его словам, они твердили: «Что тебе в крестьянстве твой
коммунизм даст? Может быть, завтра война будет с Англией или, там,
с другой державой. Других-то пока еще призовут, а тебя-то, партий¬
ного, в первую голову погонят. Тебе не надоело на фронтах-то быть?
Ты там по фронтам шляться будешь, а мы здесь за твою партийность
своим хребтом отдувайся - работай на твою семью...»78
Возросшие угрозы коммунистам - еще одна причина бегства из
партии в сельской местности. Листовка, появившаяся в клубе села
Усть-Хоперск Сталинградской губернии, советовала: «Кто находится
в партийных, женотделах или в комсомольских организациях, пускай
заранее выписываются, а то будет плохо. Будут ходить по жителям и
допрашивать, грабили ли по своей воле или нет. И если посторонние
подтвердят эти слова, то будет оправдан, а если нет, то будут наказы¬
вать своим наказом».
Эти угрозы, естественно, нервировали местных партийцев и ком¬
сомольцев. Партийные секретари Гдовского уезда Ленинградской
116

губернии утверждали, что многие комсомольцы не вступают в пар¬
тию, боясь разорения своих хозяйств и репрессий против их семей
со стороны соседей во время будущей войны: «Военная опасность
значительно задержала рост [партийной] организации. В Гдовской
и Узминской волостях с мая не было подано ни одного заявления о
приеме в партию, три случая добровольного выхода из партии и 8 из
комсомола»79.
Таблща 3.3
Выходы из ВКП(б), по служебной информации ОГПУ и официальным данным,
1924-1927
Год
Выходы
Добровольные выходы
1924
7 501 (3,8 %)
1%
1925
12 094 (3,7 %)
1%
1926
21045(4,3%)
2%
1927
46000 (3,8 %*/5 %**)
3%
Источники'. Данные в процентном исчислении см.: Правда. 1927. 2 сент.
С. 2; Постановление ЦК от 13 октября 1927 г. «О регулировании роста партии
в связи с итогами переписи»: Documents of Soviet History/ed. A. G. Cummins.
Gulf Breeze: Academic International Press, 1998. Vol. 4. P. 138-240. Данные
в цифровом исчислении из секретного доклада ОГПУ см.: Плеханов А. М.
ВЧК -ОГПУ в годы новой экономической политики, 1921-1928. М.: Кучково
Поле, 2006. С. 89.
Примечания:
За пять месяцев 1927 г.
** За шесть месяцев 1927 г.
«Правда» комментировала этот отток из партии так: «Маловеры и
штрейкбрехеры, расплакавшиеся интеллигенты отходят и уходят из
партии, рабочие в нее приходят... Пусть трусы и штрейкбрехеры ухо¬
дят»80. Высшее партийное руководство оперировало еще более высо¬
кими цифрами, чем опубликованные «Правдой» или представлен¬
ные ОГПУ: получив информацию о более чем 100 тыс. выбывших из
ВКП(б) как за период 1926 г., так и в результате партийной переписи
1927 г., оно назвало происходящее «массовым исходом из партии» и
предложило обсудить проблему на пленуме ЦК в июле81. Были пред¬
приняты особые меры по увеличению приема в партию рабочих и мо¬
лодежи, объявлен «октябрьский набор» рабочих в честь годовщины
Октябрьской революции82.
Отток из партии наблюдался во многих регионах. В Новгородской
партийной организации, например, с 1926 г. по июль 1927 г. прием
сократился на 50 %, число добровольных выходов увеличилось на
100 %, а выходов в целом - на 150 %. На металлургическом комби¬
нате «Югосталь» (Украина) летом 1927 г. вышла из ВКП(б) пятая
117

часть из 1 500 заводских партийцев. Тот же процесс имел место на
ленинградских и уральских заводах - Мотовилихинском, Верхне-
Устюгском, Ревдинском83. Днепропетровский обком соообщал:
«Сдали партбилеты 3 коммуниста: с политикой парии не согласен, на
военную службу не пойду, возьмите партбилет»84. Об участившихся
выходах из партии и в России, и на Украине в мае-июне сообщали
английские и немецкие дипломаты85.
В комсомоле прирост членства в 1927 г. остановился, и начался
отток86. ОГПУ в секретных докладах сообщало правительству о мно¬
гих случаях выхода из комсомольских и пионерских организаций в
1927 г.87, так как ходили слухи, что «с началом войны будут убивать
в первую очередь пионеров и комсомольцев»88. Подобные случаи по¬
казывают, что даже молодежи, первое советское поколение, отнюдь
не вся испытывала энтузиазм по поводу войны. Настороженное отно¬
шение селян к пионерам как «соглядатаям» власти могло плохо обер¬
нуться для детей в случае «заварушки». Один житель села Горицы
Тверской губернии предостерегал: «Чтобы эти пионеры не сделались
шпионерами. Вон один горецкий пионер пошел и заявил куда следу¬
ет [в ОГПУ], что его отец самогонку гонит. Таких шпионеров-пионе-
ров нам не надо!»89
В целом дезертирство из коммунистических организаций пред¬
ставляло еще одно свидетельство кризиса в отношениях власти и
общества и было вызвано многими сложными причинами: военная
тревога, по сути, послужила для него всего лишь поводом.
Настроения в Красной армии
Правящую верхушку, естественно, больше всего заботила лояль¬
ность Красной армии, особенно учитывая преобладание в ней кре¬
стьян - до 77 %. Армия отражала тенденции, существующие в обще¬
стве, так как молодые новобранцы приносили с собой ценности и
взгляды своего класса. Закон о воинской обязанности, политическое
воспитание и надзор - вот средства, помогавшие обеспечить лояль¬
ность молодых военнослужащих, правда, действовали они с разной
эффективностью.
Чтобы фильтровать контингент призывников и не допускать к
оружию ненадежные «элементы», закон об обязательной военной
службе от 18 сентября 1925 г. устанавливал: «Оборона Союза ССР
с оружием в руках осуществляется только трудящимися. На нетру¬
довые элементы возлагается отправление иных военных обязан¬
ностей». Таким образом, торговцам, нэпманам, бывшим дворянам,
кулакам-лишенцам службу с оружием в руках запрещали, но исполь¬
118

зовали их во вспомогательных подразделениях - тыловом ополчении
и территориальных частях. Они платили вместо военной службы
специальный налог, который шел якобы на социальную помощь вете-
ранам-инвалидам90. «Правда» описывала призывной пункт в Москве:
«Новое здесь лицо - фининспектор, сидит здесь, как верный сторож
пролетарской чистоты нашей армии, отшвыривая весь нэпманский
и кулацкий элемент... [среди призывников] попадаются, однако, и
торговцы, уклоняющиеся от тылового ополчения, а следовательно, и
от военного налога - 25 % надбавки к взымаемому с них подоходно¬
имущественному налогу»91.
Армию назвали «школой социализма», которая включала множе¬
ство программ по ликвидации неграмотности и политической работе
среди солдат92, но оценить результаты политической индоктринации
трудно. Историк Марк фон Хаген считает итоги «советизации сол¬
дат» в целом положительными, Роджер Риз и А. Ю. Рожков сомне¬
ваются в эффективности индоктринации в армии93. Я. Б. Гамарник,
начальник Политического управления РККА, признавал в 1932 г.,
что малообразованные политруки неспособны учить, а новобран¬
цы - усваивать абстрактные понятия; идеологическая работа, про¬
деланная в армии за несколько предшествующих лет, оказалась не
слишком успешной94. Рожков в заключение своего исследования
молодежи 1920-х гг. выражает сомнение в том, что из людей этого
поколения получились преданные строители коммунистического
общества. Лишь позже те, кто родился в 1912-1920 гг. и прошел че¬
рез советскую школу, станут в той или иной степени приобретать со¬
ветскую идентичность. В группах постарше, 1904-1911 гг. рождения,
процесс советской социализации занимал гораздо больше времени,
поскольку они знали и и помнили альтернативные ценности95.
Напряженная обстановка в деревне - зимой 1927-1928 гг. или
во время коллективизации - оказывала влияние на сознание солдат.
Политруки часто объясняли их негативные настроения проникнове¬
нием в ряды военнослужащих «классово чуждых элементов»: «Пока
в Красной армии слишком тонкий слой рабочих. При преобладаю¬
щей массе крестьян в ее рядах, социально опасные и кулаки-лишен-
цы проникают туда с каждым призывом. Они распространяют в ар¬
мии отрицательные морально-политические и даже антисоветские
настроения»96.
Для многих сыновей зажиточных крестьян, подвергавшихся дис¬
криминации, военная служба представляла собой своего рода чи¬
стилище - возможность стереть клеймо лишенца. Поэтому они, не¬
взирая ни на какие ограничения, находили окольные пути, чтобы
попасть в армию и тем изменить свой правовой статус в советской
119

иерархии. Омский исполком, например, докладывал, что кулаки из
европейской части России, не подлежащие призыву, едут в Сибирь,
где по местным более высоким меркам могут считаться середняками,
и там поступают на военную службу97. Это был один из способов со¬
циальной «мимикрии», помогавшей людям выживать.
Желание служить в армии преобладало среди молодежи: при
проведении опросов две трети заявляли, что пошли в армию добро¬
вольно98. В 1927 г. неявка по призыву в Новгороде составляла 3 %, на
Урале - 8,5 % («большая» цифра, как говорилось в партийной справ¬
ке), в Сибири -9%. Это сравнимо с теми примерно 6 % новобранцев,
которые не явились на сборные пункты в ходе военной мобилизации
1914 г." Регулярный ежегодный призыв довольно успешно прошел
в 1927 г. на Кавказе, хотя многие там были уверены, что на самом
деле призыв означает не'что иное, как мобилизацию на настоящую
войну100. Практика уклонения существовала, но в незначительных
масштабах101.
Задачи надзора в Красной армии исполняло Политическое
управление (ПУР), составлявшее для руководства страны регу¬
лярные сводки о морально-политическом духе солдат и офицеров.
Наблюдатели с беспокойством отмечали такие признаки нелояльно¬
сти, как «крестьянские настроения», страх перед западным оружием
и нежелание вступать в партию. В марте 1927 г. ПУР докладывало:
«В частях Белорусского военокруга отношение красноармейцев к
войне двоякое. Часть считает, что войны не будет, рабочие и крестья¬
не других стран не допустят войны. Другая часть, и большая, считает
войну возможной, проявляет неуверенность в своих силах и боязнь
иностранной техники. В отдельных случаях были такие заявления:
“Мы за один рубль 40 копеек воевать не будем. Комсостав деньги по¬
лучает, пусть он и воюет”. Отмечено несколько случаев угроз крас¬
ноармейцев по адресу командиров. Например, в 81 полку 13 человек
заявили открыто, что перебьют комсостав еще до войны. Подобного
рода угрозы имеются в 1 полку 1 кавалерийской стрелковой диви¬
зии»102. Несколько позже оно отмечало: «Пограничники Кронштадта
переоценивают технические силы противника и недооценивают силы
Союза»103.
Весной и летом 1927 г. данные с мест свидетельствовали, что крас¬
ноармейцы и пограничники предпочитают не вступать в ВКП(б),
«потому что, когда начнется война, коммунистов и комсомольцев
будут убивать в первую очередь». Родители советовали им в пись¬
мах: «Откажись от партии, не вступай, у нас красноармейцы сторо¬
нятся партии... еще неизвестно, что ожидает нас впереди, может быть,
будет какой переворот, тогда не только тебе будет плохо, но и твоей
семье»104.
120

Командиры были уверены, что письма красноармейцам из дому
часто «подрывали» дух армии, поскольку изобиловали новостями о
повседневной жизни деревни, о несправедливостях и дискримина¬
ции в родных селах. Особую тревогу у органов безопасности вызыва¬
ли попытки крестьян просить помощи у служащих в армии сыновей:
«Бери винтовку, сынок, и приходи защищать своего отца и мать!»
«Товарищи красноармейцы! Обратите внимание на то, что делают с
вашими отцами и за что вы служите. Здесь дерут три кожи с ваших
отцов». Во время военных маневров в селе Крестище Славянского
района Артемовского округа кулак Шарамов, притворившись пья¬
ным, агитировал в группе красноармейцев: «В вас вся власть, и вы
должны защищать нас. Если б вы знали, что власть делает здесь с
вашими отцами. Необходимо вам сделать такой переворот, что его
больше никто не делал. Вся беда в том, что крестьянство не имеет
оружия, но, когда наступит война, крестьянство оружие от власти
непременно получит. Вот тогда мы вместе с вами будем знать, что
делать». Шарамова арестовали105. В конце 1920-х гг., и особенно во
время коллективизации, военные власти старались изолировать сол¬
дат от тревожной информации из деревни. Крестьянам запрещали
навещать сыновей-красноармейцев на том основании, что посетите¬
ли сеют антисоветские настроения. ОГПУ просматривало все пись¬
ма, и, чтобы не переутомлять цензоров, порой солдатам разрешали
получать всего два-три письма в месяц106. Сибирский губком пар¬
тии, обсуждая военную угрозу 8 июня 1927 г., подчеркивал: «Сейчас
Красная Армия информирована не нами, а случайным или родствен¬
ным элементом из деревни посредством писем, передающих всевоз¬
можные деревенские настроения, иногда панического свойства...»107
ОГПУ в телеграмме от 2 февраля 1928 г. приказало политрукам:
«В целях ограждения Красной армии от проникновения в нее писем
с выпадами против Соввласти, нелепыми слухами и вообще с сооб¬
щениями, могущими иметь вредное и разлагающее влияние на крас¬
ноармейцев, необходимо применять все возможные меры к охвату
100 % всей деревенской корреспонденции, идущей в Красную армию,
чтобы все документы, нежелательные к допуску в Красную армию,
подвергались конфискации»108.
Дзержинский как-то подсчитал соотношение положительных и
отрицательных писем из деревни в Красную армию и обратно за но¬
ябрь 1924 г. - январь 1925 г.: «Положительных писем из армии 234,
отрицательных - 268; из деревни в армию положительных - 77, от¬
рицательных - 257». В начале коллективизации за некий не опреде¬
ленный точно период 1930 г. служба политического контроля про¬
смотрела 14 790 писем из деревни в армию: отрицательных оказалось
1 077, положительных - 338109.
121

Несмотря на промывку мозгов и цензуру, проблемы деревни были
хорошо известны в армейских казармах и вызывали недовольство.
ОГПУ отмечало рост негативных «крестьянских настроений» с осе¬
ни 1927 г.110 В 22-й дивизии, когда инструктор спросил, кто не рад
советской власти, все тридцать бойцов подняли руки, поясняя, что
советское правительство обманывает крестьян и облагает непосиль¬
ными налогами. Солдаты роптали и грозили: «Нужно, братцы, во
время ночных маневров, когда будет у нас все оружие, повернуться
обратно». «Видите ли, как советская власть во главе с коммунистами
делает? - возмущались они. - Она наших отцов обирает продналога¬
ми, а нас держит голодными». «Вот как нас тут мучают, а отцов и ма¬
терей тоже. Сказали командиру, но он говорит, что отцы ваши живут
спокойно, их никто не трогает. Мы очень сильно спорили с команди¬
ром, и он хотел нас арестовать, но мы сказали, что будем стрелять, но
не сдадимся, и он замолчал»111.
В 1926 г. ОГПУ за полгода зарегистрировало в армии 400 коллек¬
тивных протестов, а в марте 1929 г. - 6 160 проявлений недовольства
в разговорах112. В январе-октябре 1928 г. ОГПУ докладывало о су¬
ществовании в Красной армии нескольких «контрреволюционных»
групп, готовящих восстание. Согласно донесениям, одна из них при¬
прятывала оружие, чтобы пустить его в ход после демобилизации113.
Правдоподобность тревожной информации ОГПУ подтверждает
письмо красноармейца 119-ш пехотного полка Никифорова властям
в Тирасполе: «К нам в лагерь ежедневно приходят местные жители с
просьбой дать хлеба и каши. Мы, красноармейцы, заинтересовались
этим. Несколько раз ходили в город, дабы проверить жалобы кре¬
стьян. Оказалось, жалобы их правильные. В Тирасполе хлеба на рын¬
ке нет. Выдают по карточкам в самом городе по три четверти фунта на
душу в сутки, а хуторянам вовсе не дают. Как объясняют крестьяне,
[власти полагают] якобы у них хлеб есть. Наши ребята красноармей¬
цы гуляют с хуторскими ребятами, бывают у них в домах и видят, что
у самого производителя нет хлеба благодаря индустриализации, са¬
мообложению и заграничному экспорту, которые местными властя¬
ми проводились насильно. Наши красноармейцы сильно возмуще¬
ны этим. Теперь, пока лето, народ уже голодает, а что будет весной?
Крестьяне ругаются, называют власть бандитами. Красноармейцы
говорят, что если здесь народ голодает, то наши родители и семьи не
избежат этого же. Кому и за что мы служим? Пока мы служим, нас
кормят и поют политруки красные песенки, мы хорошо понимаем,
что когда мы уйдем домой, то с нами будет то же самое. Товарищи
красноармейцы-кавалеристы говорят нашим ребятам - нужно, брат¬
цы, во время ночных маневров, когда будет у нас все оружие, повер¬
122

нуться обратно. Ну вот что создает голод и нераспределительность
власти. Городское население и крестьяне ждут сигнала нашего. У нас
в армии уже есть агитаторы, и я нахожу, [и] иные красноармейцы, что
гнев людской справедлив - голод не тетка, он все сделает. По-моему,
раз где-то там, наверху, произошла ошибка, ее нужно исправить. Дать
свободную продажу людям хлеба, раз сами не можете удовлетворить
люд. Прекратить эту реквизицию, и тогда все наладится. Крестьяне
ропщут на то, что до войны, в это время года, пуд [16 кг] пшеницы
стоил рубль двадцать. Надо показать крестьянам, что действитель¬
но о них заботятся, а этому уже время - 11 лет революции, пора
наладить»114.
Мнения красноармейцев, в сущности, отражали общее недоволь¬
ство в стране. Чтобы сделать армию более надежной, власти стара¬
лись вычистить из нее нелояльных военнослужащих. После того как
27 июня 1928 г. РВС выразил озабоченность в связи с «крестьянски¬
ми настроениями» среди военнослужащих, в августе началась опера¬
ция по устранению из армии «классово чуждых элементов»: в ее ходе
были «вычищены» 4 029 рядовых, 80 % по политическим причинам,
остальные - из-за уголовного прошлого. Политические чистки в ря¬
дах Красной армии продолжались весь 1929 г.115
Власти имели серьезные основания сомневаться в лояльности во¬
оруженных сил. Они хорошо сознавали, как рискованно использо¬
вать Красную армию, чтобы выжимать из деревни хлеб или загонять
крестьян в колхозы. Постановление РВС от 1926 г. и приказ О ГПУ
№ 44/21 от 1930 г. предостерегали от применения регулярной армии
на «внутреннем фронте». Во время коллективизации, когда около
2 млн крестьян были заключены в тюрьмы и лагеря или сосланы, по¬
давлением крестьянских бунтов занимались главным образом войска
ОГПУ, хотя бывали случаи «несанкционированного» привлечения
армии местным руководством116. Спустя десятилетие в начале гитле¬
ровского вторжения в СССР недоверие правительства к деревенским
новобранцам эхом откликнулось в нежелании наркома внутренних
дел Л. П. Берии вооружать добровольцев и партизан. НКВД препят¬
ствовал созданию добровольного ополчения и выступал против снаб¬
жения оружием партизанских армий117.
Помимо «крестьянских настроений» моральный дух молодых
бойцов перед лицом угрозы новой войны, возможно, подрывала и
недостаточная забота государства о ветеранах-фронтовиках. Как за¬
метил один историк, подготовка к войне теснейшим образом связана
с социальным обеспечением118. После Первой мировой и граждан¬
ской войн в СССР остались 775 тыс. покалеченных фронтовиков,
а также семьи погибших, получавшие жалкие 12-18 руб. в месяц
123

(1924 г.)119. В Европе воевавшие страны хорошо понимали необхо¬
димость внимания к этой части населения, в целом составлявшей
7 млн чел., и взяли на себя заботу о ветеранах. Невнимание к ветера¬
нам в Советском Союзе объяснялось, во-первых, нехваткой ресурсов,
а во-вторых, политикой игнорирования советской властью памяти и
воинов Первой мировой войны как царской и империалистической
(см. гл. 1). Инвалиды царской армии были исключены из системы со¬
циального обеспечения1211.
За фасадом социального государства 634 тыс. раненых и покале¬
ченных ветеранов жили в чудовищных условиях. Только 145 тыс.
чел. пользовались социальным обеспечением, в т. ч. 21 тыс. прожи¬
вали в приютах, и 105 тыс. получали в 1926-1927 гг. мизерную пен¬
сию - значительно ниже прожиточного минимума. Остальных
бросили на произвол судьбы. Положения закона 1927 г. о повыше¬
нии пенсий до 40 % минимальной заработной платы не исполня¬
лись. Попытки государства переложить задачи социального обе¬
спечения на общественные организации вроде сельских обществ
взаимопомощи изначально выглядели явно неосуществимыми
и, разумеется, потерпели неудачу. Средства, выделенные на соц-
обеспечение в РСФСР в 1927 г., составляли всего 0,67 % от бюдже¬
та (во Франции - 11,5 %, в Германии - 37,7 %, в Англии - 8,64 %).
На ветеранов в это время было потрачено в целом 45,198 млн руб.,
тогда как в Российской империи в 1913 г. (т. е. еще до страшных
войн) - более 40 млн руб.121 На практике местные власти отказы¬
вали даже семьям находившихся на службе красноармейцев в по¬
ложенных им небольших привилегиях, например освобождении от
налогов122.
Распространенное среди населения сознание пренебрежения к
жертвам войны обескураживало потенциальных новобранцев и угро¬
жало боеспособности красноармейцев. Многие отклики на призывы
прессы защищать советскую власть с возмущением констатировали,
что государство не выполняет своей обязанности по обеспечению
прав ветеранов: «Настоящее рабоче-крестьянское правительство
платило бы всем покалеченным ветеранам - хоть старой, хоть новой
армии. Они, бедняги, не виноваты. Они не могут работать и должны
получать пенсию»123. «Филипп Панчук кричал на предвыборном со¬
брании: “Вы у нас отбираете последнюю корову, последнее жалкое
добро. Вы ни рубля не платите крестьянину-инвалиду, который по¬
терял ногу, защищая вашу революцию, зато нашли 300 рублей в ме¬
сяц для царского генерала Брусилова. Где справедливость?” (1925)».
«Кто так добросовестно выполнил свой долг перед родиной и наро¬
дом, кто так расстался со своими конечностями тела... и остался ка¬
124

лекой до конца жизни, [не имеет] никаких привилегий, хуже всякого
животного»124.
Больные, голодные, безработные ветераны, естественно, служили
постоянным источником недовольства и антисоветских настроений,
особенно в деревне. Протестуя, ветераны порой совершали нападе¬
ния на советские учреждения и участвовали в коллективных вы¬
ступлениях. Так, демобилизованные военнослужащие составляли
активную и воинственную часть безработных, когда им не удавалось
реализовать свое право на первоочередное получение работы. Они
неизбежно пополняли ряды бродяг и преступников. В результате
проблема заброшенных государством нетрудоспособных ветеранов
превращалась в политическую проблему, серьезность которой навер¬
ху серьезно недооценивали.
Мотивами недовольства населения служили реальные условия
жизни, которые едва ли можно было игнорировать. Тем не менее
многочисленные призывы к бунту в 1927 г. не привели к массовым
волнениям. Конечно, самую важную роль здесь сыграли превентив¬
ные репрессии ОГПУ. С другой стороны, иностранные наблюдате¬
ли объясняли апатичное поведение населения следующим образом:
«Люди сдадутся и со смиренной покорностью подчинятся чему
угодно. Татарщина, сознание малой ценности человеческой жизни,
равнодушие к страданиям других и отсутствие всякого чувства спра¬
ведливости - таково наследие русских людей; моральное и этиче¬
ское развитие в последние десять лет наверняка не способствовало
ни укреплению их характера, ни усилению альтруизма Они будут
сидеть по своим углам, стараясь не привлекать внимания властей.
Даже если в их сердцах пылает ненависть, массовых проявлений этой
ненависти, скорее всего, не будет, разве что случайные вспышки.
Организовать сопротивление нет возможности»125.
Норвежский дипломат А. Т. Урбюе также скептически оценивал
потенциал для активного сопротивления: «[Государственный] террор
эффективно запугивал бы население, если бы пресса цивилизован¬
ных стран не реагировала решительно... Рабочая масса и население
России, видимо, были индифферентны, чего и следовало ожидать при
их азиатской психологии и опыте последних десяти лет»126. Реальная
тактика сопротивления следовала образцам, описанным Джеймсом
Скоттом как типичные для традиционных крестьянских обществ, -
пассивная «волынка», уклонение, саботаж, иногда поджоги или от¬
дельные нападения на представителей власти.
Какой же образ государства сложился в сознании общества в
1927 г.? К сожалению, мы не можем рассчитать баланс различных
к нему отношений так же точно, как социологи это делают по со¬
125

циологическим опросам. Наши источники по своей природе точ¬
ностью не отличаются, но мы все-таки можем делать кое-какие
правомерные субъективные выводы. Наряду с определенной долей
благоприятных мнений, мы видим во всех слоях населения высо¬
кий уровень антисоветской настроенности, выражавшейся в массо¬
вом нежелании воевать, угрозах, нападениях на местных коммуни¬
стов, тактике уклонения (например, выходе из партии и комсомола).
Крестьянство было единодушно в своем антагонизме государству,
как докладывал в июне 1928 г. Политбюро и Сталину заместитель
наркома финансов М. И. Фрумкин: «Мы не должны закрывать гла¬
за на то, что деревня, за исключением небольшой части бедноты,
настроена против нас, что эти настроения начинают уже перели¬
ваться в рабочие и городские центры... Недовольство деревни силь¬
но отражается на настроениях и выступлениях рабочих и красно¬
армейцев»127.
Короче говоря, мобилизационный призыв правительства к защите
советской власти в возможной войне потерпел сокрушительное по¬
ражение. Последовавшие за этим репрессии чрезвычайно обострили
атмосферу в деревне - чуть ли не до латентной гражданской войны.
Массовое пораженчество в деревне и рост нелояльности в армии рас¬
крывают источник паники руководства в 1927 г. - военная мобили¬
зация в случае войны рисковала столкнуться с саботажем призыва
в армию в сельской местности. Большевики серьезно относились к
этой опасности128, поскольку подобное уже случалось в граждан¬
скую войну. Именно сильная угроза внутренней нестабильности
подстегивала страх перед иностранной интервенцией среди пра¬
вителей. Я. К. Берзин в 1928 г. вполне допускал внутренний взрыв,
когда утверждал: «Пока в Советском Союзе не начнутся серьезные
внутренние беспорядки, Япония не рискнет на какое-либо военное
предприятие»129.
Следствия военной тревоги
Помимо негативного эффекта англо-советского разрыва для
внешней торговли, собственно кампания военной тревоги оказала
пагубное влияние на экономическую жизнь внутри страны. Она сы¬
грала свою роль в кризисе хлебозаготовок, обострении отношений
между крестьянством и властями, обращении большевиков к насиль¬
ственным методам и, как результат, отмене нэпа.
В социальной сфере политическая мобилизация не привела к кон¬
солидации общества, как ожидалось. Напротив, она выявила рост
враждебности среди крестьян и массовое недовольство в городах,
126

создававшие глубокий социальный кризис, который, по сути, гро¬
зил новой гражданской войной. Интерпретация напуганным руко¬
водством народной реакции как сопротивления не только проясняет
мотивы военной тревоги и волны репрессий в 1927 г., но и пролива¬
ет свет на мотивы Большого террора и многих других сталинских
политических мер. Понятнее становятся и опасения, царившие в
среднем эшелоне партийной бюрократии. Перед лицом крестьянской
Вандеи большевистские кадры на всех уровнях «объединяла коллек¬
тивная ответственность за кровопролития [гражданской войны]»1®.
Молотов помнил о возможном отмщении до самой смерти, как сви¬
детельствуют его мемуары.
В международных отношениях милитаристская кампания в СССР
(хотя она и представлялась ответом на демарш Великобритании)
значительно ухудшила положение Советского Союза на мировой
арене. Англо-советский разрыв был последним в цепи неудач нереа¬
листичной советской внешней политики, ориентированной на миро¬
вую революцию: провал в Германии осенью 1923 г., в Китае весной
1927 г., разжигание английской стачки в 1926 г., напряженность в
советско-французских отношениях. Эти неудачи привели к пересмо¬
тру внешней политики СССР и постепенному ослаблению влияния
Коминтерна на решения Политбюро.
Последствия военной тревоги 1927 г. в военной сфере служат
предметом дебатов в историографии. В долгосрочной перспективе
подготовка к войне стала высшим государственным приоритетом131.
Все экономические планы составлялись с точки зрения нужд армии.
Военная тревога представляла собой один из этапов формирования
махрового советского милитаризма. Однако в краткосрочной пер¬
спективе она не дала непосредственных результатов: не вызвала ни
спешных приготовлений в армии и военной промышленности, ни
резкого увеличения военных расходов. Большинство ученых согла¬
шаются, что военная тревога «лишь немного ускорила тенденции,
которые уже существовали раньше... не изменив оборонной полити¬
ки»132. Нехватка ресурсов была самым очевидным препятствием для
вложения средств в армию.
После 1927 года
Хотя ОГПУ докладывало, впрочем весьма расплывчато, об улуч¬
шении политической атмосферы в деревне после массовых арестов,
в реальности дела обстояли как раз наоборот. Статистика ОГПУ по¬
казывала рост недовольства и сопротивления.
127

Таблица 3.4
Антисоветская деятельность в 1927-1929 гг.
Виды деятельности
1927
1928
1929
Контрревол юцион ные
группы
Нет данных
Нет данных
7 305
Антисоветские листовки
163
513 (янв.-июнь)
520 (янв.-июнь)
Массовые беспорядки
63 (вкл. 1926 г.)
709
1 190
«Террористические акты»
901
1027
Нет данных
Пораженческая агитация
7 269 (июнь-авг.)*
112 803”
Нет данных
Источники: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2.
С. 22, 674, 807, 1017-1018, 1037; ‘ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 5. Д. 482. Л. 185,
193 (1928 г.); "Getty J. A., Naumov О. V. The Road to Terror; Stalin and the
Self-destruction of the Bolsheviks, 1932-1939. New Haven, CT: Yale University
Press, 1999. P. 588.
Слухи о скорой войне и после 1927 г. продолжали циркулиро¬
вать среди городского и сельского населения, ожидавшего агрес¬
сии со стороны Польши, Англии, Франции, Эстонии, Латвии или
Финляндии и падения советской власти133. Иногда эти слухи вы¬
зывали панику на рынках в отдельных местах, например в феврале
1929 г. - в Архангельской губернии134. Граждане объясняли гряду¬
щей войной любые изменения во внутренней политике: и перепись
населения, и нехватку продовольствия (мол, создаются запасы для
армии)135, и стахановское движение ударников (нужно повышать
производительность труда), и высылку «классово чуждых элемен¬
тов» из Ленинграда в 1935 г. (очистка тыла).
Конфликт на Китайско-Восточной железной дороге136 в 1929 г.
вновь пробудил ожидание войны. Эпизод на собрании в селе Малое
Голоперово Волоколамского уезда демонстрирует накал страстей,
достойный времен гражданской войны: «Когда докладчик коснулся
событий на КВЖД [атаки китайцев на железную дорогу], со стороны
кулаков раздались крики “Да здравствует Китай”, “Долой советскую
власть”. Со стороны бедноты раздались протесты. Кулачье, воору¬
жившись ломом и другими предметами, обрушилось на бедноту и на¬
чало ее избивать. 7-8 человек направлены в больницу»137.
Ритуалы одобрения
Обычно подобные собрания проходили скучнее. Практика ре¬
гулярных докладов о международных делах (политинформации) в
селах, на заводах, в университетах и школах прочно установилась с
1927 г. и стала рутинной формой индоктринации и коммуникации
128

между представителями государственного аппарата и населением,
отлаженным инструментом контролируемой массовой мобилизации
со своими кадрами пропагандистов. Ритуал не позволял аудитории
хранить нейтралитет или молчание. В конце собрания лектор, пред¬
седатель или представитель власти, как правило, ставил на голосо¬
вание резолюцию, одобряющую официальную политику. Партийные
работники и органы безопасности мониторили и направляли реак¬
цию аудитории; лекторам и агитаторам велели представлять докла¬
ды с обзором поступавших им вопросов. Благодаря такой практике
историки имеют сегодня хороший источник для изучения мнений в
обществе. Это был довольно изощренный советский ритуал вовле¬
чения населения в политику, обеспечения поддержки режиму и, что
важно, разделения ответственности за нее, особенно драматичный
в 1930-е гг., когда проводилось голосование за смертные приговоры
«врагам народа». В обстановке репрессий и под давлением традици¬
онного русского коллективизма требовалась настоящая отвага, чтобы
открыто проголосовать против мнения большинства и руководства.
Формальные резолюции утверждались почти всегда. Большинство,
в силу самых разных причин, поднимало руки, голосуя «за»: искрен¬
ние энтузиасты, обладатели льгот и привилегий, равнодушные, кон¬
формисты, те, кто зависел от начальства или просто боялся репрес¬
сий. Партийный комитет Гдовского уезда Ленинградской губернии
в 1927 г. сообщал, что «по докладу о международном положении со
стороны крестьян было очень мало выступлений, чувствовалась
некоторая боязнь выступать. Преимущественно выступала моло¬
дежь. Объясняется это отчасти произведенными ОГПУ арестами в
волости»138.
Кроме того, многие попросту не понимали смысла резолюций или
не воспринимали их всерьез. В сущности, они были правы - эти со¬
брания представляли собой ритуал и никакого значения или прямых
последствий для села не имели. Некий крестьянин из Воронежской
губернии дает яркую характеристику собраний 1923 г. и крестьянско¬
го «двоемыслия»: «Был я не раз у нас в волости на собраниях. Слышал
я резолюции. Обыкновенно резолюцию выносит или докладчик, или
служащее лицо, или партийное. От крестьянской массы там нет ни
слова. Поэтому и получается так: в 12 часов примут резолюцию, а в
2 часа те же мужики говорят совершенно другое, противоположное
всем решениям. Нужно, чтобы мысли были со стороны самого насе¬
ления, чтобы массы сами постановляли и решали. Пусть не выносят
резолюции в ярких красках, надо, чтобы постановления писались са¬
мими крестьянами своим мужицким языком. Нужно не больше слов,
а больше дела». Присутствие на собраниях являлось обязательным.
129

Крестьянин Богданов из села Приветок Псковской губернии рас¬
сказывал на Крестьянской конференции в 1925 г.: «Крестьяне пере¬
стали посещать собрания, на которые власть вынуждает их прийти
“под угрозой отдачи под суд”... Основная причина... в том, что на
них выступающие хвалят советскую власть и ругают Чемберлена,
Пилсудского и Макдональда, не обсуждая наболевшие хозяйствен¬
ные местные вопросы»139.
Партийное начальство, организовывавшее эти собрания и полит¬
информации, в отчетах пыталось продемонстрировать эффектив¬
ность своей работы, преувеличивая положительные реакции населе¬
ния на собраниях. Сами рабочие-партийцы призывали руководство
страны не верить отчетам партийных секретарей: «...они дутые и
неточные... Все проходящие собрания по внешнему виду... так еди¬
нодушны, это все есть нечто поддельное и не искреннее. Резолюции
принимаются шаблонно и без малейшего искреннего участия...»140
Впрочем, ОГПУ, больше сосредоточенное на отслеживании откло¬
нений от официального дискурса, летом 1927 г. сообщало об отказах
принимать резолюции как о «массовых акциях» неповиновения: в
Поволжье имели место 12 таких случаев, в центре - 14, в Узминской
волости Ленинградской губернии - 7, в Саратове - 12 и т. д. Кроме
того, кулаки и бывшие партизаны в Сибири и на Дальнем Востоке
устраивали собственные собрания, чтобы обсудить предполагаемые
действия в случае войны141. В некоторых местах крестьяне принима¬
ли резолюции с обещанием защищать советскую власть лишь при ус¬
ловии, что государство будет помогать их семьям, пока они служат в
армии, или уравняет их в правах с рабочими.
Паника на местах
Тревога в обществе выливалась в случаи паники на местах. В
июле 1927 г. в Калачевском уезде Воронежской губернии слух о на¬
чале войны заставил крестьян побросать работу в поле и кинуться за
информацией в волостной комитет142. В 1928 г. паника вспыхивала в
ряде районов из-за армейских учений или учебных химических тре¬
вог, проводившихся организациями гражданской обороны. Один бе¬
долага из Тверской губернии, приняв учения за настоящую военную
мобилизацию, написал прощальную весточку жене: «Дорогая Дуся,
сообщаю тебе неприятную новость. Город Ржев объявлен на воен¬
ном положении, проводится спешная мобилизация семи призывных
возрастов, с 1904 по 1898 [годов рождения. - О. В.]. Меня сегодня
мобилизовали в Красную армию в 1 час ночи. Пишу тебе открытку
в походе, не знаю сам, сколько продлится срок службы, говорят, что

началась война. Коней с упряжью у крестьян забрали, я сейчас крас¬
ноармеец. Твой муж»143. Сама подобная открытка могла породить но¬
вую волну слухов.
В 1929 г. известия о конфликте на КВЖД вызвали панику среди
работниц торфоразработок в Орехово-Зуевском районе Московской
области. Получив из деревни телеграммы со словами «приезжай
скорее, скоро начнется война», они бросили работу и сбежали но¬
чью, не взяв расчета144. Еще одна вспышка паники произошла в при¬
граничном районе Ленинградской области в селе Рудно в 1930 г.:
«В ночь с 15 на 16 февраля сего года в селе Рудно местная организа¬
ция Осоавиахима, не поставив в известность ни РК ВКПб, ни РИК,
производила ночные игры, которые выразились в атаке и занятии
центра села Рудно. Участники игры - учащиеся Вейнской школы
под руководством учителя Григорьева, стреляя из ружей и с криками
“ура”, наступали на с. Рудно. В результате среди населения создалась
паника и были пущены слухи, что наступают белые, последними уже
занят Рудненский РИК. Зав. Рудненской п/т [почтово-телеграфной]
конторой Мяни сбежал в одном белье в село Рожки... Начальник
РАО [районного отделения милиции] Федоров, услышав стрельбу
и крики, оделся в милицейскую форму, выходя из квартиры, встре¬
тил местных крестьян, которые советовали немедленно снять форму,
так как его иначе могут белые убить. Федоров тотчас же возвратился
на квартиру и, переодевшись в штатское, тоже намеревался сбежать.
Сельсоветом и Нарсудом были приготовлены дела для сожжения.
Восьмому Погранотряду [ОГПУ] приказано немедленно командиро¬
вать... сотрудников для выяснения положения и привлечения вино¬
вных к ответственности»145.
Военная тревога в 1930 году и ожидание войны во время
коллективизации
Последнее событие случилось в начале коллективизации, когда
ожидания войны получили дополнительный импульс. С введением
коллективизации крестьяне приобрели новый мотив для поражен¬
чества: их целью стало теперь освобождение села от колхозной си¬
стемы, хотя бы с помощью иностранцев. Появились листовки: «Да
здравствует интервенция!» В крестьянских высказываниях, зафик¬
сированных в документах 1930-х гг., рефреном звучит надежда, что
в результате войны будет покончено с колхозами. «Наше спасение не
в предстоящих выборах, а в войне. Только война может привести к
смене власти и лучшей жизни». «На собрании в колхозе “Искра” вы¬
ступила сектантка Макарова Ф.: “Сов. власть довела колхозников до
131

того, что вешайся, все мы с нетерпением ждем войны и готовы сейчас
пойти на войну, может быть, после этого жизнь улучшится. Подохли
бы все руководители совместно со своим Сталиным - тогда не ду¬
шили бы народ”. М. привлекается к ответственности». Аналитики
ОГПУ подчеркивали, что «антиколхозная агитация единоличников
носит преимущественно характер запугивания “войной”, “переменой
власти”»146.
Агитируя против вступления в колхоз, крестьяне пугали колхоз¬
ников угрозами расправы в случае войны, которые звучали особенно
устрашающе, так как называлась даже дата начала войны и восста¬
ния - апрель 1931 г. Крестьяне считали войну настолько близкой,
что один из них повесил на дверь записку: «Здесь живет единолич¬
ник Евдокимов», - дабы избежать репрессий против колхозников147.
В Западной Сибири «антисоветские элементы» призывали не всту¬
пать в колхозы, «потому что ожидаемое японское вторжение унич¬
тожит советскую власть и колхозники при японской оккупации не
получат землю»148. Связь между войной и освобождением была в
крестьянском сознании так сильна, что эти надежды не умирали ни
во время Второй мировой войны, ни даже после нее. Архетипическая
природа подобных надежд очевидна, если взять их в контексте та¬
ких же ожиданий великого передела земли в годы Первой мировой
войны149.
Призрак войны в 1930 г. маячил в воображении и народа, и руко¬
водителей. Сопротивление коллективизации - 14 тыс. массовых кре¬
стьянских выступлений с участием 2 468 625 чел.150 - пугало власти
не только само по себе, но и как возможный повод для иностранной
интервенции. Сталинисты полагали, что капиталистические государ¬
ства начнут агрессию против Советского Союза, едва представится
удобная возможность - например, дестабилизация внутри страны.
На самом деле в 1930 г. Запад, находившийся в тисках Великой де¬
прессии, не имел сил напасть на СССР. Эти соображения должны
были бы умерить тревоги советского руководства, но в представ¬
лении Сталина депрессия лишь усиливала международную напря¬
женность и вероятность новой войны151. Столкновение с Японией в
Маньчжурии в 1931 г. подтвердило сталинские опасения. Служебная
переписка Политбюро свидетельствует о военной панике в верхах.
Ларе Ли, исследовавший письма Сталина Молотову, пришел к выво¬
ду, что в 1930 г. «Сталин, по-видимому, был по-настоящему убежден
в угрозе интервенции, якобы обнаруженной тайной полицией... и не¬
надежности информаторов Литвинова». В одном из писем сентября
1930 г. Молотову Сталин выказал искреннюю уверенность в немину¬
емой польской интервенции: «Поляки наверняка создают (если уже
132

не создали) блок балтийских (Эстония, Латвия, Финляндия) госу¬
дарств, имея в виду войну с СССР. Я думаю, что, пока они не созда¬
дут этот блок, они воевать с СССР не станут, - стало быть, как только
обеспечат блок, - начнут воевать (повод найдут)»152.
Стоит отметить интересную параллель: боязнь войны была тес¬
но связана с волнами репрессий, например, в 1930 г., так же как и в
1927-м. Масштабы политических преследований неуклонно росли
вплоть до 1929 г., затем в 1930 г. количество политических дел в целом
увеличилось в четыре раза, а смертных приговоров, выносившихся
по большей части внесудебными тройками, - в десять раз (20 201 )153.
Помимо коллективизации, репрессии 1930 г. включали ряд процес¬
сов против «вредителей» в Наркомате снабжения, вымышленной
«Промпартии», «Трудовой крестьянской партии» и чистки в армии
под кодовым названием «Весна»154. Обыватели отмечали волны аре¬
стов, заметные даже на улицах. Рядовой инженер И. Я. Попов запи¬
сал в дневнике в октябре 1930 г., что ночами по улицам Москвы сну¬
ют «воронки» - явный признак массовых арестов155.
В ходе подготовки показательных процессов Сталин про¬
являл особый интерес к теме интервенции. Он писал, инструк¬
тируя Менжинского, какого рода показания надо выбивать из
подследственных:
«По-моему, самое интересное в его [Рамзина] показаниях - это
вопрос об интервенции вообще и особенно вопрос о сроке интер[вен]
ции. Выходит, что предполагали инт-цию в 1930 г., но отложили на
1931 или даже на 1932 г. ...Мои предложения.
а) Сделать одним из самых важных узловых пунктов новых (буду¬
щих) показаний верхушки ТКП, “Промпартии” и особенно Рамзина
вопрос об интервенции и сроке инт-ции. (1. Почему отложили интер¬
венцию в 1930 г.?) [...]
г)	Провести сквозь строй г.г. Кондратьева, Юровского, Чаянова
и т. д., хитро увиливающих от “тенденции к интервенции”, но явля¬
ющихся (бесспорно!) интервенционистами, и строжайше допросить
их о сроках инт-ции... Если показания Рамзина получат подтверж¬
дение и конкретизацию... полученный таким образом материал
мы сделаем... достоянием секций КИ [Коминтерна] и рабочих всех
стран, поведем широчайшую кампанию против интервенционистов
и добьемся того, что парализуем, подорвем попытки к интервенции
на ближайшие 1-2 года, что для нас немаловажно»156. Сталин, види¬
мо, искренне верил в опасность войны. И мобилизующие пропаган¬
дистские кампании имели целью консолидировать общество внутри
и напугать внешних врагов, готовящих иностранную интервенцию,
демонстрацией этой консолидации.
133

Показания, сфабрикованные ОГПУ, характеризуют тайные стра¬
хи руководства, так же как и действительные причины этих страхов.
Согласно этим- показаниям, «Промпартия» планировала интервен¬
цию в 1930 г., связывая ее с внутренним кризисом, спровоцирован¬
ным внутрипартийной борьбой, коллективизацией и массовым не¬
довольством в народе. В окончательном вердикте суда говорилось,
что ничего подобного не произошло в основном из-за отсутствия
«внутри СССР условий, благоприятствующих осуществлению ин¬
тервенции»157, - то есть восстаний. Подсудимый Рамзин, который
пошел на сотрудничество с ОГПУ, описывал предполагаемую интер¬
венцию как глобальный крестовый поход против СССР со стороны
Польши, Румынии, Германии, белогвардейцев, врангелевских войск
и красновских казаков при поддержке английского флота и фран¬
цузской авиации. Столь фантастический альянс якобы согласовывал
свои действия с внутренней советской оппозицией158. Естественно,
состряпанные в ОГПУ «признания» подсудимых из «Промпартии»
и ТКП отражали ночные кошмары руководства - фантазии об ино¬
странной интервенции вкупе с внутренними бунтами.
По мнению О. Н. Кена, военную тревогу среди советской верхуш¬
ки в 1930 г. породили скорее социальные волнения в деревне, чем
международные осложнения. О крестьянской войне, развязанной
коллективизацией, старались молчать, в том числе ради того, чтобы
не «спровоцировать» интервенцию, которой боялись многие руко¬
водители. Весной и летом 1930 г. власти принимали меры по повы¬
шению мобилизационной готовности и «очистке тыла» путем ре¬
прессий, но и эта тревога опять-таки не повлияла на темпы реформ
в Красной армии159. И только очередной внутренний кризис, убий¬
ство С. М. Кирова в декабре 1934 г., вновь поднял в правительстве
военную панику160. «Призрак Сараево» из 1914 г. преследовал чле¬
нов Политбюро, для которых убийства советских должностных лиц
(Воровского в 1923 г., Войкова в 1927 г. и Кирова в 1934 г.), видимо,
ассоциировались с возможным военным нападением.
Судя по рабочей корреспонденции Сталина, ссылки на угрозу
войны служили не только удобным оправданием расправы с мнимы¬
ми врагами, но и признаком подлинного страха. Членов Политбюро,
вероятно, приводили в трепет сообщения органов безопасности
о проявлениях народного гнева. Сталинские письма Молотову в
1925-1936 гг. «показывают его как человека, снедаемого яростью и
фрустрацией, а не лидера, уверенного в своей власти»161. По словам
А.	Гетти, «за обращением к террору больше стоял страх, чем какой-
то упреждающий план»162. Семенами, из которых выросла политика
террора, он считает представление о враждебном окружении и боязнь
войны163.
134

' В общем и целом, милитаризация, военная пропаганда, сознание
близости войны в обществе стали в 1930-е гг. неотъемлемой частью
советской повседневности. Их подстегивали подъем фашизма в
Германии, война в Испании, а затем и начало Второй мировой войны.
Сталинское руководство получило особенно веские основания для
опасений после 1936 г., когда нацистская Германия заняла Рейнскую
область, Япония оккупировала Маньчжурию и обе страны заклю¬
чили между собой союз. При таких международных угрозах ожида¬
ние войны, естественно, оставалось важным элементом советского
мировоззрения на всех уровнях. Материалы германской разведки в
Москве и на Украине свидетельствуют о военном психозе 1930-х гг.
и готовности народа в случае войны выступить не только в защиту,
но и против режима164. Большой террор 1937-1938 гг. рассматривает¬
ся теперь учеными главным образом как продукт сталинского страха
перед надвигающейся войной. Эту мысль совершенно четко вырази¬
ли ближайшие помощники Сталина, Молотов и Каганович, оправды¬
вая репрессии в своих воспоминаниях 1980-х гг.: «Мы обязаны 37-му
году тем, что у нас во время войны не было пятой колонны... Вряд
ли эти люди были шпионами, но... самое главное, что в решающий
момент на них надежды не было... мы могли бы иметь гораздо больше
жертв во время войны и даже дойти до поражения, если бы задро¬
жало руководство, если бы в нем, как трещины и щели, появились
разногласия»,6:i.
Одно из типичных обвинений, которые предъявлялись жертвам
кровавой бани 1937-1938 гг., - мнимое сотрудничество или даже
просто связь с иностранными государствами. Материалы о военных
тревогах 1920-х гг. подтверждают это обоснование Большого терро¬
ра, только, в отличие от 1930-х гг., в послереволюционное десятиле¬
тие не существовало реальной угрозы из-за рубежа.
Что касается массового сознания, основные тенденции в интер¬
претации военной опасности сохранились и в 1930-е гг.; закабаление
деревни в результате коллективизации добавило еще одну претензию
к советской власти, да и образ иностранного врага стал яснее. Однако
отношение к угрозе войны постепенно менялось, по мере того как
новое поколение молодежи, воспитанной советской школой и пропа¬
гандой, приходило на смену старшему поколению, которое еще пом¬
нило дореволюционное прошлое и могло сравнивать. Мы не видим
в 1930-е гг. столь широко распространенного пораженчества, как в
1927 г., хотя оно все же оставалось постоянным нарративом, особенно
в деревне166. Исследование реакции населения Москвы на нападение
Германии в июне 1941 г., проведенное Джоном Барбером, показывает
повторение дискурсов и практик 1927 г., альтернативных официаль¬

ным: спешное создание запасов, пораженчество, антисемитизм, про¬
тивопоставление коммунистической партии и населения - например,
уверенность, что захватчики будут расстреливать только коммуни¬
стов. Дневники М. М. Пришвина, А. Г. Манькова, Л. В. Шапориной
содержат свидетельства пораженческих настроений в обществе в
момент фашистской агрессии. Тем не менее, в отличие от 1927 г., в
1941 г. новое поколение демонстрировало советские убеждения и
поведение: активно записывалось в народное ополчение и в армию
(процент уклоняющихся от призыва в то время весьма невелик), с
оптимизмом говорило об исходе войны, верило в непобедимость
Красной армии и ожидало поддержки от международного пролетари¬
ата. Рассматривая отдельную группу советского населения - москви¬
чей, - Барбер делает вывод: «При значительной степени патриотиз¬
ма, веры в руководство страны и Красную армию были также широко
распространены недовольство, пессимизм и страх. В коллективной
психологии обнаруживались неоднозначные, порой противоречи¬
вые черты. Это, разумеется, не гарантировало правительству непо¬
колебимой поддержки. Напротив, потенциально под чрезвычайным
давлением это могло привести к краху легитимности, сопротивлению
властям, утрате социального контроля, разрушению правопорядка и
даже сотрудничеству с врагом»167.
Интерпретации военной угрозы обществом
в 1920-е и 1930-е годы: анализ
Феномен пораженчества нуждается в дополнительных коммента¬
риях. Н. Верт и С. Дэвис168 считают, что он обусловлен коллективной
памятью о предыдущей половине столетия, когда за военными по¬
ражениями в Крымской, русско-японской и Первой мировой войнах
следовали революционные изменения в обществе - освобождение
крестьян 1861 г. и все три русские революции. Однако этот тезис не
находит убедительного подтверждения в документах и остается, ско¬
рее, умозрительным. Причинно-следственная связь между войной
и радикальными социальными переменами, вероятно, существова¬
ла в умах образованной части населения, способной анализировать
национальную историю и причины политических событий. Это по¬
нимание действительно могло пробудить страх у правящей элиты169,
но в наших документах с высказываниями необразованного насе¬
ления нет упоминаний и ссылок на исторический опыт. Этнограф
В.	И. Чернышев в середине 1920-х гг. отмечал отсутствие «понима¬
ния связи между крупными историческими событиями... среди не¬
цивилизованного народа»170. Согласно антропологической науке,
136

средний человек в традиционном обществе не имеет представления
об истории как цепи причин и следствий. Массовое сознание склонно
воспринимать прошлое дискретно, как череду отдельных событий, не
улавливая причинной зависимости и не синтезируя сложные факто¬
ры. Для простых людей было куда естественнее желать режиму по¬
ражения в войне только потому, что они его ненавидели и не желали
умирать за него.
Помимо настроенности против режима, имевшей, по меньшей
мере, веские экономические основания, и психологического истоще¬
ния, в основе пораженчества лежало отсутствие национального един¬
ства. Пропасть между государством, бюрократией и крестьянами
была так велика, что освобождение ценой иностранной интервенции
в глазах последних вполне стоило бедствий, неизбежных в любой
войне. Крестьяне видели в государстве нечто внешнее, враждебное и
чуждое их интересам: «Скоро будет война большевиков с иностран¬
цами, перед войной всегда тяжело бывает, в колхоз гонят, хлеб для
армии берегут»171. Традиционная дистанция между населением и
властью в огромной многонаселенной стране породила разделение на
«мы» (внизу) и «они» (наверху), раскол, который хорошо заметен по
народной концептуализации власти в изученных документах.
Кроме того, пораженчество отражало отсутствие националь¬
ной идентичности среди крестьян, подмеченное историками.
Д. Бранденбергер, например, считает, что «приверженность советско¬
го режима в первые годы принципам пролетарского интернациона¬
лизма фактически помешала упрочению массового сознания русской
национальной идентичности»172. Даже возможность прихода нем¬
цев на российскую землю не пробуждала патриотических чувств: в
1918 г. многие собирались приветствовать немцев хлебом-солью и ре¬
лигиозными процессиями173. Историк Веселовский записал в днев¬
нике в феврале 1918 г.: «Самых различных чинов люди, несмотря на
позор, неизвестность и возможные притеснения, не скрывают своей
радости по поводу предстоящего прихода немцев. Большевистский
террор, анархия и голод довели до того, что иноземное порабощение
считают благом, освобождением от рабства, голода и т. д. На улицах,
в трамваях, на железных дорогах можно слышать простонародные
вариации на тему: ну, что ж - не выгорело; нам все равно на кого ра¬
ботать; у хорошего хозяина (а немец считается таким) и скотине жить
хорошо»174.
То же самое мы слышим в 1927 г.: «Не хуже будет под властью како¬
го-нибудь польского или английского правительства»175. Отсутствие
национальной идентичности, отчуждение от государства и повсе¬
дневные тяготы заставляли многих призывать интервенцию со сто¬

роны других стран - пусть даже маленьких Финляндии и Эстонии.
В сравнении с большевиками, которых в деревне воспринимали как
колонизаторов, иностранная интервенция значительной части насе¬
ления не казалась таким уж великим злом. В 1937 г. один школьник
адресовал отчаянное письмо за границу: «Я, Объедков Александр,
извещаю, что в СССР царит голод, хлеба нет, люди встают в 2 часа
ночи, чтобы взять кусок хлеба. Набирайте армию и идите походом на
СССР»176. В приграничном Островском районе голодающие крестья¬
не в ноябре 1928 г. хотели открыть границу латышам: «Надо перебить
погранохрану, открыть границу, и пусть идут сюда латыши, может
быть, они дадут хлеба»177. В 1923 г. люди с надеждой взирали на лор¬
да Керзона и Соединенные Штаты как на защитников умирающих
от голода советских рабочих и крестьян178, вспоминая полевые кухни
АРА во время большого голода 1921-1922 гг. Восхищение Англией
очевидно в письме 19-летнего Николая Ильинского в английское
посольство в Москве, где он резко критикует советскую полити¬
ку и просит об английском гражданстве179, и в анонимном письме,
направленном в июне 1927 г. в Тамбовский обком от имени 5 тыс.
крестьян: «Да здравствует английское правительство!.. Как только
Англия на первую ступень, мы здесь на другую, в тыл мерзавцам...
Да здравствует английская победа! Да здравствует английская во¬
енная техника! Англия хочет освободить великий русский народ от
этих присосавшихся к власти бандитов и грабителей... Поможем же
Освободительнице Англии уничтожить московское осиное гнездо...
Только с помощью великой Англии будем мы все действительно сво¬
бодны, а не рабы каких-то ленинских разбойников!»180
Верующие, помнившие продовольственную помощь католиче¬
ской церкви в 1921-1922 гг. и вдохновленные протестами папы рим¬
ского против преследования верующих в СССР в 1930 г., ожидали
освободительного наступления папы181.
Противоположное отношение властей и значительной части наро¬
да к возможной иностранной агрессии выявляло различие в их вос¬
приятии внешнего мира. В арсенале советской печати отсутствовали
воззвания к национальным чувствам182. Историк Джеффри Брукс
определил это как дихотомию официальной ксенофобии и космо¬
политической народной культуры183. Ксенофобия и боязнь войны
махровым цветом цвели в официальном дискурсе, массы же не всегда
разделяли такие чувства. Собственно, космополитическая народная
культура была еще одним проявлением слабой национальной иден¬
тичности. Два мировоззрения - официальная ксенофобия и народ¬
ный космополитизм - в 1920-е гг. находились в процессе изменения,
сосуществуя и накладываясь друг на друга.
138

Помимо всего вышесказанного, народное восприятие военной
угрозы свидетельствовало и о слабости новой советской идентично¬
сти. В 1920-е гг. идентификация с советскими ценностями ограни¬
чивалась пределами небольшого большевистско-советского сектора
общества и части молодежи. О том, насколько успешно советская
идентичность сформировалась в следующем поколении 1930-х гг.,
в современной историографии идут споры. Так, Д. Бранденбергер
доказывает успех руссоцентричной пропаганды в конце 1930-х гг.
Р. Риз подвергает сомнению успешную индоктринацию молодых
красноармейцев и создание в 1930-е гг. «нового советского человека»,
но М. фон Хаген с ним не соглашается. С. Коткин пришел к выводу,
что магнитогорские рабочие в основном приняли советские нормы
и ценности, по крайней мере в публичной сфере. Развивая выраже¬
ние Коткина «говорить по-большевистски», Й. Хелльбек утверж¬
дает, что многие не только говорили, но и действительно «думали
по-большевистски», и пишет о «сильной степени идеологического
согласия»184. Этот большой вопрос заслуживает дальнейшего изуче¬
ния и выходит за рамки данного исследования.

4.	СПЛОЧЕНИЕ ДЕРЕВНИ ПРОТИВ СОВЕТСКОЙ
ПОЛИТИКИ: ДВИЖЕНИЕ ЗА КРЕСТЬЯНСКИЙ
СОЮЗ В 1920-е ГОДЫ1
В 1926 г. «Крестьянская газета» получила письмо от красноар¬
мейца Лесникова из Вятской губернии. В популярную газету каж¬
дый день приходило около тысячи крестьянских писем, но это глав¬
ный редактор С. Б. Урицкий решил переслать члену Политбюро
В.	М. Молотову. Лесников писал: «Необходимо образовать особую
крестьянскую партию, через которую бы крестьяне могли выражать
свои мнения. Хотя вы скажете, что нельзя, ибо в нее, по-вашему, вой¬
дут кулаки, и тогда прощай союз. Это неверно, как в ВКП не входят
старые чиновники, так и здесь не войдут кулаки. И [если] невоз¬
можно организовать таковую, когда ваша политика не на благо все¬
го народа, а на благо отдельного класса, тогда не надо обманывать
народ. Вношу предложения: 1. Образовать крестьянскую партию.
2. Допустить полную свободу слова и свободу печати. 3. Легализовать
партии. 4. Изменить пункт Конституции о выборах. 5. Отказаться от
диктатуры - создавать действительно народную власть. Только тогда
можно обеспечить единство, только тогда можно достигнуть безопас¬
ности политической внутри страны»2.
В 1920-е гг. крестьяне, недовольные советской политикой в дерев¬
не, выражали протест против дискриминации и настойчиво требова¬
ли собственной классовой организации. Эти требования отражали
несомненный рост политической сознательности сельчан и поиск
ими новой классовой идентичности. Политические взгляды в такой
огромной социальной группе, как крестьянство, вполне естествен¬
но, разнились в зависимости от многих факторов, включая статус
хозяйства, сельскохозяйственный регион и поколенческую когорту.
Первоначально большинство приняло Октябрьскую революцию,
хотя главным образом в терминах программы эсеров, которым де¬
ревня отдала 40 % голосов на выборах в Учредительное собрание.
От революции крестьяне сразу же получили окончание войны, де¬
мобилизацию и земли высланных помещиков, церкви, монастырей
и царского дома (в среднем от 0,4 до 2 га на двор)3. Однако им не
140

удалось в полной мере насладиться новыми завоеваниями, поскольку
начавшаяся гражданская война принесла с собой очередной набор в
армию, реквизиции хлеба, а затем и голод. В 1921 г. крестьянское со¬
противление вылилось в массовые восстания в центре, на Украине
и в Сибири. В результате в представлениях крестьян война, рево¬
люция и большевистская политика ассоциировались с огромными
потерями - и хлеба, и человеческих жизней (11 млн чел. за 1915—
1923 гт.), и скота. В конечном счете, как указывают историки, револю¬
ция привела не к прогрессу, а к архаизации сельского хозяйства: сво¬
рачиванию столыпинских реформ, уничтожению больших коммер¬
ческих хозяйств, восстановлению преобладания общины и, в конце
концов, к натуральному хозяйству. Частичный возврат к рынку с на¬
чалом нэпа большинство крестьян расценило как нормализацию по¬
ложения, а отнюдь не как уступку со стороны большевиков. Однако
проявившаяся двойственность экономических мер правительства,
суровое налогообложение зажиточных крестьян и середняков, война
из-за религии и большевистская политическая тактика раскола сель¬
ского населения отнюдь не ослабили враждебности к советской вла¬
сти на селе. Большевики, в свою очередь, объясняли сопротивление
крестьян отсталостью и мелкобуржуазными инстинктами.
Российские марксисты начала века, как и в целом европейская
мысль того времени, помещали сельское население вне рамок совре¬
менности, вне политики и вне гражданского общества4. В их глазах
крестьянство еще не созрело достаточно для политики и не способ¬
но было понять, что для него хорошо. В основе всех претензий боль¬
шевиков на легитимацию лежало утверждение, что классы не могут
самостоятельно осознать свои интересы и управлять собой сами, по¬
этому образованная элита должна вести их к более совершенному и
рациональному строю. Среди ученых и сегодня преобладает мнение,
что, несмотря на некоторые признаки культурной трансформации в
направлении модерна, советская деревня по большей части остава¬
лась традиционной и консервативной.
В этой главе я представляю еще не изученную форму сопротивле¬
ния крестьян советским политическим трансформациям - движение
за Крестьянский союз (КС). Я рассматриваю это движение как сви¬
детельство сдвига в направлении модерна (современности), который
проявился в новом политическом поведении - основанном на новой
идентичности, стихийном и почти независимом от любых менторов,
например эсеров. Если мы понимаем модерн, помимо прочего, «как
массовую мобилизацию, массовое участие в политике (добровольное
или нет) и интеграцию в более крупное целое»5 - скажем, посред¬
ством голосования или призыва в армию, - то ясно увидим начатки
141

модерна в трех элементах движения за КС: политическом, экономи¬
ческом и дискурсивном. КС как массовое политическое движение
опирался на идеи представительства, гражданских прав и принцип
народного суверенитета. В экономическом аспекте он в основном
представлял собой рыночно ориентированную оппозицию уравни¬
тельным принципам прежней общины и новых колхозов. Его дискурс
демонстрировал возникновение ощущения самоценности и социаль¬
ной солидарности у класса, которому обычно отказывали в наличии
самосознания.
Нарождающийся дискурс модерна сосуществовал в советской де¬
ревне со многими сюжетами, свойственными традиционному, отста¬
лому обществу: стихийным восстановлением сельской общины при
переделе земли в 1917 г., правовым нигилизмом, новой религиозно¬
стью. На смену христианству, загнанному государством в катакомбы,
пришла не секуляризация жизни, а расцвет язычества, сектантства,
суеверий (например, по поводу обновления икон в 1924 г.) и апока¬
липтических настроений. Такая архаизация являлась не только сви¬
детельством первобытной архитектуры российской деревни, но и
результатом пережитых катастроф, которые срывали тонкий налет
цивилизации и заставляли человеческие существа перегруппировать
все экзистенциальные ресурсы вокруг борьбы за выживание.
В хаосе конфликтов и трансформаций в советском селе смешива¬
лись традиционные и современные элементы. Большевики позицио¬
нировали себя как модернизирующую силу в отсталой деревне, экс¬
периментируя с организацией коммун, совхозов и колхозов, проводя
образовательные, антирелигиозные кампании, внедряя аграрное про¬
свещение. Они издавали научно-популярные пособия, устраивали
совещания активистов-аграриев, пропагандировали новаторские тех¬
нологии - например, многопольный севооборот и мелиорацию6. Но,
одной рукой поощряя модернизацию и эффективность в сельском
хозяйстве, другой они уничтожали стимулы к его совершенствова¬
нию, вводя непосильные налоги и подвергая остракизму успешных
предпринимателей. Хозяйственные крестьяне возмущались: «Это не
есть рабоче-крестьянское правительство... крестьяне не верят и не до¬
веряют теперь [тому], что говорит правительство, [что оно] поддер¬
живает и желает поднять крестьянское хозяйство. Нет, это неправда,
оно поддерживает только на словах и на бумаге, а на самом деле оно
готово трудовых крестьян уничтожить и утопить в нищете и бедно¬
те»7. «Надо сидеть на трехполке и не рыпаться, - говорили они, - а
то с многопольем-то [поднимешься и] докатишься до контры, будешь
ходить в безголосых [то есть власти запишут в кулака-лишенца. -
О. В.]»8. Недовольство крестьян находило выражение в насилии про¬
142

тив представителей власти, пораженческих настроениях, отказе от
участия в советских выборах, хлебных забастовках, миграции в город
и попытках организоваться. Если взглянуть с позиций модерна, их
сопротивление политике государства являлось реакцией настоящих
граждан и сознательных трудящихся, которые добивались прав и
процветания, хотя руководство упрекало их в отсталости.
Движение 1920-х гг. за КС до сих пор не исследовано учеными в
должной мере9, хотя в нем кристаллизовались важные трансформа¬
ции этой социальной группы. Оно характеризует советское крестьян¬
ство по-новому - как активную движущую силу политического про¬
цесса - и показывает рост классового самосознания среди сельчан.
Примечательно, что даже в условиях экономической разрухи и боль¬
шевистских притеснений российское крестьянство демонстрировало
исключительную витальность, способность к воспроизводству онто¬
логических структур и кипучую деловую энергию. Лишь коллекти¬
визация и раскулачивание окончательно сломили этот класс.
Крестьянские союзы в 1905-1921 годах
Три русских революции породили ряд политических институтов,
которые представляли (или делали вид, что представляют) интересы
самого большого класса страны, быстро входившего в мир политики
благодаря партиям социалистов-революционеров (эсеров), народ¬
ных социалистов и советам крестьянских депутатов. Учредительное
собрание - еще один институт, мобилизовавший крестьянство во
время выборной кампании. Но большевистская диктатура все эти
органы уничтожила10. Попытка создания Крестьянского союза как
всероссийской классовой организации была последней в череде при¬
мечательных политических акций, отражавших стремление крестьян
иметь самостоятельную представительную структуру.
Всероссийский крестьянский союз стихийно возник во время
первой русской революции как умеренная организация наподобие
профессионального союза. В пору своего расцвета он насчитывал бо¬
лее 200 тыс. членов в 111 уездах и 359 селах, имел представителей
в Государственной думе и провел два съезда. Целями КС были соз¬
дание органа народного суверенитета, земельная реформа и предо¬
ставление крестьянству гражданских прав. Он пользовался экономи¬
ческими методами (забастовки, бойкоты) и, невзирая на репрессии,
продолжал свою деятельность вплоть до конца первой революции11.
В марте 1917 г. КС возродился в Москве, с отделениями на Украине,
в Сибири и на юге России, играя даже более значимую роль, чем в
1905 г. Он представлял собой всеобщую надпартийную организацию,
143

поддерживавшую Временное правительство и объединявшую многих
народных социалистов, эсеров и земских деятелей: «Крестьянские
союзы действовали как политические рычаги общины или воло¬
сти на провинциальной и даже общегосударственной политической
сцене»12. И советы, и КС являлись органами самоуправления с пер¬
спективой превращения в будущий орган народного суверенитета.
Но летом 1917 г., по мере радикализации и раскола общества на ан¬
тагонистические классы и группы, объединяющая умеренная плат¬
форма КС перестала отвечать требованиям поляризованного социу¬
ма и вызовам со стороны политических партий и особенно советов,
дрейфующих к экстремизму. В июне «головокружительный взлет»
Крестьянского союза прекратился. К примеру, в Вятской губернии
многие отделения КС трансформировались в советы крестьянских
депутатов; бывали, впрочем, и примеры обратного. Таким образом,
соперничество КС и советов началось еще весной 1917 г. и продол¬
жалось все 1920-е гг. Тем не менее в 1917 г. КС как широкое «само¬
организующееся» движение оставался важной частью политической
картины и школой политического участия. Это особенно верно для
периодов выборов в земские органы и Учредительное собрание. На
земских выборах 1917 г. в г. Кукарск Вятской губернии КС получил
61 % голосов, а в Кукарской волости - 75 % голосов13.
В годы гражданской войны недовольство политикой большевиков
побуждало многих крестьян вступать в КС14. Часто союзы стихийно
возникали на сельских сходах по образцам 1905 и 1917 гг., порой их
организовали бывшие земские работники или эсеры. Во время кре¬
стьянских восстаний 1918-1919 гг. крестьянство выдвигало доста¬
точно единообразные и политически зрелые требования, например
отменить продразверстку и государственную монополию на торгов¬
лю. Но главным требованием везде было самоуправление - будь то в
форме общины15, советов без коммунистов либо через крестьянские
союзы. Во многих регионах объединяющую роль играло требование
Учредительного собрания как альтернативы советам, но в 1919 г.
этот символ лишился силы16. За неимением Учредительного собра¬
ния и перед лицом большевизации советов альтернативу для кре¬
стьян чаще всего представлял КС. Мы знаем случаи, когда в 1919-
1921 гг. крестьянские союзы, как и в 1905 г., успешно осуществля¬
ли административный контроль над обширными мятежными райо¬
нами, в т. ч. в Воронежской и Тамбовской губерниях, на Кубани, в
Поволжье и Сибири. Они сотрудничали с вооруженными формиро¬
ваниями крестьянских повстанцев и обладали большим влиянием, но
в 1921 г., когда большевики подавили мятежи, они прекратили свое
существование.
144

и Вопрос о роли крестьянских союзов в вооруженной борьбе кре¬
стьянства во время гражданской войны дискутируется в современной
российской историографии. КС сыграл решающую роль в тамбов¬
ском восстании17, но не сыграл никакой роли в мятежах на Волге18. По
словам В. И. Шишкина и А. Г. Теплякова, роль КС в западносибир¬
ском мятеже была сильно преувеличена чекистами. А. Г. Тепляков -
благодаря доступу к оперативным материалам ВЧК в архивах ФСБ -
убедительно показал, что в 1920-1921 гг. глава Сибирской ВЧК
И. П. Павлуновский сфабриковал и затем «раскрыл» «заговор»
Сибирского крестьянского союза, расследование которого принесло
Павлуновскому орден Красного Знамени. Тепляков также опублико¬
вал донесения и имена секретных агентов ЧК (сексотов), создавав¬
ших региональные организации КС в Тюменской и Алтайской гу¬
берниях. В Алтайской губернии в КС проникли десятки сексотов19.
В итоге ВЧК докладывала о 220 отделениях КС с тысячами членов -
многих из них арестовали в феврале 1921 г. Тепляков пришел к вы¬
воду, что большинство заговоров, раскрытых сибирскими чекиста¬
ми в 1921-1923 гг., включая дело Сибирского крестьянского союза,
полностью выдуманы, будучи плодом провокационной деятельности
сексотов. В пользу версии провокации говорит тот факт, что по за¬
просу ОГПУ Политбюро отдало распоряжение о закрытии судебного
дела Сибирского КС и его главы В. И. Игнатьева в декабре 1922 г.20
Чекисты фабриковали заговоры, желая скрыть от московского
начальства, что они позорно проморгали и не сумели предотвратить
западносибирское крестьянское восстание. Тепляков заключает:
«...хотя организации “Крестьянского союза” в некоторых губерниях
Сибири действительно существовали, их работа была скромной»21.
Шишкин, в свою очередь, призывает историков выяснить, «суще¬
ствовал ли в принципе Сибирский крестьянский союз и не является
ли он еще одним историческим фантомом, порожденным чекистским
беспределом»22. Куренышев его поддерживает: «В послереволюци¬
онный период Крестьянский союз “существовал” в основном или
только в чекистских сводках, или в форме... инициативных групп или
просто псевдокрестьянских организаций»23. Хотя данное утвержде¬
ние противоречит фактам, приведенным в его же книге, это хорошее
напоминание историкам, работающим с документами ВЧК-ОГПУ, о
необходимости относиться к ним критически и сверять их с другими
источниками.
Так или иначе, крестьянское сопротивление - один из главных
факторов, вынудивших большевиков ввести нэп. Однако эта поло¬
винчатая уступка деревне не оправдала полностью ожиданий кре¬
стьян. Иллюзии, первоначально рожденные нэпом в их умах, угасали,
145

в особенности когда правительство предприняло попытки контроли¬
ровать рынок и цены на хлеб. Такая непоследовательность сдержи¬
вала прогресс в сельском хозяйстве, возмущая сельчан. В письмах
М.	И. Калинину и в «Крестьянскую газету», так же как в частной
корреспонденции, позитивная критика уступала место горечи и пес¬
симистическим оценкам политики правительства на селе, на деле
приводящей к отчуждению и недоверию24.
В ответ на растущую напряженность в отношениях города и де¬
ревни и периодически повторяющийся на местах голод власти в
1924-1925 гг. решили обернуться «лицом к деревне». Новым по¬
воротом в советской политике «зигзагов» стала мобилизационная
кампания за «смычку» между городом и деревней, вдохновляемая
Зиновьевым и Бухариным, которые в нужный момент извлекли из
арсенала демагогических приемов лозунг Ленина периода револю¬
ции, призывавший к единству рабочих и крестьян. Смычка включала
временные, большей частью декларативные, экономические уступки,
приостановку гонений на церковь и очередную пропагандистскую
кампанию. На выборах в советы в 1924-1925 гг. для некоторых ка¬
тегорий «эксплуататорских элементов» временно отменили уста¬
новленное Конституцией 1918 г. лишение избирательных прав, в
результате чего тут же сократилось число коммунистов в советах25.
В апреле 1925 г. за счет богатых дворов снизили налоги для середня¬
ков и бедняков почти на 50 %, а в охваченной голодом Тамбовской
губернии - на 80 %. Правда, как признавал Наркомат финансов26, эти
экономические уступки не были реализованы полностью ввиду их
противоречия политике накопления средств на индустриализацию
за счет сельского хозяйства. Небольшие привилегии, предоставлен¬
ные сельским ремесленникам и торговцам, отменили в 1926 г., когда
резко выросли налоги на ремесленную и сельскохозяйственную про¬
дукцию27. Таким образом, смычка оказалась очередной мобилизаци¬
онной кампанией и продолжалась всего год. Бухарин предсказывал,
что индустриализация ценой эксплуатации деревни будет угрожать
смычке, вызовет недовольство крестьян и их уход с рынка; так в дей¬
ствительности и случилось позднее, в 1927 г.
Кампания за смычку наиболее заметно проявила себя в мобили¬
зационном и культурном компонентах: в деревню посылали сель¬
скохозяйственную и политическую литературу, школьные учебни¬
ки и^азеты, в РСФСР появилось девять новых крестьянских газет.
Промышленные предприятия брали шефство над отдельными села¬
ми, устраивая там лекции и праздники. Политика смычки задумыва¬
лась в духе общего нэповского компромисса, чтобы наладить отно¬
шения с крестьянством, но ее кратковременный и показной характер
помешал ей стать действительно эффективной.
146

Крестьянская активность
Важная черта общественной жизни 1920-х гг. - политическая ак¬
тивность крестьян, которая указывала на их постепенное превраще¬
ние из подданных в граждан. Либерализация экономики в эпоху нэпа
и порожденные ею иллюзии стимулировали участие крестьян в по¬
литике. Дзержинский признавал в 1924 г.: «Получившее в минувший
период ряд жестоких уроков политической грамоты, крестьянство
заметно поднялось в культурном отношении. Оно приобрело способ¬
ность к ясному пониманию и учету своих интересов, сознательной
постановке вытекающих отсюда задач и резкой критике экономиче¬
ских мероприятий Соввласти. Надо показать крестьянству, что оно
является не только главным плательщиком государственных нало¬
гов, неизменным источником средств дорогой государственной ма¬
шины. Надо показать ему на деле, что оно, в свою очередь, является
предметом забот власти, которая готова пойти на большие жертвы в
деле помощи и восстановления крестьянского хозяйства»28.
Рядовые партийные и военные деятели на своем уровне также
отмечали новое настроение призывников из деревни: «В контексте
общего оживления общественной жизни среди всех слоев населения
СССР [они] являются более активными и выдвигают более высокие
требования. Но эта активность направлена против нас...»29
Поразительная крестьянская активность 1920-х гг. продолжала
давнее стремление крестьян к политической автономии начиная с
конца XIX в.30 Их самомобилизация по мере осознания своих специ¬
фических интересов и важной роли в обществе производит особое
впечатление, учитывая параллельную дезинтеграцию рабочих как
политического класса в это время31. Не только в СССР, но и во всей
Европе наблюдался рост крестьянского самосознания в результате
массовых мобилизаций Первой мировой войны. Пробуждение дерев¬
ни находило выражение в успехах крестьянских партий во многих
аграрных странах и, соответственно, в попытках сформировать меж¬
дународный координирующий форум. Предпринимались три таких
попытки. Первая - Международное аграрное бюро в Праге, известное
как Зеленый Интернационал, образованное в 1917 г. и представляв¬
шее собой аморфную конфедерацию восточно- и центральноевропей¬
ских крестьянских партий. Вторую попытку сделал доктор Эрнест
Лаур, глава Швейцарской крестьянской партии в 1924-1925 гг., когда
призвал к созданию Международной конфедерации при Лиге Наций
в целях противостояния коммунистической угрозе Крестинтерна.
Последняя организация - Крестьянский Интернационал или
Красный Крестинтерн - была создана как отделение Коминтерна в
147

октябре 1923 г. во главе с А. П. Смирновым, одновременно наркомом
земледелия в советском правительстве32. Этот Красный Крестинтерн
вплоть до его роспуска в 1939 г. в основном оставался бумажной
организацией, призванной, по замыслу его основателей, заполнять
нишу в политическом спектре международного крестьянского дви¬
жения и раскалывать его. Содействие крестьянам, в частности в
России, не входило в действительные цели Крестинтерна, и напрас¬
но наивные люди, которые узнали о нем из «Правды», обращались к
нему за организационной помощью. 18-летний крестьянин Михаил
Лашманов из деревни Маматовка Саранского уезда Пензенской гу¬
бернии в июле 1925 г. в письме И. В. Сталину просил выслать ему
устав Крестинтерна для учреждения его местного отделения33. Но ни
Крестинтерн, ни Сталин в действительности не ставили нужды кре¬
стьян в число своих приоритетов. Таким образом, пробуждение рос¬
сийского крестьянства являлось частью общеевропейского процесса.
В годы Первой мировой войны 15 млн российских крестьян из
глухих деревень, собранные в войсковых частях, под влиянием впе¬
чатлений от большого мира и пропаганды становились более зрелы¬
ми и стремительно политизировались34. Формирование их классовой
идентичности было результатом беспрецедентной мобильности насе¬
ления во время революций и войн, растущих взаимодействий и кон¬
фликтов с другими социальными группами, расширения идеологи¬
ческих горизонтов. Экономическое восстановление благодаря нэпу
способствовало политическому оживлению, а постоянное давление
властей побуждало к большей солидарности. К тому же принесли
плоды просветительские усилия царского и советского правительств:
почти половина населения освоила грамоту35, что создавало предпо¬
сылки для современного экономического развития.
Стихийная политическая самомобилизация крестьянства выра¬
жалась в разных формах: прежде всего - в требованиях создания сво¬
ей политической организации, но также в электоральном поведении,
активном писании писем во власть и газеты, желании достичь власти
через представительство в существующих институтах - советах и
коммунистической партии - как на местном, так и на общегосудар¬
ственном уровне. Ниже я рассматриваю эти формы.
Лавина писем во власть (Калинину36, Сталину, в газеты) служила
заменой полноценному легитимному участию крестьян в советской
властной структуре37. Масштабы эпистолярной активности38 - пи¬
сем, жалоб, доносов - характеризовали новое качество социальной
коммуникации и потребность в гражданском и творческом самовы¬
ражении. Таким способом простые малограмотные люди осваивали
эмансипирующий эффект революции, которая дала им право вы¬
148

ражать себя как в письмах, так и в дневниках и любительском сти¬
хотворчестве, например, отстаивать свои права39 и гражданскую
позицию.
Страсть к писанию писем породила особую, спонсируемую властя¬
ми группу сельских корреспондентов (селькоров), насчитывавшую в
первой половине 1920-х гг. около 125 тыс. чел., которые регулярно
посылали в газеты заметки о местных делах. Примерно треть всех пи¬
сем в крестьянскую печать принадлежала этим корреспондентам, а
также партийным и комсомольским активистам и членам советов40.
Селькоров периодически инструктировали и поддерживали разными
способами, иногда даже выдвигали на официальные должности или
посылали на учебу. В подавляющем большинстве их письма поли¬
тически принадлежали к официальному дискурсу, подкрепляли те¬
кущую пропаганду и охотно печатались. Письма другого характера,
зачастую оппозиционные, представлявшие частные мнения неаффи¬
лированного сельского большинства, публиковались в прессе очень
выборочно и часто отправлялись в архивы, в ОГПУ или в мусорную
корзину. В целом, активное желание крестьян донести свое мнение
до властей свидетельствовало о возникновении чувства принадлеж¬
ности к большому миру политики - признака идентичности модер¬
на. Однако большевистская власть монополизировала политическое
пространство и, провозглашая лозунг «лицом к деревне», на самом
деле отворачивалась от голосов крестьян, особенно неудобных и оп¬
позиционных, отказывая им в полноценном гражданстве и законном
месте в государственной системе.
Требования представительства в правительстве
Главные мотивы крестьянской политической мобилизации - со¬
знание неравенства и желание добиться властных полномочий,
чтобы контролировать собственную жизнь. Преодолевая тради¬
ционное местечковое мышление, крестьяне требовали участия в
управлении и представительства на общегосударственном уровне -
в Совнаркоме, на съезде советов либо через Крестьянский союз.
Представительство в центре власти было главной идеей КС; без него
местные отделения не могли бы выполнять свои функции. В марте
1927 г. президиум Омского окружного съезда советов получил от
крестьян Кирсановского сельсовета официальный наказ, адресован¬
ный Всесоюзному съезду советов. В нем необходимость КС обосно¬
вывалась давлением коммунистической партии, бременем налогов и
цен. Отправители просили огласить их наказ на съезде, напечатать
в «Крестьянской газете» и ответить на него41. Поскольку этот до¬
149

кумент оказался в материалах ОГПУ, есть все основания полагать,
что они ничего не добились. Другой наказ жители села Заливки
Амурского округа передали районному съезду советов. Они требо¬
вали организовать на Всероссийском съезде советов Всероссийский
крестьянский союз. Главную функцию КС они видели в том, чтобы
договариваться об условиях торговли сельскохозяйственной про¬
дукцией, особенно предметами экспорта-импорта42. Еще один наказ,
принятый на пленуме сельсоветов Каменского района Арзамасского
уезда Нижегородской губернии и единогласно отвергнутый на
Арзамасском уездном съезде советов, по-видимому, более контро¬
лируемом, гласил: «Истекшие семь лет показали, что один класс
[имеется в виду рабочий класс. - О. В.\ не может управлять государ¬
ством. Только в союзе с нами,, крестьянами, и через нас обеспечен хо¬
зяйственный подъем страны, улучшение материального положения,
культурное развитие. Необходимо в самых широких размерах про¬
вести в жизнь политические свободы»43.
Помимо официальной передачи наказов с требованием КС совет¬
ским съездам (восемь случаев в 1926 г., десять - за десять месяцев
1927 г.44), крестьяне направляли требования в газеты: «Крестсоюз
должен посылать своих представителей в Совнарком» (Донской
округ). «Если бы при ВЦИКе, наряду с Советом национальностей и
Союзным Советом, был бы Крестьянский союз, тогда бы дела разре¬
шались в нашу пользу» (Османский район Орловской губернии)45.
«Для того чтобы принять участие [в строительстве социализма. -
О. В.\, мы должны... через своих выборных организовать крестьян¬
ский комитет, как в деревнях, так и в уезде, и губернии. Когда мы
через комитеты уездные и губернские вступим в состав правитель¬
ства, тогда мы выполним заветы Ильича.... тогда только исчезнет уг¬
нетение и насилие над нижним классом... Так как наше государство
состоит из крестьян и рабочих, то и должно ими управляться через
выборных, но не по назначению кого бы то ни было от партии или
еще откуда...»46 В 1926 г. «Крестьянская газета» получила 20 писем с
требованиями КС47.
Появлялись и листовки, призывающие крестьян брать власть в
свои руки и удалить от нее пролетариат: «Даешь участие в Диктатуре
Пролетариата!», «Да здравствует крестьянская власть!»48. Такие
настроения находили интеллектуальное воплощение в антиурба-
нистских утопиях начала 1920-х гг., в произведениях целой плеяды
крестьянских поэтов - Сергея Клычкова, Николая Клюева, Сергея
Есенина. В «Путешествии моего брата Алексея в страну крестьян¬
ской утопии» А. В. Чаянова, например, раскрывается идея о новом
крестьянском правительстве у власти49.
150

Стремление к участию в управлении часто выражалось в много¬
численных требованиях добавить слово «крестьянский» в офици¬
альное наименование правительства, правящей партии, комсомола50
или изменить официальный марксистский лозунг «Пролетарии всех
стран, соединяйтесь!». В Донском округе были обнаружены печати
комитетов крестьянской взаимопомощи с лозунгом «Крестьяне всех
стран, соединяйтесь!» вместо канонического пролетарского лозун¬
га31. Крестьянин Сергей Гогой из села Терновка Тираспольского рай¬
она Молдавской АССР писал в газету: «Начальник заставы сказал,
что лозунг нельзя изменить, что пролетариат надежнее будет держать
и подымать в других странах Советскую власть, нежели крестьяне,
потому что они мелкие собственники... Из вышеупомянутого выте¬
кает, что крестьяне могут сомневаться в равноправии...»52 Интерес к
лозунгам и названиям отнюдь не случаен. Согласно семиотической
теории, имя отражает сущность объекта, переименование в массо¬
вых представлениях рассматривается как полное преобразование
его природы53. Путем переименования население хотело изменить
природу соответствующих учреждений - правительства и партии.
За «лингвистическими» требованиями стояло осознание приоритета
интересов самого большого класса и, следовательно, необходимости
его более широкого представительства в управлении страной.
Возможно, подобные требования вытекали из крестьянской
интерпретации дискуссии о тактике Коминтерна в Восточной и
Центральной Европе, опубликованной в «Правде» в июне 1923 г.
Цель обсуждаемой тактики заключалась в привлечении европей¬
ского крестьянства на сторону коммунистов в их борьбе за власть в
ходе будущей революции на континенте. Г. Е. Зиновьев утверждал,
что замена лозунга «За рабочее правительство» на лозунг «За рабо¬
че-крестьянское правительство» сможет нейтрализовать антипатию
крестьян к коммунистам в Европе54. Хотя глава Коминтерна говорил
о международной политике, российские читатели истолковали пред¬
ложение Зиновьева как относящееся и к своей стране. Это заблуж¬
дение могло побудить их еще решительнее добиваться равного пред¬
ставительства в московском правительстве.
Позже, в марте 1925 г., читатели газет имели возможность сле¬
дить за дебатами о тактике коммунистов в отношении крестьянства в
аграрных странах. По словам Бухарина, чтобы привлечь крестьян на¬
кануне революции, компартиям следовало вести пропаганду против
налогов, высоких цен на промышленные товары и войны. Допуская
поддержку крестьянских профсоюзов, Бухарин прямо запрещал ком¬
мунистам создавать крестьянские политические партии ввиду того,
что они «будут представлять проблему после захвата власти». Кроме
151

того, коммунистам рекомендовалось раскалывать уже существующие
крестьянские партии, до тех пор пока компартия не добьется преоб¬
ладающего влияния на крестьян55.
Отношение Бухарина к крестьянским партиям объясняет про¬
тиводействие советского правительства организации крестьян в
России. Это была не только тактика и не личные предубеждения ру¬
ководителей, но магистральная стратегия в их борьбе за монополию
на власть. Большевистская доктрина предписывала использовать
сиюминутные требования крестьянства, чтобы завоевать временного
союзника до революции, как это и сделал Ленин в 1917 г. Но после за¬
хвата власти большевики ни с кем делить ее не собирались. Конечно,
сельское население воспринимало такое политическое непостоян¬
ство как обман и постоянно вспоминало обещания большевиков пе¬
риода революции.
Крестьяне так настойчиво предъявляли претензии на участие в
управлении, что в конце концов самому Сталину пришлось прояс¬
нить свою позицию по поводу социальной природы советского госу¬
дарства. В марте 1927 г. член партии А. К. Дмитриев в письме жур¬
налу «Большевик» задал вопрос, является ли СССР государством
только рабочих или рабочих и крестьян - подразумевая подчинен¬
ную роль крестьянства в системе власти: «Лозунг рабоче-крестьян¬
ского правительства есть только агитационный лозунг. На деле и
наше правительство, и наше государство являются только пролетар¬
скими и никаких вместе с тем... Все согласны, что пролетариат вла¬
сти с крестьянством не делит»56. Этот вопрос спровоцировал обмен
конфиденциальными письмами между Сталиным и Молотовым.
В одном из писем Сталин заявил: «[...] после Октября... хозяином
власти является пролетариат, который не делит власти с другим
классом... При государственном руководстве пролетариата политика
союза рабочих и крестьян, политика смычки рассчитана на передел¬
ку крестьянства как класса, на его, так сказать, деклассирование, на
уничтожение классов вообще»57. Конечно, уничтожению подлежало,
в представлении Сталина, именно и в первую очередь крестьянство.
Таким образом, руководители хорошо знали о стремлении крестьян
к власти, однако, невзирая на остроту кризиса, считали невозможным
модифицировать властную систему и делить власть с «буржуазным»
по природе классом. Официально в журнале «Большевик» Сталин
дал обычный демагогический ответ о ведущей роли рабочих в союзе
пролетариата и крестьянства, что отнюдь не разрешило крестьянских
сомнений, как видно из последующих писем Подольского и Хохлова
Сталину58. Эта история показывает, что за требованиями о наимено¬
вании и характере государства стояли глубокое недовольство россий¬
152

ского крестьянства ущемлением своих прав и стремление изменить
политику путем преобразования конфигурации государства в пользу
сельчан. Надо отметить, что они вели речь о своей возможной инте¬
грации в политическую систему в абсолютно конструктивном, ра¬
циональном ключе.
Антирабочие настроения
Официальная кампания смычки была призвана преодолеть спро¬
воцированное гражданской войной разобщение не только между ру¬
ководством и всем остальным населением, но и между социальными
группами в стране. Социальная идентичность включает осознание
классом своей особости, которое появляется лишь благодаря кон¬
такту или конфликту с другими группами. Сравнивая свой статус с
положением рабочих в СССР, советские крестьяне ощущали свою
инакостъ. Высказывания жителей села, полные достоинства и само¬
уважения, свидетельствовали о растущем понимании крестьянами
собственной роли в обществе: «Правительство это наши работники,
а мы - их хозяева, и поэтому они должны нас слушать»59. Крестьяне
считали себя «солью земли», без чьей продукции общество и страна
не смогут физически существовать. Сознавая зависимость города от
деревни, они порой использовали самодостаточность последней для
политического давления. Зажиточные хозяева грозили сократить об¬
рабатываемые площади и, следовательно, будущее снабжение страны
хлебом: «Мы-то сможем год продержаться без ваших промышленных
товаров, а вот вы будете сидеть без хлеба»60. «Крестьянская правда» и
«Красная деревня» в марте-июне 1928 г. получали множество таких
угроз. В конце концов, в 1927-1929 гг. кулаки действительно сокра¬
тили посевные площади на 40 %61.
Процесс формирования идентичности проявлял себя в острой
враждебности к городским рабочим и получил в большевистском
новоязе название «антирабочих настроений». Крестьяне говорили:
«Да разве может быть смычка, когда мужик возненавидел рабочего за
то, что он сын родной власти, а мужик - пасынок. Здесь нет и не бу¬
дет равенства, здесь имеется два лагеря: класс господствующих - это
рабочие, и класс порабощенных, вечного изгнания и притеснения со
стороны властей, это терпеливые волы - мужики. Заповедный чти¬
мый большевиками лозунг “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”
уже говорит за то, что крестьян упускают из виду, не хотят о них и
напоминать»62.
В середине 1920-х гг. между городом и деревней возник серьезный
социальный конфликт. Его породили гражданская война, политика
153

продразверстки эпохи военного коммунизма и еще более усилили
массовая миграция из села в город более 1 млн чел. в год и безрабо¬
тица в городе (в 1927 г., по данным из разных источников, не имели
работы от 1,344 до 3 млн чел.)63. Миграция рабочей силы обусловли¬
валась, помимо демографических и экономических факторов (в том
числе таких, как перенаселение в деревне, высокий престиж город¬
ской жизни), и социально-экономическим неравенством рабочих и
крестьян.
С крестьянской точки зрения, враждебный городской мир вклю¬
чал не только большевиков, но и заводских рабочих, поскольку по¬
следние теоретически, согласно идеологическим постулатам, на¬
ходились у власти. Конечно, крестьяне завидовали уровню жизни
горожан, однако их особенно раздражали официальные декларации
о социальном равенстве в стране и построении бесклассового обще¬
ства. Ощущение дискриминации заставляло их добиваться спра¬
ведливости. В частных разговорах, переписке, жалобах, даже на
официальных собраниях64 крестьяне постоянно сравнивали усло¬
вия жизни в деревне и в городе и выражали недовольство высокой,
по их мнению, зарплатой рабочих и несправедливой налоговой по¬
литикой.
Проблема налогов в 1920-е годы
Предметом возмущения крестьян неизменно служила система
налогообложения, которая делала сельскохозяйственный труд и
расширение хозяйства просто невыгодными. Крестьяне утвержда¬
ли, что после революции их стали облагать чрезмерными налогами.
О реальном бремени налогов на российских крестьян до и после
революции трудно судить по ряду причин. Самая главная из них -
переходный характер системы налогообложения. За реформой на¬
логовой системы 1863-1916 гг.65 последовали попытки большевиков
собирать налоги в обстановке разрухи, инфляции и голода. После
временного отказа от денежной экономики в эпоху военного ком¬
мунизма хаос в налогообложении усиливался произволом на местах
и усугублялся слабостью и некомпетентностью самого налогово¬
го аппарата66. Новая налоговая система, введенная в 1926-1927 гг.,
увеличила налоги на треть по сравнению с предыдущим годом67.
В придачу к трудностям расчета налогов при царе и в годы нэпа иссле¬
дование вопроса осложняется противоречивостью советских данных.
В 1920-е гг. те, кто работал в государственном экономическом аппара¬
те, включая Ю. Ларина, В. П. Милютина, В. М. Молотова и комиссию
Совнаркома, утверждали, что довоенные налоговые ставки в два-три
154

раза превышали советские. Подобные утверждения соответствовали
официальному мифу об освобождении.
Некоторые советские экономисты и должностные лица имели
другое мнение. Весной 1927 г. член коллегии Наркомата земледе¬
лия К. Д. Савченко и работник Центросоюза А. Г. Губанов, а в ок¬
тябре профессор А. В. Чаянов независимо друг от друга направляли
Сталину, в Политбюро и ЦК тревожные записки. Все они говорили,
что высокие налоги убивают всякий стимул к усовершенствовани¬
ям в крестьянском хозяйстве. Другие специалисты 1920-х гг., в т. ч.
М.	Я. Феноменов, А. Л. Вайнштейн, Н. Д. Кондратьев, показывали,
что налоги в начале нэпа в среднем превышали дореволюционные на
150 %, в 1925-1926 гг. почти сравнялись с довоенными налогами, а в
следующем году снова обогнали их68.
Естественно, налогообложение варьировалось в зависимости от
географического региона и социальной группы. К примеру, в 3 из
2 073 писем, написанных в 1924-1925 гг. и изученных В. С. Измозиком,
утверждалось, что налоги совсем не обременительны69. Вероятно,
эти письма принадлежали беднякам, освобожденным от налогов, - в
1927 г. таковых насчитывалось 35 %. Все бремя поборов несли дру¬
гие 65 % - середняки и кулаки. Кулаков облагали самыми тяжелы¬
ми налогами. Судя по данным с мест, налоги росли. В Новгородской
губернии «налог в среднем на двор вырос от 12 примерно рублей
(4 % от чистой прибыли) в 1905-1912 гг. почти до 24 довоенных
рублей (14 % от чистой прибыли) в 1922-1923 гг.»70 До революции
в Кирсановском уезде Тамбовской губернии крестьяне уплачива¬
ли всех видов налогов и сборов (в переводе на зерновые единицы)
4.5	пудов с подоходной десятины, а в 1922-1923 гг. - уже 9 пудов.
В Тамбовской губернии чрезмерное налогообложение вкупе с недо¬
родом в 1924 г. привело к голоду 1924-1925 гг.7' Точка зрения, что
сельское хозяйство облагалось чрезмерными налогами в течение все¬
го периода 1921 -1928 гг., опровергается М. Харрисоном и Р. Дэвисом,
которые напротив, утверждают, что прямое налогообложение и зе¬
мельная рента, вместе взятые, с 1913 по 1926-1927 гг. снизились с
9.5	% от доходов хозяйства до 4,9 %72. Размеры налогов после 1917 г.
остаются предметом для дальнейших исследований.
Так или иначе, несмотря на разногласия в трудах экономистов,
на уровне общественного восприятия крестьяне считали советские
налоги более тяжелыми, чем при царизме: «Как может развиваться
сельское хозяйство, когда он [крестьянин] из-за налога боится лиш¬
нюю корову завести, лишнюю курицу держать?» Они были уверены,
что подвергаются дискриминационному налогообложению, особенно
в сравнении с освобождением от налогов рабочих. Эта убежденность
155

вызывала протесты во всех географических регионах. Самый при¬
мечательный из эпизодов - Зазейское восстание против «зверских
налогов» в январе 1924 г. в Амурской губернии73. Классовая структу¬
ра налогообложения, благоприятствовавшая беднякам и дискрими¬
нировавшая кулаков, не способствовала восстановлению сельского
хозяйства. Вдобавок она душила инициативу крестьян-предприни-
мателей, делая развитие сельского хозяйства невыгодным. Крестьяне
быстро разобрались в демагогической природе большевистской по¬
литики: «Если крестьянин день и ночь не покладая рук трудится и
поднимает свое хозяйство, и сегодня купил молотилку, а завтра его
лишили свободы - “это власть поднимает крестьянское хозяйство”?
Как же теперь быть крестьянам: не иметь молотилок? Чем же убирать
хлеб? Или не сеять?»74
Помимо экономического аспекта, проблему налогообложения
можно рассматривать в контексте формирования гражданственно¬
сти модерна. Янни Коцонис исследует институт налогообложения
как модернизирующую попытку государства вовлечь сравнительно
автономных крестьян в единое народное хозяйство. Во времена мас¬
сового уклонения крестьян от уплаты налогов в 1918-1919 гг. сбор
налогов и последующие принудительные реквизиции порой оправ¬
дывались Бухариным как политика «воспитания» крестьянства, при¬
званная научить его «участвовать в управлении» и сделать частью
социального целого75. Сосредоточив внимание на саморепрезента-
ции большевиков и их проекте, Коцонис в своем анализе не заин¬
тересовался мнением другой стороны - самих крестьян, так же как
и вопросом о том, почему провалилась попытка интегрировать их
в большевистский проект. С официальной точки зрения, причиной
уклонения крестьян от уплаты налогов являлись отсталость и отсут¬
ствие гражданского сознания76. Крестьяне же наиболее яростно со¬
противлялись поборам, назывались ли те налогами или реквизици¬
ями, когда они становились непосильными и подрывали хозяйство
либо вели к голоду. Документы свидетельствуют, что постепенно,
как бывало и во многих других странах, уплата налогов при нэпе спо¬
собствовала возникновению гражданской позиции. Отдавая налоги,
крестьяне, естественно, ожидали взамен своей доли общего блага.
Требования представительства, напоминания о вкладе крестьян в
дело революции показывали, что гражданские чувства существовали
и в низах российского общества: «Мы, крестьяне, должны управлять
государством, а не рабочие, мы содержим власть, мы платим нало¬
ги, мы кормим рабочих, а не они нас. Неправильно это, что какая-то
кучка управляет нами. ПОЧЕМУ ЭТО НАС НЕ ДОПУСКАЮТ К
ВЛАСТИ, А УПРАВЛЯЮТ НАМИ ПО-СВОЕМУ КАК ХОТЯТ»77.
156

Но подобного никак не могли допустить большевики, которые целе¬
направленно перераспределяли ресурсы в пользу индустриализации
и милитаризации.
Крестьяне о неравенстве
Крестьяне прямо связывали чрезмерное налогообложение де¬
ревни с ущемлением их прав на доступ к образованию, культуре и
медицинскому обслуживанию в сравнении с городскими рабочими:
«Деревня живет сопоставлениями и разговорами о том, что рабо¬
чий живет лучше крестьянина, больше получает и меньше работает,
у рабочего есть соцстрах, школы, больницы, курорты, а власть кре¬
стьянину этого не дает. Крестьянин налоги платит, а рабочий не пла¬
тит»78. «Крестьянин голый и босый, еще и голодный, рабочие едят
яйца, масло, мясо и кур... Воевали за компанию, а царство - рабо¬
чим, а крестьянину одна погибель. Все крестьяне знают как один, что
рабочий наш враг... [Будь] проклят отныне и довеку крестьянский
враг - рабочий»79.
У крестьян было много причин жаловаться. По некоторым оцен¬
кам, при всей сложности вычислений, средний годовой доход кре-
стьянина-бедняка в 1927 г. (128 руб.) составлял всего 35 % от годо¬
вого дохода городского рабочего80. На 700 чел. в деревне приходился
один учитель, на 17 тыс. чел. - один врач8'. Большевики после за¬
хвата власти декретировали всеобщее социальное страхование (по¬
собия по безработице, болезни, бесплатную медицинскую помощь)
для всех наемных работников и сельской бедноты, но на практике
оно работало плохо. Когда ввели нэп, социальное обеспечение сохра¬
нили только за промышленными рабочими82. Крестьяне призывали к
подлинному равенству: «Уравнять деревню с городом, то [есть] раз¬
ложить всю тяжесть равномерно, как на крестьянина, так равно и на
пролетариат... Рабочий должен понести ту тяжесть, которую несет
крестьянин, т. е. работать не 8 часов, а более, и заработная его плата
была бы не столь вознаградительна»83. Манифест ВЦИК к 10-й го¬
довщине Октябрьской революции в 1927 г. вызвал взрыв протестов и
претензий крестьян, возмущенных тем, что манифест дает много при¬
вилегий рабочим за их счет84.
Требуя равенства, крестьяне использовали официальную ритори¬
ку о рабоче-крестьянской смычке, которую рассматривали как обе¬
щание равенства со стороны правительства. В своих письмах они ци¬
тировали партийные документы, статьи из «Правды» и конституции,
труды Ленина и советские постановления, указывая на расхождение
риторики с действительностью и настаивая на том, чтобы власти ис-
157

подняли собственные обещания и законы: «Газеты с речами руково¬
дителей партии и государства... крестьяне носят в карманах и часто
тычут в нос грешным партийцам, доказывая, что там пишут одно, а
вы делаете другое»85. Члены партии сообщали, что кулаки в Сибири
покупают «в основном юридические книги», изучают Земельный и
Уголовный кодексы и другие советские законы86. Стремление к юри¬
дической грамотности было признаком возросшей гражданствен¬
ности. В Красной армии крестьяне подвергали сомнению тезис о
якобы более высокой сознательности пролетариев, наблюдая, как
военнослужащие из рабочих частенько возвращаются в казармы из
увольнения пьяными: «Красноармейцы-крестьяне, указывая на эти
случаи, высказывают мнение, что пролетариат больше не может слу¬
жить примером и руководителем крестьянства в дальнейшей борьбе
за улучшение его положения, делая вывод о необходимости борьбы
за свою собственную организацию в лице крестьянских союзов»87.
Требование социального равенства с рабочими чаще всего обосно¬
вывалось активным участием крестьян в революции и гражданской
войне, но порой также их численным преобладанием. Крестьяне ут¬
верждали, что они сражались с рабочими плечом к плечу, несли такие
же потери и потому тоже должны пользоваться плодами своей борь¬
бы88. Их надежды на вознаграждение мотивировались не только бед¬
ностью: они ожидали его в силу резко возросшего участия народа в
делах большого политического мира и соответственно увеличивших¬
ся жертв государству и нации, например в виде несчетных человече¬
ских жизней: «Ведь крестьянин тоже отдал на алтарь революции все:
отдал сына, лошадь, хлеб и все, что было надо». «Почему у крестьян
нет союзов, неужели крестьянин меньше поддерживал революцию?
Как в империалистическую, так и гражданскую войну, крестьянские
сынки все время участвовали в Красной армии, а сами крестьяне го¬
товили для армии продовольствие, несмотря на все тяжелое положе¬
ние. Крестьяне не бросили свою работу за все время, как рабочие бро¬
сили заводы и фабрики в 19-20 году и пошли искать хлеб»89.
Всплеск народных надежд на вознаграждение за страдания и поте¬
ри имел место в России после каждой войны (Отечественной 1812 г.,
Крымской, Первой и Второй мировых). В тот или иной период люди
ждали освобождения от крепостничества или колхозов и, конечно,
повышения уровня жизни. Крестьяне гордились своим вкладом в во¬
енные усилия страны, а в мирное время считали уплату налогов еще
одним примером своего самопожертвования и участия в строитель¬
стве социализма. Не получая за эти жертвы ничего, они полагали,
что «общественный договор» не работает. Хотя вопрос о политике
социального обеспечения обсуждался после Первой мировой войны
158

во всех воевавших странах, в СССР государство из-за своих социали¬
стических притязаний испытывало гораздо более сильное давление
снизу в силу больших массовых ожиданий.
Ссылки крестьян на революцию и свою роль в ней выражали
чувство причастности к выполнению миссии, творению истории.
Подобное «историческое сознание - понятие о своем месте на пути
исторического развития» - важная часть современного сознания90.
Таким образом люди вводили себя в дискурс власти, начинали чув¬
ствовать себя хозяевами своей судьбы, «утверждали свою идентич¬
ность, доказывали, что они достойные граждане, и снова включали
себя в официальные категории»91. Подчеркивая эту включенность,
они не переставали жаловаться, что революция, вопреки обещаниям,
принесла им мало экономических выигрышей, что политические вы¬
годы достались одним рабочим: «Крестьянство от революции улуч¬
шения не получило. Власть покровительствует только рабочим, рабо¬
чим - родная мать, а крестьянам - мачеха, в ущерб и за счет интересов
крестьянства. За что же тогда мы боролись, нас калечили, убивали и
гноили в окопах, чтобы при нашей крестьянской власти, за которую
мы боролись 4 года, и мы голодаем и ходим голые, а работаем, как
скотина, день и ночь, или за то, чтобы жил хорошо рабочий да служа¬
щий и катался на шее крестьян?»92
Доминирование в крестьянских рассуждениях о советской соци¬
альной политике таких метафор, как «сыновья и пасынки», обозна¬
чавших опекаемых властью рабочих и презираемых крестьян, весьма
показательно. Семья являлась основной ячейкой крестьянской жиз¬
ни, эта модель переносилась на государственный уровень, и крестья¬
не, по-видимому, действовали в рамках данной социальной системы
координат93. «Сыновья и пасынки» - озаглавлено письмо крестьяни¬
на Чебуткина в газету и съезду советов. В нем Чебуткин утверждает,
что крестьянство уже не отсталое и не бескультурное; оно достаточно
созрело, чтобы участвовать в социалистическом строительстве и быть
представленным в правительстве94. В другом письме, из Смоленской
губернии, нарисована эпическая картина, как два бойца, крестьянин
и рабочий, вместе боролись за лучшее будущее, но, когда «особняк
жизни» был готов, рабочий стал его комендантом, а крестьянин
остался бесправным квартиросъемщиком. Рабочий не сумел улуч¬
шить жизнь своего товарища крестьянина в особняке. «Советвласть
возвела рабочих в хозяева России и сделала их опекунами, шефами
над крестьянством, надо же, наконец, [иметь] сознание, кто именно
сделал революцию, если бы не крестьяне в лице армии, то что бы мог¬
ли сделать рабочие - ровно ничего», - продолжает автор письма95.
Ненависть и зависть крестьян к рабочим служила одним из ис¬
точников классовой самоидентификации. В свою очередь, рабочие,
159

взбешенные конкуренцией за рабочие места, отвечали пришельцам
из деревни тем же96. Взаимная вражда - наследие гражданской вой¬
ны - пронизывала общество. Один чекист заметил в частном письме,
что положение со смычкой поистине аховое: «В деревне говорят, что
коммунисты горазды обещать, но ничего не делают»97. В противовес
«смычке» в обиход вошло ироническое слово «размычка», которое
характеризовало подлинные отношения между рабочими и крестья¬
нами и точно отражало раскол и напряженность в обществе.
Расслоение и солидарность
Помимо обиды на рабочих, еще одним стимулом к сплочению
служили политические усилия большевиков по расслоению дерев¬
ни. Марксисты начала века полагали неизбежной поляризацию де¬
ревни на хозяев-капиталистов и сельский пролетариат. В борьбе за
господство большевики рассчитывали на поддержку бедняков, рас¬
кол среди середняков и изоляцию кулаков. Председатель ВЦИК
Я. М. Свердлов в 1918 г. предупреждал, что советская власть уцеле¬
ет «только в том случае, если мы сможем расколоть деревню на два
непримиримых враждебных лагеря... если нам удастся восстановить
деревенскую бедноту против деревенской буржуазии»98. Внесение
раскола в ряды противника, будь то международное крестьянское
движение, православная церковь в 1922 г. или российские крестья¬
не, - обычная, опробованная временем тактика большевиков и их
верных чекистов. Хотя бедняки охотно использовали к своей выгоде
большевистскую политику расслоения деревни и демонизации кула¬
ков, другая часть сообщества категорически ее отвергала: «Крестьян
нужно делить не на кулаков, середняков и бедноту, а на тружеников -
кулаков и середняков и лодырей - бедноту»99. Официальный дис¬
курс клеймил кулака, а с точки зрения крестьян, понятие врага100
выглядело совсем иным: да, в деревне существовали значительные
различия, но они меркли в сравнении с радикальным отличием де¬
ревни от города; враждебные силы включали, скорее, не деревенских
кулаков, а рабочих, большевиков и горожан вообще: «У нас в деревне
нет кулаков, а есть в городе кулаки советские, имеющие портфель и
получающие до 200 рублей жалования». «Почему партия на съезде
столько говорила об опасности кулака и даже не замечает буржуазию
в городе?»101 Как заключила Линн Виола, многие крестьяне считали
настоящим эксплуататором город, а не кулака. Антирабочие настрое¬
ния - другая сторона чувства обделенности, которое повлекло за со¬
бой сплочение сельчан против городского мира. Сознательно сопро¬
тивляясь политике большевиков по расслоению деревни, крестьяне
160

доказывали, что сплоченность села значит для них больше, чем эко¬
номическая поляризация внутри сельского сообщества. В дебатах о
социальных отношениях внутри крестьянства Теодор Шанин, Моше
Левин и Линн Виола делают акцент на солидарности, а не стратифи¬
кации сельского мира. Противоположный взгляд, подчеркивающий
растущее социальное расслоение, господствовал в советской исто¬
риографии, его также придерживается Джеймс Хьюз102. Движение
за КС, обсуждаемое в этой главе, скорее, говорит в пользу важности
крестьянской классовой солидарности.
Поиски института для защиты крестьянских интересов
Все эти нарративы в массовых представлениях отражали расту¬
щее самосознание крестьян. Чем больше старались большевики кон¬
тролировать рынок, регулировать цены103, превращать успешных
крестьян в изгоев, тем больше деревня объединялась вокруг требо¬
вания крестьянской организации. Нарушение интересов крестьян
заставляло их искать институт, который защищал и отстаивал бы
их интересы перед государством. В середине 1920-х гг. множество
жалоб, писем в административные органы, резолюций заканчива¬
лись требованием: «Дайте крестьянам собственный союз!» «Почему
власть не разрешает нам организовать КС. Власть боится того, что
если крестьянин организуется, то мы пошлем к черту коммунистов и
разгоним их власть»104.
Какие еще имелись каналы для отстаивания интересов крестьян?
Какое место занимал Крестьянский союз среди других институтов в
деревне - местных, традиционных и политических? В 1920-е гг. со¬
ветское правительство создало целый ряд организаций, теоретически
призванных содействовать крестьянам в реализации их интересов и
обеспечении потребностей, - советы, кооперативы, комитеты кре¬
стьянской общественной взаимопомощи (ККОВ), фонды кредито¬
вания. Крестьяне сознательно старались использовать все существу¬
ющие институты для достижения цели политического участия, но,
в конце концов, пришли к выводу, что они неэффективны. Самыми
важными среди этих институтов являлись советы.
Вначале советы больше всего привлекали крестьянские массы
как потенциальный инструмент автономного самоуправления. После
Февральской революции и советы, и Крестьянский союз находи¬
лись в центре политической жизни. В апреле 1917 г. Петроградская
конференция крестьянских организаций из 27 губерний приня¬
ла резолюцию в пользу советов - несмотря на то что руководил ею
Всероссийский крестьянский союз105. Воодушевленное поначалу
161

Декретом о земле106, сельское население постепенно все более разоча¬
ровывалось в сельсоветах, которые, по их мнению, контролировались
властями107. Один крестьянин писал: «Среди крестьян разговоры, что
в ВИКе [волостной исполнительный комитет совета] сидят не наши,
которые знали бы нужды крестьян, а т. к. ответственные должности
занимают назначенцы, чтобы продвинуть быстрее вопрос по земле¬
устройству - нам нужно идти в партию и занять по праву эти должно¬
сти как практики земли»108. Давление и придирчивая опека властей,
продвижение бедноты и коммунистов на выборах в советы - все это
вызывало недоверие, крестьяне теряли интерес к выборам и советам.
Низкая явка на ежегодные выборы в сельсоветы была одной из мно¬
гих забот властей в 1920-е гг.109
Таблица 4.1
Явка на выборы в советы, 1923-1927 гг. (%)
1922
1923
1924
1925
1926
1927
22,3
35,8
28,9
41,1
47,5
47,6
Источник: Кукушкин Ю. С., Тимофеев Н. С. Самоуправление крестьян
России (XIX - начало XX в.). М.: МГУ, 2004. С. 51,55-59. В 1935 г. Молотов
приводил в официальном докладе следующие цифры явки избирателей (ра¬
бочих и крестьян) на выборы в советы: 1922-1923 гг. - менее 40 %, а в сель¬
ской местности 20-25 %; 1926 г. - 51 %; 1927 г. - 51 %; 1929 г. - 64 %. См.:
РГАСПИ. Ф. 82. Он. 2. /Д. 247. Л. 26.
В 1924 г. низкая явка привела к отмене результатов 40 % мест¬
ных сельских выборов. Руководители (а позже советская историогра¬
фия) объясняли такой абсентеизм отсталостью, общим равнодушием
к политике, плохими коммуникациями и большими расстояниями.
Но куда более важными причинами, скорее всего, являлись бесси¬
лие советов ввиду отсутствия финансов, злоупотребления властью
и массовое разочарование в советах как институте. Частное письмо
сообщало: «Народ окончательно потерял доверие к власти и перестал
ходить на сходки “собрания”, теперь назначены перевыборы Советов,
и что же, вот уже целый месяц звонят в колокол - оповещают на со¬
брание, [но] граждане прямо-таки говорят, что нам там делать нечего,
наш голос не слышен, не пойдем и все, пусть один предвика Чердаков
по примеру мартовских перевыборов сам себя и других избирает...
В дни мартовских перевыборов предвика Чердаков, не будучи из¬
бранным ни одной деревушкой и дважды отведен общим собранием,
путем насилия пробрался в предвика... вопреки желанию народа...»
«Власть снизу доверху есть назначенская, председателя и секрета¬
ря сельсовета граждане не избирают, а откуда-то присылают, хорош
ли, плох ли, не твое дело. Мы раньше при царизме и то избирали
162

старосту и старшину, а теперь при соввласти нам нет и малейшего
доверия»110.
Власти пытались контролировать сельские советы через сво¬
их назначенцев, а также не допуская к выборам «крепких» сельчан.
Крестьяне, лишенные избирательных прав, напротив, сознательно
стремились в политику, боролись за свои права, демонстрируя новую
гражданственность, и даже торговались: «Хлеб повезем [сдавать го¬
сударству], но вы восстановите нас в избирательных правах и опу¬
бликуйте о нас в газетах, как о лицах, идущих навстречу проводимым
мероприятиям власти и партии, помогающим по мере сил восстанав¬
ливать народное хозяйство»111. В 1925 г. явка на выборы начала расти.
Середняки и даже зажиточные крестьяне не без успеха использовали
избирательные кампании 1925-1929 гт., чтобы провести в местные
советы своих представителей112. Крестьянин писал в 1925 г.: «Были
перевыборы Совета. Что же ты думаешь, крестьяне сорганизовались
и не пропустили ни одного коммуниста и комсомольца, прошли одни
старики, люди заправные. Теперь у нас состав совета беспартийный.
В селе Хорошем тоже прошли все беспартийные, ну, словом, везде про¬
ходят по всему нашему округу беспартийные. Крестьянин проснул¬
ся. Здесь, конечно, на низах партия потерпела [поражение] за то, что
сидели председателями коммунисты, которые бесхозяйствовали»113.
ОГПУ в 1928 г. именовало подобное поведение «захватом низового
советского и кооперативного аппарата антисоветскими элементами»,
отмечая его как одно из «главных антисоветских проявлений в дерев¬
не наряду с пораженческой и антисемитской агитацией, листовками,
требованиями КС, террором и массовыми выступлениями».
Требования равного представительства всех слоев крестьянства
и политического паритета между крестьянами и пролетариатом114
опирались на принцип всеобщности и равенства прав. Эта базовая
норма демократии подразумевалась по умолчанию, когда крестья¬
не говорили о нарушении их прав в конституции: «Разбирая закон
Конституцию, невольно бросается в глаза статья 9, где жителю го¬
рода дано больше преимущества, чем крестьянству, там сказано, что
рабочие имеют представительство на съезд на 25 000 жителей одного
представителя. А крестьянство от 125 000 жителей тоже одного; мне
как крестьянину кажется странным это, и думается, что здесь есть
сынки и пасынки... Ему за все эти заслуги - да одна пятая часть из¬
бирательных прав... Я вношу свою статью на суждение самих масс и
прошу рассмотреть этот вопрос на очередном Всероссийском съезде
Советов. Пора, ведь уже на пороге 10 [лет] Октябрьской революции.
Крестьянство вполне дозрело и вполне может встать рука об руку в со¬
циалистическом строительстве»115. Согласно постановлению ВЦИК

от 1922 г., сельские жители имели представительство в местных сове¬
тах в десять раз меньше, чем горожане116. В 1925 г. крестьяне состав¬
ляли среди делегатов XII Всероссийского и III Всесоюзного съездов
советов всего 31,3 % и 28,6 % соответственно117. Они часто требовали
внесения изменений в конституцию, свободных выборов со многими
кандидатами и уравнения бедняков и зажиточных в советах116.
Сельское население отвергало назначенных сверху рабочих и
коммунистов, так же как и местных бедняков, которых считало плохо
подготовленными к руководству селом119. Вместо них общины вы¬
двигали собственных кандидатов и, как правило, пускали в ход все
имеющиеся средства, чтобы повлиять на выборы: кулаки и середняки
покупали голоса, создавали избирательные блоки, устраивали бойко¬
ты, агитировали за своих ставленников. ОГПУ доносило в партий¬
ные органы, что во время избирательной кампании зимой 1927 г. воз¬
никли 752 «группировки», которые готовили списки и вели агитацию
против коммунистов за альтернативных кандидатов120. Начальник
секретного отдела ОГПУ Т. Д. Дерибас опасался, что подобные груп¬
пировки, объединившиеся в ходе избирательных кампаний, если дать
им волю, легко могут превратиться в первичные ячейки КС121.
Одним из распространенных средств крестьянского сопротив¬
ления были агитационные листовки. Они давали выход социаль¬
ному возмущению, в то же время обеспечивая анонимность. Во
Владивостокском округе листовки призывали: «Граждане, приходи¬
те сегодня на выборы сельских советов! Выдвигайте из своих рядов
кандидатов и голосуйте за них! Помните, что бездельники и прохо¬
димцы хотят пробраться в советы и удушить трудовое крестьянство.
Помните, мужчины и женщины, вы проведете на собрании всего час,
но защитите себя на год. Придите и защитите себя! Готовьтесь к борь¬
бе за демократию, за всеобщее избирательное право, за свободу слова,
собраний, союзов, за не'прикосновенность личности и жилища, за все
то, что отняло у Вас существующее правительство»122.
Электоральное поведение зачастую демонстрировало склонность
к насилию - тяжелое наследие гражданской войны: оппозиционные
группы срывали предвыборные собрания, забрасывая выступающих
бесконечными вопросами или устраивая пьяные дебоши, ложные
пожарные тревоги и настоящие поджоги123. Избиения, угрозы, под¬
куп, даже убийства, связанные с выборами, были обычным делом,
так же как подпаивание кулаками бедняков накануне голосования.
Впрочем, эти акты насилия, о которых докладывало не только ОГПУ,
но и английская разведка124, нередко совершались в ответ на притес¬
нения и репрессии против сельской оппозиции. В селе Феликульское
Шадринского округа трое кулаков избили двух комсомольцев, вы¬
164

ступавших за лишение этих кулаков избирательных прав. Середняк
из Усть-Ишимского района Сибири поколотил жену и дочь, которые
проголосовали за партийца125. Работники местных советов служили
главной мишенью насилия в деревне: они составляли 25 % всех его
жертв в сентябре-декабре 1924 г. и 40 % - в январе 1925 г.120 Хотя
ОГПУ однозначно классифицировало подобные действия как «ку¬
лацкий террор», мы не можем исключить личных или других не
политических причин нападений в ряде случаев; тем не менее, как
показывает статистика, местные должностные лица вызывали чрез¬
вычайную агрессию со стороны сельчан. Впрочем, наряду с насиль¬
ственными методами, появлялись элементы правового политическо¬
го поведения: законная агитация, обещания благ для бедноты, даже
коллективные обращения в местные и центральную избирательные
комиссии127.
Дабы не пускать кулаков в советы, государственная инструкция в
сентябре 1926 г. расширила контингент лишенцев. Группа граждан,
лишенных избирательных прав, в зависимости от региона увеличи¬
лась в два-три раза по сравнению с предыдущим годом, в казачьих
областях она достигала 14 % электората128. В 1927 г. общее число
лишенцев в СССР составляло 3 038 739 чел., или 4,27 % электората,
тогда как в 1926 г. - 1,63 %. Несмотря на отстранение от голосова¬
ния наиболее «социально-активных и экономически независимых от
властей групп, тех, кто мог составить основу правового, гражданского
общества»129, результаты выборов не удовлетворили большевиков и
во многих местах были отменены. В конце концов, даже после исклю¬
чения кулацких и ненадежных элементов накануне выборов130 зимой
1927-1928 гг. из-за нестабильности в деревне после чрезвычайной
кампании хлебозаготовок Политбюро отложило выборы на год131.
Таким образом, выборы отражали острый социальный конфликт
в деревне. Попытки крестьян использовать советы к своей собствен¬
ной выгоде и вразрез с интересами государства - не могли иметь
успеха в столкновении со всей юридической и репрессивной государ¬
ственной машиной. Между тем крестьяне мало-помалу осознавали,
что реальной власти у советов нет: «Что вы все кричите о выборах в
советы? Власти обходят советы, и ничего тут не поделаешь»132. Из-за
непропорционального представительства различных сельских групп
в местных советских органах и защиты этими органами государствен¬
ных интересов в ущерб интересам сельчан такая форма местного
управления не удовлетворяла большинство жителей села133. Тем не
менее сама по себе политическая борьба крестьян за советы характе¬
ризовала их как класс с достаточно хорошо осознанными интересами,
добивающийся участия во власти.
165

Другим центром власти в советской системе являлась сама ком¬
мунистическая партия. Партийных ячеек в деревне было немного: в
1927 г. всего 17 500 с 217 400 членами134. Коммунисты, как провод¬
ники непопулярных мер, вдобавок очень часто некомпетентные, кор¬
румпированные, неумелые руководители, вызывали в деревне общее
недоверие и враждебность. Однако некоторые рассудительные люди
порой находили членство в партии выгодным преимуществом в де¬
лах с местными властями: «Так как ответственные должности зани¬
мают назначенцы, чтобы продвинуть быстрее вопрос по землеустрой¬
ству - нам нужно идти в партию и занять по праву эти должности как
практики земли... [Есть] тяга среди крестьян в партию»135. Правда,
для «граждан второго сорта» этот канал политического участия дей¬
ствовал не слишком эффективно, поскольку прием в партию кре¬
стьян ограничивался квотой в 20 тыс. чел. Однако, когда появлялись
дополнительные возможности, например, в 1924 г. в ходе вербовки,
известной под названием «ленинского призыва», целые села спеши¬
ли в ее ряды. Дзержинский совершенно справедливо объяснял такое
массовое вступление стремлением отстаивать интересы своего класса
через единственную легальную политическую партию136.
На общесоюзном уровне Наркомат земледелия позиционировал
себя как государственное ведомство, представляющее интересы кре¬
стьянства и призванное помочь ему модернизироваться. Но сам он
разрывался между официальной задачей преобразования деревни
в соответствии с социалистическим проектом и собственной при¬
верженностью курсу нэпа. Этот «конфликт лояльности» мешал ему
играть предполагаемую посредническую роль, и в 1929 г. наркомат
был упразднен. В любом случае, выдвиженцы из крестьян не могли
эффективно функционировать в наркомате и ни во что не стави¬
лись начальством137. Интересный факт: писатель Андрей Платонов в
1926 г. работал инспектором Наркомзема в мятежной Тамбовской
губернии. Опыт практической деятельности как представителя вла¬
сти в сопротивляющейся деревне заставил его пережить внутренний
кризис; в 1927 г. он вернулся в Москву и написал свои знаменитые
романы-антиутопии «Чевенгур» и «Котлован».
Помимо советов, государство создавало ряд низовых организа¬
ций в помощь крестьянству: кооперативы, комитеты крестьянской
общественной взаимопомощи - ККОВ (организованные ВЦИК в
1921 г.) и фонды кредитования138. Официально они представляли ин¬
тересы крестьян, но в действительности защищали эксплуататорские
интересы государства. Наркомат рабоче-крестьянской инспекции в
1925 г. докладывал: «Местные советы обеспечивают хорошее выпол¬
нение работы по сбору налогов для правительства, но самостоятель¬
166

ная их работа по обслуживанию насущных нужд деревни - ничтож¬
на». Комментируя приведенную цитату, Теодор Шанин добавляет:
«Кажется, это в равной мере относится ко всем сельским организа¬
циям из уполномоченных со стороны»139. Толку от этих организаций,
предназначавшихся властями для посредничества между селом и
государством, было немного140, поскольку интересы правительства
вступали в конфликт с интересами большинства крестьян. Даже бед¬
няки - по замыслу выигрывавшие от проекта - часто оставались не¬
довольными и закрывали ККОВ. Крестьяне заявляли: «В нашем селе
Степковцах есть немало разных организаций. Есть сельсовет, комне-
зам, потребкооперация, сельхозкооперация, сельбуд, хата-читальня,
сельком ВРЗЛ, школа, крестком, но повсюду в этих организациях
работа или малозаметна, или вовсе незаметна». «Власть советов и
Коммунистической партии не выражает интересов крестьян». «Ни
комбеды, ни ККОВ нас, середняков, не удовлетворяют». В 1926 г. в
Шахтинском округе на Северном Кавказе население проголосовало
за ликвидацию 13 из 22 ККОВ, в Симферопольском районе - 12141.
Взамен крестьяне - и кулаки, и середняки, и бедняки - предлагали
собственный посреднический институт - Крестьянский союз. Не
случайно агитация за КС резко активизировалась во время выборов
в советы, кооперативы и особенно ККОВ142.
В то же время в селах в послереволюционные годы укрепилась об¬
щинная система143. М. Миняева из села Н. Кирилловка Ульяновской
волости Московской губернии писала: «Земельное общество [так
называли общину. - О. В.] еще сильно своей правомощностью.
Земельное общество в деревне является вершителем судеб дере¬
венского благоустройства, организованности и т. д. Так что, как ни
странно, а сельсовет мертвая еще точка и на десятый год своего су¬
ществования»144. Община и сельский сход являлись реальными ко¬
ординаторами деревенской жизни и располагали куда более внуши¬
тельным бюджетом, чем советы145. В 1927 г. бюджеты сельсоветов
составляли всего 16 % от зафиксированных бюджетов крестьянских
общин. Влиятельность общины признавалась в докладной записке
отдела по работе в деревне ЦК ВКП(б) от октября 1928 г.146 В чис¬
ле прочего общины организовывали сберегательные кассы и развер¬
стывали налоги по дворам147. В отличие от советов, местные сельские
сходы представляли все слои крестьянства, включая богатых хозяев.
Сложившаяся за века общинная система, приспособленная к суро¬
вым условиям российского сельского хозяйства, давала определен¬
ную защиту своим членам, обеспечивая им минимальные средства
к существованию и примитивное экономическое воспроизводство.
К примеру, во время катастрофической разрухи 1917-1923 гг. или
167

под гнетом большевистской политики крестьяне находили хоть
какую-то поддержку в сельской общине. Однако в эпоху новых воз¬
можностей при нэпе она показала свою ограниченность и несоответ¬
ствие требованиям современной жизни и расширения производства.
Ее местечковый дух и неспособность транслировать крестьянские
интересы на общегосударственный уровень также явно свидетель¬
ствовали о ее слабости: «Не существовало официального механизма
прямого представления интересов общины на государственном уров¬
не...»148 Усложняющаяся сеть контактов с внешним миром требовала
представительных институтов с более развитыми бюрократическими
функциями.
В итоге, хотя все эти институты претендовали на то, чтобы олице¬
творять и защищать интересы деревни, на практике все они работали
плохо. Иногда, как в случае с общиной, причиной неудачи была уста¬
релость этого института, но чаще - несовместимость интересов боль¬
шинства крестьянства и государства с его мегапроектами индустриа¬
лизации и милитаризации. Тактика большевиков заключалась в том,
чтобы, во-первых, запрещать независимые организации, а во-вторых,
заполнять лакуну в социальном и политическом пространстве, под¬
меняя их фикциями. Такие суррогатные организации, как ККОВ,
«приносили режиму пользу во многих отношениях: они абсорбиро¬
вали стихийную инициативу снизу, канализировали ее на официаль¬
ные цели, желательные с точки зрения руководства, в то же время
давая выход энергии тех, кто испытывал подлинный энтузиазм»149.
Как бы то ни было, неэффективность подобных псевдоорганизаций
служила еще одним мотивом, толкавшим крестьян к созданию соб¬
ственного самостоятельного института. Стремление изобрести по¬
литические механизмы для защиты своих интересов демонстрирует
расширение пространства правового сознания в деревенском мире.
Цели, участники и география движения за КС
Попытки организации местных крестьянских союзов предпри¬
нимались в 1923 и 1924 гг. Число требований КС стало быстро ра¬
сти после 1924 г., когда крестьянство оправилось от поражения в
гражданской войне и последующего голода150. Обычно такие требо¬
вания выдвигались на собраниях или общинных сельских сходах:
«Заслушав информацию т. Голубкова об организации крестьянского
союза, постановили: общим мнением собравшихся признать необхо¬
димым организацию крестьянских союзов по типу рабочих профсою¬
зов» (Угличский уезд Ярославской губернии, январь 1929 г.). Иногда
даже члены партии поддерживали идею, как, например, на собрании
168

в селе Окулино Ярославской губернии в 1929 г.: «Для того чтобы чуч-
ше устроить свою жизнь, нам необходимо организовать свой союз.
Рабочий организован, он живет лучше, надо и нам сорганизоваться,
чтобы жить так же, как и рабочие... чтобы мужик... не чувствовал бы
такой тяжести со стороны советской власти, которую он ощущает
сейчас»151.
Функции Крестьянского союза виделись несколько двойственны¬
ми, сочетающими и политику, и экономику. Главная задача, которая
ставилась перед КС, - представительство крестьянских интересов в
центральных и местных властных структурах, иными словами, созда¬
ние крестьянско-рабочего правительства152. КС стремились добиться
признания в качестве законного представителя на вершине государ¬
ственной иерархии. Поэтому организация местной сети КС являлась
только первым шагом. ОГПУ докладывало, что крестьяне считают
целями КС следующее: сбалансировать промышленные и сельско¬
хозяйственные цены - 350 требований, действовать как профессио¬
нальный союз - 165; как политическая организация - 105; снижать
налоги - 90153. На рис. 5 показаны задачи и требования КС, сформу¬
лированные на многочисленных собраниях.
Движение за Крестьянский союз в 1920-е годы
За изменение соотношения цен на с/х и про¬
мышленные товары
| Против сельхозналога
| Создание крестьянского профсоюза
□ Политические требования
И Замена ККОВ
I I Прочие
Рис. 5. Задачи Крестьянско/о союза, 1926-1927
Источники: Сводка ОГПУ, май -декабрь 1926 г.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85.
Д. 16. Л. 253; Д. 71. Л. 13; сводка ЦК ВКП(б) об общественных настроениях,
май 1927 г.: ГА РФ Ф .374. Он. 27 Д 1211. Л. 137, Трагедия советской дерев¬
ни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы. 1927 1939:
В 5 т. / сост. В Данилов, Р. Маннинг, Л. Виола. М.: РОССПЭН, 1999-2006.
Т. 1. С. 72, 75, 121, 125. См. также таблицу, составленную ОГПУ: Советская
деревня глазами ВЧК-ОГПУ-ПКВД Документы и материалы. Т. 2 / под
рсд. А Верслопича, В. Данилова. М.: РОССПЭН, 1998. С. 1028 1029.
169

Экономические задачи (56 % от общего числа требований) вклю¬
чали изменение соотношения цен на сельскохозяйственную и про¬
мышленную продукцию, снижение налогов, подавляющих всякую
инициативу, свободный доступ на внешние рынки, т. е. создание воз¬
можностей и стимулов для эффективного развития сельского хозяй¬
ства. К политическим задачам относились требования независимой
крестьянской партии, которая будет противостоять советской поли¬
тике, обеспечивать избирательные права крестьян и их право на об¬
разование (в целом 15 % от общего числа требований). Также были
широко распространены предложения, чтобы КС работал как кре¬
стьянский профсоюз. Вкупе с политическими требованиями на них
приходилось 36 %.
Конечно, эта классификация требований приблизительна. Во-
первых, в ходе любых дебатов о КС выдвигался широкий спектр тре¬
бований. Чекистские или партийные аналитики обычно выбирали
какую-то одну основную тему для отнесения союза в ту или иную кате¬
горию. А во-вторых, довольно часто различные задачи Крестсоюза во
многих программах КС естественным образом объединялись в емкую
концепцию «профсоюза» в чекистских интерпретациях. Например,
программа, утвержденная на предвыборном съезде в Васильевской
волости Самарской губернии, гласила: «Организовать КС по при¬
меру профсоюза, в его задачи должно войти: 1. добиваться равного
распределения богатств между рабочими и крестьянами (удлинение
рабочего дня для рабочих, уменьшение зарплаты, перенесение цен¬
ностей из городских клубов в деревню) [...]; 2. увеличение процента
крестьян в высших учебных заведениях за счет уменьшения рабочих;
3. политическое равноправие и изменение Конституции в отношении
участия крестьянства в выборах в советы - один делегат от 25 000 из¬
бирателей, вместо 125 ООО»154. В сводке ОГПУ такая программа, ско¬
рее всего, относилась к категории выступлений за крестьянский про¬
фсоюз, несмотря на то что речь в ней шла и о социальных, и о поли¬
тических правах.
Преобладание тех или иных целей варьировалось в зависимости
от сельскохозяйственного региона. Центральные области с развитой
промышленностью и избыточным крестьянским населением обычно
настаивали на организации КС в виде профессионального союза ради
облегчения крестьянам доступа на рабочие места в промышленности.
До 50 % подобных требований исходили из центра и с северо-запада,
где крестьяне традиционно уходили на заработки на промышленные
предприятия, обеспечивая прибавку к доходам от сельского хозяй¬
ства. Но в 1920-е гг. это получалось не так легко, как до революции, -
из-за высокого уровня безработицы в городах. Видя, что на работу
170

в городе берут только членов рабочих профсоюзов, крестьяне требо¬
вали профсоюза и для себя. В этих местностях активное участие в
движении принимали середняки и бедняки. В хлебопроизводящих
областях с более зажиточным крестьянством - на Украине, в Сибири
и на Северном Кавказе - цели КС чаще включали достижение сба¬
лансированности налогов и цен на промышленную и сельскохозяй¬
ственную продукцию, доступ на внешние рынки; эти требования вы¬
двигали до 60 % крестьян155. Мы видим, что экономические цели КС
в большинстве своем выражали чаяния рыночно ориентированного
сельского населения, которое желало сделать сельское хозяйство
более эффективным и прибыльным. Цели КС показывают, что эко¬
номические требования касались основных свобод рыночной эко¬
номики. Требование представительства в правительстве, идея прав
на труд, образование, здравоохранение и организации защиты этих
прав относились к дискурсу современности. В целом, задачи КС сви¬
детельствовали о наличии в умонастроениях крестьян гражданских,
правовых, индивидуалистических, прорыночных элементов.
Данные о предлагаемых функциях КС (табл. 4.2), приведенные
еще в одной докладной записке ОГПУ 1928 г., в основном совпадают
с тем, что показано на рис. 5.
Таблица 4.2
Предлагаемые функции Крестьянского союза в 1926-1927 гг.
Функции
1926
1927
Политической организации
17,5%
22,6%
Организации, регулирующей цены
34,8%
33,1 %
Профсоюза
29,3%
30,7%
Организации, регулирующей налоги
17,7%
11,5%
Другие
0,7%
2,1 %
Источник: Из докладной записки информотдела ОГПУ об антисоветских
проявлениях в деревне за 1925-1927 гг. // Советская деревня глазами ВЧК-
ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 632.
Какие же группы в деревне наиболее активно выступали за КС?
Несмотря на размытость социальных границ и произвольность на¬
вязываемых классовых категорий, огромная масса документов пар¬
тийных органов и ОГПУ свидетельствует, что, хотя на селе имелись
сторонники большевиков, большинство крестьянства во всех слоях
деревенского общества присоединялось к движению за КС. По до¬
кладам ОГПУ, классовый состав движения выглядел следующим
образом: кулаки - 314 выступлений, середняки - 377, бедняки - 88,
рабочие - 26156. Табл. 4.3 следует представленной ОГПУ социально¬
171

политической классификации участников движения за Крестьянский
союз.
Таблица 43
Социальный и политический состав движения за Крестьянский союз
в 1926-1927 гг. (%)
Годы
Социальное положение
Общественно-
политическое положение
Крестьяне
Всего крестьян
Работники низового советского
аппарата и кооперации
Сельская интеллигенция
Кустари и ремесленники
Рабочие
Прочие и невыясненные
Р
О
со
Члены ВКП(б) и ВЛКСМ
Бывшие члены ВКП(б) и
ВЛКСМ
Работники общественных
организаций, селькоры
и советский актив деревни
Лица с антисоветским прошлым
Кулаки
Середняки
Бедняки
39,1
51,2
9,7
72,2
2,9
4,2
1,4
1
18,3
100
0,9
1,5
5,1
11,3
о
|>
36,3
52,5
11,2
82
1,3
2,7
1,5
0,6
11,9
100
0,8
0,9
3,6
1,2
05
Источник. Советская деревня глазами ВЧК ОГПУ-НКВ/1. Т. 2. С. 633,
787,1027. В различных областях состав различался.
Несмотря на официально принятое определение КС как кулац¬
кой инициативы, кулаки составляли всего около трети крестьян,
агитировавших за союз, более двух третей - середняки и бедняки.
Интересно, что идею КС поддерживали и не принадлежавшие к
крестьянству группы и классы: это почти 28 % (I) всех участников
движения в 1926 г. и 18 % в 1927 г. Требование КС было чуть ли не
всеобщим.
Кому принадлежала идея крестьянской организации? Появилась
ли она стихийно, или ее выдвинула какая-то политическая либо со¬
циальная группа? Помимо тенденциозной официальной классифи¬
кации, в основе докладных ОГПУ лежала «теория подстрекатель¬
ства». Советскому менталитету было свойственно игнорировать
объективную природу событий, объясняя их волей определенных
лиц или махинациями «темных сил». Вместо того чтобы обратить
внимание на реальные причины крестьянского недовольства - нера¬
венство, налоговое бремя, товарный дефицит, власти и должностные
лица усматривали в оппозиционности козни неких подстрекателей,
обычно эсеров или кулаков. Персонификация абстрактных понятий
172

вообще присуща традиционному мифологическому мировоззрению,
проявления которого наблюдались тогда и у правителей, и у поддан¬
ных. Кроме того, в марксистской парадигме крестьянство не счита¬
лось способным на самостоятельную политику, а рассматривалось
лишь как объект манипуляций и опеки. В результате государствен¬
ные и партийные чиновники искали за массовым движением тайных
вдохновителей и возлагали вину на некие злокозненные группиров¬
ки или отдельных людей. Это вполне устраивало правителей, позво¬
ляя найти и наказать «виновную» сторону. Социальные историки
весьма убедительно продемонстрировали демонологический харак¬
тер термина «кулак» и прочих ярлыков, наклеивавшихся на мнимых
врагов («троцкисты», «вредители», «белогвардейцы»)157. Привычка
обвинять эсеров в подрывной деятельности либо клеймить любого
оппозиционно настроенного крестьянина как кулака (или подкулач¬
ника) типична для официального советского дискурса, и особенно
для сводок ОШУ.
Российские историки, обсуждая роль эсеров в образовании КС
во время гражданской войны, утверждают, что эсеры не являлись
организаторами крестьянского движения ни в форме КС, ни в виде
бунтов 1920-1921 гг. в Западной Сибири и Поволжье158. Вследствие
распада организационных структур Партии социалистов-революцио-
неров (ПСР или эсеры) она не имела достаточно сил, чтобы кон¬
тролировать формирование КС159. После ликвидации ПСР в 1922 г.
ее эмигрировавшие члены могли лишь издалека рекомендовать
внедрение крестьянских представителей во властные структуры
через КС как самый эффективный способ защиты интересов сель¬
ского населения. Впрочем, хотя организационные структуры пар¬
тии были разрушены, бывшие ее члены со своими определенными
политическими взглядами могли вносить свой вклад в движение
как индивидуальные акторы. Но даже аналитики ОГПУ в 1925 г.
признавали, что ПСР никаким влиянием в стране не пользуется160.
Таким образом, движение за КС развивалось стихийно и самостоя¬
тельно, заполняя пустоту в социально-политической архитектуре
деревни.
Хотя на любого деревенского оппозиционера вешали ярлык кула¬
ка, даже тенденциозные докладные ОГПУ подтверждают, что требо¬
вания создать Крестьянский союз часто выдвигались не кулаками, а
бедняками или середняками. В промышленных и центральных реги¬
онах 64 % сторонников КС составляли середняки, 9,7 % - бедняки;
в западных районах 66 % - середняки и бедняки161. К тому же за КС
высказывалось довольно много работников советского аппарата, пар¬
тийцы и комсомольцы (см. табл. 4.3)162.

Таблица 4.4
Состав участников выступлений за крестьянские союзы на Украине, январь-май
1927 г.
Кулаки и зажиточные
80 чел.
41,4%
Середняки
61 чел.
31,6%
Бедняки
22 чел.
11,4%
Прочие
30 чел.
15,6%
Источник. Информсводка№ 16 ЦК КП(6)У, 6 мая 1927 г.: ГА РФ. Ф. 374.
Оп. 27. Д. 1211. Л. 137.
Подытожим: требования создания КС исходили от всех слоев
общества163. Зажиточные крестьяне и середняки выступали в первых
рядах, бедняки следовали за ними.
Что касается географии, выступления за КС имели место по все¬
му СССР, включая Дальний Восток. Информационный отдел ЦК
ВКП(б) докладывал: «Нет ни одного района, где бы требование не вы¬
двигалось»164. Наибольшую активность проявляли центр и Украина.
Судя по этим данным, движение за КС охватывало все слои деревни
и все территории страны.
Таблица 45
Географическое распространение движения за КС (число выступлений)
Районы
1924
1925
1926
1927
Всего с 1 января 1924 -
до 1 января 1928
Центральный
34
210
578
857
1 679
Северо-Запад
4
25
99
97
225
Запад
29
65
90
117
301
Украина
1
50
338
478
867
Крым
2
4
22
65
93
Северный Кавказ
9
93
279
274
655
Поволжье
39
43
123
125
330
Урал
6
8
20
48
82
Сибирь
7
29
97
151
284
Дальний Восток
8
16
30
100
154
Всего
139
543
1 676
2312
4 670
Источник: Из докладной записки информотдела ОГПУ об антисоветских
проявлениях в деревне за 1925-1927 гг. // Советская деревня глазами ВЧК-
ОГПУ-НКВД.Т. 2. С. 631.
С 1924 по 1927 г. ОГПУ зафиксировало от 3 000 до 4 670 публич¬
ных выступлений165 в различных формах. Например, 30 % случаев
агитации за КС происходили в 1926 г. на официальных собраниях
и съездах, в 1927 г. - 42 %166. Самыми распространенными форма¬
174

ми такой агитации являлись частные разговоры и неофициальные
высказывания отдельных лиц: в 1926 г. в подобном были замечены
2 207 чел., в 1927 г. - 2 844167. ОГПУ приводит и ряд случаев при¬
нятия резолюций с требованием КС: 8 - в 1926 г., 10 - в 1927 г. Еще
одна форма выступлений за КС - письма с требованием их создания
в органы печати, например в «Крестьянскую газету», и властям168.
Попытки организации КС
Движение существовало в основном в виде дискурса в обще¬
ственном мнении, но сегодня известно и о некоторых попытках ор¬
ганизовать КС на практике, предпринимавшихся крестьянами, ин¬
теллигенцией или студентами. В 1926-1927 гг. из 1 992 различных
«кулацких группировок» 28 агитировали за КС169. Как докладывали
в Кремль органы безопасности, в 1923-1924 гг. в Крыму, на Волыни
и в Одесской области существовал ряд групп такого рода. В 1925 г.
бывшие эсеры учредили в Пятигорске Юго-Восточный комитет кре¬
стьян, который имел связи и членов в Кубанском и Ставропольском
округах. В сибирском селе Кускун Красноярского округа 14 кулаков
и середняков в 1928 г. организовали группу и активно отстаивали
свои «антисоветские», по определению чекистов, интересы на всех
сельских собраниях. Кубанские студенты в Киевском институте на¬
родного образования основали «Украинское крестьянское объедине¬
ние» с целью создания политической партии. Это объединение, с чет¬
ко сформулированной программой, заявляло о намерении защищать
интересы украинских крестьян, потому что «на деле они отрезаны от
участия в управлении». Студенты рассматривали себя как посредни¬
ков между городом и деревней, особенно во время летних каникул.
В качестве методов они предлагали агитацию на выборах и издание
газеты. ОГПУ ликвидировало их организацию в 1926 г.170
В 1925-1927 гг. в Харькове существовала националистическая
Украинская мужицкая партия, состоявшая в основном из интелли¬
генции. Она имела подробно разработанную программу, 6 комиссий,
свою биржу труда и широкие связи с деревней, в ее ряды вступали
даже рабочие. В 1926-1927 гг. в территориальном полку 30-й диви¬
зии в Запорожье был организован «Отряд освобождения крестьян».
Он наладил связи с крестьянами через демобилизованных солдат,
выпускал листовки и, как утверждали чекисты, намеревался поднять
восстания в Запорожском и Днепропетровском округах. Осенью
1925 г. в Мелекесском уезде Самарской губернии возникла «Группа
крестьян-социалистов» под предводительством бывшего анархиста,
которая открыто вела агитацию за КС на крестьянских собраниях.
175

Она ставила следующие цели: «1. Потребовать от ВКП(б) прекра¬
щения гнусной политики расслоения деревни; 2. Существующую
сельскохозяйственную кооперацию обратить в профессиональные
организации крестьян, с правами профсоюзов городской промыш¬
ленности»171. Группа передала в ЦК РКП(б) резолюцию о дискри¬
минации крестьянства, требуя обсудить ее на XV съезде партии.
В сентябре 1929 г., по данным органов безопасности, еще один кре¬
стьянский союз в Ростове-на-Дону (Союз хлеборобов) собирался
устроить восстание с помощью сети своих ячеек в деревнях и армей¬
ских частях, а затем создать крестьянское демократическое прави¬
тельство. В манифесте союза говорилось, что сталинское руковод¬
ство и ОГПУ зажимают единоличников ради колхозной системы, тем
самым губя сельское хозяйство и вызывая голод. Чтобы противосто¬
ять власти, манифест призывал сельчан объединиться и организовать
ячейки Крестьянского союза в каждом селе, в каждой воинской части,
на предприятиях и в учреждениях. Лозунги выдвигались в первую
очередь политические: равноправие крестьян и рабочих, свобода ве¬
роисповедания, слова, печати и собраний. За ними следовали эконо¬
мические задачи: прекращение коллективизации и принудительных
хлебозаготовок, свобода частной и внешней торговли172.
Хотя склонность к восстанию могла быть приписана этим орга¬
низациям чекистами, авторы отчетов ОГПУ, по-видимому, исполь¬
зовали при их составлении действительные документы крестсоюзов.
В пользу этого говорят язык цитат (например, «гнусная политика
расслоения деревни», «зажим единоличников»), а также непротиво¬
речивость отчетов ОГПУ и других источников альтернативного про¬
исхождения, таких, как письма в газеты.
Все перечисленные выше группы функционировали недолго и
были ликвидированы ОГПУ.
Талды-Курганский КС
Исключение составил Союз хлеборобов в селе Гавриловка
Джетысуйской губернии (Казахстан), который действовал целых три
года173. После нескольких попыток создать КС в 1923 г. русские каза¬
ки, наконец, организовали его в июле 1924 г. под формальной выве¬
ской «земобщества». В его руководство вошли в основном зажиточ¬
ные крестьяне. Земобществу удалось добиться своего места в системе
местной власти: оно состояло в официальной переписке с партийны¬
ми, советскими и кооперативными организациями, которые адресо¬
вали свои отношения «в Союз Хлеборобов Талды-Кургана». Более
того, в августе 1924 г. на его собрания приглашали с докладами пред¬
176

ставителей уездного совета и укома партии. Это было своего рода
признанием полномочий союза.
Поначалу его деятельность сосредоточилась на проблеме земле¬
устройства, но постепенно его стал интересовать более широкий круг
вопросов, включая политические: устройство школьного дела и на¬
правление образовательных программ, участие в политических кам¬
паниях, например сбор средств для советской авиации, и даже вопро¬
сы административного деления территории. Стимулом к действиям
служили противостояние с местным советом и сопротивление попыт¬
кам партийного начальства изменить статус Гавриловки, превратив
ее в город Талды-Курган, что позволяло местным бюрократам увели¬
чить собственную власть и финансовые возможности. Жителям де¬
ревни это, напротив, казалось невыгодным, поскольку правила зем¬
ле- и водопользования в городе и на селе различались. Вдобавок при
изменении статуса земобщество теряло участки земли, и ряд зданий
передавался общественным и государственным организациям.
В результате конфликта уездное начальство в октябре 1924 г. рас¬
пустило союз как антисоветскую организацию. Его руководитель
Воробьев был арестован. Но в марте 1925 г., когда приехала земель¬
ная комиссия, союз сплотился вновь. Во-первых, он потребовал воз¬
местить освобожденному Воробьеву убытки, понесенные за время
пребывания в тюрьме. Во-вторых, местные жители бойкотировали
выборы в горсовет. Многие меры советских и партийных органов
встречали довольно успешное противодействие со стороны союза. Он
добивался двух целей: сохранить за Гавриловкой статус села и высе¬
лить мигрантов (так называемых иногородних), которые поселились
на казачьих землях в 1919 г., после того как советское правительство
депортировало казаков.
Главной проблемой оставалось землеустройство. Осенью 1925 г.
два представителя союза - Маньков и Дядьков - отстаивали сель¬
ский статус Гавриловки на уездной конференции, затем в Москве
(апеллируя к ВЦИК) и, наконец, в столице Казахской АССР Кзыл-
Орде, где, в конце концов, добились успеха: в марте 1926 г. казах¬
ский ЦИК вернул Гавриловке статус села. Горсовет сопротивлялся,
однако союз получил поддержку сельского схода и в итоге победил.
Реальная власть оказалась теперь в руках КС. Как признавали анали¬
тики из ОГПУ, «кулаки, руководившие обществом, сумели за корот¬
кое время... завоевать авторитет у бедняков и середняков»174, которые
в дискуссиях внутри союза часто поддерживали кулацкое руковод¬
ство; правда, проект высылки «иногородних» большинства не собрал.
> Сохранившиеся протоколы КС показывают, что он не противо¬
речил принципам и ценностям советского государства. Например,
177

он призывал школьных учителей воспитывать учащихся в духе ком¬
мунизма, а всех крестьян-патриотов - вступать в Общество друзей
авиации. Там обсуждались и дела общегосударственного уровня:
например, подсчитывались потери крестьян в гражданскую войну и
выдвигались требования возмещения убытков к зарубежной и рос¬
сийской буржуазии, на которую возлагалась вина в нанесении уро¬
на крестьянскому хозяйству. Кроме того, КС требовал изменить
территориально-административную принадлежность Гавриловки.
В августе 1926 г. он принял решение: «В силу постепенного упадка
нашего сельского хозяйства... ходатайствовать перед ВЦИК о присо¬
единении нас к европейской отдельной административной единице.
Подписуемся 60 чел.»175.
В последних случаях КС претендовал на то, чтобы представлять
интересы крестьян на государственном уровне. Но центральные
власти не желали вступать в диалог с независимой организацией.
Естественно, такой активный КС серьезно раздражал местное на¬
чальство своей успешной конкуренцией со слабой партийной орга¬
низацией и советом. В конце 1926 г. уездный комитет партии все-таки
закрыл Талды-Курганский союз хлеборобов. На заседании укома, по¬
сле доклада ОГПУ, было сделано заключение: «Земобгцество Союз
хлеборобов Талды-Кургана являлось политической организацией
местного крестьянства, главным образом зажиточного элемента...
Правление земобщества поддерживалось всеми социальными сло¬
ями селения Гавриловка, изолируя влияние партии на бедноту и
середняков. Оно присвоило себе право органа местной власти, вы¬
ставляя от имени местного крестьянства требования о выделении
Гавриловки в отдельную административную единицу... и передачи в
ведение земобщества земельных наделов, занятых общественными и
государственными организациями... Влияние партии в этом составе
полностью не обеспечено»176.
Документы умалчивают об арестах, вполне возможных в дальней¬
шем ввиду участия в деле ОГПУ. Но, тем не менее, история функ¬
ционирования КС в Талды-Кургане в 1924-1926 гг. стала примером
практической реализации замысла крестьян создать организацию,
которая боролась бы за их интересы на всех уровнях властной иерар¬
хии вплоть до общегосударственного.
Репрессии против КС
Довольно долгий срок жизни Талды-Курганского КС - исключе¬
ние: обычно поползновения организовать что-либо подобное почти
сразу же пресекались ОГПУ. Поэтому зачастую КС функционирова¬
178

ли полулегально под прикрытием легальных учреждений - кружков
взаимопомощи или сельскохозяйственных обществ'77. Например,
жители станицы Новотитаровская Кубанского округа с 1922 г. до¬
бивались от местных властей разрешения на создание Союза трудя¬
щихся крестьян для улучшения своего хозяйства. Им неизменно от¬
казывали. Наконец, в 1926 г. они объявили об основании кооператива
«Новый быт» с целью развития передового сельского хозяйства на
базе новых технологий178. ОГПУ называло такие организации «сур¬
рогатами КС». Некоторые из них собирали членские взносы и орга¬
низовывали кассы взаимопомощи, которые выдавали нуждающимся
беспроцентные ссуды179.
Как считает Теодор Шанин, слабость политической активности
крестьян проистекает из их неспособности к самоорганизации и
требует какого-либо руководства извне. Преодолевая эту слабость,
предпринимался ряд попыток учредить центральный орган, коорди¬
нирующий местные КС, но подобные органы были гораздо уязвимее
для полицейских репрессий, чем локальные структуры, и мгновенно
уничтожались. Среди организаций, претендующих на статус коорди¬
нирующих, можно назвать Юго-Восточный комитет в Кубанском и
Ставропольском округах в 1925 г.; Украинское крестьянское объеди¬
нение и Украинскую мужицкую партию в Харькове, ликвидирован¬
ные ОГПУ в 1926-1927 гг.; группу Головко и Щадилова в свеклович¬
ной кооперации на Украине в 1927 г.; Союз самозащиты крестьянства
в Подмосковье (1927-1928 гг.); Революционный союз трудовой кре¬
стьянской молодежи, основанный московскими и ленинградски¬
ми студентами и располагавший связями в Брянской и Рязанской
губерниях180.
Об	одной такой группе мы знаем больше. В марте 1927 г. ОГПУ
ликвидировало инициативную группу по созданию Всероссийского
крестьянского союза из шести человек, организованную в Москве
Л. И. Батаем и Н. А. Малиновским. Помимо Малиновского, челове¬
ка зрелого, бывшего народника 1870-х гг., все ее члены не так давно
окончили Московский университет, работали учителями или библио¬
текарями. Программа и устав КС, одобренные знаменитыми стары¬
ми народниками В. Н. Фигнер и М. Ф. Фроленко, были уничтожены
перед арестом группы. ОГПУ конфисковало ряд других документов:
доклад Батая о профсоюзах и его записку, характеризовавшую груп¬
пу как кружок земского типа с целью создать крестьянский союз и
«помочь [деревне] выбраться на широкую дорогу нормального здоро¬
вого экономического и культурного прогресса»181, а также «добиться
осуществления народовластия и созыва всенародного законодатель¬
ного собрания на основе всеобщего голосования»182. Среди сохранив¬
179

шихся документов - анкета из 132 вопросов, составленная Батаем,
с подробными инструкциями по обследованию текущей ситуации
в деревне, которая напоминала земские и советские статистические
исследования183. В ходе обследования предполагалось формировать
сеть активистов. Группа планировала образование сельских КС на
основе существующей сети кооперативов с дальнейшим их проник¬
новением в местные советы. По словам Г. Г. Ягоды и Т. Д. Дерибаса,
на допросах выяснилось, что КС предназначались для свержения со¬
ветской власти путем вооруженного восстания. В отсутствие текста
программы следует относиться к этому утверждению, достаточно
ритуальному, как мы могли уже заметить, с изрядной долей скепси¬
са, поскольку оно противоречит всем имеющимся документам - в
частности, продуманной и обоснованной тактике создания сети КС
сугубо легальными способами, посредством кооперативов и опросов.
Дополнительное свидетельство в пользу мирных методов (пропаган¬
ды и организации кружков) обнаруживается в сохранившемся докла¬
де, посвященном профсоюзам, с которым Батай выступил на одном
из собраний группы: «При трудностях борьбы с коммунистической]
организацией] при наличии колоссального шпионажа [имеется в
виду полицейский надзор за населением. - О. В.], - в больших серьез¬
ных делах (выборах и пр.) применять после предварительной подго¬
товки метод пассивного сопротивления как наиболее разительный
и жизненный при недостаточной организованности пролетариата с
наиболее эффектными результатами»184. Отсюда можно сделать вы¬
вод, что группа Батая - Малиновского (1925-1927 гг.) преследовала
цель создания сети местных КС, видимо по образцу городских про¬
фессиональных союзов, для содействия эффективному развитию де¬
ревни. В будущем она предусматривала тесное сотрудничество КС со
свободными профсоюзами в городе.
Итак, центральные организации О ГПУ быстро уничтожало. Если
факты относительно местных КС, упомянутые в документах ОГПУ,
поддаются перепроверке по источникам разного происхождения -
письмам в газеты, партийным материалам, - то о вышеупомянутых
попытках формирования центральных органов мы знаем исключи¬
тельно из двух докладов ОГПУ с приложением копий доклада и ан¬
кеты, подготовленных для руководства страны. Интерпретировать их
надо осторожно ввиду уже упомянутой практики данного ведомства
фабриковать дела, дабы упредить потенциальных врагов и проде¬
монстрировать свою эффективность. Тем не менее наличие подоб¬
ных попыток организации представляется весьма правдоподобным
и не противоречит логике развития движения: низовая активность
естественно продуцировала координирующий орган. Студенты, ин¬
180

теллигенты, работники среднего уровня улавливали настроения
снизу. К тому же язык прилагаемых доклада Батая и анкеты отлича¬
ется лингвистически от плодов творчества аналитиков ОГПУ и го¬
ворит в пользу аутентичности документов и, соответственно, самой
организации КС. При благоприятных условиях массовое движение
могло увенчаться организационным оформлением. Но это было эф¬
фективно предотвращено репрессиями. В борьбе с независимыми
крестьянскими организациями ОГПУ пользовалось такими метода¬
ми, как аресты, слежка, вербовка их членов и разложение изнутри185.
Наряду с другими более общими факторами — такими, как разно¬
образие местных и социальных интересов, трудности коммуникации,
организационная слабость, отсутствие руководства и координации, -
репрессии ОГПУ являлись главной причиной провала движения за
Крестьянский союз.
«Трудовая крестьянская партия»
*
' Материалы о движении за КС проливают свет на загадочное дело
«Трудовой крестьянской партии» (ТКП), придуманное в недрах
ОГПУ в июле 1930 г., чтобы, как мы теперь понимаем, символиче¬
ски подавить всякие попытки крестьян к самоорганизации. Целью
намечавшегося показательного процесса по делу ТКП (параллельно
с процессом «Промпартии») являлось идеологическое оправдание
сталинской аграрной политики. В числе 1 296 чел. были арестованы
и обвинены в продвижении стратегии сбалансированного индустри¬
ального и сельскохозяйственного развития знаменитые экономисты-
аграрии Н. Д. Кондратьев и А. В. Чаянов. Однако, поскольку обви¬
няемые не шли на сотрудничество со следствием, а международное
научное сообщество, в том числе А. Эйнштейн, М. Планк, Г. Манн,
выразило протест, показательный процесс так и не состоялся.
Арестованных экономистов отправили в лагеря и в 1937-1938 гг.
расстреляли186. То же самое происходило на Украине. Политбюро
КП(б)У предложило главе местного ОГПУ В. А. Балицкому под¬
готовить несколько «громких» процессов над аграрниками. В янва¬
ре-феврале 1930 г. за членство во «вредительской» контрреволюци¬
онной Мужицкой партии арестовали 46 чел. 1 июня чрезвычайная
сессия Верховного суда УССР приговорила их к заключению, но в
мае 1931 г. их дело закрыли187. Всего к сентябрю 1931 г. по делу укра¬
инской «Трудовой крестьянской партии» были осуждены 143 чел.
Сфабрикованные ОГПУ дела касались ученых-аграриев и отражали
как сталинский страх перед враждебно настроенным крестьянством,
так и его недоверие к интеллигенции, но в данном случае ученые не

имели ничего общего с реальным массовым движением за КС, кото¬
рое распаляло воображение Сталина.
Позиции Ленина и Сталина
Предполагаемые процессы логически вытекали из отношения
большевиков к идее крестьянской политической организации. У нас
есть важные свидетельства мнений руководителей на данную тему,
относящиеся к 1921 г., когда идея КС несколько раз дискутировалась
на партийном Олимпе. Впервые Оргбюро ЦК РКП(б) обсудило и от¬
вергло возможность легализации КС 31 марта188. Затем в мае-июне
заместитель наркома земледелия В. В. Осинский (Оболенский) на¬
писал в ЦК письмо, предлагая организовать Крестьянский союз в
рамках советской системы. По словам В. П. Данилова, хотя Ленин с
ним соглашался, советуя «несколько мер более осторожных, подго¬
товляющих к этому», предложение снова было отклонено большин¬
ством ЦК. В ходе прений М. И. Калинин (которого многие крестьяне,
как ни парадоксально, считали своим защитником) сказал, что по¬
добная организация объединит кулаков и их «приспешников», а это
«противоречит интересам коммунизма». Е. М. Ярославский выражал
опасение, что крестьянская организация будет конкурировать с ком¬
мунистической партией189. Бухарин тоже выступал против легали¬
зации КС: «Если бы в крестьянстве выросла другая партия против
коммунистической партии... она будет организовывать и усиливать
как раз его [крестьянина] уклоны в сторону буржуазии»190. В декабре
1921 г. пленум ЦК опять обсуждал и отклонил эту идею. Перед лицом
массового движения в середине 1920-х гг. Сталину пришлось еще раз
разъяснить позицию большевистского правительства на пленуме ЦК
в 1928 г.: «Крестьяне, поощряемые кулаками... могут потребовать от
нас свободу организации “крестьянского союза”... Но тогда нам при¬
шлось бы объявить свободу политических партий и заложить основы
для буржуазной демократии»191. Подобный исход никак не устраивал
коммунистическую партию, установившую диктатуру пролетариата.
Стремясь к тотальному контролю, большевики не могли допустить
никакой независимой гражданской активности.
ОГПУ последовательно вело борьбу с попытками организацион¬
ного оформления КС, в первую очередь методами подавления, но не
только: в отношении агитации за КС рекомендовалось «применять
исключительно методы разъяснения (через парторганы, не допуская,
однако, массовых кампаний) и разложения, в частности путем завер-
бования соответствующих объектов...»192. Помимо арестов, слежки и
инфильтрации, проводимых ОГПУ, местные партийные комитеты
182

пытались решить проблему своими средствами. Им как минимум
приходилось отвечать на многочисленные вопросы крестьян. В 1926 г.
Северо-Кавказский и Запорожский крайкомы разослали на места
секретное письмо «О крестьянском союзе. Список возражений»193,
призванное снабдить местных партийных организаторов аргумента¬
ми против КС. Эти секретные письма, а также специальные плену¬
мы, организованные в Саратовской, Ставропольской и Воронежской
губерниях в конце 1926 г., вооружили партийных работников на
местах риторическими доводами против КС: основная суть их за¬
ключалась в том, что необходимые институты для крестьянства уже
созданы в форме советов и кооперативов, с помощью которых кре¬
стьяне и должны отстаивать свои интересы. Местным функционерам
советовали бороться с КС через «активизацию советов, кооперати¬
вов, кредитных ассоциаций, улучшение снабжения местных магази¬
нов товарами, а также усилением репрессий против зачинщиков» и
замалчиванием любой информации о КС, чтобы не допускать про¬
паганды и разрастания движения194. Но, как мы видим из частного
письма, партийная демагогия не удовлетворяла деревню: «Если кре¬
стьяне начинают говорить о создании КС, то коммунисты говорят,
что у вас есть кооперативы, кресткомы и прочие организации, вот это
и есть ваш крестьянский союз, и объединяйтесь вокруг них, а что они
нам дают? Давай везде вклады да взносы, а польза от этих организа¬
ций только голытьбе, а нашему брату - шиш»195.
Другим агитационным методом «преодоления противоречий меж¬
ду городом и деревней» служила кампания так называемого рабочего
шефства в рамках «смычки»: устройство изб-читален, театральных
представлений, лекций для просвещения сельчан196. Иногда местные
парткомы организовывали экскурсии на заводы и фабрики, знакомя
крестьян с условиями труда рабочих, чтобы сбить волну зависти к
горожанам. Во время одной из таких экскурсий на шахты в одно¬
именном городе крестьяне имели возможность собственными гла¬
зами увидеть, что «жизнь шахтера тяжела, как у каторжника»197.
Впрочем, несмотря на шумиху в печати, формальная кампания шеф¬
ства принесла мало реальных плодов.
В конечном счете движение за КС в 1920-е гг. не переросло в соз¬
дание полноценного политического института. Оставаясь главным
образом на уровне дискурса, оно, тем не менее, свидетельствовало о
возникновении у российского крестьянства ростков самосознания,
свойственного модерну. Как подчеркнул Янни Коцонис: «Вместо
того чтобы оценивать, чего не было достигнуто, и делать вывод, что
Россия еще не вступила в современность, нужно отметить тот важ¬
ный факт, что исторические акторы вели диалог в терминах модер¬

на и на этом основании могут быть рассмотрены как действующие в
рамках современности»198.
Заключение
Как показывают документы, для всего периода 1920-х гг. харак¬
терно стихийное движение за КС во всех слоях деревни и географи¬
ческих регионах. Протестуя против большевистской политики эко¬
номической эксплуатации и политической дискриминации, наиболее
активные и предприимчивые крестьяне выступали за Крестьянский
союз. Движение, возобновившееся в 1917 г. как легальное и умерен¬
ное, в гражданскую войну и после нее радикализировалось из-за по¬
литической дискриминации крестьянства. Поскольку диктаторский
режим не позволял крестьянскому классу получить свою долю в си¬
стеме управления, движение за Крестьянский союз, в конце концов,
стало символическим центром сопротивления.
Неискренние попытки государства интегрировать сельский мир в
советское политическое пространство на условиях большевиков про¬
валились; крестьяне называли «смычку» «размычкой». Движение за
КС продолжалось до 1929 г. и сошло на нет только после разрушения
класса как такового в ходе коллективизации и раскулачивания. Тем
не менее в 1936 г., во время всенародного обсуждения новой консти¬
туции, некоторые крестьяне вновь возвращались к мысли о союзе,
заявляя, что надо «дать право всему колхозному и единоличному
крестьянству организовать непосредственный Крестьянский союз
при каждом сельсовете и каковой бы непосредственно сносился во
всех нуждах и пояснениях с центральными земельными управлени¬
ями», так как сельсоветы и правления колхозов не заинтересованы в
улучшении жизни крестьян199. Возвращаясь к старым обидам и сче¬
там, дебаты 1936 г. сосредоточились на проблеме неравенства между
рабочими и крестьянами: «Почему у нас в СССР получилось, что два
класса - один освобожденный, а другой угнетенный? От нас государ¬
ство покупает все дешево, а нам продает дорого... Мы все трудящиеся,
как рабочие и служащие и колхозники - колхозник тоже человек, ему
требуется также хорошее питание»200. Требуя равенства, крестьяне
ссылались на раздел конституции под названием «Права и обязан¬
ности граждан» - в ходе обсуждения 53 % всех замечаний пришлись
только на него. Идея Крестьянского союза имела глубокие корни в
пробудившемся крестьянском сознании.
Национальная мобилизация в годы войны и революции, просве¬
тительские усилия большевиков наряду с их социалистической ри¬
торикой, иллюзии, вызванные нэпом, послужили толчком к поиску
184

идентичности и развитию гражданского чувства среди крестьянства.
Движение за КС показало, что нарождающееся политическое созна¬
ние пустило корни в предприимчивой, активной части жителей де¬
ревни. Значительное число российских крестьян переставали быть
просто толпой сельскохозяйственных работников, а превращались в
граждан и политических акторов, которые быстро учились артику¬
лировать свои интересы в политических терминах и требовали подо¬
бающего места в системе властных отношений. Хотя в большинстве
своем российское крестьянство оставалось традиционным, по край¬
ней мере, слой активных крестьян обладал потенциалом для модерни¬
зации, который при благоприятных условиях мог бы реализоваться.
История движения за Крестьянский союз в 1920-е гг. предостав¬
ляет новые свидетельства в пользу нового течения в историографии
последнего десятилетия, которое развенчивает привычный образ
крестьянства, обладающего якобы сравнительно низким уровнем
классового сознания, политически слабого и пассивного. Так же как
в 1905 г., когда крестьянство продемонстрировало активное и гиб¬
кое политическое взаимодействие с внешним миром, способность
организоваться как класс и отзывчивость вместо отчужденности, в
1920-е гг. оно снова доказало, что может действовать как осознающий
себя класс. Мы видим это в целенаправленных попытках крестьян
использовать местные советы в своих целях, в самом оппозицион¬
ном движении за КС и в сопротивлении коллективизации позднее.
Рассматриваемое властями как угроза и оппозиция, движение во
многом подтолкнуло их к решению начать коллективизацию.

5.	КРИЗИС ВЕРЫ: РЕАКЦИЯ НАСЕЛЕНИЯ
НА 10-ЛЕТИЕ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
В январе 1928 г. Л. Н. Бондаренко, селькор из поселка Южный
Харьковского округа, в письме в «Крестьянскую газету» изложил
свой пессимистический взгляд на строительство социализма: «Наше
строительство социализма имеет сходство со строительством китай¬
ской стены, которая энергии поглотила много, а толку в ней никако¬
го. Это сравнение не мое лично, а возникло и странствует в публике...
Насильственное проведение социализма при посредстве малограмот¬
ных чиновников, ищущих личной выгоды, не может осуществиться
никогда... Десятилетний опыт показал, что то, что делается теперь,
неосуществимо... У нас капиталистов нет, помещиков нет, а... экс¬
плуататором является правительство, захватившее в свои руки все
государственное имущество и орудующее им безответственно, край¬
не бесхозяйственно... оправдывая свою неспособность вести дело и
сваливая на посторонние причины, которые якобы стоят вне нашей
доброй воли». Он выдвигал три возможных объяснения поражения
социализма: «Либо теория социализма умозрительна, практически
неприменима в жизни, либо те люди, которые кричат о строитель¬
стве социализма, не способны претворить его в жизнь (как я скло¬
нен думать), либо, наконец, много размножилось вредителей, вроде
шахтинцев...»1
Столь резкая критика была типичным откликом на пышное офи¬
циальное празднование десятилетия революции, в ходе которого без¬
мерно превозносились достижения социализма. В данной главе эти
торжества рассматриваются не столько как мобилизационная кампа¬
ния или ритуал, сколько с точки зрения оценки рабочими и крестья¬
нами свершений советской власти в контексте их чаяний и обещаний
революции. Реакция народа на официальную кампанию обнаружила
кризис веры у поколения, которое, очарованное мечтаниями о социа¬
лизме, своими руками эту революцию совершило.
Ожидание чуда социализма
В начале XX в. ожидание социалистического чуда в революци¬
онной России являлось неотъемлемой частью глобального подъема
186

утопических надежд и веры в прогресс2. Люди во всем мире уверо¬
вали, что социальный и технический прогресс способен победить не¬
совершенства и несправедливость человеческих сообществ. Свобода
и справедливость казались вполне достижимы для государств и
обществ, построенных на новых рациональных принципах. Идея
возможности преобразования мира человеком характерна для миро¬
воззрения эпохи модерна3. Надежда Мандельштам, современница, с
большой проницательностью описывала новый интеллектуальный
климат: «Жажда органического строя и одной идеи, которая лежала
бы в основе миропонимания и всей деятельности, терзала людей в
конце прошлого и в начале этого века»4.
Вера в социальный прогресс, берущая начало в трудах француз¬
ских философов Просвещения XVIII в. и развитая социальными
мыслителями XIX в., стала своего рода светской религией. В этом ка¬
честве она служила хорошим утешением человечеству, разочаровав¬
шемуся в традиционной религии и переживавшему экзистенциаль¬
ный кризис модерна. Философы XX в. утверждали, что современное
общество, «в отличие от любой прежней культуры, живет будущим, а
не прошлым»5. Главным в сплочении общества, подчеркивал Ортега-
и-Гассет, является не столько общее прошлое и совместный опыт на¬
стоящего, сколько общее будущее: «Не то, чем мы были вчера, а то,
что мы собираемся сделать завтра, объединяет нас в государство...
Суть нации... план совместного участия в общем замысле и... сплоче¬
ние увлеченных замыслом людей»6.
Увлеченность будущим была особенно сильна в модернизирую¬
щейся России, где традиционные крестьянские верования в «страну
обетованную» и рай на земле7 подкреплялись новыми обещаниями
социалистов и техническими достижениями XX в. Успех футуризма
и авангарда в искусстве, научной фантастики в литературе, социали¬
стических идей на русской почве отражал культурную ориентацию
национальной интеллигенции на будущее, прогресс и даже утопию.
После 1917 г. объединяющий большевистский проект «светлого бу¬
дущего», направленный на строительство социализма, в значитель¬
ной мере отвечал массовым ожиданиям чудесного преображения
мира.
Показателен в данном отношении расцвет научной фантастики в
1920-е гг.: в Советской России тогда вышло около 400 отечественных
и зарубежных произведений этого жанра. Советскую фантастику от
западной отличал чрезвычайно оптимистический взгляд в завтраш¬
ний день8. Специальная рубрика «Будущее» существовала во всех
советских библиотечных каталогах. 70 % московских читателей-ра-
бочих брали фантастическую литературу, и лишь 10 % спрашивали
187

политические книги9. Мечты давали иллюзорное утешение посреди
тяжелых и безрадостных будней, как показывает просьба крестьян
к писателям в 1920-е гг.: «Вы загляните немного вперед, обрадуйте
нас. Когда приезжают к нам хорошие ораторы, которые описывают
будущий социализм, невольно поднимается дух»10. И К. В. Чистов, и
Р. Стайте истолковывают подобное утопическое мышление как кос¬
венное выражение социального протеста. Мечтая о лучшей жизни,
люди, пусть бессознательно, возражали против реальных жизнен¬
ных условий. При такой нацеленности в будущее настоящее имело
ценность лишь постольку, поскольку в данный момент подготавли¬
валось будущее, но не само по себе. Очень разные характеры - про¬
стой рабочий Андрей Аржиловский и утонченная интеллектуалка
Надежда Мандельштам, оба скептически настроенные по отношению
к социализму, комментировали эту устремленность в будущее в сво¬
их записях. Первый: «То, что с нами здесь происходит, как-то не по¬
хоже на настоящую жизнь: мы как будто все время чего-то ждем...»
Вторая: «Будущее - оно поглощает сейчас настоящее. Им и живем.
И это очень плохо. А хуже всего ждать. Это самая вредная форма
жизни»11. Для последующих поколений советских людей стало обыч¬
ным восприятие своей жизни как черновика для какой-то настоящей
грядущей судьбы. Сколь часто можно было услышать от них: «Я-то -
ладно, как-нибудь, лишь бы детям жилось лучше». Новое поколение
советских людей, в отличие от тех, кто опирался на прошлое, «видело
опору перед собой, в перспективе». Послереволюционное общество,
отметил М. Хильдермайер, жило словно взаймы: недостатки и труд¬
ности настоящего оправдывались обещанием будущего процветания
и «золотого века». В этом видит немецкий исследователь ключевую
мотивацию возможностей советского общества12.
Ожидание социализма: динамика и фазы
Мы можем проследить несколько фаз ожидания социализма, чере¬
ду спадов и подъемов в коллективных представлениях россиян после
революции. Ричард Стайте назвал господствовавшую в революци¬
онной России атмосферу утопизмом. Уже Февральская революция
1917 г. породила «всплеск милленаристских надежд». Временное пра¬
вительство получило сотни приветствий от крестьян, многие из них,
используя религиозную фразеологию, призывали его вести Россию
по пути правды и спасения. Газеты обсуждали пришествие светло¬
го будущего в статьях под заголовками типа «Что такое социализм и
скоро ли он наступит?»13. Октябрьская революция представляла со¬
бой первый рубеж, за которым, в соответствии с ожиданиями масс,
188

должен был начаться чудесный социализм. Доверчивая толпа, вни¬
мая легкомысленным обещаниям революционных лидеров, полагала,
будто новая жизнь наступит сейчас же. Большевистская пропаган¬
да и нарком просвещения А. В. Луначарский «рисовали социализм
как немедленное торжество общности и веры». Собственно, и Ленин
считал, что национализация промышленности и земли вкупе с элек¬
трификацией мгновенно преобразят страну. Всеобщий оптимизм
транслировали писатели и поэты - Алексей Гастев, Илья Эренбург,
Владимир Маяковский, Александр Блок14.
Сопровождавший революцию милленаризм воплощался не толь¬
ко в пропаганде и ритуалах, но и в экономической политике, которая
приобрела форму военного коммунизма. Эта политика внесла в по¬
вседневную жизнь коммунистические элементы: добровольный бес¬
платный труд, распределение продуктов и товаров, бесплатное жилье,
почту, транспорт и т. д. Взгляд на социализм как дело ближайшего
будущего разделяли и руководители, и подданные. Эмансипации и
«спасения» ждали сразу после революции и отстранения эксплуата¬
торов от власти. Крестьянин села Злотниково Новосибирского рай¬
она А. М. Ганчевич вспоминал о тех временах: «Председателем сель¬
совета выбрали Комеда Тимофея. Это был глупый мужик. Расставил
рога и давай переть на живой народ... Он сразу хотел завернуть “боль¬
шую коммунизму”»15. Горожане из романа Платонова «Чевенгур»
(1929) думали, что коммунизм наступит на следующий день после
уничтожения местной буржуазии16. Разумеется, эти наивные надеж¬
ды были обречены.
Первым разочарованием для людей стала гражданская война.
В конце 1918 г. авторы анонимных писем Ленину в ужасе восклица¬
ли: «Если бы вы только видели всю бездну горя, отчаяния, людской
злобы и слез, которые сейчас затопили нашу несчастную Россию, вы
бы отказались от социализма». «Товарищи Троцкий и Ленин, мы все
пролетарии петроградских фабрик и заводов от вас отделяемся... Мы
все единогласно стояли за советскую власть, пока ее не испытали. Но
когда посмотрели порядки советской власти, то проклинаем совет¬
скую власть и того, кто ею командует»17.
С развалом экономики в хаосе гражданской войны полный крах
потерпела и воплощенная в виде военного коммунизма идея немед¬
ленного социализма. Разочарование выплеснулось Кронштадтским,
Сибирским и Тамбовским восстаниями 1921 г. Новая экономическая
политика была вынужденным отступлением. Герои платоновского
«Чевенгура» роптали на нэп, выражая нетерпение: «Когда власть-то
брали, на завтрашний день всему земному шару обещали благо, а те¬
перь, ты говоришь, объективные условия нам ходу не дают... Попам
тоже до рая добраться сатана мешал...»
189

Воинствующих коммунистов, видевших в возврате к рынку пре¬
дательство революционных идеалов, нэп поверг в отчаяние, однако
у населения окончание войны и нэповская нормализация породили
всплеск новых надежд: «народ молчал, готовясь жить и благоден¬
ствовать». Интеллектуалы описывали «болезнь ожидания» в нача¬
ле 1920-х гг.: «Жизнь принимает... форму непрерывного ожидания
каких-то лучезарных берегов, которых не было и не будет на нашей
планете...»18 Они продолжали верить, что социализм будет построен
очень скоро или, во всяком случае, еще при их жизни.
Смутные ожидания социализма персонифицировались в образе
революционного вождя. Ленин на многочисленных плакатах и па¬
мятниках простертой рукой указывал в будущее. Ленинский культ
базировался на предвкушении чуда: «Любовь к Ленину у многих
только темная вера измученных и отчаявшихся в чудотворца, та лю¬
бовь, которая ждет чуда, но ничего не делает...»19 Эта вера стала оче¬
видна властям благодаря неожиданно пылкой народной реакции на
смерть Ленина. Надежда Мандельштам писала: «Похороны Ленина
были последним всплеском народной революции... Я видела, что его
популярность создавалась... надеждами, которые возлагал на него
народ». В соответствии с архетипами традиционного сознания (до¬
брый царь и плохие советники) ленинский образ олицетворял веру
народа в обещания революции, а тяготы советской повседневности
связывались с политикой большевиков. Народное ощущение разлада
между идеалом и суровой действительностью подметил поэт Осип
Мандельштам, который сказал, глядя на людей на похоронах: «Они
пришли жаловаться Ленину на большевиков... Напрасная надежда.
Бесполезно...»20
Мирный период нэпа дал некоторую передышку измученному на¬
селению, пытавшемуся осмыслить пережитое. В 1924-1927 гг. люди,
особенно крестьяне, активно спорили о возможности построения
социализма в СССР, выступали с предложениями, критиковали не¬
достатки на местах. Свидетельства народной веры в социализм и ее
угасания предоставляет возросший к середине 1920-х гг. поток писем
от простых людей. Ученые, которые много работали с крестьянскими
письмами, согласны, что примерно в 1926-1927 гг. настроения в на¬
роде изменились, конструктивная критика уступила место пессимиз¬
му и отчаянию21: «За десять лет мирной жизни можно бы было стоять
уже на самом пороге блаженного социализма»22. Сомнения и нетер¬
пение постепенно усиливались. Курский крестьянин Я. М. Рудиков
в письме 1925 г. спрашивал: «Почему наша РКП большевиков... так
далеко отсунула социализм? Пора бы, по-моему, переходить к со¬
циализму, хотя бы частично...»23 На собрании в деревне Богдановка
190

Самарской губернии крестьяне требовали: «Создайте сейчас же со¬
циализм, а если не можете, то, значит, вы, коммунисты, - те же по¬
пы - проповедуете, а ничего не делаете»24. В основе такого нетерпе¬
ния лежали репрезентация большевиками социализма как близкой
перспективы и всеобщая вера в простые решения и возможность раз¬
решения вековых конфликтов с помощью какого-нибудь постановле¬
ния или «волшебного слова».
Официальный образ социализма
К 1927 г. стало ясно, что население и власти понимают социализм
по-разному. Власти пытались легитимировать себя через ассоциа¬
цию с великими целями революции, но народ скоро начал отделять
собственную идею социализма от экономической, социальной и
культурной политики большевиков. Это расхождение выражали вну¬
трипартийные оппозиционеры, которые обвиняли сталинское руко¬
водство в «предательстве революции». Пропагандисты изо всех сил
старались совместить народный идеал с политической практикой -
создать культурное и социальное единство путем насаждения новых
социалистических ценностей.
Ни Маркс, ни Энгельс, ни Ленин не оставили указаний, на что
должен быть похож социализм. В 1918 г. Ленин ответил на вопрос
Бухарина: «Каким будет социализм, когда он получит законченную
форму, мы не знаем. Мы не можем предсказать»25. Марксистская
картина будущего представляла собой воображаемую модель, осно¬
ванную на отрицании капитализма и его пороков: теоретически со¬
циализм это общественная собственность, бесклассовое общество,
политическое и социальное равенство. Не будет никакой эксплуата¬
ции, ни классовой, ни национальной вражды, технический прогресс
станет краеугольным камнем социалистического преобразования
мира26. Соответственно автоматически наступит изобилие. Этот ту¬
манный образ социализма из первой программы партии большеви¬
ков 1902 г. перекочевывал во все последующие редакции программы
с 1919 по 1961 г.
Но это была теория. За неимением ясного официального от¬
вета рядовые граждане задавали вопросы властям. Красноармеец
Г. Подольский, изучив программу ВКП(б) и соответствующие учеб¬
ники, тщетно спрашивал Сталина в своем письме: «Что такое социа¬
лизм?.. Низовая партийная масса должна знать основные перспек¬
тивы работы всей партии». Крестьяне тоже активно обсуждали, что
такое социализм, и обращались в газеты: «Самый важный вопрос, ко¬
торый касается живота и смерти, - это строительство социализма...
191

но о сущности его никто ничего до сих пор в деревне толково и убе-
, дительно не сказал, и население в массе не может даже себе сделать
смутного о нем представления...»27
Народные представления о социализме
Стихийная общественная дискуссия о социалистическом буду¬
щем в 1920-е гг. зачастую отклонялась от официальной пропаганды
и показывает, как слабо официальная идеология интегрировалась в
массовое сознание. Конечно, массовые верования отнюдь не были
синкретичными и единообразными, но мы можем выделить темы, по¬
стоянно повторяющиеся в народном дискурсе.
Начнем с того, что общественная интерпретация социалистиче¬
ской доктрины базировалась на христианской терминологии - обыч¬
ная аллюзия как среди российской, так и среди европейской обще¬
ственности того времени. Постоянной метафорой социалистического
будущего в устах рабочих и крестьян являлся «рай» или «земля обе¬
тованная»: «Я понимаю так, что коммунизм - открытие нового зем¬
ного царства [небесного]»28.
По аналогии с Библией, социалистический рай в народном вооб¬
ражении рисовался царством процветания, братства, любви и равен¬
ства, иногда сочетаясь с мечтой о торжестве над смертью. Библейские
метафоры переплетались с верой в технику, особенно когда «нетлен¬
ное» тело Ленина в Мавзолее продемонстрировало победу над по¬
смертным разложением. Платонов отразил эти народные чаяния в
образе героя романа «Счастливая Москва» Самбикина, изучающего
ч бессмертие и феномен долгожительства в специальном институте.
Прототипом последнего послужил реальный Институт эксперимен¬
тальной медицины, организованный в 1930-х гг., работой которого
интересовался лично Сталин29.
Социализм как общество всеобщей справедливости трактовался
на нижних уровнях социальной иерархии в первую очередь с точ¬
ки зрения равенства, что соответствовало старинным крестьянским
нравственным принципам, воплощенным в таком типе экономики,
как натуральное хозяйство. Крестьяне требовали: «Где равенство?
Где братство? Долой налоги (с крестьян)! Долой жалованье (для ра¬
бочих)! Долой внутри России деньги!.. Рабочий, служи за продукты
и за одежду, а излишки - государству. А я. крестьянин, хлеб отдаю
лишний государству, цибулю, картошку, яйца, масло, только давай
сапоги, шапку, жакет, рубаху, штаны. О це, хлопцы, социализм. Я ду¬
маю - на что жалованье (рабочему)? Восемь часов работай, одежду
получай и продукты получи, а остаток весь в государство для избыт¬
ка... Да здравствует социализм!»30
192

В обществе, терзаемом бедностью и недостатком во всем, люди
рассматривали равенство упрощенно и утилитарно: оно должно было
распространяться на предметы первой необходимости - еду, одежду,
жилье31. Впрочем, требования социального и политического равен¬
ства также четко формулировались в народном сознании - например,
движением за Крестьянский союз.
Однако установившаяся к 1927 г. иерархия привилегий - для ком¬
мунистов по сравнению с беспартийными, для рабочих по сравнению
с крестьянством - развеяла иллюзию равенства и не одно десятиле¬
тие служила причиной возмущения: «Говорили, что при социализме
все будут равны, а на деле как раньше, так и теперь, одни живут хо¬
рошо, другие плохо». «СССРия гораздо больше, чем прежняя Рос¬
сия, - страна привилегий... Чем выше коммунист, тем большими пре¬
рогативами он пользуется»32. Появление привилегий у высокопо¬
ставленных работников и непрекращающаяся нищета масс быстро
похоронили социалистическую мечту о равенстве.
Предполагалось, что при социализме воцарятся унаследованные
от христианского закона любви новые человеческие взаимоотноше¬
ния братства, воплощенные в новой форме обращения «товарищ»:
«Будем идти к полному социализму постольку, поскольку народные
массы будут воспринимать воспитание к познанию истин, вместе с
тем изживать унаследованный из прошлого эгоизм (себялюбие)...
Когда народ в массах постигнет (познает) истины взаимного брат¬
ства, любви и святости законов - социализма? От этого мы еще очень
далеки...»33 Но люди видели, что большевистские методы расслоения
деревни и натравливания бедняков на кулаков несовместимы с этим
идеалом. Протесты против разжигания классовой ненависти очень
часто звучали среди крестьянства: «При таком разделе крестьян [на
классы] нельзя и говорить о социализме!»34 Жгучие классовые кон¬
фликты в СССР не отвечали образцу обещанного бесклассового со¬
циалистического общества.
Ключевым атрибутом социализма, согласно общественному
мнению, являлось изобилие. Будущее процветание расписывала
пропаганда во время всех советских праздников 1920-1930-х гг.
В юбилейном октябрьском правительственном манифесте 1927 г. ут¬
верждалось, что благосостояние народа - главная цель советского го¬
сударства. Комментарии общества к этому тезису показывают весьма
низкий уровень притязаний; понятие о процветании складывалось в
рамках традиционного крестьянского этоса натуральной экономи¬
ки. К тому же после многих лет голода и войны даже относительная
сытость казалась благополучием. «Рабочие боролись за то, чтобы не
ходить босыми и голодными, а быть сытыми и обутыми», - сформу¬
193

лировал приоритеты революции ленинградский рабочий35. Обилие
еды - главный пункт всех традиционных концепций совершенного
мира, в русском фольклоре его символизировала волшебная ска¬
терть-самобранка. Показательно, что еда была центральной темой
всех советских документов, исходивших снизу в 1920-1930-е гг.:
«Очевидно, что социализм - это одна болтовня: здесь все вокруг го¬
ворят только о еде...»36 Каждое поколение советского народа страда¬
ло от голода или, по крайней мере, недоедания. Пустые желудки слу¬
жили основной причиной разочарования и недовольства реальным
социализмом: «Опять приходят голодные времена. А давно ли твер¬
дили, что все будет хорошо, бескризисно, что вот-вот в социализм
войдем. Рабочий теперь голодает, служащий и крестьянин - тоже.
Нет ни хлеба, ни мяса, ни товаров. Прямо сущая беда. Если верно,
что социализм - учет, значит, мы уже в социалистическом обществе.
У нас все дают по карточкам. Провались в преисподнюю такой социа¬
лизм»37. Люди-то ждали, что социализм принесет «улучшение»: «Мы
завоевали советскую власть и предполагали, что для нас будет улуч¬
шена жизнь. Но мы этого не видим до сего времени». Данная тема
встречалась в просматриваемой работниками ОГПУ частной корре¬
спонденции так часто, что они завели специальную рубрику - письма
об «улучшении жизни». В декабре 1925 г. все просмотренные письма
в этой рубрике носили негативный характер: «Безработица - 12 сооб¬
щений, повышение цен и низкие оклады -11 сообщений; нехватка про¬
довольствия и товаров - 13 сообщений»38. Если судить по 2 073 част¬
ным письмам 1924-1925 гг., 85,4 % сельских жителей и 60,9 % горо¬
жан считали, что уровень их жизни после революции упал39.
Официальный дискурс противопоставлял тяготы дореволюцион¬
ной жизни достижениям социалистического строительства, однако
общество видело совершенно обратную бинарную оппозицию «до»
и «после». Рабочие говорили: «Красин [нарком внешней торговли]
приезжал в Орехово, и, когда ему задали вопрос, когда мы будем
жить, как жили до войны, он ответил, что если [новой] войны не бу¬
дет, то годов через 10, не ближе, а пока приходится терпеть, ждать и
надеяться...» «О кризисе говорим: все будет лучше, а на деле все хуже.
Раньше без тракторов хлеба хватало, а теперь и колхозы, и совхозы, а
ничего не дают». «При царе крестьянам жилось хорошо, можно было
заработать. А теперь большевики крестьянам не дают зарабатывать,
а налога берут больше царя»40. Сколько бы историки ни спорили по
поводу статистики общественного благосостояния41, простой народ
не усматривал никаких улучшений от социализма в своей жизни. А в
его глазах только повышение качества жизни могло легитимировать
новую власть.
194

f Еще один важный компонент идеала светлого будущего - нарратив
жертвы. Идеология самопожертвования во имя народа, свойственная
народникам 1870-х гг. и позже позаимствованная у них большевика¬
ми42, опиралась на православную традицию спасения через жертву и
очищение страданием. Поэтому официальный большевистский сце¬
нарий пути в светлое будущее, требующего множества неизбежных
жертв, находил отклик в народном воображении. Всемирное счастье,
говорил он, наступит в награду за страдание и терпение. Даже узни¬
ки сталинских лагерей утешались мыслью, что жертвуют собой ради
светлого будущего43. Этика самопожертвования, столь глубоко укоре¬
нившаяся в христианском менталитете, стала атрибутом идеального
«нового советского человека». Но в 1927 г. люди начинали сожалеть о
принесенных жертвах: «Жертвы нашего поколения напрасны». Один
крестьянин с горечью констатировал: «Мы отдали все для борьбы с
буржуазией, мы отдали своих сынов, отдали скот, инвентарь, хлеб,
все, что имели, разорили до основания»44. Взрослое поколение, столь¬
ко потерявшее в революции, постепенно осознавало, что не доживет
до вознаграждения за свои страдания и потери.
Завышенные народные ожидания, идеалистические представле¬
ния о социализме неизбежно пришли в столкновение с результатами
большевистской политики в разоренной стране. Но, видимо, разрыв
между обещаниями, поставленными задачами и их реализацией - в
природе всех тоталитарных режимов. Это вряд ли удивительно, учи¬
тывая их утопические цели и агрессивную пропаганду45. В глазах по¬
слереволюционного поколения высшая социальная цель социализма
была дискредитирована повседневным опытом. Столь гигантская
пропасть между ожиданиями и действительностью потенциально
опасна для власть имущих, ибо, по словам Токвиля, чревата новой
революцией.
| Формирование «истории успеха»:
< мобилизационная кампания и официальный дискурс
ь социалистических достижений
'•<
В 1927 г. публичные дискуссии о социализме, как направляемая,
так и стихийная, заметно оживились. Во-первых, их вдохновлял юби¬
лей революции; во-вторых, подстегивал очевидный разлад между
суровой реальностью и официальной картиной успеха; наконец, их
прямо стимулировали власти, которые мониторили и канализирова¬
ли общественное мнение.
С началом массовой политики во времена Французской револю¬
ции праздники превратились в эффективный властный инструмент
195

национального сплочения. Десятилетняя годовщина Октябрьской
революции примечательна в череде прочих советских праздников
тем, что претендовала на выражение сути советских преобразова¬
ний. Она поставила и высветила вопросы о смысле жизни и борь¬
бы поколения, которое ныне подытоживало последствия револю¬
ции. Правительство настаивало на их позитивности; простые люди
в своих оценках сильно расходились с властью. Празднуя юбилей,
Коммунистическая партия старалась обрести легитимность «по ре¬
зультатам», но ее не так-то легко было добиться от поколения, кото¬
рое вынесло столько потерь и страданий, а теперь ожидало награды.
Вдобавок это поколение имел о альтернативный - дореволюционный -
опыт. Слушая хвалу достижениям режима, население сравнивало
жизнь в СССР с довоенным прошлым. Носители альтернативных
ценностей представляли для режима неудобство и опасность, он
клеймил их как «прежних», «бывших» людей, подвергал остракизму,
и, в конце концов, убирал в ходе кампаний «спецеедства», поколенче¬
ских войн культурной революции, раскулачивания.
В честь десятилетия революции по всей стране развернулась мощ¬
ная пропагандистская кампания, которая славила Октябрь 1917 г. и
призывала по достоинству оценить социалистическое строительство.
Летом в газетах появились специальные юбилейные рубрики, вы¬
ходили брошюры для партийных организаторов с инструкциями по
устройству празднеств46. Мобилизационная кампания включала сбор
воспоминаний участников революции, сооружение первых памятни¬
ков Ленину, открытие ленинских музеев, массовые митинги и лек¬
ции. В своей амбициозной программе культурных преобразований
большевики большую роль отводили новым «придуманным традици¬
ям». Государственные ритуалы служили точками соприкосновения,
средством установления связей между новым режимом и обществом.
Привлекательные символы и ритуалы приобщали и приучали насе¬
ление к новому набору ценностей. В контролируемом культурном
пространстве праздники являлись испытанным орудием мобилиза¬
ции, политической индоктринации и внедрения новых культурных
стандартов. Впрочем, было бы упрощением считать, что новые нормы
и ценности насаждались исключительно сверху, а люди их покорно
принимали и потребляли. Новые ритуалы и культурные стандарты
отвечали различным человеческим потребностям и выполняли важ¬
ные функции: социальную, информационную, рекреационную, пре¬
стижную, эстетическую, эмоциональную47. Здесь мы рассматриваем
участие в ритуалах (навязанное или добровольное) не только с точки
зрения дихотомии общественного/личного или согласия/инакомыс-
лия, но и с учетом многогранности человеческой натуры, которая вы¬
1.96

ходит за рамки бинарных противопоставлений. Шагая в колоннах де¬
монстрантов, люди удовлетворяли жажду развлечений и стремление
интегрироваться в сообщество; к тому же лозунги, которые они нес¬
ли, не противоречили общему желанию счастья в будущем. Рабочий
мог с энтузиазмом петь на демонстрации патриотические песни, но
ничего удивительного, если по окончании праздника, вновь оказав¬
шись в тисках повседневных бытовых трудностей, он начинал роп¬
тать или отпускать антисоветские шуточки. Такая двойственность
массового сознания до сих пор представляет проблему для ученых,
исследующих советское общественное мнение48.
Годовщина Октябрьской революции как главная дата «красного
календаря» была призвана интегрировать широкие слои населения
в новую советскую систему исторической репрезентации и выстро¬
ить модели идентификации49. По словам Петроне, «дискурс празд¬
нований предоставляет великолепное поле для исследования офи¬
циальных репрезентаций», поскольку там они обнаруживаются в
концентрированной форме50. То же самое можно сказать о массовых
репрезентациях, чувствительных к вехам коллективной памяти. В до¬
кументах надзора за населением, как материалах органов внутренних
дел, так и партийных отчетах, всегда особо выделялись октябрьские
и майские праздники. Наблюдение за населением на праздниках да¬
вало должностным лицам (а позже историкам) прекрасную возмож¬
ность изучить настроения людей и определить, насколько они усвои¬
ли новую советскую идентичность.
Еще одним источником о массовых настроениях служили пись¬
ма в газеты и властям. Помимо подслушивания высказываний в не¬
формальной обстановке, власти пытались наладить коммуникацию,
поощряя всенародное обсуждение юбилейной годовщины. В 1927 г.
«Крестьянская газета» прямо попросила читателей оценить резуль¬
таты, достигнутые за десять лет советской власти. Такое обращение
к суждению общественности являлось обычным приемом, повторен¬
ным, например, во время обсуждения Конституции 1936 г. Чем руко¬
водствовались власти, выступая с этими инициативами? Что они хо¬
тели услышать в разгар экономического и социального кризиса? Один
из возможных мотивов - выявить и покарать инакомыслие. Однако
руководители и так имели доступ к неформальным мнениям благода¬
ря системе надзора. Более вероятный мотив публичной дискуссии -
внедрение в общество новых культурных стандартов путем органи¬
зации «правильного» общественного мнения по поводу годовщины
революции и, как инструктировал ЦК ВКП(б), просвещения рабочих
и крестьян насчет ее смысла и плодов51. Инструкции, формат и стиль
обращения, так же как торжественный ритуал празднования великой
197

даты сам по себе, предопределяли тональность откликов. Пользуясь
«полномочиями давать имена» (П. Бурдьё) и называть реальность,
большевики побуждали людей «говорить по-большевистски» в кон¬
тролируемом культурном пространстве. Дискурсивные стратегии
помогают создавать социальные структуры, которые с их помощью
описываются52. Это была дисциплинарная практика, сначала управ¬
ляющая языком и поведением, а в конце концов и мышлением масс.
Превращение Октябрьской революции в мифологическую точку
сотворения мира на мировоззренческой карте происходило путем
«театрализации отношений господства» - спектаклей политического
участия - например, проправительственных демонстраций с элемен¬
тами карнавала, театрализованного штурма Зимнего дворца, агит-
судов над политическими противниками53, вечеров воспоминаний.
Накануне 10-летия Октября вечера воспоминаний представляли
собой тщательно срежиссированные встречи, часто с группой вете¬
ранов, с распечатанными детальными инструкциями, с репетиция¬
ми, с рассказами участников, предварительно записанными и про¬
веренными менторами из Комиссии по истории партии. Фредерик
Корни в своей книге не только описывает методы контроля, но и
рассматривает психологию самих участников. На содержание вос¬
поминаний ветеранов накладывали свой отпечаток некое идеальное
представление о принадлежности к классу, например рабочих, и роли
этого класса в революции, а также формат коллективного творчества.
Ведь коллективное рассказывание историй должно быть непротиво¬
речивым. Выступление с воспоминаниями вознаграждало человека
ощущением самореализации и самогероизации как участника вели¬
кого дела. Выступающие в подобных спектаклях учились говорить
«по-большевистски» и вести себя соответственно на публике. Эти
практики должны были трансформировать матрицу смыслов посред¬
ством изменения способов словесной артикуляции54. Такие спектак¬
ли являлись одним из элементов большого проекта по конструирова¬
нию революционного меганарратива.
Об итогах подобной мобилизации по-прежнему идут споры.
Многие советские люди хорошо выучили новую лексику и использо¬
вали газетную риторику в разговорах и письмах. Это не просто слу¬
жило для них тактикой выживания. Новые культурные образцы по¬
могали осмыслить изменившийся окружающий мир. Писатель Юрий
Олеша в 1935 г. заметил: «Сейчас я живу в объясненном мире. Я по¬
нимаю причины. Я полон огромной благодарности... когда думаю о
тех, кто умер, чтобы сделать мир объясненным».
В официальной риторике, посвященной празднованию 10-летия
Октября, ключевым словом являлось «достижение». «Правда» на сво-
198

их страницах представляла всевозможные строительные проекты -
новых больниц, трамвайных путей, кинотеатров, школ - как дань
юбилею и успех социализма. В деревне главными достижениями
были трактор, электричество, радио и многопольный севооборот5'’.
Смысл этой преувеличенной картины успехов заключался в офици¬
альных заверениях, что страна возродила свою экономику и вывела
ее на довоенный уровень благодаря новому строю: «Экономическая
политика правительства СССР обеспечила единство рабочего клас¬
са и крестьянства и дала возможность достичь производительности
довоенного уровня. Она позволила нам начать социалистическую
реконструкцию хозяйства, начать индустриализацию страны... и, на¬
конец, повысить нашу обороноспособность»56.
Однако между официально объявляемыми данными и действи¬
тельностью существовали очевидные расхождения; недавние иссле¬
дования показывают, что деревня тогда еще отнюдь не оправилась,
и оспаривают достижения в развитии промышленности. Анонимный
автор писал генеральному секретарю ЦК: «Рыков, Калинин и дру¬
гие - все счастливо живущие кричат, что мы перешагнули произво¬
дительность довоенного времени, но обмануть нельзя рабочих. Стал
он сам хорошо понимать, если лист железа стоил в тринадцатом году
40 копеек, теперь - рубль пятьдесят; ситец 9-10 копеек, теперь -
28-30 копеек, а качество? - пореже и похуже. И так далее. Рабочие
часто подсчитывают довоенные цены и современные»57. Снизу ито¬
ги десятилетия выглядели не столь оптимистично, как сверху: в
Астраханской губернии крестьяне ворчали: «На каждом собрании мы
слышим, что товаров много, фабрики и заводы превысили довоенный
уровень, а в действительности товаров нет. Теперь уже верить этим
сказкам не приходится»58.
Приветствия энтузиастов
Большой интерес к публичной дискуссии выказали в первую оче¬
редь крестьяне и молодежь. Официальные заявления об успехах про¬
изводили впечатление на оптимистов, некритично мыслящих и тех,
кто хотел увидеть хоть что-то позитивное вокруг. Читательские от¬
клики заполоняли газетные страницы, предлагая другим читателям
схему понимания окружающей действительности. В ответ на призыв
«Крестьянской газеты» крестьяне описывали преобразования в де¬
ревне торжественным тоном, диктуемым форматом праздника: «На
смену старой сохе пришел в деревню трактор и взрыл все пустоши и
кочкарники... Об нем раньше лишь читали и на картинке смотрели,
а при советской власти и на самом деле увидели. Открылось много
199

школ, где учатся дети рабочих и крестьян. Пришел в деревню агро¬
ном и спас крестьян от гибельного трехполья, помог перейти на мно¬
гополье. Зажглись во многих деревнях светлые электрические лампы
Ильича. Пущено в ход много фабрик и заводов, и дымятся они, про¬
изводя для деревни и города все необходимое, и плуги, и разные сель¬
скохозяйственные машины, и гвозди, и сахар, и керосин, и мануфак¬
туру. Бойко торгуют кооперативные объединения... Артинский завод,
Кунгурский округ, Уральской обл., Василий Разумков»59.
Письмо демонстрировало не достижения в конкретной деревне
самого Василия, а его твердую уверенность, что в других местах все
эти чудеса прогресса происходят. Многие крестьяне, выучившиеся
«говорить по-большевистски» раньше, чем читать, слали в газету
письма, исполненные энтузиазма и патриотизма, которые потом вош¬
ли в юбилейный сборник «Крестьяне о Советской власти»60. Один
пожилой крестьянин, развенчивая подобную угодливость, написал
в «Крестьянскую газету»: «Мне отроду 60 лет, и почти мне ничего
не надо, только хочу вам сказать правду. Вы пишете, как будто бы
некоторые крестьяне пишут... дескать, мы желаем отомстить [им¬
периалистам] войной - не верьте в это. К вам только льстят и быть
перед вами хорошими. Я вам скажу, что воевать никто не хочет и не
будут... Мужики буквально все недовольны правящим классом»61.
Старик прав - критические высказывания составляли огромную
долю крестьянских откликов на победоносные здравицы в печати, но
они были похоронены в архивах, на газетные страницы попали очень
немногие. Одно такое оппозиционное выступление, напечатаное в
«Крестьянской газете» в октябре 1927 г., вызвало жаркие дебаты.
Дело крестьянина Еличева
Это письмо было напечатано в рамках юбилейной кампании
на страницах газеты в формате «всесоюзного митинга», открытого
30 августа 1927 г. и продолжавшегося более двух месяцев.
Председатель «митинга» М. И. Калинин пригласил читателей по¬
делиться соображениями по поводу советской политики и сравнить
свою жизнь с жизнью при царизме. Крестьяне ответили сотнями
писем. По общему советскому правилу, на «митинге» дали слово
представителям всех групп населения: крестьянам, рабочему, крас¬
ноармейцу, женщине, представителям национальных меньшинств.
Среди множества поздравлений и выражений удовлетворения удо¬
стоились публикации лишь два критических мнения - крестьяни¬
на И. С. Конашкова из Тверской губернии и Николая Федоровича
Еличева из села Макарово Ярославской губернии. Открывая «ми¬
200

тинг» и приглашая крестьян выступать, Калинин риторически заме¬
тил: «Найдется ли кто-либо из трудящихся, кто бы сказал на десятом
году существования Советской власти, что при царе было лучше?
Если есть такой жалобщик, если есть такой плакун, пусть выйдет вы¬
ступит на нашем Всесоюзном газетном митинге, пусть скажет». В от¬
вет Н. Ф. Еличев выступил с кратким заявлением, которое привлекло
внимание на всех уровнях общества. Начал он с того, что указал на
давление со стороны председателя: «Эти слова могут отбить желание
высказать правду, они дают торжествовать карьеристам и подлизам,
а угнетенных заставляют молчать». Затем продолжил: «Приветствую
всесоюзный форум, на котором каждый гражданин может высказать¬
ся, что он считает правильным и неправильным в управлении проле¬
тарского государства. Не должно быть и речи о цензуре, о зажимании
рта, нужно говорить правду... Я должен сказать, что при царе было го¬
раздо лучше поставлено торговое дело и сбыт сельскохозяйственных
продуктов. Там была конкуренция, там крестьянский рубль шел та¬
ким же, как и торговый рубль, а не полтинником, как теперь». Далее
Еличев простым языком и с помощью веских аргументов критико¬
вал советскую государственную торговую кооперацию, налоговую
систему, убивающую стимулы к улучшению хозяйства, ножницы
между ценами на промышленную и сельскохозяйственную продук¬
цию, эксплуататорское отношение государства к крестьянству и ложь
в официальной печати62. По сути, он обобщил основные претензии *
и нарекания всего крестьянства, которые высказывались в частных
разговорах на завалинке, на сельских сходах, в жалобах и письмах
властям, в подпольных листовках и угрозах. «Власти надо смотреть
на крестьянство не как на кошелек-самотряс, а как на что-то дорогое,
которое находится в расслабленном состоянии», - закончил Еличев.
ОГПУ отреагировало моментально. Ягода информировал о ели-
чевской критике Молотова и других руководителей: «Эта речь, со¬
держащая чрезвычайно резкую и вызывающую критику соввласти и
открыто восхваляющая царские порядки, может явиться настоящей
платформой для антисоветских элементов крестьянства. Мы считаем
напечатание подобной контрреволюционной речи тем более недопу¬
стимым, что Крестьянская газета с ее колоссальным тиражем прони¬
кает в самые глухие уголки СС»63. Бухарин упомянул о выступлении
Еличева в своей юбилейной речи: «Посмотрите, как наша действи¬
тельность изображается врагами революции. Они собирают все пло¬
хое и раздувают это»64.
Почему редакция поместила критику Еличева на первой страни¬
це? Без подобной провокации «митинг» с одними славословиями
стал бы таким скучным спектаклем! Читатели сразу подметили тен¬
201

денциозность «митинга»: «Многие выступают и говорят почему-то
односторонне - т. е. хороша соввласть и много дает, а недостатков как
будто и нет. Только о недостатках выступил Еличев»65. Публикация
критического мнения явно оживила дискуссию. Впрочем, редакция
не слишком рисковала, поскольку эффективно контролировала дис¬
куссию, фильтруя письма. Но приверженцам твердой линии вроде
Ягоды даже этот спектакль казался чересчур «либеральным».
Газета получила достаточно писем от сочувствующих Еличеву,
чтобы ОГПУ в ежегодной справке отметило факт его значительной
поддержки66. Крестьяне благодарили Еличева за то, что он открыто
заявил об их угнетении: «Калинин после речи Еличева сказал, что
гр. Еличев видит одно плохое. Верно, гр. Еличев про наши достиже¬
ния ничего не говорит, но разве т. Калинину недостаточно, что наша
печать ежедневно пишет об этих достижениях, и вполне целесообраз¬
но, что гр. Еличев начал с недостатков, с недостатков крупных, навер¬
ное, всем известных... И с-х налог тяжел, все время выше довоенно¬
го, только в 1927-28 стал ниже довоенного на несколько процентов.
Дальше, относительно кооперации - правда...»67 Но такие письма не
печатались. Напротив, организаторы превратили дискуссию в кампа¬
нию осуждения инакомыслящего. Приглашая читателей к дискуссии.
Калинин задал тон, заметив, что при царе хорошо жили только капи¬
талисты, кулаки и купцы. Посыпался град оскорблений: Еличева на¬
зывали кулаком, лжецом, клеветником, очернителем, растратчиком,
пропившим кооперативные деньги. Авторы возмущенных писем без¬
доказательно отметали критику Еличева, не заботясь о подыскании
убедительных контраргументов: «Никто не жалуется на налоги».
«У советского правительства очень большие достижения: введено
многополье, ликвидирована неграмотность». «Товарищ Еличев ска¬
зал, что основы кооперации убиты. Правда ли это? Конечно, нет. Он
говорил о чрезмерных налогах. Правда ли это? Конечно, нет. Товарищ
Еличев проснулся на десятом году [революции] и обнаружил, что ра¬
боче-крестьянское правительство виновато»68.
Агрессивный дух кампании против Еличева, в свою очередь, вы¬
звал комментарии, отстаивающие свободу слова. Например, Илья
Ширмич из Башкирии писал: «В настоящее время трудовое кре¬
стьянство на землю стало смотреть с презрением, потому что она дает
убытки... Хлеб продает крестьянин с убытками. Тов. Калинин орга¬
низовал Всероссийский митинг, где может каждый высказывать свои
мысли. Но что получилось, когда высказался Еличев? Правду или не¬
правду он сказал? Но зачем по его адресу посыпались столько нецен¬
зурных оскорбительных слов? Разве этот государственный митинг не
свобода слова? Мы должны уважать мнение другого»69. Однако по¬
202

добные письма не могли нарушить намеченного сценария «митинга»
и отправлялись в архив.
Дело Еличева - хороший пример метода контролируемого уча¬
стия. Редакторы умело использовали критическое письмо в своих
целях - чтобы придать достоверности дискуссии на «Всесоюзном
крестьянском митинге», завоевать доверие читателей и обеспечить
«завязку» сюжета идеологического спектакля. Критический коммен¬
тарий, немедленно заклейменный как антисоветский, сделали пово¬
дом продемонстрировать политически правильный дискурс. Такая
технология служила для власти инструментом формирования новой
советской идентичности. Калинин в заключительной речи оправ¬
дывал публикацию выступления Еличева (видимо, отвечая ОГПУ):
«Доводы [Еличева] великолепно опровергнуты ораторами крестья¬
нами. Это - великолепный политический урок для крестьян... как
надо бить Еличевых политическими доводами... и как защищаться и
нападать на кулачество собственными силами»70. Спектакль не толь¬
ко продемонстрировал образец политически правильного дискурса,
но также предостерег вольнодумцев и подготовил почву для их осуж¬
дения и остракизма. Судьба Николая Федоровича Еличева нам, увы,
неизвестна. Внимание ОГПУ к его выступлению вполне могло при¬
вести к его аресту.
Праздничная мобилизация
Сценарий празднества включал обязательные массовые митинги
на заводах и фабриках, посвященные истории Октябрьской рево¬
люции и социалистическим достижениям. Это были утомительные
собрания после рабочего дня с бесконечными речами в душных по¬
мещениях. Через два-три часа монотонной говорильни аудитория
принимала любую резолюцию, лишь бы «сбежать» домой. Однажды,
чтобы удержать рабочих на митинге после смены по случаю седьмой
годовщины Октябрьской революции, администрации одного одес¬
ского завода пришлось даже привлечь милицию, но работники рас¬
толкали милиционеров и силой вырвались за ворота71. Партийные
комитеты рапортовали о единодушном голосовании за резолюции,
превозносящие гигантские достижения социалистического строи¬
тельства72. Но что скрывалось за благостной картиной официального
сценария? Группа анонимных рабочих-коммунистов писала в ЦК:
«Все проходящие собрания по внешнему виду так единодушны - это
все есть нечто поддельное и не искреннее... [Резолюции об] участии
в строительстве трудящиеся массы принимают постольку-посколь-
ку... потому что они потеряли всякую веру в коммунистов. Рабочий
203

класс разочарован»73. В действительности не все митинги проходили
в патриотическом, идеологически правильном духе. По словам ра¬
ботников Ленсовета, на собраниях, где они присутствовали, в кри¬
тических замечаниях превалировали «сомнения» в успехах социали¬
стического строительства: «Достижений нет, есть только на бумаге».
На Пролетарском заводе в Ленинграде рабочий сказал: «Мы, рабо¬
чие, добивались свободы, а вместо свободы добились крепостного
права - работаем до поту, а получаем фигу, вот десятый год револю¬
ции, а улучшения не видать рабочему». Правда, лишь 4,9 % тех, кто
выступал от аудитории на 46 ленинградских юбилейных митингах,
осмеливались на пессимистические или критические замечания. Но
в атмосфере страха перед репрессиями это не такое уж маленькое
число74. Люди, боясь открыто выражать свое мнение, предпочитали
более безопасный способ - анонимные записки докладчику: «У нас
производство расширяется, и много новых заводов и фабрик строят.
Откуда же у нас безработица с каждым днем растет? Во сколько раз
промышленность поднялась против довоенного времени и во сколько
раз возросла безработица?.. Если наша промышленность перешагну¬
ла довоенный уровень, то чем объясняются все эти очереди?.. Почему
заработка рабочего не хватает на еду?» «Промышленность растет, а
вместо изобилия товаров сплошные очереди. Это из-за подготовки к
войне, экономического спада или разрыва с Англией?» «Почему мы
экспортируем такие товары, которых у нас самих не хватает: мануфак-
туру, галоши, даже яйца, и пшеницы у нас тоже не хватает... Если пла¬
тить царские долги Франции, то почему не уплатить рабочим СССР,
вложившим в довоенное время свои деньги в Сберегательные кассы и
банки, которые национализировали?»75 Партийные комитеты пред¬
ставляли властям обзоры таких анонимных записок. Они служили
документальными свидетельствами пессимистичной и скептической
реакции недовольных граждан на официальную «историю успеха».
Организация праздников требовала тяжкого труда от партийных
работников, сталкивавшихся с отсутствием энтузиазма. Их целью
было собрать как можно больше народа на митинги и демонстрации,
дабы показать «высокую сознательность» общественности и эффек¬
тивность собственной деятельности. Заставляя людей присутство¬
вать на общественных мероприятиях после работы, организаторы
прибегали к уговорам, угрозам, устраивали распродажу дефицитных
продуктов, даже запирали двери цехов76. Самым сильным средством
служила общая осведомленность о наблюдении со стороны ОГПУ.
Однако, несмотря на все перечисленные стимулы, в праздниках
1926 г., например, приняла участие только треть населения
Центрального и Выборгского районов Ленинграда77. На обязатель-
204

ных октябрьских демонстрациях участники обычно отмечались при
выходе колонны из заводских ворот, но позже, идя по городу, часто
старались незаметно сбежать из колонны домой или завернуть в со¬
седний двор и погреться водкой78.
Помимо изнурительных митингов и принудительных демонстра¬
ций, организовывались также гораздо более привлекательные теа¬
тральные представления, спортивные и военные парады, бесплатные
киносеансы. Красочной частью праздничных мероприятий во всех
городах Советского Союза были массовые спектакли по образцу пе¬
троградских театрализованных «мистерий» 1918-1920 гг., прослав¬
ляющие революцию и десятилетие советской истории. «Правда» на¬
печатала краткое описание вечернего представления в Ленинграде.
Прогресс социализма символизировала толпа людей с пылающими
факелами, поднимавшихся выше и выше на стены Петропавловской
крепости - символа старого режима. Новорожденное революци¬
онное государство изображал иллюминированный плот посреди
Невы, атакуемый лодками с врагами молодой советской респу¬
блики79. Развлечение является важной функцией любого ритуала.
Карнавальные и театральные элементы считались наиболее эффек¬
тивными средствами донесения идеологического посыла до частично
неграмотного населения; современники-очевидцы отмечали сильную
и простодушную реакцию аудитории на них80. Но даже карнавалы
находились под контролем: организаторы, а не массы решали, кого
высмеивать, кого назначать врагами, и партия мишенью насмешек
никогда не становилась81.
Упадок духа
В течение десятилетия на октябрьских праздниках стал чувство¬
ваться упадок духа. Ричард Стайте и Кристел Лейн, анализируя ре¬
волюционные праздники, отметили, что оживленность массовых
торжеств в первые годы после революции отражала широкое рас¬
пространение политического идеализма и энтузиазма. Праздничная
эйфория 1 мая 1917 и 1918 гг. была куда более стихийной и радост¬
ной, чем в последующие годы. Светлые надежды одушевляли петро¬
градские первомайские празднования 1918 г. с карнавалами, фейер¬
верками, карикатурными «похоронами самодержавия» и музыкой,
звучавшей с кораблей на Неве. Позже Луначарский ностальгиче¬
ски вспоминал тот весенний день как самый веселый государствен¬
ный праздник в своей жизни82. Такое настроение сохранялось и в
1919-м, и в 1920 г., когда массовые театрализованные представле¬
ния в Петрограде проходили с большой долей импровизации и даже
205

с участием публики в инсценировке штурма Зимнего дворца 7 ноя¬
бря 1920 г. Но мало-помалу народный энтузиазм угасал, по словам
современника, «демонстрация стала утрачивать свой дух... рядовые
участники теряли интерес [к ней]»83. Плаггенборг, вслед за Стайтсом,
объясняет это ужесточением регламентации в культурной полити¬
ке, подавлявшей массовую инициативу и стихийность. Советские
праздники служили не для выражения коллективной гордости и
радости, а для самовыражения режима, в праздничных представле¬
ниях часто задействовали военных как наиболее дисциплинирован¬
ных актеров84. Чем больше режим, не доверяя населению, стремился
контролировать толпу, тем меньше энтузиазма выказывали массы.
Рабочий А. Г. Маньков, увидев на Пасху в Ленинграде битком наби¬
тые церкви, людей с куличами и пасхами на улице, записал в днев¬
нике в апреле 1933 г.: «Чем объяснить это жгучее стремление наро¬
да к празднествам? Несомненно одним, потребностью обновления
жизни... выйти из размеренной колеи скучного ряда дней... полных
непосильного труда и лишений, забот, горестей, слез... Но почему,
спрашивается, не могут быть формой проявления этого чувства на¬
родного существующие революционные праздники? Да... они явля¬
ются таковой, по крайней мере, для передовой части общества. Но
вся беда в том, что празднества эти до предела насыщены официаль-
щиной, казенщиной, что в большей части они принудительны, ис¬
кусственно привиты государством, что живая жизнь этого чувства
обновления убивается громкими, холостыми фразами, плакатами,
цифрами, целым рядом обязательных, принудительных мероприя¬
тий: хождение на демонстрацию, собрания, доклады и т. д. Именно
в этом нужно искать корни того, почему все революционные празд¬
нества, эти праздники сверху, сухи, мертвы, плоски и проходят по
трафарету»85.
Помимо регламентации и стандартизации, энтузиазм, конечно, ос¬
лабляли очереди и дефицит. Демонстрантам 7 ноября сильно досаж¬
дали плохая одежда и обувь: в этот день обычно бывало холодно, шел
дождь, а в северных районах порой даже снег. Вдобавок вялость зна¬
чительной части населения можно объяснить слабой идентификаци¬
ей с субъектом празднования: «Пусть коммунисты на демонстрации
ходят! Нам праздновать нечего». «Это праздник для коммунистов»86.
Конечно, многие радовались праздникам. Не так уж много было
развлечений в большевистской России. Однако такие реакции, как
пассивность масс, низкая явка на мероприятия, критика на митингах,
доказывали, что большая доля населения не идентифицирует себя с
режимом и его празднествами. Не поддерживала она и панегирики
социалистическим достижениям в ноябре 1927 г.
206

Октябрьский манифест
Чтобы поднять дух населения и создать впечатление успеха, ЦИК
СССР 16 октября 1927 г. выпустил манифест. Представленный как
«ответ на требования народа», манифест был призван смягчить на¬
пряженность в обществе, протягивая руку отдельным социальным
группам - рабочим, крестьянам-беднякам, инвалидам, старикам.
В этом документе действительно шла речь о самых наболевших
проблемах, служивших источником недовольства в широких мас¬
сах. Во-первых, манифест объявлял переход к 7-часовому рабочему
дню в отдельных отраслях промышленности в зависимости от роста
производительности труда. Подобный маневр, задуманный с целью
разрешения острого кризиса безработицы, изображался признаком
заботы властей о благосостоянии народа. Правда, связанная с ним
интенсификация труда истолковывалась рабочими как эксплуатация
и порой приводила к протестам и забастовкам87. В годы первой пяти¬
летки от 7-часового рабочего дня по большей части отказались. Во-
вторых, манифест увеличивал на 10 % финансирование жилищного
и школьного строительства, что сами его авторы позже признавали
недостаточным. Затем, он обещал вдвое повысить размеры страховых
фондов для инвалидов войны - важная декларация в условиях воен¬
ной тревоги. Государство, однако, оказывало фронтовикам-инвали-
дам столь мизерную поддержку, что даже ее удвоение оставалось не
более чем красивым жестом88.
Одним из пунктов манифест смягчал судебные приговоры и огра¬
ничивал применение смертной казни, многим категориям осужден¬
ных даже даровалась амнистия. Так власти отреагировали на зару¬
бежную кампанию против внесудебных расправ в июне 1927 г. и на
критическое положение в тюрьмах, переполненных вследствие мас¬
совых операций (см. гл. 2). Разумеется, подобный гуманный акт был
необходим, однако новая волна репрессий спустя всего два месяца,
зимой 1927-1928 гг., а затем во время Шахтинского процесса свела
на нет эффект от сделанных уступок.
Самые важные для умиротворения обшества пункты манифеста
касались крестьянства. Манифест освобождал от сельскохозяйствен¬
ного налога еще 10 % бедняков сверх 25 % хозяйств, уже пользовав¬
шихся данной привилегией. Государство также прощало беднякам
долги по многим категориям ссуд и налогов, поскольку взыскать эти
долги все равно не представлялось возможным. И последний симво¬
лический дар крестьянству - обещание приступить к работе над за¬
коном о государственном социальном обеспечении лиц престарелого
возраста из малоимущих семей89, но постепенное осуществление этой
207

меры зависело от возможностей государственного бюджета и заняло
много лет. При обсуждении конституции в 1936 г. социальное обеспе¬
чение все еще оставалось самым распространенным среди крестьян
требованием.
Хотя меры, обещанные манифестом, имели незначительный мас¬
штаб, касаясь малой части населения, и не могли существенно повы¬
сить качество жизни, они представляли собой важный политический
жест, призванный очеловечить лицо режима и ослабить социальную
напряженность. Брошенные манифестом подачки вызвали поток пи¬
сем в газеты и властям от крестьян, благодарящих и прославляющих
советскую власть. Вероятно, этот маневр позволил несколько «спу¬
стить пар», но на практике он не принес особых плодов и продолжил
политику пустых посулов. Вскоре жалобы взяли верх над хвалебны¬
ми письмами: крестьяне обобщали, что на местах положения манифе¬
ста не выполняются - например, сельское начальство по-прежнему
взимало списанные долги90. К тому же, вопреки ожиданиям властей,
манифест пробудил у крестьян возмущение дискриминацией по
сравнению с рабочими, которым, по их мнению, государство дало го¬
раздо больше - в частности, ввело 7-часовой рабочий день, тогда как
сельчане трудятся круглые сутки: «Рабочие работают семь часов и не
платят налогов. Где же равенство? Разве семь часов равны 24 часам
[крестьянского труда]? Это означает эксплуатацию крестьянства»91.
Беспокоила сельчан и вероятность усугубления дефицита и роста цен
на промтовары в связи с сокращением рабочего дня в промышленно¬
сти92. Середняки вдобавок справедливо опасались, что освобождение
бедноты от налогов будет компенсировано повышением налогов на
них самих - крупнейшую группу в деревне. Недовольство манифе¬
стом усилило требования создать независимую политическую орга¬
низацию - Крестьянский союз (см. гл. 4).
Таким образом, октябрьские уступки были слишком ничтожны,
чтобы сколько-нибудь заметно улучшить жизнь глубоко изнуренно¬
го населения, и сделаны слишком поздно, чтобы вдохнуть энтузиазм
в тех, кто уже не верил обещаниям большевиков. Большое число не¬
довольных откликов на манифест свидетельствовало, что этот меха¬
низм мобилизации в основном не сработал.
Продовольственный дефицит против официальной
«истории успеха»
К несчастью, советское правительство не могло записать в число
своих достижений разрешение острой проблемы с продовольствием
и товарами первой необходимости. Люди винили его в неспособ¬
ности покончить с продовольственным дефицитом. Нехватка про¬
208

довольствия начала чувствоваться во время военной тревоги, в ав¬
густе-сентябре обострилась и в октябре достигла кульминации во
всех промышленных городах и большинстве губерний (26). Деревня
снова голодала: «[Этим летом] крестьяне нашего села крошки муки в
доме не видели». В народе ходили частушки:
Был Пиколка дурачок,
Да была булка пятачок.
А как стал Ленин да Троцкий,
Дак нема муки на клецки93.
В городах, даже в Москве с ее приоритетным снабжением, у ма¬
газинов выстраивались гигантские очереди в 200-600 чел. Рабочие
вставали в очередь с 1-2 часов дня и простаивали по 5-6 часов.
В связи с этим на предприятиях отмечались прогулы. Иногда, просто¬
яв несколько часов в очереди, люди уходили на работу голодными, а
самые отчаянные отказывались выходить на рабочее место, говоря:
«Я сегодня не ел хлеба». В связи с прогулами на некоторых шахтах
Луганского округа упала добыча угля. Во Владимирской губернии
сезонные рабочие бросали стройку в разгар работ, чтобы встать в оче¬
редь за хлебом. Подавались заявления о предоставлении отпуска для
поездки за хлебом94.
Очереди за продуктами и дефицит неизбежно пробудили острое
недовольство и антисоветские настроения как раз к десятой годов¬
щине Октября. Люди в очередях ругали советскую власть за неспо¬
собность управлять страной и отправку хлеба за границу. Подобные
выводы имели под собой веские основания, так как «Правда» регу¬
лярно печатала фотографии кораблей, груженных мешками с зер¬
ном на экспорт95. Ленинградские рабочие на митингах возмущались:
«Я думаю, что политика [совета и всего правительства] не правильна
и даже бессовестна. Вы отправляете жизненные припасы за границу в
оплату части долгов Франции, а своим рабочим не хватает необходи¬
мых продуктов... Не будьте так жадны, до вывоза дайте полакомиться
и своим рабочим после трех лет голодовки»96. «Почему пишут газе¬
ты о наших достижениях, когда нет хлеба? А желудки наши, между
прочим, протестуют против этого достижения...»97 Бухарин преду¬
преждал в «Правде», что в соответствии с климатическими циклами
вслед за чередой урожайных лет может наступить полоса недородов,
предлагая создавать государственные запасы на случай войны98. Эту
информацию тут же стали обсуждать в очередях. Люди жаловались,
что большинство будет отмечать октябрьскую годовщину в голоде
и холоде, и уговаривались на праздничной демонстрации требовать
хлеба, вместо того чтобы нести официальные коммунистические
209

лозунги". Иные вообще подстрекали официальную демонстрацию
бойкотировать и организовать «альтернативную голодную демон¬
страцию». В 1926 1929 гг. в Ленинграде, на Украине, в Белоруссии
и Средней Азии в день 7 ноября на улицу неоднократно выходили
безработные под черными флагами100.
Партийные организаторы, зная о мятежной атмосфере, ожидали
беспорядков и готовились к контратаке. Они инструктировали ком¬
мунистов, как им надлежит действовать, если случится что-нибудь
неладное: срывать альтернативные плакаты, уничтожать листовки,
громко выкрикивать коммунистические лозунги и здравицы ЦК пар¬
тии. Чтобы изолировать безработных, принимались особые меры по
недопущению неизвестных лиц в заводские колонны демонстран¬
тов101. Опасения беспорядков во время праздничных шествий не
были пустыми.
Демонстрации и контрдемонстрации
Ноябрьская демонстрация 1927 г. - уникальный в советской исто¬
рии случай, когда протест против советской власти выплеснулся на
главные площади двух столиц.
Шествия населения по городским улицам и площадям всегда яв¬
лялись кульминацией октябрьских праздников (см. рис. 6).
Рис. 6. Десятая годовщина Октябрь кой революции, пионеры
Выборгского района Денипграоа на площади Урицкого, 7 ноября Р>27 г
Автор снимка пешвестен
210

Лозунги, плакаты и украшения готовились по печатным ин¬
струкциям ЦК. Символический момент единения советской власти
с населением включал приветствия народа вождям. Однако впервые
7 ноября установленный ритуал был нарушен беспорядками и
даже драками, организованными внутрипартийной оппозицией.
Троцкому и его сторонникам в Москве удалось вмешаться в торже¬
ственное шествие демонстрантов по Красной площади с несанкцио¬
нированными выступлениями и лозунгами, направленными про¬
тив сталинского руководства. Публика реагировала неоднознач¬
но. Иностранный наблюдатель рассказывал, что демонстранты за¬
глушили своими возгласами контрдемонстрацию на углу площади
и она осталась незамеченной102. По словам Троцкого, большин¬
ство приветствовало их «криками и аплодисментами», правда, на
оппозиционеров нападали «подозрительные фигуры» и «такого
рода налеты сопровождались разнузданными выкриками черносо¬
тенного, в частности, антисемитского характера»103. Сотрудники
ОГПУ быстро пресекли контрдемонстрацию и задержали лидеров
оппозиции.
В Ленинграде демонстрация уже в течение нескольких часов ше¬
ствовала через Дворцовую площадь под холодным дождем, когда
на ее периферии возникли беспорядки. Сначала на краю площади
напротив трибуны с городским руководством толпа стала привет¬
ствовать местных оппозиционеров Зиновьева, Бакаева и Залуцкого,
которые обратились к народу из окна здания Генерального штаба.
Когда милиционеры оттащили от окна Зиновьева, на углу площа¬
ди у Певческого моста выступил с речью другой оппозиционер,
Г. Е. Евдокимов, и стихийный митинг застопорил поток демонстран¬
тов. Оратора арестовали, но разъяренная толпа отбила задержанно¬
го. Милиция зафиксировала 29 нападений на своих сотрудников: их
били камнями, кулаками, палками, даже музыкальным инструмен¬
том (трубой), осыпали оскорблениями («Сталинские жандармы!
Паразиты!»), некоторых пытались разоружить и сбросить в Мойку.
Один тяжело раненный милиционер попал в больницу. Только с при¬
бытием регулярной армии, матросов и конной милиции мятежников
удалось разогнать. 81 чел. был арестован, 30 из них переданы ОГПУ.
На следующий день, 8 ноября, беспорядки в Ленинграде снова вспых¬
нули во время военного парада, на сей раз арестовали 41 чел.104 В дру¬
гих городах тоже не все шло гладко. Во время октябрьских торжеств
в Одессе 8 ноября возник спонтанный митинг, с балкона выступал
«троцкист», собралась толпа, которую милиция разогнать не смог¬
ла, и только ГПУ и конная милиция справились с задачей, арестовав
60 чел. (по другим источникам - 13)105.
211

Учитывая время и место, партийная оппозиция рассчитывала
придать своему протесту более широкий символический смысл - от¬
рицанием основных ценностей советского государства - и она, оче¬
видным образом, могла опираться на недовольство рабочих. Однако
более широких волнений не последовало, результатом этих событий
стали только репрессии против участников столкновений и оппози¬
ции, исключение ее лидеров из партии и высылка Троцкого.
Против красных флагов
Народное недовольство выражалось по-разному. Не только надо¬
евшие митинги и демонстрации под дождем, но и вся праздничная
культура, насаждаемая сверху, часто вызывала у людей отторже¬
ние. Газетные репортажи о новых памятниках Ленину, инструкции
Юбилейной комиссии по украшению улиц и демонстраций крас¬
ными флагами в условиях острой нехватки текстильной продукции
озлобляли голодных и безработных. Рабочие и крестьяне постоянно
протестовали против уличного декора, требуя пустить деньги вме¬
сто него на бесплатное питание для голодающих106. Помимо тради¬
ционной крестьянской бережливости, за протестами против расхо¬
дов на красную материю, очевидно, стояла досада на несоответствие
между печальной действительностью и помпезными празднествами:
«Вместо расходов на украшения к октябрьским торжествам следова¬
ло бы отдать деньги на бесплатные обеды»107.
Вопреки кампании за сокращение государственных расходов
с целью накопления ресурсов для индустриализации, на праздне¬
ства были отпущены значительные средства. Убранство централь¬
ных площадей в Москве обошлось в 75 000 руб., в Ленинграде - в
48 642 руб. (по 50 коп. на каждого рабочего). Даже партийные ор¬
ганизаторы признавали, что это чересчур. Для сравнения: директор
завода в месяц получал примерно 220 руб. Зачастую профсоюзам и
администрации предприятий приходилось оплачивать праздничные
расходы, урезая социальные фонды108.
Если посмотреть на две конкурирующие ритуальные системы тех
лет - православную и советскую, - то пышность религиозных риту¬
алов никогда не возмущала публику. Более того, конфискация боль¬
шевиками церковных ценностей в 1922 г. во многих местах вызвала
бунты прихожан - несмотря на обещания направить эти средства на
борьбу с голодом. Обилие золота в православной церкви считалось
правомерным, а трата красной ткани на октябрьские праздники была
неоправданной в глазах населения, настолько обносившегося, что
студенты общежития Ленинградского педагогического института по¬
212

сещали лекции по очереди, так как на несколько человек приходились
одни брюки или юбка. Суть революционных ритуалов оставалась
бессмысленной для многих, не разделявших советских ценностей.
Как отметил М. Рольф, «красный календарь получил монополию на
интерпретацию времени не раньше... 1931-1932 гг.»109.
s Разочарование молодежи
Весной 1927 г. в московском кинотеатре «Уран» были найдены ру¬
кописные странички, по всей вероятности, забытые там комсомолкой
Е.	Бойбаковой. Их немедленно доставили в ОГПУ и переслали отту¬
да в ЦК Молотову. Среди документов находилось заявление девуш¬
ки в комсомольскую организацию Промышленно-экономических
курсов: «Прошу исключить меня из ВЛКСМ, принимая во внимание
следующее: я страдаю неверием в дело комсомола и не готовлю из
себя члена партии. Теория комсомола и идея Ленина дороги мне, но
ввиду малого применения их к жизни поселили во мне пессимизм...
Благодаря вышеуказанным причинам считаю мое пребывание в ком¬
сомоле нечестным... 27 сентября 1926 года»110.
В заметках для себя, дневникового характера, девушка рассматри¬
вает острые вопросы политической ситуации, которые волнуют ее, и
группирует их в 22 пункта, в том числе:
«6. У нас большой отрыв от масс. Возьмем вождей: заперлись в
Кремле и капут, устроили свой мирок.
9.	Зачем такой неразвитый человек, как Калинин, сидит в
Правительстве? Ему пишут доклады и преветственные слова. А он
читает или зубрит. Для чего это?
10.	Нет ни одного бескорыстного борца. Разве это так и надо?
Партийный человек должен всем жертвовать для партии, а у нас
наоборот.
И. Мужик до сих пор не грамотен, а рабочим и сейчас не лучше
живется. Не культурность; массы до сих пор не сознательны. Не зна¬
ют путем всюду к чему идут они и почему нет равенства.
12. Брожение в массах большое... В провинциях диктатура не
больших кучек, которые прижимают массы.
14.	Частному капиталу больно волю дали...
15.	Свои деньги отослали в Англию [на поддержку бастующих
горняков. - О. В.], которая, я больше чем уверена, не нуждается в
этом. Они приезжают сюда одеты что НЭП-маны, значит есть чем
питаться.
17.	Союз рушится... Хозяйство производит мало, запасов нет, до¬
бывающая промышленность не развита, богатство пропадает даром,
213

масса заводов стоит. Цены завинчены на все. Настроение крестьян
ни ахти какое. При первой попытке войны мы [будем] раздавлены
чудовищем капитала... Безработица колоссальная. Производить про¬
дукты нечем. Импорт превышает экспорт.
18.	Ошибки Госплана ведут к огромному упадку хозяйства, кото¬
рый исправим не скоро.
19.	Зачем такое бесчисленное множество косвенных налогов [для
крестьян]? Почему так увеличивается налог?
20.	Зачем закрываем на все глаза?.. Когда люди хотят исправить
себя, то ищут прежде всего недостатки... [а] мы употребляем громкие
слова...
22. Мне в конце-концов интересно, неужели массы не знали, делая
переворот [в октябре 1917 г.], что их ожидало? Почему же такое бро¬
жение? Мама говорит, что переворот совершила кучка людей во гла¬
ве с нашим умницей Лениным... Почему в странах цивилизованных,
с большими противоречиями, чем были у нас, с большими силами, не
совершат этого [переворота] у себя? Там пролетариат куда сильнее
нашего и скорее бы справился с буржуазией. Почему?
Голова отказывается работать. Я или с ума сойду, или брошу все и
тогда не знаю, что будет... Меня мучает, когда я выйду из комсомола,
то не знаю как будут на меня смотреть... Получила от дяди Пети пись¬
мо. Его, бедного, все преследуют, хотя я и не представляю человека
более честного и стремящегося сделать хорошо...»111
Юная наивная москвичка хоть и пишет с грамматическими ошиб¬
ками, но достаточно сведуща в политической жизни страны, обнару¬
живает знание ситуации в деревне и в провинции, в экономике, меж¬
дународной обстановки. Как видно из языка документа, свободного
от газетных клише, автор имеет свое независимое мнение, обсуждает
положение с родными, пытается критически осмыслить происходя¬
щее и искренне болеет за страну. Письмо пронизано горечью и песси¬
мизмом, обычно нетипичными для юных.
Негативная реакция людей на помпезные октябрьские торже¬
ства в условиях нехватки продовольствия и безработицы показыва¬
ла эрозию революционных идеалов в советском обществе. Листовка
подпольного Украинского крестьянского союза гласила: «Целевая
установка компартии, в перспективе на будущее, становится неясной
и невыразительной не только для крестьян, но даже и для рабочих
масс. Идея коммунистического общества для крестьян стала сейчас
совершенно непонятной, и ставка на мировую революцию нереальна
и вредна, так как темная крестьянская масса не хочет больше быть
удобрением ни для каких, даже самых лучших, идеалов, а хочет жить в
хороших материальных и богатых духовных условиях уже сейчас»112.
214

Особую угрозу для необходимой интеграции общества представ¬
ляло растущее разочарование молодежи в результатах советских
преобразований за десять лет. Писатель Максим Горький в конце
1920-х гг. в письме Сталину резюмировал: «В письмах ко мне, в бе¬
седах со мною юношество обнаруживает крайне пессимистическое
настроение»113. Молодой активист-еврей рассказывал то же самое:
«Три года вращался я в разных кругах молодежи среди сельских ре¬
бят, среди местячковых еврейских парней, и среди городской молоде¬
жи разных социальных прослоек, среди молодежи комсомольской и
беспартийных. И везде всегда без различия партийности ребята вся¬
кий разговор и в селе и в местечке, и в городе сводят к одному: что
будет дальше... Все они опутаны зловещей пеленой неверия в светлое
будущее, неверия в окончательное торжество трудящихся, неверия
в возможность строительства социализма... В пылу общественной
комсомольской и советской работы... они не чувствуют туманности
перспектив. А вся остальная молодежь частично вообще ленится ду¬
мать, а часть думает, но додумывается до вещей, о которых говорить
нельзя»114.
Даже члены коммунистических организаций, как мы видим, были
подвержены пессимизму и упадническим настроениям. Таких чест¬
ных думающих молодых людей, как Бойбакова, не удовлетворяли
лживые пропагандистские лозунги и бездарная политика. Боевые
молодые энтузиасты покидали комсомол, раздосадованные его уси¬
ливающейся бюрократизацией. Они говорили, что комсомол «бо¬
лен», а страна «от социализма дальше, чем прежде»115. По сообщению
одного иностранного наблюдателя, значительное число самых опти¬
мистичных коммунистов, особенно молодых, утрачивали веру в дело
социализма и выходили из партии116.
Вообще молодое поколение не чувствовало себя счастливым.
Врачи отмечали среди молодых людей значительный рост депрес¬
сий, неврозов и страхов117. Еще одним тревожным знаком в 1920-е гг.
служила настоящая суицидальная эпидемия. Волну самоубийств в
университетах вызвала чистка молодежи «не нашего толка, которая
могла поставить молодую гвардию буржуазии», среди студенчества
в 1924 г.118 После того как по СССР в 1925 г. было зарегистрировано
6 303 самоубийства119, расследованием причин такой вспышки заня¬
лись специальные комсомольские и советские комиссии в Москве и
Ленинграде. На Урале число самоубийств среди молодежи увеличи¬
лось с 26 в 1926 г. до 126 в 1928 г. Редакция «Учительской газеты»
по секрету докладывала партийным органам о склонности молодых
учителей к самоуничтожению. Главное политическое управление
РККА зарегистрировало в 1926-1927 гг. 343 самоубийства и 251 по¬
215

(
пытку самоубийства - рост по сравнению с предыдущим периодом
(458 случаев) на 30 %. Большой процент самоубийств среди боль¬
шевиков и в армии беспокоил власти, расценивавшие самоубийство
как «предательство»: в 1925 г. 14 % умерших большевиков ушли из
жизни добровольно, тогда как в общем показателе смертности доля
добровольных смертей составляла меньше 1 %120. Руководство не без
оснований видело в этих цифрах свидетельство трещины в отноше¬
ниях между государством и индивидом, неудачи на пути страны к
коллективистскому обществу121.
В целом доля молодых людей, накладывающих на себя руки, в
Советской России была выше, чем в некоторых других обществах122.
С 1924 по 1928 г. количество добровольных смертей в Ленинграде
постепенно выросло с 33,3 до 37,5 на 100 тыс. чел. населения, что вы¬
вело город по этому показателю на седьмое место в мире. Ученые не
пришли к консенсусу относительно общих причин самоубийств, но
школа Эмиля Дюркгейма настаивает, что они носят в большей сте¬
пени социальный, чем индивидуально-психологический характер, и
число самоубийств обратно пропорционально степени социальной
ассимиляции. По мнению российской исследовательницы, в после¬
революционный период конфликт между идеалом и действительно¬
стью, с разными оттенками, отмечался как один из преобладающих
мотивов самоубийства123. Какими бы причинами ни вызывались до¬
бровольные уходы из жизни (неразделенная любовь, нищета, голод,
безработица, разнообразные личные поводы), но увеличение их чис¬
ла выше обычного свидетельствовало о кризисе в обществе.
В исследованиях последних лет, посвященных советской моло¬
дежи, делается вывод: «Советское государство в конечном счете не
сумело захватить воображение строптивой молодежи и привить ей
новые ценности... В конце 1920-х гг. [большевистская] идея созда¬
ния нового советского человека изнутри уступила место механиз¬
мам контроля, призванным обеспечивать внешний конформизм и
порядок»124.
Заключение
Официальная политическая риторика социализма воспринима¬
лась «внизу» как обещание социальной справедливости, равенства и
процветания. Столь идеализированный образ социализма, сложив¬
шийся в народном воображении, был обречен с самого начала. Однако
поколению революции понадобилось несколько лет, чтобы понять
это и с горечью отказаться от веры в «светлое будущее»: «Социализм
утопия, и его не проведешь»125. Рабочие твердили: «Октябрьская ре¬
216

волюция... не осуществила поставленных целей... растет неверие в
социализм... растет апатия и безразличие, порождаемое неверием в
социализм и уверенностью в крушении революции»126. «Если бы мы
знали, что будут такие порядки, пусть бы [лучше] капиталисты вла¬
ствовали, а то власть рабочих и крестьян, а в действительности власть
кучки “диктаторов”»127. Разочарование выражалось в постоянных
упреках по поводу неисполненных обещаний: «Только и слышишь
от крестьян, что “нас обманули - обещали много, но дали мало”».
Комсомолец С. П. Трофимов сообщал в письме Сталину, что вопросы
на рабочих собраниях и крестьянских сходах можно свести к одному:
«Почему много было обещано и мало дано?»128
Обилие разочарованных высказываний около 1927 г. свидетель¬
ствует, что надежды и терпение народа иссякали. Видимо, десять лет
после революции - предел, за которым потенциал надежд и иллюзий
в народном сознании исчерпывается; опыт разочарования 1990-х гг.
это подтверждает. Людям становилось все труднее и труднее объ¬
яснять (даже самим себе), что повседневные тяготы - дело случай¬
ное и временное. Желание получить вознаграждение за терпение,
жертвы и перенесенные невзгоды и, в конце концов, увидеть плоды
своего труда вполне понятно. Женщина-партийка из Москвы писа¬
ла в частном письме: «То время нам не видать, когда каждая кухарка
будет управлять государством, в равенство жизни не верю вообще.
Революционная вспышка во мне прошла. Хочется жить без нужды, -
хорошо одеваться»129. Настроение народа радикализировалось, стре¬
мительно росло число листовок, призывавших к свержению советской
власти: «Граждане! Стоя на пороге десятилетия великого несчастия,
постигшего нашу родину, пора отдать себе отчет в том, что сделала
Сов. Власть за это время. Брестский мир и разгон Учредительного
собрания были первыми шагами советской политики. Затем начина¬
ются ужасы гражданской бойни и военного коммунизма. Практика
жизни (многочисленные крестьянские восстания, голод, разруха и
т. п.) показала несостоятельность коммунистических идей, привела
к НЭПу. “Истинный коммунизм” не смог вернуть былого благосо¬
стояния государства... Настанет час великой борьбы. Скоро загремят
пушки на границах или совершится относительно бескровный пере¬
ворот. Больше нет сил терпеть солдатский “социализм”. Все к борьбе.
Все к оружию. Долой бездеятельность! Долой Советскую власть! Да
здравствует грядущая новая Россия!»130
История 10-летней годовщины революции показывает неприятие
праздничного дискурса об успехах и достижениях значительной ча¬
стью городского и сельского населения. Неудача большевиков с вне¬
дрением своей системы ритуалов в 1920-е гг.131 - один из аспектов
217

поражения, которое они потерпели, пытаясь убедить общество в до¬
стоинствах советского социализма. Кроме того, они не сумели зару¬
читься поддержкой населения в социалистическом преобразовании
страны, сформировать новую советскую идентичность и внушить на¬
ции чувство гражданской причастности. К 1927 г. большевики утра¬
тили легитимность в глазах мечтателей, веривших когда-то в социа¬
листическое чудо. Провал усилий сплотить общество торжествами
в честь революции был частью обшего кризиса 1927 г. В конечном
счете этот провал привел к смене методов правления. Уступки нэпа,
относительная терпимость к плюрализму (в лице внутрипартийной
оппозиции и в культуре), гибкость политики остались в прошлом. На
смену им пришло государственное насилие, воплотившееся в летней
и зимней кампаниях 1927 г. «Вегетарианские времена», по выраже¬
нию Анны Ахматовой, миновали.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В данном исследовании советского общества послереволюцион¬
ного десятилетия шла речь о мобилизационных практиках (стихий¬
ной крестьянской и организованной государственной) и восприятии
населением большевистской политики. Что же мы узнали об обще¬
стве, власти и отношениях между ними?
Мобилизационные практики власти, наряду с другими средства¬
ми - такими, как образование, организация, надзор, контроль за ин¬
формацией и, наконец, насилие и принуждение, - были ориентиро¬
ваны на формирование новой системы смыслов в обществе, новой
советской идентичности и, более того, - нового человека, в целях
гармонизации и сплочения общества, с тем чтобы в конечном итоге
направить усилия всей нации на осуществление тотальных целей го¬
сударства: строительство социализма и национальной безопасности.
Государственный надзор служил главным средством наблюдения и
контроля за процессом трансформации человека и общества, а так¬
же предупреждения инакомыслия и возможного сопротивления.
Надзорные материалы составляют значительную часть источников,
использованных в данном исследовании, наряду с дневниками, ме¬
муарами, донесениями британской разведки, фольклором, газетами
и т. д. Надзор как практика сама по себе и его продукт - сводки -
дают историкам бесценную информацию для изучения и режима, и
общества. Как предупреждают многие авторы, поставленные цели,
ожидания и определенные предварительные соображения оказыва¬
ли воздействие на методы сбора, транскрипцию и интерпретацию
информации партийными и чекистскими аналитиками. На эту пред¬
взятость историки часто указывают, подвергая сомнению эвристи¬
ческую ценность надзорной документации в отношении настроений
населения, но ведь такая тенденциозность говорит нам очень многое
и о самих творцах надзорного дискурса и их логике.
Что же мы обнаружили при анализе этих ментальных фильтров
и дискурса власти в целом, читая сводки, официальную прессу и за¬
явления. а также тексты для внутреннего пользования? Мы увидели
манихейские политические представления, параноидальное мирови-
219

дение, менталитет эпохи гражданской войны (отражающийся, напри¬
мер, в навешивании на любых врагов ярлыка «белогвардейцев»). Мы
узнали, что руководители терзались неотвязными страхами, страда¬
ли комплексом неполноценности, верили в закулисных подстрекате¬
лей, в заговоры, были убеждены, «будто они находятся в окружении,
в осаде и под потенциальной угрозой диверсий со стороны все более
отчаянных и опасных законспирированных врагов внутри страны и
за рубежом»1. Эти химеры заговора, врага или военной угрозы, пред¬
ставленные обществу, не только отвлекали и канализировали энер¬
гию недовольных, но и помогали тем новым вождям, которых рево¬
люция неожиданно вынесла на Олимп, психологически справиться
с собственным бессилием и фрустрацией. Перед лицом неудач со¬
ветские лидеры отказывались признавать свою недееспособность и
свои ошибки, вместо этого постоянно перекладывая ответственность
на «козлов отпущения» - вымышленных внешних и внутренних вра¬
гов. Такой рессентимент, проявлявший себя в дискурсе власти и в
политике военных тревог, подогревался субъективным ощущением
чрезвычайного положения - состояние органическое для советского
режима. После прихода к власти путем переворота, в условиях граж¬
данской войны и иностранной интервенции, а в мирное время - под
давлением классовой борьбы (им же самим раздуваемой) и ожида¬
ния мировой революции - новое не уверенное в себе большевист¬
ское правительство, вполне естественно, применяло военные или
чрезвычайные технологии власти, которые в Первую мировую войну
действительно продемонстрировали свою эффективность во многих
европейских странах. Политика тотальной войны в мирное время
включала мобилизацию всех человеческих и материальных ресурсов,
надзор, учет, регулирование, конроль над умами и государственное
насилие, включая внесудебные репрессии. Эта политика часто объ¬
яснялась руководством как самозащита в условиях очередного чрез¬
вычайного положения (военной тревоги, например) и направлялась
теперь на то, чтобы, регулируя советское общество, трансформиро¬
вать его и достичь абсолютной гармонии и единства - цели еще более
грандиозной, чем военная победа.
Что мы узнали о советском обществе и его умонастроениях?
Во-первых, общественное мнение носило не просто рецептивный
характер, пассивно воспринимая пропаганду, но представляло собой
относительно самостоятельную и активную субстанцию, иногда ар¬
тикулировало собственные сюжеты и оказывало воздействие на по¬
литику. В отличие от поколения 1930-х гг., изолированного от аль¬
тернативной информации, послереволюционное поколение, которое
располагало альтернативными ориентирами (в виде прошлого), было
220

склонно более критически оценивать результаты своего повседнев¬
ного опыта, в том числе политического.
Во-вторых, источники раскрывают амбивалентное многообразие
мнений, далеко выходящее за рамки бинарной оппозиции «согла-
сие/инакомыслие»: здесь и горячая поддержка власти, вера в свет¬
лое будущее, и индифферентность, и прагматичное приспособлен¬
чество, и циничное манипулирование, и отчужденность, скрытая
враждебность, протест и сопротивление. В деревне мы можем видеть
и социальное расслоение, окрашенное ненавистью, не утихающей с
гражданской войны, и солидарность перед лицом представителей
власти; как приверженность эгалитаризму и традиционной общине,
так и элементы современной предприимчивости и гражданской со¬
знательности. Подобная неоднозначность, помимо очень разных ин¬
тересов, обусловливалась ситуацией, когда повседневные тяготы вы¬
зывали критику и протест, а главные принципы идеологии, обещая
социалистическое спасение в ближайшем будущем, многих убежда¬
ли потерпеть. Христианская идея жертвы помогала людям мирить¬
ся с сегодняшними трудностями ради светлого завтра. Кроме того,
официальные ценности противопоставляли высокую цель жизни и
«обывательские» мирские заботы. «Сознательному» новому челове¬
ку надлежало помнить о высшем смысле жизни - в первую очередь
служении обществу - и презирать «мелкобуржуазные» хлопоты о
материальных вещах. Однако в 1927 г. призывы к защите советской
власти и празднование ее «успехов» побудили народ произвести
переоценку и признать ее неудачи как в малом (экономике), так и в
большом (идеологии). Несбывшиеся ожидания составляли основ¬
ное содержание настроений населения. Многие надежды мы можем
назвать иллюзиями, но это не делает разочарование в них менее
мучительным.
В-третьих, документы демонстрируют гораздо большую степень
инакомыслия среди населения, чем мы думали раньше. Период
1917-1918 гг. отмечен расцветом «революционных мечтаний», по
выражению Ричарда Стайтса. Но вскоре даже те, кто приветствовал и
поддерживал большевиков в 1917 г., увидев последствия революции,
пожалели об этой поддержке. Разочарование стремительно нараста¬
ло, и к 1927 г. терпение истощилось. Основные группы внизу обще¬
ственной пирамиды, крестьяне и рабочие, не были счастливы - из-за
вечных экономических трудностей, политического и социального не¬
равенства, непоследовательной и репрессивной политики правитель¬
ства. Даже если делать скидку на вероятные преувеличения в доку¬
ментах надзорных органов, сообщавших о недовольстве в населении,
нельзя игнорировать существование реальных причин для такого не¬
221

довольства. Экономический контекст жизни (бедность и отсутствие
ожидаемых улучшений) вкупе с известными фактами сопротивления
(забастовки, террор в деревне против представителей власти) под¬
тверждают отчеты органов надзора о недовольстве и инакомыслии.
Правда, наши документы оставляют открытым вопрос о масштабах
оппозиции, которые невозможно измерить без инструментов социо¬
логических опросов. Анализ массовых настроений на основе импрес¬
сионистской оценки позволяет сделать вывод, что большая2 или, по
крайней мере, значительная часть населения «в целом проявляла
тенденцию»3 к неприятию политики большевиков. Люди не доверя¬
ли руководству и не желали жертвовать своей жизнью ради его за¬
щиты в случае войны.
Еще один вывод из данного исследования: партийное руководство
серьезно относилось к собранным надзорными ведомствами мнени¬
ям, и в 1927 г. эта информация оказывала влияние на его политику4.
Каким бы ни был объективный уровень общественной враждебности,
советские руководители, с присущей им боязнью масс, субъективно
считали негативные умонастроения в обществе, о которых доклады¬
вали различные органы, угрозой своей власти. В одном из разделов
настоящей книги рассматриваются политические представления
правящей элиты, и обнаруживаются царившие наверху страх и не¬
уверенность. Когда население в ответ на патриотическую кампанию
в прессе ответило отказом воевать, страх перед внутренними врагами
в конечном счете заставил режим летом 1927 г. прибегнуть к грубой
силе - массовым арестам, включая внесудебные расправы.
Ощущение угрозы со стороны внешнего мира толкало сталини¬
стов на чрезвычайные меры и на международном «фронте». В основе
страха перед внешним окружением, иллюстрацией которого служи¬
ли безосновательные военные тревоги, лежала не только личная ма¬
ния Сталина, но и мировоззрение сталинской политической элиты.
Мнительность, подогреваемая марксистско-ленинской идеей о «двух
лагерях», сильно способствовала внешнеполитическим «зигзагам»
и безумной гонке милитаризации, ставшей неотъемлемой чертой
советского социализма до самого его конца. Картина широкого не¬
довольства среди населения, неуверенности и тревоги среди пра¬
вителей помогает объяснить ряд политических событий. Первое из
них - чрезмерная реакция правительства на ухудшение и затем раз¬
рыв англо-советских отношений в 1927 г. Второе - переход боль¬
шевиков летом 1927 г. к массовым репрессиям, обосновывавшимся
задачей «очистки тыла». И третье - поворот в большой политике, из¬
вестный под названием «социалистическое наступление», с главной
целью - обеспечить безопасность государства.
222

Большие мобилизационные кампании были призваны воспитать
социалистический патриотизм (военные тревоги) и добиться соци¬
ального единства (кампания «смычки» с деревней и празднование го¬
довщин Октябрьской революции). Но в послереволюционное деся¬
тилетие они не смогли сплотить общество вокруг новых ценностей и
великой цели социализма. Известны и другие политические мобили¬
зации 1920-х гг., также провалившиеся: антирелигиозная кампания,
попытка создания рабоче-крестьянской интеллигенции5 и в значи¬
тельной степени ленинский культ, посредством которого власти ста¬
рались навязать массовому сознанию отождествление образа Ленина
с коммунистической партией (однако тот все же оставался символом
революционной мечты). Кризис легитимности большевистской по¬
литики ясно виден, судя по сокращению числа вступающих в партию
на 25-30 % каждые полгода с 1925 по 1927 г., невзирая ни на какие
привилегии партийцев. В своих усилиях сформировать новую совет¬
скую общность большевики столкнулись с отчужденностью и сопро¬
тивлением со стороны расколотого и разочарованного послереволю¬
ционного поколения.
В 1920-е гг. общество находилось в состоянии тотального раздрая,
по накалу напоминавшего годы гражданской войны. Все попытки
создания новых скреп в нации были безуспешными. Голоса снизу
свидетельствуют об отсутствии у населения советской идентично¬
сти, особенно в деревне, где аморфные критические политические
взгляды кристаллизовались в стихийное движение за независимую
гражданскую организацию в виде Крестьянского союза. Возникшее
ради защиты сельчан от нажима государства движение за КС про¬
демонстрировало «поразительную политическую искушенность»
и наличие потенциала для самоорганизации у активной части кре¬
стьянства. Однако власти рассматривали такие попытки сплочения
как угрозу монополии компартии и немедленно пресекали. В октябре
1927 г. значительная часть городского и сельского населения отверг¬
ла праздничный дискурс о достижениях социализма. Люди не ассо¬
циировали себя с реализацией большевиками социалистического
проекта.
Большевистская практика разжигания классовой войны под при¬
крытием пропагандистских заявлений о социальном мире ослабляла
и без того недостаточную солидарность советского народа. Общество
оставалось расколотым ненавистью и недоверием: крестьян к рабо¬
чим, рабочих к нэпманам, рядовых к начальству, населения к пред¬
ставителям власти («мы» и «они»). Наследие гражданской войны и
межпоколенческий конфликт, особенно болезненный в вопросе ре¬
лигии, усугубляли ситуацию, мешая выработке чувства общности.
223

Даже чувство национальной идентичности не могло сплотить обще¬
ство, о чем со всей очевидностью свидетельствовали массовые по¬
раженческие настроения в стране. В первое десятилетие советской
власти политика размежевания с историческим прошлым и преж¬
ней культурой, борьба с традициями и религией, которыми раньше
определялась «русскость», наряду с пропагандой интернациона¬
лизма, подрывали формирование национальных ценностей6. Кроме
того, даже конфликт между городом и деревней, который обычно
представляют дихотомией культур - современной и традиционной,
наши источники позволяют рассматривать в терминах гражданской
войны, разъедавшей нацию. Крестьяне, боровшиеся за свою орга¬
низацию, зачастую сопротивлялись большевикам не столько как
архаичные массы модернизаторам, сколько как граждане и прагма¬
тичные хозяева - новым эксплуататорам. Таким образом, ясно, что в
1920-е гг. ни советские, ни национальные ценности явно не стали на¬
дежной базой для объединения общества. Сдвига в матрице народных
ценностей7 можно было ожидать, лишь когда подрастет поколение
«детей революции», воспитанное советской школой и пропагандой,
свободное от коллективной памяти о прежнем режиме. Но в конце
1920-х гг. большевики потерпели неудачу в своей попытке достичь
национального консенсуса и оказались в условиях «латентной» граж¬
данской войны. В общем и целом, история кризиса легитимности
большевиков добавляет важный аргумент к объяснениям, почему,
столкнувшись в 1927 г. с экономическим, политическим и социальным
кризисом у себя в стране, а также в международной политике, больше¬
вики, неспособные разрешить проблемы, ужесточили свою политику,
перейдя к деспотическим и диктаторским методам, которые характе¬
ризовали зрелый сталинизм.

ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
1	Davison W. Р. Public Opinion // International Encyclopedia of the Social
Sciences. 1968. URL: http://www.encyclopedia.com/doc/lG2-3045001019.
html (дата доступа: 13.12.2011).
2	Warner L. The Reliability of Public Opinion Surveys // Public Opinion
Quarterly. 1939. No. 3. P. 377.
3	Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of
Nationalism. London: Verso Editions and NLB, 1983. P. 145.
4	Cm.: Kuromiya H. How Do We Know What the People Thought under Sta¬
lin? // The Soviet Union - a Popular State? Studies on Popular Opinion in the
USSR / ed. T. Vihavainen. СПб.: Европейский Дом, 2003. P. 30-49.
5	Как показал социолог П. А. Сорокин, см.: Sorokin Р. A. Hunger as a Factor
in Human Affairs / trans. E. Sorokin. Gainesville: University Press of Florida,
1975.
6	Holquist P. What’s So Revolutionary about the Russian Revolution? State
Practices and the New Style Politics, 1914-21 // Russian Modernity. Politics,
Knowledge, Practices / ed. D. L. Hoffmann, Ya. Kotsonis. New York: St.
Martin’s Press, 2000. P. 92, 94. См. также: Priestland D. Stalinism and the
Politics of Mobilization. Ideas, Power, and Terror in Inter-war Russia. Oxford:
Oxford University Press, 2007.
7	Hoffmann D. L. Cultivating the Masses: Modern State Practices and Soviet
Socialism, 1914-1939. Ithaca: Cornell University Press, 2011. P. 1-14.
8	Cm.: Holquist P. What’s So Revolutionary about the Russian Revolution?
P. 89-90; Kotkin S. Modern Times: The Soviet Union and the Interwar
Conjuncture // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2001.
Vol.2.No. 1. P.113,127.
9	Cm.: Hoffmann D. L. Cultivating the Masses. P. 4.
10	Как случилось, например, с А. С. Аржиловским, см.: Intimacy and Terror:
Soviet Diaries of the 1930s / ed. V. Garros, N. Korenevskaya, T. Lahusen. New
York: The New Press, 1995.
11	Cm.: Holquist P. State Violence as Technique: The Logic of Violence in Soviet
Totalitarianism // Stalinism: The Essential Readings / ed. D. L. Hoffmann.
Oxford: Blackwell Publishing, 2003.
225

щ
12	Holquist Р. What’s So Revolutionary about the Russian Revolution? P. 93-94.
13	Pirani S. Mass Mobilization versus Participatory Democracy: Moscow Workers
and the Bolshevik Expropriation of Political Power // A Dream Deferred. New
Studies in Russian and Soviet Labor History / ed. D. Filtzer, W. Z. Goldman,
G. Kessler, S. Pirani. Bern: Peter Lang, 2008. P. 95,100.
14	Kotkin S. Modern Times. P. 133, 136; Hoffmann D. L. Stalinist Values. The
Cultural Norms of Soviet Modernity (1917-1941). Ithaca: Cornell University
Press, 2003. P. 158.
15	Hoffmann D. L. Stalinist Values. P. 158.
16	Центральный государственный архив историко-политических докумен¬
тов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СГ16.). Ф. 24. Он. 5. Д. 75. Л. 13.
17	См.: Brovkin V. Russia after Lenin: Politics, Culture and Society, 1921-1929.
New York: Routledge, 1998; Slepyan K. The Limits of Mobilization: Party,
State and the 1927 Civil Defense Campaign // Europe-Asia Studies. 1993.
Vol. 45. No. 5.
18	Popular Opinion in Totalitarian Regimes: Fascism, Nazism, Communism / ed.
P. Corner. Oxford: Oxford University Press, 2009; Davies S. Popular Opinion
in Stalin’s Russia. Terror, Propaganda and Dissent, 1934-41. Cambridge:
Cambridge University Press, 1997; The Soviet Union - a Popular State?
19	Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet Society and Culture / ed.
S.	Fitzpatrick, A. Rabinovich, R. Stites. Bloomington: Indiana University
Press, 1991.
20	См., напр., работы С. Коткина, Ш. Фицпатрик, а также: Kiaer С., Naiman Е.
Everyday Life in Early Soviet Russia: Taking the Revolution Inside.
Bloomington: Indiana University Press, 2006.
21	См. работы Й. Хелльбека, T. Лахузена, И. Халфина, К. Кайер и Э. Неймана,
а также рубрику «Форум» в журнале «Критика»: Kritika. 2006. Vol. 7. No. 3.
22	См.: Viola L. Peasant Rebels under Stalin: Collectivization and the Culture
of Peasant Resistance. Oxford: Oxford University Press, 1996; Fitzpat¬
rick S. Stalin’s Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after
Collectivization. Oxford: Oxford University Press, 1994: RossmanJ.J. Worker
Resistance under Stalin: Class and Revolution on the Shop Floor. Cambridge,
MA: Harvard University Press. 2005; Kritika. 2000. Vol. 1. No. 1 и др.
23	См.: Rittersporn G. T. The Catastrophe, the Millennium, and Popular
Mood in the USSR // The Soviet Union - a Popular State? P. 13, 51, 59;
Kuromiya H. How Do We Know What the People Thought under Stalin?
P. 41-43; Siegelbaum L., Sokolov A. Stalinism as a Way of Life: A Narrative
in Documents. New Heaven; London: Yale University Press, 2000. P. 6-9;
Лившин А. Настроения и политические эмоции в Советской России,
1917-1932 гг. М.: РОССГ1ЭН, 2010. С. 34-38.
24	См.: Plamper J. Beyond Binaries: Popular Opinion in Stalinism // Popular
Opinion in Totalitarian Regimes.
25	Cm.: Corner P. Introduction // Popular Opinion in Totalitarian Regimes. P. 6;
Fitzpatrick S. Popular Opinion in Russia under Prewar Stalinism // Ibid. P. 25.
226

26	См.: Litvin A., Keep J. Stalinism: Russian and Western Views at the Turn of the
Millennium. London: Routledge, 2005. P. 92.
27	Plamper J. Beyond Binaries. R 74.
28	Cm.: Fitzpatrick S. Popular Opinion in Russia under Prewar Stalinism. P. 25.
29	«На реферате Мейерхольда до его начала, которое затянулось, комсо¬
мольцы собрались в кружок и стали распевать русские песни с гиканьем
и свистом. Публика к этой милой шалости отнеслась с равнодушием
(а может быть, и с пугливым подобострастием). Мне кажется, никогда
пажи, правоведы и лицеисты не чувствовали себя столь привилегиро¬
ванным сословием, как теперешние юные коммунисты» (Шапорина Л. В.
Дневник: В 2 т. М.: НЛО, 2012. Т. 1. С. 77 [янв. 1929]).
30	Gorsuch A. Youth in Revolutionary Russia: Enthusiasts, Bohemians,
Delinquents. Bloomington: Indiana University Press, 2000.
31	Cm.: Furst J. Soviet Youth, 1917-1941: The Generation between Revolution
and Resignation // Kritika. 2006. Vol. 7. No. 3. P. 681; Kuhr-Korolev C.
Gezahmte Helden: Die Formierung der Sowjetjugend. Essen: Klartext, 2005;
Sowjetjugend 1917-1941: Generation zwischen Revolution und Resignation /
hg. C. Kuhr-Korolev. Essen: Klartext, 2001.
32	Cm.: Koenker D. Republic of Labor. Russian Printers and Soviet Socialism,
1918-1930. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005; Chase W. J. Workers,
Society and the Soviet State: Labor and Life in Moscow, 1918-1929. Urbana;
Chicago, 1987. Куромия пишет о кризисе пролетарской идентичности в
конце 1920-х гг. См. также: Shearer D. Industry, State, and Society in Stalin’s
Russia, 1926-1934. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1998; Goldman W. Z.
Women at the Gates: Gender and Industry in Stalin’s Russia. Cambridge:
Cambridge University Press, 2002.
33	Murphy K. Revolution and Counterrevolution: Class Struggle in a Moscow
Metal Factory. New York: Berghan Books, 2005. P. 99, 114, 226; Pirani S.
The Russian Revolution in Retreat, 1920-24: Soviet Workers and the New
Communist Elite. New York: Routledge, 2008.
34	Kuromiya H. Stalin’s Industrial Revolution: Politics and Workers, 1928 1932.
Cambridge: Cambridge University Press, 1988. Chap. 4.
35	В 1920-е гг. число яслей и детских садов на тысячу женщин сократилось.
36	См.: Никонова О. Как из крестьянки Гайдиной сделать Марину Раскову,
или О теории и практике воспитания советских патриоток // Новое лите¬
ратурное обозрение. 2011. № 112. URL: http://www.nlobooks.ru/node/1516
(дата доступа: 20.03.2012).
37	См.: Wood Е. A. The Baba and the Comrade: Gender and Politics in
Revolutionary Russia. Bloomington: Indiana University Press, 1997; Gold¬
man W. Z. Working-Class Women and the «Withering Away» of the Family //
Russia in the Era of NEP. P. 125-143.
38	Cm.: Peasants and Peasants Societies/ed. T. Shanin. Harmondsworth: Penguin
Books, 1971. P.253-255.
39	Примечательное исключение - работа Бровкина.
227

40	Seregny S. J. A Different Type of Peasant Movement: The Peasant Unions
in the Russian Revolution of 1905 // Slavic Review. 1988. Vol. 47. No. 1;
Куренышев А. А. Всероссийский крестьянский союз, 1905-1930 гг.: Мифы
и реальность. М.; СПб.: Дмитрий Буланин, 2004; Retish A. Russia’s Peasants
in Revolution and Civil War: Citizenship, Identity, and the Creation of the
Soviet State, 1914-1922. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.
41	См.: Лившим А., Орлов И. Власть и общество: Диалог в письмах. М.:
РОССПЭН, 2002; Лившин А. Настроения и политические эмоции в
Советской России. См. также: Naiman Е. Sex in Public: The Incarnation of
Early Soviet Ideology. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997. P. 26.
42	Cm.: Velikanova O. The Public Perception of the Cult of Lenin Based on
Archival Material. Lewiston, NY: Edwin Mellen Press, 2001.
43	Cm.: Fitzpatrick S. The Foreign Threat during the First Five Year Plan //
Soviet Union / Union Sovietique. 1978. Vol. 5. No. 1; Meyer A. G. The War
Scare of 1927 // Ibid.; Sontag J. P. The Soviet War Scare of 1927 // The Russian
Review. 1975. Vol. 34. No. 1; Олейник О. Проблемы военной угрозы СССР
в 1927 году // Проблемы социально-политического развития российского
общества. Иваново, 1992; Simonov N. S. «Strengthen the Defense of the Land
of Soviets»: The 1927 «War Alarm» and Its Consequences // Europe-Asia
Studies. 1996. Vol. 48. No. 8.
44	См.: Ушакова С. H. Идеолого-пропагандистские кампании в практике
функционирования сталинского режима: новые подходы и источники.
Новосибирск: Сова, 2009. С. 28-56.
45	Werth N. Rumeurs defaitistes et apocalyptiques dans L’URSS des annets 1920
et 1930 //Vingtieme Siecle, Revue d’histoire. 2001.No. 71 (juillet-septembre).
P. 25-35; Viola L. The Peasant Nightmare: Visions of Apocalypse in the Soviet
Countryside //Journal of Modern History. 1990. Vol. 62.
46	Голубев А. В. «Если мир обрушится на нашу республику...» Советское об¬
щество и внешняя угроза в 1920-1940 гг. М.: Кучково Поле, 2008.
47	Российский государственный архив социально-политической истории
(РГАСГ1И). Ф. 17. Оп. 85. Д. 297. Л. 56.
48	Советская деревня глазами ВЧК-ОГГ1У-НКВД: Документы и материа¬
лы/ под ред. А. Береловича, В. Данилова М.: РОССПЭН, 1998. Т. 2. С. 126.
49	«Совершенно секретно»: Лубянка - Сталину о положении в стране
(1922-1934 гг.). М.: ИРИ РАН, 2001. Т. 1. Кн. 2. С. 912-913,938.
50	Velikanova О. Aftermath of the Famine: 1922-1923 // Hunger, Nutrition and
Systems of Rationing under State Socialism (1917-2006) / ed. F. Wemheuer,
M. Middell. Leipzig: Leipziger Universitatsverlag, 2012.
51	Cm.: Pirani S. The Russian Revolution in Retreat. P. 140,235.
52	См.: Колодникова Л. П. Советское общество 20-х годов XX века: По до¬
кументам ВЧК-ОГПУ. М.: Наука, 2009. С. 156-157,169.
53	См.: Davies R. W., Harrison М., Wheatcroft S. G. The Economic Transformation
of the Soviet Union, 1913-1945. Cambridge: Cambridge University Press,
1994. P.9,42.
228

54	Markevich A., Harrison M. Great War, Civil War, and Recovery: Russia’s
National Income, 1913 to 1928 //Journal of Economic History. 2011. Vol. 71.
No. 3.
55	Cm.: Smith S, A. The Russian Revolution: A Very Short Introduction. Oxford:
Oxford University Press, 2002. P. 134,107.
56	РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 297. Л. 78.
57	Савченко В. Неофициальная Одесса эпохи НЭПа, март 1921 - сентябрь
1929. М.: РОССПЭН, 2012. С. 120.
58	Izmozik V. S. Voices from the Twenties: Private Correspondence Intercepted
by the OGPU // Russian Review. 1996. Vol. 55. P. 294.
59	В марте 1926 г. (по сравнению с 1924 г.) дневная выработка одного рабоче¬
го повысилась на 29,4 %, а дневная заработная плата только на 18.1 %, ме-
г сячная - на 5,8 %. См.: Колодникова Л. II. Советское общество 20-х годов
'■ XX века. С. 159.
60	Там же. С. 158,165,170,177-178.
61	РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 170. Л. 69; Колодникова Л. Г1. Советское обще¬
ство 20-х годов XX века С. 9.
62	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 170. Л. 8, 69 (1926 г.); Д. 529. Л. 69 (февраль
1927 г.).
63	См.: Murphy К. Strikes during the Early Soviet Period, 1922 to 1932 // A
Dream Deferred. P. 187.
64	РГАСПИ. Ф. 82. On. 2. Д. 246. Л. 173.
65	Савченко В. Неофициальная Одесса эпохи НЭПа. С. 97,129.
66	См.: Caroli D. Bolshevism, Stalinism, and Social Welfare // International
Review of Social History. 2003. Vol. 48. No. 1. P. 39, 43. В 1923 г. 15 % заре¬
гистрированных безработных получали 6-8 руб.; в 1924 г. 25 % безработ¬
ных (300 тыс. чел.) получали 9 руб. (25 % средней заработной платы), в
1927-1928 гг. 50 % (657 тыс. чел.) - 7-27 руб. (при среднем доходе на душу
населения 63,97 руб.).
67	Савченко В. Неофициальная Одесса эпохи НЭПа. С. 126.
68	См.: ЦГА СПб. Ф. 8. On. 1. Д. 3506г. Л. 28, 32 об., 68,80.
69	См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 170. Л. 5-8.
70	См.: Савченко В. Неофициальная Одесса эпохи НЭПа. С. 123-125,131.
71	См.: Murphy К. Strikes during the Early Soviet Period. P. 177; РГАСПИ.
Ф. 17. On. 85. Д. 297. Л. 55; Ферретти M. Ярославский рабочий Василий
Иванович Люлин // Россия XXI. 2011. № 5; Савченко В. Неофициальная
Одесса эпохи НЭПа. С. 103,109,125.
72	См.: Smith S. A. The Russian Revolution. Р. 131.
73	Колодникова Л. П. Советское общество 20-х годов XX века. С. 12.
74	Murphy К. Strikes during the Early Soviet Period. P. 189.
75	Большаков A. M. Деревня, 1919-1927. M.; Л.: Работник просвещения,
1927. С. 100.
76	См.: Davies R. W„ Harrison M., Wheatcroft S. G. The Economic Transformation
of the Soviet Union. P. 10, 84.
229

77	О структуре и общих характеристиках сводок ВЧК/ОГПУ см.: Измо-
зик В. С. Глаза и уши режима: Государственный политический контроль
за населением Советской России в 1918-1928 годах. СПб.: СПб. ун-т эко¬
номики и финансов, 1995: Welikanowa О. Berichte zur Stimmungslage: Zur
den Quellen politischer Beobachtung der Bev6lkerung in der Sowjetunion //
Jahrbiicher fiir Geschichte Osteuropas. 1999. Jg. 47. H. 2. S. 227-243;
Виноградов В. К. Информационные материалы ОШУ за 1923-1929 гг. //
Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 3'. 2. С. 25-53; и др.
78	Giddens A. Modernity and Self-Identity: Self and Society in the Late Modern
Age. Stanford, CA: Stanford University Press, 1991. P. 15.
79	Holquist P. What’s So Revolutionary about the Russian Revolution? P. 91;
Hoffmann D. L. Cultivating the Masses. P. 181-237.
80	Современница, H. Я. Мандельштам, проницательно отметила: «У них
[карательных органов] было много целей - искоренение свидетелей, спо¬
собных что-то запомнить, установление единомыслия, подготовка при¬
хода тысячелетнего царства и прочее, и прочее...» См.: Мандельштам Н.
Воспоминания. New York: Chekhov Publishing Corporation, 1971. C. 16.
81	РГАСПИ. Ф. 76. On. 3. Д. 325. Л. 1.
82	Cm.: Viola L. Popular Resistance in the Stalinist 1930s: Soliloquy of a Devil’s
Advocate// Kritika. 2000. Vol. 1. No. 1. P. 45-69.
83	Lenoe M. E. Letter-writing and the State // Cahiers du monde russe. 1999.
Vol. 40. No. 1-2. P. 139-169. Я. M. Шафир, обследовавший деревни
Воронежской губернии в 1923 г., писал о селькорах: «Большая часть по¬
мещаемых во многих газетах писем из деревни отличается казенным опти¬
мизмом, слащавостью и преувеличениями, что вызывает недоверие к на¬
шей печати». См.: Шафир Я. Газета и деревня. М.; Л.: Красная новь, 1924.
С.	138.
84	Такое удачное сопоставление сводок ОШУ и дневниковых записей о юс-
приятии внешней угрозы в советском обществе можно найти в работе
Голубева.
85	Kuromiya II. How Do We Know What the People Thought under Stalin?
P.44.
86	Cm.: Lenoe M. E. Letter-writing and the State. P. 155; Plamper J. The Stalin
Cult: A Study in the Alchemy of Power. New Haven, CT: Yale University Press,
2012. P.213.
87	Cm.: Siegelbaum L., Sokolov A. Stalinism as a Way of Life. P. 9; Колоднико-
ва Л. II. Советское общество 20-х годов XX века. С. 20; Голубев А. В. «Если
мир обрушится на нашу республику...» С. 22-23; Виноградов В. К Ин¬
формационные материалы ОГПУ за 1923-1929 гг. С. 51.
88	Измозик В. С. Глаза и уши режима. С. 134.
89	РГАСПИ. Ф. 76. Он. 3. Д. 325. Л. 1.
90	Там же. Д. 351. Л. 4 (февраль 1925 г.).
91	Там же. Л. 5-6.
92	См.: Lenoe М. Е. Letter-writing and the State. P. 157.
230

93	После упразднения губернских информационных троек в середине
1920-х гг. статистика забастовок в СССР тут же возросла, свидетельствуя
тем самым, что раньше картина приукрашивалась. См.: Колодникова Л. II.
Советское общество 20-х годов XX века. С. 82, 103.
94	Hoffmann D. L. Stalinist Values. Р. 189.
95	Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б), 23 февраля
1937 г. // Вопросы истории. 1992. № 4-5. С. 33-34.
96	Млечин Л. КГБ. Председатели органов госбезопасности. Рассекреченные
судьбы. М.: Центрполиграф, 2008. С. 667.
Глава 1
1	Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. 374. Оп. 27.
Д. 1215. Л. 37.
2	См.: Thurston R. Life and Terror in Stalin’s Russia, 1934-1941. New Haven:
Yale University Press, 1996. P. 223; Stalinism: The Essential Readings / ed.
D.	L. Hoffmann. Oxford: Blackwell Publishing, 2003. P. 86; Laue T, von. Why
Lenin? Why Stalin? Why Gorbachev? The Rise and Fall of the Soviet System.
New York: Pearson, 1993; Хаустов B„ Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и ре¬
прессии 1936-1938 гг. М.: РОССПЭН, 2010.
3	XV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б): Стеногр. отчет. М.;
Л.: Госиздат, 1928. С. 1292.
4	Khlevnyuk О. The Objectives of the Great Terror, 1937-1938 // Stalinism:
The Essential Readings. P. 102-103.
5	Канетти Э. Масса и власть. М.: Ad Marginem, 1997. С. 28.
6	Hoffer Е. Thoughts on the Nature of Mass Movements. New York: Harper and
Row, 1963. P. 128.
7	Cm.: Lefebvre G. The Great Fear of 1789: Rural Panic in Revolutionary France.
London: Random House, 1973.
8	Сталин И. В. Сочинения. М.: Госполитиздат, 1953. Т 11. С. 63. Он, по сути,
повторял слова Робеспьера в «Республике добродетели»: «Извне нас
окружают тираны; внутри строят заговоры друзья тирании... Нужно по¬
давить внутренних и внешних врагов республики или погибнуть вместе с
нею...»
9	См.: Geyer М. The Militarization of Europe, 1914-45 // The Militarization of
the Western World / ed. J. R. Gillis. New Brunswick: London: Rutgers, 1989.
P.80-81.
10	Time Magazine. 1924. 24 January. URL: http://www.time.com/time/
magazine/article/0,9171,786655,00.html (дата доступа: 15.07.2001).
11	Pethybridge R. W. The Social Prelude to Stalinism. Basingstoke: Macmillan,
1977. P. 75-123, 307; Fitzpatrick S. The Civil War as a Formative Experien¬
ce // Bolshevik Culture: Experiment and Order in Russian Revolution / ed.
A. Gleason, P. Kenez, R. Stites. Bloomington: Indiana University Press, 1985.
P. 57-76.
231

12	В 1925 г. Г А. Палепа выпустил серию брошюр «Революционные игры
юных пионеров»: «Захватчики. Игра в оказание сопротивления»; «Защита
Красного знамени»; «За власть Советов! Игравснежки или мячи»; «СССР,
помоги! Игра в лабиринт»; «Белый, где ты?»; «Руки прочь! Подвижная
игра». См.: IDC Publishers. Primary Sources. Children’s Leisure Activities in
Russia. URL: http://www.primarysourcesonline.nl/c47/do_search.php (дата
доступа: 02.02.2009).
13 Figes О., Kolonitskii В. Interpreting the Russian Revolution: The
Language and Symbols of 1917. New Haven: Yale University Press, 1999.
P. 155-157.
14	См.: КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов
ЦК. Кн. 4. М., 1984. С. 175.
15 Симонов К. Глазами человека моего поколения: Размышления о
И. В. Сталине // Знамя. 1988. № 3. С. 18.
16	Хрущев Н. С. Воспоминания. М.: Московские новости, 1999. Т. 1. С. 81.
17	HaslamJ. Comintern and Soviet Foreign Policy, 1919-1941 // The Cambridge
History of Russia / ed. R. G. Suny. Cambridge: Cambridge University Press,
2006. Vol. III. P. 638.
18	Подробнее см.: Velikanova О. The Public Perception of the Cult of Lenin
Based on the Archives. Lewingstone: Edwin Mellen Press, 2001. P. 67-72.
19	РГАСПИ. Ф. 76. On. 3. Д. 287. Л. 6.
20	Там же. Л. 7.
21	Там же. Л. 1.
22	Там же. Л. 13.
23	Б. В. Савинков (1879-1925) был членом партии эсеров, заместителем
главы ее Боевой организации. В гражданскую войну организовал не¬
сколько восстаний против большевиков. В 1921-1923 гг. Савинков воз¬
главлял эмигрантский террористический Народный союз защиты роди¬
ны и свободы, созданный в Польше с целью подготовки антисоветского
мятежа в СССР в случае военной интервенции. Позже он был арестован
ОГПУ и умер в тюрьме в августе 1924 г. См.: Борис Савинков на Лубянке:
Документы / сост. В. Виноградов, А. Зданович. М.: РОССПЭН, 2001.
24	РГАСПИ. Ф. 76. Он. 3. Д. 287. Л. 5.
25	Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД: Архив Сталина.
Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь
1922	- декабрь 1936 / под ред. В. Н. Хаустова и др. М.: Материк, 2003.
С.	75.
26	Обзор политико-экономического состояния СССР за апрель-май 1923 г.;
Обзор политико-экономического состояния СССР за ноябрь-декабрь
1923	г. // «Совершенно секретно»: Лубянка - Сталину о положении в
стране (1922-1934 гг.). М.: ИРИ РАН, 2001. Т. 1. Кн. 2. С. 884, 971.
27	Колодникова Л. II. Советское общество 20-х годов XX века: По докумен¬
там ВЧК-ОГПУ. М.: Наука, 2009. С. 146-147.
28	Известия. 1923.13 мая.
232

29	См.: Brooks J. The Breakdown in Production and Distribution of Printed
Materials, 1917-1927 // Bolshevik Culture. P. 171.
30	Litvinov M. Reply to British Government, February 27, 1927 // Documents
of Soviet History / ed. A. G. Cummins. Gulf Breeze: Academic International
Press, 1998. Vol.4.P. 170.
31	Cm.: Stone D. R. The Prospect of War? Lev Trotskii, the Soviet Army, and
the German Revolution in 1923 // The International History Review. 2003.
Vol. XXV. No. 4. P. 803-804.
32	British Foreign Office: Russia Correspondence. F.O. 371, 1923. Vol. 9357.
P. 144-153.
33	Cm.: Simonov N. S. «Strengthen the Defense of the Land of Soviets»: The 1927
«War Alarm» and Its Consequences // Europe-Asia Studies. 1996. Vol. 48.
No. 8. P. 1360.
34	Cm.: Stone D. R. The Prospect of War? P. 799-817.
35	См.: Ватлин А. Ю. Внешняя политика и Коминтерн, 1921-1929 // Россия
нэповская: Исследования/ под ред. А. Н. Яковлева. М.: Новый хронограф,
2002. С. 348-349.
36	Голос народа: Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях
1918-1932 годов / под ред. А. К Соколова. М.: РОССПЭН, 1998. С. 227-
228 (август 1924 г.).
37	См.: ЦГАИГ1Д СПб. Ф. 16. Он. 1. Д. 4800. Л. 10.
38	Шафир Я. Газета и деревня. М.; Л.: Красная новь, 1924. С. 99,112.
39	Там же. С. 53,72; ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Он. 1. Д. 4835. Л. 100 об.
40	См.: Словарь непонятных для крестьянина слов / под ред. А. Осипова и др.
Л.: Красная деревня, 1929.
41	См.: Gorham М. S. Speaking in Soviet longues: Language Culture and the
Politics of Voice in Revolutionary Russia. DeKalb: Northern Illinois University
Press, 2003. P. 28.
42	См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД: Документы и мате¬
риалы / под ред. А. Береловича, В. Данилова. М.: РОССПЭН, 1998. Т. 2.
С.	78,82,84,86,91.
43	См.: Velikanova О. Aftermath of the Famine: 1922 1923 // Hunger,
Nutrition and Systems of Rationing under State Socialism (1917-2006) / ed.
F.	Wemheuer, S. Middell. Leipzig: Leipziger Universitasverlag, 2012.
44	См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 86, 93;
«Совершенно секретно». Т. 1. Кн. 2. С. 838.
45	«Совершенносекретно». Т. 1. Кн. 2. С. 745 (февраль 1923 г.). Великий князь
Николай Николаевич (1856-1929), главнокомандующий русской арми¬
ей 1914-1915 гг., пользовался популярностью среди солдат. В 1920-е гг.
он считался главой Дома Романовых и главнокомандующим русских во¬
енных организаций в эмиграции.
46	Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 144.
47	В голодные 1922-1923 гг. экспорт хлеба составил 729 тыс. т - боль¬
ше, чем в 1924-1925, 1927-1928, 1929 гг. См.: Davies R. W., Harrison М.,
Wheatcroft S. G. The Economic Transformation of the Soviet Union, 1913
233

1945. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. P. 316. Это количество
превышало общий объем продовольствия, поставленного в Россию в
1921-1923 гг. через АРА (709 507 т). См.: Fisher Н. Н. The Famine in Soviet
Russia: Operations of the American Relief Administration, 1919-1923. New
York: Macmillan, 1927. P. 554.
48	Шафир Я. Газета и деревня. С. 117.
49	См.: ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Он. 1. Д. 4834. Л. 79; On. 5. Д. 4319. Л. 18
(1921 г.).
50	F.0.371,1924. Vol. 10484. Р. 108.
51	Шафир Я. Газета и деревня. С. 134- 135.
52	См.: ГО. 371,1924. Vol. 10484. Р. 98, 99, 126, 144; «Совершенно секретно».
Т. 1. Кн. 2. С. 721 (февраль 1923 г.), 724,732, 736, 746, 836 (март 1923 г.).
53	ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Он. 6. Д. 6938. Л. 207 (1925 г.); ф. 24. Он. 16. Д. 367.
Л. 71 (1931 г.); Д. 321. Л. 58 ((930 г.); Он. 2в. Д. 1187. Л. 47 (1935 г.).
54	«Совершенно секретно». Т. 1. Кн. 2. С. 861,864, 865,891.
55	Большаков А. М. Советская деревня, 1917-1925: Экономика и быт. Л.:
Прибой, 1925. С. 183.
56	«Совершенно секретно». Т. 1. Кн. 2. С. 895.
57	См.: Там же. С. 934.
58	См.: ЦГАИПД СПб. Ф. 16. On. 1. Д. 4800. Л. 23-46.
59	Анализ всего спектра реакций населения на смерть Ленина см.: Velikano¬
va О. The Public Perception of the Cult of Lenin Based on the Archives. P. 67-
88; Brovkin V. Russia after Lenin: Politics, Culture and Society, 1921-1929.
New York: Routledge, 1998. P. 100-101.
60	ЦГАИПД СПб. Ф. 16. On. 6. Д. 6938. Л. 166, 196; Д. 6936. Л. 38; РГАСПИ.
Ф. 17. Оп. 84. Д. 916. Л. 12; Д. 679. Л. 23-28; Неизвестная Россия. XX век.
Кн. 4. М.: Историческое наследие, 1994. С. 12,13,15,16, 21; Измозик В. С.
Глаза и уши режима: Государственный политический контроль за населе¬
нием Советской России в 1918-1928 годах. СПб.: СПб. ун-т экономики и
финансов, 1995. С. 86.
61	Рожков А. Ю. В кругу сверстников: Жизненный мир молодого человека в
Советской России 1920-х годов: В 2 т. Краснодар: ОИГЩ «Перспективы
образования», 2002. Т. 2. С. 93.
62	ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5336. Л. 16; Оп. 9. Д. 9765. Л. 1. См. также:
Hagen М., von. Soldiers in the Proletarian Dictatorship. Ithaca, N.Y.: Cornell
University Press, 1990. P. 291.
63	Cm.: Velikanova O. The Public Perception of the Cult of Lenin Based on the
Archives. P. 67-88; ЦГАИПД СПб. Ф. 16. On. 5. Д. 5336. Л. 21; Д. 5907.
Л. 117; Д. 5912. Л. 112; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД.
Т. 2. С. 174.
64	См.: «Совершенно секретно». Т. 1. Кн. 2. С. 971; Лубянка. Сталин и ВЧК-
ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 101-103,111-113.
65	См.: Известия. 1924.1 авг. С. 3; 3 авг. С. 1.
234

66	См.: Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 396.
Оп. 2.Д. 18. Л. 54 (1924 г.).
67	См.: Шафир Я. Газета и деревня. С. 103.
68	Известия. 1.924. 1 авг. С. 3.
69	Известия. 1924. 3 авг. С. 2.
70	См.: Gatrell Р. Russia’s First World War. A Social and Economic History.
Harlow: Pearson, 2005. P. 255-259.
71	РГАЭ. Ф. 396. On. 5. Д. 3. Л. 121 об. (14 октября 1927 г.).
72	Известия. 1924. 3 авг.
73	См.: Шафир Я. Газета и деревня. С. 25,45, 55.
74	Известия. 1924. 1 авг. С. 3.
75	Замечательно описано А. Н. Толстым в фантастическом романе
«Гиперболоид инженера Гарима»( 1924-1927).
76	Известия. 1924. 3 авг. С. 1,3.
77	Крестьянская газега. 1924.17 авг. С. 2.
78	Письмо от 30 января 1922 г., см.: Unknown Lenin: From the Secret Archive /
ed. R. Pipes. New Haven: Yale University Press, 1996. P. 184.
79	Обновленная деревня / под ред. В. Г. Тан-Богораза. Л.: ГИЗ, 1925. С. 108.
80	URL: http://www.seu.ru/members/ucs/chemwar/459.htm (дата доступа:
02.05.2010).
81	Ibid. «Инкапаситанты» как один из типов несмертельных отравляющих
веществ были созданы в СССР и поставлены на вооружение лишь в 1980-
1990-е гг. Именно они использовались для освобождения заложников во
время теракта в театре на Дубровке в Москве 23 октября 2002 г.
82	Правда. 1927.8 сент. С. 5.
83	Правда. 1927.7 мая. С. 2,3.
84	РГАЭ. Ф. 396. Оп. 2. Д. 18. Л. 57,61 (1924 г.).
85	Голубев А. В. «Если мир обрушится на нашу республику...» Советское
общество и внешняя угроза в 1920-1940 гг. М.: Кучково Поле, 2008.
С. 116-117.
86	Правда. 1927.1 мая. С. 2; Голубев А. В. «Если мир обрушится на нашу рес¬
публику...» С. 117.
87	ЕО. 371,1924. Vol. 10484. Р. 77-78,81-82,107-108.
88	Опубл.: Documents of Soviet History. Vol. 4. P. 185; F.0.371,1927. Vol. 12595.
P.219.
89	РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 217. Л. 35 (июнь 1927 г.).
90	Голос народа. С. 227 (1924 г.); РГАЭ. Ф. 396. Оп. 2. Д. 18. Л. 40-41 об.
91	См. обзор политического состояния СССР, март 1925 г.: РГАСПИ. Ф. 17.
Оп. 84. Д. 916. Л. 18.
92	См.: Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 101-103,111-113.
93	См.: Watson D. The Politburo and Foreign Policy in the 1930s // The Nature of
Stalin’s Dictatorship: The Politburo, 1924-1953 / ed. E. A. Rees. Houndmills:
Palgrave Macmillan, 2004. P. 136.
94	См.: Лившин А., Орлов И. Власть и общество: Диалог в письмах. М.:
РОССПЭН, 2002. С. 176-177.
235

Глава 2
1	См.: Олейник О. Проблемы военной угрозы СССР в 1927 году //
Проблемы социально-политического развития российского общества.
Иваново, 1992. С. 50; Нежинский Л. Н. Была ли военная угроза СССР в
конце 1920 - начале 1930 годов // История СССР. 1990. № 6.
2	См.: Meyer A. G. The War Scare of 1927 // Soviet Union / Union Sovietique.
1978. Vol. 5. No. 1; Sontag J. P. The Soviet War Scare of 1927 // The Russian
Review. 1975. Vol. 34. No. 1. P. 66; Олейник О. Проблемы военной угрозы
СССР в 1927 году. С. 50; Stone D. R. Hammer and Rifle: The Militarization
of the Soviet Union, 1926-1933. Lawrence: University of Kansas Press, 2000.
P.44.
3	The War against the Peasantry, 1927-1930: The Tragedy of the Soviet
Countryside/ed. L. Viola, V. P. Danilov, N. A. Ivnitskii, D. Kozlov. New Haven,
CT: Yale University Press, 2005. P. 16; Данилов В. II. Введение // Трагедия
советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и
материалы, 1927-1939: В 5 т. / сост. В. Данилов, Р. Маннинг, Л. Виола.
Т. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 23; Brandenberger D. National Bolshevism:
Stalinist Mass Culture and the Formation of Modern Russian National
Identity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002. P. 21; Werth N.
Rumeurs defaitistes et apocalyptiques dans l’URSS des аппёея 1920et 1930//
Ving^me siecle, Revue d’histoire. 2001. No. 71. P. 26, 30.
4	Fitzpatrick S. The Foreign Threat during the First Five-Year Plan // Soviet
Union / Union Sovietique. 1978. Vol. 5. No. 1. P. 31.
5	Cm.: Davies R. W. et al. The Economic Transformation of the Soviet Union,
1913-1945. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. P. 84; Weiner D. R.
Razmychka? Urban Unemployment and Peasant In-Migration as Sources of
Social Conflict // Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet Society and
Culture / ed. S. Fitzpatrick, A. Rabinovich, R. Stites. Bloomington: Indiana
University Press, 1991. P. 145.
6	См.: РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 170. Л. 8, 69 (1926 г.); Д. 529. Л. 69
(1927 r.).
7	См.: Красная газета. 1927.6-7 янв.
8	F.0.371,1927. Vol. 12593. P. 71; Vol. 12595. P. 219, 219 reverse.
9	Троцкий Л. Две речи назаседании ЦК К, июнь 1927 г. // Коммунистическая
оппозиция в СССР (1923-1927) / под ред. Ю. Фелынтинского. Нью-
Йорк: Chalidze Publications, 1988. Т. 3. С. 96.
10	См.: РГАСПИ. Ф. 558. On. 1. Д. 767. Л. 40-45.
11	Неудачное коммунистическое восстание произошло на северо-западе
Болгарии 23-29 сентября 1923 г.
12	См.: Brooks J. Thank You, Comrade Stalin! Soviet Public Culture from
Revolution to Cold War. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2000.
P. 42, 261; Watson D. The Politburo and Foreign Policy in the 1930s // The
Nature of Stalin’s Dictatorship: The Politburo, 1924-1953 / ed. E. A. Rees.
Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2004. P. 136.
236

13	На XV съезде в декабре 1927 г. Сталин заявил: «Факты с несомненностью
говорят о том, что Европа вступает в новую полосу революционного подъ¬
ема» (Сталин И. В. Сочинения. М.: Госнолитиздат, 1953. Т. 10. С. 284).
14	См.: Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД: Архив Сталина.
Документы высших органов партийной и государственной власти.
Январь 1922 - декабрь 1936 / под ред. В. Н. Хаустова, В. П. Наумова,
Н. С. Плотникова. М.: Материк, 2003. С. 111-113.
15	См.: Старков Б. А. Запад глазами сотрудников ОГИУ // Россия и Запад /
под ред. А. В. Терещука. СПб.: СПб. гос. ун-т, 1996. С. 187-189.
16	См. письмо Дзержинского от февраля 1925 г. о враждебных отношениях
ОШУ и НКИД: Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОШУ-НКВД. С. 792,
нримеч. 42.
17	Письмо Ягоды Дзержинскому, после 15 февраля 1925 г.: РГАСПИ.
Ф. 76. Оп. 3. Д. 351. Л. 6; речь Ворошилова, февраль 1926 г.: Стенограммы
заседаний Политбюро ЦК РКГ1(б)-ВКИ(б), 1923-1938 гг. / сосг.
К. М. Андерсон. М.: РОССПЭН, 2007. Т. 1. С. 620; Голубев А. В. «Если мир
обрушится на нашу республику...» Советское общество и внешняя угро¬
за. М.: Кучково Поле, 2008. С. 350; Samuelson L. Soviet Defense Industry
Planning: Tukhachevskii and Military-Industrial Mobilization, 1926-1937.
Stockholm: Institute of East European Economies, 1996. P. 41.
18	Cm.: F.O. 371, 1927. Vol. 12595. P. 61, 36; Documents of Soviet History /
ed. A. G. Cummins. Gulf Breeze: Academic International Press, 1998. Vol. 4.
P. 185-189.
19	Cm.: Samuelson L. Soviet Defense Industry Planning. P. 40. Согласно Хантеру
и Ширмеру - до 140 млрд руб.: Hunter Н., Szyrmer J. Faulty Foundations:
Soviet Economic Policies, 1928-1940. Princeton, NJ: Princeton University
Press, 1992. P. 137-139.
20	Cm.: Harrison M. Providing for Defense // Behind the Facade of Stalin’s
Command Economy / ed. P. Gregory. Stanford, CA: Hoover Institution Press,
2001. P. 84-85.
21	Cm.: Ibid.; Stone D. R. Hammer and Rifle. P. 49; Кен О. H. Мобилизационное
планирование и политические решения: конец 1920 - середина 1930. СПб.:
Европейский университет, 2002. Гл. 3: Samuelson L. Soviet Defense Industry
Planning. P. 38-40,58; Hunter H., SzyrmerJ. Faulty Foundations. P. 137-139.
22	Samuelson L. Soviet Defense Industry Planning. P. 36.
23	См.: Горбунов E. А. Безосновательная тревога // Независимое военное
обозрение. URL: http:// nvo.ng.ru/spforces/2008-03-21 /7_warning.html
(дата доступа: 23.03.2008).
24	См.: Samuelson L. Soviet Defense Industry Planning. P. 54-57.
25	Cm.: F.O. 371,1927. Vol. 12593. P. 100.
26	Dullin S. Understanding Russian and Soviet Foreign Policy from a Geocultural
Perspective // Kritika. 2011. Vol. 12. No. 1. P. 179.
27	См. записки Дзержинского Ягоде от 25 июня, 15 и 18 июля 1926 г.:
Ф. Э. Дзержинский - председатель ВЧК ОШУ, 1917-1926: Документы /
сост. А. А. Плеханов, А. М. Плеханов. М.: Материк, 2007. С. 658,663-665.
237

28	Записка Дзержинского Сталину, 11 июля 1926 г.: Лубянка. Сталин и
ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 118. См. также апрельскую записку Ягоды
об активизации польской интеллигенции в СССР.
29	См.: Горбунов Е. А. Безосновательная тревога. Однако и впоследствии
НКИД и разведка продолжали поставлять успокаивающую инфор¬
мацию.
30	См.: РГАСНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 286. Л. 46-94; Reiman М. The Birth of
Stalinism. The USSR on the Eve of the «Second Revolution». Bloomington:
Indiana University Press, 1987. P. 16,157.
31	См. записку Заковского Менжинскому, 31 января 1927 г.: Плеханов А. М.
ВЧК-ОГПУ в годы новой экономической политики, 1921-1928. М.:
Кучково Поле, 2006. С. 305.
32	Японско-советский вооруженный конфликт в Маньчжурии вспыхнул в
1931 г.
33	См.: McCauley М. The Rise and Fall of the Soviet Union. Harlow: Pearson,
2008. P. 124-125.
34	См.: Правда. 1927.11,13янв.
35	См.: РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 170. Л. 218.
36	Цит. по: Samuelson L. Soviet Defense Industry Planning. P. 35.
37	F.0.371,1927. Vol. 12595. P. 181,187, 218, 239; The Time. 1927.12 July.
38	Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 293 (июль 1931 г.).
39	«Войны у нас не будет ни весной, ни осенью этого года... потому что наши
враги не готовы к войне» (Сталин И. В. Сочинения. Т. 9. С. 170 [1 марта
1927 г.]).
40	Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 125. В этом Сталин
следовал Дзержинскому, который 14 февраля 1926 г. направил органам
ОГПУ телеграмму: «Начиная с января месяца в различных местах Союза
происходят пожары на фабриках, заводах и складах. Есть основания пред¬
положить вредительскую деятельность со стороны враждебных лиц и ор¬
ганизаций» (Ф. Э. Дзержинский - председатель ВЧК-ОГПУ. С. 637).
41	Rieber A. J. Stalin as Foreign Policy-maker // Stalin: A New History / ed.
S. Davies, J. Harris. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 141.
42	См.: Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 125-128.
43	См.: Там же. С. 128-132; Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 20, 71.
44	См.: Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 134-135,
795.
45	См.: Шишкин В. А. «Полоса признаний» и внешнеэкономическая полити¬
ка СССР (1924-1928 гг.). Л.: Наука, 1983. С. 121.
46	Documents of Soviet History. Vol. 3. P. 206-207, 246-250, 287.
47	См. письмо Сталина от 11 июля 1927 г. и др.: Письма И. В. Сталина
В.	М. Молотову, 1925-1936 гг.: Сб. документов / сост. Л. Кошелева,
B.	Лельчук, В. Наумов, Л. Роговая, О. Хлевнюк. М.: Россия молодая, 1995.
C.	102-117.
48	См.: Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 131.
238

49	Дипломатические отношения были восстановлены в 1929 г. 15 июня
1927 г. на совещании министров иностранных дел в Женеве Чемберлен
заявил, что не собирается объявлять «крестовый поход» против России.
См.: http://hronos.km.ru/sobyt/1927sssr.html (дата доступа: 11.02.2011).
50	Правда. 1927.1 июня. С. 1. Правда, никаких мер по военной мобилизации
принято не было: от пограничных войск требовали усилить бдительность
и предупреждали их об опасности диверсий.
51	См.: ЕО. 371,1927. Vol. 12595. Р. 191,193; Vol. 12593. Р. 161.
52	См.: Шишкин В. А. «Полоса признаний» и внешнеэкономическая полити¬
ка СССР. С. 130, 191.
53	Л. Б. Каменев отметил в феврале 1928 г.: «Весь 1927 год наблюдалось co¬
il кращение продажи хлеба крестьянами... Уже началось сокращение посе¬
вов. Возможно и активное сопротивление... Мы справимся с этим кри¬
зисом, отменив нэп» (цит. по: Колодникова Л. П. Советское общество
20-х годов XX века: По документам ВЧК- ОПТУ. М.: Наука, 2009. С. 150).
54	Reiman М. The Birth of Stalinism. P. 12.
55	Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 131.
56	См.: Brooks J. Official Xenophobia and Popular Cosmopolitanism in Early
Soviet Press // American Historical Review. 1992. December. P. 1442; Idem.
Thank You, Comrade Stalin! P. 39.
57	Правда. 1927.28 мая.
58	Дни. 1926. 14 дек.
59	Письма во власть, 1917-1927: заявления, жалобы, доносы, письма
в государственные структуры и большевистским вождям / под ред.
А. Я. Ливтина, И. Б. Орлова. М.: РОССПЭН, 1998. С. 589; Правда. 1927.
8 сент. С. 5.
60	Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. М.: Панорама, 1995. С. 193.
61	Селищев А. Язык революционной эпохи. М.: Работник просвещения,
1928. С. 191.
62	См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 3.
63	Там же. Оп. 32. Д. НЗ.Л.З.
64	Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД: Документы и матери¬
алы. Т. 2 / под ред. А. Береловича, В. Данилова. М.: РОССПЭН, 1998.
С. 579-580; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 4, 9; ЦГАИПД СПб. Ф. 16.
Оп. 1.Д.8501.Л. 10; Д. 8494. Л. 8,9, 13, 93, 117.
65	РГАЭ. Ф. 396. Оп. 5. Д. 194. Л. 207.
66	См.: РГАСПИ. Ф. 17. Он. 32. Д. 113. Л. 3-27; Slepyan К. The Limits of
Mobilization; Party, State and the 1927 Civil Defense Campaign // Europe-
Asia Studies. 1993. Vol. 45. No. 5. P. 856,865; Лившин А., Орлов И. Власть и
общество: Диалог в письмах. М.: РОССПЭН, 2002. С. 186.
67	См.: ЦГАИПД СПб. Ф. 16. On. 1. Д. 8494. Л. 3,33-35, 62, 72,77,93.
68	Местность не уточняется, вероятно Москва: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85.
Д. 288. Л. 109,111.
69	См.: Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГНУ-НКВД. С. 110,118.
239

70	См.: Holquist Р. What’s So Revolutionary about the Russian Revolution?
State Practices and the New Style Politics, 1914-21 // Russian Modernity:
Politics, Knowledge, Practices / ed. D. L. Hoffmann, Y. Kolsonis. New York:
St Martin’s Press, 2000. P. 91.
71	Правда. 1927. 7 мая. С. 2,3.
72	Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 131, 257.
73	Documents of Soviet History. Vol. 4. P. 186 (апрель 1927 г.).
74	Письмо M. Минкина Сталину, июль 1927 г.: Лившин А., Орлов И. Власть
и общество. С. 184.
75	См.: Плеханов А. М. ВЧК-ОГПУ в годы новой экономической политики.
С. 305.
76	Цит. но: Флейшман Л. В тисках провокации: Операция «Трест» и русская
зарубежная печать. М.: НЛО, 2003. С. 178.
77	См.: Флейшман Л. В тисках провокации.
78	Коверда Б. С. Покушение на полпреда Войкова // Монархист. URL:
http://monarhist.net/content/pokushenie-na-polpreda-vqjkova (дата досту¬
па: 22.03.2012).
79	См.: Шишкин В. А. Становление внешней политики послереволюцион¬
ной России (1917-1930 годы) и капиталистический мир: от революцион¬
ного «западничества» к «национал-большевизму»: Очерк истории. СПб.:
Дмитрий Буланин, 2002. С. 283-291; ГА РФ. Ф. 396. On. 5. Д. 31. Л. 27;
РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 289. Л. 12.
80	Данилов В. П. Введение // Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 23; шифро-
телеграмма Сталина Молотову, 8 июня 1927 г.: Лубянка. Сталин и ВЧК-
ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 133.
81	Протокол заседания Политбюро № 109, 8 июня 1927 г.: РГАСПИ. Ф. 17.
On. 166. Д. 200. Л. 1, 2, 64; постановление Политбюро «О мероприятиях
в связи с белогвардейскими выступлениями»: Лубянка. Сталин и ВЧК-
ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 133,136.
82	Правда. 1927.5 июля. С. 3; Известия. 1927. 5 июля. С. 2.
83	Правда. 1927.9 июня.
84	Протоколы № 109-111, 114-115, 117-119: РГАСПИ. Ф. 17. Он. 166.
Д. 200-2. Л. 205,209.
85	2 сентября 1918 г. были расстреляны 500 «представителей свергнутых
классов». За два месяца «красного террора» казни подверглись 10-15 тыс.
чел.
86	РГАСПИ. Ф. 558. On. 11. Д. 767. Л. 35-36. Под «Востоком» Молотов, ве¬
роятно, имел в виду мятежную советскую Среднюю Азию, которую кури¬
ровал восточный отдел ОГПУ.
87	См.: Правда. 1927.24,26 февр.; ЕО. 371,1927. Vol. 12595. Р. 20,32. Полный
текст статьи см.: Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 796-
798.
88	См.: Gregory Р. R. Terror by Quota: State Security from Lenin to Stalin. New
Haven, CT: Yale University Press, 2009. P. 112-113; Werth N. A State against
240

Its People // The Black Book of Communism / ed. S. Courtois. Cambridge,
MA: Harvard University Press, 1999. P. 135.
89	Cm.: Finkel S. An Intensification of Vigilance: Recent Perspectives on the
Institutional History of the Soviet Security Apparatus in the 1920s // Kritika.
2004. Vol. 5. No. 2. P. 304-305.
90	См.: Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 115-116, 124, 128,
790,793-794.
91	См.: Плеханов А. М. ВЧК-ОГПУ в годы новой экономической политики.
С. 109,134-136.
92	См.: Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 113, 793; Плеха¬
нов А. М. ВЧК ОШУ в годы новой экономической политики. С. 510-513;
Werth N. A State against Its People. P. 135.
93	См.: Hagenloh P. Stalin’s Police: Public Order and Mass Repressions in the
USSR, 1926-1941. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 2009.
P. 33,42,45.
94	Cm.: Hoffmann D. L. Cultivating the Masses: Modern State Practices and
Soviet Socialism, 1914-1939. Ithaca: Cornell University Press, 2011. P. 263-
264; Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 109-110,119-121.
95	Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 137-138, 796.
96	См.: Там же. С. 796.
97	См.: Там же. С. 143 (5 ноября 1927 г.).
98	См.: Известия. 1927. 29 июля. С. 3; F.O. 371, 1927. Vol. 12595. Р. 70;
Vol. 12593. Р. 105. Эти потуги свидетельствовали о чувствительности пра¬
вительства к мировому общественному мнению.
99	Gregory Р. R. Terror by Quota. Р. 115.
100	См.: Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 121, 793.
Дагестанская тройка приговорила к смерти 52 чел.
101	См.: Плеханов А. М. ВЧК-ОГПУ в годы новой экономической политики.
С. 136,138.
102Там же. С. 130 (13 июля 1927 г.); Hagenloh Р Stalin’s Police. Р. 42.
Приговоры республиканской тройки в данном случае подлежали утверж¬
дению Особым совещанием при ОГПУ в Москве.
103	Wheatcroft S. G. Agency and Terror: Evdokimov and Mass Killing in Stalin’s
Great Terror // Australian Journal of Politics and History. 2007. Vol. 53. No. 1.
P. 30.
104	Cm.: Manning R. T. The Rise and Fall of «the Extraordinary Measures»,
January-June 1928: Towards a Reexamination of the Onset of the Stalin
Revolution // The Carl Beck Papers in Russian and East-European Studies.
2001.No. 1504. P.8-9,13.
105	Приказом Ягоды № 44/21 от 2 февраля 1930 г. учреждалась сеть троек в
нескольких областях.
106	Впрочем, этот перечень эпизодов введения внесудебной практики может
быть неполным, но в данном случае важно продемонстрировать логику
процесса.
241

107	Сталин И. В. Заметки на современные темы // Сочинения. Т. 9. С. 327
330; Правда. 1927. 28 июля.
108Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 25 (17 июня 1927 г.). Л. Д. Троцкий и
Г. Е. Зиновьев были исключены из 11К 20 июня. Пленум ЦК утвердил ис¬
ключение в октябре.
109	См.: Hollander Р. Contemporary Political Violence and Its Legitimation //
Political Violence; Belief, Behavior and Legitimation / ed. P. Hollander.
Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2008. P. 6-7.
110	Как полагает П. Грегори, см.: Gregory Р. R. Terror by Quota. P. 30.
111	См.: Виноградов В. К. «Зеленая лампа» // Независимая газета. 1994.
20 апр. С. 5.
112	См.: Getty J. A., Naumov О. V. The Road to Terror: Stalin and the Self-
destruction of the Bolsheviks, 1932-1939. New Haven, CT: Yale University
Press, 1999. P. 16.
113	Плеханов A. M. ВЧК-ОГПУ в годы новой экономической политики.
С. 313.
114	Данилов В. П. Введение // Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 24.
115Лубянка. Станин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 135.
116	Там же. С. 125.
117	См.: Епихин А. Ю., Мозохин О. Б. ВЧК-ОГПУ в борьбе с коррупцией в
годы новой экономической политики, 1921-1928. М.: Кучково Поле, 2007.
С. 274-301.
118	См.: Известия. 1927. 31 авг.; Правда. 1927. 7-14 сент.
119	См. записку А. X. Артузова Д. И. Курскому от 9 сентября и решение
Политбюро от 15 сентября 1927 г.:Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-
НКВД. С. 139-141; Правда. 1927.25 сент.; КО. 371,1927. Vol. 12593. Р. 135,
138.
120См.: Правда. 1927.18окт.; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 119 (протокол
заседания Политбюро, опубл.: Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-
НКВД. С. 143); The Times. 1927. 18 October; F.O. 371, 1927. Vol. 12593.
P. 204.
121	См. протоколы заседаний Политбюро 1, 12. 21 сентября: РГАСПИ. Ф. 17.
Оп. 162. Д. 5. Л. 93. 101,119.
122	Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»: ВЧК-ОГПУ в Сибири, 1918-
1929 гг. М.: АИРО-ХХ1,2007. С. 194.
123	См.: Савченко В. Неофициальная Одесса эпохи НЭПа, март 1921 - сен¬
тябрь 1929. М.: РОССПЭН, 2012. С. 87.
124	См.: Данилов В. ГГ Введение // Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 22.
125	ЕО. 371,1927. Vol. 12595. Р. 218.
126См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 37-40.
127	ЦА ФСБ. Ф. 66. On. 1. Д. 174. Л. 224. Цит.: Данилов В. П. Введение //
Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 25-26.
128	ЦА ФСБ. Ф. 66. On. 1. Д. 172. Л. 522. Цит.: Виноградов В. К. Ин¬
формационные материалы ОГПУ за 1923-1929 гг. // Советская деревня
глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 43.
242

129	Solomon P. H„ Jr. Soviet Criminal Justice under Stalin. Cambridge: Cambridge
University Press, 1996. P. 66-67.
130F.O.371,1927. Vol. 12593. P.71 (доклад агентаФории-офис А. Кейва).
131	Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 136.
132	См.: ЕО. 371, 1927. Vol. 12595. Р. 232.
133	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 288. Л. 100.
134	ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 5. Л. 65, 70, 83. Цит.: Плеханов А. М. ВЧК-ОГПУ
в годы новой экономической политики. С. 313-314. В Самаре 7 чел. были
арестованы с целью вербовки новых осведомителей, а еще двое - просто
«для маскировки».
135	См.: Wheatcroft S. G. Agency and Terror. P. 30.
136См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 628 (март
1928	г.); РГАСГШ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 12, 28.
137 ЦА ФСБ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 5. Л. 124-125, 172-173. Цит.: Плеханов А. М.
ВЧК-ОГПУ в годы новой экономической политики. С. 314.
138См.: Плеханов А. М. ВЧК-ОГПУ в годы новой экономической политики.
С. 244,315.
139	Виноградов В. К. «Зеленая лампа».
140	Там же.
141	См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 12; ЕО. 371,1927. Vol. 12595. Р. 218.
142	ЕО. 371,1927. Vol. 12595. Р. 218.
143	Rittersporn G. Т. The Catastrophe, the Millennium, and Popular Mood in the
USSR // The Soviet Union - a Popular State? Studies on Popular Opinion in
the USSR / ed. T. Vihavainen. СПб.: Европейский дом, 2003. P. 56.
144	См.: Getty J. A., Naumov О. V. The Road to Terror. P. 588. Процент поли¬
тических арестов приводят Хагенло и Грегори: Hagenloh Р. Stalin’s Police.
Р. 50; Gregory Р. R. Terror by Quota. P. 18.
145Епихин А. Ю., Мозохин О. Б. ВЧК-ОГПУ в борьбе с коррупцией в годы
новой экономической политики. С. 274-301 («Движение обвиняемых,
привлеченных по следственным делам за 1926,1927,1928 годы»),
146	См.: Wheatcroft S. G. Agency and Terror. P. 118.
147	См.: Как ломали НЭП: Стенограммы Пленумов ЦК ВКП(б) 1928—
1929	гг. / под ред. В. П. Данилова. М.: Материк, 2000. Т. 1. С. 25; Т. 2. С. 14.
148	См.: Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 27, 86, 100-102, 231; Советская
деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 21, 1036; Osokina Е. Our
Daily Bread: Socialist Distribution and the Art of Survival in Stalin’s Russia,
1927-1941. Armonk; London: M. E. Sharpe, 1999. P. 23.
149	См.: Баберовски Й. Красный террор: История сталинизма. М.: РОССПЭН,
2007; The Black Book of Communism.
150	См.; Thurston R. W. Life and Terror in Stalin’s Russia, 1934-1941. New Haven,
CT: Yale University Press, 1996. P. 223; Stalinism: The Essential Readings /
ed. D. L. Hoffmann. Malden, MA: Blackwell, 2003. P. 86; Laue T. II., von.
Why Lenin? Why Stalin? Why Gorbachev? The Rise and Fall of the Soviet
System. New York: Harper Collins College Publishers, 1993; Хаустов В. H.,
243

Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии 1936-1938 гг. М.: РОССПЭН,
2009.
151Khlevnyuk О. The Objectives of the Great Terror, 1937-1938 // Stalinism:
The Essential Readings. P. 102-103.
152	Cm.: Harrison M. Guns and Rubles: The Defense Industry in the Stalinist
State. New Haven, CT: Yale University Press, 2009. P. 10-11.
153	См. записки Дзержинского о функциях ВЧК (предположительно 1919 г.):
РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 79. Л. 15.
154	Hoffmann D. L. Cultivating the Masses. P. 203.
153 РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 401. Л. 39.
156	См.: Плеханов А. М. ВЧК-ОГПУ в годы новой экономической политики.
С. 487. В 1924 г. по всему СССР насчитывалось 10 тыс. платных осведоми¬
телей (в Москве - 518), в 1926 г. 10 тыс. осведомителей работали в одной
только Москве. См.: Измозик В. С. Глаза и уши режима: Государственный
политический контроль за населением Советской России в 1918-1928 го--
дах. СПб.: СПб. ун-т экономики и финансов, 1995. С. 112,117.
157	См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 8, 43, 626;
Плеханов А. М. ВЧК-ОГПУ в годы новой экономической политики.
С. 381; Werth N. A State against Its People. P. 140. Измозик пишет, что на
конец 1924 г. секретный отдел поставил на учет 99 680 чел.: Измозик В. С.
Глаза и уши режима. С. 120.
158	См.: Holquist Р. State Violence as Technique: The Logic of Violence in Soviet
Totalitarianism // Stalinism: The Essential Readings. P. 154.
159	Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб.).
Ф. 4370. Оп. 5. Д. 4. С. 314.
160	См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 12.
161	См.: Там же. Оп. 162. Д. 5. Л. 2. Политбюро 12 мая 1927 г. распорядилось
усилить работу Политконтроля, ведавшего просмотром корреспонден¬
ции.
162	См.: ЕО. 371,1927. Vol. 12595. Р. 31.
163	Письмо шведского посланника в Москве К. фон Хейденстама в
Министерство иностранных дел Швеции К. Г. Вестману, Москва, 22 июня
1927 г.: ЕО. 371,1927. Vol. 12595. Р. 199.
164	Из спецсводки Отдела информации и политконтроля ОГПУ об отноше¬
нии крестьянства к арестам, проводимым в июне-июле 1927 г., 23 июля
1927 г. // Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 77-82.
165	В 1925-1926 гг. Красной армией и ОГПУ были подавлены восстания в
Чечне, Ингушетии и Дагестане, затем последовало разоружение мест¬
ного населения в соответствии с решениями Политбюро от 17 сентября
1925г. и 19августа 1926г. (Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД.
С. 109, 120-121, 793). Кавказцы объясняли разоружение возможностью
нового восстания в случае войны.
166	Голубев А. В. «Если мир обрушится на нашу республику...» С. 129; Трагедия
советской деревни. Т. 1. С. 78 (июнь 1927 г.).
244

167	РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 19. Л. 182.
168Там же. Д. 514. Л. 12, 17 (июль 1927 г.). См. также письмо П. Минкова
Сталину: Письма во власть. С. 586.
169	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 66.
170	После расказачивания 1919 г. на землях сосланных казаков поселили
мигрантов из Центральной России. Это обусловило перманентный кон¬
фликт и напряженность среди населения.
171	См.: Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 79, 81; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85.
Д. 289. Л. 24; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 640.
172	См. письмо Литвинова Сталину, 1923 г.: Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-
ОГПУ-НКВД. С. 74.
173	Цит. по: Ватлин А. Ю. Внешняя политика и Коминтерн, 1921-1929 //
Россия нэповская: Исследования / под ред. С. А. Павлюченкова. М.:
Новый хронограф, 2002. С. 364.
174	Reiman М. The Birth of Stalinism. P. 15-17. Рейман обнаружил меморан¬
дум Чичерина в Политическом архиве Министерства иностранных дел
Германии (IV. RU. Po2-Adh. 1,4).
175	См.: Сталин И. В. Сочинения. Т. 10. С. 45.
176	См.: Reiman М. The Birth of Stalinism. P. 17.
177	См.: Ibid.; РГАСПИ. Ф. 17. On. 162. Д. 5. Л. 76-77 (29 июля).
178	См.: Ватлин А. Ю. Внешняя политика и Коминтерн. С. 331-375.
179	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 5. Л. 63-64; Ф. 12. On. 2. Д. 288. Л. 60-66.
180	РГАСПИ. Ф. 12. Оп. 2. Д. 288. Л. 62.
181	См.: Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 27,112.
182	Р. В. Дэниелс утверждает: «Новые документы о [советской] международ¬
ной политике... опровергают гипотезу об идеологическом генеральном
плане... и подкрепляют интерпретацию в духе “реальной политики” с упо¬
ром на советские страхи и оборонительную позицию» (Daniels R. V. Does
the Present Change the Past? // The Journal of Modern History. 1998. Vol. 70.
No.2. P.431-435).
183	История сталинского Гулага. Конец 1920-х - первая половина 1950-х го¬
дов: Собр. документов: В 7 т. / под ред. С. В. Мироненко, Н. Верта. М.:
РОССПЭН, 2004. Т. 1: Массовые репрессии в СССР. С. 64.
184	См.: Ree Е., van. The Political Thought of Joseph Stalin: A Study in Twentieth-
Century Revolutionary Patriotism. London: Routledge, 2001; Rees E. A.
Political Thought from Machiavelli to Stalin: Revolutionary Machiavellism.
Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2004.
185	Rieber A. J. Stalin as Foreign Policy-maker. P. 142.
186	Cm.: Getty J. A., Naumov О. V. The Road to Terror. P. 15-29, 34; Getty J. A.
Afraid of Their Shadows: The Bolshevik Recourse to Terror, 1932-1938 //
Stalinismus vor dem Zweiten Weltkrieg: Neue Wege der Forschung / hg.
M. Hildermeier. Miinchen: Oldenbouig, 1998. P. 169-192; Lih L. T. Intro¬
duction // Stalin’s Letters to Molotov, 1925-1936 / ed. L. T. Lih,
О. V. Naumov, L. Kosheleva, О. V. Khlevniuk. New Haven, CT: Yale University
Press, 1995. P. 62; The Lost Politburo Transcripts: From Collective Rule to
245

Stalin’s Dictatorship / ed. P. R. Gregory, N. M. Naimark. New Haven, CT: Yale
University Press, 2008. P. 10.
187	Lih L. T. Introduction // Stalin’s Letters to Molotov. P. 44, 47,49.	1
188	Ответ Сталина иностранным рабочим делегациям в ноябре 1927 г.:
Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. С. 144.
189	См.: Kuromiya Н. Stalin in the Light of the Politburo Transcripts // The Lost
Politburo Transcripts. P. 8,49.
190Giddens A. Modernity and Self-Identity: Self and Society in the Late Modern
Age. Stanford, CA: Stanford University Press, 1991. P. 44.
191	Речь Сталина на июльском пленуме ЦК 1928 г., цит. по: The War against
the Peasantry. P. 101.
192	Cm.: Gregory P. R. Terror by Quota. P. 9-10; Harrison M. The Rational-Choice
Dictator: Reply // Europe-Asia Studies. 2006. Vol. 7. P. 151-157.
193	Элиас H. О процессе цивилизации: Социогенетические и психоге¬
нетические исследования. М.; СПб.: Университетская книга, 2001.
С. 41,55.
Глава 3
1	См.: Лившин А., Орлов И. Власть и общество: Диалог в письмах. М.:
РОССПЭН, 2002. С. 180; Письма во власть, 1917-1927: заявления, жа¬
лобы, доносы, письма в государственные структуры и большевистским
вождям / под ред. А. Я. Лившина, И. Б. Орлова. М.: РОССПЭН, 1998;
Крестьянские истории: Российская деревня 1920-х годов в письмах и до¬
кументах /сост. С. Крюкова. М.: РОССПЭН, 2001.
2	См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 170. Л. 218 (февраль 1927 г.); Голубев А. В.
«Если мир обрушится на нашу республику...» Советское общество и внеш¬
няя угроза. М.: Кучково Поле, 2008. С. 118.
3	См. доклад ОГПУ «Антисоветское движение в деревне», октябрь 1928 г.:
Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД: Документы и матери¬
алы. Т. 2 / под ред. А. Береловича, В. Данилова. М.: РОССПЭН, 1998.
С. 6.11,806.
4	Информеводка ОГПУ № 44 (165), 20 августа 1927 г.: ГА РФ. Ф. 374.
Оп. 27с. Д. 1211. Л. 1а; РГАСГШ. Ф. 17. Оп.32.Д. ПО. Л. 1.
5	Там же. Л. 2-4.
6	Инфосводка № 4 Тульского горкома партии, 15 февраля 1927 г.; сводка
№ 37,11 марта 1927 г.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27с. Д. 1210. Л. 9.
7	Информация от Нижегородского, Брянского, Златоустовского, Полтавс¬
кого, Артемовского, Донского, Красноярского и Тульского партийных
комитетов; инфосводка № 44, 20 августа 1927 г.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27с.
Д. 1211. Л.10.
8	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 21.
9	Там же. Л. 19.
10	См.: Там же. Л. 35, 39.
246

11	Пришвин М. М. Дневники, 1927 (14 августа). URL: http://www.srcc.
msu.su/uni-persona/site/authors/prishvin/pri-1927.htm (дата доступа:
03.03.2012).
12	См.: РГАСНИ. Ф. 17. Он. 85. Д. 170. Л. 218: Д. 289. Л. 14: Д. 16. Л. 32 (ин¬
формация местных партийных органов для Сталина, 29 марта 1927 г.);
Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 512,558; Трагедия
советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и ма¬
териалы, 1927-1939: В 5 т. / сост. В. Данилов, Р. Маннинг, Л. Виола. М.:
РОССПЭН, 1999-2006. Т. 1. С. 75; Пришвин М. М. Дневники (4 февраля
1927 г.).
13	См.: Kingston-Mann Е. Transforming Peasants in the Twentieth Century //
The Cambridge History of Russia / ed. R. G. Suny. Cambridge: Cambridge
University Press, 2006. Vol. III. P. 420; The War against the Peasantry, 1927-
1930: The Tragedy of the Soviet Countryside / ed. L. Viola, V. P. Danilov,
N.	A. Ivnitskii, D. Kozlov. New Haven, CT: Yale University Press, 2005.
P. 17, 58. К концу года хлебозаготовки отставали по сравнению с преды¬
дущим годом на 128 млн пудов (или, согласно Хьюзу, на 265 тыс. тонн).
См.: Osokina Е. Our Daily Bread: Socialist Distribution and the Art of
Survival in Stalin’s Russia, 1927-1941. Armonk; London: M. E. Sharpe, 1999.
P. 15; Hughes J. Stalin, Siberia and the Crisis of NEP. Cambridge: Cambridge
University Press, 1991. P. 112. В ноябре 1927 г. хлебозаготовки сократились
с 96,9 млн пудов (1926 г.) до 41,4 млн пудов; в декабре - с 89,9 млн пудов
до 41 млн пудов. См.: Колодникова Л. П. Советское общество 20-х годов
XX века: По документам ВЧК-ОГПУ. М.: Наука, 2009. С. 154.
14	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 170. Л. 158, 218; Трагедия советской деревни.
Т. 1.С. 74-75.
15	См.: Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия». М.: РОССПЭН,
1999. С. 48.
16	См.: ЕО. 371, 1927. Vol. 12595. Р. 31; Simonov N. S. «Strengthen the Defense
of the Land of Soviets»: The 1927 «War Alarm» and Its Consequences //
Europe-Asia Studies. 1996. Vol. 48. No. 8. P. 1358.
17	Cm.: Johnson S., Temin P. The Macroeconomics of NEP // Economic History
Review. 1993. Vol. XLVI. No. 4. P. 759-764.
18	Manning R. T. The Rise and Fall of «the Extraordinary Measures», January-
June 1928: Towards a Reexamination of the Onset of the Stalin Revolution //
The Carl Beck Papers in Russian and East-European Studies. 2001. No. 1504.
P.48.
19	Cm.: Davies R. W., Harrison M., Wheatcroft S. G. The Economic Transformation
of the Soviet Union, 1913-1945. Cambridge: Cambridge University Press,
1994. P.11-12.
20	См.: Трагедия советской деревни. T. 1. С. 115 (доклад Чухриты), 162 (до¬
клад Фрумкина); Viola L. Peasant Rebels under Stalin: Collectivization and
the Culture of Peasant Resistance. Oxford: Oxford University Press, 1996.
P. 21; Осокина E. А. За фасадом «сталинского изобилия». С. 49-50;
Данилов В. П. Введение // Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 28.
247

21	См.: Трагедия советской деревни. Т. 1. С. .34, 114-116, 160-167.
22	Там же. С. 34, 108,165.
23	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 650. Л. 20. Протокол ИЗ, 22 июня 1927 г.,
пункт 7: «Темпы заготовок в этих районах (Украина, Северный Кавказ,
Крым) весьма неудовлетворительны, что вызывается как слухами о войне,
так и рядом других факторов».	•*
24	XV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б): Стеногр. отчет. М.;
Л.: ГИЗ, 1928. С. 975-977.
25	См.: The War against the Peasantry. P. 28; ГА РФ. Ф. 374. On. 28. Д. 2879.
Л. 93 (январь 1928 г.).
26	Данилов В. П. Введение // Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 27, 108;
The War against the Peasantry. P. 52.
27	См.: Трагедия советской деревни. T. 1. С. 112.
28	См.: Gregory Р. R. The Political Economy of Stalinism: Evidence from the
Soviet Secret Archives. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 32.
29	РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 289. Л. 6.
30	Cm.: Kopelev L. The Education of a True Believer. New York: Harper and Row,
1978. P. 226-235,280-281,283-286.
31	РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 289. Л. 36. См. также письма Сталину от
И. Филонца и Б. Иванова (июнь 1927 г.): Письма во власть. Т. 1. С. 578,
582-583.
32	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3856. Л. 46 (январь-октябрь 1927 г.).
33	Там же. Оп. 85. Д. 19. Л. 182.
34	Лившин А., Орлов И. Власть и общество. С. 176.
35	См.: The Bolsheviks in Russian Society: The Revolution and the Civil Wars /
ed. V. Brovkin. New Haven: Yale University Press, 1997. P. 155; Kotsonis Y.
A European Experience: Human Rights and Citizenship in Revolutionary
Russia // Human Rights and Revolutions / ed. J. R. Wasserstrom, G. Grandin,
L.	Hunt, M. B. Young. Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 2007. P. 92.
36	Cm.: Pethybridge R. W. The Social Prelude to Stalinism. New York:
St Martin’s Press, 1974. P. 82; Верт H. История Советского государства.
M.	: Весь мир, 1992. С. 121: Кривошеев Г. Ф. Гриф секретности снят: по¬
тери Вооруженных сил СССР в войнах, боевых действиях и военных кон¬
фликтах: Статистическое исследование. М.: Воениздат, 1993. С. 38-42;
Кондрашин В. Крестьянство России в Гражданской войне. М.: РОССПЭН,
2009. С. 561.
37	См.: Hagen М., von. Soldiers in the Proletarian Dictatorship: From Defending
the Revolution to Building Socialism // Russia in the Era of NEP: Explorations
in Soviet Society and Culture / ed. S. Fitzpatrick. A. Rabinovich, R. Stites.
Bloomington: Indiana University Press, 1991. P. 161.
38	ГА РФ. Ф. 374. On. 27c. Д. 1211. Л. 17.
39	См.: «Совершенно секретно»: Лубянка - Сталину о положении в стране
(1922-1934 гг.). М.: ИРИ РАН, 2001. Т. 1. Кн. 2. С. 840.
40	См.: Кен О. Н. Мобилизационное планирование и политические решения:
конец 1920 - середина 1930. СПб.: Европейский университет, 2002. Гл. 1.
248

41	См.: Brandenberger D. National Bolshevism: Stalinist Mass Culture and the
Formation of Modern Russian National Identity. Cambridge, MA: Harvard
University Press, 2002. P. 14; Heretz L. Russia on the Eve of Modernity:
Popular Religion and Traditional Culture under the Last Tsars. Cambridge:
Cambridge University Press, 2008. P. 196.
42	Cm.: Brandenberger D. National Bolshevism. P. 14-16.
43	Cm.: Priestland D. Stalinism and the Politics of Mobilization: Ideas, Power,
and Terror in Inter-war Russia. Oxford: Oxford University Press, 2007. P. 44;
F.0.371,1927. Vol. 12595. P. 32,69.
44	ЦГА СПб. Ф. 4370. On. 5. Д. 4. Л. 276 (1927 г.); ГА РФ. Ф. 374. On. 27.
Д. 1210. Л. 9 (1927 г.); РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 289. Л. 7; F.O. 371, 1927.
Vol. 12595. P. 31.
45	РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 217. Л. 35; Голос народа: Письма и откли¬
ки рядовых советских граждан о событиях 1918-1932 годов / под ред.
А. К. Соколова. М.: РОССПЭН, 1998. С. 276; Трагедия советской деревни.
Т. 1. С. 73; письмо Сталину от рабочего Темкина, апрель 1927 г.: Письма во
власть. С. 573.
46	ГА РФ. Ф. 374. On. 27. Д. 1211. Л. 37 (июнь 1927 г.).
47	Письма во власть. С. 581; ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1211. Л. 10, 137
(1937 г.); Д. 2079. Л. 27-31 (1928 г.).
48	ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 2079. Л. 30 об.
49	Неизвестная Россия. XX век / под ред. В. А. Козлова. Т. 3. М.: Историческое
наследие, 1993. С. 224 (1929 г.). Похожие замечания см.: ЦГА СПб.
Ф. 1000. Оп. 11. Д. 558. Л. 74 (1927 г.); ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1211.
Л. 37; ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 5. Д. 1518. Л. 193 (1935 г.); Izmozik
V. S. Voices from the Twenties: Private Correspondence Intercepted by the
OGPU // Russian Review. 1996. Vol. 55. P. 293.
50	ГА РФ. Ф. 374. On. 27. Д. 1211. Л. 8.
51	См.: «Совершенно секретно». T. 1. Кн. 2. С. 884; Голубев А. В. «Если мир
обрушится на нашу республику...» С. 99.
52	В январе 1923 г. Московский главпочтамт конфисковал 369 таких ли¬
стовок. См.: Колодникова Л. II. Советское общество 20-х годов XX века.
С. 312.
53	Heretz L. Russia on the Eve of Modernity. P. 229, 341.
54	Партийная сводка: РГАСПИ. Ф. 17. On. 86. Д. 95. Л. 1-5, 9, 10.
55	Письма во власть. С. 582; ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1210. Л. 9; Д. 1211.
Л. 10; Д. 1215. Л. 35,142; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 19. Л. 182; Д. 289. Л. 41;
Д. 217. Л. 35 (июнь 1927 г.).
56	См.: Slepyan К. The Limits of Mobilization: Party, State and the 1927 Civil
Defense Campaign // Europe-Asia Studies. 1993. Vol. 45. No. 5. P. 856;
РГАСПИ. Ф. 17. On. 21. Д. 3183. Л. 47 (июнь 1927 г.).
37 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1211. Л. 33; Д. 1215, Л.142; РГАЭ. Ф. 396. Оп. 5.
Д. 3. Л. 48.
249

58	См.: Большаков А. М. Деревня, 1919-1927. М.; Л.: Работник просвещения,
1927. С. 435.
59	См.: Письма во власть. С. 582; Голубев А. В. «Бели мир обрушится на нашу
республику...» С. 104.
60	Письмо Троцкого Крупской о «самокритике», май 1927 г.: Комму¬
нистическая оппозиция в СССР (1923-1927) / под ред. Ю. Фелынтин-
ского. Нью-Йорк: Chalidze Publications, 1988. Т. 3. С. 58.
61	Крестьянская газета. 1927. 3 авг. С. 1; письмо Фирса Кузьмина в *Из-
вестия», 1925 г.: РГАСПИ. Ф. 17. Он. 84. Д. 859. Л. 78.
62	РГАСПИ. Ф. 17. Он. 85. Д. 19. Л. 182.
63	Там же. Д. 289. Л. 54-55.
64	ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Он. 2в. Д. 2486. Л. 83 (1937 г.); Д. 2500. Л. 7, 182
(1937 г.); Он. 16. Д. 367. Л. 64 (1931 г.); ГА РФ. Ф. 374. Он. 27. Д. 1211.
Л. 13, 33, 41, 43,137 (1927 ri); Д. 1210. Л. 9; Д. 2079. Л. 28; РГАСПИ. Ф. 17.
Он. 85. Д. 289. Л. 57. 60, 65-66.
65	Пришвин М. М. Дневники (25 сентября).
66	ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1211. Л. 36; Трагедия советской деревни. Т. 1.
С. 74.
67	См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 1031.
68	Письма во власть. С. 581; ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1211. Л. 42.
69	См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 1068.
70	См.: Hughes J. Stalin, Siberia and the Crisis of NEP. P. 122.
71	Cm.: Scott J. C. The Weapons of the Weak: Everyday Forms of Peasant
Resistance. New Haven, CT: Yale University Press, 1985; ЦГАИПД СПб.
Ф. 24. On. 2в. Д. 2486. Л. 37 (1936 г.); РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3855. Л. 26,
55 (май 1927 г.); Viola L. Peasant Rebels under Stalin. P. 57.
72	См.: РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 289. Л. 66-67.
73	См.: Там же. On. 84. Д. 916. Л. 12; On. 21. Д. 3075. Л. 21; ГА РФ. Ф. 374.
On. 27c. Д. 1211. Л. 13-15, 41-42; Трагедия советской деревни. T. 1. С. 75.
С 1918 по 1943 г. ношение наград царской армии было официально запре¬
щено.
74	ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27с. Д. 1211. Л. 8-10; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289.
Л. 7; Д. 297. Л. 32 (1927 г.); Оп. 21. Д. 3075. Л. 21 (1929 г.).
75	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 7.
76	См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 807.
77	См.: Климин И. И. Российское крестьянство в годы новой экономической
политики (1921-1927). СПб.: Политехнический ун-т, 2007. Т. 2. С. 131.
78	Большаков А. М. Деревня. С. 324.
79	Там же. С. 326; ЦГАИПД СПб. Ф. 16. On. 1. Д. 8501. Л. 61 (июль 1927 г.);
РГАСПИ. Ф. 17. Он. 85. Д. 289. Л. 4, 65.
80	Правда. 1921.5 нояб. С. 1.
81	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 286. Л. 24.
82	См.: Rigby Т. Н. Communist Party Membership in the USSR, 1917-1967.
Princeton, NJ: Princeton University Press, 1968. P. 157, 166, 173; Documents
250

of Soviet History / ed. A. G. Cummins. Gulf Breeze: Academic International
Press, 1998. Vol. 4. P. 138-140; Правда. 1927. 2 сент. С. 2.
83	См.: ЦГАИГ1Д СПб. Ф. 24. Оп. 5. Д. 279. Л. 36-37, 76-77; ГА РФ. Ф. 374.
Оп. 27. Д. 2079. Л. 30; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД.
Т. 2. С. 570; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3855. Л. 40; Д. 3856. Л. 81,115.0 вы¬
ходах из партии на «Красном путиловце» в Ленинграде весной 1928 г. см.:
ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 5. Д. 482. Л. 127.
84	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 32. Д. 114. Л. 77.
85	См.: F.O. 371, 1927. Vol. 12595. Р. 188; Reiman М. The Birth of Stalinism:
The USSR on the Eve of the «Second Revolution». Bloomington: Indiana
University Press, 1987. P. 12,157.
86	Cm.: Kenez P. The Birth of the Propaganda State: Soviet Methods of Mass
Mobilization, 1917-1929. New York: Cambridge University Press, 1985.
P. 168.
87	В Московской, Саратовской, Псковской губерниях, Чувашской области,
Карачаевском, Минском, Криворожском округах, в Крыму. Комсомол на¬
считывал около 2 млн членов и охватывал примерно 4 % молодежи. В пио¬
нерской организации, созданной в 1922 г. с целью воспитания подрастаю¬
щего поколения в коммунистическом и милитаристском духе, состояло до
20 % детей в возрасте 10-14 лет.
88	ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1211. Л. 15, 42-43; Советская деревня глазами
ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 559, 570-571; ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 5.
Д. 279. Л. 36-37,76-77,82,99 (новгородская статистика).
89	Большаков А. М. Деревня. С. 336.
90	См.: Берхин И. Б. Военная реформа в СССР (1924-1925 гг.). М.: Воениздат,
1958. С. 250-252. Благодарю за эту ссылку Д. Р. Стоуна. См. также:
Hagen М., von. Soldiers in the Proletarian Dictatorship. P. 329; Рожков А. Ю.
В кругу сверстников: Жизненный мир молодого человека в Советской
России 20-х годов: В 2 т. Краснодар: Перспективы образования, 2002.
Т. 2. С. 17-18. В тыловом ополчении в 1933 г. насчитывалось 42,6 тыс, чел.,
93 % из них - так называемые кулаки, см.: Красильников С. А. На изломах
социальной структуры: Маргиналы в послереволюционном российском
обществе (1917 - конец 1930-х годов). Новосибирск: НГУ, 1998. Лекция 2.
91	Правда. 1927. 2 сент. С. 2. Согласно Красильникову, надбавка составля¬
ла 50-100 %, см.: Красильников С. А. На изломах социальной структуры.
Лекция 2.
92	По расходам на воспитание и обучение на человека армия опережала граж¬
данский Наркомат просвещения в пять раз, см.: Hagen М., von. Soldiers in
the Proletarian Dictatorship. P. 165.
93	Ibid. P. 305; Reese R. R. The Soviet Military Experience: A History of the
Soviet Army, 1917-1991. London: Routledge, 2000. P. 72-73; Рожков А. Ю.
В кругу сверстников. T. 2. С. 53, 60-67.
94	См.: Reese R. R. The Soviet Military Experience. P. 72.
95	Рожков А. Ю. В кругу сверстников. T. 2. С. 193-194.
251

96	Цит. по: Hagen М., von. Soldiers in the Proletarian Dictatorship. P. 310-311.
97	Cm.: Ibid.
98	Cm.: Ibid. P. 165.
99	См.: ГА РФ. Ф. 374. On. 27. Д. 1211. Л. 33; ЦГАИПД СПб. Ф. 24. On. 5.
Д. 279. Л. 99, 100; РГАСГ1И. Ф. 17. On. 17. Д. 3856. Л. 45; On. 21. Д. 3183.
Л. 13; Sanborn J. Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Total
War and Mass Politics, 1905-1925. DeKalb: Northern Illinois University
Press, 2003. P. 31.
100	См.: РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 289. Л. 36.
101	См.: Рожков А. Ю. В кругу сверстников. T. 2. С. 31, 36,109.
102	ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1215. Л. 142.
103	ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Он. 1. Д. 8494. Л. 88 (август 1927 г.).
104	Там же. Д. 8501. Л. 59 (август 1927 г.): Крестьянские истории. С. 215; ГА
РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 2079. Д. 38.
105	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 297. Л. 31-32; Рожков А. Ю. В кругу сверстни¬
ков. Т. 2. С. 104-106; Крестьянские истории. С. 215; Тархова Н. Красная
армия и сталинская коллективизация 1928-32 годов. М.: РОССПЭН,
2010. С. 97.
106	См.: Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 373 378; Рожков А. Ю. В кругу
сверстников. Т. 2. С. 85; Измозик В. С. Глазаи уши режима: Государственный
политический контроль за населением Советской России в 1918-1928 го¬
дах. СПб.: СПб. ун-т экономики и финансов, 1995.
107	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3183. Л. 13.
108	Плеханов А. М. ВЧК-ОГПУ в годы новой экономической политики,
1921-1928. М.: Кучково Поле, 2006. С. 288,636.
109	См.: Измозик В. С. Перлюстрация в первые годы советской власти //
Вопросы истории. 1995. № 5. С. 34; обзор армейской корреспонденции
1930 г.: ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 16. Д. 187. Л. 67; Hagen М., von. Soldiers
in the Proletarian Dictatorship. P. 312; Рожков А. Ю. В кругу сверстников.
Т. 2. С. 110.
110	См.: Тархова Н. Красная армия и сталинская коллективизация 1928-
32 годов. С. 104.
111	Рожков А. Ю. В кругу сверстников. Т. 2. С. 107,143.
112	См.: Там же. С. 136,141-143; Тархова II. Красная армия и сталинская кол¬
лективизация 1928-32 годов. С. 258.
113См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 812-813;
Hagen М., von. Soldiers in the Proletarian Dictatorship. P. 173.
114 РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 318. Л. 43-44 (1928 r.).
115См.: Трагедия советской деревни. T. 1. С. 518-525, 799-800 (примеч. 149,
150,151).
116См.: Hagen М., von. Soldiers in the Proletarian Dictatorship. P. 323-324;
Reese R. R. The Soviet Military Experience. P. 73-74; Harrison M. Guns and
Rubles: The Defense Industry in the Stalinist State. New Haven, CT: Yale
University Press, 2009, P. 11; Тархова H. Красная армия и сталинская кол¬
лективизация 1928-32 годов. С. 259-260.
252

117	См.: Поливанов О., Рожков Б. Отечественная история, 1917-1945. СПб.,
1997. С. 125.
118	Kotkin S. Modern Times: The Soviet Union and the Interwar Conjuncture //
Kritika. 2001. Vol. 2. No. 1. P. 144.
119Cm.: Caroli D. Bolshevism, Stalinism, and Social Welfare (1917-1986) //
International Review of Social History. 2003. Vol. 48. No. 1. P. 39.
120	См. декрет от 28 апреля 1919 г.: Декреты советской власти. М.: Политиздат,
1957. Т. 5. С. 118-122.
121	См. записку наркома И. А. Наговицына секретарю Ленинградского губко-
ма Н. К. Антипову о социальном обеспечении, 6 августа 1927 г.: ЦГАИПД
СПб. Ф. 16. Он. 1. Д. 8485. Л. 164-165 об.
122	См.: Hagen М., von. Soldiers in the Proletarian Dictatorship. P. 164;
Крестьянские истории. С. 213-214.
123	ГА РФ. Ф. 396. Оп. 5. Д. 174. Л. 4-4 об.
124	Цит. по: Brandenberger D. National Bolshevism. Р. 20; ГА РФ. Ф. 3316.
Оп. 41. Д. 85. Л. 83 (1936 г.).
125	Депеша шведского посла в Москве К. фон Хейдепстама в Стокгольм, ми¬
нистру иностранных дел Э. Г. Петерсону, 28 июня 1927 г.: F.O. 371, 1927.
Vol. 12595. Р. 200.
126	Письмо Э. Линдли Дж. О. Чемберлену с кратким изложением депеш
Урбюе, 12 сентября 1927 г.: F.0.371,1927. Vol. 12595. Р. 241.
127	Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 291. Чтобы снять это недовольство,
Фрумкин предлагал остаться на позициях нэпа. В ответ Сталин и Молотов
обвинили Фрумкина в защите кулачества.
128	См.: Троцкий Л. Две речи на заседании ЦКК, июнь 1927 г. //
Коммунистическая оппозиция в СССР (1923-1927) / под ред.
Ю. Фельштинского. Нью-Йорк: Chalidze Publications, 1988. Т. 3. С. 95.
129	Цит. по: Samuelson L. Plans for Stalin’s War-Machine: Tukhachevskii and
Military-Economic Planning, 1925-1941. Basingstoke: Palgrave Macmillan,
1999. P. 72.
130	Fitzpatrick S. The Civil War as a Formative Experience // Bolshevik Culture:
Experiment and Order in Russian Revolution / ed. A. Gleason, P. Kenez,
R. Stites. Bloomington: Indiana University Press, 1985. P. 67.
131	См.: Кеи О. H. Мобилизационное планирование и политические решения.
С. 50,52.
132	Stone D. R. Hammer and Rifle: The Militarization of the Soviet Union, 1926-
1933. Lawrence: University of Kansas Press, 2000. P. 45. См. также: Кен О. H.
Мобилизационное планирование и политические решения; Harrison М.
Guns and Rubles. По словам Н. С. Симонова, военная тревога открыла
военным глаза на слабость Красной армии, и перевод административно¬
го аппарата на рельсы подготовки к войне являлся результатом военной
тревоги 1927 г. См.: Simonov N. S. «Strengthen the Defense of the Land of
Soviets». P. 1363-1364. Однако слабость Красной армии была очевидна ру¬
ководству с 1925 г., да и формирование мобилизационной системы нача¬
253

лось еще до весны 1927 г. См.: Кен О. Н. Мобилизационное планирование
и политические решения. С. 60- 70.
133	См.: ЦГАИНД СПб. Ф. 24. Он. 16. Д. 367. Л. 71; Оп. 5. Д. 279. Л. 186.
134	См.: Там же. Оп. 5. Д. 482. Л. 185,193; ГА РФ. Ф. 5407. Оп. 2. Д; 178. Л. 33.
135	См.: ЦГА СПб. Ф. 4370. Оп. 5. Д. 4. Л. 253 (1928 г.); ЦГАИПД СПб. Ф. 16.
Оп. 6. Д. 6938. Л. 208 (1925 г.); Ф. 24. Оп. 1б. Д. 321. Л. 61 (1930 г.); Оп. 5.
Д. 504. Л. 8 (1928 г.); Оп. 2в. Д. 2487. Л. 30 (1937 г.). Туг они следовали объ¬
яснению Бухарина, см.: Правда. 1927.4 нояб. С. 5.
136	В мае-июле 1929 г. Маньчжурия захватила контроль над КВЖД. В дека¬
бре атака Красной армии восстановила советские позиции в Маньчжурии.
137	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3075. Л. 9 об.
138	ЦГАИПД СПб. Ф. 16. On. 1. Д. 8501. Л. 14 об.
139	Большаков А. М. Деревня. С. 205; Климин И. И. Российское крестьянство
в годы новой экономической политики. Т. 2. С. 180. О собраниях во время
коллективизации см.: Viola L. Peasant Rebels under Stalin. P. 147-152.
140	ГА РФ. Ф. 374. On. 27. Д. 2079. Л. 28, 31 об. (анонимное письмо, март
1927 г.).
141	См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 18-47,50-69; ЦГАИПД СПб. Ф. 16.
On. 1. Д. 8501. Л. 14 об.; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД.
Т. 2. С. 571-576,579.
142	См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27с. Д. 1211. Л. 15.
143	ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 5. Д. 482. Л. 188,193.
144	См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3075. Л. 22.
145	ЦГА СПб. Ф. 1027. Оп. 4. Д. 33. Л. 26 об.
146	ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 2в. Д. 1187. Л. 85 (1935 г.); Д. 2486. Л. 19
(1936 г.); On. 16. Д. 367. Л. 70 (1931 г.); Д. 321. Л. 58 (1930 г.); Трагедия
советской деревни. Т. 2. С. 787, 791 (15 марта 1930 г.), 798, 800; Viola L.
Peasant Rebels under Stalin. P. 57-58; Fitzpatrick S. Stalin’s Peasants:
Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. Oxford:
Oxford University Press, 1994. P. 6, 289.
147	См.: ЦГАИПД СПб. Ф. 24. On. 2в. Д. 1187. Л. 85 (1935 г.); Д. 1198. Л. 240;
Д. 2486. Л. 19; Д. 2500. Л. 127 (1936 г.); Оп. 1б. Д. 367. Л. 70 (1931 г.); Д. 321.
Л. 58 (1930 г.).
148	ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 16. Д. 367. Л. 71; Трагедия советской деревни.
Т. 2. С. 797-799; Shearer D. R. Modernity and Backwardness on the Soviet
Frontier: Western Siberia in the 1930s // Provincial Landscapes: Local
Dimensions of Soviet Power, 1917-1953 / ed. D. J. Raleigh. Pittsburgh, PA:
University of Pittsburgh Press, 2001. P. 212.
149	Cm.: Heretz L. Russia on the Fve of Modernity. P. 229-230. Отсюда и столь
сильное желание солдат в 1917 г. разойтись по домам и быть в деревне в
момент передела земли. См. также: Johnson Т. Subversive Tales: War Rumors
in the Soviet Union, 1945-1947 // Late Stalinist Russia: Society between
Reconstruction and Reinvention / ed. J. Furst. London; New York: Routledge,
2006. P. 62-78; Зубкова F. Послевоенное советское общество: политика и
повседневность, 1945-1953. М.: РОССПЭН, 1999. С. 61-69.
254

150	См.: Трагедия советской деревни. Т. 2. С. 804-805; Viola L. Peasant Rebels
under Stalin. P. 103.
151	Cm.: llaslamj. Soviet Foreign Policy, 1930-1933: The Impactofthe Depression.
New York: St Martin’s Press, 1983. P. 1.
152	Письма И. В. Сталина В. М. Молотову, 1925-1936 гг.: Сб. документов /
сост. Л. Кошелева, В. Лельчук, В. Наумов, Л. Роговая, О. Хлевнюк. М.:
Россия молодая, 1995. С. 209 (1 сентября 1930 г.). М. М. Литвинов стал
наркомом иностранных дел в 1930 г.
153	См.: Wheatcroft S. G. Towards Explaining the Changing Levels of Stalinist
Repression in the 1930s: Mass Killing // Challenging Traditional Views of
Russian History / ed. S. G. Wheatcroft. Basingstoke: Palgrave Macmillan,
2002. P. 116.
154	Мишенью операции «Весна» в 1930-1931 гг. стали бывшие царские офи¬
церы и генералы, служившие в Красной армии («военспецы»). По не¬
полным данным, на Украине, в Воронежской и Ленинградской областях
3 496 офицеров были арестованы и 130 расстреляны по обвинению в под¬
готовке восстаний в ожидании интервенции. См.: Тинченко Я. Ю. Голгофа
русского офицерства в СССР, 1930-1931 годы. М.: Московский обще¬
ственный научный фонд, 2000.
155	Попов И. Я. Дневник моей жизни. 1930 // Отечественные архивы. 1998.
№ 2. С. 65-72. Публикаторы дневника в комментариях отметили, что но¬
чью 8 октября в Москве было арестовано 197 чел., 10 октября - 147 чел., в
декабре - 966 чел.
156	Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 187-188 (после 2 октября
1930 г.).
157	Там же. С. 187.
158	См.: Известия. 1930. 27 нояб. С. 3.
159	См.: Кен О. Н. Мобилизационное планирование и политические решения.
Гл. 3.
160См.: F.O. 371. Vol. 19450. Р. 84 (1935 г.).
161	Lih L. Т. Introduction // Stalin’s Letters to Molotov, 1925-1936 / ed. L. T. Lih,
О.	V. Naumov, L. Kosheleva, О. V. Khlevniuk. New Haven. CT: Yale University
Press, 1995. P. 62.
162	Getty J. A. Afraid of Their Shadows: The Bolshevik Recourse to Terror, 1932-
1938 // Stalinismus vor dem Zweiten Weltkrieg: Neue Wege der Forschung /
hg. M. Hildermeier. Miinchen: Oldenbourg, 1998. P 174.
163	Cm.: Getty.]. A. The Politics of Stalinism // The Stalin Phenomenon / ed.
A. Nove. London: Weidenfeld and Nicolson, 1993. P. 126-127. Мы видели
выше, что эти семена дали горькие плоды уже в 1927 г.
164	См.: Rittersporn G. Т. The Omnipresent Conspiracy: On Soviet Imagery of
Politics and Social Relations in the 1930s // The Stalinist Dictatorship / ed.
C. Ward. London: Arnold, 1998. P. 271.
165Чуев Ф. И. Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневника Ф. Чуева. М.:
Терра, 1991. С. 390,413.
255

166	См.: Davies S. Popular Opinion in Stalin’s Russia: Terror, Propaganda and
Dissent, 1934-41. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 93-101;
ЦГАИПД СПб. Ф. 24. On. 2в. Д. 1857. Л. 72.
167	Barber J. Popular Reactions in Moscow to the German Invasion of June 22,
1941 // Soviet Union / Union Sovietique. 1991. Vol. 18. No. 1-3. P. 16. Cm.
также: Werth N. Rumeurs defaitistes et apocalyptiques dans Г U RSS des apnees
1920 et 1930 // Vingtieme siecle, Revue d’histoire. 2001. No. 71. P. 32-35.
168	Cm.: Werth N. Rumeurs defaitistes et apocalyptiques dans 1’URSS des annees
1920 et 1930. P. 25-35; Davies S. Popular Opinion in Stalin’s Russia. P. 95.
169	Cm.: Khlevnyuk O. The Objectives of the Great Terror, 1937-1938 // Stalinism:
The Essential Readings / ed. D. L. Hoffmann. Malden, MA: Blackwell, 2003.
P.	87-104; Harrison M. Guns and Rubles. P 5. Министр Дурново прозорли¬
во предупреждал Николая II о возможных революционных последствиях
войны.
170	Цит. по: Brandenberger D. National Bolshevism. Р. 16.
171ЦГА СПб. Ф. 1027. Оп. 4. Д. 33. Л. 23 об. (1929 г.).
172	Brandenberger D. National Bolshevism. Р. 2, 17.
173	См. письмо председателя Орловского совета Алхимова Ленину: Голос на¬
рода. С. 49.
174	Веселовский С. Б. Дневники, 1915-1923,1944 // Вопросы истории. 2000.
№3. С. 103.
175	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 56.
176	ЦГА СПб. Ф. 1027. Он. 4. Д. 33. Л. 16; ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 2в. Д. 2486.
Л. 184 (1937 г.).
177	ЦГАИПД СПб. Ф. 24. On. 5. Д. 504. Л. 338.
178	См.: Шафир Я. Газета и деревня. М.; Л.: Красная новь, 1924. С. 117.
179	См.: Измозик В. С. Глаза и уши режима. С. 120. Письмо было перехвачено,
автор арестован по обвинению в «подстрекательстве зарубежной страны к
вторжению в СССР».
180	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 7, 51-52, 56 (листовка в Нижнем
Новгороде).
181	См.: Fitzpatrick S. Stalin’s Peasants. Р. 68.
182	См.: ЕО. 1927. Vol. 12595. Р. 32,69.
183См.: Brooks |. Official Xenophobia and Popular Cosmopolitanism in Early
Soviet Press // American Historical Review. 1992. December. P. 1434.
«Космополитизм» у Брукса означает благожелательное отношение к ино¬
странцам и жизни за рубежом.
184 Brandenberger D. National Bolshevism. Р. 112; Hellbeck J. Speaking Out:
Languages of Affirmation and Dissent in Stalinist Russia // Kritika. 2000.
Vol. 1. P. 92. См. также: Hoffmann D. L. Stalinist Values: The Cultural Norms
of Soviet Modernity (1917-1941). Ithaca, NY: Cornell University Press, 2003.
P. 54-56, 79 87; Furst J. Stalin’s Last Generation: Soviet Post-War Youth
and the Emergence of Mature Socialism. Oxford: Oxford University Press,
2010.
256

Глава 4
1	Я хочу выразить глубокую признательность Линн Виола за помощь в
моей работе, и особенно над этой главой. Советы покойного Виктора
Петровича Данилова также имели для меня очень большое значение.
Часть главы была опубликована в ежегоднике «Jahrbuch for historisches
Kommunismusforshung» (Berlin: Aufbau-Verlag, 2007).
2	РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 281. Л. 56.
3	Cm.: Fitzpatrick S. Stalin’s Peasants: Resistance and Survival in the Russian
Village after Collectivization. Oxford: Oxford University Press, 1994.
P. 24-25.
4	Cm.: Kotsonis Y. A European Experience: Human Rights and Citizenship
in Revolutionary Russia // Human Rights and Revolutions / ed.
J. R. Wasserstrom, G. Grandin, L. Hunt, M. B. Young. Lanham, MD: Rowman
and Littlefield, 2007. P. 83-88.
5	Kotsonis Y. Introduction // Russian Modernity: Politics, Knowledge, Practi¬
ces / ed. D. L. Hoffmann, Y. Kotsonis. New York: St Martin’s Press, 2000. P. 5.
6	К 1927 г. какие-либо усовершенствования в хозяйстве производили все¬
го 8,5 % крестьян в РСФСР и 5,8 % - на Украине. См.: Lewin М. Russian
Peasants and Soviet Power. New York: W. W. Norton and Company, 1975.
P. 180.
7	РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 281. Л. 83 (1926 r.).
8	Большаков A. M. Деревня, 1919-1927. M.; Л.: Работник просвещения,
1927. С. 432.
9	А. А. Куренышев (см.: Куренышев А. А. Всероссийский крестьянский
союз, 1905-1930 гг.: Мифы и реальность. М.; СПб.: Дмитрий Буланин,
2004) основное внимание уделяет 1905 г., а главе о послереволюционном
Крестьянском союзе он дал название «Жизнь после смерти». См. также:
Brovkin V. Russia after Lenin: Politics, Culture and Society, 1921-1929. New
York: Routledge, 1998. P. 68-71; Щагин Э. M. Революция, власть, полити¬
ческие партии и судьбы всекрестьянской организации в России // Власть
и общественные организации в России в первой трети XX столетия. М.,
1993.
10	Учредительное собрание было разогнано в 1918 г. из-за преобладания в нем
эсеров. В 1922 г. подверглась ликвидации и сама ПСР. III Всероссийский
съезд крестьянских советов попытался трансформировать пролетарскую
диктатуру в многопартийную советскую власть. 13 января 1918 г. больше¬
вики его закрыли. См.: Лавров В. М. Крестьянский парламент России. М.:
Археографический центр, 1996. С. 5.
11	См.: Seregny S. |. A Different Type of Peasant Movement: The Peasant Unions
in the Russian Revolution of 1905 // Slavic Review. 1988. Vol. 47. No. 1.
P. 53; Куренышев А. А. Всероссийский крестьянский союз; Щагин Э. М.
Революция, власть, политические партии и судьбы всекрестьянской орга¬
низации в России; Кирюхина Е. И. Всероссийский Крестьянский союз в
1905 г. // Исторические записки. 1955. № 50. С. 50.
257

12	Retish A. Russia’s Peasants in Revolution and Civil War: Citizenship, Identity,
and the Creation of the Soviet State, 1914-1922. Cambridge: Cambridge
University Press, 2008. P. 85-87.
13	Cm.: Ibid. P. 115.
14	См.: Советская деревня главами ВЧК-ОГПУ-НКВД: Документы и мате¬
риалы. Т. 2 / под ред. А. Береловича, В. Данилова. М.: РОССПЭН, 1998.
С. 630. См. также: Brovkin V. N. Behind the Front Lines of the Civil War:
Political Parties and Social Movements in Russia, 1918-1922. Princeton:
Princeton University Press, 1994. Chap. 10, 11.
15	Cm.: Graziosi A. The Great Soviet Peasant War: Bolsheviks and Peasants;
1917-1933. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996. P. 24-25.
16	См.: Яров С. Крестьянин как политик. Крестьянство Северо-Запада
России в 1918-1919 гг.: Политическое мышление и массовый протест.
СПб.: Дмитрий Буланин, 1999. С. 14-21.
17	См.: Данилов В., Шанин Т. Введение // Крестьянское восстание в
Тамбовской губернии в 1919-1921 гг.: «Антоновщина». Документы и
материалы / сост. В. Данилов, Т. Шанин. Тамбов: Ред.-изд. отдел, 1994;
Акульшин П. В., Пылькин В. А. Бунтующий пахарь: Крестьянское движе¬
ние в Рязанской и Тамбовской губерниях в 1918-1921 гг. Рязань, 2000.
18	См.: Френкин М. С. Трагедия крестьянских восстаний в России, 1918-
1921. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1987; Шишкин В. И. Западно-
Сибирский мятеж 1921 года: историография вопроса // Сибирская за¬
имка. 2002. № 2. URL: http://www.zaimka.ru/02_2002/shishkin_rebellion/
(дата доступа: 10.03.2011); Крестьянское восстание в Тамбовской губернии
в 1919-1921 гг.; Кондрашин В. Крестьянство России в Гражданской войне.
М.: РОССПЭН, 2009. С. 312; Акульшин II. В., Пылькин В. А. Бунтующий
пахарь.
19	Проникновение в организацию и провокации с целью ее раскола - обыч¬
ный метод ВЧК-ОГПУ. Для борьбы с КС, инструктировало ОГПУ своих
работников в апреле 1928 г., наряду с репрессиями «необходимо приме¬
нять... методы... разложения, в частности, путем завербования соответству¬
ющих объектов». См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД.
Т. 2. С. 636.
20	См.: РГАСПИ. Ф. 17. Он. 85. Д. 397. Л. 66,84.
21	Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»: ВЧК-ОГПУ в Сибири 1918—
1929 гг. М.: АИРО-ХХ1,2007. С. 137-147.
22	Шишкин В. И. К вопросу о роли Сибирского крестьянского союза в подго¬
товке Западно-Сибирского мятежа 1921 года // Сибирская заимка. 2000.
№ 8. URL: http://www.zaimka.ru/power/shishkin5.shtml (дата доступа:
08.03.2011).
23	Куренышев А. А. Всероссийский крестьянский союз. С. 284.
24	См.: Graziosi A. The Great Soviet Peasant War. P. 42.
25	См.: Красильников С. А. На изломах социальной структуры: Маргиналы в
послереволюционном российском обществе (1917 - конец 1930-х годов).
Новосибирск: НГУ, 1998. Лекция 1.
258

26	См.: Телицын В. Л. «Лицом к деревне» и лицо деревни // Россия нэпов¬
ская: Исследования / под ред. С. А. Павлюченкова. М.: Новый хронограф,
2002. С. 221.
27	См.: Есиков С. Российская деревня в годы нэпа: К вопросу об альтернативах
сталинской коллективизации (по материалам Центрального Черноземья).
М.: РОССПЭН, 2010. С. 99-102. Монография Трэйси Макдональд о кам¬
пании смычки вышла в свет уже после написания данного исследования.
28	Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 205-206 (май
1924 г.).
29	ЦГАИГ1Д СПб. Ф. 16. Он. 1. Д. 8485. Л. 261,284 (декабрь 1926 г.).
30	См. последние работы: Graziosi A. The Great Soviet Peasant War. P. 9-10;
Лавров В. M. Крестьянский парламент России; Seregny S. J. A Different
Type of Peasant Movement; Figes О., Kolonitskii В. 1. Interpreting the
Russian Revolution: The Language and Symbols of 1917. New Haven, CT:
Yale University Press, 1999; Brovkin V. N. Behind the Front Lines of the Civil
War; Idem. Russia after Lenin; Male D.J. Russian Peasant Organization before
Collectivization: A Study of Commune and Gathering, 1925-1930. Cambridge:
Cambridge University Press, 1971.
31	См.: Ленин В. И. ПСС. Т. 33. С. 65.
32	См.: Jackson G. D. Comintern and Peasants in East Europe, 1919-1930. New
York: Columbia University Press, 1966. P. 51-77.
33	См.: Крестьянские истории: Российская деревня 1920-х годов в письмах и
документах /сост. С. Крюкова. М.: РОССПЭН, 2001. С. 70.
34	См.: Kotkin S. Modern Times: The Soviet Union and the Interwar Conjunctu¬
re // Kritika. 2001. Vol. 2. No. 1. P. 127.
35	Cm.: Kenez P. The Birth of the Propaganda State: Soviet Methods of Mass
Mobilization, 1917-1929. New York: Cambridge University Press, 1985.
P. 157.
36	Председателю Комитета содействия сельскому хозяйству при ВЦИК.
Фонд Калинина в РГАСПИ содержит тысячи писем.
37	См.: Fitzpatrick S. Supplicants and Citizens: Public Letter-writing in Soviet
Russia in the 1930s // Slavic Review. 1996. Vol. 55. P. 78-105; Idem. Stalin’s
Peasants. P. 16, 259.
38	«Крестьянская газета» в 1923-1933 гг. получила 5 млн писем. См.: http://
www.idc.nl/pdf/337_brochure.pdf (дата доступа: 05.06.2012).
39	См.: Hellbeck J. Speaking Out: Languages of Affirmation and Dissent in
Stalinist Russia // Kritika. 2000. Vol. 1. P. 83.
40	Cm.: Brooks J. The Breakdown in Production and Distribution of Printed
Materials, 1917-1927 // Bolshevik Culture: Experiment and Order in
Russian Revolution / ed. A. Gleason, P. Kenez, R. Stites. Bloomington: Indiana
University Press, 1985. P. 165; Lenoe M. E. Letter-writing and the State //
Cahiers du monde russe. 1999. Vol. 40. No. 1-2. P. 139-169.
41	См.: РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 289. Л. 102-104.
42	Там же. Л. 101.
259

43	РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 16. Л. 52.
44	См.: Там же. Л. 88.
45	Советская деревня глазами ВЧК-ОП1У-НКВД. Т. 2. С. 17, 201 (1924 г.),
493,514 519,548(1927 г.).
46	Письмо крестьянина из села Низкое А. Н. Крутасова в «Ленинградскую
правду», 1924 г.: ЦГАИПД СГ16. Ф. 16. Оп. 5. Д. 5335. Л. 87.
47	См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 91.
48	Советская деревня глазами ВЧК-ОГГ1У-НКВД. Т. 2. С. 15,619.
49	См.: Clark К. The City versus the Countryside in Soviet Peasant Literature of
the Twenties: A Duel of Utopias // Bolshevik Culture. P. 175-189.
50	См.: ГА РФ. Ф. 324. On. 27. Д. 1211. Л. 139 (1927 r.); Kenez P. The Birth of
the Propaganda State. P. 170.
51	См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 548 £1927 г.).
52	Голос народа: Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях
1918-1932 годов / под ред. А. К. Соколова. М.: РОССПЭН, 1998. С. 127
(июнь 1926 г.). См. также письмо Кондрашова: Крестьянские истории.
С. 122 (1925 г.).
53	См.: Лотман Ю., Успенский Б. Миф-имя-культура //Труды по знаковым
системам. 1973. Вып. 6. С. 283-303.
54	См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 86. Д. 30. Л. 2-6; Jackson G. D. Comintern and
Peasants in East Europe. P. 61-63, 94; Правда. 1923. 29 июня. С. 1.
55	См.: Jackson G. D. Comintern and Peasants in East Europe. P. 94,96.
56	РГАСПИ. Ф. 558. On. 11. Д. 767. Л. 26.
57	Там же. Л. 17-18 (30 марта - 17 апреля 1927 г.).
58	Сталин И. В. К вопросу о рабоче-крестьянском правительстве //
Большевик. 1927. № 6. С. 96-102. См. также письма Подольского и
Хохлова Сталину: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 514. Л. 22,26 (июль 1927 г.).
59	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 16. Л. 31,52 (1926 г.).
60	Там же. Д. 318. Л. 5; Brovkin V. Russia after Lenin. P. 75.
61	См.: Lewin M. Russian Peasants and Soviet Power. P. 140.
62	РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 19. Л. 296.
63	Cm.: Davies R. W., Harrison M., Wheatcroft S. G. The Economic Transformation
of the Soviet Union, 1913-1945. Cambridge: Cambridge University Press,
1994. P. 84; Weiner D. R. Razmychka? Urban Unemployment and Peasant
In-Migration as Sources of Social Conflict // Russia in the Era of NEP:
Explorations in Soviet Society and Culture / ed. S. Fitzpatrick, A. Rabinovich,
R. Stites. Bloomington: Indiana University Press, 1991. P. 145-146; Fitzpat¬
rick S. Stalin’s Peasants. P. 21; Idem. The Great Departure: Rural-Urban
Migration in the Soviet Union, 1929-33 // Social Dimensions of Soviet
Industrialization / ed. W. G. Rosenberg, L. H. Siegelbaum. Bloomington:
Indiana University Press, 1993. P. XI.
64	См. письмо Кондрашова Сталину: Крестьянские истории. С. 121.
65	См.: Kotsonis Y. «No Place to Go»: Taxation and State Transformation in Late
Imperial and Early Soviet Russia // The Journal of Modern History. 2004.
Vol. 76. No. 3. P. 531-577.
260

66	См.: Holzman F. D. Soviet Taxation: The Fiscal and Monetary Problems of a
Planned Economy. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1955. P. 106-
107.
67	См.: Климин И. И. Российское крестьянство в годы новой экономической
политики (1921-1927). СПб.: Политехнический ун-т, 2007. Т. 1. С. 109.
Оценки Климина основаны на советских источниках того времени и ста¬
тье В. П. Данилова 1997 г. См. также: Есиков С. Российская деревня в годы
нэпа. С. 83-87,101,202.
68	См.: Климин И. И. Российское крестьянство в годы новой экономической
политики. Т. 1. С. 117-122.
69	См.: Izmozik V. S. Voices from the Twenties: Private Correspondence
Intercepted by the OGPU // Russian Review. 1996. Vol. 55. P. 292-293.
70	Fitzpatrick S. Stalin’s Peasants. P. 26.
71	См.: Есиков С. Российская деревня в годы нэпа. С. 92, 98.
72	Davies R. W„ Harrison М„ Wheatcroft S. G. The Economic Transformation
of the Soviet Union. P. 10. См. также: Ball A. Building a New State
and Society: NEP, 1921-1928 // The Cambridge History of Russia /
ed. R. G. Suny. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. Vol. III.
P. 180.
73	См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 1054-1055.
74	РГАСГШ. Ф. 17. Он. 85. Д. 281. Л. 83.
75	См.: Kotsonis Y. «No Place to Go». P. 570-571.
76	См. вступительное слово «Крестьянской газеты» к большой подборке кре¬
стьянских жалоб на налоги в 1927 г., приведенное в ст.: Lenoe М. Е. Letter¬
writing and the State. P. 158.
77	РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 297. Л. 12 (с. Сухобузим Сухобузимского р-на).
78	Там же. On. 84. Д. 916. Л. 2-7.
79	Там же. Оп. 85. Д. 16. Л. 243 (1927 г.). Похожие высказывания см.:
Рязанская деревня в 1929-30 гг. Хроника головокружения: Документы и
материалы / под ред. Л. Виола. М.: РОССПЭН, 1998. С. 14-15.
80	См.: Weiner D. R. Razmychka? Р. 148.
81	См.: Suny R. G. The Soviet Experiment: Russia, the USSR, and the Successor
States. New York: Oxford University Press, 1989. P. 179; Rosenberg W. G.
Introduction // Russia in the Era of NEP. P. 6.
82	Cm.: Kotkin S. Modern Times. P. 145-146. См. также: Madison B. A. Social
Welfare in the Soviet Union. Stanford, CA: Stanford University Press, 1968.
83	Письмо H. Ежова из Ярославской губернии Калинину, январь 1927 г.:
Крестьянские истории. С. 80.
84	См.: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание:
Документы и материалы, 1927-1939: В 5 т. / сост. В. Данилов, Р Маннинг,
Л. Виола. М.: РОССПЭН, 1999-2006. Т. 1. С. 124-125,131,134.
85	Рязанцев Н. П. Настроения российского крестьянства на выборах в сове-
; г ты в середине 20-х годов // История российской повседневности. СПб.:
Нестор, 2002. С. 202.
261

86	См.: Fitzpatrick S. Stalin’s Peasants. P. 30.
87	Трагедия советской деревни. T. 1. С. 171 (январь 1928 г.).
88	См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 514.
89	Голос народа. С. 89, 130 (1927 г.); письмо селькора Ф. В. Гаршина, 1927 г.:
ГА РФ. Ф. 396. Он. 5. Д. 174. Л. 8.
90	См.: Hoffmann D. L European Modernity and Soviet Socialism // Russian
Modernity. P. 256.
91	Kotsonis Y. Introduction // Russian Modernity. P. 12.
92	РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 281. Л. 78 (П. И. Игнатенко, село Красный Яр
Саратовской губернии, 1926 г.).
93	См.: Shanin Т. The Awkward Class: Political Sociology of Peasantry*in a
Developing Society: Russia 1910-1925. London: Oxford University Press,
1972. P.205.
94	См.: Голос народа. С. 129-130.
95	РГАСПИ. Ф. 17. Он. 84. Д. 916. Л. 7 (1924 г.).
96	См.: Murphy К. Strikes during the Early Soviet Period, 1922 to 1932 // A
Dream Deferred: New Studies in Russian and Soviet Labor History / ed.
D.	Filtzer, W. Z. Goldman, G. Kessler, S. Pirani. Bern: Peter Lang, 2008. P. 183.
97	Izmozik V. S. Voices from the Twenties. P. 299 (декабрь 1924 г.).
98	MacKenzie D., Curran M. W. A History of Russia: The Soviet Union, and
Beyond. Belmont, CA: Wadsworth Publishing Company, 1993. P. 569-570.
99	Неизвестная Россия. XX век / под ред. В. А. Козлова. М.: Историческое
наследие, 1993. Т. 3. С. 215 (письмо Афанасия К. Н. О., Мелитопольский
округ, 1927 г.); Крестьянские истории. С. 208; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85.
Д. 508. Л. 24 (1927 г.); Оп. 21. Д. 3075. Л. 15 (1929 г.); Трагедия советской
деревни. Т. 1. С. 485,575.
100	См.: Viola L. The Peasants’ Kulak: Social Identities and Moral Economy
in the Soviet Countryside in the 1920s // Canadian Slavonic Papers. 2000.
December. P. 431-460.
101	ЦГАИПД СПб. Ф. 24. On. 5. Д. 1323. Л. 40 (1929 г.); РГАСПИ. Ф. 17.
On. 85. Д. 16. Л. 30 (1926 r.).
102	Cm.: Shanin T. The Awkward Class; Lewin M. Russian Peasants and Soviet
Power; Viola L. Peasant Rebels under Stalin: Collectivization and the
Culture of Peasant Resistance. Oxford: Oxford University Press, 1996. P. 30;
Hughes J. Stalinism in a Russian Province: A Study of Collectivization and
Dekulakization in Siberia. Basingstoke; London: Macmillan, 1999.
103	Cm.: Harrison M. Prices in the Politburo, 1927: Market Equilibrium versus
the Use of Force // The Lost Politburo Transcripts: From Collective Rule to
Stalin’s Dictatorship / ed. P. R. Gregory, N. M. Naimark. New Haven, CT: Yale
University Press, 2008. P. 241. Харрисон игнорирует влияние фактора во¬
енной тревоги на продажу крестьянами продукции государству.
104	Голос народа. С. 124 (письмо Ф. Морозова в «Крестьянскую газету»,
1925 г.); РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 86. Д. 95. Л. 3 (декабрь 1927 г.); Советская
деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 511.
262

105	См.: Кукушкин Ю. С., Тимофеев Н. С. Самоуправление крестьян России
(XIX - начало XX в.). М.: МГУ, 2004. С. 35.
106	Декрет о земле 1917 г. был аннулирован февральским декретом 1918 г. о
i социализации земли. Февральское постановление ВЦИК 1919 г. объяви-
' ло о переходе к социалистическому хозяйствованию через совхозы и кол¬
хозы.
107См.: Lewin М. Russian Peasants and Soviet Power. P. 81-84.
108ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Он. 6. Д. 6916. Л. 80 (1925 г.).
109	Рабочие тоже были разочарованы в советах, см.: Pirani S. Mass Mobilization
versus Participatory Democracy: Moscow Workers and the Bolshevik
Expropriation of Political Power // A Dream Deferred. P 115.
110	РГАСИИ. Ф. 17. On. 85. Д. 529. Л. 280 (апрель 1926 г.); ГА РФ. Ф. 396.
On. 1. Д. 1. Л. 29 (Тимофей Тюрьмин, Рязанская губерния, апрель 1924 г.).
111	Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 626-627, 667.
112См.: Brovkin V. Russia after Lenin. P. 164-168, 170.
1,3Обзор частной корреспонденции, апрель 1925 г.: ЦГАИПД СПб. Ф. 16.
Оп. 6. Д. 6938. Л. 166.
114	См.: Крестьянские истории. С. 209,577-578.
115	Голос народа. С. 129-130 (письмо И. Л. Чебуткина из Ярославской губер¬
нии съезду советов, 1927 г.); РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 916. Л. 2-7.
116	См.: Ковалев Д. В. Политическая дискриминация крестьянства в нэпов¬
ской России // Вопросы истории. 2007. № 5. С. 140.
117	См.: Кукушкин Ю. С., Тимофеев Н. С. Самоуправление крестьян России.
С. 56.
1,8 См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3075. Л. 20 (1929 г.); Крестьянские истории.
С. 208-209: Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 577; Климин И. И. Рос-
' сийское крестьянство в годы новой экономической политики. Т. 2. С. 180.
* Согласно Конституции РСФСР (1925), в каждой волости на местный
съезд советов делегировался один представитель от 300 чел. См.: РГАСПИ.
Ф. 17. Оп. 85. Д. 354. Л. 14 (январь 1929 г.).
119	В 1927 г. коммунисты составляли 7,8 % среди членов и 18,7 % среди пред¬
седателей сельсоветов, в 1928-1929 гг. - 9,3 % и 30,6 % соответственно.
См.: Кукушкин Ю. С., Тимофеев И. С. Самоуправление крестьян России.
С. 60.
120	См.: Климин И. И. Российское крестьянство в годы новой экономической
политики. Т. 2. С. 193; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД.
Т. 2. С. 487,491,493-495,499-500.502-503.
121	Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 789.
122	Листовка ЦК Всесоюзной крестьянской партии, март 1929 г.: Там же.
С. 536,863.
123	См.: Там же. С. 533, 542.
124	См.: ЕО. 371. Vol. 12595. Р. 21 (февраль 1927 г.).
125	См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 494,496,503,
514,537,549 (январь-февраль 1927 г.).
263

126См.: РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 294. Л. 41,43.
127	См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 545 548.
128	См.: Там же. С. 17, 516-535. По другим данным, число лишенцев в 1927 г.
выросло в 2-3 раза по сравнению с 1925-1926 гг. См.: Fitzpatrick S. Stalin’s
Peasants. Р. 30.
129	Красильников С. А. На изломах социальной структуры. Лекция 1, табл. 1.
130	См. инструкции ОГГ1У, 5 января и 21 августа 1928 г.: Виноградов В. К. Ин¬
формационные материалы ОГПУ за 1923-1929 гг. // Советская деревня
глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 47.
131	См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 650. Л. 24.
132	Brovkin V. Russia after Lenin. P. 74.
133	См.: Male D. J. Russian Peasant Organization before Collectivization. P. 99.
134	Cm.: Lewin M. Russian Peasants and Soviet Power. P. 120.	9
135ЦГАИПД СПб. Ф. 16. On. 6. Д. 6916. Л. 80 (1925 г.).
136См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 201.
137	См.: Heinzen J. Inventing a Soviet Countryside: State Power and the
Transformation of Rural Russia, 1917-1929. Commissariat of Agriculture.
Pittsburgh, PA: Pittsburgh University Press, 2004. P. 1-10.128.
138	См.: Трагедия советской деревни. T. 1. С. 771,774.
139	Shanin Т. The Awkward Class. P. 194.
140	См.: РГАСПИ. Ф. 17. On. 32. Д. 146. Л. 2.
141	РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 281. Л. 83 (1926 r.), 89 (В. M. Копута,
Бердичевский округ, 1926 г.); Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-
НКВД. Т. 2. С. 498, 553; Климин И. И. Российское крестьянство в годы
новой экономической политики. Т. 2. С. 264-265.
142	См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 16. Л. 249; Трагедия советской деревни.
Т. 1. С. 120,123,134-135.
143	См.: Lewin М. Russian Peasants and Soviet Power. P. 85-93. Большевистская
политика ограничения функций общины в конечном итоге завершилась ее
ликвидацией в 1930 г. См.: Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 55-56.
144	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 281. Л. 125 (1926 г.).
145	См.: Shanin Т. The Awkward Class. Р. 165-167; Кукушкин Ю. С., Тимофе¬
ев Н. С. Самоуправление крестьян России. С. 68; Male D. J. Russian Peasant
Organization before Collectivization. P. 97-99; Heinzen J. Inventing a Soviet
Countryside. P. 143.
146	Трагедия советской деревни. T. 1. С. 439.
147	См.: Male D. J. Russian Peasant Organization before Collectivization. P. 98.
148	Idem. P. 97.
149Kenez P. The Birth of the Propaganda State. P. 254.
150См.: РГАСПИ. Ф. 17. On. 84. Д. 916. Л. 2-7; On. 85. Д. 289. Л. 88.
151	Хрестоматия по отечественной истории, 1914-1945 / под ред.
А. Ф. Киселева, Э. М. ГЦагина. М.: ВЛАДОС, 1996. С. 373-374 (1929 г.).
152	См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 787.
153	См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 32. Д. 99. Л. 17 (март 1927 г.).
264

154	Там же. On. 85. Д. 16. Л. 254 (июнь 1926 г.).
,55См.: Советская деревня {-лазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 632.
156См.: РГАС11И. Ф. 17. Он. 32. Д. 99. Л. 17 (март 1927 г.).
157 См.: Viola L. The Peasants’ Kulak; Raleigh D. J. Languages of Power: How the
Saratov Bolsheviks Imagined Their Enemies // Slavic Review. 1998. Vol. 5.
No. 2. P. 320-349.
158См.:Московкин В. В. Восстание крестьян в Западной Сибири в 1921 году //
Вопросы истории. 1998. № 6; Есиков С. А., Протасов Л. Г «Антоновшина»:
новые подходы // Вопросы истории. 1992. № 6-7; Кондрашин В.
Крестьянство России в Гражданской войне. С. 290 293, 305-309, 313;
Шишкин В. И. К вопросу о роли Сибирского крестьянского союза в под-
' готовке Западно-Сибирского мятежа 1921 года; Яров С. Крестьянин как
политик; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 1079.
159 Данилов В., Шанин Т. Введение // Крестьянское восстание в Тамбовской
губернии в 1919-1921 гг.; Акульшин П. В., Пылькин В. А. Бунтующий па¬
харь. С. 75.
160См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 1078.
161	См.: Там же. С. 633,1027.
162	См.: Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 122.
163	См.: Там же. С. 77.
164	Там же. С. 575 (апрель 1929 г.).
165	Органы безопасности использовали слово «выступления» для обозначе¬
ния самых различных актов конфронтации и неповиновения - от голо¬
сования против официальных резолюций на собраниях, листовок и угроз
до насильственных действий, включая беспорядки и вооруженные восста¬
ния.
166См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 633;
РГАСПИ. Ф. 17. Он. 85. Д. 289. Л. 88.
167	См.: Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 768; Советская деревня глазами
ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 631, 633; РГАСПИ. Ф. 17. Он. 32. Д. 99. Л. 4;
On. 85. Д. 289. Л. 18.
168	Из 739 писем за июль-август 1926 г. в 200 авторы осуждали партийную
оппозицию, в 155 жаловались на налоги и цены, в 101 выражали непри¬
язнь к городу, в 91 сообщали о деятельности кулаков, в 71 заявляли о под¬
держке советской власти, в 32 говорили о военной угрозе и в 11 требовали
создать Крестьянский союз. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 32. Д. 99. Л. 4.
169См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 1030.
170См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 92-93, 97-98; Советская деревня
глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 634; Голос народа. С. 263.
171	Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 634-635.
172	См.: Колодникова Л. П. Советское общество 20-х годов XX века: Но до¬
кументам ВЧК-ОГПУ. М.: Наука, 2009. С. 236-237.
173	См.: Докладная записка Молотову о Союзе хлеборобов, 9 февраля 1927 г.:
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 170. Л. 120-130; Д. 289. Л. 100.
265

174	РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 289. Л. 95.
175	Имеется в виду какая-либо административно-территориальная область
(«национальный» район) с преобладанием этнически «европейского» на¬
селения, переселившегося в регион на волне колонизации во второй по¬
ловине XIX - начале XX в. В 1920-е гг. местные национал-коммунисты
пытались переделить землю европейских колонистов в пользу коренного
населения. Я благодарна Николаю Митрохину за это замечание.
176РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 170. Л. 129-130. Слово «земобгцество» употре¬
бляется в документе как синоним «союза хлеборобов». Названия «Талды-
Курган» и «Гавриловна» относятся к одному и тому же населенному
пункту.
177	См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 916. Л. 2-7; Трагедия советской деревни.
Т. 1. С. 575; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 635.
178	См.: Климин И. И. Российское крестьянство в годы новой экономической
политики. Т. 2. С. 87.
179	См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 788.	*
180	См.: Там же. С. 788-802.
181	Записка Батая: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 288. Л. 42.
182	Записка Г. Г. Ягоды и начальника секретного отдела Т. Д. Дерибаса в ЦК
ВКП(б) и Молотову, 5 мая 1927 г.: Там же. Л. 31-34; Д. 289. Л. 99.
183	См.: Там же. Д. 288. Л. 35-41.
184	Доклад Батая «Государство и профсоюзы»: Там же. Л. 44-55. См. так¬
же: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 634,
789-791. Сравнение докладов ОГГ1У 5 мая 1927 г., в марте и в октябре
1928 г. демонстрирует постепенную радикализацию образа группы Ба¬
тая - Малиновского в изложении органов безопасности.
185	Инструкции об усилении надзора за активистами местных КС см.:
Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 542. О вербовке:
Там же. С. 635. См. также выше, примеч. 19.
186	См.: Barnett V. Kondratiev and the Dynamics of Economic Development:
Long Cycles and Industrial Growth in Historical Context. Basingstoke:
Macmillan, 1998. P. 191-196. Предполагаемая программа партии известна
только по материалам допросов Чаянова и Кондратьева. См.: Koenker D.,
Bachman R. Revelations from the Russian Archives. Washington, DC: Library
of Congress, 1997. P. 241-242; Хрестоматия по отечественной истории.
С. 453-459; Кондратьев Н. Д. Особое мнение. М.: Наука, 1993. С. 685-690;
Осташко Н. Н. Власть и интеллигенция: Динамика взаимоотношений
на рубеже 1920-30 годов. URL: http://www.philosophy.nsc.ru/journals/
humscience/2_98/04_OSTA.HTM (дата доступа: 02.05.2011); Просим ос¬
вободить из тюремного заключения / под ред. В. Гончарова, В. Нехотина.
М.: Современный писатель, 1998. С. 173-177.
187См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 1075, при¬
меч. 135.
188См.: Плеханов А. М. ВЧК-ОГПУ в годы новой экономической политики,
1921-1928. М.: Кучково Поле, 2006. С. 71.
266

189	См.: Кукушкин Ю. С. Сельские советы и классовая борьба в деревне,
1921—1932. М.: МГУ, 1986. С. 53; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-
НКВД. Т. 2. С. 18.
190	Бухарин Н. И. Избранные произведения. М.: Политиздат, 1988. С. 225.
191	Данилов В., Верт Н., Берелович А. Совегская деревня 1923-1929 гг. по
информационным документам ОГПУ (Введение) // Советская деревня
глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 19.
192	Из докладной записки информотдела ОГНУ об антисоветских проявле¬
ниях в деревне за 1925-1927 гг., не ранее 1 марта 1928 г. // Советская де¬
ревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 635-636.
193	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 71. Л. 5.
194	Там же. Д. 16. Л. 257-258.
195Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 539-540; Траге¬
дия советской деревни. Т. 1. С. 72,85-86,125.
196	См.: Kenez Р. The Birth of the Propaganda State. P. 143-144.
197	РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 71. Л. 14.
198	Kotsonis Y. Introduction // Russian Modernity. P. 3.
199	Письмо И. А. Тюшина, Ярославская область: Общество и власть,
1930-е годы / под ред. А. К. Соколова. М.: РОССПЭН, 1998. С. 149.
200Там же. С. 134. Письмо о бедственной жизни в колхозе заканчивается
словами: «Колхозница-вдова, полуголодная, пишу и слезами умываюсь»
(1936 г.).
Глава 5
1	Неизвестная Россия. XX век / под ред. В. А. Козлова. М.: Историческое
наследие, 1993.Т. 3. С. 219-222.
2	См.: Europaische Mentalitatsgeschichte: Hauptthemen in Einzeldarstellun-
gen / hg. P. Dinzelbacher. Stuttgart: Кгбпег, 1993. S. 299.
3	Cm.: Giddens A., Pierson C. Conversations with Anthony Giddens: Making
Sense of Modernity. Stanford, CA: Stanford University Press, 1998. P. 94.
4	Мандельштам H. Воспоминания. Нью-Йорк: Chekhov Publishing Corpo¬
ration, 1971. C. 307, 297.
5	Giddens A., Pierson C. Conversations with Anthony Giddens. P. 94.
6	Ортега-и-Гассет X. Восстание масс. M.: Весь мир, 2000. С. 150-153.
7	См.: Чистов К. В. Русская народная утопия: Генезис и функции социаль¬
но-утопических легенд. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003; Brouwer S. Russian
Medieval Concepts of Paradise // Paradise Interpreted: Representations
of Biblical Paradise in Judaism and Christianity / ed. G. P. Luttikuizen.
Boston; K6ln: Brilleiden, 1999. P. 180-196; Baehr S. L. The Paradise Myth
in Eighteenth-Century Russia: Utopian Patterns in Early Secular Russian
Literature and Culture. Stanford, CA: Stanford University Press, 1991; Fiilop-
Miller R. The Mind and Face of Bolshevism: An Examination of Cultural Life
in Soviet Russia. New York: Alfred A. Knopf, 1928. P. 88.
267

8	См.: Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in
the Russian Revolution. New York: Oxford University Press, 1989. P. 172.
9	Cm.: Hoffmann D. L. Peasant Metropolis: Social Identities in Moscow, 1929-
1941. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1994. P. 167.
10	Добренко E. А. Формовка советского читателя. СГ16.: Академический про¬
ект, 1997. С. 17.
11	Intimacy and Terror: Soviet Diaries of the 1930s / ed. V. Garros,
N.	Korenevskaya, T. Lahusen. New York: The New Press, 1995. P. 161 (днев¬
ник А. С. Аржиловского); Мандельштам H. Я. 192 письма к Б. С. Кузину
(1937-1947) // Кузин Б. С. Воспоминания. Произведения. Переписка.
СПб.: Инапресс, 1999. С. 717 (1943 г.).
12	См.: Каверин В. Несколько лет // Новый мир. 1966. № 11. С. 148;
Отечественная история. 1999. № 4.
13	См.: Figes О., Kolonitskii В. I. Interpreting the Russian Revolution: The
Language and Symbols of 1917. New Haven, CT: Yale University Press, 1999.
P. 132,145.
14	Cm.: Stites R. Revolutionary Dreams. P. 42-43,296.
15	Ковалева E. M. Голоса крестьян: Сельская Россия XX века в крестьянских
мемуарах. М.: Высшая школа социальных и экономических наук, 1996.
С. 329.
16	Платонов А. Чевенгур. М.: Терра, 1999. С. 136, 191-192. Платонов - при¬
знанный регистратор глубинных течений коллективного бессознательно¬
го.
17	Голос народа: Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях
1918-1932 годов / под ред. А. К. Соколова. М.: РОССПЭН, 1998. С. 45,53.
18	Мандельштам Н. Воспоминания. С. 194; Ее же. Вторая книга. М.: Согласие,
1999. С. 12.
19	Горький М. Владимир Ильич Ленин // Русский современник. 1924. Ns 1.
С. 239.
20	Мандельштам II. Вторая книга. С. 171-172.
21	См.: Graziosi A. The Great Soviet Peasant War: Bolsheviks and Peasants,
1917-1933. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996. P. 42; Неизвест¬
ная Россия. T. 3. С. 201.
22	Голос народа. С. 244.
23	Там же. С. 234; Неизвестная Россия. Т. 3. С. 202.
24	Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД: Документы и материа¬
лы. Т. 2 / под ред. А. Береловича, В. Данилова. М.: РОССПЭН. 1998. С. 565
(1927 г.).
25	Анализ ленинских представлений о коммунизме см.: Stites R. Revolutio¬
nary Dreams. Р. 42-46.
26	См.: Ленин В. И. ПСС. Т. 29. С. 215.
27	Письма во власть, 1917-1927: Заявления, жалобы, доносы, письма
в государственные структуры и большевистским вождям / под ред.
А. Я. Лившина, И. Б. Орлова. М.: РОССПЭН, 1998. С. 584; Голос наро-
268

'■ да. С. 246 (письмо крестьянина М. Ф. Холина); Неизвестная Россия. Т. 3.
С. 219-222.
28	Крестьянские истории: Российская деревня 1920-х годов в письмах и до¬
кументах / сост. С. Крюкова. М.: РОССПЭН, 2001. С. 102 (1923 г.); Голос
народа. С. 46,242.
29	См.: Платонов А. Избранное. М.: Мысль, 1983. С. 317,329,330.
30	Письмо донского крестьянина Ивана Хомича в газету, 1927 г.: РГАСПИ.
Ф. 17. Оп. 16. Д. 16. Л. 244.
31	См. письмо М. Б. Лобкова, 1925 г.: Голос народа. С. 231.
32	ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1211. Л. 139; Голос народа. С. 233; ЦГАИНД СПб.
Ф. 16. Оп. 6.Д. 6947. Л. 24.
33	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 508. Л. 148 (1926 г.).
34	Неизвестная Россия. Т. 3. С. 215.
35	ЦГАИПД СПб. Ф. 25. Оп. 5. Д. 45. Л. 30; Ф. 24. Оп. 16. Д. 188. Л. 18 (январь
1930 г.).
36	Intimacy and Terror. Р. 140.
37	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3075. Л. 9 об. (1929 г.).
38	ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6947. Л. 29.
39	См.: Izmozik V. S. Voices from the Twenties: Private Correspondence
Intercepted by the OGPU // Russian Review. 1996. Vol. 55. P. 289.
40	ЦГАИПД СПб. Ф. 16. On. 6. Д. 6938. Л. 201 (1925 г.); Ф. 24. Оп. 5. Д. 1323.
Л. 49 (1929 г.); Д. 500. Л. 17 (1928 г.).
41	По мнению Бровкина, в конце периода нэпа уровень общественного бла-
;■госостояния был вдвое ниже, чем в 1913 г. Осокина соглашается с Карром
ч и Дэвисом в том, что в 1926 г. рабочие и крестьяне питались лучше, чем до
у, революции. См.: Brovkin V. Russia after Lenin: Politics, Culture and Society,
\ 1921 1929. New York: Routledge, 1998. P. 189; Осокина E. А. За фасадом
, «сталинского изобилия». M.: РОССПЭН, 1999. С. 37; Carr Е. И., Da¬
vies R. W. Foundation ofa Planned Economy, 1926-1929. London: Macmillan,
1971. Vol. 1. P.697.
42	Cm.: Brooks J. Revolutionary Lives: Public Identities in Pravda in the
1920s // New Directions in Soviet History / ed. S. White. Cambridge:
Cambridge University Press, 1991. P. 27-40.
43	Артур Кёстлер описал этот психологический феномен в романе «Слепя¬
щая тьма»: Koestler A. Darkness at Noon. New York: Macmillan, 1968.
44	Голос народа. С. 89 (май 1924 г.).
45	См.: Corner Р. Introduction // Popular Opinion in Totalitarian Regimes:
Fascism, Nazism, Communism / ed. P. Corner. Oxford: Oxford University
Press, 2009. P. 8.
46	См., напр.: Цехновицер О. Демонстрация и карнавал: К десятой годовщи¬
не Октябрьской революции. М., 1927; и др.
47	См.: Stites R. Soviet Popular Culture: Entertainment and Society since 1900.
Cambridge: Cambridge University Press, 1992. P. 96.
48	Cm.: Fitzpatrick S. Popular Opinion in Russia under Pre-war Stalinism //
Popular Opinion in Totalitarian Regimes. P. 25.
269

40 См., напр., авторитетные работы о советских праздниках 1920-1930-х гг.:
Stites R. Revolutionary Dreams; Idem. Bolshevik Ritual Building in the
1920s // Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet Society and Cultu¬
re / ed. S. Fitzpatrick, A. Rabinovich, R. Stites. Bloomington: Indiana
University Press, 1991. P. 305-307; Lane C. The Rites of Rulers: Ritual in
Industrial Society - the Soviet Case. Cambridge: Cambridge University Press,
1981; RolfM. Constructing a Soviet Time: Bolshevik Festivals and Their Rivals
during the First Five-Year Plan // Kritika. 2000. Vol. 1. No. 3; Petrone K. «Life
Has Become More Joyous, Comrades!» Celebrations in the Time of Stalin.
Bloomington: Indiana University Press, 2000; Плаггенборг С. Революция и
культура; Культурные ориентиры в период между Октябрьской револю¬
цией и эпохой сталинизма. СПб.: Нева, 2000.
50	Petrone К. «Life Has Become More Joyous, Comrades!» P. 3.
51	См.: Правда. 1927.4 септ. С. 5.
52	См.: Bourdieu Р. Language and Symbolic Power. Cambridge, MA: Harvard
University Press, 1999. P. 128; Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as
Civilization. Berkeley: University of California Press, 1995.
53	Cm.: Wood E. A. Performing Justice: Agitation Trials in Early Soviet Russia.
Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005.
54	Cm.: Corney F. C. Telling October: Memory and the Making of the Bolshevik
Revolution. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004. P. 208-217.
55	См.: Правда. 1927.18 окт. С. 3. В 1924-1927 гг. площади применения мно¬
гополья выросли с 7,2 до 17 %, см.: Есиков С. Российская деревня в годы
нэпа: К вопросу об альтернативах сталинской коллективизации (по мате¬
риалам Центрального Черноземья). М.: РОССПЭН, 2010. С. 205.
56	Постановление ЦИК СССР «Об итогах за 10 лет и перспективах хозяй¬
ственного строительства Союза ССР» от 20 октября 1927 г. URL: http://
www.uea.ac.uk/his/webcours/russia/documents/10-let-sssr.shtml (дата до¬
ступа: 12.04.2010).
57	РГАСПИ. Ф. 17. Он. 85. Д. 508. Л. 255 (ноябрь 1928 г.).
58	Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание:
Документы и материалы, 1927-1939: В 5 т. / сост. В. Данилов, Р. Маннинг,
Л. Виола. М.: РОССПЭН, 1999-2006. Т. 1. С. 125.
59	РГАЭ. Ф. 396. On. 5. Д. 3. Л. 127.
60	Крестьяне о Советской власти. М.; Л., 1929.
61	РГАЭ. Ф. 396. Оп. 5. Д. 31. Л. 16.
62	Крестьянская газета. 1927.4 окт. С. 1.
63	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 5. Д. 288. Л. 160.
64	Правда. 1927. 18 окт. С. 3.
65	РГАЭ. Ф. 396. Оп. 5. Д. 210. Л. 12.
66	См.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 629.
67	РГАЭ. Ф. 369. Оп. 5. Д. 210. Л. 76 (Н. Иванов, дер. Лысково,
Пришекснинский р-н, Череповецкий окр.).
68	Там же. Л. 18-54. Цитата напоминает сталинский стиль, см.: Крестьянская
газета. 1927.15 нояб. С. 5, 8; 4 дек. С. 2.
270

69	РГАЭ. Ф. 396. On. 5. Д. 34. Л. 14,17.
70	Крестьянская газета. 1927.4 дек. С. 2.
71	Савченко В. Неофициальная Одесса эпохи НЭПа, март 1921 - сентябрь
1929. М.: РОССПЭН, 2012. С. 114.
72	См.: ЦГАИПД СПб. Ф. 24. On. 5. Д. 75. Л. 72.
73	ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 2079. Л. 27 об.
74	См.: ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. 11. Д. 558. Л. 43,52, 53,75.
75	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 86. Д. 95. Л. 2-24; ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. И. Д. 558.
Л. 55; Ф. 4370. Оп. 5. Д. 4. Л. 254-276 (осень 1927 г.).
76	См.: Маньков А. Г. Из дневника рядового человека (1933-34 гг.) // Звезда.
1994. №5. С. 157.
77	См.: Плаггенборг С. Революция и культура. С. 313; Rolf М. Constructing а
Soviet Time. Р. 463-465.
78	См.: Rolf М. Constructing a Soviet Time. Р. 468. Все это подтверждается и
собственными наблюдениями автора.
79	См.: Lane С. The Rites of Rulers. P. 171; Правда. 1927. 8 сент. С. 2.
80	См.: Fiil6p-Miller R. The Mind and Face of Bolshevism. P. 135-136.
81	Cm.: Stites R. Revolutionary Dreams. P. 100: Плаггенборг С. Революция и
культура. С. 317.
82	См.: Stites R. Revolutionary Dreams. P. 85.
83	Lane C. The Rites of Rulers. P. 172.
84	См.: Плаггенборг С. Революция и культура. С. 296-297, 317; Stites R.
Revolutionary Dreams. P. 96.
85	Маньков А. Г. Из дневника рядового человека. С. 141,143.
86	Rolf М. Constructing a Soviet Time. Р. 461.
87	См.: Ферретти М. Ярославский рабочий Василий Иванович Люлин //
Россия XXI. 2011. № 5. С. 161.
88	См. письмо ветерана гражданской войны Я. Диконенко о его убогом суще¬
ствовании, март 1927 г.: Голос народа. С. 40.
89	Правда. 1927.16, 18, 19 окт., 3, 5 нояб.
90	См.: РГАЭ. Ф. 396. Оп. 5. Д. 213. Л. 43,45, 51, 78; Д. 174. Л. 10.
91	Там же. Д. 34. Л. 15.
92	См.: Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 127; Советская деревня глазами
ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 602-603,612.
93	РГАЭ. Ф. 396. Оп. 5. Д. 34. Л. 5, 25; Правда. 1927. 18 мая. С. 6.
94	См. доклад Ягоды Молотову о реакции населения на перебои со снабже¬
нием, 21 октября 1927 г.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 288. Л. 164-167.
95	См.: Правда. 1927. 2 сент. С. 3; 11 сент. С. 4; 4 нояб.
96	ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. И. Д. 558. Л. 72.
97	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3075. Л. 9 об. (1929 г.).
98	Правда. 1927.4 нояб. С. 5, 6.
99	См.: ЦГА СПб. Ф. 4370. Оп. 5. Д. 4. Л. 297.
100	См.: ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 5. Д. 2286. Л. 153; ЦГА СПб. Ф. 4370. Оп. 5.
Д. 4. Л. 290.291,295; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3075. Л. 7 (1929 г.); Оп. 85.
271

Д. 170. Л. 8 (1926 г.). По некоторым данным, почти четверть рабочих были
без работы.
101	См.: ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 5. Д. 75. Л. 69.
102Reswick W. I Dreamt Revolution. Chicago: Regnery, 1932. R 205-208. Цит.
no: Geldern.J., von. Bolshevik Festivals, 1917-1920. Berkeley: University of
California Press, 1993. P. 219. См. также: GettyJ. A., Naumov О. V. The Road
to Terror: Stalin and the Self-destruction of the Bolsheviks, 1932-1939. New
Haven, CT: Yale University Press, 1999. P. 39; Крестьянская газета. 1927.
7 нояб.
103	Письмо Троцкого в Политбюро и ЦКК, 9 ноября 1927 г.: Documents of
Soviet History / ed. A. G. Cummins. Gulf Breeze: Academic International
Press, 1998. Vol. 4. P. 248-249.
104	См. сводку Городской контрольной комиссии об инцидентах 7 и 8 ноября
1927 г.: ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Он. 1. Д. 8485. Л. 258-259.
105	См.: Савченко В. Неофициальная Одесса эпохи НЭПа. С. 89.
106	См.: Голос народа. С. 190 (1927 г.); ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. И. Д. 558.
Л. 75-78.
107	ЦГЛ СПб. Ф.1000. Оп. И. Д. 558. Л. 73. См. также: РГАСПИ. Ф. 17.
Он. 86. Д. 95. Л. 9; Intimacy and Terror. Р. 117 (дневник А. С. Аржиловского);
Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 133.
108См.: ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 5. Д. 75. Л. 74-96; Плаггенборг С. Револю¬
ция и культура. С. 316.
109	Rolf М. Constructing a Soviet Time. Р. 450,472.
110	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 288. Л. 71.
111	Там же. Л. 68-70.
112	Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 2. С. 800 (доклад
ОГПУ об антисоветском движении в деревне, октябрь 1928 г.).
113	Письмо Горького см.: http://www.loc.gov/exhibits/archives/f3gorky.gif
(дата доступа: 12.04.2010).
114	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 21. Л. 46 (октябрь 1925 г.).
115	См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3856. Л. 114; Gorsuch A. Youth in
Revolutionary Russia: Enthusiasts, Bohemians, Delinquents. Bloomington:
Indiana University Press, 2000. P 86.
116	F.0.371,1927. Vol. 12595. P. 188,192.
117	Cm.: Bernstein F. L. Panic, Potency, and the Crisis of Nervousness in the
1920s // Everyday Life in Early Soviet Russia: Taking the Revolution Inside /
ed. C. Kiaer, E. Naiman. Bloomington: Indiana University Press, 2006. P. 153—
154.
118Известия. 1924.2 авг. С. 5.
119	См.: Тяжельиикова В. С. Самоубийства коммунистов в 20-е годы //
Отечественная история. 1998. № 6. С. 162.
120	См.: Левина И. Б. Повседневная жизнь советского города, 1920-30 годы.
СПб.: Летний сад, 1999. С. 103-109.
121	См.: Pinnow К. М. Lost to the Collective: Suicide and the Promise of Soviet
Socialism, 1921-1929. Ithaca, NY: Cornell University Press. 2009.
272

122См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 311. Л. 122; Д. 21. Л. 9; Gorsuch A. Youth in
Revolutionary Russia. R 177-178.
123 См.: Тяжельникова В. С. Самоубийства коммунистов в 20-е годы. С. 165.
124Furst J. Soviet Youth, 1917-1941: The Generation between Revolution and
Resignation // Kritika. 2006. Vol. 7. No. 3. P. 675-688. См. также: Kuhr-
Korolev C. Sowjetjugend 1917-1941: Generation zwischen Revolution und
Resignation. Essen: Klartext, 2001; Idem. Gezahmte Helden: Die Formierung
der Sowjetjugend. Essen: Klartext, 2005.
125	Голос народа. С. 233 (1927 г.).
126	Анонимное письмо Бухарину от оргкомитета Ком. партии рабочего клас¬
са, ноябрь 1927 г.: ГА РФ. Ф. 374. On. 27. Д. 2079. Л. 5-10.
127	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 16. Л. 98,145,244; ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Он. 5.
Д. 500. Л. 76,198,182.
128	ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 5. Д. 500. Л. 16, 198; Письма во власть. С. 530,
544; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 16. Л. 98; Д. 508. Л. 149; Оп. 21. Д. 3075.
Л. 9 об.; Голос народа. С. 116; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-
НКВД. Т. 2. С. 863.
129	ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 6. Д. 6947. Л. 25 (1925 г.).
130	РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 71. Л. 20; Трагедия советской деревни. Т. 1.
С. 124-125,133.
131	См.: Stites R. Revolutionary Dreams. Р. 114; Idem. Bolshevik Ritual Building
in the 1920s. P. 306; Rolf M. Constructing a Soviet Time. P. 450.
Заключение
1	Hollander P. Contemporary Political Violence and Its Legitimation // Political
Violence: Belief, Behavior and Legitimation / ed. P. Hollander. Basingstoke:
Palgrave Macmillan, 2008. P. 7.
2	Cm.: Hoffmann D. L. Stalinist Values: The Cultural Norms of Soviet Modernity
(1917-1941). Ithaca, NY: Cornell University Press, 2003. P. 187; Kenez P. The
Birth of the Propaganda State: Soviet Methods of Mass Mobilization, 1917—
1929. New York: Cambridge University Press, 1985. P. 257.
3	Fitzpatrick S. Popular Opinion in Russia under Pre-war Stalinism // Popular
Opinion in Totalitarian Regimes: Fascism, Nazism, Communism /ed. P. Corner.
Oxford: Oxford University Press, 2009. P. 26.
4	Противоположную точку зрения см.: Lenoe М. Е. Letter-writing and the
State // Cahiers du monde russe. 1999. Vol. 40. No. 1-2. P. 168.
5	Cm.: Fox M. S. Political Culture, Purges, and Proletarianization at the Institute
of Red Professors, 1921-1929 // Russian Review. 1993. Vol. 52. No. 1. P. 20-
42.
6	Cm.: Brandenberger D. National Bolshevism: Stalinist Mass Culture and the
Formation of Modern Russian National Identity. Cambridge, MA: Harvard
University Press, 2002.
7	Cm.: Hoffmann D. L. Stalinist Values; Brandenberger D. National Bolshevism.
P.95-112.

БИБЛИОГРАФИЯ
Архивы
ГЛ РФ - Государственный архив Российской Федерации
РГАСПИ - Российский государственный архив социальной и политической
истории
РГАЭ - Российский государственный архив экономики
ЦГАИГ1Д СПб. - Центральный государственный архив историко-политиче¬
ских документов Санкт-Петербурга
ЦГАКФФД СПб. - Центральный государственный архив кинофотофонодо-
кументов Санкт-Петербурга
ЦГА СПб. - Центральный государственный архив Санкт-Петербурга
F.O. - British Foreign Office, Russia - Correspondence, 1923 -1928
Сборники документов
Архивы Кремля: Политбюро и церковь, 1922-1925. М.; Новосибирск:
РОССПЭН, 1997.
Борис Савинков на Лубянке: Документы / под ред. В. Виноградова,
А.	Здановича. М: РОССПЭН, 2001.
Голос народа: Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях
1918-1932 годов / под ред. А. К. Соколова. М.: РОССПЭН, 1998.
Декреты советской власти. М.: Политиздат, 1957. Т. 5.
История сталинского Гулага. Конец 1920-х - первая половина 1950-х го¬
дов: Собр. документов: В 7 т. / под ред. С. В. Мироненко, Н. Верта. М.:
РОССПЭН, 2004. Т. 1.
Как ломали НЭП: Стенограммы Пленумов ЦК ВКП(б) 1928-1929 гг. / под
ред. В. II. Данилова. М.: Материк, 2000.
КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК.
Кн. 4. М„ 1984.
Крестьянские истории: Российская деревня 1920-х годов в письмах и доку¬
ментах/сост. С. Крюкова. М.: РОССПЭН, 2001.
Крестьянское восстание в Тамбовской [убернии в 1919-1921 гг.: «Анто-
ношцина». Документы и материалы / сост. В. Данилов, Т. Шанин. Тамбов:
Ред.-изд. отдел, 1994.
274

Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ- О ГПУ-НКВД: Архив Сталина. Документы
высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 - де¬
кабрь 1936 / под ред. В. 11. Хаустова, В. П. Наумова, Н. С. Плотникова. М.:
Материк, 2003.
Неизвестная Россия. XX век / пол ред. В. А. Козлова. М.: Историческое на¬
следие, 1993.Т. 3.
Письма во власть, 1917-1927: Заявления, жалобы, доносы, письма в государ¬
ственные структуры и большевистским вождям / под ред. А. Я. Лившина,
И. Б. Орлова. М.: РОССПЭН, 1998.
Письма И. В. Сталина В. М. Молотову, 1925-1936 гг.: Сб. документов /сост.
Л. Кошелева, В. Лельчук, В. Наумов, Л. Роговая, О. Хлевнюк. М.: Россия
молодая, 1995.
XV [пятнадцатый] съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б):
Стеногр. отчет. М.; Л.: ГИЗ, 1928.
Реформа в Красной армии: Документы и материалы 1923-1928 гг. Кн. 2. М.:
Летний сад, 2006.
Рязанская деревня в 1929-30 гг. Хроника головокружения: Документы и ма¬
териалы / под ред. Л. Виола. М.: РОССПЭН, 1998.
«Совершенно секретно»: Лубянка - Сталину о положении в стране (1922—
1934 гг.). М.: ПРИ РАН, 2001. Т. 1. Кн. 2.
Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД: Документы и материалы.
Т. 2 / под ред. А. Береловича, В. Данилова. М.: РОССПЭН, 1998.
Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) - ВКП(б), 1923-1938 гг. /
сост. К. М. Андерсон. М.: РОССПЭН, 2007.
Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы
и материалы, 1927-1939: В 5 т. / сост. В. Данилов, Р. Маннинг, Л. Виола.
М.: РОССПЭН, 1999-2006.
Ф. Э. Дзержинский - председатель ВЧК-ОГПУ, 1917-1926: Документы /
сост. А. А. Плеханов, А. М. Плеханов. М.: Материк, 2007.
Documents of Soviet History / ed. A. G. Cummins. Gulf Breeze: Academic
International Press, 1998. Vol. 4.
Resolution of the VTsIK «On the results of the 10 years and the prospects for
the USSR’s economic construction». 20 October 1927 / trans. F. King. URL:
http://www.uea.ac.uk/his/webcours/russia/documents/10-let-sssr.shtml
(дата доступа: 12.04.2010).
Литература
Акулынин П. В., Пылькин В. А. Бунтующий пахарь: Крестьянское движение
в Рязанской и Тамбовской губерниях в 1918-1921 гг. Рязань, 2000.
Баберовски Й. Красный террор: История сталинизма. М.: РОССПЭН, 2007.
Берхин И. Б. Военная реформа в СССР (1924-1925 гг.). М.: Воениздат,
1958.
Богораз (Тан) В. Г. Обновленная деревня. Л.: ГИЗ, 1925.
275

Большаков А. М. Деревня, 1919-1927. М.; Л.: Работник просвещения, 1927.
Большаков А. М. Советская деревня, 1917-1925: Экономика и быт. Л.:
Прибой, 1925.
Борисова Л. В. Трудовые отношения в Советской России (1918-1924 гг.). М.:
Собрание, 2006.
Бухарин Н. И. Избранные произведения. М.: Политиздат, 1988.
Ватлин А. Ю. Внешняя политика и Коминтерн, 1921-1929 // Россия нэпов¬
ская: Исследования / под ред. С. А. Павлюченкова. М.: Новый хронограф,
2002. С. 331-375.
Верт Н. История Советского государства. М.: Весь мир, 1992.
Веселовский С. Б. Дневники, 1915-1923, 1944 // Вопросы истории. 2000.
№ 3. С. 103.
Виноградов В. К. «Зеленая лампа» // Независимая газета. 1994. 20 апр. С. 5.
«Военная тревога» 1927 года. Крушение иллюзий. URL: http://hronos.km.ru/
sobyt/1927sssr.html (дата доступа: 11.02.2011).
Голубев А. В. «Если мир обрушится на нашу республику...» Советское обще¬
ство и внешняя угроза. М.: Кучково Поле, 2008.
Горбунов Е. А. Безосновательная тревога // Независимое военное обозрение.
URL: http://nvo.ng.ru/spforces/2008-03-21/7_warning.html (дата доступа:
23.03.2008).
Добренко Е. А. Формовка советского читателя. СПб.: Академический проект,
1997.
Епихин А. Ю., Мозохин О. Б. ВЧК-ОГПУ в борьбе с коррупцией в годы но¬
вой экономической политики, 1921-1928. М.: Кучково Поле, 2007.
Есиков С. Российская деревня в годы нэпа: К вопросу об альтернативах ста¬
линской коллективизации (по материалам Центрального Черноземья).
JVL: РОССПЭН, 2010.
Зубкова Е. Послевоенное советское общество: политика и повседневность,
1945-1953. М.: РОССПЭН, 1999.
Измозик В. С. Глаза и уши режима: Государственный политический контроль
за населением Советской России в 1918-1928 годах. СПб.: СПб. ун-т эко¬
номики и финансов, 1995.
Измозик В. С. Перлюстрация в первые годы советской власти // Вопросы
истории. 1995. № 5.
Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. М.: Панорама, 1995.
Канетти Э. Масса и власть. М.: Ad Marginem, 1997.
Кен О. Н. Мобилизационное планирование и политические решения: конец
1920 - середина 1930. СПб.: Европейский университет, 2002.
Кирюхина Е. И. Всероссийский Крестьянский союз в 1905 г. // Исторические
записки. 1955. № 50. С. 50.
Климин И. И. Российское крестьянство в годы новой экономической поли¬
тики (1921-1927). СПб.: Политехнический ун-т, 2007.
Ковалев Д. В. Политическая дискриминация крестьянства в нэповской
России // Вопросы истории. 2007. № 5. С. 139-143.
276

Ковалева Е. М. Голоса крестьян: Сельская Россия XX века в крестьянских
мемуарах. М.: Высшая школа социальных и экономических наук, 1996.
Колодникова Л. II. Советское общество 20-х годов XX пека: По документам
ВЧК-ОГПУ. М.: Наука, 2009.
Кондратьев Н. Д. Особое мнение. М.: Наука, 1993.
Кондрашин В. Крестьянство России в Гражданской войне. М.: РОССПЭН,
2009.
Красильников С. А. На изломах социальной структуры: Маргиналы в по¬
слереволюционном российском обществе (1917 - конец 1930-х годов).
Новосибирск: НГУ, 1998.
Крестьяне о Советской власти. М.; Л., 1929.
Кривошеев Г. Ф. Гриф секретности снят: Потери Вооруженных сил СССР в
войнах, боевых действиях и военных конфликтах: статистическое иссле¬
дование. М.: Воениздат, 1993.
Кукушкин Ю. С. Сельские советы и классовая борьба в деревне, 1921 1932.
М.: МГУ, 1986.
Кукушкин Ю. С., Тимофеев Н. С. Самоуправление крестьян России (XIX -
начало XX в.). М.: МГУ, 2004.
Куренышев А. А. Всероссийский крестьянский союз, 1905 -1930 гг.: Мифы и
реальность. М.; СПб.: Дмитрий Буланин, 2004.
Лавров В. М. Крестьянский парламент России. М.: Археографический центр,
1996.
Лебина Н. Б. Повседневная жизнь советского города, 1920-30 годы. СПб.:
Летний сад, 1999.
Ленин В. И. Сочинения. М.: Политиздат, 1966.
Лившиц А. Настроения и политические эмоции в Советской России, 1917—
1932 гг. М.: РОССПЭП, 2010.
Лившин А., Орлов И. Власть и общество: Диалог в письмах. М.: РОССПЭН,
2002.
Ломагин Н. В тисках голода: Блокада Ленинграда в документах германских
спецслужб. СПб.: Европейский дом, 2000.
Лотман Ю., Успенский Б. Миф-имя-культура // Труды по знаковым систе¬
мам. 1973. Вып. 6. С. 283-303.
Мандельштам Н. Воспоминания. Нью-Йорк: Chekhov Publishing Corporation,
1971.
Мандельштам Н. Вторая книга. М.: Согласие, 1999.
Маньков А. Г. Из дневника рядового человека (1933-34 гг.) // Звезда. 1994.
№ 5.
Млечин Л. КГБ. Председатели органов госбезопасности. Рассекреченные
судьбы. М.: Центрполиграф, 2008.
Нежинский Н. Была ли военная угроза СССР в конце 1920 - начале
1930 годов // История СССР. 1990. № 6.
Олейник О. Проблемы военной угрозы СССР в 1927 году // Проблемы со¬
циально-политического развития российского общества. Иваново, 1992.
277

Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия». JVE: РОССПЭН, 1999.
Осташко Н. Н. Власть и интеллигенция: Динамика взаимоотношений на
рубеже 1920-30 годов. URL: http://www.philosophy.nsc.ru/journals/
humscience/2_98/04_OSTA.HTM (дата доступа: 2.05.2011).
Письмо М. Горького И. В. Сталину. URL: http://www.loc.gov/exhibits/
archives/f3gorky.gif (дата доступа: 12.04.2010).
Плаггенборг С. Революция и культура: Культурные ориентиры в период
между Октябрьской революцией и эпохой сталинизма. СПб.: Нева, 2000.
Платонов А. Избранное. М.: Мысль, 1983.
Платонов А. Чевенгур. М.: Терра, 1999.
Плеханов А. М. ВЧК-ОГПУ в годы новой экономической политики, 1921-
1928.	М,: Кучково Поле, 2006.
Поливанов О., Рожков Б. Отечественная история, 1917-1945. СПб., 1997.
Попов И. Я. Дневник моей жизни. 1930 // Отечественные архивы. 1998.
№ 2. С. 65-72.
Пришвин М. М. Дневники, 1927. URL: http://www.srcc.msu.su/uni-persona/
si te/authors/prishvin/pri-1927.htm (дата доступа: 3.03.2012).
Просим освободить из тюремного заключения / под ред. В. Гончарова,
B.	Нехотина. М.: Современный писатель, 1998.
Рожков А. Ю. В кругу сверстников: Жизненный мир молодого человека в
Советской России 20-х годов: В 2 т. Краснодар: Перспективы образования,
2002.
Россия нэповская: Исследования / под ред. С. А. Павлюченкова. М.: Новый
хронограф, 2002.
Рязанцев Н. П. Настроения российского крестьянства на выборах в сове¬
ты в середине 20-х годов // История российской повседневности. СПб.:
Нестор, 2002.
Савченко В. Неофициальная Одесса эпохи НЭПа, март 1921 - сентябрь
1929.	М.: РОССПЭН, 2012.
Сахаров А. Н. Общество и власть: Российская провинция, 1917-1980-е годы.
М.: ИР И РАН, 2002.
Селищев А. Язык революционной эпохи. М.: Работник просвещения, 1928.
Симонов К. Глазами человека моего поколения: Размышления о И. В. Стали¬
не // Знамя. 1988. № 3.
Словарь непонятных для крестьянина слов / под ред. А. Осипова и др. Л.:
Красная деревня, 1929.
Сталин И. В. Сочинения. М.: Госполитиздат, 1953.
Старков Б. А. Запад глазами сотрудников ОГПУ // Россия и Запад / под ред.
А. В. Терещука. СПб.: СПб. гос. ун-т, 1996.
Тархова Н. Красная армия и сталинская коллективизация 1928-32 годов. М.:
РОССПЭН, 2010.
Телицын В. Л. «Лицом к деревне» и лицо деревни // Россия нэповская:
Исследования / под ред. С. А. Павлюченкова. М.: Новый хронограф, 2002.
C.	208-229.
278

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»: ВЧК-ОГПУ в Сибири 1918-1929 гг.
М.: АИРО-ХХ1. 2007.
Тинченко Я. Ю. Голгофа русского офицерства в СССР, 1930-1931 годы. М.:
Московский общественный научный фонд, 2000.
Троцкий Л. Две речи на заседании ЦКК, июнь 1927 г. // Коммунистическая
оппозиция в СССР (1923-1927) / под ред. Ю. Фельштинского. Нью-
Йорк: Chalidze Publications, 1988. Т. 3. С. 87-127.
Тяжельникова В. С. Самоубийства коммунистов в 20-е годы // Отечественная
история. 1998. № 6. С. 158-173.
Ушакова С. Н. Идеолого-пропагандистские кампании в практике функциони¬
рования сталинского режима: Новые подходы и источники. Новосибирск:
Сова, 2009.
Ферретти М. Ярославский рабочий Василий Иванович Люлин // Россия
XXI. 2011. №5. С. 145-189.
Флейшман Л. В тисках провокации: Операция «Трест» и русская зарубежная
печать. М.: НЛО, 2003.
Френкин М. С. Трагедия крестьянских восстаний в России, 1918-1921.
Франкфурт-на-Майне: Посев, 1987.
Фрид В. 58 с половиной, или Записки лагерного придурка. М.: Дом Русанова,
1996.
Хаустов В. Н., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии 1936-1938 гг. М.:
РОССПЭН, 2009.
Хрущев Н. С. Воспоминания. М.: Московские новости, 1999. Т. 1.
Цехновицер О. Демонстрация и карнавал: К десятой годовщине Октябрьской
революции. М., 1927.
Чистов К. В. Русская народная утопия: Генезис и функции социально-утопи¬
ческих легенд. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003.
Чуев Ф. И. Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневника Ф. Чуева. М.: Терра,
1991.
Шафир Я. Газета и деревня. М.; Л.: Красная новь, 1924.
Шишкин В. А. «Полоса признаний» и внешнеэкономическая политика
СССР (1924-1928 гг.). Л.: Наука, 1983.
Шишкин В. А. Становление внешней политики послереволюционной России
(1917-1930 годы) и капиталистический мир: От революционного «запад¬
ничества» к «национал-большевизму»: Очерк истории. СПб.: Дмитрий
Буланин, 2002.
Шишкин В. И. Западно-Сибирский мятеж 1921 года: Историография вопро¬
са // Сибирская заимка. 2002. № 2. URL: http://www.zaimka.ru/02_2002/
shishkin_rebellion/ (дата доступа: 10.03.2011).
Шишкин В. И. К вопросу о роли Сибирского крестьянского союза в подго¬
товке Западно-Сибирского мятежа 1921 года // Сибирская заимка. 2000.
Ха 8. URL: http://www.zaimka.ru/power/shishkin5.shtml (дата доступа:
8.03.2011).
279

Щагин Э. М. Революция, власть, политические партии и судьбы всекре-
стьянской организации в России // Власть и общественные организации
в России в первой трети XX столетия. М., 1993.
Элиас Н. О процессе цивилизации: Социогенетические и психогенетические
исследования. М.; СПб.: Университетская книга, 2001.
Яров С. Крестьянин как политик. Крестьянство Северо-Запада России
в 1918-1919 гг.: Политическое мышление и массовый протест. СПб.:
Дмитрий Буланин, 1999.
A Dream Deferred: New Studies in Russian and Soviet Labor History / ed.
D.	Filtzer, W. Z. Goldman, G. Kessler, S. Pirani. Bern: Peter Lang, 2008.
Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of
Nationalism. London: Verso Editions : NLB, 1983.
Baehr S. L. The Paradise Myth in Eighteenth-Century Russia: Utopian Patterns
in Early Secular Russian Literature and Culture. Stanford, CA: Stanford
University Press, 1991.
Barber J. Popular Reactions in Moscow to the German Invasion of June 22,
1941 // Soviet Union / Union Sovietique. 1991. Vol. 18. No. 1-3. P. 16.
Barnett V. Kondratiev and the Dynamics of Economic Development: Long Cycles
and Industrial Growth in Historical Context. Basingstoke: Macmillan, 1998.
Bernstein F. L. Panic, Potency, and the Crisis of Nervousness in the 1920s //
Everyday Life in Early Soviet Russia: Taking the Revolution Inside / ed.
C. Kiaer, E. Naiman. Bloomington: Indiana University Press, 2006. P. 153-182.
Bolshevik Culture: Experiment and Order in the Russian Revolution / ed.
A. Gleason, P. Kenez, R. Stites. Bloomington: Indiana University Press, 1985.
Bourdieu P. Language and Symbolic Power. Cambridge, MA: Harvard University
Press, 1999.
Brandenberger D. National Bolshevism: Stalinist Mass Culture and the Formation
of Modern Russian National Identity. Cambridge, MA: Harvard University
Press, 2002.
Brooks J. Official Xenophobia and Popular Cosmopolitanism in Early Soviet
Press// American Historical Review. 1992. December. P. 1431-1448.
Brooks J. Revolutionary Lives: Public Identities in Pravda in the 1920s // New
Directions in Soviet History / ed. S. White. Cambridge: Cambridge University
Press, 1991. P.27-40.
Brooks J. Thank You, Comrade Stalin! Soviet Public Culture from Revolution to
Cold War. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2000.
Brooks J. The Breakdown in Production and Distribution of Printed Materials,
1917-1927 // Bolshevik Culture: Experiment and Order in the Russian
Revolution / ed. A. Gleason, P. Kenez, R. Stites. Bloomington: Indiana
University Press, 1985. P. 151-174.
Brouwer S. Russian Medieval Concepts of Paradise // Paradise Interpreted:
Representations of Biblical Paradise in Judaism and Christianity / ed.
G.	P. Luttikuizen. Boston; Koln: Brilleiden, 1999. P. 180-196.
280

Brovkin V. Russia after Lenin: Politics, Culture and Society, 1921-1929. New
York: Routledge, 1998.
Caroli D. Bolshevism, Stalinism, and Social Welfare (1917-1936)//International
Review of Social History. 2003. Vol. 48. No. 1. P. 27-54.
Carr E. H., Davies R. W. Foundation of a Planned Economy, 1926-1929. London:
Macmillan, 1971. Vol. 1.
Chase W. J. Workers, Society and the Soviet State: Labor and Life in Moscow,
1918-1929. Urbana; Chicago: University of Illinois Press, 1987.
Clark K. The City versus the Countryside in Soviet Peasant Literature of the
Twenties: A Duel of Utopias // Bolshevik Culture: Experiment and Order in
the Russian Revolution / ed. A. Gleason, P Kenez, R. Stites. Bloomington:
Indiana University Press, 1985. P. 175-189.
Corney F. C. Telling October: Memory and the Making of the Bolshevik
Revolution. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004.
Daniels R. V. Does the Present Change the Past? // The Journal of Modern
History. 1998. Vol. 70. No. 2. P. 431-435.
Davies R. W„ Harrison M„ Wheatcroft S. G. The Economic Transformation of
the Soviet Union, 1913-1945. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.
Davies S. Popular Opinion in Stalin’s Russia: Terror, Propaganda and Dissent,
1934-41. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.
Davison W. P. Public Opinion // International Encyclopedia of the Social
Sciences. 1968. URL: http://www.encyclopedia.com/doc/lG2-3045001019.
html (дата доступа: 13.12.2011).
Dullin S. Understanding Russian and Soviet Foreign Policy from a Geocultural
Perspective // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2011.
Vol. 12. No. 1. P.161-181.
Europaische Mentalitatsgeschichte. Hauptthemen in Einzeldarstellungen / hg.
P. Dinzelbacher. Stuttgart: Kroner, 1993.
Everyday Life in Early Soviet Russia: Taking the Revolution Inside / ed. C. Kiaer,
E.	Naiman. Bloomington: Indiana University Press, 2006.
Figes O., Kolonitskii В. 1. Interpreting the Russian Revolution: The Language and
Symbols of 1917. New Haven, CT: Yale University Press, 1999.
Finkel S. An Intensification of Vigilance: Recent Perspectives on the Institutional
History of the Soviet Security Apparatus in the 1920s // Kritika. 2004. Vol. 5.
No. 2. P. 299-320.
Fisher H. H. The Famine in Soviet Russia: Operations of the American Relief
Administration, 1919-1923. New York: Macmillan, 1927.
Fitzpatrick S. Popular Opinion in Russia under Pre-war Stalinism // Popular
Opinion in Totalitarian Regimes: Fascism, Nazism, Communism / ed. P. Corner.
Oxford: Oxford University Press, 2009. P. 17-32.
Fitzpatrick S. Stalin’s Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village
after Collectivization. Oxford: Oxford University Press, 1994.
Fitzpatrick S. Supplicants and Citizens: Public Letter-writing in Soviet Russia in
the 1930s // Slavic Review. 1996. Vol. 55. P. 78-105.
281

Fitzpatrick S. The Civil War as a Formative Experience // Bolshevik Culture:
Experiment and Order in the Russian Revolution / ed. A. Gleason, P. Kenez,
R. Stites. Bloomington: Indiana University Press, 1985. P. 57-76.
Fitzpatrick S. The Foreign Threat during the First Five-Year Plan // Soviet
Union / Union Sovietique. 1978. Vol. 5. No. 1.
Fitzpatrick S. The Great Departure: Rural-Urban Migration in the Soviet
Union, 1929-33 // Social Dimensions of Soviet Industrialization / ed.
W. G. Rosenberg, L. И. Siegelbaum. Bloomington: Indiana University Press,
1993. P. 15-40.
Fox M. S. Political Culture, Purges, and Proletarianization at the Institute of Red
Professors, 1921-1929 // Russian Review. 1993. Vol. 52. No. 1. P. 20-42.
FOlop-Miller R. The Mind and Face of Bolshevism: An Examination of Cultural
Life in Soviet Russia. New York: Alfred A. Knopf, 1928.
Furst J. Soviet \fouth, 1917-1941; The Generation between Revolution and
Resignation // Kritika. 2006. Vol. 7. No. 3. P. 675-688.
Furst J. Stalin’s Last Generation: Soviet Post-War Youth and the Emergence of
Mature Socialism. Oxford: Oxford University Press, 2010.
Gatrell P. Russia’s First World War: A Social and Economic History. Harlow:
Pearson/Longinan, 2005.
Geldern J., von. Bolshevik Festivals, 1917-1920. Berkeley: University of
California Press, 1993.
Getty J. A. Afraid of Their Shadows: The Bolshevik Recourse to Terror, 1932-
1938 // Stalinismus vor dem Zweiten Weltkrieg: Neue Wege der Forschung /
hg. M. Hildermeier. Miinchen: Oldenbourg, 1998. P. 169-192.
Getty J. A. The Politics of Stalinism // The Stalin Phenomenon / ed. A. Nove.
London: Weidenfeld and Nicolson, 1993. P. 100-151.
Getty J. A., Naumov О. V. The Road to Terror: Stalin and the Self-destruction
of the Bolsheviks, 1932-1939. New Haven, CT: Yale University Press,
1999.
Geyer M. The Militarization of Europe, 1914-45 // The Militarization of
the Western World / ed. j. R. Gillis. New Brunswick, NJ; London: Rutgers
University Press, 1989.
Giddens A. Modernity and Self-Identity: Self and Society in the Late Modern
Age. Stanford, CA: Stanford University Press, 1991.
Giddens A. The Consequences of Modernity. Stanford, CA: Stanford University
Press, 1990.
Giddens A., Pierson C. Conversations with Anthony Giddens: Making Sense of
Modernity. Stanford, CA: Stanford University Press, 1998.
Goldman W. Z. Woman at the Gates: Gender and Industry in Stalin’s Russia.
Cambridge: Cambridge University Press, 2002.
Goldman W. Z. Working-Class Women and the «Withering Away» of the Fami¬
ly // Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet Society and Culture /
ed. S. Fitzpatrick, A. Rabinovich, R. Stites. Bloomington: Indiana University
Press, 1991. P.125-143.
282

Gorham M. S. Speaking in Soviet Tongues: Language Culture and the Politics
of Voice in Revolutionary Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press,
2003.
Gorsuch A. Youth in Revolutionary Russia: Enthusiasts, Bohemians, Delinquents.
Bloomington: Indiana University Press, 2000.
Graziosi A. The Great Soviet Peasant War: Bolsheviks and Peasants, 1917-1933.
Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996.
Gregory P. R. Terror by Quota: State Security from Lenin to Stalin. New Haven,
CT: Yale University Press, 2009.
Gregory P. R. The Political Economy of Stalinism: Evidence from the Soviet
Secret Archives. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.
Hagen M„ von. Soldiers in the Proletarian Dictatorship: From Defending the
Revolution to Building Socialism // Russia in the Era of NEP: Explorations
in Soviet Society and Culture / ed. S. Fitzpatrick, A. Rabinovich, R. Stites.
Bloomington: Indiana University Press, 1991. P. 156-173.
Hagen M., von. Soldiers in the Proletarian Dictatorship: The Red Army and the
Soviet Socialist State, 1917-1930. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1990.
Hagenloh P. Stalin’s Police: Public Order and Mass Repressions in the USSR,
1926-1941. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 2009.
Harrison M. Guns and Rubles: The Defense Industry in the Stalinist State. New
Haven, CT: Yale University Press, 2009.
Harrison M. Providing for Defense // Behind the Facade of Stalin’s Command
Economy / ed. P. Gregory. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 2001.
P.81-110.
Harrison M. The Rational-Choice Dictator: Reply // Europe-Asia Studies. 2006.
Vol.7. P. 151-157.
Haslam J. Comintern and Soviet Foreign Policy, 1919-1941 // The Cambridge
History of Russia / ed. R. G. Suny. Cambridge: Cambridge University Press,
2006. Vol. HI.
HaslamJ. Soviet Foreign Policy, 1930-1933: The Impact of the Depression. New
York: St Martin’s Press, 1983.
Heinzen J. Inventing a Soviet Countryside: State Power and the Transformation
of Rural Russia, 1917- 1929. Commissariat of Agriculture. Pittsburgh, PA:
Pittsburgh University Press, 2004.
Hellbeck J. Speaking Out: Languages of Affirmation and Dissent in Stalinist
Russia // Kritika. 2000. Vol. 1. P. 71-96.
Heretz L. Russia on the Eve of Modernity: Popular Religion and Traditional
Culture under the Last Tsars. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.
Hoffer E. The True Believer: Thoughts on the Nature of Mass Movements. New
York: Harper and Row, 1963.
Hoffmann D. L. Cultivating the Masses: Modern State Practices and Soviet
Socialism, 1914-1939. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2011.
Hoffmann D. L. European Modernity and Soviet Socialism // Russian Modernity:
Politics, Knowledge, Practices / ed. D. L. Hoffmann, Y. Kotsonis. New York:
St Martin’s Press, 2000. P. 245-260.
283

Hoffmann D. L. Peasant Metropolis: Social Identities in Moscow, 1929-1941.
Ithaca, NY: Cornell University Press, 1994.
Hoffmann D. L. Stalinist Values: The Cultural Norms of Soviet Modernity (1917-
1941). Ithaca, NY: Cornell University Press, 2003.
Hollander P. Contemporary Political Violence and Its Legitimation // Political
Violence: Belief, Behavior and Legitimation / ed. P. Hollander. Basingstoke:
Palgrave Macmillan, 2008. P. 1-20.
Holquist P. State Violence as Technique: The Logic of Violence in Soviet
Totalitarianism // Stalinism: The Essential Readings / ed. D. L. Hoffmann.
Malden, MA: Blackwell, 2003. P. 133-156.
Holquist P. What’s So Revolutionary about the Russian Revolution? State
Practices and the New Style Politics, 1914-21 // Russian Modernity: Politics,
Knowledge, Practices / ed. D. L. Hoffmann, Y. Kotsonis. New York: St Martin’s
Press, 2000. P.87-114.
Holzman F. D. Soviet Taxation: The Fiscal and Monetary Problems of a Planned
Economy. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1955.
Hughes J. Stalinism in a Russian Province: A Study of Collectivization and
Dekulakization in Siberia. Basingstoke; London: Macmillan, 1999.
Hughes J. Stalin, Siberia and the Crisis of NEP. Cambridge: Cambridge University
Press, 1991.
Hunter H., Szyrmerj. Faulty Foundations: Soviet Economic Policies, 1928-1940.
Princeton, NJ: Princeton University Press, 1992.
Intimacy and Terror: Soviet Diaries of the 1930s / ed. V. Garros, N. Korenevskaya,
T. Lahusen. New York: The New Press, 1995.
Izmozik V. S. Voices from the Twenties: Private Correspondence Intercepted by
the OGPU // Russian Review. 1996. Vol. 55. P. 287-308.
Jackson G. D. Comintern and Peasants in East Europe, 1919-1930. New York:
Columbia University Press, 1966.
Johnson S., Temin P. The Macroeconomics of NEP // Economic History Review.
1993. Vol. XLVI. No. 4. P. 759-764.
Johnson T. Subversive Tales: War Rumors in the Soviet Union, 1945-1947 //
Late Stalinist Russia: Society between Reconstruction and Reinvention / ed.
J.	Furst. London; New York: Routledge, 2006. P. 62-78.
Kenez P. The Birth of the Propaganda State: Soviet Methods of Mass M obilization,
1917-1929. New York: Cambridge University Press, 1985.
Khlevnyuk O. The Objectives of the Great Terror, 1937-1938 // Stalinism:
The Essential Readings / ed. D. L. Hoffmann. Malden, MA: Blackwell, 2003.
P.87-104.
Kingston-Mann E. Transforming Peasants in the Twentieth Century // The
Cambridge History of Russia / ed. R. G. Suny. Cambridge: Cambridge
University Press, 2006. Vol. III. P. 411-439.
Koenker D. Republic of Labor: Russian Printers and Soviet Socialism, 1918-1930.
Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005.
Koenker D„ Bachman R. Revelations from the Russian Archives. Washington,
DC: Library of Congress, 1997.
284

Koestler A. Darkness at Noon. New York: Macmillan, 1968.
Kopelev L. The Education of a True Believer. New York: Harper and Row, 1978.
Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as Civilization. Berkeley: University of
California Press, 1995.
Kotkin S. Modern Times: The Soviet Union and the Interwar Conjuncture //
Kritika. 2001. Vol. 2. No. 1. P. 111 -164.
Kotkin S. Soviet Society and Culture in the 1920-30s. Sapporo: Slavic Research
Centre, Hokkaido University, 1993.
Kotsonis Y. A European Experience: Human Rights and Citizenship
in Revolutionary Russia // Human Rights and Revolutions / ed.
J. R. Wasserstrom, G. Grandin, L. Hunt, M. B. Young. Lanham, MD: Rowman
and Littlefield, 2007. P. 99-112.
Kotsonis Y. Introduction // Russian Modernity: Politics, Knowledge, Practices /
ed. D. L. Hoffmann, Y. Kotsonis. New York: St Martin’s Press, 2000. P. 1-18.
Kotsonis Y. «No Place to Go»: Taxation and State Transformation in Late Imperial
and Early Soviet Russia // The Journal of Modern History. 2004. Vol. 76.
No.3. P.531-577.
Kuhr-Korolev C. Gezahmte Helden: Die Formierung der Sowjetjugcnd. Essen:
Klartext, 2005.
Kuhr-Korolev C. Sowjetjugend 1917-1941: Generation zwischen Revolution
und Resignation. Essen: Klartext, 2001.
Kuromiya H. How Do We Know What the People Thought under Stalin? // The
Soviet Union - a Popular State? Studies on Popular Opinion in the USSR /
ed. T. Vihavainen. СПб.: Европейский дом, 2003. P. 30-49.
Lane C. The Rites of Rulers: Ritual in Industrial Society - the Soviet Case.
Cambridge: Cambridge University Press, 1981.
Laue T. H., von. Why Lenin? Why Stalin? Why Gorbachev? The Rise and Fall of
the Soviet System. New York: Harper Collins College Publishers, 1993.
Lefebvre G. The Great Fear of 1789: Rural Panic in Revolutionary France. New
York: Pantheon Books, 1973.
Lenoe M. E. Letter-writing and the State // Cahiers du mondc russe. 1999.
Vol. 40. No. 1-2. P. 139-169.
Lewin M. Russian Peasants and Soviet Power. New York: W. W. Norton and
Company, 1975.
MacKenzie D., Curran M. W. A History of Russia: The Soviet Union, and Beyond.
Belmont, CA: Wadsworth Publishing Company, 1993.
Madison B. A. Social Welfare in the Soviet Union. Stanford, CA: Stanford
University Press, 1968.
Male D. J. Russian Peasant Organization before Collectivization: A Study of
Commune and Gathering, 1925-1930. Cambridge: Cambridge University
Press, 1971.
Manning R. T. The Rise and Fall of «the Extraordinary Measures», January-June
1928: Towards a Reexamination of the Onset of the Stalin Revolution // The
Carl Beck Papers in Russian and East-European Studies. 2001. No. 1504.
285

Markevich A., Harrison M. Great War, Civil War, and Recovery: Russia’s National
Income, 1913 to 1928 //Journal of Economic History. 2011. Vol. 71. No. 3.
P. 672-703.
McCauley M. The Rise and Fall of the Soviet Union. Harlow: Pearson, 2008.
Meyer A. G. The War Scare of 1927 // Soviet Union / Union Sovietique. 1978.
Vol. 5. No. 1.
Murphy K. Revolution and Counterrevolution: Class Struggle in a Moscow Metal
Factory. New York: Berghan Books, 2005.
Murphy K. Strikes during the Early Soviet Period, 1922 to 1932 // A Dream
Deferred: New Studies in Russian and Soviet Labor History / ed. D. Filtzer,
W. Z. Goldman, G. Kessler, S. Pirani. Bern: Peter Lang, 2008. P 171-191.
Naiman E. Sex in Public: The Incarnation of Early Soviet Ideology Princeton, NJ:
Princeton University Press, 1997.
Ortega у Gasset J. Revolt of the Masses. New York: Norton, 1993.
Peasants and Peasants Societies / ed. T. Shanin. Harmondsworth: Penguin Books,
1971.
Pethybridge R. W. The Social Prelude to Stalinism. New York: St Martin’s Press,
1974.
Petrone K. «Life Has Become More Joyous, Comrades!» Celebrations in the Time
of Stalin. Bloomington: Indiana University Press, 2000.
Pinnow К. M. Lost to the Collective: Suicide and the Promise of Soviet Socialism,
1921-1929. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2009.
Pirani S. Mass Mobilization versus Participatory Democracy: Moscow Workers
and the Bolshevik Expropriation of Political Power // A Dream Deferred: New
Studies in Russian and Soviet Labor History / ed. D. Filtzer, W. Z. Goldman,
G.	Kessler, S. Pirani. Bern: Peter Lang, 2008. P. 95-127.
Pirani S. The Russian Revolution in Retreat, 1920-24: Soviet Workers and the
New Communist Elite. New York: Routledge, 2008.
Plamper J. Beyond Binaries: Popular Opinion in Stalinism // Popular Opinion in
Totalitarian Regimes: Fascism. Nazism. Communism / ed. P. Corner. Oxford:
Oxford University Press. 2009. P. 64-80.
Popular Opinion in Totalitarian Regimes: Fascism, Nazism. Communism / ed.
P. Corner. Oxford: Oxford University Press, 2009.
Priestland D. Stalinism and the Politics of Mobilization: Ideas, Power, and Terror
in Inter-war Russia. Oxford: Oxford University Press, 2007.
Provincial Landscapes: Local Dimensions of Soviet Power, 1917-1953 / ed.
D.J. Raleigh. Pittsburgh. PA: University of Pittsburgh Press, 2001.
Raleigh D. J. Languages of Power: How the Saratov Bolsheviks Imagined Their
Enemies // Slavic Review. 1998. Vol. 5. No. 2. P. 320-349.
Ree E., van. The Political Thought of Joseph Stalin: A Study in Twentieth-
Century Revolutionary Patriotism. London: Routledge, 2001.
Rees E. A. Political Thought from Machiavelli to Stalin: Revolutionary
Machiavellism. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2004.
Reese R. R. The Soviet Military Experience: A History of the Soviet Army, 1917-
1991. London: Routledge, 2000.
286

Reiman M. The Birth of Stalinism: The USSR on the Eve of the «Second
Revolution». Bloomington: Indiana University Press, 1987.
Reswick W. I Dreamt Revolution. Chicago: Regnery, 1932.
Retish A. Russia’s Peasants in Revolution and Civil War: Citizenship, Identity,
and the Creation of the Soviet State, 1914-1922. Cambridge: Cambridge
University Press, 2008.
Rieber A. J. Stalin as Foreign Policy-maker // Stalin: A New History / ed.
S. Davies, J. Harris. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 140-158.
Rigby T. PI. Communist Party Membership in the USSR, 1917-1967. Princeton,
NJ: Princeton University Press, 1968.
Rittersporn G. T. The Catastrophe, the Millennium, and Popular Mood in the
USSR // The Soviet Union - a Popular State? Studies on Popular Opinion in
the USSR / ed. T. Vihavainen. СПб.: Европейский дом. 2003. P. 50-66.
Rittersporn G. T. The Omnipresent Conspiracy: On Soviet Imagery of Politics
and Social Relations in the 1930s // The Stalinist Dictatorship /ed. C. Ward.
London: Arnold, 1998. P. 260-276.
Rolf M. Constructing a Soviet Time: Bolshevik Festivals and Their Rivals during
the First Five-Year Plan // Kritika. 2000. Vol. 1. No. 3. P. 447-473.
Rossman J. J. Worker Resistance under Stalin: Class and Revolution on the Shop
Floor. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005.
Rubinstein A. Z. The Foreign Policy of the Soviet Union. New York: Random
House, 1973.
Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet Society and Culture / ed.
S. Fitzpatrick, A. Rabinovich, R. Stites. Bloomington: Indiana University
Press, 1991.
Russian Modernity: Politics, Knowledge, Practices / ed. D. L. Hoffmann,
Y. Kotsonis. New York: St Martin’s Press, 2000.
Samuelson L. Plans for Stalin’s War-Machine: Tukhachevskii and Military-
Economic Planning, 1925-1941. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 1999.
Samuelson L. Soviet Defense Industry Planning: Tukhachevskii and Military-
Industrial Mobilization, 1926-1937. Stockholm: Institute of East European
Economies, 1996.
Sanborn J. Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Total War and
Mass Politics, 1905-1925. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2003.
Scott J. C. The Weapons of the Weak: Everyday Forms of Peasant Resistance.
New Haven, CT: Yale University Press, 1985.
Seregny S. J. A Different Type of Peasant Movement: The Peasant Unions in the
Russian Revolution of 1905 // Slavic Review. 1988. Vol. 47. No. 1. P. 51-67.
Shanin T. The Awkward Class: Political Sociology of Peasantry in a Developing
Society: Russia 1910-1925. London: Oxford University Press, 1972.
Shearer D. Industry, State, and Society in Stalin’s Russia, 1926-1934. Ithaca, NY:
Cornell University Press, 1998.
Shearer D. R. Modernity and Backwardness on the Soviet Frontier: Western
Siberia in the 1930s // Provincial Landscapes: Local Dimensions of Soviet
287

Power, 1917-1953/ed. D.J. Raleigh. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh
Press, 2001. P. 194-217.
Siegelbaum L, Sokolov A. Stalinism as a Way of Life: A Narrative in Documents.
New Haven, CT: Yale University Press, 2000.
Simonov N. S. «Strengthen the Defense of the Land of Soviets»: The 1927 «War
Alarm» and Its Consequences // Europe-Asia Studies. 1996. Vol. 48. No. 8.
P. 1355-1364.
Slepyan K. The Limits of Mobilization: Party, State and the 1927 Civil Defense
Campaign // Europe-Asia Studies. 1993. Vol. 45. No. 5. P. 851-868.
Smith S. A. The Russian Revolution: A Very Short Introduction. Oxford: Oxford
University Press, 2002.
Solomon P. IL, Jr. Soviet Criminal Justice under Stalin. Cambridge: Cambridge
University Press, 1996.
Sontag J. P. The Soviet War Scare of 1927 // The Russian Review. 1975. Vol. 34.
No. 1. P. 66-77.
Sorokin P. A. Hunger as a Factor in Human Affairs. Gainesville: University of
Florida Press, 1975.
Stalin J. V. Problems of Leninism. Moscow: Foreign Languages Publishing House,
1953.
Stalinism: The Essential Readings/ed. D. L. Hoffmann. Malden, MA: Blackwell, 2003.
Stalin’s Letters to Molotov, 1925-1936/ed. L. T. Lih, О. V. Naumov, L. Kosheleva,
О.	V. Khlevniuk. New Haven, CT: Yale University Press, 1995.
Stites R. Bolshevik Ritual Building in the 1920s // Russia in the Era of NEP:
Explorations in Soviet Society and Culture / ed. S. Fitzpatrick, A. Rabinovich,
R. Stites. Bloomington: Indiana University Press, 1991. P. 295-309.
Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the
Russian Revolution. New York: Oxford University Press, 1989.
Stites R. Soviet Popular Culture: Entertainment and Society since 1900.
Cambridge: Cambridge University Press. 1992.
Stone D. R. Hammer and Rifle: The Militarization of the Soviet Union, 1926-
1933. Lawrence: University of Kansas Press, 2000.
Stone D. R. The Prospect of War? Lev Trotskii, the Soviet Army, and the German
Revolution in 1923 // The International History Review. 2003. Vol. XXV.
No.4. P.799-817.
Sumpf A. Political Mobilization and Military Demobilization of the Great War
Veterans in Russia (1914-1921): Presentation at the International Colloquium
«History and Subjectivity», Saint Petersburg, Russia, June 7-10, 2010.
Suny R. G. The Soviet Experiment: Russia, the USSR, and the Successor States.
New York: Oxford University Press, 1989.
The Bolsheviks in Russian Society: The Revolution and the Civil Wars / ed.
V. Brovkin. New Haven: Yale University Press, 1997.
The Lost Politburo Transcripts: From Collective Rule to Stalin’s Dictatorship /
ed. P. R. Gregory, N. M. Naimark. New Haven, CT: Yale University Press. 2008.
The Soviet Union - a Popular State? Studies on Popular Opinion in the USSR /
ed. T. Vihavainen. СПб.: Европейский дом, 2003.
288

The Unknown Lenin: From the Secret Archive / ed. R. Pipes, D. Brandenberger,
trails. C. A. Fitzpatrick. New Haven. CT: Yale University Press, 1996.
The War against the Peasantry, 1927-1.930: The Tragedy of the Soviet Countrysi¬
de / ed. L. Viola, V. P. Danilov, N. A. Ivnitskii. D. Kozlov. New Haven, CT: Yale
University Press, 2005.
Thurston R. W. Life and Terror in Stalin’s Russia, 1934-1941. New Haven, CT:
Yale University Press, 1996.
Velikanova O. Aftermath of the Famine: 1922 -1923 // Hunger, Nutrition and
Systems of Rationing under State Socialism (1917-2006) / ed. F. Wemheuer,
M. Middell. Leipzig: Leipziger Universitatsverlag, 2012.
Velikanova O. Berichte zur Stimmungslage: Zu den Quellen politischer
Beobachtung der Bevolkerung in der Sowjetunion //Jahrbilcher fur Geschichte
Osteuropas. 1999. Jg. 47. H. 2. S. 227-243.
Velikanova O. The Public Perception of the Cult of Lenin Based on Archival
Material. Lewiston, NY: Edwin Mellen Press, 2001.
' Viola L. Peasant Rebels under Stalin: Collectivization and the Culture of Peasant
Resistance. Oxford: Oxford University Press, 1996.
Viola L. Popular Resistance in the Stalinist 1930s: Soliloquy of a Devil’s Advoca¬
te // Kritika. 2000. Vol. 1. No. 1. P. 45-69.
Viola L. The Peasant Nightmare: Visions of Apocalypse in the Soviet Countrysi¬
de //Journal of Modern History. 1990. Vol. 62. P. 747-770.
Warner L. The Reliability of Public Opinion Surveys// Public Opinion Quarterly.
1939. Vol. 3. P. 376-390.
Watson D. The Politburo and Foreign Policy in the 1930s // The Nature of
Stalin’s Dictatorship: The Politburo, 1924-1953 / ed. E. A. Rees. Basingstoke:
Palgrave Macmillan, 2004. P. 135-147.
Weiner D. R. Razmychka? Urban Unemployment and Peasant In-Migration as
Sources of Social Conflict // Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet
Society and Culture / ed. S. Fitzpatrick, A. Rabinovich, R. Stites. Bloomington:
Indiana University Press, 1991. P. 144-155.
Werth N. A State against Its People // The Black Book of Communism / ed.
S. Courtois. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999. P. 33-268.
Werth N. Rumeurs defaitistes et apocalyptiques dans l’URSS des annees 1920 et
1930 // VingtRme siecle, Revue d’histoire. 2001. No. 71. P. 25-36.
Wheatcroft S. G. Agency and Terror: Evdokimov and Mass Killing in Stalin’s
Great Terror // Australian Journal of Politics and History. 2007. Vol. 53.
No. 1. P. 20-43.
Wheatcroft S. G. Towards Explaining the Changing Levels of Stalinist Repression
in the 1930s: Mass Killing // Challenging Traditional Views of Russian Histo¬
ry / ed. S. G. Wheatcroft. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2002. P. 112-146.
Wood E. A. Performing J ustice: Agitation Trials in Early Soviet Russia. Ithaca,
NY: Cornell University Press, 2005.
Wood E. A. The Baba and the Comrade: Gender and Politics in Revolutionary
Russia. Bloomington: Indiana University Press, 1997.

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Агамбен Дж. 83
Аржиловский А. С. 188	>
Артузов А. X. 84
Ахматова А. А. 218
Бакаев И. П. 211
Балицкий В. А. 181
Барбер Дж. 135-136
БатайЛ. И. 179-181
Беляков 113
Берзин Я. К. 63,126
Берия Л. П. 123
Блок А. А. 189
Богданов, крестьянин 130
Бойбакова Е. 213,215
Большаков А. М. 25
Бондаренко Л. Н. 186
Бранденбергер Д. 137,1.39
Брукс Дж. 138
Брусилов А. А. 124
Бурдьё П. 198
Бухарин Н. И. 49, 56, 65, 69, 73, 78,
94-95,98, 100, 104, 146. 151-152,
156,182, 191, 201, 209
Вайнштейн А. Л. 155
Вебер М. 99
Верт Н. 18,136
Веселовский С. Б. 137
Виноградов В. К. 88
Виола Л. 18, 30,58,160-161
Войков П.Л. 75-76,91,95,134
Воробьев, руководитель Талды-
Курганского союза хлеборобов
177
Боровский В. В. 40,44,134
Ворошилов К. Е. 62, 65,74,100,104
Врангель П. Н. 59
Гамарник Я. Б. 119
Ганчевич А. М. 189
Гастев А. К. 189
Гетти Дж. А. 134
Гидденс Э. 26,98
Гогой С. 151
Гойер А. И. 85
Головин Н. Н. 109
Головко, организатор крестьянской
группы 179
Голубев А. В. 18,56
Голубков 168
Горсач Э. 16
Горький М. 215
Грегори П. 20
Григорьев, учитель 131
Губанов А. Г. 155
Данилов В. П. 58, 86,97,182
Данилов Ю. Н. 109
Дерибас Т. Д. 164, 180
Дзержинский Ф. Э. 27,30,38-39,64,
80,91,121,147.166
Дмитриев А. К. 152
Добренко Е. А. 114
Дэвис Р. У. 20, 26,155
Дэвис С. 28,136
Дюма А. 114
Дюркгейм Э. 216
Дяльков, представитель Талды-Кур¬
ганского союза хлеборобов 177
290

Евдокимов, крестьянин 132
Евдокимов Г. Е. 211
Евдокимов Е. Г. 87
Еличев Н. Ф. 200-203
Есенин С. А. 150
Жучков, крестьянин 93
Залуцкий П. А. 211
Зиновьев Г. Е. 39, 42, 48, 60-61, 67,
98,146,151,211
Иванов, председатель завкома 14
Иванов-Разумник Р. В. 104
Игнатьев В. И. 145
Измозик В. С. 29,155
Ильинский Н. 138
Ипатьев В. Н. 53
Каганович Л. М. 135
Калинин М. И. 43, 146, 148, 182,
199-203,213
Каменев Л. Б. 39,43
Канетти Э. 33
Келлог Ф. Б. 34
Кен О. Н. 134
Кеннан Дж. 97
Керзон Дж. Н. 39-40, 42, 45, 47, 71,
138
Киров С. М. 82,99.134
Кирьякова Л. В. 84
Клычков С. А. 150
Клюев Н. А. 150
Коверда Б. С. 75,95
Колоницкий Б. И. 35
Колчак А. В. 84
Комед Т. 189
Конашков И. С. 200
Кондратьев Н. Д. 133,155,181
Копелев Л. 3. 107
Корни Ф.198
Косиор С. В. 91
Коткин С. 14, 139
КононисЯ. 156,183
Кочуренко, безработный 24
Красин Л. Б. 45, 194
Крыленко Н. В. 80-82
Куренышев А. А. 17,145
Куромия X. 29
Курский Д. И. 79
Кутепов А. Л. 75
Ларин Ю. 154
Лаур Э. 147
Лашевич М. 47
Лашманов М. 148
Левин М. 161
Лейн К. 205
Ленин В. И. 8, 11, 18, 35-40, 43-44,
46-48, 52, 78, 108, 146, 152, 157,
182, 189-192, 196, 209, 212-214,
223
Лесников, красноармеец 140
Ли Л. 98,132
Лившин А. И. 18,28
Лигачев Е. К. 31
Линоу М. 28
Литвинов М. М. 42,98, 132
Луначарский А. В. 189, 205
Люлин В. И. 24
Макарова Ф. 131
Макдональд Дж. Р. 130
Малиновский Н. А.179-180
Мандельштам Н. Я. 187-188,190
Мандельштам О. Э. 190
Манн Г. 181
Маннинг Р. 105
Маньков, представитель Талды-
Курганского союза хлеборобов
177
Маньков А. Г. 136, 206
Марецкий Д. П. 54, 73
Маркевич А. 20
Маркс К. 191
Маяковский В. В. 52, 70,189
Менжинский В. Р. 37, 56, 74, 78, 81,
84, 87-88,133
Микоян А. И. 106
Милютин В. П. 154
291

Миняева М. 167
Молотов В. М. 23, 60, 76, 78, 82, 87,
106, 127, 132, 134-135, 140, 152,
154,162, 201,213
Мосин С. Д. 50
Мэрфи К. 16,24
Мяни, заведующий почтово-теле¬
графной конторой 131
Никифоров, красноармеец 122
Николай II, российский император
8, 75
Николай Николаевич, великий
князь 44,54, 111
Нокс А. 109
Объедков А. 138
Олеша Ю. К. 198
Орджоникидзе Г. К. (Серш) 78
Орлов И. Б. 18
Ортега-и-Гассет X. 187
Осинский (Оболенский) В. В. 182
Павлуновский И. П. 145
Панчук Ф. 124
Петибридж Р. 35
Петренко-Макарова, крестьянка 111
Петроне К. 197
Петухов, солдат 108
Пилляр Р. А. 81,87
Пилсудский Ю. 64-65,130
Пирани С. 13,16
Питерс, английский посланник 55
Плаггенборг С. 206
Планк М. 181
Платон 32
Платонов А. П. 166,189,192
Плеханов А. М. 84, 87,89
Подольский Г. 152,191
Попов И. Я. 133
Починков А. II. 85
Престон Т. 66,85, 88
Пришвин М. М. 113,136
Радек К. Б. 42, 51
Разум ков В. 200
292
Рамзин Л. К. 133-134
Раскольников Ф. Ф. 40
Ретиш А. 17
Рибер А. 66
РизР. 119, 139
Робеспьер М. 82
Рожков А. Ю. 119
Рольф М. 213
Романов М. Ф. 85
Романовы, династия 47
Рошаль Л. Б. 91
Рудиков Я. М. 190
Рыков А. И. 65, 69, 78, 81, 94-95,
199
Савельев, учитель 93
Савинков Б. В. 38
Савченко К. Д. 155
Свердлов Я. М. 160
Селищев А. М. 71
Сережный С. 17
Симонов К. М. 36
Скотт Дж. 114,125
Смирнов А. II. 148
Стайте Р. 188,205-206, 221
Сталин И. В. 8, 26, 31, 33-34, 36-39,
58-61, 64-66, 69, 74, 76-78, 81-
82, 84-85, 90, 95-99, 107-108,
126, 132-135, 148, 152, 155, 182,
191 192,215,217,222
Старков Б. А. 61
Сырцов С. И. 96
Танака Г. 65
Тепляков А. Г. 145
Тихомирова, работница 71
Токвиль А., де 195
Толстой Л. Н. 109
Трофимов С. И. 217
Троцкий Л. Д. 38, 43, 48-50, 52-53,
60, 74, 112,189,209,211-212
Тухачевский М. Н. 62-63
Угланов Н. А. 106
Уиткрофт С. Г. 20,81,87

Цюрупа А. Д. 38
Уншлихт И. С. 37,39
Уотсон Д. 61
Урбюе А. Т. 66, 88,125
Урицкий М. С. 78
Урицкий С. Б. 108, 140
Файджес 0.35
Фатин А. 43, 56
Федоров, начальник районного от¬
деления милиции 131
Феноменов М. Я.155
Фердинанд, эрцгерцог Австрийский
40
Фигнер В. Н. 179
Финкель С. 79
Фицпатрик Ш. 28,58
Фроленко М. Ф. 179
Фрумкин М. И. 126
Фрунзе М. В. 53, 62
Хаген М., фон 119,139
Харрисон М. 20,90,155
Хелльбек Й. 28,139
Хильдермайер М. 188
Хлевнюк О. В. 33,90
Холквист II. 12,27
Холландер П. 82
Хоффер Э. 33
Хоффман Д. 27
Хохлов, автор письма Сталину
152
Хрущев Н. С. 36
Хьюз Дж. 161
Хэслем Дж. 36
Чан Кайши 71
Чаянов А. В. 133,150,155,181
Чебуткин И. Л. 159
Чемберлен Дж. О. 55, 67-68, 70-71,
130
Чердаков, председатель волиспол-
кома 162
Чернышев В. И. 136
Чистов К. В. 188
Чичерин Г. В. 40,42,52,56,64,94-95
Чичибабин А. Е. 53
Шанин Т. 17,161,167,179
Шапорина Л. В. 136
Шарамов, кулак 121
Шафир Я. М. 43-45
Ширмич И. 202
Шишкин В. И. 145
Штреземан Г. 64
Щадилов, организатор крестьянской
группы 179
Эйнштейн А. 181
Элиас II. 99
Энгельс Ф. 191
Эренбург И. Г. 189
Юровский Л. И. 133
Ягода Г. Г. 30, 86,88,180, 201-202
Ярославский Е. М. 182

СОДЕРЖАНИЕ
От автора	6
Введение 	8
Мобилизационная модель й общественные настроения в СССР	11
Общество 1920-х гг.: повседневные лишения и недовольство	 18
Источники	  26
1.	Внешняя угроза в восприятии вождей и населения,
1923-1924 годы 	32
Призрак войны в России и мире	32
Военная тревога 1923 года	37
Реакция населения на военную тревогу	42
Военная тревога 1924 года	47
2.	Военная тревога 1927 года: дискурс власти	58
Разные точки зрения на угрозу войны: ОГПУ, Коминтерн,
НКИД, Сталин, оппозиция	60
Угроза войны: позиция армии	62
Потенциальные агрессоры	63
Прелюдия	65
Англо-советский разрыв	67
Пропагандистская кампания	69
Милитаризация общества	71
Террористические акты	75
Переход к репрессиям	76
Внесудебные полномочия	79
Мишени массовой операции	83
Расширение репрессий	85
Значение операции	89
Реакция на репрессии	92
Шаг назад	94
Дискурс власти: анализ	96
3.	Военная тревога 1927 года: восприятие населением	100
Экономическое поведение	104
Реакции населения	107
Отток членов из коммунистических организаций	115
Настроения в Красной армии	118
Следствия военной тревоги	126
После 1927 года	127
Ритуалы одобрения	128
294

Паника на местах	130
Военная тревога в 1930 году и ожидание войны во время
коллективизации	131
Интерпретации военной угрозы обществом в 1920-е
и 1930-е годы: анализ	136
4.	Сплочение деревни против советской политики: движение
за Крестьянский союз в 1920-е годы	140
Крестьянские союзы в 1905-1921 годах	143
Крестьянская активность	147
Требования представительства в правительстве	149
Антирабочие настроения	153
Проблема налогов в 1920-е годы	154
Крестьяне о неравенстве	157
Расслоение и солидарность	160
Поиски института для защиты крестьянских интересов	161
Цели, участники и география движения за КС	168
Попытки организации КС	175
Талды-Курганский КС	176
Репрессии против КС	178
«Трудовая крестьянская партия»	181
Позиции Ленина и Сталина	182
Заключение	184
5.	Кризис веры: реакция населения на 10-летие
Октябрьской революции	186
Ожидание чуда социализма	186
Ожидание социализма: динамика и фазы	188
Официальный образ социализма	191
Народные представления о социализме	192
Формирование «истории успеха»: мобилизационная кампания
и официальный дискурс социалистических достижений	195
Приветствия энтузиастов	199
Дело крестьянина Еличева	200
Праздничная мобилизация	203
Упадок духа	205
Октябрьский манифест	207
Продовольственный дефицит против официальной
«истории успеха»	208
Демонстрации и контрдемонстрации	210
Против красных флагов	212
Разочарование молодежи	213
Заключение	216
Заключение	219
Примечания 	225
Библиография	274
Указатель имен	290
295

>
Научное издание
История сталинизма
Великанова Ольга Валентиновна
РАЗОЧАРОВАННЫЕ МЕЧТАТЕЛИ
Советское общество 1920-х гг.
Перевод с английского языка Л. Ю. Пантиной
Ведущий редактор Н. А. Волынчик
Художественный редактор А. К. Сорокин
Художественное оформление II. II. Ефремов
Технический редактор М. М. Ветрова
Выпускающий редактор Я. II. Доломанова
Компьютерная верстка М. М. Ветрова
Л. Р. № 066009 от 22.07.1998. Подписано в печать 20.10.2017.
Формат 60x90/16. Печать офсетная. Усл.-печ.л. 18,5.
Тираж 1000 экз. Заказ № 7563
Издательство «Политическая энциклопедия»
127018, Москва, 3-й проезд Марьиной Рощи, д. 40. стр. 1
Тел.: 8 (499) 685-15-75 (общий, факс), 8 (499) 672-03-95 (отдел реализации)
Отпечатано в АО «Первая Образцовая типография»
Филиал «Чеховский Печатный Двор*.
142300, Московская область, г. Чехов, ул. Полиграфистов, д.1
Сайт: www.chpd.ru, E-mail: sales@chpd.ru, тел. 8(499)270-73-59