4
2024

СПЕЦИАЛЬНЫЙ НОМЕР:

“ФРАНЦИЯ!
НЕТ В МИРЕ
ЛУЧШЕ КРАЯ!”

[4]
2024
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

“Франция! Нет в мире лучше края!”

В малом жанре

Литературное наследие
Статьи, эссе

Истина вверх ногами
Письма из-за рубежа
БиблиофИЛ
Библиография
Авторы номера

3 Морис Леблан Грандиозное событие. Роман.
Перевод Яны Арьковой, Марии Вантеевской,
Александры Лобачевой, Наталии Смирновой, Веры
Соловьевой, Татьяны Филиной, Валерии Фридман,
Юлии Шаповаловой. Вступление Кирилла Чекалова
131 Оскар Милош Стихи. Перевод и вступление
Александра Давыдова
141 Жан Ануй Леокадия. Пьеса. Перевод Сергея
Муравьева
201 Франсуаза Саган Августовское приключение.
Перевод Юлии Санниковой
209 Филипп Клодель Сосед. Перевод Ирины
Дмоховской
212 Сильвен Тессон Путевые заметки крысы.
Перевод Людмилы Николе
219 Теодор де Банвиль Стихи. Перевод,
вступление и комментарии Владимира Ослона
239 Сергей Зенкин “Кола Брюньон”,
миметический роман
254 Шанталь Тома Красота морщин. Из
сборника Кафе “Жить”. Хроники мимоходом.
Перевод Людмилы Николе
256 “Великие беды молчаливы”. Афоризмы.
Составление и перевод Надежды Бунтман
263 Юлия Клейман Невозможное — возможное.
Заметки об Авиньонском фестивале
272 Среди книг с Екатериной Белавиной
279 Французская литература на страницах “ИЛ”
2021—2024
281

© “Иностранная литература”, 2024

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 г. —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
Т. А. Ильинская
заместитель главного редактора,
ответственный секретарь

К. В. Львов
Д. Д. Сиротинская
А. О. Филиппов-Чехов

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Клаудио Магрис
Андрес Неуман
Иштван Орос
Роберт Чандлер

Общественный
редакционный совет:

К. Н. Атарова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
А. В. Гладощук
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
Е. Е. Дмитриева
О. Д. Дробот
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Морис Леблан
[ 3 ]
ИЛ 4/2024

Грандиозное событие
Роман
Перевод Яны Арьковой, Марии Вантеевской,
Александры Лобачевой, Наталии Смирновой,
Веры Соловьевой, Татьяны Филиной,
Валерии Фридман, Юлии Шаповаловой
Вступление Кирилла Чекалова

Роман “Грандиозное событие” был впервые опубликован осенью 1920 года на страницах парижского журнала “Je sais tout”, того самого, который
пятнадцатью годами ранее открыл публикацию цикла детективных произведений об Арсене Люпене — и тем самым обеспечил Морису Леблану
славу сначала во Франции, а затем и во всем мире. Издатель журнала Пьер
Лафит заказал писателю остросюжетную новеллу, чем привел ранее не
подвизавшегося на этой ниве Леблана в некоторое замешательство. Как
показало время, решение Лафита было снайперски точным.
Случилось так, что образ элегантного “джентльмена-взломщика” во многом затмил своего создателя. Весьма показательный факт: известный парижский журнал “Europe”, который систематически публикует тематические
номера, посвященные крупным писателям (в том числе и представителям
© Яна Арькова, Мария Вантеевская, Александра Лобачева,
Наталия Смирнова, Татьяна Филина, Валерия Фридман,
Юлия Шаповалова. Перевод, 2024
© Вера Соловьева, наследники. Перевод, 2024
© Кирилл Чекалов. Вступление, 2024
Перевод выполнен участницами Вольного переводческого семинара под
руководством Натальи Мавлевич.

[ 4 ]
ИЛ 4/2024

массовой литературы), напечатал выпуски “Александр Дюма” (№ 490—491),
“Гастон Леру” (№ 636), “Эжен Сю” (№ 643—644), “Жюль Верн” (№ 909—
910), однако вместо номера “Морис Леблан” подготовил выпуск, посвященный его знаменитому герою — “Арсен Люпен” (№ 604).
Поначалу Леблан, чье литературное творчество на рубеже 1890-х—1900-х
годов развивалось в традициях психологической прозы, сопротивлялся навязанной ему установке на массовое чтение, но в послевоенные годы, кажется,
смирился с амплуа “отца Арсена Люпена”. В этот период он интенсивно работает и печатается. После публикации журнальной версии научно-фантастического романа с элементами детектива “Три глаза” (июль—сентябрь 1919 года)
он выпускает очередной том из цикла похождений Люпена — роман “Остров
тридцати гробов”; тогда же с существенным опозданием выходит в свет другой
эпизод люпенианы — написанный Лебланом еще в 1914 году роман “Зубы тигра”; кроме того, в соавторстве с Франсуа де Круассе Леблан сочиняет комедию
“Возвращение Арсена Люпена” (правда, она так и не была поставлена).
Приступая к чтению романа “Грандиозное событие”, читатель без труда
заметит, что он сильно отличается от перечисленных выше произведений.
Спору нет, детективное зерно в нем тоже присутствует, но доминируют совсем
другие жанровые структуры. Начинается книга в духе морского приключенческого романа: разбушевавшаяся стихия Атлантики, погибшие корабли, чудом уцелевшие во время кораблекрушения главные герои... Но это лишь начало чрезвычайно увлекательного повествования. Леблан непринужденно
варьирует жанровую и тематическую палитру, уверенно переходя от салонного любовного нарратива к злободневной социально-политической проблематике: над романом начинает витать “дух единой Европы”, что вполне отражает послевоенные чаяния человечества. Сама природа решает задачу, о
которой давно мечтали люди. Соединение — в результате мощного тектонического сдвига — Англии с Францией обширным перешейком (“кусок суши,
равный двум не самым маленьким французским департаментам и двум английским графствам”) — событие действительно грандиозное, одновременно
и оптимистическое, и катастрофическое (“страшная разруха”, “общественная
и экономическая жизнь замерла”, “полный мрак и хаос”). Думается, здесь перед нами не только ранний эскиз постапокалиптического романа-катастрофы, но и символическое предвосхищение тех острейших проблем, с которыми столкнулась объединенная Европа много позже, в начале XXI века.
Как-то совсем мельком в романе упоминается об “обрушении туннеля
под Ла-Маншем”. Эта мимолетная деталь, наряду с собственно геологическим допущением (его в романе обосновывает чудаковатый папаша Мезозой, несомненно, родственник верновских ученых-оригиналов), приближает
книгу к научной фантастике (известного нам термина в ту пору еще не существовало — говорили о “романе научных чудес”). Проекты строительства
туннеля, к реализации которых приступили еще в 1870-е годы (позднее работы оказались свернуты), с новой энергией стали обсуждаться как раз в
1919 году, так что и данная тема выглядела в период публикации “Грандиозного события” весьма злободневной. Но у Леблана туннель уже построен!

1. Le Ruban rouge // “L’Homme libre”, 1919, 04.08. — P. 2.

[ 5 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

И все-таки ни общественно-политическая, ни научная проблематика не
становятся структурными доминантами книги. Достаточно неожиданно для
всех поклонников таланта Мориса Леблана писатель пускается по стезе
жанра, в пристрастии к которому он ранее не был замечен. Хотя его сестра
Жоржетта в своих мемуарах упоминает о том, что в детские годы Морис с
упоением читал Гюстава Эмара и Фенимора Купера — но кто из французов
(да и не только французов!) его поколения не упивался романами об индейцах и бледнолицых? И вот традиции вестерна воскресают в “Грандиозном событии”. Главный герой романа, выносливый и спортивный Симон,
осваивает вновь образованную незаселенную территорию на манер куперовских пионеров; противостоит жестоким законам возникших на месте
Ла-Манша “прерий”; при поддержке индейцев (среди которых, правда, обнаруживаются и предатели) лихо несется по следу негодяя и убийцы Ролстона (ему уготована жестокая, но справедливая, вполне соответствующая
известным индейским традициям смерть!).
Здесь, правда, писатель с вообще присущим ему чувством меры соблюдает ироническую дистанцию по отношению к залихватским коллизиям вестерна. И то сказать, его индейцы — кинематографические, да и влюбленная
в Симона прекрасная мексиканка Долорес — в прошлом танцовщица, ставшая киноактрисой. Аллюзий на кинематограф в романе встречается немало,
причем имеется в виду в первую очередь зрелищное, постановочное немое
кино. Автор “Грандиозного события” был не чужд “десятой музе”; писатель
посещал кинозалы в том числе и благодаря Жоржетте Леблан, в прошлом
оперной певице, которая со временем ушла со сцены и стала активно сниматься в фильмах. На ее счету, например, главная роль в работе выдающегося режиссера Марселя Л’Эрбье “Бесчеловечная” — фильм, правда, был снят
уже после выхода в свет “Грандиозного события”. Следует также иметь в виду, что с 1909 года начинают выходить первые экранизации похождений Арсена Люпена, и к некоторым из них писал сценарии сам автор. А в 1916 году
Леблан сочинил кинороман “Красный круг” на основе одноименного фильма американского режиссера Шервуда Макдональда. Итак, не подлежит сомнению, что Леблан хорошо знал современный ему кинематограф, в разных
его проявлениях, и виртуозно отразил это знание в одном из лучших своих
сочинений — “Три глаза”. Вполне закономерно поэтому, что, когда 2 августа
1919 года Леблан был удостоен звания офицера ордена Почетного легиона,
одна из газет написала: “...он станет представлять в составе Легиона будущ1
ность кинематографа и прошлое романа-фельетона” .
Внимательный читатель обнаружит в “Грандиозном событии” и другие
жанровые структуры. Так, когда заносчивый аристократ лорд Бэйкфилд
предписывает незадачливому претенденту на руку его дочери пройти через достойные средневекового рыцаря испытания, он действует вполне в
русле сказочного монарха.

[ 6 ]
ИЛ 4/2024

И наконец, нельзя не упомянуть еще об одном смысловом пласте публикуемого романа. Здесь без труда узнается рука автора “Полой иглы” и “Острова тридцати гробов”. Морис Леблан не раз стремился привнести в остросюжетный авантюрный нарратив некоторую трансцендентную составляющую за
счет обращения к тайнам национальной истории. В “Полой игле” (1908—
1909) Люпен ищет сокровища французских королей и расшифровывает документ эпохи Вильгельма Завоевателя. В “Грандиозном событии” Симон, ранее
посрамленный будущим тестем за недостаточно благородное происхождение, благодаря случившемуся катаклизму едва ли не становится вровень с тем
же знаменитым нормандским герцогом, ставшим королем Англии: “...он Симон Дюбоск, потомок старинного нормандского рода, ступил на землю Англии
в том самом месте, где в XI веке высадился Вильгельм Завоеватель, герцог
Нормандии! Гастингс... Король Гарольд и его возлюбленная Эдита Лебединая
Шея... Знаменательные события древних времен повторяются! Новые земли
опять завоеваны, и завоевал их опять нормандец!”.
Как тут не вспомнить о “джентльмене-взломщике”, смело поставившем
свое имя в один ряд с правителями Франции, и не только Франции: “На одной из стен одно под другим были выгравированы имена: ‘Цезарь; Карл Великий; Роллон; Вильгельм Завоеватель; Ричард, король Англии; Людовик
Одиннадцатый; Франциск Первый; Генрих Четвертый; Людовик Четырнадцатый; Арсен Люпен’”.
“Грандиозное событие” перекликается и с совершенно забытым ранним романом Леблана “Армель и Клод” (1897). Симон, пылко влюбленный
в Изабель, успешно противостоит весьма откровенному ухаживанию со
стороны Долорес; ему удается сохранить верность невесте, как Клоду —
одолеть страстный порыв и поддерживать исключительно целомудренные
отношения с Армель, этим “воплощением изящества и чувственности”.
Сходство с “Армель и Клод” видится еще и в том, что значимую роль в обоих романах приобретает мотив длительного, многотрудного движения,
только Симон совершает свой утомительный марш-бросок по сновидческой ничейной территории, выросшей из вод на месте Ла-Манша, а Армель
и Клод отправляются в самое сердце овеянной старинными легендами Бретани (совсем не случайно им приходится двигаться через Броселиандский
лес, квинтэссенцию “matifre de Bretagne”).
Есть в “Грандиозном событии” и полет Симона на аэроплане (параллель к
аналогичному эпизоду в романе “Зубы тигра”), и предмет вожделений криминальных персонажей книги — золотой источник (антонимическое предвосхищение Источника молодости в романе “Зеленоглазая девушка”, 1927)...
Стало быть, приходится признать: роман “Грандиозное событие” не
столь уж отграничен от других книг писателя, как может показаться на первый взгляд. Хочется надеяться, что читатели журнала “Иностранная литература” по достоинству оценят это пусть и не самое известное, но чрезвычайно оригинальное сочинение Леблана.

Предисловие
Грандиозное событие 4 июня повлияло на отношения двух
крупных европейских держав гораздо сильнее, чем Великая
война; целых полвека оно служило темой для всевозможных
романов, мемуаров, научных трудов, вымышленных историй
и документальных рассказов. Свидетели делились впечатлениями. Газеты выпускали статьи. Ученые публиковали результаты своих исследований. Писатели выдумывали небылицы. Поэты слагали стихи. Сегодня известно абсолютно
все, что случилось в тот роковой день, что происходило до и
после него, известно, как в течение всего ХХ века сказывались на судьбах мира его последствия — моральные и социальные, экономические и политические.
Не доставало только свидетельства Симона Дюбоска. Не
странно ли, что о том, какую роль сыграл во всем этом человек, который благодаря сначала случаю, затем — своей безудержной храбрости и, наконец, прозорливости и энтузиазму
оказался в самом центре событий, мы знаем лишь из репортажей, да еще и не самых правдивых?
Не пора ли теперь, когда над местом великой битвы возвышается памятник герою и вокруг него собираются толпы, дополнить легенду подлинными фактами? Это нисколько ее не испортит. Кто-то сочтет, что рассказ о реальных событиях слишком
сильно затрагивает личную жизнь героя, но что из того?
Симон Дюбоск — человек, впервые воплотивший дух единой Европы, и все, что его касается, — достояние Истории.

[ 7 ]
ИЛ 4/2024

Часть первая
Вильгельм Завоеватель

ЕВЕРОЯТНО! — воскликнул Симон Дюбоск. —
Взгляните-ка, Эдвард!
Молодой человек увлек друга в укромный угол
террасы клуба “Нью-Гольф”, подальше от тесно расставленных столиков, показал ему листок “Экстренных новостей”,
который только что доставил курьер на мотоцикле, и прочитал набранную жирным шрифтом телеграмму:

—Н

29 мая, Булонь. По сообщению капитана и команды возвратившегося в порт рыбацкого баркаса, сегодня утром они виде-

Морис Леблан. Грандиозное событие

1. Сватовство

[ 8 ]
ИЛ 4/2024

ли, как посреди пролива, на равном расстоянии от английского и французского берегов, гигантский водяной смерч подхватил большой пароход, который буквально поднялся на дыбы,
потом рухнул носом вниз и за несколько секунд исчез в морской пучине. Совершенно спокойное до этого море так разбушевалось, поднялись такие невиданные волны, что рыбакам
пришлось поработать веслами, чтобы их не затянуло в водоворот. Из порта на место крушения незамедлительно были направлены два буксира.

— Что вы об этом скажете, Ролстон?
— И вправду невероятно, — проговорил англичанин. — Позавчера “Виль-де-Дюнкерк”, сегодня еще одно судно, опять в
тех же водах. И при сходных обстоятельствах...
— Именно об этом говорится во второй телеграмме, — сказал Симон и продолжил читать:
15.00, Лондон. Затонувший между Фолкстоном и Булонью
трансатлантический лайнер “Брабант” принадлежал компании
“Роттердам-Америка”, на его борту находились тысяча двести
пассажиров и восемьсот членов экипажа. Выживших не обнаружено. Тела жертв начали всплывать на поверхность. Вне всякого сомнения, эта страшная катастрофа, как и гибель парохода
“Виль-де-Дюнкерк”, случившаяся позавчера, были вызваны загадочными явлениями, которые уже неделю наблюдаются в Па-деКале. Ранее их жертвами чуть не стали еще несколько судов.

Друзья какое-то время стояли молча, облокотившись о балюстраду, и вглядывались в безбрежную морскую гладь, расстилающуюся за обрывистыми скалами. Море совсем не казалась грозным и таящим опасность, напротив, оно выглядело
приветливым и безмятежным. Ближе к берегу переливалось
зеленым и желтым, дальше было чисто-голубым, как небо, а
совсем у горизонта, под неподвижными облаками — серым,
как огромная грифельная доска.
Над Брайтоном вдруг проглянуло солнце и бросило из-за
холмов последние лучи на море, которое заискрилось золотыми бликами.
— Коварная, коварная стихия! — прошептал Симон Дюбоск (он отлично понимал английский, но со своим другом
всегда говорил по-французски). — Но как же она прекрасна и
притягательна! Просто не верится, что она способна, поддавшись злобному капризу, крушить и убивать! Вы все-таки пересекаете пролив сегодня вечером, Эдвард?
— Да, рейсом из Ньюхейвена в Дьепп.

[ 9 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

— Все будет хорошо, — сказал Симон. — Море уже насытилось — оно получило две жертвы. Но почему вы так торопитесь с отъездом?
— Завтра утром в Дьеппе у меня встреча с экипажем. Нужно снарядить яхту. Оттуда к вечеру постараюсь добраться до
Парижа. И уже через неделю мы уходим в плавание вдоль
норвежских берегов. А вы-то сами, Симон?
Симон Дюбоск не ответил. Он повернулся к зданию клуба,
окна которого, увитые виноградом и жимолостью, отражали
лучи заходящего солнца. Игроки ушли с площадок и устроились кто где под большими разноцветными зонтиками. Все
пили чай. Листок “Экстренных новостей” переходил из рук в
руки, его оживленно обсуждали. За одними столиками сидели
молодые люди, за другими — девушки, за некоторыми расположились супружеские пары или почтенные джентльмены,
опустошавшие тарелки с бисквитами и тостами.
Слева, за корзинами с геранью, начинался зеленый бархатный газон игрового поля, вдали маячил силуэт запоздавшего игрока, за ним неотступно следовали два кэдди.
— Дочь лорда Бейкфилда и три ее подруги не сводят с вас
глаз, — заметил Эдвард.
Симон улыбнулся.
— Мисс Бейкфилд смотрит на меня, поскольку знает, что я
от нее без ума. А ее подружки — потому что знают, что я без
ума от мисс Бейкфилд. Влюбленный мужчина всегда представляет собой интересный объект для наблюдения. Той, кого он любит, приятно на него смотреть, другим — досадно.
Ни тени тщеславия не было в его словах. Он вообще отличался редким безыскусным обаянием и природной привлекательностью. Выражение лица, голубые глаза, улыбка, какое-то
неотразимое сочетание силы и мягкости, здоровой веселости, уверенности в себе и в жизни — все это придавало ему особое очарование, которому всякий невольно поддавался.
Страстный любитель спорта, он, как и его сверстники, молодые французы послевоенной поры, с юности отдавал дань
физической и духовной культуре. Регулярные телесные упражнения вкупе с напряженной работой мозга, изучение искусства и обостренное чувство красоты сделали его движения изящными, а манеры утонченными.
По окончании учебы он, в отличие от многих, не отказался от умственной деятельности. И хотя ввиду избытка сил
щедро тратил их на спортивные соревнования, пожиная лавры на стадионах Европы и Америки, никогда не позволял телу взять верх над интеллектом. В любых условиях он ежедневно уединялся на два, а то и три часа — посвящал это время

[ 10 ]
ИЛ 4/2024

чтению и размышлению, чтобы дать пищу уму. Он продолжал
учиться с рвением студента, который не желает расставаться
ни с аудиторией, ни со спортивным залом, пока обстоятельства не вынудят его выбрать что-нибудь одно.
Отец, с которым его связывали самые теплые чувства, бывало, спрашивал:
— Скажи Симон, к чему ты стремишься? Чего хочешь достичь?
— Я просто упражняюсь.
— Но для чего?
— Этого я не знаю. В жизни каждого человека однажды наступает решающий момент, и нужно быть к нему готовым,
встретить его во всеоружии: с ясной головой и сильными
мышцами. Я буду готов.
И вот пошел тридцатый год его жизни. В самом начале
этого года, в Ницце, благодаря Эдварду Ролстону, он познакомился с мисс Бейкфилд.
— В Дьеппе я непременно увижусь с вашим отцом, — сказал Эдвард, — он будет сильно удивлен, если вас не будет со
мной, ведь мы договаривались приехать вместе. Что прикажете сказать ему?
— Скажите, что я остался здесь еще ненадолго... или нет,
лучше не говорите ничего... Я сам ему напишу... может быть,
завтра... или послезавтра...
Тут он схватил Эдварда за руку.
— Как ты думаешь (иногда он обращался к приятелю на
“ты”), если я попрошу руки мисс Бейкфилд у ее отца, что он
на это скажет?
Ролстон не сразу нашел что ответить и, помолчав, проговорил:
— Отец мисс Бейкфилд носит титул лорда, а ее мать, несравненная леди Констанс, покинувшая этот мир шесть лет
назад, была — чего вы, возможно, не знаете — правнучкой одного из сыновей Георга III. А это значит, что кровь в ее венах
на одну восьмую королевская.
Это было сказано с таким благоговением, что Симон, непочтительный француз, не мог удержаться от смеха:
— На одну восьмую! Неужели? Значит, мисс Бейкфилд может похвастать одной шестнадцатой частью королевской
крови, а дети ее станут счастливыми обладателями одной
тридцать второй! Мои шансы тают! Что касается королевской крови, то тут я могу похвалиться только прадедушкойколбасником, который голосовал за казнь Людовика XVI. Но
этой крови, сдается мне, будет явно недостаточно.
Он отвел друга в сторону:

[ 11 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

— Мисс Бейкфилд сейчас одна. Сделай одолжение, отвлеки ее подруг, чтобы я мог поговорить с ней наедине, несколько минут, не больше...
Эдвард Ролстон, товарищ Симона по спортивным занятиям, был долговязым и бледным молодым человеком. Роста такого высокого, что все время горбился.
Симон хорошо знал все его недостатки: Ролстон любил
хлебнуть виски, пробежаться по кабакам и вообще жил не по
средствам. Однако он был хорошим другом, и Симон ценил его
преданность.
Они направились к девушкам. Эдвард завязал разговор
с тремя подругами, а мисс Бейкфилд пошла навстречу Симону.
На ней было муслиновое платье простого покроя, без всяких
новомодных излишеств. Ее обнаженная шея, руки, которые не
скрывала прозрачная ткань, лицо и открытый лоб имели тот теплый оттенок, который порой появляется у блондинок, что
проводят много времени на солнце и свежем воздухе.
В черных глазах ее плясали золотые искорки, а волосы,
уложенные на затылке плотным жгутом, отливали металлическим блеском.
Но все эти мелкие детали нельзя было заметить сразу, а
лишь спустя какое-то время, когда проходило первое, ошеломляющее, впечатление от ее красоты.
Симон Дюбоск пока не мог разглядеть таких мелочей.
Он все еще бледнел и смущался под взглядами мисс Бейкфилд, хотя всякий раз, когда она смотрела на него, ее глаза
были полны нежности.
— Вы не раздумали, Изабель? — спросил он.
— По крайней мере, со вчерашнего дня я не изменила своих намерений, — сказала она с улыбкой, — а завтра, когда настанет пора действовать, буду настроена еще более решительно.
— Но все же... мы с вами знакомы не более четырех месяцев.
— И поэтому?..
— Поэтому, прежде чем мы совершим решительный шаг, я
взываю к вашему разуму...
— Почему не к чувствам? С тех пор как я полюбила вас, Симон, у меня нет разлада между разумом и чувствами. Так что
завтра утром я еду с вами...
— Изабель...
— Вы хотите, чтобы завтра вечером я уехала вместе с отцом? В путешествие, на три или четыре года... вот что он
предлагает, вот чего требует. Что ж, выбор за вами!
Это был очень важный разговор, но чувства, бурлившие у
обоих внутри, совершенно не отражались на лицах. Создава-

[ 12 ]
ИЛ 4/2024

лось впечатление, что стоило молодым людям оказаться рядом, как они обретали умиротворение, дающее одновременно
покой и силу. Изабель, как и Симон, отличалась стройностью
и высоким ростом. Они идеально подходили друг другу, и обоих не покидало смутное предчувствие, что им предначертана
судьбой незаурядная, особенная жизнь, полная страстей и благородных порывов.
— Хорошо, — согласился Симон, — но позвольте мне поговорить сначала с вашим отцом. Ведь он ничего не знает...
— Он все знает, Симон. Но отец против нашей любви, а
мачеха — тем более, поэтому он и хочет нас разлучить.
— И все же я настаиваю, Изабель.
— Тогда поговорите с ним, но, если он вам откажет, не
ищите со мной встречи сегодня. Завтра ближе к полудню я буду в Ньюхейвене. Ждите меня у трапа парохода.
— А вы читали “Экстренные новости”? — спросил Симон.
— Да.
— И предстоящее путешествие вас не пугает?
Она улыбнулась, и он, не проронив больше ни слова, склонился и поцеловал ее руку.
Лорд Бейкфилд, британский пэр, после смерти первой
жены, той самой правнучки Георга III, женился на герцогине
Фолконбридж и теперь к собственным замкам, поместьям и
целым деревням добавил владения супруги, так что он мог
проделать почти весь путь от Брайтона до Фолкстона, не покидая своих угодий. Это и был тот одинокий игрок в гольф,
который теперь медленно приближался, фигура его то появлялась, то исчезала в изгибах ландшафта.
Симон решительным шагом направился ему навстречу, не
желая упускать случай. Несмотря на предостережение возлюбленной и рассказы друга о нраве и предрассудках лорда Бейкфилда, он помнил, как тепло всегда принимал его отец Изабель.
Вот и на этот раз его ожидало сердечное рукопожатие. Округлое лицо лорда Бейкфилда, слишком полное для такого худого и длинного тела, чересчур румяное и немного даже вульгарное, но которому нельзя было отказать в некой изящности
черт, оживилось.
— Что же, молодой человек, вы, должно быть, узнали о нашем отъезде и пришли проститься?
— Верно, лорд Бейкфилд, и в связи с этим я бы хотел сказать вам несколько слов.
— Превосходно! Слушаю вас.
Подойдя к стартовой площадке, он наклонился, насыпал
горку из песка, положил сверху мяч, потом выпрямился, взял
клюшку, которую ему протянул кэдди, и уверенно встал в

[ 13 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

стойку: ноги полусогнуты, левая чуть впереди. Пару раз замахнулся, намечая направление удара, помедлил, прикидывая расстояние, и вот уже клюшка поднялась, опустилась и
ударила по мячу.
Мяч взмыл в воздух, по дуге облетел купу деревьев и, миновав
это препятствие, упал на газон в нескольких метрах от лунки.
— Браво! — воскликнул Симон. — Отличный удар.
— Недурной, — согласился лорд Бейкфилд и двинулся
дальше.
Начало разговора не располагало к серьезным объяснениям, но Симона это не смутило. Он сразу перешел к делу:
— Лорд Бейкфилд, вам известно, что мой отец — судовладелец из Дьеппа, которому принадлежит крупнейшая во
Франции торговая флотилия. Впрочем, вы про него и так все
знаете.
— Месье Дюбоск — выдающийся человек, — сказал лорд
Бейкфилд. — В прошлом месяце я был в Дьеппе и имел честь
пожать ему руку. Выдающийся человек.
Симон, воодушевившись, продолжил:
— Теперь обо мне. Я единственный сын своих родителей.
Покойная матушка оставила мне в наследство состояние. В
двадцать лет я совершил беспосадочный перелет на аэроплане
через Сахару. В двадцать один побил рекорд в беге на милю. В
двадцать два занял на Олимпиаде первое место по фехтованию
и плаванию. В двадцать пять стал чемпионом мира по десятиборью. Кроме того, я участник военной кампании в Марокко,
лейтенант запаса, у меня четыре благодарности за службу, Военная медаль и Медаль спасения. Кажется, всё. Ах нет, совсем
забыл. Еще я бакалавр искусств и обладатель премии Французской академии за исследование канонов красоты в Древней
Греции. Теперь точно всё. И мне двадцать девять лет.
Лорд Бейкфилд покосился на него и пробормотал:
— Неплохо, юноша, неплохо.
— Что касается будущего, — продолжал Симон, — буду краток. Я не люблю строить планы. Мне предлагают выставить
свою кандидатуру на выборах в парламент в августе, однако политика меня не слишком привлекает. Впрочем, если в том будет необходимость... Так или иначе, я еще молод и всегда смогу найти себе место под солнцем. Не так ли? Вот только... По
крайней мере, для вас, лорд Бейкфилд, это может иметь особое значение. Меня зовут Симон Дюбоск, Дюбоск в одно слово, без всяких частиц, даже без намека на титул. Так уж вышло.
Он говорил без тени смущения, шутливым, беззаботным
тоном. Лорд Бейкфилд слушал его невозмутимо, с тем же любезным выражением лица. Симон рассмеялся.

[ 14 ]
ИЛ 4/2024

— Я все прекрасно понимаю и рад бы предложить вам более внушительное генеалогическое древо — с гербом, девизом
и дворянскими грамотами. Но увы, это невозможно. Хотя при
желании историю нашего рода можно проследить до XV века.
Да, лорд Бейкфилд, в 1452 году Матье Дюбоск, батрак на ферме в имении Бланмениль, неподалеку от Дьеппа, за кражу был
приговорен к пятидесяти ударам палкой. На протяжении последующих веков все мужчины рода Дюбоск возделывали землю. Та ферма, ферма “Дю Боск”, существует и по сей день, название ее происходит от слова “боске” — роща...
— Да-да, я знаю, — перебил его лорд Бейкфилд.
— Знаете? — переспросил юноша чуть растерянно.
По тону пожилого джентльмена Симон понял, что сейчас
услышит что-то крайне важное.
— Да, знаю, — кивнул лорд Бейкфилд. — Удивительное совпадение... В прошлом месяце я был проездом в Дьеппе и провел небольшие изыскания о своей семье, которая происходит
из Нормандии. Возможно, вы не знаете, что “Бейкфилд” — это
искаженное на английский лад имя “Баквиль”. А некий Баквиль значился среди соратников Вильгельма Завоевателя.
Знаком ли вам миленький городишко с таким названием в самом сердце Пеи-де-Ко? Так вот, существует указ XV века, составленный в Баквиле и утвержденный в Лондоне, согласно
которому граф Баквиль, барон д’Опгар и де Гурель, наделяет
своего вассала, владетеля Бланмениля, правом вершить суд на
ферме “Дю Боск”, той самой, где бедолага Матье был бит палками. Забавное совпадение, не правда ли, молодой человек?
Симона словно подстрелили на взлете. Невозможно было
представить себе более высокомерного ответа, данного в столь
учтивой и обходительной манере. Без лишних слов, под видом
коротенькой выдержки из родословной лорд Бейкфилд дал понять, что молодой Дюбоск значил для него едва ли больше, чем
батрак пятнадцатого века для могущественного английского
сеньора, сюзерена Бланмениля. Все титулы и подвиги Симона,
чемпиона мира, победителя Олимпиады, лауреата Французской академии, знаменитого спортсмена, не имели ровным счетом никакого значения, когда пэр Англии, с высоты своего положения, судил о претендентах на руку дочери. Все эти
достоинства заслуживали самое большее снисходительной вежливости и дружеского рукопожатия.
Это было столь очевидно, и натура старого джентльмена
со всеми его предрассудками, гордыней, суровостью и упрямством показала себя так явно, что Симон, не желая терпеть
унизительный отказ, заговорил слегка насмешливым и даже
дерзким тоном:

1. Бастард — прозвище Вильгельма Завоевателя (ок. 1027—1087), внебрачного и единственного сына герцога Нормандии Роберта II Великолепного
и Герлевы, дочери зажиточного горожанина из Фалеза. Титул правителя
Нормандии Вильгельм унаследовал в семилетнем возрасте и смог удержать
его благодаря поддержке соратников отца. (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 15 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

— Разумеется, лорд Бейкфилд, я не претендую на то, чтобы
стать вашим зятем вот так, в одночасье, ничем не заслужив такой великой чести. Я лишь хотел бы обговорить условия, которые необходимо выполнить Симону Дюбоску, потомку батрака, чтобы получить согласие на брак с представительницей
рода Бейкфилдов. Полагаю, что Бейкфилды, среди предков которых значится соратник Вильгельма Завоевателя, повелели
бы Симону Дюбоску что-нибудь завоевать... скажем, королевство... или совершить, по примеру Бастарда1, триумфальный поход на Англию. Это могло бы как-то поднять молодого человека в глазах потомков благородного рода, не так ли?
— Что-то в этом роде, юноша, — произнес в ответ старый
лорд, несколько озадаченный таким напором.
— Может быть, — продолжал Симон, — следует также проявить неимоверную доблесть, совершить некое деяние на
благо всего человечества? Сперва повторить подвиги Вильгельма Завоевателя, а затем Геракла или Дон Кихота... И после этого, быть может, мы придем наконец к согласию?
— Вполне возможно...
— И это все условия?
— Не совсем.
И лорд Бейкфилд, к которому вернулось его хладнокровие, добродушно пояснил:
— Я не могу связывать мисс Бейкфилд обязательствами
слишком надолго. Для ваших триумфальных свершений придется установить срок. Вы не сочтете меня излишне требовательным, месье Дюбоск, если я дам вам на все про все два месяца?
— Это даже слишком щедро с вашей стороны, лорд Бейкфилд, двадцати дней будет достаточно. Двадцать дней — это
все, что нужно, чтобы я смог проявить себя равным Вильгельму Завоевателю и посоперничать с Дон Кихотом! От всего
сердца благодарю вас, и до скорой встречи, лорд Бейкфилд.
Посчитав, что беседа со старым джентльменом прошла
вполне успешно и они обо всем договорились, Симон развернулся и направился к клубному павильону. Имя Изабель так
ни разу и не прозвучало за время разговора.
— Ну что, — поинтересовался Эдвард Ролстон, — вы попросили руки Изабель?

[ 16 ]
ИЛ 4/2024

— Почти.
— И какой же результат?
— Превосходный, Эдвард, превосходный. Нет ничего невозможного в том, чтобы достопочтенный лорд, который в
данный момент вон там отправляет маленький мячик в маленькую лунку, стал тестем Симона Дюбоска. Для этого всегото и нужно... ну... какое-то невероятное, грандиозное событие, которое перевернет мир.
— Но, Симон, подобные события крайне редки.
— Тогда, мой добрый Ролстон, пусть оно свершится по нашей с мисс Бейкфилд воле.
— Что вы имеете в виду?
Симон не ответил. Он заметил выходящую из павильона
Изабель.
Увидев его, девушка остановилась. Она стояла шагах в двадцати от него и улыбалась. Они смотрели друг на друга, и в их
взглядах было все, что два любящих существа на заре совместной жизни могут пообещать друг другу: счастье, нежность,
верность и преданность.

2. Рейс через Ла-Манш
На следующий день Симон Дюбоск узнал, что в море близ Сифорда, пристани в нескольких километрах от Ньюхейвена,
накануне около шести часов вечера затонул баркас с восемью
рыбаками. С берега видели водяной столб.
Поднявшись перед отплытием на палубу парохода, Симон
подошел к капитану, с которым был знаком еще в Дьеппе.
— Что вы об этом думаете, капитан? Еще одно крушение.
Вам не кажется, что это уже внушает некоторую тревогу?
— Увы, так и есть! — ответил капитан. — Пятнадцать человек отказываются плыть. Им страшно. Но все-таки это не более чем случайности.
— Случайности повторяются и теперь уже по всему ЛаМаншу.
— Месье Дюбоск, на Ла-Манше одновременно находятся,
наверное, несколько тысяч судов. Риск есть всегда, но, согласитесь, он невелик.
— Ночные рейсы прошли благополучно? — спросил Симон, думая о своем друге Эдварде.
— Да, в обе стороны, и наш пройдет спокойно. “Королева
Мария” — прекрасное судно, мы одолеем шестьдесят четыре
мили за каких-нибудь два часа. Отчалим и причалим, не сомневайтесь, месье Дюбоск.

[ 17 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

Уверенность капитана хотя и приободрила молодого человека, но не развеяла опасений, которые при обычных обстоятельствах вряд ли бы у него возникли. Он выбрал две каюты,
разделенные салоном, а затем, поскольку предстояло ждать
еще двадцать пять минут, отправился на морской вокзал.
Там царил переполох. Возле касс, в баре и в зале, где на
черную доску переписывались телеграфные сообщения, сновали встревоженные пассажиры. Люди обступали тех, кто
лучше осведомлен, гомонили, размахивали руками. Многие
пытались сдать билеты и требовали, чтобы им вернули
деньги.
— Да это же папаша Мезозой! — пробормотал Симон, узнав среди сидящих в баре своего старого школьного учителя.
Обычно, завидев его где-нибудь на улице в Дьеппе, молодой человек старался незаметно улизнуть, на этот же раз подошел и сел рядом с ним.
— Как поживаете, дорогой учитель?
— А, это ты, Дюбоск?
Напоминавший карикатуру на священника круглолицый
учитель с дряблыми щеками, которые свисали на фальшивый
воротничок сомнительной чистоты, носил порыжевший от
времени цилиндр, вместо галстука на шее у него висел шнурок, жилет и сюртук были в пятнах, а на выцветшем зеленом
пальто на вид еще более древнем, чем шляпа, не хватало трех
пуговиц из четырех.
Папаша Мезозой — только так его и звали ученики — четверть века преподавал естественные науки в коллеже в Дьеппе. Он был хорошим геологом, а прозвище свое получил благодаря тому, что, несмотря на преклонный возраст (ему было
под шестьдесят), много лет упорно изучал осадочные породы
побережья Нормандии, проводя исследования даже на морском дне. Еще год назад в сентябре Симон видел, как неукротимый Мезозой, грузный, заплывший жиром и разбитый ревматизмом, надев на себя тяжелый скафандр, совершил свое
сорок восьмое погружение близ Сен-Валери-ан-Ко. На всем
Ла-Манше, от Гавра до Дюнкерка, от Портсмута до Дувра не
осталось места, которое ускользнуло бы от его внимания.
— Вы возвращаетесь в Дьепп, дорогой учитель?
— Напротив, я только что оттуда. Переправился этой ночью, как только узнал о крушении английского баркаса... ну,
знаешь... между Сифордом и устьем Кукмера. Я уже начал расследование этим утром и поговорил с туристами, которые осматривали там остатки римского лагеря и были свидетелями
произошедшего.
— И что же? — живо спросил Симон.

[ 18 ]
ИЛ 4/2024

— В миле от берега они видели бурлящие пенные волны, которые очень быстро образовали колоссальную воронку. Из ее
жерла взметнулся столб воды, смешанной с песком и камнями, и
фейерверком обрушился вниз. Это было великолепное зрелище.
— А баркас?
— Баркас? — недоуменно переспросил Мезозой. Казалось,
эта деталь не имела для него значения. — Ах, баркас! Ну, он исчез.
Симон, помолчав, спросил:
— Дорогой учитель, скажите откровенно, как по-вашему, насколько опасно сейчас переправляться через пролив?
— Ты спятил? Это все равно что спрашивать, не нужно ли запираться в комнате на время грозы. Черт возьми, молния может ударить куда угодно, но вокруг много места. К тому же ты
отличный пловец! Случись что, прыгай за борт, да и все... Бояться нечего!
— А как вы, дорогой учитель, объясняете все эти несчастные
случаи?
— Очень просто. Для начала напомню тебе, что в 1912 году
на Сомме были толчки, настоящие землетрясения. Это во-первых. Во-вторых, эти толчки совпали с подземными колебаниями в районе Ла-Манша, которые прошли почти незамеченными, но привлекли мое внимание и стали отправной точкой
всех моих последних исследований. Одно из таких колебаний,
в котором я усматриваю предвестника нынешних смерчей,
произошло напротив Сен-Валери. И именно поэтому, помнится, однажды ты застал меня ныряющим в том самом месте. Из
этого всего следует...
— Что же?
Мезозой внезапно замолчал, а затем схватил молодого человека за руку и пылко продолжил:
— Скажи-ка, Дюбоск, ты читал мою брошюру о прибрежных скалах Ла-Манша? Наверняка нет. А если бы читал, то
знал бы, что сейчас сбывается то, что я описал в главе под названием: “Что случится в Ла-Манше в 2000 году”. Я все предсказал, слышишь! Не эту мелочь с крушениями и водяными
смерчами, а то, что они предвещают. Да, Дюбоск, произойдет нечто неслыханное, ошеломляющее и в то же время совершенно закономерное, а уж когда это случится... может, в
2000 году, может, в 3000Mм, а может, через неделю.
Учитель воодушевился. Капли пота блестели у него на лбу
и щеках, он вытащил из внутреннего кармана сюртука длинную узкую сафьяновую папку с замочком, всю потертую и залатанную, так что ее вид удивительно гармонировал с зеленоватым пальто и порыжевшей шляпой, и воскликнул:

[ 19 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

— Хочешь знать правду? Она здесь. Все мои наблюдения и
гипотезы в этой папке.
Пока он вставлял ключ в замочек, со стороны вокзала послышались крики. Столы буфета тут же опустели. Симон, забыв о Мезозое, помчался вместе с толпой в зал с доской для
телеграфных сообщений.
Пришли две телеграммы из Франции. В одной из них сообщалось о крушении каботажного судна “Пресвятая Дева”, которое еженедельно курсировало между Кале, Гавром и Шербуром, а также о том, что обрушился туннель под Ла-Маншем и,
к счастью, обошлось без жертв. В другой, которую переписывали на доску и тут же зачитывали вслух, говорилось: “Смотритель маяка Айли, расположенного недалеко от Дьеппа, рано
утром видел пять выбросов воды и песка, которые почти одновременно произошли в двух милях от берега и взволновали
море между Вёлем и Пурвилем”.
Послышались полные ужаса возгласы. Разрушен подводный туннель, пропали десять лет трудов и вложенные миллиарды... несомненно, это катастрофа. Но насколько страшнее
зловещие слова второй телеграммы! Вёль! Пурвиль! Дьепп!
Именно там пролегал путь судна, через два часа оно должно
было очутиться в тех местах, где наблюдались смерчи! В начале рейса Гастингс и Сифорд, в конце — Вёль, Пурвиль и Дьепп!
Толпа ринулась к билетным кассам, пассажиры осаждали
кабинеты начальника станции и его заместителей. Двести человек бросились к пароходу за своими тюками и чемоданами,
а затем в панике, сгибаясь под тяжестью багажа, штурмовали
отходящие поезда, будто дамбы, набережные и скалы не могли защитить их от ужасной катастрофы.
Симон вздрогнул. Ему тоже стало страшно. Что значит эта
загадочная цепь явлений, для которых, кажется, нет естественного объяснения? Что за невидимая сила вздымает волны
из неподвижных глубин моря? Почему все эти смерчи и водовороты возникают только на этой узкой полосе?
Суматоха нарастала. Симону особенно тяжело было видеть сцену, происходившую у него на глазах, поскольку участники ее говорили по-французски и он понимал каждое слово.
Это была семья: еще молодые родители и шестеро детей, самому младшему, спящему на руках у матери, было всего несколько месяцев. Жена в отчаянии умоляла мужа:
— Останемся, прошу тебя. Нас ничто не вынуждает...
— Нет, дорогая, ты же читала письмо моего компаньона.
Пойми, нет поводов для беспокойства.
— Умоляю! У меня предчувствие. Ты знаешь, оно меня никогда не обманывает.

[ 20 ]
ИЛ 4/2024

— Ты хочешь, чтобы я ехал один?
— Ох, конечно, нет!
Дальше Симон слушать не стал. Но он навсегда запомнил
и этот возглас любящей супруги, и горестный взгляд матери
на шестерых детей.
Симон ушел. Часы показывали половину двенадцатого, и
мисс Бейкфилд, вероятно, была уже в пути. Выйдя на набережную, он увидел выехавший из-за поворота автомобиль, а
внутри белокурую головку Изабель. Тут же все черные мысли
рассеялись. Симон ждал возлюбленную только через двадцать
минут, и хотя он не думал, что будет сильно страдать, но предполагал, что эти последние минуты будут довольно мучительными. Вдруг Изабель не сдержит обещание? Или возникнут
непредвиденные препятствия? Но вот она уже здесь.
Накануне влюбленные решили из осторожности не подходить друг к другу, пока не поднимутся на борт, но стоило Симону увидеть Изабель, как он поспешил ей навстречу. Она была закутана в серое пальто и держала в руках перетянутый ремнем
плед, а саквояж передала подошедшему помочь ей матросу.
— Простите меня, Изабель, — сказал Симон, — но дело настолько серьезно, что я должен спросить ваше мнение. Поступают сообщения о череде катастроф как раз там, где проходит наш путь.
Изабель ничуть не встревожилась.
— Ваш спокойный тон, Симон, не вяжется с вашими словами.
— Я так счастлив! — прошептал он.
Они стояли, не в силах оторвать друг от друга глаз.
— Что бы вы сделали, если были бы один? — спросила девушка.
Симон замешкался, и тогда она ответила сама:
— Вы бы поехали. И я тоже.
Изабель ступила на трап.
Полчаса спустя “Королева Мария” уже покидала порт
Ньюхейвена. И тут Симон, которому никогда, даже в самые
критические минуты, не изменяло самообладание, почувствовал, что у него задрожали колени, а на глаза навернулись
слезы. Испытание счастьем оказалось слишком сильным.
Симон никогда раньше не любил. Он терпеливо, не торопя события, дожидался любви и не считал нужным готовиться к ней, умножая интрижки, которые способны лишь притупить остроту чувств.
Любовь, говорил он, должна быть частью жизни, а не ее
придатком. Это не цель, а главная пружина всего, что мы делаем, лучший из всех жизненных принципов.

[ 21 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

С первой встречи он был ослеплен красотой мисс Бейкфилд и вскоре понял, что отныне все другие женщины перестали для него существовать. Девушку влекло к Симону то же
непреодолимое глубокое чувство. Изабель выросла на юге
Франции и говорила на французском языке, как на родном,
поэтому между ними не возникало чувство неловкости, неизбежное между людьми разных культур. Общего у них было намного больше, чем различий.
Удивительно, но за четыре месяца, пока их любовь крепла,
словно молодое деревце, на котором распускаются все новые
прекрасные цветы, они не вели долгих любовных бесед, не расспрашивали друг друга, не пытались заглянуть друг другу в душу.
О себе каждый говорил мало и редко, оба предпочитали, чтобы
все неизвестное постепенно открылось само собой.
Симон знал только, что Изабель не была счастлива. В пятнадцать лет она потеряла любимую мать, а отец, скупой на ласку и заботы, утешить ее не смог. Кроме того, лорд Бейкфилд
очень скоро снова женился — на герцогине Фолконбридж,
надменной, тщеславной и деспотичной. Почти все время она
проводила на своей вилле в Каннах или в замке Баттл близ
Гастингса, но находила возможность всячески, в разговорах
или письмах, находясь рядом или вдали, докучать мужу и падчерице, которую изводила болезненной ревностью.
Вполне естественно, что Изабель и Симон полюбили друг
друга, а, столкнувшись с непреклонной волей лорда Бейкфилда и ненавистью его жены, пришли к единственно возможному решению — уехать. Это было предложено без громких
фраз и принято без терзаний и сомнений. Молодые люди сами сделали выбор. Им казалось, что все очень просто. Честно
решив продлить помолвку до того времени, когда все препятствия будут устранены, они шли навстречу будущему, словно
в приветливый светлый край.
Когда пароход вышел в открытое море, подул ветер, поднялось легкое волнение. На западе собирались облака, но
они были далеко, это внушало уверенность, что плавание будет спокойным, а погода солнечной. Волны разбивались о
борт, и, казалось, никакая сила не могла сбить судно с заданного курса.
Изабель и Симон сидели на кормовой палубе.
Изабель сняла пальто и осталась в легкой батистовой блузке. Она сидела с непокрытой головой, подставляя ветру руки
и плечи. В лучах солнца волосы ее отливали чистым золотом.
Серьезная и задумчивая, она была воплощением молодости и
счастья. Симон не мог налюбоваться ею.
— Вы ни о чем не жалеете, Изабель? — тихо спросил он.

[ 22 ]
ИЛ 4/2024

— Ни о чем.
— И вам не страшно?
— Как мне может быть страшно рядом с вами? Нам ничто
не угрожает.
Симон указал рукой на море.
— Возможно, опасность там.
— О нет.
Симон рассказал Изабель о своем разговоре с лордом
Бейкфилдом и трех условиях, на которых они сошлись. Это
позабавило ее, и она спросила:
— Могу я также поставить вам условие?
— Какое же, Изабель?
— Верность, — ответила она серьезно. — Абсолютная верность. Никаких послаблений. Я ничего не прощу.
Симон поцеловал ее руку.
— Не бывает любви без верности. А я люблю вас.
Вокруг них было мало людей — панике поддались в основном пассажиры первого класса. Но и оставшиеся, все, кроме
влюбленных, так или иначе выдавали свою тревогу. Справа
стояли трое пасторов, два пожилых и один помоложе. Они
держались безмятежно, словно герои, певшие псалмы, пока
тонул “Титаник”. Однако их руки были молитвенно сложены.
Рядом с ними была та французская пара, чей горестный разговор подслушал Симон Дюбоск. Отец и мать, прижавшись
друг к другу, лихорадочно всматривались в горизонт. Четыре
старших мальчика, краснощекие, пышущие здоровьем, постоянно отлучались и приносили какие-нибудь новости. Маленькая девочка сидела у ног родителей и молча плакала.
Мать кормила шестого ребенка, который время от времени
поглядывал на Изабель и улыбался.
Ветер свежел. Симон наклонился и спросил свою спутницу:
— Вам не холодно, Изабель?
— Нет... я привыкла.
— Вы оставили багаж внизу, но взяли с собой плед. Почему
вы его не развернете?
Действительно, плед лежал, перехваченный ремнем, и девушка даже пристегнула его кожаным шнуром к железной
ножке палубной скамейки.
— В моем саквояже нет ничего ценного, — сказала она.
— Полагаю, что и в пледе тоже?
— Напротив.
— Неужели! Что же там?
— Миниатюра, которой очень дорожила моя покойная матушка. Это портрет ее бабушки, казненной при короле Георге.
— Эта миниатюра дорога вам лишь как память?

[ 23 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

— Не только, она окаймлена лучшими мамиными жемчужинами, и поэтому сегодня бесценна. Мама предвидела, что
дела могут обернуться по-разному, и подарила мне целое личное состояние.
Симон рассмеялся:
— Хороший же у вас сейф...
— Да, пожалуй! — Изабель тоже засмеялась. — Миниатюра
спрятана в середине этого пледа, между ремнями, где никто
не додумается ее искать. Что поделаешь? Я становлюсь суеверной, когда речь заходит об этом украшении. Оно для меня
как талисман.
Молодые люди надолго замолчали. Береговая линия исчезла. Волны становились сильнее, и “Королеву Марию” немного качало. Они обогнали белоснежную прогулочную яхту.
— Это “Кастор” графа Боже, — крикнул один из мальчиков. — Он направляется в Дьепп.
Два господина со своими дамами обедали под тентом. Изабель опустила голову, чтобы ее не заметили.
Этот невольный жест был ей неприятен, и через мгновение она сказала (все слова, которыми влюбленные обменялись в те минуты, навсегда остались в их памяти):
— Симон, вы уверены, что я имела право уехать?
Он удивился:
— Разве мы не любим друг друга?
— Конечно, любим, — прошептала девушка. — К тому же я
жила с женщиной, которой доставляло особую радость оскорблять память моей матери...
Изабель замолчала. Симон накрыл ее руку своей, и это
нежное прикосновение приободрило девушку.
Четверо мальчиков прибежали с известием:
— Вдали появилось судно той же компании, которое отплыло из Дьеппа в то же время, что и мы из Ньюхейвена. Оно
называется “Пеи-де-Ко”. Мы встретимся через четверть часа.
Видишь, мама, опасности нет.
— Да, но что будет дальше, когда мы подойдем к Дьеппу...
— С чего ты взяла? — возразил муж. — Встречное судно ни
о чем особенном не сообщило. Эти необъяснимые явления
могут переместиться, отступить...
Женщина ничего не ответила. На ее лице застыло отчаяние. Девочка у ее ног все так же молча плакала.
Мимо прошел капитан и поздоровался с Симоном.
Прошло еще несколько минут.
Симон нашептывал Изабель нежные слова, которые она
не очень отчетливо слышала. Непрекращающийся плач девочки тревожил ее.

[ 24 ]
ИЛ 4/2024

Но вскоре налетел ветер и море забурлило. В этом не было ничего удивительного — чем сильнее ветер, тем выше волны. Но почему море волновалось только в определенном месте, именно там, где им предстояло плыть?
Супруги-французы вскочили, остальные пассажиры подбежали к бортам. Капитан поднялся на ют.
Все произошло стремительно и неожиданно.
Не успели Изабель и Симон, увлеченные друг другом, понять, что случилось, как судно потряс многоголосый вопль,
душераздирающие крики раздавались отовсюду: справа и слева, с носа, с кормы и даже изнутри, из кают, как будто все
только и ждали чего-то ужасного и с самого отплытия высматривали зловещие признаки.
Жуткое зрелище! В трехстах метрах впереди, прямо по
курсу судна, взметнулся чудовищный смерч и выбросил в небо
куски породы, потоки лавы и струи воды, которые обрушились вниз в грохочущие волны и открывшуюся бездну. Штормовой ветер, словно раненый зверь, ревел над разворачивающимся хаосом.
Над застывшей толпой воцарилась тишина, та мертвая тишина, которая предваряет катастрофы. А потом громовой
треск разорвал пространство. Стоя на посту и стараясь перекрыть грохот, капитан отдавал приказы.
На мгновение мелькнула надежда на спасение. Казалось,
судно прилагает такие усилия, что сможет по касательной выскользнуть из адского круговорота, в который его затягивало.
Но нет! Воронка становилась все шире. Одну из труб разбила
каменная глыба.
И снова безумные крики, бестолковая беготня и драки за
спасательные шлюпки...
Симон не колебался ни секунды. Изабель хорошо умела
плавать. Пришло время испытать судьбу.
— Идемте, — сказал он и приобнял стоящую перед ним девушку, — ну же, пойдем.
Она инстинктивно воспротивилась, и Симон настойчивее
повлек ее за собой.
Девушка умоляюще посмотрела на него:
— Это ужасно... эти дети... девочка плачет... Мы не можем
им помочь?
— Идем, — твердо сказал молодой человек.
Изабель все еще не решалась. Тогда Симон обхватил ее лицо и поцеловал в губы.
— Пойдем, любимая, пойдем.
Девушка уступила. Симон взял ее на руки и шагнул через
борт.

— Ничего не бойся. Положись на меня.
— Я не боюсь, — ответила Изабель. — С тобой мне ничего
не страшно.
И они бросились в воду.

[ 25 ]
ИЛ 4/2024

Через двадцать минут их подобрала прогулочная яхта “Кастор”.
Что же до шедшего из Дьеппа “Пеи-де-Ко”, его экипаж и пассажиры, как позже установило следствие, под дулом револьвера
вынудили капитана изменить курс. Зрелище гигантского смерча, судна, взмывшего над волнами, поднявшегося на дыбы, а затем рухнувшего в разверстую, словно пасть, воронку, и бушующего моря, которое, казалось, сначала расступилось под
напором какой-то неистовой силы, а потом закрутилось в безумный вихрь, всех так перепугало, что некоторые женщины лишились чувств, а мужчины наставили на капитана револьверы.
“Кастор” тоже собирался было уплыть, но граф Боже разглядел в бинокль Симона, размахивающего белым платком,
и, несмотря на отчаянные протесты друзей, приказал матросам направить яхту к нему, по возможности держась подальше от опасного места.
Море между тем успокаивалось. Извержение длилось не
больше минуты, и казалось, что чудовище мирно отдыхает,
насытившись наконец своей добычей, словно дикий зверь после охоты. Ветер прекратился. От огромной воронки остались лишь мелкие водовороты, которые сталкивались друг с
другом, пока не исчезли окончательно. Море больше не волновалось и не пенилось. Водяная гладь казалась безобидной и
лишь слегка подернулась рябью, укрывая собой, словно саваном, затонувшее судно и пятьсот загубленных жизней.
Стихия утихомирилась, и спасти Изабель и Симона не составило большого труда. Они могли бы продержаться в воде
еще несколько часов, когда их подобрали. На яхте их проводили в каюты и дали сухую одежду. Изабель сохраняла присутствие духа. Яхта легла на свой курс. Всем не терпелось скорее
покинуть проклятое место, ведь внезапный штиль пугал не
меньше, чем буря.
До французского берега доплыли без происшествий. Угрожающее затишье всех тяготило. Переодевшись, Симон
Дюбоск присоединился к графу и его друзьям. Не зная, как
объяснить присутствие мисс Бейкфилд, он сказал, что они
были знакомы и случайно встретились на судне, а в момент
катастрофы находились вместе.

Морис Леблан. Грандиозное событие

3. Прощайте, Симон !

[ 26 ]
ИЛ 4/2024

Впрочем, никто его и не расспрашивал. Все с тревогой думали лишь о случившемся и страшились того, что еще произойдет. Что-то явно назревало. Казалось, рядом блуждает невидимый, коварный, замышляющий новые злодеяния враг.
К каюте Изабель Симон подходил дважды. Дверь была заперта, и оттуда не доносилось ни звука. Симон понимал, что Изабель, хоть и успела отдохнуть и отвлечься, должно быть, до сих
пор не оправилась от ужаса. Его и самого неотступно преследовали чудовищные видения, казавшиеся скорее ночным кошмаром, чем явью. Неужели нет больше в живых ни пасторов с суровыми лицами, ни четырех мальчишек, таких счастливых и
веселых, ни их родителей, ни плачущей девчушки, ни младенца,
который улыбался Изабель, ни капитана и вообще никого?
К четырем часам небо затянулось тяжелыми черными тучами. Со стороны Атлантики дул яростный ветер, а в узком
Ла-Манше его разрушительная мощь смешивалась с силами
загадочными, восходящими из глубины моря. Горизонт заволокло черной мглой.
Приближались к Дьеппу. Граф и Симон Дюбоск смотрели в
подзорные трубы и вдруг вскрикнули, пораженные увиденным.
Вдоль широкого берега, похожие на высокую крепостную стену, тянулись кирпичные и каменные постройки. Крыша и верхний этаж двух самых высоких — отелей “Империал” и “Астория” — были разрушены. Приглядевшись, они увидели, что и
другие дома покосились, накренились, потрескались и наполовину обрушились.
Вдруг одно из них полыхнуло огнем. Вмиг начался пожар.
На берег с разных сторон высыпали люди. Они стекались
со всех улиц и с безумными воплями бежали к морю.
— Видимо, произошло землетрясение, — пробормотал
граф, — толчок мощной силы, который и вызвал смерч, потопивший “Королеву Марию”.
Приблизившись, они увидели, что от береговых построек и
причалов почти ничего не осталось, — вероятно, их смыло волной. Все было покрыто илом, повсюду валялись обломки.
Не было больше ни причала, ни маяка, волнорез разрушен, а лодки унесло в открытое море.
По радио передали о крушении “Королевы Марии”, и это
только усилило панику.
Люди предпочитали оставаться на берегу — никто не решался искать спасения в море. Семьи пассажиров в бессмысленном и безнадежном ожидании сгрудились на набережной
и обломках причала.
В этой суматохе никто не заметил прибытия яхты. Люди
были поглощены своим горем. В толпе лихорадочно шныря-

[ 27 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

ли несколько журналистов, а портовое начальство ограничилось беглым опросом Симона и графа. Симон всячески старался уклониться от ответов. Освободившись, он проводил
мисс Бейкфилд в отель неподалеку и, как только она устроилась, попросил у нее разрешения отлучиться ненадолго, чтобы навести кое-какие справки. Он думал, что отец его в Дьеппе, и тревожился за него.
Дом Дюбосков находился за первым поворотом налево,
там, где дорога поднималась вверх по склону. Скрытый в гуще деревьев, увитый растениями, с террасами в итальянском
стиле, он стоял высоко над городом и морем. Симон с облегчением вздохнул, узнав, что отец задержался в Париже и в
Дьепп приедет только завтра. Впрочем, в этой части города
люди ощутили лишь слабое колебание почвы.
Симон вернулся в отель к мисс Бейкфилд. Но Изабель, желая отдохнуть, заперлась в своей комнате и попросила передать, что до вечера хотела бы побыть одна. Это удивило Симона, но истинный смысл ее слов тогда ускользнул от него.
Он зашел к своему другу Эдварду, но, не застав того дома, пошел к себе, поужинал и решил пройтись по городу.
Разрушения были не такими серьезными, как показалось
вначале. Первое дьеппское землетрясение свелось к двум слабым толчкам, за которым сорок секунд спустя последовал еще
один более сильный, сопровождавшийся чудовищным грохотом и взрывами. Вот, собственно, и все. Обошлось даже без
жертв. А обрушившаяся на берег волна, хоть о ней и говорили
как о цунами, на самом деле оказалась не такой большой и не
такой мощной. Однако очевидцы, с которыми удалось поговорить Симону, за эти короткие секунды испытали такой ужас,
что и через несколько часов не могли прийти в себя. Одни бежали куда глаза глядят, другие — и таких было большинство —
пребывали в состоянии полного оцепенения, не отвечали на
вопросы или отвечали совсем бессвязно.
И правда, в этих спокойных краях, где рельеф многие века оставался неизменным и всякая мысль о вулканической активности представлялась невероятной, подобное происшествие казалось ошеломительным, нелогичным, ненормальным,
оно противоречило законам природы и нарушало право на
безопасность, которая дана нам свыше.
Симон уже сутки наблюдал всеобщее смятение. Он помнил недосказанные пророчества Мезозоя, собственными глазами видел, как “Королеву Марию” засосало в гигантскую воронку, и теперь думал об одном.
Что происходит? Что еще произойдет? Откуда и от кого
ждать нападения в следующий раз?

[ 28 ]
ИЛ 4/2024

Он бы уехал из Дьеппа нынче же ночью или на другое утро, но такой поспешный отъезд напоминал дезертирство,
особенно сейчас, когда должен был вернуться отец и когда
все говорило о неизбежности последней битвы.
“Изабель даст мне совет, — говорил он себе. — Мы вместе
решим, что делать”.
Между тем стемнело. В девять часов Симон вернулся в
отель и попросил предупредить мисс Бейкфилд о своем визите. Однако ему сообщили, что час назад Изабель покинула
отель, а ему оставила письмо на стойке у портье. Новость эта
ошарашила его. Растерянный, он пытался выяснить какие-то
подробности. Но никто ничего не знал. Только один посыльный сказал, что она ушла в сопровождении матроса, который
ждал ее на улице.
Взяв письмо, Симон вышел из отеля, хотел зайти в кафе и
прочесть его там, но не утерпел, вскрыл его прямо на улице и
под фонарем прочел следующее:
Симон, пишу Вам в полной уверенности, что Вы поймете меня, и даже если сначала слова мои причинят Вам боль, не затаите обиду и не станете отчаиваться.
Мы заблуждались, Симон. Да, мы искренне и крепко любим
друг друга. Да, любовь эта заполняет все наши мысли и составляет смысл нашей жизни, но она не должна стать единственным
законом и руководством к действию. Вот так взять и уехать, как
это сделали мы, дозволительно только тем, кому судьба отказывает в малейших радостях, разрушает все мечты; тем, для кого
неповиновение и побег — единственный выход, а иначе смерть.
Разве мы можем сказать это про себя, Симон? Что мы сделали,
чтобы заслужить счастье? Через какие испытания мы прошли?
Какие усилия приложили? Сколько слез мы пролили?
Я много думала, Симон. Думала о тех несчастных, кого уже
нет в живых — от одной мысли о них я вся дрожу; о нас с Вами,
о маме, которая умерла на моих глазах. Помните, я рассказывала Вам о ней и о том, что перед смертью она подарила мне свои
украшения. Они пропали, и это так удручает меня!
Симон, я не хочу считать эту потерю и тем более все печальные события этого ужасного дня неким знаком свыше. Но хочу,
чтобы отныне мы иначе смотрели на жизнь и все выпавшие на
нашу долю препятствия преодолевали мужественно и с достоинством. То, что мы — Вы и я — спаслись, а все остальные погибли, запрещает нам любую слабость, ложь, малодушие — словом,
наши помыслы должны быть кристально чистыми.
Вы должны завоевать меня, Симон. Я же своим упорством и
верой постараюсь заслужить право на Вашу любовь. А если мы

Несколько секунд Симон пребывал в полной растерянности.
Как и предположила мисс Бейкфилд, слова ее больно его ранили. Мысли разбегались, и ему никак не удавалось их собрать. Понял ли он побуждения Изабель, согласился ли с ними? — этих вопросов он себе не задавал. Но страдал, как никогда прежде.
Вдруг в голове его вспыхнула догадка. Ну конечно же! Изабель решила подчиниться отцу и вернуться к нему, пока о ее
побеге не узнали. Но как ей это удастся сделать? И тут Симон
вспомнил, что отель она покинула самым необычным образом,
неожиданно, пешком в сопровождении матроса, который нес
ее чемодан. Причал, от которого отходили пассажирские судна по маршруту Дьепп — Ньюхейвен, был неподалеку от отеля.
Ближайший ночной рейс — через час или два.
— Неужели... — пробормотал он, с ужасом вспоминая о беснующемся море и крушении “Королевы Марии”.
Симон бросился к причалу. Несмотря на запрет Изабель,
ему хотелось ее увидеть и, даже если она и противилась его
любви, отговорить ее от опасной поездки.
Он вышел на набережную и тут же увидел за морским вокзалом трубы парохода. Изабель, конечно же, была там, в одной из кают. Вокруг толпились люди, громоздились чемоданы. Симон направился к трапу, но его остановил служащий
пароходства:
— Билета у меня нет, — сказал Симон. — Я ищу одну даму,
она уже на борту, отправляется ночным рейсом.
— Пассажиров на борту нет, — ответил контролер.
— Нет? Почему?
— Рейс отменяется. Из Парижа распорядились приостановить всю навигацию.
— Ах вот как! — обрадовался Симон. — Приостановить!
— Да, по крайней мере, все рейсы нашей компании отменены.
— А есть другие?
— Позвольте, наша компания отвечает только за свои суда.
Если другие решаются выйти в море, это их дело. Помешать
мы им не можем.
— Полагаю, — проговорил Симон с нарастающим волнением в голосе, — что после случившегося желающих нет?
— Отчего же? Одно судно нашлось — отплыло час назад.

[ 29 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

будем достойны друг друга, значит, добьемся своего. И нам не
придется стыдиться заслуженного счастья.
Не ищите встречи со мной, прошу Вас!
Ваша невеста
Изабель.

[ 30 ]
ИЛ 4/2024

— Час назад? Вы его видели?
— Да, один англичанин на прогулочной яхте.
И тут Симона осенило.
— Не Эдвард ли Ролстон, случайно? — прокричал Симон.
— Как вы сказали? Ролстон? Да, точно! Он только что снарядил свое судно и отплыл.
Симону вдруг открылась вся правда. Задержавшийся в
Дьеппе Эдвард случайно узнал о приезде мисс Бейкфилд, зашел к ней и по ее просьбе устроил отъезд. Да и кто, кроме него, мог подрядить матросов пойти за хорошую плату на столь
опасное предприятие?
Поступок Эдварда доказывал его преданность и смелость,
поэтому Симон тотчас же обуздал страх. Он перестал тревожиться и решил, без всякой обиды, довериться другу.
На город наползали тучи. Они плыли совсем низко и были, что называется, чернее самой ночи.
Симон вернулся на набережную и оперся о балюстраду. Вдалеке пенились и накатывали на песок тяжелые волны, со
страшным грохотом разбиваясь о скалы. Обещанная буря все
не начиналась. Казалось, она собиралась с силами, чтобы грянуть во всю мощь.
“Изабель успеет доплыть прежде, чем разразится буря”, —
подумал Симон.
Теперь он был спокоен и верил, что ничего дурного не
случится. Симон согласился с решением Изабель и больше не
терзался из-за разлуки.
Итак, пришло время действовать.
Теперь он наконец осознал единственную цель, к которой
стремился всю жизнь: завоевать любимую женщину и ради
нее добиться достойного положения. Достаточно накопил он
сил и знаний. Теперь пора расходовать эти запасы, щедро
тратить, как обладатель несметных сокровищ раздает их,
зная, что они неисчерпаемы.
— Да, пришло время действовать, — повторил Симон. —
Если я чего-то стою, если я не зря готовился и копил силы,
пора это доказать.
Симон высоко поднял голову, расправил плечи и уверенно зашагал, каблуки его гулко стучали по мостовой. Свирепствовал ветер. Яростно хлестал дождь. Но для такого, как Симон Дюбоск, то были мелкие помехи. Привыкший всегда, в
любое время года, одеваться легко, он не боялся непогоды.
Не чувствовал он и усталости, даже на исходе тяжелого дня.
Симон знал, что неуязвим для обычных немощей. Бесконечно выносливые, натренированные мускулы способны были выдержать самый мощный натиск. Острое зрение, тонкое обоня-

ние и слух чутко воспринимали все импульсы внешнего мира.
Ни малейшего изъяна в организме. Стальные нервы. Несгибаемая воля. Готовность ринуться в бой при первой же тревоге.
Обостренная, но контролируемая разумом чувствительность.
Живой ум. Ясная логика. Симон Дюбоск был во всеоружии. И
как атлет в наилучшей форме, жаждал выйти на арену и совершить нечто невероятное. Что ж, события складывались так,
что он мог проявить свою доблесть. Каким образом? Он пока не
знал. Когда? И этого не мог сказать. Но предчувствовал, что перед ним вот-вот откроются все пути.
Полный надежд, он весь последующий час пребывал в приподнятом настроении. Вдруг огромная волна захлестнула берег и хлынул дождь. Началась буря, а Изабель была еще в море.
Симон передернул плечами, стараясь отогнать беспокойные мысли. Не за тем они спаслись после крушения “Королевы
Марии”, чтобы потом один из них поплатился за эту неслыханную милость. Что бы ни случилось, Изабель доберется до берега. Судьба защитит влюбленных.
Под потоками дождя Симон добрался до виллы Дюбосков.
Какая-то неимоверная сила поддерживала его. Он с гордостью
думал о своей бесстрашной невесте, которая не побоялась ринуться в пугающую ночь.

[ 31 ]
ИЛ 4/2024

Страшные бедствия последующих пяти дней навсегда останутся в памяти потомков. Шквальные ветры, грозы, наводнения,
разливы рек, штормы на море — стихия обрушилась на все побережье Ла-Манша с невообразимой, ужасающей силой. Самый
мощный удар пришелся на Фекан, Дьепп и Ле-Трепор.
С точки зрения ученых, никакой связи между чередой
бурь и грандиозным событием 4 июня, которым завершились
те пять дней, не существовало. Просто удивительное совпадение. Однако вряд ли кто-нибудь поверил, что эти эпизоды не
были частью одного явления.
В Дьеппе и его окрестностях, то есть в эпицентре первых
сейсмических толчков, творился настоящий ад. Эта точка на
карте стала местом, где сошлись смертоносные силы, которые
громят, взрывают, опустошают все вокруг и лишают жизни.
Смерчи, водовороты, вышедшие из берегов реки, вырванные
с корнем деревья, обрушающиеся скалы и стены домов, сорвавшиеся церковные колокола, падающие фабричные трубы,
всевозможные обломки, поднятые в воздух шквальным ветром — все это множило число жертв.

Морис Леблан. Грандиозное событие

4. Катаклизм

[ 32 ]
ИЛ 4/2024

В первый день страшная утрата постигла двадцать семей,
во второй — уже сорок. Узнаем ли мы когда-нибудь точное
число жертв того сильнейшего землетрясения — предвестника грандиозного события 4 июня?
Как это бывает во времена тяжелых испытаний, когда каждый беспокоится только за себя и своих близких, Симон представлял масштаб катастрофы лишь по происходящему вокруг
него и вряд ли мог осознать полную картину бедствий. Телеграмма, полученная от Изабель, успокоила его, и он просматривал газеты, только чтобы убедиться: никто не догадался, что они
с мисс Бейкфилд бежали вместе.
Статьи, в которых журналисты в подробностях описывали
крушение “Королевы Марии”, восхищались храбростью и мужеством Симона и Изабель и приводили научные объяснения землетрясениям на Ла-Манше, ему совершенно некогда было читать.
Он неотлучно находился рядом со своим отцом, к которому
был глубоко привязан. Симон поведал ему о своей тайной любви, рассказал обо всем, что произошло с ним накануне, и о своих дальнейших планах. Вдвоем они предпринимали вылазки в
город и окрестности — промокшие до нитки, почти ничего не
видя перед собой, бродили под проливным дождем, то и дело
уворачиваясь от летящих на них обломков черепицы или шифера. Порывы ветра едва не сбивали с ног. На дорогах, словно скошенные колосья пшеницы, валялись поверженные деревья и телеграфные столбы. В ураганном вихре с легкостью опавших
листьев кружились клочья соломы, поленья, обломки изгородей. Казалось, что природа, охваченная страстью к разрушению
и истреблению, ведет беспощадную войну сама с собой.
Гигантские волны с оглушительным грохотом одна за другой накатывали на берег. Сообщение между Францией и Англией было полностью разорвано. Экипажи больших пассажирских судов, направлявшихся из Америки и Германии, получали
радиограммы с предупреждением об опасности, и ни одно из
них не осмеливалось войти в эти дьявольские воды.
Во вторник, 3 июня, за день до катаклизма, наступило затишье. Природа готовилась к решающей атаке. Дюбоск-старший,
совершенно обессилевший, лег после обеда и не выходил из
своей спальни. Симон тоже рухнул на кровать одетым и проспал до вечера. В девять часов всех разбудил сильный толчок.
Молодой человек подумал, что это порыв ветра с силой
распахнул окно в его комнате. Второй, более мощный удар
выбил дверь, и Симон почувствовал, как пол под ним зашатался, а стены спальни заходили ходуном.
Он быстро спустился вниз, выбежал в сад и обнаружил там
отца со слугами. Все пребывали в панике, бормотали что-то

[ 33 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

бессвязное. Одни хотели куда-то бежать, другие бросились на
колени прямо на землю. Так продолжалось какое-то время,
но хлынувший ливень с градом заставил всех вернуться в дом.
В десять вечера сели за стол, Дюбоск-старший подавленно
молчал. Слуги были бледны и дрожали от страха. Симон и сам
до конца не оправился, после того как почувствовал, что земля буквально уходит из-под ног.
В десять часов пятьдесят минут все ощутили новые толчки. Они были не сильными, но частыми, похожими на колокольный перезвон. Фаянсовые тарелки слетели со стен на
пол, маятник часов внезапно остановился.
Все снова высыпали на улицу. Хлестал косой дождь, людям пришлось прятаться под крытым соломой навесом.
Через полчаса толчки возобновились и уже не прекращались. Они накатывали волнами из глубин земли, то усиливаясь, то слабея, словно судороги лихорадочного озноба, сотрясающие тело больного.
Это становилось настоящей пыткой. Кое-кто из слуг рыдал. Дюбоск-старший обхватил сына за шею и, обезумев от
страха, бормотал что-то бессвязное. Да и сам Симон уже не в
силах был выносить этот ужас: тряска не прекращалась, земля
под ногами шаталась. Ему казалось, что мир развалился на куски и все, что он видит и слышит, — какая-то дикая фантасмагория, а его мозг фиксирует нереальность происходящего.
Со стороны города слышались крики толпы. Мимо них, по
дороге, ведущей к возвышенности, бежали люди. Церковный
колокол разносил по округе зловещий звук набата. Городские
часы пробили полночь.
— Скорее! Надо спасаться! — вскричал месье Дюбоск.
— Отец, постой, это бессмысленно. Нам здесь ничего не
угрожает!
Но всех уже охватила паника. Каждый действовал, как в
наваждении, машинально, будто сломавшаяся механическая
кукла. Слуги вернулись в дом и растерянно оглядывали жилище, которое вот-вот покинут. Симону казалось, что он бредит. На его глазах один из слуг принялся складывать в холщовую дорожную сумку позолоченные канделябры и коробки со
столовым серебром, за которые он отвечал в хозяйстве. Другой набивал карманы хлебом и печеньем.
Сам он, по какому-то наитию, прошел в небольшую гардеробную комнату на первом этаже, надел кожаную куртку и
сменил обувь на тяжелые охотничьи ботинки. Отец окликнул
его:
— Вот, возьми мой бумажник, там деньги, много денег...
пусть лучше будут у тебя...

[ 34 ]
ИЛ 4/2024

В эту секунду во всем доме погас свет и вдалеке раздался
какой-то странный раскат грома, совершенно непохожий на
тот, что обычно сопровождает вспышку молнии. Послышался еще удар, меньшей силы, под землей что-то клокотало, все
сильнее и сильнее. Наконец, один за другим грянули несколько взрывов, более мощных, чем выстрелы из пушки.
Все выскочили из дома и кинулись к дороге. Но не успели
они добежать до ограды сада, как разразилась та страшная катастрофа, которую возвещали все предшествующие природные
явления. Земля под ними вздыбилась, потом прогнулась, а затем снова вздыбилась, словно бьющийся в конвульсиях зверь.
Симона и его отца сперва бросило друг на друга, потом с силой тряхнуло и отшвырнуло в разные стороны. Вокруг все рушилось, грохотало, погружалось в хаос. Казалось, ночь стала
вдвое чернее обычного. Вдруг уже совсем рядом послышался
шум, треск, и откуда-то из самых земных недр раздались крики.
Симон бросился к отцу и схватил его за руку с криком:
— Стой! Стой!
В шаге перед ними разверзлась огромная пропасть, оттуда
доносились вопли слуг, которые только что были рядом.
Еще три подземных толчка...
Через мгновение Симон почувствовал, как отец, вцепившись в его руку, с невероятной силой тянет его за собой. Они
вдвоем ощупью, как слепые, пробирались через завалы, образовавшиеся из-за землетрясения.
Дюбоск-старший решил, что нужно подниматься на КодКот — там, на самой высокой точке берега, на открытом плато,
они будут в безопасности. По дороге туда они встретили толпу
перепуганных людей, от которых узнали, что холм обрушился
и многие погибли. Теперь оставался только один путь — низом,
вдоль моря. Дюбоск с сыном пошли вместе с другими в сторону Пурвиля, городка в трех километрах от Дьеппа. Дойдя до
места, они увидели такую картину: жители толпились на эспланаде пляжа или укрывались от дождя под опрокинутыми кабинками для переодевания, которые ураган раскидал по берегу. Некоторые спустились по гальке к морю, отступившему на
отливе далеко к горизонту, и, преодолев полосу песка, добрались до твердой каменистой поверхности, как будто только
там можно было избежать опасности. В неясном свете луны,
пробивавшемся сквозь завесу облаков, эти люди походили на
блуждающих призраков.
— Пойдем и мы туда, Симон, — позвал месье Дюбоск.
Но молодой человек остановил его:
— Тут вполне спокойно, отец. И вообще, кажется, все стихает. Отдохни!

[ 35 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

— Ну хорошо... если ты так хочешь, — ответил Дюбоскстарший. Он вконец обессилел. — А потом нам непременно
нужно будет вернуться в Дьепп. Я должен убедиться, что мои
суда не слишком пострадали.
Начинался ураган с ливнем.
— Побудь здесь и никуда не уходи, — сказал Симон, — я заметил недалеко отсюда пляжную кабинку. Пойду посмотрю.
В кабинке, привязанной к опоре эспланады, уже укрывались
трое. Тут появились еще люди, которые тоже стали претендовать на это убежище. В ход пошли кулаки. Симон хотел было
вмешаться, но земля вдруг снова содрогнулась, и со всех сторон
послышался треск и грохот — это начали обваливаться скалы.
Симон поспешил туда, где оставил отца. Там уже никого
не было. Он окликнул его несколько раз, но голос тонул в шуме ветра. Где теперь искать месье Дюбоска? Может быть, охваченный паникой, он двинулся дальше к морю? Или, беспокоясь о своих судах, как и собирался, пошел обратно в Дьепп?
В какую же сторону отправиться на поиски?
Казалось, выбор Симона был случайным. Однако можно
ли считать случайным то неосознанное, спонтанное, на первый взгляд, решение, которое толкает нас на путь, предначертанный судьбой? Симон пустился бежать через пляж —
сперва по гальке, потом по песку, он карабкался по скользким
камням, его ноги увязали в сетях водорослей и проваливались в ямы с водой... Наконец он добрался до людей, которых
заметил еще с берега.
Симон вглядывался в лица, подходил то к одному, то к другому, но отца среди них не было. Он уже собирался вернуться
на пляж, но тут вышла полная луна, и ее необычайно яркий
свет, пробивавшийся сквозь рваные облака, осветил всю округу. Симон решил пойти правее, в сторону Дьеппа. В лунном
свете ему открылась картина чудовищных разрушений — берег был завален гигантскими обломками скал, они громоздились друг на друга, образуя белоснежные меловые горы. Метрах в трехстах от берега он увидел огромную глыбу и сперва
подумал, что это кусок скалы, откатившийся в море. Но вскоре понял, что ошибся, — слишком велико расстояние от берега. Тогда что же это за гигантский силуэт, напоминающий
присевшего на задние лапы исполинского зверя? В детстве
он сотни раз рыбачил в этих краях на своем ялике и собирал
креветки на отливе, поэтому точно знал, что в этом месте никогда ничего не выступало из воды.
Что же это? Песчаный бугор? Но неровные очертания и
серый цвет напоминали, скорее, утес — голый утес, не покрытый ни водорослями, ни тиной.

[ 36 ]
ИЛ 4/2024

Подталкиваемый жгучим любопытством, Симон направился
к нему. Но не только любопытство заставляло его идти вперед.
Как он осознал впоследствии, им овладела еще и другая, гораздо
более мощная, необъяснимая сила — страсть к приключениям.
Эта страсть толкала его туда — к новой, неизведанной земле,
которая, как он догадывался, возникла в результате катаклизма.
Итак, он пошел к утесу. Далеко позади остались прибрежная
полоса песка, потом каменистая поверхность, а дальше началась та часть песчаного дна, которая никогда не обнажается
при отливах. В зыбучих песках то тут, то там торчали валуны.
Перескакивая с камня на камень, Симон не без труда добрался
до новой тверди.
Это действительно была твердая суша, состоящая из морских отложений и других осадочных пород, как сказал бы Мезозой. И тут Симон понял, что из-за мощных подземных толчков
и необъяснимых пока природных явлений морское дно резко
вздыбилось и отдельные его участки поднялись настолько, что
торчали из воды даже во время самых сильных приливов.
Новый утес оказался довольно узкой полосой, идущей параллельно берегу; в неверном свете луны Симон смог разглядеть волны, плескавшиеся по обе стороны от него. Это было
возвышение, неравномерное по ширине: в начале метров
тридцать-сорок, а дальше сто или даже все двести.
Симон, не раздумывая, пошел вперед. Бугристая поверхность, усеянная ямами с водой и валунами, принесенными
сюда морем, сменилась более ровной, и он смог идти быстрее. Мешал только наполовину ушедший в песок мусор — старые ведра, консервные банки, поломанная домашняя утварь
и ржавые железяки, облепленные водорослями и ракушками.
Спустя несколько минут справа показался Дьепп. Взору
Симона предстала ужасающая картина разоренного города.
О полном масштабе бедствия он скорее догадался, чем увидел
его, — в отблесках догорающих пожаров город выглядел так,
будто в нем неделями бесчинствовали варвары. Как оказалось, достаточно лишь основательной встряски земли, чтобы
все кругом погрузилось в хаос, куда более страшный, чем после варварских набегов.
В этот момент рваные свинцовые тучи сменились плотной
пеленой серых облаков, и луна исчезла. Симон остановился в нерешительности. Как же он будет ориентироваться в полной темноте, если все береговые маяки разрушены? Он подумал об отце,
который наверняка беспокоится о нем. Но с гораздо большим
волнением думал он о своей невесте, которая была теперь так далеко и которую ему еще предстояло завоевать. Ему почему-то казалось, что это завоевание должно быть связано с невероятными

приключениями и всяческими опасностями, и он твердо уверился в том, что не ошибся, ступив на этот путь. Идти дальше означало идти навстречу пугающей неизвестности. Только что возникшая суша могла обрушиться в любой момент, а отошедшее от
берегов море — нахлынуть вновь и отрезать ему все пути к отступлению. Под ногами внезапно могла разверзнуться земля. Да, идти дальше было настоящим безумием. Но он все же пошел.

[ 37 ]
ИЛ 4/2024

Было около часа ночи. Буря уже не так неистовствовала, ветер поутих, и Симон уcкорил шаг, насколько это было возможно: он шел в потемках, то и дело обо что-то спотыкаясь.
Впрочем, если шум моря усиливался с той или с другой стороны, он сразу понимал, что отклонился от прямого пути.
Симон миновал Дьепп и продолжал двигаться вперед, огибая разные препятствия, но, как ему представлялось, по-прежнему параллельно нормандскому побережью. Первое время он
шагал почти машинально, стремясь пройти как можно дальше
и убежденный в том, что эта его экспедиция вот-вот закончится. Ему и в голову не приходило, что он идет по бескрайней территории, он стремился добраться до края чудом возникшего
полуострова, но цель, которая, казалось, была так близка, постоянно ускользала.
“Вот и все, я дошел до конца...” — думал он. Но новая земля простиралась и дальше во мраке.
— Вон там... вижу, волны смыкаются, — прошептал он немного спустя. Но, дойдя до пенной кромки, находил новый проход, по которому шел дальше.
Два часа ночи... Половина третьего. Порой он шел по колено в воде или увязая в плотном песке. Впадины становились
все глубже, он опасался, что не сможет их преодолеть. Но это
только побуждало его идти быстрее. Путь преграждали холмы
высотой метров в десять-пятнадцать. Он проворно взбирался
по ним и спускался с другой стороны. Ему уже казалось, что он
потерялся, стал пленником простиравшегося вокруг моря из
твердых застывших волн, по которым он бежал и бежал.
Вдруг он остановился. Далеко впереди в темноте мелькнула огненная точка. Затем последовали еще четыре вспышки с
равной периодичностью. Не прошло и минуты, как серия
вспышек повторилась, и за ней снова пауза.
— Маяк, — прошептал Симон. — Чудом уцелевший маяк.
Очередной гребень, по которому он шел, вел прямо к этому свету. Если это маяк в устье Соммы, что было вполне веро-

Морис Леблан. Грандиозное событие

5. Девственная земля

[ 38 ]
ИЛ 4/2024

ятно, то Симон мог попасть в Ле-Трепор или севернее. В таком случае идти ему оставалось часов пять или шесть.
Однако мигающий свет исчез так же внезапно, как показался. Напрасно вглядывался Симон в ночь — его окружала
гнетущая плотная тьма, он задыхался и, кажется, утратил всякую надежду вырваться из этих тисков и найти желанную разгадку таинственного явления. Что он тут делает? Где он? Не
напрасны ли все его усилия?
— Вперед! — воскликнул он. — Прочь сомнения. Я потом
все пойму, когда доберусь до конца. А пока — надо просто идти и идти, ни о чем не задумываясь.
Симон говорил вслух, чтобы сбросить с себя оцепенение.
Он устыдился своей слабости и наперекор ей зашагал вперед
бодрым спортивным шагом.
Был уже четвертый час. Утренняя свежесть взбодрила Симона. Тьма становилась прозрачнее, отступала, рассеивалась,
как туман.
Забрезжил рассвет. День быстро брал свое, и глазам Симона вновь предстала новая земля, серая, с полосами желтого
песка и заполненными водой ложбинами, в которых бились в
агонии самые разные рыбы. Увидел он также неровные отмели, разбросанные по берегу кучи гальки, островки растительности, пологие волнистые холмы.
Повсюду валялось множество бесформенных предметов:
одни блестящие, другие покрытые слизью, одни облеплены
наростами, другие, наоборот, изъедены, обточены, побиты и
раскрошены. То были обломки тысяч и тысяч кораблекрушений, накопившиеся за многие месяцы, годы и даже века.
Сколько же дерева и железа, сколько десятков и сотен человеческих жизней поглотила стихия! Каждый такой обломок
означал чьи-то сломанные судьбы, утраченные надежды, загубленные молодость и здоровье, означал также боль и горе
оставшихся в живых, скорбь матерей и жен.
Все дальше и дальше простиралась эта нива смерти, это невиданное, необъятное, ужасающее кладбище с бесконечными
рядами склепов, могильных плит и памятников. С правой и с
левой стороны от воды поднимался густой туман, который застилал горизонт, словно ночная мгла, и дальше ста шагов уже
ничего не было видно. Но из пелены не переставали появляться новые земли, это было так фантастично и невероятно, что
Симону почудилось, будто эти земли поднимаются из пучины
прямо у него под ногами, чтобы он мог по ним пройти.
В пятом часу снова начался шторм, наползли тяжелые тучи,
которые принесли с собой дождь и град. Ветер раздвинул дымку, появившийся просвет стал расширяться к северу и югу, и

[ 39 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

вскоре справа от Симона, там, где розовая полоса отделила
водную гладь от черного неба, вырисовалась береговая линия.
Линия размытая, которую вполне можно было принять за
тонкий шлейф неподвижных грозовых туч, но Симон прекрасно знал места и ни минуты не сомневался: то были крутые берега Нижней Сены и Соммы между Ле-Трепором и Кайо.
Он несколько минут передохнул, потом облегчил свою
экипировку, избавившись от слишком тяжелых ботинок и кожаной куртки, в которой успел запариться. Вытаскивая из
куртки бумажник отца, он обнаружил в кармане два печенья и
кусочек шоколада, которые сам же, машинально, и положил.
Подкрепившись, он воспрянул духом и снова отправился в
путь, теперь уже не как разведчик, который взвешивает каждый шаг и бережет свои силы, а как спортсмен, который знает
свой маршрут и следует ему несмотря на все препятствия и
трудности. Настало время пустить в ход накопленный за многие годы запас сил во имя пока неведомой, но исключительно
важной цели. Вскинув голову, он легко шел вперед. Босые ноги оставляли на песке слабый след. Ветер дул путнику в лицо и
раздувал волосы. Чистое наслаждение!
Четыре часа Симон отшагал в таком быстром темпе. А для
чего беречь силы? Он все ждал, что полоса новой земли свернет направо и приведет его на берега Соммы, и потому не беспокоился.
Временами идти становилось трудно. Начался прилив, волны накатывали на песчаные отмели, не отгороженные никакими рифами, в узких местах с обеих сторон появлялись ручьи
глубиной почти по колено. Ко всему прочему, у Симона кончилось съестное, его стал мучить голод, и он замедлил ход. Так
прошел еще час.
Ветер понемногу стих. Казалось, его заглушил плотный
ползучий туман, накрывший и дорогу под ногами. Симон уже
не был так уверен в себе, его охватила тревога, и, как ни гнал
он усталость, она все же вскоре одолела его.
Он понял, что поступил опрометчиво, но не сдавался, как
будто его вел настоятельный долг.
— Вперед! — упрямо твердил он себе. — Еще десять минут.
Давай! И еще десять!
Справа и слева попадались вещи, которые в другое время
пробудили бы в нем живое любопытство. Кованый сундук,
три старых пушечных ствола, ядра, оружие, подводная лодка.
На песке бились выброшенные из воды огромные рыбины. В
небе кружили белые чайки.
Так он дошел до корпуса большого судна, которое, судя по
всему, потерпело крушение совсем недавно. Оно лежало на

[ 40 ]
ИЛ 4/2024

боку, киль глубоко ушел в песок, на черной корме виднелись
розовые буквы “Пресвятая Дева. Кале”.
Симон тут же вспомнил: так называлось одно из двух судов, о гибели которых сообщалось в телеграммах, обнародованных на морском вокзале в Ньюхейвене. “Пресвятая Дева”
выполняла каботажные рейсы между северным и западным
побережьем Франции и, стало быть, затонуло где-то между
Кале и Гавром, — неопровержимое доказательство того, что
он все еще идет вдоль французского берега, минуя известные
ему наперечет обнажившиеся банки.
Десять часов утра. Исходя из своей средней скорости и приняв в расчет многочисленные отклонения, подъемы и спуски,
Симон определил, что преодолел по прямой километров шестьдесят и должен находиться примерно на уровне Ле-Туке.
— Чем я рискую, продолжая двигаться вперед? — спросил
он сам себя вслух. — В худшем случае через полтора десятка
миль попаду в Па-де-Кале, а уж оттуда прямо в Северное море, — незавидная перспектива. Но с куда большей вероятностью я все-таки где-нибудь достигну берега. Будь я неладен, если это не так! Вот только... пятнадцать лье, что вперед, что
назад, не пройти с пустым желудком.
Он и правда утомился сверх меры, но, к счастью, проблема с пищей решилась сама собой. Он поднялся на борт затонувшего судна, проник в трюм и увидел там множество ящиков, составлявших, скорее всего, часть груза. Почти все были
разбиты, разломаны и опустошены. Но нашелся один целехонький. Симон без труда сорвал с него крышку: внутри оказались бутылки с вином и сиропом, а также жестяные банки с
мясными, рыбными, фруктовыми и овощными консервами.
— Чудесно! — воскликнул он. — Пожалуйте к столу, месье!
Передохну немного, а там — ноги в руки и вперед!
Плотный обед и часок глубокого сна в тени затонувшего судна полностью восстановили его силы. Однако, проснувшись и
убедившись, что часы показывают полдень, он пожалел о потерянном времени, ведь и другие, вдруг пришло ему в голову, могли пойти туда же, куда и он. Что, если они догонят и опередят
его?! Этого он не желал. А потому он запасся провизией и с новыми силами пустился в путь, чтобы довести свое предприятие
до конца, действуя в одиночку, чтобы в будущем ни с кем не делить и никому не уступать свою славу.
“Я непременно дойду, — думал он. — Произошло нечто небывалое, то, что изменит условия существования в этой части мира. И я первым хочу увидеть... Увидеть что? Не знаю, но хочу”.
О эта жажда очутиться там, где не ступала нога человека!
Чтобы утолить ее, многие готовы отправиться на край света, в

6. Триумф
Симон так и не понял, как спасся. Кажется, сначала что-то
твердое попало ему под ногу, послужило опорой и позволило
сделать рывок вверх, потом еще и еще и, наконец, вырваться
из могилы невредимым. Как же это получилось? Может, под
его ногой очутилась доска, сорванная с затонувшего корабля,
чей флаг он заметил? Теперь уж этого не узнать. Но Симон за-

[ 41 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

неизведанные земли, от которых, впрочем, бывает мало толку.
Ему же, Симону, открылась возможность пережить подобное в
центре старой Европы, в самых обжитых местах. Ла-Манш!
Французское побережье! Стать первооткрывателем тут, где
много веков развивалась цивилизация! Зреть нечто, чего никто
никогда не видел! Галлы, римляне, саксы побывали здесь, но
все равно он первым ступил на эту сушу! Открыть дорогу, по которой вслед за ним устремятся миллионы людей!
Час дня. Половина второго. Вокруг все то же: дюны и обломки. Та же туманная пелена. И то же ощущение ускользающей цели. В море обнажались все новые острова. Волны шумели, омывая обширные берега, где-то вдали, значит, новая
земля еще больше раскинулась вширь.
Два часа пополудни. Дюны стали выше, а впадины глубже,
так что ноги Симона все больше увязали в грязи. Захваченный мрачным зрелищем торчащей из песка мачты с разодранным выцветшим флагом, который трепал ветер, он бездумно шел вперед. Песок уже доходил ему до колена, потом
до бедер. Но он только смеялся, не думая об опасности.
Все же какое-то время спустя он понял, что идти дальше не может, и решил повернуть назад, но не смог. Попытался вытянуть
сначала одну, потом другую ногу, но опоры под ними не было. Попробовал опереться о землю руками — руки проваливались.
Его прошиб холодный пот. Страшная истина вдруг открылась ему: он угодил в зыбучие пески.
Все происходило очень быстро. Никакого постепенного
погружения, при котором страх еще смягчается надеждой.
Симон словно падал в пустоту. Ноги и грудь затянуло в песок.
Он вытянул вверх руки, стал размахивать ими, весь напрягся,
стараясь замедлить это падение. Напрасно. Песок поднимался, как вода, и доходил уже до плеч, до шеи.
Симон стал кричать. Но кто услышит его вопль на пустынных просторах? Ничто не могло спасти его от страшной
смерти. Он закрыл глаза, сомкнул губы, уже ощущая во рту
вкус песка, и отдался на волю судьбы...

[ 42 ]
ИЛ 4/2024

помнил на всю жизнь ту страшную минуту, когда воля его ослабела и силы его истощились настолько, что, едва выбравшись, он рухнул на первый попавшийся обломок какого-то
судна, трясясь от озноба и страха.
Он снова двинулся в путь, машинально. Какая-то неумолимая сила заставляла его продолжать исследование новой земли, но прежнего воодушевления уже не было. Теперь Симон
постоянно смотрел себе под ноги. Ему мерещились опасные
места там, где их не было в помине, он то и дело сворачивал
в сторону или отскакивал назад, будто от края пропасти. Его,
Симона Дюбоска, одолевал страх.
А тут еще ему попался кусок корабельной обшивки с надписью “Гавр”. Симон забеспокоился: этот порт должен быть
позади. Что, если новая земля круто поменяла направление и
ведет его в самую широкую часть Ла-Манша?
Симон больше не понимал, где находится и куда направляется, и от этого вдвое сильнее ощутил усталость. Он упал духом, почувствовал себя подавленным, страшно одиноким.
Помощи ждать было неоткуда: ни одно судно не рискнет выйти в море, ни один аэроплан в такой туман не поднимется в
воздух. Что же с ним будет?
Тем не менее он брел вперед, шел час за часом, а картина
вокруг не менялась: все те же унылые дюны, тот же монотонный пейзаж, никогда прежде не знавший солнца.
— Я дойду, — упорно твердил Симон. — Хочу дойти и дойду.
Часы показывали ровно четыре. Он часто на них поглядывал, будто ждал чуда, но не знал, когда оно произойдет.
Он едва избежал ужасной смерти и был вконец вымотан: от
усталости плечи его поникли, ноги еле двигались, в голове
мутилось. Его терзал страх. Он боялся снова попасть в зыбуны, его страшила тьма, буря, но пуще всего пугал голод,
ведь все его съестные припасы остались в той песчаной ловушке.
Настоящая пытка! Двадцать раз он был готов повалиться
на землю и сдаться. Лишь мысли об Изабель поддерживали
его, и он шел, шел вперед...
Вдруг Симон остолбенел — что это? Уж не померещилось
ли? Не может быть! Но как не доверять собственным глазам!
Он присмотрелся. Да, на земле и впрямь были следы! Следы босых ног, очень четкие и, похоже, совсем свежие.
Изумление сменилось неимоверной радостью, внезапно
его осенила мысль: с севера Франции по новой земле ему навстречу шел такой же путник, как он, и, судя по тому, что сам
он прошел изрядно, новая земля должна примыкать к континенту где-то недалеко.

[ 43 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

Счастливый, что рядом есть кто-то живой, он вспомнил,
как Робинзон Крузо на своем необитаемом острове обнаружил отпечаток ступни на песке.
— След Пятницы, — подумал Симон, смеясь. — На моей
земле тоже есть Пятница. Что ж, поищем его.
Следы сворачивали влево и, казалось, должны были привести к морю. Это было странно, ведь Симон никого не встречал по дороге и даже вдалеке никого не видел. Но потом он
обнаружил, что неизвестный, явно потоптавшись вокруг потерпевшего крушение судна, повернул назад, а значит, шел
теперь в том же направлении, что и он сам.
Через двадцать минут перед Симоном возникла протока, и
он потерял было следы, но вскоре отыскал их снова: они шли
вдоль довольно высоких дюн, которые упирались в скалу.
Симон обогнул ее и отпрянул. На земле ничком, раскинув
руки, лежал мертвец, одет он был странно: в короткой кожаной куртке и кожаных же штанах с разрезами внизу, какие носят в Мексике. В спине торчала рукоять кинжала.
Симон перевернул мертвеца: медного цвета кожа, выступающие скулы и черные длинные волосы — да перед ним индеец! Изо рта, застывшего в страшной гримасе, вытекала
струйка крови. Глаза закатились, так что зрачков не было видно, — одни белки. Пальцы, которыми он впивался в землю,
скрючены. Тело еще не успело остыть.
“Его убили не больше часа назад, — дрожа от волнения, подумал Симон. — Но какого черта этот парень делал здесь? Как
сюда, на пустынную землю, занесло краснокожего?”
В карманах убитого не было никакого документа. Но рядом с телом, где явно происходила борьба, остались другие
следы — от рифленых каучуковых подошв, — идущие в двух
направлениях, по ним можно было понять, что здесь кто-то
был, а потом ушел. В десяти метрах от этого места Симон обнаружил золотую стофранковую монету 1807 года с изображением Наполеона I.
Симон пошел по этим следам, и они привели его на берег
моря — там явно причаливала лодка. Теперь воссоздать драматические события было несложно. Двое высадились на незнакомый берег, разделились и отправились осматривать округу каждый в свою сторону. Один из них, индеец, в трюме
затонувшего судна нашел золотые монеты, может, даже целую шкатулку монет. Другой убил своего приятеля, завладел
сокровищем и ушел морем.
Вот так, первые признаки жизни, которые Симон обнаружил на девственной земле, свидетельствовали о преступлении,
предательстве, алчности, заставляющей взять в руки оружие и

[ 44 ]
ИЛ 4/2024

нанести удар, — о зверином начале в человеке. Один находит
золото. Другой нападает на своего собрата и убивает его.
Симон поспешил отправиться дальше в полной уверенности, что эти двое здесь не единственные, а просто оказались
решительнее прочих и, вероятно, прибыли с континента первыми. Симону не терпелось повстречать других, расспросить,
откуда они, каким был их путь, прояснить столько непонятных обстоятельств.
Мысль об этой встрече так грела его душу, что он даже не помышлял о передышке. Хотя столько времени без отдыха вынести непросто! Шестнадцать часов пути от Дьеппа. Восемнадцать часов на ногах, если считать от мощного землетрясения,
которое выгнало его из дома. В обычной жизни такой бросок
дался бы ему без труда, но не в теперешних ужасающих обстоятельствах.
Симон продолжал идти. Может, все же сделать привал? А
если обгонят другие, те, кто вышел из Дьеппа позднее?
Картина перед его глазами не менялась. Он брел среди корабельных обломков, напоминающих надгробия на бескрайнем кладбище, над которым все еще стоял туман.
Через час ему пришлось остановиться. Путь преграждало
море.
Море впереди! Симона охватила досада, смешанная с гневом. Неужели дальше дороги нет, неужели в результате всех
этих природных бедствий появился лишь полуостров, и он
дошел до его края?
Симон смотрел на пену волн, кативших к его ногам, как
вдруг различил в отдалении темные очертания, проступающие сквозь туман, и понял, что перед ним заполненная водой
ложбина, а дальше продолжается новая земля.
— Что ж, вперед! — воскликнул Симон.
Он снял одежду, скрутил ее в жгут, обмотал вокруг шеи и
ступил в воду. Преодолеть эту протоку оказалось сущим пустяком, к тому же почти все время он доставал ногами до дна. Он
вышел на сушу и, как только обсох, оделся.
Симон прошел с полкилометра по вполне пологому подъему и очутился на плато, над которым высились настоящие
холмы из песка, достаточно плотного, чтобы идти по нему
без опаски. Симон поднялся на вершину самого высокого из
них.
Здесь, в том самом месте, где теперь воздвигнут гранитный обелиск с начертанными золотом двумя именами и датой, именно здесь 4 июня в шесть часов десять минут пополудни, стоя над огромной ареной, окруженной амфитеатром
дюн, Симон заметил идущего ему навстречу человека.

[ 45 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

Пораженный Симон застыл. Человек шел медленно, словно просто гулял, осматривая окрестности, и точно знал, куда
направляется. Подняв голову и увидев Симона, он удивился и
помахал картузом. Тогда Симон, вытянув руки, бросился навстречу незнакомцу с горячим желанием его обнять.
Высокий широкоплечий парень, в рыбацкой одежде — коричневых штанах и блузе — шел босиком.
Симон крикнул ему:
— Я из Дьеппа, а вы откуда? Давно идете? Один?
На обветренном лице рыбака расплылась широкая улыбка.
Они подошли друг к другу и крепко пожали руки.
— Я с часа ночи иду из Дьеппа. А из какого порта вы? —
спросил Симон.
Рыбак засмеялся, что-то ответил, но Симон его не понял.
Не понял слов, впрочем, сообразил, что тот говорит на английском, только с местным выговором, вероятно, это был какой-то англичанин, подрядившийся рыбаком в Кале или
Дюнкерке.
— Кале? Дюнкерк? — отчетливо, по слогам спросил Симон,
указывая пальцем в сторону горизонта.
Парень кое-как повторил за Симоном эти два слова, будто
силился понять их значение. Наконец его лицо просветлело,
и он замотал головой, мол, нет.
Обернувшись, он махнул рукой в том направлении, откуда
пришел, и дважды выговорил:
— Hastings... Hastings...
Симон вздрогнул. В ошеломляющую правду он поверил не
сразу, и, хотя мысль об истинном положении дел промелькнула у него в голове, он отогнал ее от себя. Может, этот рыбак родом из Гастингса или там живет. Но откуда он теперь-то идет?
— Булонь? Вимре? — попытался подсказать англичанину
Симон.
— No, no, — повторил иностранец, — Hastings... England...
И продолжая показывать все в ту же сторону, дважды повторил:
— England! England!
— Как! Что вы такое говорите! — вскричал Симон и двумя
руками схватил его за плечи. — Позади вас Англия? Вы пришли из Англии? Нет! Не может быть!
— England, — повторил рыбак и притопнул в подтверждение, что по этой самой земле он идет из Англии.
Симон был потрясен. Он достал часы и несколько раз обвел указательным пальцем циферблат:
— А когда вы отправились в дорогу? Сколько часов шли?
— Three, — ответил англичанин, показывая три пальца.

[ 46 ]
ИЛ 4/2024

— Три часа, — пробормотал Симон, — мы в трех часах ходьбы от английского берега.
На этот раз он осознал ошеломляющую реальность происходящего и понял, в чем просчитался. Там, где Сомма впадает в море, береговая линия поворачивает в сторону Англии.
Если придерживаться ее направления, неизбежно окажешься
у английского побережья — где-нибудь у Фолкстона или Дувра, а если забрать чуть левее, то у Гастингса. А ведь раньше
ему это не приходило в голову. Он трижды за свой путь убеждался, что Франция справа от него, а не позади, и шел в полной уверенности, что она совсем рядом, что французский берег близко, и стоит рассеяться туману, как он его увидит.
А это был английский берег! И встретившийся ему человек — англичанин!
Настоящее чудо! С какой же радостью Симон обнимал рыбака, разглядывал его приветливое лицо! У Симона захватило дух: эта встреча была весьма символичной и сулила грандиозные исторические события.
Рыбак тоже ощутил все величие момента, был преисполнен торжественности и многозначительно кивал. Они стояли лицом к лицу, смотрели друг другу в глаза с особой теплотой, как два соратника, которые вместе сражались и теперь
вместе получают награду за общую победу.
Англичанин написал на клочке бумаги свое имя: Уильям Браун. И Симон со свойственной его натуре пылкостью произнес:
— Уильям Браун, мы говорим на разных языках, я едва тебя
понимаю, ты не понимаешь меня вовсе, но мы связаны с тобою
больше, чем любящие братья. Сейчас трудно осознать всю значимость нашей встречи. Мы представители двух величайших
держав мира, и наши объятия — символ единения двух стран.
Симон плакал. В глазах улыбающегося англичанина тоже
блестели слезы. Они долго обнимались. От переживаний, невероятной усталости, сильнейших впечатлений этого дня Симон будто охмелел, и у него открылось второе дыхание.
— Давай же, — сказал он рыбаку, увлекая его за собой, —
идем, покажи мне дорогу.
Когда на пути попадались трудные места, Симон старался
преодолевать их без помощи Уильяма — ему было важно самому, рассчитывая только на собственные силы, завершить это
славное, блестящее предприятие.
Финальный отрезок пути занял более трех часов.
Очень скоро им встретились трое англичан, Уильям чтото им сказал — те на ходу ответили удивленными возгласами.
Потом к ним подошли двое других, выслушали объяснения
Уильяма и развернулись, так что дальше они держали путь

[ 47 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

вчетвером. Вдруг они услышали крики, которые доносились
со стороны моря, кто-то звал на помощь.
Симон побежал на голос и первым обнаружил молодую
женщину: она лежала на песке, омываемая пеной волн.
Она была связана по рукам и ногам: веревки прижимали
мокрый шелк блузки к груди и врезались в кожу обнаженных
плеч. Черные, довольно короткие волосы, стянутые на лбу золотой цепочкой и обрамляющие ослепительной красоты лицо с алыми губами, смуглая, хранящая жар южного солнца кожа — ее облик сразу поразил Симона, натуру поэтическую, и
напомнил ему женщин, каких он встречал в Испании или Латинской Америке. Он живо освободил ее от пут, но расспросить ни о чем не успел, поскольку подошли его спутники, и
только накинул на ее плечи свой пиджак.
Тронутая такой деликатностью, она посмотрела на него с
признательностью.
— Благодарю! Благодарю вас! — пробормотала она. — Вы
же француз, не так ли?
Но к ним уже торопливо подходили люди, их становилось
все больше и больше — Уильям уже рассказал о приключении
своего нового друга. Симона оттеснили от девушки, и он так о
ней ничего и не узнал. Его обступали, о чем-то спрашивали. Окружающая его толпа росла с каждой минутой.
Все эти люди были странно возбуждены. И, как выяснилось, неспроста: английское побережье тоже подверглось
землетрясению. Гастингс, как и Дьепп, стал центром подземных толчков и частично был разрушен.
Около восьми часов они подошли к глубокой расщелине шириной не меньше километра. Симону повезло: еще несколько часов назад тут стояла вода, и поэтому смельчаки, которые вышли
из Гастингса обследовать новую землю, смогли пройти не много.
Несколько минут — и туман почти рассеялся. Симон различил непрерывную линию домов, тянувшуюся вдоль набережных
Гастингса и Сен-Леонардса. Его уже сопровождало человек триста-четыреста, кроме того, по округе бродили с растерянным
видом многие другие, которых стихия выгнала из домов.
Вскоре толпа возле него стала такой плотной, что в густых
сумерках он различал лишь головы людей. Ему задавали тысячи вопросов, и он, как мог, отвечал. Его ответы передавались
из уст в уста и вызывали возгласы удивления и восхищения.
В домах Гастингса уже появился свет, а уставший, но не
сдающийся Симон продолжал упорно шагать, будто запасы
его энергии и сил по мере того, как он их расходовал, пополнялись сами собой. Внезапная мысль заставила его рассмеяться: он, Симон Дюбоск, потомок старинного нормандского ро-

[ 48 ]
ИЛ 4/2024

да, ступил на землю Англии в том самом месте, где в XI веке
высадился Вильгельм Завоеватель, герцог Нормандии! Гастингс... Король Гарольд и его возлюбленная Эдита Лебединая
Шея... Знаменательные события древних времен повторяются! Новые земли опять завоеваны, и завоевал их опять нормандец! Эта мысль сподвигла его на последний рывок.
“Похоже, судьба мне благоволит, лорд Бейкфилд!” — подумал Симон.
Новая земля начиналась между Гастингсом и Сен-Леонардсом, она словно застыла волнами, ощетинилась утесами и каменными глыбами, среди которых в неописуемом хаосе громоздились обломки снесенных причалов, рухнувших маяков,
разбитых кораблей. Но Симон ничего этого не замечал от усталости. Все вокруг было словно в тумане.
Вот и дошли до английского берега. Что же теперь? Симон едва осознавал, как его вели по изрытым улицам между
развалин, и в конце концов они оказались у полуразрушенного казино с шаткими стенами и проломленным потолком, но
при этом сияющего электрическими огнями. Там уже собрались городские власти, чтобы устроить Симону достойный
прием. Все поднимали бокалы с шампанским и самозабвенно
распевали гимны. Импровизированный праздник посреди
разрушенного города демонстрировал стойкость этого народа. Какое волнующее было зрелище! Все понимали, что стали
свидетелями величайшего события, настолько грандиозного,
что оно способно затмить ужас катастрофы и страшных потерь: Франция и Англия соединились!
Страны соединились, и вот перед ними человек, который
первым прошел от одной страны до другой по земле, восставшей из самых глубин издревле разделяющего их пролива. Как
же его не чествовать? Он принес на английскую землю пламенный дух Франции. Он провозвестник неведомого будущего.
Симона встретили бурными возгласами, стали обступать.
Его обнимали, пожимали ему руки, умоляли произнести речь,
подобающую случаю. Симон и сам был взволнован не меньше, чем окружавшие его люди, и потому пробормотал несколько фраз во славу двух народов.
Исступление вспыхнуло с новой силой, Симона подхватило людским потоком и увлекло в самую гущу толпы, где он затерялся среди тех, кто явился чествовать его. Сейчас он хотел одного — войти в первый попавшийся отель и рухнуть на
кровать. Вдруг кто-то схватил его за руку и произнес:
— Идите за мной, я выведу вас отсюда.
Он узнал молодую женщину, которую недавно освободил
от веревок. Лицо ее тоже пылало.

7. Зоркий Глаз
— Ну, что скажешь, мальчик мой? А ведь я знал, что так будет!
Все изложено в моей брошюре о Ла-Манше в двухтысячном

[ 49 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

— Вы совершили невероятное, — проговорила она. — Не
думаю, что кто-либо другой оказался бы способен на такое.
Вы превзошли всех.
Тут людской водоворот оторвал их друг от друга, даром что
незнакомка изо всех сил цеплялась за его руку. Симон упал на
перевернутые стулья, поднялся и с трудом стал пробираться к
выходу, как вдруг увидел перед собой лорда Бейкфилда и Изабель. Он выпрямился, от усталости не осталось и следа.
Изабель решительно протянула ему руку:
— Мы были там, Симон, и видели вас. Я так горжусь вами!
От неожиданности он обомлел:
— Изабель! Вы? Возможно ли это?
Изабель улыбнулась, увидев, как он взволнован встречей:
— Очень даже возможно, Симон, и вполне естественно,
ведь мы живем в Баттле, в миле отсюда. Катастрофа пощадила нашу усадьбу, но мы приехали в Гастингс помогать пострадавшим и тут узнали о вашем триумфальном прибытии.
Лорд Бейкфилд стоял, не двигаясь, и делал вид, что не замечает Симона. Но тот обратился к нему:
— Могу ли я надеяться, лорд Бейкфилд, что вы сочтете
этот день первым шагом к моей цели?
В пожилом джентльмене взыграли гордыня и негодование, он не ответил, и Симон продолжил:
— Разумеется, Англию я не завоевал, но все произошедшее
дает мне право, по меньшей мере, спросить вас, выполнено
ли первое из поставленных вами условий.
На этот раз лорд Бейкфилд, похоже, намеревался ответить. Но выражение его лица не сулило ничего хорошего, и
дочь не дала ему раскрыть рта:
— Не просите моего отца дать вам ответ тотчас, Симон.
Он высоко ценит то, что вы совершили. Но мы с вами слишком сильно его огорчили, и ему трудно так скоро простить
вас. Пусть время сотрет это неприятное воспоминание.
— Время, время, — засмеялся Симон. — У меня всего двенадцать дней, чтобы пройти оставшиеся испытания. Теперь,
после завоевания Англии, мне еще предстоит заслужить славу Геракла или Дон Кихота.
— Да, но сейчас вам необходим отдых, — ответила Изабель
и увела лорда Бейкфилда.

[ 50 ]
ИЛ 4/2024

году. И, потом, вспомни наш разговор в то утро, на морском
вокзале Ньюхейвена. Я ведь все это предсказал! И вот земли
срастаются друг с другом, как когда-то в эпоху эоцена.
Внезапно разбуженный Мезозоем Симон, еле разлепив
глаза, непонимающе смотрел прямо перед собой. По номеру
отеля, где он провел ночь, расхаживал его старый учитель, а
в темном углу сидел кто-то еще, очевидно, его приятель.
— Господи! Это который же час? — пробормотал Симон.
— Семь часов вечера, друг мой.
— Что?! Семь часов! Я пришел вчера из казино, лег и до
сих пор спал?
— Да еще как! Сегодня утром я бродил по окрестностям и услышал о твоих приключениях. Симон Дюбоск? Да я же его знаю.
Я поспешил к тебе. Постучался. Вошел. Ты не проснулся. Я ушел,
потом пришел опять, и еще, и еще несколько раз, пока в конце
концов не решил устроиться у твоего изголовья и ждать.
Симон вскочил с кровати. В ванной комнате он обнаружил
новую одежду и белье. А на стене увидел тот самый пиджак, которым накануне прикрыл обнаженные плечи спасенной им молодой женщины.
— Кто это принес?
— Что именно? — спросил Мезозой.
Симон обернулся к нему.
— Скажите, учитель, пока вы здесь были, никто не заходил
в мою комнату?
— Тьма народа! Кого только не было... твои почитатели...
просто любопытные...
— А женщина не приходила?
— Признаться, не заметил... А почему ты спрашиваешь?
— Почему? Просто ночью, пока я спал, несколько раз мне
казалось, что какая-то женщина подходила к моей постели и
склонялась надо мной.
Мезозой отмахнулся: тебе привиделось, мальчик мой. Когда очень устаешь, часто снятся кошмары...
— Какой же это кошмар?! — рассмеялся Симон.
— В любом случае все вздор! — воскликнул Мезозой. — Разве
это сейчас важно? Сейчас важно только одно: внезапное срастание... Это же грандиозное событие! Что скажешь? Это тебе не
мост, перекинутый с одного берега реки на другой. Это тебе не
туннель. Это полное срастание, окончательное слияние, настоящий перешеек! Нормандский перешеек, как его уже нарекли.
— Скорее дамба, - пошутил Симон.
— Что ты мелешь! — вспылил Мезозой. — Ты что же, не знаешь, что произошло этой ночью? Ах, нет, черт возьми, он ничего не знает... Он спал! Так ты не заметил, что нас еще трясло... не

[ 51 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

сильно, но все же... Нет? Тебя это не разбудило? В таком случае,
мальчик мой, ты сейчас узнаешь нечто невероятное, более невероятное, чем все предсказания. Что там полоска земли из Дьеппа в Гастингс... Это было только начало, самое начало. Но потом... О! Потом... мальчик мой, ты меня слушаешь? Ну так вот...
Франция от Фекана до мыса Гри-Не... Англия от западного Брайтона до Фолкстона, все это, друг мой, теперь единая суша. Суша... шириной в двадцать пять — тридцать лье. Кусок суши, равный двум не самым маленьким французским департаментам и
двум английским графствам. Природа отлично поработала за каких-то несколько часов! Что скажешь?
Симон слушал, пораженный.
— Возможно ли? Вы уверены? Но это чревато неслыханными бедствиями! Представьте только... Что будет с прибрежными городами! А торговля, а навигация!
Симон подумал об отце и его кораблях, запертых в порту
Дьеппа.
— Вы в этом уверены? — повторил он.
— Ей богу! — воскликнул Мезозой, которого сейчас ничуть
не волновали эти соображения. — Сотни телеграмм, отправленные из различных мест, подтверждают это. Да почитай вечерние газеты... клянусь, это настоящая революция! Землетрясение? Жертвы? О них и не вспоминают. Твой марш-бросок из
Франции в Англию? Остался в прошлом! Сегодня по эту сторону Ла-Манша говорят лишь о том, что Англия теперь уже не остров, она сделалась частью европейского континента. Она приросла к Франции.
— Да, это великое... событие в истории, — согласился Симон.
— Величайшее, мальчик мой. С того времени, как появился этот мир и возникли страны и народы, ни одно физическое явление не имело большего значения, чем это. И подумать только, я ведь все предсказал: и следствия, и причины,
которые известны только мне.
— И каковы же они? — спросил Симон. — Откуда взялась
земля, по которой я прошел? Как это могло случиться?
Мезозой остановил его жестом, каким когда-то предварял
свои объяснения. И, вооружившись вечным пером и листком
бумаги, начал:
— Знаешь ли ты, что такое разлом? Нет, не так ли? А горст?
Тоже нет. А ведь это из курса геологии в колледже Дьеппа. Похоже, ты только понапрасну терял там время! Ну что же, слушай внимательно, ученик Дюбоск. Я буду говорить коротко и
по существу. Земная кора, то есть слой, который окружает раскаленное ядро, состоит из затвердевших элементов вулканической и осадочной породы и представляет собой пласты, лежа-

[ 52 ]
ИЛ 4/2024

щие друг на друге наподобие страниц книги. Вообрази, что какие-то силы сбоку воздействуют на кору, сжимая ее слои, в результате чего возникают складки, иногда даже трещины, края
которых, наезжая одна на другую, оседают или же вздыбливаются. Такие трещины называют разломами, они перерезают
земную кору и разделяют надвое горную породу, части которой
сдвинулись относительно друг друга. Таким образом, разлом
представляет собой угол или же имеет две кромки — нижнюю,
возникшую в результате оседания земной тверди, и верхнюю,
возникшую в результате вспучивания. И вот так бывает, что
внезапно по прошествии тысяч и тысяч лет эта верхняя кромка
под воздействием неумолимых тангенциальных сил вздымается, вздыбливается в виде взбросов, иногда довольно значительных, которые и называют горстами. Это то, что мы имели возможность наблюдать недавно.
Во Франции существует так называемый Руанский разлом,
отмеченный на всех геологических картах. Он представляет собой важнейшую дислокацию Парижского бассейна. И простирается на сто двадцать километров от Версаля до Руана параллельно складкам земной коры, которые в этом регионе
образовались в известковых и третичных породах на северовостоке и северо-западе. У Марома он уже не прослеживается,
но я все же отыскал его в горных каменоломнях Лонгвиля, а
продолжение - недалеко от Дьеппа, и, наконец, я обнаружил его,
как ты думаешь, где? В Англии, в Истбурне, между Гастингсом и
Ньюхейвеном! Тот же состав, то же залегание пластов. Ошибки
быть не может. Разлом шел из Франции в Англию! И проходил
под Ла-Маншем!
Уж как я его изучал, этот разлом Мезозоя, так я его окрестил! Изучал, исследовал, анализировал! И вот вдруг, это было
в 1912Mм, плато Нижней Сены и Соммы поколебали подземные
толчки, они оказали влияние на морские течения, у меня есть
тому доказательства. Толчки произошли в Нормандии, на Сомме, в открытом море! Ты улавливаешь всю необычайность этого феномена и какое научное значение имеет тот факт, что это
произошло на разломе? Разве не логично предположить, что
эти подземные толчки, происходящие на разломе, — суть проявление некой огромной силы, которая с трудом сдерживается
лишь земной корой и пытается прорваться наружу в уязвимых
точках и сокрушить все препятствия на своем пути, которые
как раз и располагаются вдоль разлома.
Невероятная гипотеза? Возможно, но в любом случае
стоило проверить. Этим я и занялся. Я произвел несколько
погружений вдоль французского берега. Во время четвертого, на Дьеппской отмели, на глубине всего двадцати метров, я

[ 53 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

обнаружил следы извержения по обе стороны от разлома, состав породы был полностью идентичен составу англо-нормандского разлома.
Я уверился в своей правоте. Оставалось только ждать...
лет сто или двести... или же несколько часов. Но для меня было совершенно очевидно, что однажды хрупкое препятствие,
противостоящее внутренней энергии, сдастся и произойдет
страшный катаклизм. Так и случилось.
Симон слушал с возрастающим интересом. Свой рассказ Мезозой иллюстрировал рисунками, набрасывая их широкими
росчерками пера и не обращая внимания ни на чернильные
кляксы, которые его манжеты и пальцы оставляли на бумаге,
ни на капли пота, струящегося с его лба, поскольку Мезозой всегда сильно потел.
Он повторил:
— Произошел страшный катаклизм, которому предшествовала и сопутствовала череда событий: подводные толчки, вызвавшие страшные кораблекрушения: лодки и корабли подбрасывало в воздух и затягивало в ужаснейший водоворот; затем
сейсмические возмущения большей или меньшей силы, циклоны, смерчи, черт его знает что еще; и, наконец, мощнейшее
землетрясение. И практически сразу же происходит вспучивание одной губы разлома, через весь пролив, шириной двадцать
пять или тридцать лье. По ней-то ты, Симон Дюбоск, пешком
пересек пролив. И, возможно, во всей этой истории, мальчик
мой, твой переход сыграл не последнюю роль.
— Допустим, — помолчав, сказал Симон, — вы объяснили
возникновение перешейка, по которому я прошел, но виделто я лишь узкую полосу. А откуда, по-вашему, взялся огромный кусок суши на месте Па-де-Кале и части Ла-Манша?
— Вероятно, англо-нормандский разлом имеет ответвление и в результате землетрясения были затронуты другие массивы.
— Говорю вам, я видел только узкую полосу суши.
— Это означает, что ты прошел лишь по верхней части
хребта и видел только ее. Но в этом месте дно поднялось целиком, ты должен был заметить, что волны не разбивались о
берег, а отступали по мелководью.
— Так-то оно так, однако там все-таки было море, а теперь
его нет.
— Его больше там нет, потому что оно отступило. Феномены такого масштаба оказывают влияние далеко за пределами
своего непосредственного места действия и вызывают другие явления, которые, в свою очередь, воздействуют на первые. И если в одной части дна, на которой покоится Ла-

[ 54 ]
ИЛ 4/2024

Манш, произошел такой большой сдвиг, то в другой он с
большой вероятностью мог спровоцировать обрушения и
трещины, в которые вода ушла в земную кору. Подумай, ведь
достаточно снижения уровня моря на два — три метра, чтобы
многие километры берега, едва покрытые водой, окончательно обнажились.
— Это всего лишь предположение, дорогой учитель.
— А вот и нет! — вскричал Мезозой, стукнув кулаком по
столу. — Нет! У меня есть точные данные, и в скором времени
я буду готов представить доказательства.
Он извлек из кармана легендарную потертую сафьяновую
папку с замочком, хорошо знакомую Симону по Ньюхейвену.
— Истина появится отсюда, — провозгласил Мезозой, — вот
из этой папки, мальчик, где хранятся мои записи. Четыреста
пятнадцать записок, которые необходимо обнародовать. Теперь, когда катаклизм произошел и опроверг множество прежних неправдоподобных гипотез, нового уже никто не узнает,
кроме того что видел я своими собственными глазами. Можно
строить предположения, делать умозаключения. Но видеть
собственными глазами мы уже не сможем, а я это видел.
Симон, который слушал его вполуха, перебил:
— Да-да, но не пойти ли нам поужинать? Я что-то проголодался.
— Благодарю, у меня ночной поезд в Дувр. Хочу добраться
до Франции. По моим сведениям, суда возобновили движение по маршруту Дувр — Кале. Я хотел бы без промедления
опубликовать доклад со своими выводами.
Он посмотрел на часы.
— Черт, время поджимает... Только бы не опоздать на поезд! До встречи, мальчик мой!
И он ушел.
Человек, который неподвижно сидел все это время в углу и
не принимал никакого участия в беседе, к большому удивлению
Симона, не двинулся с места и после ухода Мезозоя. Симон
включил свет и смог рассмотреть получше своего гостя. Он был
поражен его невероятным сходством с мертвецом, которого он
видел накануне возле обломков корабля. Тот же кирпичный
цвет кожи, такие же выступающие скулы, даже волосы той же
длины, такая же одежда из рыжей кожи. Однако этот был гораздо моложе, с благородной осанкой и красивым лицом.
“Настоящий индейский вождь”, — подумал Симон, и мне
кажется, что я его где-то уже видел... Да, точно, видел. Но где?
Когда?
Незнакомец хранил молчание.
— Что вам угодно? — спросил Симон.

[ 55 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

Гость поднялся и подошел к прикроватному столику, куда
ранее Симон вытряхнул все, что было у него в карманах. Взял
найденную Симоном накануне золотую монету с изображением Наполеона I и гортанным голосом, под стать всему своему
облику, но на чистейшем французском произнес:
— Вы ведь подобрали эту монету во время своего перехода, недалеко от тела убитого?
Это было настолько точно и неожиданно, что Симону не
оставалось ничего другого, как подтвердить:
— Верно... рядом с трупом мужчины, ему нанесли удар ножом.
— Возможно, вам удалось обнаружить следы убийцы?
— Да.
— Это были следы спортивных туфель на рифленой каучуковой подошве?
— Да, да, — подтвердил Симон, вконец заинтригованный.
Но откуда вам все это известно?
— Месье, — продолжал, не отвечая на вопрос, тот, кого Симон окрестил про себя Индейцем, — вчера один мой друг по
имени Бадьяринос и его племянница Долорес решили исследовать новую землю, образовавшуюся в результате утреннего
землетрясения. Они пробрались среди обломков в порту и
обнаружили узкую протоку, которая сообщалась с морем, еще
не успевшим отступить. Какой-то человек предложил отвезти
их на своей лодке. Они довольно долго шли на веслах и в конце концов заметили обломки корабля. Пристали к берегу. Оставив племянницу в лодке, мой друг пошел в одну сторону, а
их провожатый в другую. Час спустя он вернулся один с разбитой старой шкатулкой, полной золота. Один рукав его был
в крови, Долорес испугалась и хотела выбраться из лодки. Он
набросился на нее, и, несмотря на отчаянное сопротивление,
ему удалось ее связать. Он взялся за весла и поплыл обратно
вдоль вновь образовавшегося берега. По пути он решил избавиться от девушки и выбросил ее за борт. Ей повезло, ее вынесло на песчаную мель, которая буквально через несколько
минут обнажилась и стала сушей, поскольку вода ушла. Однако она бы неминуемо погибла, если бы не вы.
— Ах да, — прошептал Симон, — красавица испанка... Я видел ее вчера в казино.
— Весь вечер, — продолжал Индеец так же невозмутимо, —
мы разыскивали убийцу в казино, в барах, тавернах, повсюду.
Сегодня утром возобновили поиски. И я пришел к вам в
отель, помимо всего прочего, чтобы вернуть одежду, которую вы одолжили племяннице моего друга.
— Значит, это были вы?..

[ 56 ]
ИЛ 4/2024

— И вот в коридоре на вашем этаже я услышал какие-то стоны, пригляделся, поскольку там очень темно, и заметил, что
поодаль на полу кто-то лежит. Этот человек был ранен и, казалось, при смерти. Коридорный помог мне перенести его в одну из комнат, приспособленную под лазарет. Раненый получил удар ножом между лопаток, так же, как и мой друг!
Неужели я напал на след убийцы? В таком огромном отеле, переполненном потоком людей в поисках пристанища, расследование оказалось сложным делом. В конце концов мне удалось установить, что около девяти в отель заходила какая-то
служанка с письмом. Она спросила у портье, где остановился
месье Дюбоск. Портье указал ей на второй этаж, номер сорок
четыре.
— Но никакого письма я не получал, — возразил Симон.
— К счастью для вас, портье ошибся номером. Вы — в сорок третьем.
— Но где же письмо и от кого оно?
— Вот обрывок конверта, который я подобрал, — ответил
Индеец, — на нем можно разобрать гербовую печать лорда
Бейкфилда. Я поспешил в замок Баттл.
— Так вы видели...
— Лорд Бейкфилд с женой и дочерью уехали этим утром в
Лондон в автомобиле. Но я видел ту служанку, которая принесла для вас в отель письмо от своей госпожи. На лестнице
ее остановил человек и сказал: “Месье Дюбоск спит, а я охраняю его комнату. Я сам передам ему письмо”. Служанка вручила ему конверт, он дал ей золотую монету. Вот она. Это монета с изображением Наполеона I, выпущена в 1807 году,
точь-в-точь такую вы подобрали у тела моего друга.
— И что же? — спросил встревоженно Симон. — Что сделал
этот человек?
— Этот человек прочитал письмо, постучался в сорок четвертый номер, рядом с вашим. Ваш сосед открыл ему, тот
схватил его за горло одной рукой, а другой всадил ему нож между лопаток.
— Боже милостивый, значит, его убили вместо меня?
— Его вместо вас ударили ножом, это так, но он не умер.
Его спасут.
Симон был потрясен.
— Это ужасно, — прошептал он, — опять удар ножом...
Помолчав, он спросил:
— Вам ничего не известно о содержании письма?
— По нескольким словам, оброненным Бейкфилдом и его
дочерью, служанка поняла, что речь идет о “Королеве Марии”,
корабле, который потерпел крушение и теперь его можно

[ 57 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

найти. Вроде бы мисс Бекфилд потеряла на его борту какуюто миниатюру.
— Да, действительно, — задумчиво проговорил Симон, —
это похоже на правду. Но как жаль, что письмо не попало в
мои собственные руки. Служанке не следовало отдавать его.
— Почему же?
— Ну как же, отдать первому встречному...
— Но он был ей знаком.
— Ей был знаком этот человек?
— Конечно, он часто приходил к лорду Бейкфилду. Это
друг дома.
— Так она может назвать его имя?
— Уже назвала.
— И как же его зовут?
— Ролстон.
— Ролстон! — вскричал Симон. — Этого не может быть! Какое-то безумие! Как выглядел тот человек? Каковы его приметы?
— Человек, которого видели горничная и я, очень высокий и благодаря своему росту имеет возможность сверху атаковать свою жертву ударом в спину. Он худой... немного сутулый... очень бледный...
— Замолчите! — воскликнул Симон, взволнованный этим
описанием, настолько совпадающим с приметами Эдвардса. — Замолчите! Этот человек мой друг, и я ручаюсь за него,
как за себя самого! Ролстон убийца?! Что за чушь!
Симон нервно расхохотался, Индеец же невозмутимо продолжал:
— Помимо всего прочего, горничная рассказала мне, что
Ролстон, который не прочь пропустить стаканчик виски, часто захаживал в одну богом забытую, захудалую таверну. По описанию мне легко удалось ее отыскать. Бармен, получив от меня
щедрую мзду, поведал, что Ролстон заходил около полудня и
нанял с полдюжины головорезов, готовых на любую работу. А
цель их экспедиции — останки “Королевы Марии”. С этого момента мне все стало ясно. Запутанное дело получило объяснение. Я сразу же принялся за необходимые приготовления и одновременно постоянно заходил сюда, поскольку хотел
присутствовать при вашем пробуждении, нужно было ввести
вас в курс дела. К тому же, — добавил Индеец, — я позаботился,
чтобы рядом с вами находился ваш друг Мезозой, и также запер в ящик ваш бумажник, который лежал на всеобщем обозрении. Я взял оттуда десять тысяч франков, чтобы использовать
во благо нашего общего предприятия.
Симон уже больше не удивлялся поступкам этого необычайного человека. Он мог бы взять из набитого бумажника

[ 58 ]
ИЛ 4/2024

все деньги, а довольствовался всего десятью банкнотами. Это
был честный малый.
— Наше предприятие? — только и спросил Симон. — Что
вы имеете ввиду?
— Я не отниму у вас много времени, месье Дюбоск, — ответил Индеец с видом человека, который знает заранее, что дело в шляпе. — Так вот, во время кораблекрушения мисс Бейкфилд потеряла на “Королеве Марии” миниатюру огромной
ценности и в своем письме к вам попросила отправиться на
ее поиски. Письмо было перехвачено Ролстоном, таким образом он узнал о существовании сокровища и, как можно предположить, о чувствах, которые вы испытываете к мисс Бейкфилд. Этим же объясняется и удар ножом, которым он хотел
угостить вас. Во всяком случае, наняв полдюжины самых отпетых молодчиков, он отправился к обломкам “Королевы Марии”. И вы позволите им это сделать? И никак не помешаете
ему, месье Дюбоск?
Симон не спешил с ответом. Он размышлял. Как было не
сдаться под тяжестью изложенных фактов? Как тут не вспомнить привычки Эдварда, его образ жизни, его склонность к
виски и, с другой стороны, его любовь к чрезмерным расходам? Однако он лишь повторил:
— Ролстон неспособен...
— Пусть так! — заметил Индеец. — Но эти люди отправились на разграбление “Королевы Марии”. Вы позволите им
это сделать, месье Дюбоск? Я не позволю. Я хочу отомстить
за смерть своего друга Бадьяриноса. Не забудьте и о письме
мисс Бейкфилд. Следовательно, мы едем. Все готово. Четверо моих товарищей отправятся с нами. Я купил оружие, лошадей и необходимую провизию. Все готово, повторяю вам. Каково будет ваше решение?
Симон снял халат и схватил одежду.
— Я еду с вами.
— Ну-ну, — рассмеялся Индеец, — вы думаете, можно отправиться к приключениям по незнакомой местности вот
так, среди ночи! А потоки воды, а зыбучие пески? А все остальное? Не говоря уже об адском тумане, которым все заволокло. Нет-нет, выходим завтра, в четыре утра. А пока подкрепитесь, месье Дюбоск и поспите.
— Спать! — запротестовал Дюбоск. — Но я только этим и
занимаюсь последние двадцать четыре часа.
— Этого недостаточно. Вы чертовски устали, а экспедиция
будет трудной, очень трудной и опасной. Можете поверить
Зоркому Глазу.
— Зоркому Глазу?

— Антонио, или Зоркий Глаз, — так меня зовут, — объяснил Индеец. — До завтра, месье Дюбоск.
Симон повиновался. Когда все вокруг вверх дном, может,
и лучше послушаться совета человека, которого первый раз
видишь, краснокожего по имени Зоркий Глаз.
Покончив с ужином, он просмотрел дневную газету. Новости были отовсюду и самые ужасающие. Сообщалось, что Саутгемптон и Гавр блокированы, что английский флот застрял в
Портсмуте. Закупоренные в своих устьях реки выходили из берегов. Везде царило смятение, сообщение было прервано, порты занесены песком, корабли выброшены на берег. Торговля
прекратилась, царили разруха, голод, отчаянье. Власти демонстрировали бессилие, правительства — растерянность.
Поздно ночью Симон наконец забылся беспокойным сном.
Часа через два ему привиделось, будто дверь комнаты открылась, он вспомнил, что не запер ее на засов. Легкие шаги
прошелестели по ковру. Затем ему почудилось, что кто-то наклонился к нему. Это была женщина. Он почувствовал на своем
лице свежее дыхание, и в темноте еле угадал быстро удаляющуюся тень.
Симон попытался зажечь свет. Безрезультатно.
Тень исчезла. Была ли это освобожденная им девушка? Но
зачем она приходила?

[ 59 ]
ИЛ 4/2024

В четыре часа утра на улицах было безлюдно. Только изредка
мимо разрушенных домов и разбитых тротуаров проезжали
повозки зеленщиков. Вдруг из-за угла вывернул небольшой
отряд. Симон сразу узнал ехавшего во главе всадника на рослом жеребце — это был Мезозой в своем засаленном цилиндре и черном сюртуке, полы которого свисали с обеих сторон.
К его седлу были приторочены туго набитые тюки.
Следом ехали Антонио Зоркий Глаз и другой всадник, каждая лошадь тоже была нагружена тяжелыми тюками. За всадниками шли трое пеших, и один из них вел лошадь в поводу. Смуглые и длинноволосые, они были одеты примерно так же, как и
Зоркий Глаз: мягкие гетры с кожаными кисточками, замшевые
штаны, фланелевые пояса, широкополые фетровые шляпы с
яркими лентами. Эта разношерстная компания в пестрых лохмотьях смотрелась весьма колоритно: цирковые ковбои соседствовали с краснокожими из романов Фенимора Купера и искателями приключений Гюстава Эмара. Ружья за спиной,
револьверы и кинжалы за поясом.

Морис Леблан. Грандиозное событие

8. На тропе войны

[ 60 ]
ИЛ 4/2024

— Ну и ну! — воскликнул Симон. — Самая настоящая военная экспедиция! Значит, мы отправляемся к дикарям?
— Мы отправляемся туда, — со всей серьезностью ответил
Антонио, — где никто не живет, нет никаких постоялых дворов, зато встречаются пришельцы не менее опасные, чем дикие звери, так что мы взяли с собой припасы на два дня: провиант для нас, овес и фураж для лошадей. Это наш отряд. Братья
Маццани, старший и младший. Форсетта. Мезозой. Там на лошади мой закадычный друг. А это для вас — Орландо III, почти
чистокровный конь, сын Грасиоса и Чикиты.
Индеец вывел вперед статного длинноногого скакуна, нетерпеливо прядавшего ушами.
Симон прыгнул в седло. Происходящее нравилось ему все
больше.
— А вы, мой дорогой учитель, — обратился он к Мезозою, — вы тоже с нами?
— Я опоздал на поезд и, вернувшись в гостиницу, встретил
Зоркого Глаза, который предложил присоединиться к экспедиции. Я как представитель науки буду отвечать за геологические, географические, орографические, стратиграфические,
палеонтологические и другие наблюдения. Так что дело для
меня найдется.
— Тогда в путь! — скомандовал Симон.
Он занял место во главе кавалькады рядом с Антонио и
спросил:
— Скажите, откуда все-таки родом ваши товарищи? Да и
вы сами, Зоркий Глаз? Даже если и не перевелись еще потомки краснокожих, едва ли они расхаживают по Европе. Признайтесь, что вы специально переоделись и загримировались.
— Не совсем так. И я и они, мы действительно родом из
Америки. Я внук одного из последних индейских вождей,
Длинного Карабина, который выкрал внучку канадского
охотника и женился на ней. А моя мать мексиканка. Как видите, даже несмотря на смешение кровей, мои корни не вызывают сомнений.
— Понятно. Но здесь-то вы как оказались? Я никогда не
слышал, чтобы английское правительство поддерживало потомков сиу или могикан.
— На английском правительстве свет клином не сошелся.
— Что вы хотите сказать?
— Что есть такие заведения, которые заинтересованы в
том, чтобы мы не исчезли.
— Вот как! Например?
— Киностудии.

[ 61 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

Симон хлопнул себя по лбу.
— Глупец! Как я об этом не подумал? Так значит, вы...
— Да, всего-навсего актеры. Снимаемся в фильмах о Диком Западе, прериях, ковбоях и бандитах.
— Так вот в чем дело! — воскликнул Симон. — Наверняка я
видел вас на экране. Равно как и... я только сейчас понял, что,
кажется, видел в кино и прекрасную Долорес. Но что же вы
делаете в Европе?
— Меня пригласила английская киностудия, и я взял с собой
нескольких своих товарищей, в чьих жилах течет кровь краснокожих, мексиканцев и испанцев. Но лучший из них — остальные, должен признаться, личности весьма ненадежные, и я настоятельно рекомендую вам остерегаться синьора Форсетту и
братьев Маццани, — так вот, месье Дюбоск, лучший из них позавчера пал от руки Ролстона. Я любил Бадьяриноса, как родного отца, и поклялся отомстить за него. Вот так.
— Зоркий Глаз, внук Длинного Карабина, мы отомстим за
вашего друга, — пообещал Симон, — но Ролстон тут ни при чем.
Симон как опытный авиатор и мореход прекрасно ориентировался на местности и никогда не расставался с компасом,
он играючи мог добраться до пункта назначения, почти безошибочно определив широту и долготу. Он взял курс прямо
на юг, подсчитав, что им предстоит преодолеть километров
пятьдесят, если ничто не заставит их отклониться в сторону.
Небольшой отряд отправился в путь. Оставив слева хребет, вдоль которого Симон двигался накануне, они почти сразу вышли на гряду невысоких дюн, возвышавшихся над бескрайними полями желтоватого ила, покрытого сетью
маленьких ручейков. Этот речной ил унесло далеко от берега.
— Превосходные аллювиальные отложения, — отметил
Мезозой. — Со временем ручьи сольются в речки, а песок смешается с почвой.
— Через пять лет там, где некогда было морское дно, мы
увидим пасущихся коров, — подхватил Симон, — а через десять здесь проложат железную дорогу и возведут роскошные
отели.
— Возможно, но пока все не так радужно. Взгляни на эту заметку из вчерашней газеты. Во Франции и Англии страшная
разруха. Общественная и экономическая жизнь замерла. Ничего не работает. Письма и телеграммы доходят через раз.
Люди в растерянности, отовсюду звучат самые невероятные
предположения. Не счесть тех, кто лишился рассудка или покончил с собой. А сколько преступлений! Орудуют как преступники-одиночки, так и банды, а мародеры грабят магазины и церкви. Полный мрак и хаос.

[ 62 ]
ИЛ 4/2024

Нанесенный течениями ил выступил наружу, но слой его был
не слишком толстым, и путники сочли безопасным пойти прямо по
нему. Судя по следам, кто-то уже проходил и здесь, и по влажному
песку дюн. Отряд миновал остов корабля, вокруг которого какие-то
люди разбили лагерь. Одни ломали корпус судна, другие пробирались внутрь по развороченной дымовой трубе, третьи крушили молотком деревянную обшивку. Они разыскивали уцелевшие ящики
с провизией. Тут же, сидя прямо на обломках, их ждали измученные, одетые в лохмотья женщины. Рядом бегали и играли дети, в
толпе бродил торговец с бочонком пива на спине — первый признак зарождающегося общественного устройства, а две девушки за
наскоро сколоченным прилавком продавали чай и виски.
Вдалеке виднелся еще один лагерь, а кругом блуждали бродяги и группки людей, так же как и наши герои, отправившиеся на
разведку.
— Невероятно! — воскликнул Симон. — Перед нами простирается прерия, полная загадок и опасностей. Мы ступили на
тропу войны, и ведет нас краснокожий.
Два часа они шли в хорошем темпе. Прерия представляла собой волнистую равнину, где ил чередовался с песком и мелкие
ручейки неуверенно пытались проложить русло. Над их головами, будто потолок, висел густой, неподвижный туман.
— Это же самое настоящее чудо, мой дорогой Мезозой! — восторгался Симон, пока они шли по длинной тропе из мелкой
гальки, которая вилась перед ними, словно дорожка в парке,
петляющая между лужайками. — Такое приключение — это чудо!
Кошмарное, конечно, учитывая все катаклизмы, нечеловеческие страдания, потери и смерти, но в то же время это самое потрясающее и невероятное приключение, о каком можно только
мечтать в молодости. Это что-то немыслимое!
— Вот именно, немыслимое, — согласился Мезозой, поглощенный своими научными изысканиями. — То, что здесь оказалась эта галька, в самом деле, как ты говоришь, немыслимо!
Кстати, взгляни на рыбин с золотистой чешуей, которые лежат
вон там кверху брюхом...
— Да-да. Начало новой эры не может обойтись без жертв. Я
всматриваюсь в будущее, как иной раз всматриваешься в неизведанные дали, и вижу... О, что я вижу! Чего там только нет! Самая
настоящая драма: безумства, страсть, ненависть, любовь, жестокость, великодушие! Мы на пороге новой эпохи, нас распирает
энергия, и жажда действий пьянит, как крепкое вино.
Восторженность Симона утомила Мезозоя.
— Да ты с ума сошел со своим Фенимором Купером, мой
мальчик! И стал слишком болтливым, — сказал он и с ворчанием отъехал в сторону.

[ 63 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

Однако Симон был в трезвом уме. Его переполняла кипучая энергия, и после вчерашних событий его снова тянуло на
подвиги.
Всеми его помыслами владел образ Изабель. Он не думал
о цели их экспедиции или охоте за сокровищем. Он непременно разыщет драгоценную миниатюру, спрятанную в
складках пледа. Ролстон? Его шайка мерзавцев? Удары кинжалом в спину? Выдумка, страшный сон! Настоящая только Изабель. Единственным его желанием было снискать славу рыцаря, сражающегося ради любви своей Прекрасной Дамы.
По пути попадались остовы кораблей, но вокруг них уже
не было ни лагерей, ни людей в поисках добычи — одни лишь
редкие бродяги, как будто все остальные боялись слишком
удаляться от берега. Поверхность становилась все более неровной, она, как объяснил Мезозой, состояла из бывших песчаных пластов, которые сдвинулись от подземных толчков и
смешались с осадочными породами. Отряду приходилось
огибать бесформенные бугры, пока еще не обработанные
временем, которое все упорядочивает, утрясает, всему придает устойчивый вид.
Они пересекли окруженное невысокими холмами мелкое
прозрачное озерцо, дно которого было усыпано белыми камешками. Затем спустились по ущелью между двумя крутыми
склонами, покрытыми илом, по камням струилась вытекающая из озерца вода. Едва они вышли из ущелья, как лошадь
индейца отскочила в сторону, едва не сбив стоявшего на коленях человека с залитым кровью лицом, который стонал и
корчился от боли. Рядом лежал еще один, его остекленевший
взгляд был обращен к небу.
Антонио и Симон мигом спешились. Раненый поднял голову, и Симон воскликнул:
— Да я же его знаю! Это Уильям, секретарь лорда Бейкфилда. И второй мне тоже знаком, это Чарли, камердинер
лорда. На них напали. Уильям, что произошло? Это я, Симон
Дюбоск.
— Бейкфилд... Лорд Бейкфилд... — с трудом пробормотал
тот в ответ.
— Что с вами случилось, Уильям?
— Вчера... вчера...
— Ясно, на вас напали вчера. Кто это был?
— Ролстон...
Симон вздрогнул.
— Ролстон! Это он убил Чарли?
— Да... А меня ранил... Всю ночь я звал на помощь. И тут
появился еще один...

[ 64 ]
ИЛ 4/2024

— На вас снова напали, не так ли? — продолжил за него Антонио. — Но на этот раз какой-то бродяга, вознамерившийся
вас обокрасть. А когда он услышал, что мы приближаемся, то
ударил вас и сбежал, да? Тогда он не мог далеко уйти.
— Там... туда... — запинаясь, проговорил Уильям и слабо
махнул рукой.
Индеец указал на следы, которые уходили влево, к склонам холмов.
— Он пошел туда.
— Я догоню его, — сказал Симон, вскочив в седло.
— Но зачем он нам? — удивился индеец.
— Надо же наказать этого мерзавца!
Симон пустил коня галопом. К нему присоединился один
из товарищей индейца, тот, что ехал на лошади и чье имя он
так и не узнал. Очень скоро они увидели, как шагах в пятистах перед ними, на вершине холма из-за валунов поднялся
человек и бросился наутек.
Через пару минут Симон добрался до его убежища и воскликнул:
— Я его вижу! Он огибает озерцо. Вперед, мы его перехватим!
Симон спустился по другому склону и направил коня прямо в воду. Слой ила на дне был такой толстый, что оба всадника с трудом продвигались вперед. Когда они выбрались на
противоположный берег, беглец увидел, что преследователей всего двое, развернулся, вскинул ружье и прицелился.
— Ни с места, или буду стрелять! — крикнул он.
Но Симон, скакавший во весь опор, не сумел так быстро
остановиться. Когда прогремел выстрел, их с убийцей разделяло не более двадцати метров. Второй всадник ринулся вперед и поднял лошадь на дыбы, заслонив Симона. Пуля попала
лошади в брюхо и сразила ее наповал.
— Вы спасли мне жизнь, благодарю вас! — воскликнул Симон, отпустив повод и спешившись, чтобы помочь товарищу.
Тому пришлось несладко: бившаяся в агонии лошадь придавила его и в любую секунду могла ударить копытом. Симон
с трудом вызволил своего спасителя, который даже не пытался помочь ему, — как оказалось, он потерял сознание.
— Надо же, — удивился про себя Симон, — обычно эти ребята не лишаются чувств, упав с лошади.
Он опустился на колени, увидел, что бедняга еле дышит,
расстегнул несколько пуговиц на груди и был ошарашен.
Только тут Симон впервые всмотрелся в своего товарища:
прежде в широкополой шляпе он был неотличим от остальных индейцев из отряда, теперь же шляпа слетела с его голо-

[ 65 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

вы. Под ней был повязан оранжевый шелковый платок, который Симон проворно снял. Показались черные кудри.
— Девушка, — пробормотал он. — Долорес...
Его глазам вновь предстала ослепительная красота, к которой то и дело возвращались его мысли вот уже два дня. Он испытывал чистое восхищение без примеси сторонних чувств.
Восхищение это столь явно читалось в его взгляде, что не ускользнуло и от очнувшейся девушки. Она улыбнулась.
— Мне уже лучше, просто закружилась голова.
— Вам не больно?
— Нет, я привыкла ко всяким происшествиям. На съемках
частенько приходится падать с лошади. Она мертва? Как жаль!
— Вы спасли мне жизнь, — сказал Симон.
— Теперь мы квиты.
Серьезное выражение шло к ее лицу, не лишенному строгости. Есть такие красивые лица, в которых парадоксальным
образом сочетаются страсть и целомудренность, благородство и чувственность, задумчивость и дерзость.
— Это вы заходили в мою комнату? — вдруг спросил ее Симон. — Сначала днем, а затем прошлой ночью?
— Да, — покраснев, призналась она.
И добавила, упреждая дальнейшие расспросы Симона:
— Я беспокоилась о вас. В городе и в отеле орудовали убийцы. Я должна была позаботиться о своем спасителе.
— Благодарю вас, — повторил он.
— Не стоит благодарности. Я сама не понимаю, что со
мной творится вот уже два дня... Но вы совсем не похожи на
других мужчин! Простите, я не должна так говорить.
Она протянула к нему руку, но вдруг замерла, внимательно
прислушалась и быстро привела себя в порядок, убрав волосы под платок и надев шляпу.
— Это Антонио, — ее голос чуть изменился. — Должно
быть, услышал выстрел. Не говорите ему, что вы меня узнали.
— Почему? — удивился Симон.
— Так будет лучше, — слегка смутившись, ответила она. —
Антонио привык командовать. Он запретил мне ехать с вами.
И заметил меня, лишь представляя троих индейцев. Поэтому
прошу вас...
Она не успела закончить фразу. На гребне показался всадник. Когда он подъехал, Долорес уже успела отвязать свои
мешки и теперь навьючивала их на коня Симона. Антонио не
задал ни единого вопроса, и никто не стал объяснять, что
произошло. Увидев мертвую лошадь, он мигом восстановил
ход событий и обратился к девушке по имени, вероятно, чтобы показать, что ей не удалось его провести.

[ 66 ]
ИЛ 4/2024

— Ты поедешь на моей лошади, Долорес.
Почему он с ней на “ты”? Простая фамильярность, или так
мужчина, столкнувшись с соперником, заявляет свои права —
или притязания — на женщину? Он не приказывал, но Симон
заметил, что в глазах обоих сверкнули ярость и вызов. Однако ему некогда было выяснять скрытые мотивы Долорес и
Антонио, куда больше его волновало произошедшее с секретарем Уильямом.
— Он что-нибудь еще сказал? — спросил он шедшего рядом
с ним Антонио.
— Нет, не успел, он умер.
— Как жаль! Значит, вы ничего не узнали?
— Нет.
— Что вы обо всем этом думаете? Уильяма и Чарли отправили к “Королеве Марии” лорд Бейкфилд и его дочь? Отправили мне на подмогу, чтобы найти пропавшую реликвию?
Или же они оказались здесь по собственному почину?
Тем временем они вышли к остальным. Мезозой, перебирая ракушки, читал лекцию по геологии трем индейцам. Все
трое спали.
— Лошадям нужен отдых, — сказал Антонио Симону. — Давайте я пойду вперед и буду бросать за собой белые камешки — они укажут вам дорогу. Вы отправитесь в путь через час.
Поезжайте рысью, мои товарищи побегут следом.
Он уже отошел на несколько шагов, как вдруг вернулся, отвел Симона в сторону и сказал, глядя ему в глаза:
— Остерегайтесь Долорес, месье Дюбоск. Она из тех женщин, которых стоит остерегаться. Я видел немало мужчин,
потерявших из-за нее голову.
Симон улыбнулся и, не удержавшись, предположил:
— Вероятно, Зоркий Глаз — один из них.
— Остерегайтесь ее, месье Дюбоск, — повторил индеец,
словно вложив в эту фразу все, что он думал о Долорес, и ушел.
Перекусив, Симон прилег и выкурил несколько сигарет.
Долорес сидела на песке и распарывала швы на своих широких брюках, чтобы потом смастерить из них что-то вроде
юбки.
Через час, когда Симон уже собрался двинуться дальше,
внимание его привлекли громкие голоса.
Поодаль друг напротив друга стояли Долорес и Форсетта,
один из трех индейцев, и ругались на языке, которого Симон
не понимал, а братья Маццани смотрели на них и ухмылялись.
Долорес стояла с гордо поднятой головой, скрестив руки
на груди и не двигаясь с места. Индеец, наоборот, бурно жестикулировал, гримасничал и сверкал глазами.

Тем дело и кончилось. Индеец отошел, что-то бурча себе
под нос. Ничего не заметивший Мезозой атаковал Симона
новой порцией рассуждений про свой любимый разлом, тогда как Симон, глядя на Долорес, которая подтягивала подпругу лошади, только подивился про себя: “Какая муха их
всех укусила?”.
Но он не стал тратить время на прояснение этого вопроса.
Отряд настиг Антонио лишь спустя три часа. Склонившись над землей, тот изучал следы.
— Что же, — сказал он Симону, поднимаясь, — я обнаружил
тринадцать пар отпечатков, но все эти люди точно путешествовали независимо друг от друга. Помимо тринадцати бандитов —
надо быть не робкого десятка, чтобы отправиться сюда, — ранее здесь прошли два небольших отряда. Сначала четверо всадников, затем, несколько часов спустя — точнее сказать не могу, — семеро пеших, и это точно банда Ролстона. Вот, смотрите,
отпечаток рифленой каучуковой подошвы.
— Да, действительно, — ответил Симон, узнав отпечаток,
который он уже видел два дня назад. — И что это значит?
— Значит, Ролстон и все остальные — как отдельные путники, так и отряды, направляются к “Королеве Марии”, последнему из больших судов, затонувших поблизости. Подумайте только, какая добыча для мародеров!
— Тогда вперед, — поторопил Симон, обеспокоившись
при мысли, что он может не выполнить поручение Изабель.
Постепенно к этим отпечаткам присоединились еще пять
отдельных цепочек следов, тянувшихся с севера — из Истборна, как предположил индеец. В итоге они так перемешались,
что Антонио сбился со счету. Однако отпечатки каучуковых
подошв и следы четырех лошадей время от времени проступали то здесь, то там.
Путники всё шли и шли. Вокруг простирались равнины,
песчаные дюны, иловые поля, речушки, мелкие озерца, которые остались от схлынувшего моря и где нашли убежище целые стаи рыб. Однообразный пейзаж не поражал ни красотой, ни величием, однако была в нем некая необычность,
присущая всему, доселе невиданному и незавершенному.
— Мы уже близко, — сказал Симон.

[ 67 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

Вдруг он обхватил ее обеими руками, притянул к себе и попытался поцеловать.
Симон вскочил на ноги, но не успел вмешаться: Форсетта
мигом отпрянул, стоило кинжалу Долорес коснуться его горла. Она так и продолжала стоять, уперев рукоять себе в грудь
и угрожающе выставив вперед клинок.

[ 68 ]
ИЛ 4/2024

— Да, — подтвердил индеец, — следы сходятся здесь со всех
сторон, а некоторые наверняка принадлежат бродягам, возвращающимся с добычей на север.
Было уже четыре часа пополудни. Ни один солнечный луч
не пробивался сквозь толщу неподвижных облаков. Крупные
дождевые капли падали на землю. Отряд услышал рев самолета — впервые кто-то пролетал над неизведанной землей. Они
двигались вдоль цепочки холмов, как вдруг показалось нечто
огромное. Это была “Королева Мария”, переломившаяся пополам, как детская игрушка.
Нельзя представить себе зрелище более плачевное и жуткое, чем эти безжизненные половины одного некогда могучего целого, они олицетворяли собой разрушение и гибель. Вокруг остова корабля не было ни души.
Симон был потрясен, увидев, во что превратился огромный корабль, крушению которого он стал свидетелем. Приближаясь к нему, он испытывал священный ужас, сродни тому,
с каким входят в усыпальницу, населенную духами близких людей. Он хорошо помнил трех пасторов, французскую семью и
капитана. И вздрогнул, мысленно вернувшись в ту минуту, когда, движимый любовью, он решительно бросился в пучину
вместе с Изабель.
Отряд остановился. Симон оставил свою лошадь индейцам и вместе с Антонио пошел дальше пешком. Он спустился
по крутому песчаному склону, в котором застряла корма корабля, ухватился обеими руками за канат, висевший вдоль судового руля, и, упираясь ногами, через несколько секунд забрался на палубу.
Хотя судно сильно накренилось на правый борт, а пол был
грязным и скользким, Симон бросился туда, где они когда-то
сидели с мисс Бейкфилд. Скамьи там уже не было, но железные перекладины остались на месте, и плед, который девушка
прикрепила на одну из них, тоже никуда не делся: тяжелый от
пропитавшей его воды, аккуратно сложенный — будто и не было никакого кораблекрушения — и перехваченный уцелевшим
ремешком.
Симон, как прежде Изабель, просунул руку между мокрыми складками. Ничего не нащупав, он хотел расстегнуть ремешок, но кожа распухла, и застежка не поддавалась. Тогда, достав нож, он разрезал ремешок и развернул плед. Украшенной
жемчугом миниатюры и след простыл.
На ее месте английской булавкой был приколот листок бумаги.
Симон развернул его. Послание, в спешке набросанное
Изабель, явно было адресовано ему:

Я надеялась увидеть Вас. Получили ли Вы мое письмо? Мы
провели здесь ночь — до чего жуткое место! — и скоро двинемся
дальше. Мне не по себе. Кажется, нас кто-то преследует. О, если
бы Вы только были здесь!

[ 69 ]
ИЛ 4/2024

— Боже мой! — пробормотал Симон.
Он показал записку подошедшему Антонио.
— Мисс Бейкфилд! — воскликнул Симон. — Она провела
здесь ночь вместе со своим отцом, и они отправились дальше.
Но куда? Как мне их защитить?
Индеец прочитал послание и задумчиво сказал:
— Они направились не на север. Я бы заметил их следы.
— Тогда куда же?
— Не знаю.
— Но это чудовищно! Антонио, представьте себе только, в
какой они опасности! Подумайте о Ролстоне, который их
преследует! Об этом диком крае, наводненном бандитами и
мародерами! Какой ужас!

Часть вторая
No man’s land 1

Начавшаяся как яркое, веселое приключение, экспедиция походила теперь на жуткую трагедию. Какие уж тут индейцы из кино,
ковбои из цирка, увлекательные открытия в сказочных странах!
Путникам грозили подлинные опасности, вокруг орудовали разбойники, которым некому было воспрепятствовать. Что могли
сделать Изабель и ее отец, попадись они к этим бандитам?
— Боже милостивый! — воскликнул Симон. — Как неблагоразумно со стороны лорда Бейкфилда отправиться в такое опасное путешествие. Антонио, но ведь горничная сказала вам, что
лорд Бейкфилд уехал на поезде в Лондон с женой и дочерью.
— Она неправильно поняла, — сказал индеец. — На вокзал
он проводил леди Бейкфилд, а в путешествие отправился с
мисс Бейкфилд.
— Без всякого сопровождения?
— Он взял с собой еще двоих. Мы видели следы четырех
всадников.

1. Ничейная земля (англ.).

Морис Леблан. Грандиозное событие

1. На разбитом судне

[ 70 ]
ИЛ 4/2024

— Какая неосторожность!
— Да, неосторожность. В том перехваченном письме мисс
Бейкфилд сообщила вам об их отъезде, рассчитывая, что вы
придете на помощь. Кроме того, лорд Бейкфилд приказал
своему секретарю Уильяму и слуге Чарли следовать за ними.
Именно так эти двое несчастных и оказались в руках Ролстона и его сообщников.
— Этих бандитов я и опасаюсь, — сказал Симон c тревогой
в голосе. — Удалось ли лорду Бейкфилду и Изабель ускользнуть от них? Успели ли они уехать прежде, чем явились головорезы Ролстона? Как узнать это? Где искать следы?
— Здесь, — сказал Антонио.
— На этом пустом разбитом судне?
— Там внутри наверняка полно народу. Для начала давайте
спросим у того мальчишки, что не сводит с нас глаз.
Бледный и худой, вороватого вида парнишка стоял, опершись на сломанную мачту, засунув руки в карманы, и курил огромную сигару.
— Любимые гаванские сигары лорда Бейкфилда, — пробормотал Симон. — Где ты их стащил? — спросил он мальчишку.
— Почему сразу стащил? Ничего я не стащил. Честное слово Джима — так меня звать. Мне ее дали.
— Кто?
— Отец.
— Где он?
— Да вот, слышите?
Они прислушались. Из глубины остова доносился звук, похожий на размеренный стук молотка.
— Это папаша колошматит, — ухмыльнулся мальчишка.
— А ну скажи, видел ты здесь пожилого джентльмена и девушку верхом на лошадях? — спросил Симон.
— Ничего не знаю, — ответил тот развязно, — спрашивайте у отца.
Симон с Антонио стали спускаться по лестнице, которая
вела в каюты первого класса. Шедший впереди Симон вдруг
обо что-то споткнулся и чуть было не упал. При свете карманного фонарика он разглядел труп женщины. Ее распухшее лицо сложно было узнать. По одежде Симон распознал в ней ту
француженку, что была на судне с мужем и детьми. Наклонившись, он увидел, что левое ее запястье отрублено, а на правой
руке не достает двух пальцев.
— Несчастная! Мерзавцы не смогли снять с нее кольца и
браслеты и покалечили, — пробормотал он и добавил: —
Страшно подумать, что Изабель этой ночью была здесь, в
этом аду!

[ 71 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

Они шли на стук молотка. За поворотом они увидели мужчину. В руках он держал огромную кувалду и яростно колотил
ею по стене каюты. Тусклый свет, проникающий через прозрачные стекла потолка, осветил бледное и злобное лицо самого отвратительного злодея, которого только можно себе
представить: налитые кровью глаза-щелочки и лысый череп,
с которого стекали крупные капли пота.
— Прочь отсюда! Выберите себе другое место. Добра на
всех хватит.
— Папаше не до разговоров, — раздался мальчишеский голосок.
Мальчишка пошел за ними и теперь стоял тут, насмешливо пуская огромные клубы дыма.
Антонио протянул ему купюру в пятьдесят франков:
— Ты что-то знаешь, Джим, ну-ка говори!
— Ладно, ответил мальчишка. Я начинаю понимать, о чем
вы толкуете. Пошли!
И он куда-то повел Симона и Антонио. Теперь они шли
другими коридорами, впрочем, такими же разоренными. В каждом закутке орудовали мародеры со злобными лицами. Они
ломали, крушили, грабили все на своем пути. Забирались во
все углы, ползали по полу в темноте в поисках добычи. Даже
если не было золота или серебра, хватали бронзовые или металлические предметы, которые можно было сбыть.
Они походили на хищников и стервятников, что кормятся на полях сражений. Об их жестокости свидетельствовали
покалеченные тела, которых лишили колец, браслетов, часов, бумажников, мужских булавок и женских брошек.
Среди царящего кругом хаоса слышались крики и вопли,
оканчивающиеся хрипом. То тут, то там по полу катались,
сцепившись, мародеры — боролись не на жизнь, а на смерть.
Джим остановился около просторной каюты. В одной ее
части на полу стояла вода, а чуть выше было сухо и находились почти сухие плетеные кресла.
— Здесь они провели ночь, — сказал Джим.
— Кто? — спросил Симон.
— Те трое всадников. Мы с отцом первыми оказались
здесь. Я видел, как они прискакали.
— Но их же было четверо.
— Четвертый остался снаружи охранять лошадей. Трое остальных что-то вытащили из пледа — вы там тоже что-то искали, но не нашли, — потом поели и улеглись спать. Утром после их отъезда отец порылся в каюте и нашел портсигар
пожилого джентльмена.
— Значит, они уехали?

[ 72 ]
ИЛ 4/2024

Джим молчал.
— Отвечай же! Они уехали на лошадях, прежде чем явились все эти головорезы, ведь так?
Джим протянул руку:
— Две купюры, — потребовал он.
Симону хотелось придушить его, но он протянул мальчишке деньги и вытащил револьвер:
— Говори!
Джим пожал плечами:
— Язык развязывают денежки, а не эта штука... Когда сегодня утром пожилой джентльмен собрался уезжать, он не нашел слугу, что охранял лошадей с той стороны, откуда вы поднялись на борт.
— А где же лошади?
— Испарились.
— Хочешь сказать, их украли?
— Терпение. Пожилой господин, его дочь и тот другой
джентльмен, что сопровождал их, пустились на поиски и пошли по следам башмаков вдоль обломков судна. Следы привели их к левому борту “Королевы Марии”, туда, где увязла спасательная шлюпка. А я сидел там, на палубе, как сегодня, и
наблюдал за всем, будто в кино. Так вот, позади спасательной
шлюпки я увидел, как полдюжины молодчиков набросились
на пожилого джентльмена. Командовал ими огромный амбал,
вооруженный до зубов. Пожилой господин просто так не
сдался. Началась стрельба, кто-то упал.
— Ну а после, после-то что? — прокричал Симон, задыхаясь.
— После? Понятия не имею. Это как в кино, начался новый эпизод. Пришел отец, которому я срочно понадобился,
ухватил меня за шкирку и увел за собой. Так что конец фильма я проворонил.
Тут уже Симон ухватил мальчишку за шкирку, потащил
вверх по лестнице и, подойдя к тому месту моста, откуда просматривалось вся палуба, спросил:
— Спасательная шлюпка там?
— Там.
Симон скатился вниз по килю и вместе с индейцем и Джимом побежал к спасательной шлюпке — она оторвалась от
“Королевы Марии” во время шторма и валялась на песке метрах в двадцати от корпуса. Схватка случилась здесь. Еще видны были ее следы. В углублении показался труп одного из тех
молодчиков.
Вдруг с другой стороны шлюпки послышался стон. Обойдя ее, Симон и индеец увидели согнувшегося в три погибели

[ 73 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

молодого человека, голова его была повязана пропитанным
кровью платком.
— Ролстон! — вскричал Симон и остановился в растерянности. — Эдвард Ролстон!
Тот самый Ролстон, которого все обличало, который и заварил всю эту кашу, нанял в Гастингсе банду мерзавцев, чтобы те
отыскали миниатюру Изабель на затонувшем корабле! Ролстон — убийца дяди Долорес, убийца Уильяма и Чарли! Ролстон — преследователь Изабель!
И все же Симона терзали сомнения. Чтобы не допустить
скорой расправы, он схватил индейца за руку:
— Подождите, Антонио. Вы уверены, что это он?
Оба замолчали на несколько секунд. Симон полагал, что
участие Ролстона в стычке неопровержимо доказывает его
вину. Но тут вдруг Антонио сказал:
— Это не тот, кого я видел в отеле.
— Я был уверен в этом, — облегченно вздохнул Симон. —
Даже если все говорило против него, я не мог допустить...
Он кинулся к другу:
— Ты ранен, Эдвард? Ничего серьезного?
Ролстон пробормотал:
— Это вы, Симон? Я вас не узнал. Мутится в глазах.
— Тебе очень больно?
— Еще бы! Меня задела пуля, и вот с самого утра я тут, чуть
живой. Но ничего, я выкарабкаюсь.
— А Изабель? Что с ней? — взволнованно спросил Симон.
— Я не знаю... не знаю... — еле выговорил Ролстон.
— Но ты-то как тут оказался?
— Я был с лордом Бейкфилдом и Изабель.
— Так это ты их сопровождал?
— Да, мы заночевали на судне... А утром на нас напали. Мы стали отступать, меня ранили, и я упал. Лорд Бейкфилд и Изабель
вернулись к “Королеве Марии”, где легче укрыться. Впрочем, в
них Ролстон и его банда больше не стреляли.
— Ролстон? — повторил Симон.
— Мой кузен... мерзавец... на все способен... бандит, мошенник...
сумасшедший! самый что ни на есть сумасшедший... пьянчуга...
— И внешне вы с ним очень похожи, не так ли? — переспросил Симон, понимая, что произошла путаница.
— Ну да.
— Ему была нужна миниатюра?
— Да, но есть еще одна причина.
— Какая?
— Он влюблен в Изабель. Он просил ее руки, когда еще не
пал так низко. Лорд Бейкфилд указал ему на дверь.

[ 74 ]
ИЛ 4/2024

— Какой ужас! Что, если Изабель сейчас в руках этого негодяя? — пробормотал Симон.
— Спасите ее, Симон! — проговорил обессилевший Эдвард.
— Но как же ты, Эдвард? Мы не можем оставить тебя тут.
— Спасите сначала ее. Он поклялся отомстить лорду Бейкфилду и заполучить любой ценой Изабель.
— Но что делать? Где ее искать? — воскликнул с отчаяньем
Симон.
В этот момент показался запыхавшийся Джим. За ним спешил человек, в котором Симон узнал слугу лорда Бейкфилда.
— Это тот слуга! — кричал Джим. — Тот, что охранял лошадей! Я нашел его в скалах. Он там лежал связанный... вон там,
видите?
— Где мисс Бейкфилд? — прервал его Симон.
— Ее похитили вместе с лордом Бейкфилдом, — ответил
слуга.
Симон содрогнулся.
— Это банда Ролстона, — продолжил слуга, — Уилфреда Ролстона. Сегодня на рассвете, когда я седлал лошадей, он подошел
ко мне и спросил, здесь ли еще лорд Бейкфилд. Потом, не дожидаясь ответа, он и его дружки отволокли меня к скалам. И там
принялись обсуждать план нападения на моих господ. Присутствие мое их не смущало, и они свободно переговаривались между собой. Так я узнал, что они напали на Уильяма и моего товарища Чарли, которые шли нам на подмогу и, вероятно, убили
их. Узнал еще, что Ролстон задумал оставить мисс Бейкфилд заложницей, а лорда Бейкфилда отправить в Париж за выкупом.
Потом они ушли. Прогремели два выстрела. И вскоре бандиты
привели связанных милорда и мисс Бейкфилд.
— В котором часу это случилось? — дрожа от нетерпения,
спросил Симон.
— Часов в девять.
— Значит, они опережают нас на целый день?
— Вовсе нет. В нашей дорожной поклаже оставалась провизия. Сначала они поели, выпили, потом завалились спать.
И только в два часа пополудни, привязав милорда и мадемуазель ремнями поперек седел, увезли их.
— В каком направлении?
— Туда, — показал слуга.
— Антонио, — воскликнул Симон, нужно догнать их, пока
не стемнело. Люди Ролстона идут пешком. Три часа галопом,
и они в наших руках.
— Лошади порядком устали, — воспротивился индеец.
— Пусть мы их загоним, но все равно настигнем злодеев!

[ 75 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

Симон дал указания слуге:
— Спрячьте мистера Эдварда на корабле, позаботьтесь о
нем и не оставляйте его одного. Джим, я могу на тебя рассчитывать?
— Да.
— А на твоего отца?
— Ну, если хорошо попросить.
— Он получит пятьдесят фунтов, если не позднее чем через два дня раненый окажется в Брайтоне.
— Сто и ни пенсом меньше, — отрезал Джим.
— Сто фунтов, идет.
В шесть часов вечера Симон и Антонио вернулись на стоянку индейцев. Они быстро оседлали лошадей, и тут к ним
подбежал Мезозой, который прохаживался неподалеку, с
криком:
— Мой разлом, Симон! Тот, что я обнаружил в Мароме и
около Дьеппской отмели, который явился причиной катаклизма! Мы сейчас прямо над ним! Клянусь! Пойдем, я покажу
тебе. Тут весьма характерное сочетание эоцена и плиоцена.
Ты меня слушаешь, черт возьми?!
Симон бросил на него яростный взгляд и резко ответил:
— Сейчас нет времени на болтовню!
— Что ты говоришь? — пробормотал ошеломленный Мезозой.
— Оставьте, говорю, меня в покое!
Симон вскочил в седло.
— Вы со мной, Антонио?
— Да. Мои друзья пойдут по нашему следу. По дороге я буду оставлять им опознавательные знаки и надеюсь, что уже
завтра мы воссоединимся.
Но не успели они отъехать, как их догнала Долорес.
— Нет, — сказал Антонио, — ты сопровождаешь остальных. Профессор не сможет долго идти пешком.
Долорес ничего не ответила.
— Ты остаешься с ними. Это приказ, — сурово повторил
индеец.
Но Долорес пустила лошадь рысью и догнала Симона.
Больше часа они ехали на юго-восток, а значит, в сторону
Франции. Индеец был с ним согласен.
— Корма для лошадей хватит только до завтрашнего вечера, да и воды у нас немного, поэтому сейчас важно двигаться
к побережью.
— Мне все равно, что будет завтра, — ответил Симон.
Они продвигались медленнее, чем ожидалось. И без того
не слишком резвые лошади теряли последние силы. Ко всему

[ 76 ]
ИЛ 4/2024

прочему, время от времени приходилось останавливаться и
разбираться в путанице следов на влажном песке или отыскивать их на каменистой почве. Каждое такое промедление выводило Симона из себя.
Вокруг простирался тот же пейзаж, что они видели в самом
начале пути, однообразный, унылый, с небольшими холмами и
остовами затонувших кораблей. То и дело им попадались бредущие в разные стороны люди. Антонио обращался ко всем с одним и тем же вопросом. Наконец кто-то сообщил им, что повстречал двух всадников и четырех пеших, те вели двух
лошадей, к седлам которых были привязаны мужчина и женщина с длинными светлыми волосами, свисавшими до земли.
— Как давно вы их видели? — спросил Симон охрипшим
голосом.
— Не больше часа назад.
Симон пришпорил лошадь и, наклонившись, чтобы не терять из виду след бандитов, помчался галопом. Антонио еле
поспевал за ним, а Долорес, ровно держась в седле, с устремленным вперед взглядом и сосредоточенным лицом, не отставала от него ни на шаг.
Тем временем день клонился к закату. Сгущающиеся тяжелые тучи несли с собой ночь. Еще немного, и станет совсем
темно.
— Мы их догоним. Непременно! — повторял Симон. — Я
уверен, не пройдет и десяти минут, и мы их увидим...
В нескольких словах он рассказал Долорес все, что узнал о
похищении своей невесты. Мысль о страданиях Изабель причиняла ему невыносимую муку. В его лихорадочном воображении
она представлялась пленницей варвара, которую тот истязает
для забавы. Голова ее волочится по земле, ударяется о камни. Он
уже видел ее умирающей. Симону казалось, что он бежит наперегонки со смертью. Он так пристально всматривался в горизонт, что не услышал, как позади его резко окликнул индеец.
Долорес обернулась и спокойно сказала:
— Лошадь Антонио пала.
— Он догонит нас, — ответил Симон.
Постепенно пейзаж стал меняться. Вот уже некоторое
время они ехали среди дюн с отвесными, будто срезанными
ножом, склонами. Крутой склон привел их к длинной впадине, наполненной водой, по краям которой четко проступали
следы похитителей. Они двинулись к противоположному берегу, где, как показалось им издалека, тоже виднелись следы.
Впадина была неглубокой, вода едва доходила лошадям до
коленей. Когда они перешли ее на треть, Долорес подхлестнула лошадь Симона.

— Нужно торопиться, — сказала она. Посмотрите налево.
Равнина заполнялась растекавшейся пенным потоком водой. Вполне закономерно, поскольку после сильного землетрясения вода естественным образом стремилась заполнить
низины. Поднималась она, впрочем, медленно, поэтому опасности не представляла. Однако лошадям становилось идти все
труднее. Течение сносило их вправо, а противоположный берег отдалялся по мере наступления воды. Когда наконец Симон и Долорес вышли на берег новообразовавшейся реки, им
пришлось подняться еще выше и направить лошадей между
двумя холмами высохшего ила, усыпанными мозаикой из тысяч и тысяч ракушек.
Только через полчаса они взобрались на возвышенность,
где вода не могла их настигнуть. Лошади отказывались идти
дальше.
Сгущались сумерки. Как же выйти на след Изабель и ее похитителей? И как Антонио и его люди найдут их собственные
следы, которые вода укрыла своим необъятным покрывалом.
— Мы отрезаны от остальных, — сказал Симон, — и неизвестно, когда сможем вновь воссоединиться.
— Не сегодня уж точно, — ответила Долорес.
— Да, не сегодня.
Этой ночью они были совершенно одни, в самом сердце
таинственной земли.
Симон ходил взад и вперед, думая, какое принять решение,
и заведомо зная, что оно все рано ни к чему не приведет. Долорес же расседлала лошадей, распаковала сумки и сказала:
— Провизии у нас достаточно, но нет воды: она осталась у
Антонио.
И, расстелив конские попоны на земле, добавила:
— Будем спать здесь, Симон.

[ 77 ]
ИЛ 4/2024

Симон устроился на ночлег рядом с Долорес. Поначалу он
долго не мог уснуть, но тихое размеренное дыхание девушки
постепенно успокоило его, и он погрузился в сон.
Когда он проснулся, было уже позднее утро. Долорес склонилась к протекавшей у подножия холма речке и умывала
свои прекрасные руки и лицо. Потом неспешно вытерла руки
насухо, старательно пригладила волосы и грациозным жестом перекинула их через плечо.
Увидев, что Симон пробудился, она наполнила стакан водой и поднесла ему:

Морис Леблан. Грандиозное событие

2. Путь вдоль кабеля

[ 78 ]
ИЛ 4/2024

— Вот, выпейте. Вода здесь пресная, кто бы мог подумать!
Ночью я слышала, как пили лошади.
— Это вполне объяснимо, — сказал Симон. — В первые дни
катаклизма речные воды растекались по всей поверхности
вновь образованной земли, а потом собрались в один большой поток, который проложил новое русло. Судя по направлению и силе течения, можно предположить, что это воды
французской реки, скорее всего Соммы, которые теперь
должны впадать в море где-то между Гавром и Саутгемптоном. Если не...
Он говорил без особой уверенности. Небо затянули плотные низкие облака, и, не имея компаса, который так некстати
остался у Антонио, он никак не мог сориентироваться. Еще
вчера, бросившись на поиски Изабель, он никак не мог понять, в каком направлении они едут, теперь же, когда след был
утерян, он окончательно сбился с пути.
Но тут Долорес нашла нечто, положившее конец его сомнениям. Осматриваясь вокруг, она заметила, что русло реки
пересекает кабель, который раньше пролегал по дну моря.
— Замечательно! — сказал Симон. — Этот кабель, несомненно, тянется из Англии. Значит, если мы пойдем вдоль
него, то окажемся во Франции. Наши враги наверняка туда и
держат путь. Он укажет нам верное направление, а раз так, то
рано или поздно что-нибудь уточнится.
— Франция далеко, — заметила Долорес, — а лошади наши
и полдня пути не выдержат.
— Ну и ладно! — воскликнул Симон. — Пешком дойдем.
Главное, поскорее добраться до французских берегов. В путь!
Метров через двести трос показался над водой, он был хорошо заметен на песчаной отмели, потом скрывался из виду
и снова появлялся на очередной мели, словно тропинка, которая вьется среди холмов и видится путнику разрезанной на
отдельные фрагменты.
— Он приведет вас прямиком в Дьепп, — сказал встретившийся им встречный путник-француз, которого расспросил
Симон. — Я только что оттуда. Просто следуйте вдоль него.
Так они и ехали, не произнося ни слова. Молчаливая Долорес если что-нибудь и говорила, то лишь по необходимости. Казалось, она полностью погрузилась в собственные
мысли, и заботили ее только лошади да мелкие дорожные нужды. Симон же как будто не замечал ее присутствия. Удивительное дело, он ни на минуту не ощущал неловкости или беспокойства от того, что обстоятельства соединили их — его,
молодого человека, и ее, прекрасную девушку. Она оставалась ему безразлична, и странное предостережение Антонио

[ 79 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

он успел позабыть. Конечно, он видел, что она ослепительно
красива, временами с восхищением посматривал на нее и порой даже чувствовал на себе ее взгляд, но все это совершенно
не занимало его мысли. Он думал только об Изабель и об
опасностях, которым она подвергалась.
Теперь эти опасности уже не казались такими страшными.
Поскольку план Ролстона состоял в том, чтобы отправить лорда
Бейкфилда за деньгами в Парижский банк, можно было предположить, что Изабель станет заложницей и с ней будут хорошо
обращаться, по крайней мере до тех пор, пока Ролстон, получив
выкуп, не выдвинет новых требований. Но к тому времени Симон уже должен оказаться рядом.
Характер местности, по которой они ехали, переменился совершенно: ни ила, ни песка, под ногами серое плато из слоистого камня. О том, чтобы найти здесь какие-то следы, нечего было
и думать, даже железные подковы лошадей не оставляли отметин. Узнать что-то можно было разве что у путников, которые
встречались по дороге.
Впрочем, встречались они все чаще и чаще. Шел уже третий
день с того момента, как образовалась новая земля, и со всех сторон, из отдаленных уголков прибрежных провинций сюда сходились самые отчаянные смельчаки, головорезы, авантюристы,
разбойники и проходимцы всех мастей. А из разрушенных городов тянулся поток обездоленных и голодающих, вперемешку с
бежавшими из тюрем заключенными. Вооружившись ружьями
и саблями, дубинами и косами, народец этот расхаживал повсюду, имея вид лихой и устрашающий. Таким людям достаточно
было лишь бросить взгляд на встреченного незнакомца, чтобы
понять, с кем они имеют дело, и приготовиться к нападению
или обороне.
На расспросы Симона отвечали они неохотно и невнятно
и сразу же удалялись.
— Связанная женщина? Группа всадников? Лошади? Нет,
не видели.
Через два часа впереди показались трое путников в пестрых костюмах, за плечами они несли привязанные к палкам
узелки. Не индейцы ли это из группы Антонио?
— Да, это Форсетта и братья Маццани, — пробормотала Долорес, а увидев, что Симон хочет их догнать, с нескрываемым
отвращением сказала: — Не стоит рассчитывать на этих кретинов, с ними каши не сваришь.
Но Симон уже не слышал ее и, подъехав к индейцам, крикнул:
— Эй, Антонио с вами?
Симон и Долорес спешились, а трое путников поставили
тюки на землю. Форсетта, здоровенный амбал, сунул в карман

[ 80 ]
ИЛ 4/2024

револьвер, который был у него в руке, и поздоровался с Симоном.
— А, это ты, Долорес? Антонио с нами нет. Мы его так и не
встретили, клянусь вам, — лицо его скривилось в фальшивой
улыбке.
— Выходит, вы с Маццани не нашли ничего лучше, как отправиться грабить суда? — сказал Симон, указав на их тюки.
— Почему бы нет, — ответил Форсетта вызывающе.
— А где же старый профессор, которого вам препоручил
Антонио?
— Он потерялся, как только мы покинули “Королеву Марию”. Все искал ракушки, а мы пошли дальше.
Симон начал терять терпение, и Долорес поспешила вмешаться:
— Форсетта, Антонио нанял вас, мы работали вместе все
четверо, и если уж вы согласились поехать с нами, чтобы отомстить за смерть дядюшки, то не имели права бросать его!
Индейцы с усмешкой переглянулись. Очевидно, такие понятия, как закон, клятва, обещание, дружба, совесть и честь,
моральные нормы и правила приличия, потеряли для них
смысл. Во всеобщей сумятице на новоявленной земле оказалось, что все это и гроша ломаного не стоит, имеет значение
только удовлетворение собственной алчности.
Такая ситуация была для них в новинку, но они быстро и
без лишних разговоров смекнули, какие выгоды сулит сложившееся положение дел.
Братья Маццани подхватили свои тюки, а Форсетта молча
подошел к Долорес и пристально посмотрел на нее. Даже полуприкрытые веки не могли скрыть блеск его глаз. На лице
было написано с трудом скрываемое яростное желание схватить ее прямо сейчас и увезти, сделав своей добычей, но на
это он не решился.
Он отвел взгляд, поднял свой мешок и удалился вместе со
своими приятелями.
Симон безмолвно наблюдал за происходящим. Он встретился взглядом с Долорес, и она, едва заметно покраснев,
произнесла:
— Когда-то Форсетта считался надежным товарищем. Но
дух диких прерий, как известно, действует на всех, и он не исключение.
Они шли по холмистой равнине, покрытой слоем засохших водорослей, растянувшимся на несколько километров
и скрывавшим под собою кабель. Наконец Долорес предложила сделать привал и увела в сторону лошадей, чтобы они не
мешали отдыхать Симону.

[ 81 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

Он растянулся на земле и уже погружался в сон, как вдруг на
него набросились, связали его по рукам и ногам и заткнули кляпом рот. Противостоять нападавшим он никак не мог и остался
лежать совершенно беспомощный. Нападали же трое — коварно вернувшиеся индейцы.
Форсетта завладел его бумажником и часами, еще раз проверил надежность веревок, и, втроем с братьями Маццани,
они, зарываясь в водоросли, поползли туда, где Долорес осталась приглядывать за лошадьми.
Симону оставалось только беспомощно наблюдать, как, позмеиному извиваясь, они приближались к Долорес, которая, повернувшись к ним спиной, рылась в дорожных сумках. Она и не
подозревала об опасности. Напрасно Симон силился освободиться от стягивающих его веревок, напрасно пытался кричать — кляп не пропускал ни звука. Теперь ничто не могло помешать индейцам добиться желанной цели.
Младший из братьев оказался самым проворным, он ловко набросился на Долорес и сбил ее с ног. Маццани-старший
вскочил верхом на одну из лошадей, другую схватил под узцы
Форсетта и хрипло скомандовал победным тоном:
— Подними-ка ее, только карабин отбери... Вот так... Тащи сюда. Будем вязать...
Долорес перекинули через седло, но, как только Форсетта
принялся отвязывать веревку, которая была намотана у него вокруг пояса, девушка уперлась в шею лошади, выпрямилась и, высвободив руку, со всей силы вонзила кинжал в грудь младшего
Маццани. Тот обмяк и завалился на Форсетту, который, очухавшись, собрался было принять бой, но перед ним уже стояла Долорес, целясь в него из своего карабина, который успела подобрать.
— Убирайся! — сказала она. — И тебя, Маццани, чтоб здесь
больше не было.
Маццани повиновался и пустил лошадь во весь опор. Форсетта со злобным выражением лица медленно пятился назад,
уводя с собой вторую лошадь.
— Отпусти коня, Форсетта, — приказала Долорес. — И живо... Иначе застрелю.
Он выпустил повод из рук, а пройдя еще шагов двадцать,
развернулся и пустился бежать что есть мочи.
Симон был поражен, правда, не столько самим нападением — рядовым происшествием в череде многих других в теперешних обстоятельствах, — сколько необычайным хладнокровием своей спутницы. Когда она подошла, чтобы развязать его,
руки ее были холодны, а губы чуть дрожали.
— Он мертв, — едва слышно повторяла она, — младший
Маццани мертв.

[ 82 ]
ИЛ 4/2024

— У вас не было выхода, вы должны были защищаться, —
сказал Симон.
— Да... конечно, но убить человека — это ужасно! Я ударила
машинально... будто в кино. Ведь все мы — братья Маццани,
Форсетта и я — проигрывали эту сцену раз сто или больше. И
сейчас все было, как на съемках: те же жесты, слова... все,
вплоть до удара ножом! Маццани-младший сам меня обучал,
он все время повторял: “Браво, Долорес, если когда-нибудь тебе придется играть сцену похищения в реальной жизни, не завидую твоему противнику!”
— Давайте поторопимся, — сказал Симон, — старший Маццани, возможно, захочет вернуться и отомстить за брата, да и
Форсетта не привык отступать.
И снова они двинулись в путь вдоль кабеля. Долорес верхом, Симон рядом с нею пешком. Чуть повернув голову, он мог
видеть ее смуглое лицо и копну иссиня-черных волос. Широкополая шляпа ее пропала, а болеро осталось привязанным к седлу той лошади, которую увел Маццани. На ней была облегающая грудь шелковая блузка. За спиной висел карабин.
Они двигались по пустынной каменистой равнине, которая тянулась до самого горизонта. Однообразие пейзажа нарушали лишь силуэты затонувших кораблей да шныряющие
то тут, то там разбойники. Над головами висела густая пелена
облаков. Иногда доносился гул самолета.
В полдень Симон прикинул, что пройти осталось не более
пяти-шести миль, так что они вполне могут добраться до
Дьеппа засветло.
— Мы-то дойдем, а вот лошадь — нет. Падет раньше, — сказала Долорес. К тому времени она давно уже спешилась.
— Не важно! — ответил Симон. — Главное, мы дойдем.
Теперь скалистая почва под ногами перемежалась с песчаными участками, на которых были видны многочисленные
следы. Среди них выделялись отпечатки копыт двух лошадей,
которые двигались вдоль кабеля им навстречу.
— Однако мы не видели всадников, — заметил Симон. —
Почему же?
Долорес не ответила, но вскоре, когда они поднялись на
вершину холма, указала Симону на широкую, доходящую до
горизонта реку, которая преграждала им путь. Подойдя ближе к берегу, они увидели, что вода течет справа налево, а спустившись еще ниже, поняли, что это та самая река, на берегу
которой они стояли утром: те же извивы берегов, тот же цвет
воды. Симон в замешательстве разглядывал окрестности в надежде найти хоть какие-то отличия, однако картина повторялась и в общем виде, и в деталях.

[ 83 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

— Что все это значит? — прошептал Симон. — Это какой-то
странный мираж? Не могли же мы ошибиться!
Но доказательства ошибки только множились. Следы двух
лошадей стали отдаляться от кабеля и привели их к самому берегу реки, там, на ровной площадке они разглядели следы лагеря и наконец узнали место собственной вечерней стоянки!
Значит вышло так, что, растревоженные и сбитые с толку
после нападения индейцев, они выбрали кабель единственным
ориентиром и двинулись вдоль него. Но ничто в окружающем
ландшафте не подсказало им, что они идут в обратном направлении, и в результате после долгого изнурительного пути они
оказались в той же точке, откуда вышли несколько часов назад.
Симон был в отчаянии. Досадное промедление показалось
ему непоправимой катастрофой. После катаклизма 4 июня в
этих местах воцарились хаос и варварство, и, чтобы противостоять им, требовались качества, какими он не обладал. В то
время как всякий сброд и бандиты, рыскавшие по окрестностям, чувствовали себя как рыба в воде, Симон тщетно искал
выхода из ситуаций, с которыми никогда раньше не сталкивался. Куда идти? Что делать? Кого опасаться? Как спасти Изабель?
На просторах этой новой земли он чувствовал себя потерянным, словно щепка в водах безбрежного океана. Он пошел вверх по течению реки, рассеянно рассматривая следы,
сохранившиеся кое-где на мокром песке. Среди них он различил отпечатки сандалий Долорес.
— Нет смысла идти в ту сторону, — сказала она, — я уже все
осмотрела там с утра.
Однако Симон не послушал ее и продолжил путь, с одной
лишь целью — не сидеть на месте и хоть что-то делать. Через
четверть часа он вышел туда, где илистый берег был истоптан, будто кто-то здесь переходил реку вброд.
Он резко остановился. Здесь прошли лошади. Он отчетливо видел следы копыт. И не только...
— Но это следы Ролстона! — пробормотал он озадаченно. — Отпечатки его каучуковых подошв! Невероятно!
Все стало проясняться. Пройдя еще пятьдесят метров
вверх по течению, он обнаружил следы недавней стоянки.
— Ну конечно. Теперь все понятно. Они дошли сюда вчера
вечером. Как и нам, им пришлось спасаться от внезапного
подъема воды и разбить лагерь за холмом. Нас разделял какой-нибудь километр или чуть больше! — прибавил он с досадой. — Ночью мы могли бы застать их врасплох! И упустили
такой шанс! Ах, если бы знать!
Он присел и несколько минут изучал почву. А когда поднялся, встретился взглядом с Долорес и тихо спросил:

[ 84 ]
ИЛ 4/2024

— Тут что-то странное. Можете мне объяснить?
Краска залила смуглое лицо девушки, и он сразу же понял:
она догадалась, о чем речь.
— Вы ведь были здесь сегодня утром, Долорес, пока я спал.
Ваши следы в нескольких местах перекрывают следы ваших
врагов, а значит, вы пришли сюда после того, как они снялись
с места. Почему же вы ничего мне не сказали?
Она не ответила и продолжала в упор смотреть на Симона. В ее взгляде читались вызов и страх одновременно. Симон резко схватил ее за руку.
— Как же так! Значит, вы знали правду! С самого утра знали, что они ушли вверх по реке. Вон там видны их следы...
они ведут на восток. И вы ничего мне не сказали? А кабель?
Ведь это вы его нашли и увели меня на юг, в сторону Франции. Это из-за вас мы потеряли целый день!
Не отрывая от нее взгляда и крепко сжав ее пальцы, он
продолжал:
— Зачем вы это сделали? Это же страшное предательство.
Скажите, зачем? Вы ведь знаете, что я люблю мисс Бейкфилд,
знаете, что она находится в страшной опасности и день промедления может стоить ей чести и жизни. Так зачем же, зачем вы это сделали?
Больше он не сказал ни слова. Долорес, несмотря на свой
обычный невозмутимый вид, была, как он почувствовал, в смятении, а он обрушился на нее по-мужски сурово и неумолимо. И
вдруг она обмякла. Мятежный дух покинул ее, и в приливе нежности она, не в силах сдержаться, во всем призналась:
— Простите меня! Я не понимала, что делаю, я думала
только о вас... и о себе... С первой минуты нашей встречи меня охватили чувства, над которыми я не властна. Сама не
знаю почему. Ваши манеры, ваше внимание, то, как вы накинули пиджак мне на плечи. Никто еще так не заботился обо
мне. Вы мне показались непохожим на других. В тот вечер, в
казино, ваш триумф окончательно вскружил мне голову. С
тех пор я думала только о вас. Такого со мной еще никогда не
случалось. Мужчины всегда жестоки со мной, они мне отвратительны, они преследуют меня, как дикие звери. Я ненавижу
их! А вы... вы совсем другой. Вам я готова покориться и хочу
вам нравиться. Меня все в вас восхищает, я счастлива, как никогда прежде.
Она стояла перед ним, опустив голову. Такое робкое и
вместе с тем пылкое признание в любви, о которой Симон даже не подозревал, привело его в полное замешательство. Его
нежные чувства к Изабель, казалось, были унижены, как будто одно то, что он выслушал откровения молодой женщины,

В Дьепп больше не идем. До них дошли слухи о золотоносном источнике, кажется, там настоящее золото. Направляемся
к нему. Пока волноваться не о чем.

— Они вышли еще до рассвета и пошли вверх по течению. Если мы не ошиблись и эта река действительно Сомма, можно предположить, что им где-то пришлось ее преодолеть, и это замедлило их продвижение. Мы их догоним,
Симон.

[ 85 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

уже было грехом. Однако она говорила о своей любви так
смиренно, да и не каждый день ему случалось видеть такую
гордую красавицу у своих ног, так что он не мог не поддаться
нахлынувшим эмоциям.
— Я люблю другую, — сказал он со всей твердостью, давая
понять, что между ними любви быть не может, — и с ней нас
ничто не может разлучить.
— Конечно, — ответила она, — и все же я надеялась... сама
не знаю, на что. У меня не было злого умысла. Я промолчала
просто потому, что хотела побыть наедине с вами — только
вы и я, и чтобы это длилось как можно дольше. Но теперь
кончено. Клянусь вам! Мы догоним мисс Бейкфилд. Позвольте я поведу вас. Кажется, я лучше ориентируюсь.
Искренне ли она говорит? Можно ли верить в бескорыстие женщины, только что признавшейся в неистовой страсти?
— Как я могу быть уверен... — начал он.
— Как вы можете быть уверены в моей преданности? — договорила за него Долорес. — Ее подтверждает мое искреннее
раскаяние в том, что я причинила вам столько зла, и мое желание это зло исправить. Когда я пришла сюда утром одна, то
тщательно обыскала все вокруг, надеясь найти хоть что-то, за
что можно зацепиться, и возле того камня нашла клочок бумаги, на котором было написано...
— Записка у вас? — вскричал Симон. — Это она ее написала? Она... мисс Бейкфилд?
— Да, она.
— Кому адресована записка? Очевидно, мне? — все больше
и больше волновался Симон.
— Там нет адресата. Но она, очевидно, предназначена
вам, как и другая, которую вы нашли вчера на судне. Вот,
смотрите.
Она протянула Симону клочок бумаги, мятый и промокший, на котором рукой Изабель в спешке было написано следующее:

3. Плечом к плечу
[ 86 ]
ИЛ 4/2024

Лошадь вконец выдохлась, толку от нее больше не было, и
Симону с Долорес пришлось ее бросить. Они достали все из
седельных тюков, сняли попону, которую девушка, свернув на
манер солдатской скатки, перекинула через плечо, и отправились дальше.
Записка от Изабель успокоила Симона, и теперь он позволил Долорес пойти впереди, к тому же в ее прозорливости,
здравомыслии и отменной интуиции он убеждался уже не раз.
Напряженность между ними начала спадать, Симон чувствовал, что его понимают, и разговорился, восторгаясь, как и
накануне, этим чудом — новоявленной землей. Река нерешительно прокладывала себе путь между еще не оформившихся
берегов, поток постоянно менял свой цвет, вода заполняла
ложбины и обходила возвышения, линии рельефа были плавными, как черты детского личика, — всему этому Симон не переставал удивляться.
— Глядите, глядите! — восклицал он. — Земля будто не может поверить, что вышла на свет. Раньше она находилась под
водой, в темноте, и под солнечными лучами ей словно делается не по себе. Теперь каждой части пейзажа нужно освоиться
в новых условиях: отвоевать себе пространство, научиться
жить по иным законам. Этой земле еще предстоит узнать ветер, дождь, холод, познакомиться c зимой и весной, с солнцем, великолепным и щедрым солнцем, которое сделает ее
плодородной и придаст ей ярких красок. На наших глазах
здесь рождается новый мир.
Долорес восхищенно слушала, радуясь, что Симон делится с ней своими мыслями. А он незаметно для самого себя становился более внимательным и любезным и теперь смотрел
на случайную спутницу как на женщину. Иногда, вспоминая
ее признание в любви, Симон задавался вопросом, не лукавит
ли она. Не скрывает ли под маской преданности желание находиться рядом с ним, не хочет ли воспользоваться обстоятельствами, которые свели их вместе? Впрочем, он был настолько уверен в силе своей воли и любви к Изабель, что не
особенно стремился постичь тайные помыслы чужой души.
Трижды у речной преграды Симону и Долорес встречались группки бродяг, трижды они видели, как завязывались
смертельные схватки. Двое мужчин и женщина погибли на
глазах Симона, а он даже не попытался их защитить или наказать виновных.
— Вот оно, право сильного. Здесь нет жандармов, судей, палачей! Нет гильотины! Так зачем церемониться? Все социаль-

[ 87 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

ные и моральные устои, все завоевания цивилизации исчезли в
одночасье. Остались лишь первобытные инстинкты: отбирать
силой чужое, убивать в порыве гнева или ради наживы. Прочее
неважно! Мы вернулись в каменный век, где каждый за себя!
Вдруг где-то впереди послышалось пение, над рекой звонким эхом разнеслись голоса. Симон и Долорес прислушались:
это были протяжные французские напевы. Голоса приближались. Из завесы тумана выплыла большая лодка. Полная людей,
нагруженная мебелью и домашним скарбом, она шла вперед
благодаря мощным усилиям шести гребцов. Это покинувшие
родные края моряки с семьями обследовали берега в поисках
места для строительства своих новых домов.
— Вы из Франции? — крикнул им Симон, когда лодка проплывала мимо.
— Да, из Кайе-сюр-Мер, — ответил один из певцов.
— То есть эта река — Сомма?
— Точно, Сомма.
— Но течет она почему-то на север.
— В нескольких милях отсюда она делает крутой поворот.
— А не встречали вы, случайно, людей, которые везли на
лошадях связанных старика и девушку?
— Нет, ничего такого не видели.
Парень вновь затянул песню, ее подхватили два женских
голоса, и лодка уплыла.
— Наверное, Ролстон повернул в сторону Франции, —
предположил Симон.
— Исключено, — возразила Долорес, — ведь ему рассказали
о золотоносном источнике, и теперь он его ищет.
— Тогда куда они подевались?
Ответ на этот вопрос они получили спустя час изматывающего пути по земле, усеянной битыми ракушками — останками миллиардов моллюсков, которые веками формировали
ландшафт морского дна. Ракушки хрустели под ногами, местами их было так много, что Симон и Долорес проваливались
в них по щиколотку. Иногда на их пути оказывались обширные, простирающиеся на сотни метров участки, заваленные
дохлой рыбой, источавшей невыносимую вонь. И тогда приходилось идти прямо по ней.
Наконец они ступили на твердую почву, и вскоре вышли
на мыс, который заканчивался обрывом над рекой. Там они
увидели дюжину грязных дикарей в лохмотьях, вероятно, мародеров, участников большого грабежа, которые осатанело
отрывали куски мяса от лошадиной туши и жарили их на слабом костре из отсыревших досок. С ними была овчарка. Один
из них рассказал, что видел, как утром какие-то вооруженные

[ 88 ]
ИЛ 4/2024

люди наспех соорудили шаткий скат к затонувшей посреди
Соммы лодке, и перебирались на другой берег.
— Это было там, на обрыве. Сначала с него спустили девушку, а следом связанного старика.
— А лошадей не переправляли на другой берег? — спросил
Симон.
— Лошади были измученные — их бросили. Трех взяли
мои товарищи и отправились на них во Францию — им сильно повезет, коли лошади сдюжат. А четвертая, так вот она, на
вертеле, ее-то и жрем. Надо же чем-то брюхо набить.
— Ну а те люди с девушкой и стариком куда отправились?
— За золотом. Они говорили, есть какой-то источник, из
которого сыплются монеты. Самые настоящие. Мы тоже туда
идем. Вот только доброго оружия нам недостает.
Тут разбойники, не сговариваясь, поднялись, окружили
Долорес и Симона, а тот, кто с ним разговаривал, положил
руку на его ружье.
— Очень кстати! Хорошо иметь при себе такое оружие. На
случай, если придется оборонять кошелек, небось, туго набитый. Но у нас с товарищами тоже кое-что есть, — добавил он
устрашающим тоном, — палки да ножи.
— Пистолет надежнее, — сказал Симон, выхватив его из
кармана.
Разбойники расступились.
— Ни с места! Вздумаете шевельнуться — пристрелю.
Симон попятился к обрыву, уводя с собой Долорес и продолжая держать на мушке мерзавцев. Те не двигались.
— Идем, — проговорил Симон, — нам их нечего бояться.
Полреки перегораживала лежащая кверху днищем массивная лодка, напоминавшая панцирь черепахи. После наводнения на берегу осталось много всяких балок и досок, уже полусгнивших, но еще достаточно крепких, чтобы люди Ролстона
смогли соорудить из них мостки длиной метров двенадцать.
Долорес и Симон быстро их преодолели, без труда забрались на днище плоскодонки и, держась за якорную цепь, спустились на другой берег. Но только Долорес ступила на землю,
как с противоположной стороны реки раздался выстрел, и
цепь, которую она еще не отпустила, сотряслась от сильного
удара.
— Ох и повезло же мне, — сказала Долорес. — Пуля попала
в цепь.
Симон обернулся и увидел лишь разбойников, вереницей
идущих к мосткам.
— У этих карабина нет. Кто же тогда стрелял? — недоумевал Симон.

[ 89 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

Долорес резко оттолкнула его за лодку, чтобы уберечь от пуль.
— Кто стрелял, спрашиваете? Форсетта или Маццани.
— Вы их видели?
— Да, вдалеке на мысе. Как вы понимаете, им не пришлось
долго уговаривать тех мародеров напасть на нас.
Симон и Долорес перебежали к другой стороне лодки, откуда была видна вся переправа, при этом сами они стали недосягаемы для пуль.
— Стреляйте же! — крикнула Долорес, увидев, что Симон
колеблется.
Он выстрелил. Бандит, который шел первым, взвыв от боли, упал и схватился за ногу. Другие отступили и уволокли за
собой раненого, так что на обрыве больше не осталось ни души. Но даже если разбойники не рискнут снова сунуться на переправу, Симону и Долорес рано было покидать свое укрытие.
Стоит им только показаться — тут же попадут под пули Форсетты и Маццани.
— Дождемся ночи, — решила Долорес.
Долгие часы с ружьем наготове они наблюдали за обрывом, на котором время от времени кто-то появлялся, размахивал руками и вскидывал карабин, что заставляло Симона и Долорес снова прятаться. Следы показывали, что Ролстон
двигался вверх по Сомме, и, когда достаточно стемнело, они
вновь отправились в путь.
Симон и Долорес шли быстро, так как не сомневались,
что индейцы с разбойниками пустятся за ними в погоню: над
рекой слышались их голоса, и были видны какие-то отблески
на противоположном берегу.
— Они прекрасно знают, — сказала Долорес, — что Ролстон направился в эту сторону и мы его ищем, а значит, пойдем по его следу.
Симон и Долорес продвигались ощупью, время от времени ориентируясь по слабому мерцанию реки, и через два часа
пути наткнулись на какой-то завал. Симон осторожно посветил электрическим фонарем: это были, как им показалось, огромные тесаные мраморные глыбы с какой-то затонувшей
баржи. С одной стороны их омывало водой.
— Думаю, мы можем остановиться здесь, хотя бы до рассвета, — сказал Симон.
— Хорошо, — откликнулась Долорес, — а на рассвете вы
продолжите свой путь.
Ее ответ удивил Симона:
— Надеюсь, вы тоже, Долорес?
— Конечно, но не лучше ли нам разделиться? Скоро след
Ролстона отклонится от реки, станет менее заметным, зна-

[ 90 ]
ИЛ 4/2024

чит, вы будете медленнее продвигаться вперед, и, если я не
направлю Форсетту ложным путем, он неминуемо настигнет
вас.
Симон не до конца понимал, что задумала девушка:
— А как же вы, Долорес?
— Пойду в другую сторону, отвлеку их на себя, ведь они
ищут именно меня.
— Но тогда вы окажетесь во власти Маццани, жаждущего
отомстить за смерть своего брата, во власти Форсетты...
— Я отделаюсь от них.
— От всех бандитов, которыми наводнены эти места, вы
тоже отделаетесь?
— Сейчас речь не обо мне, вы должны догнать Ролстона, я
же буду для вас обузой. Разделимся.
Симон запротестовал:
— Ну уж нет, нам никак нельзя разделяться. Я вас не брошу, даже не думайте.
Предложение Долорес весьма удивило Симона. Что двигало девушкой? Почему она была готова пожертвовать собой ради него? В ночной тишине он долго думал о ней и их невероятном приключении. Он бросился на поиски своей
возлюбленной, а обстоятельства его связали с другой женщиной, которую преследовали злодеи, и ее спасение тоже зависело от него. Теперь их судьбы тесно переплетены. Однажды Симон уже уберег Долорес от смерти, но что ему было известно
об этой девушке? Он знал лишь имя и то, что она стройна и хороша собой. Душа Долорес оставалась для него загадкой.
— Вы отказались от моего предложения, чтобы не дать
Форсетте схватить меня, правда? — робко спросила Долорес,
подойдя ближе к нему в темноте.
— Конечно, ведь он для вас ужасно опасен.
— Это не должно менять ваших планов, — тихо продолжила она задушевным тоном. — Меня не пугает то, что может
случиться. Вы же ничего не знаете о моей жизни. Маленькой
девочкой я продавала сигареты на улицах Мехико, а потом,
повзрослев, танцевала в барах Лос-Анджелеса.
Симон прервал Долорес, поднеся ладонь к ее губам:
— Не говорите ничего, не надо откровений.
Но она не унималась:
— И все же вы прекрасно понимаете, что мисс Бейкфилд
подвергается не меньшей опасности, чем я. Оставаясь рядом
со мной, вы приносите в жертву ее.
— Да замолчите же, — рассердился Симон. — Быть рядом с
вами в этих обстоятельствах — мой долг. Покинь я вас, мисс
Бейкфилд мне бы этого не простила.

Долорес, как он догадывался, воображала, будто превзошла
Изабель, и, чтобы утвердить это превосходство, уговаривала его
разделиться. Это раздражало Симона: “Нет, я остаюсь не из-за нее.
Я обязан остаться. Не может же мужчина бросить женщину в подобной ситуации. Вот только способна ли Долорес понять это?”
Около полуночи место их ночлега начала затапливать разлившаяся река, и им пришлось переместиться выше.
Остаток ночи выдался спокойным, однако в утренних сумерках их разбудил глухой лай. Собака неслась на них с такой скоростью, что Симон еле успел выхватить пистолет.
— Не стреляйте, — крикнула Долорес, держа в руках нож.
Но было слишком поздно. Собака упала, забилась в судорогах
и испустила дух. Долорес склонилась над ней:
— Это собака тех разбойников. Они шли по нашим следам, а
она бежала впереди.
— Но как можно идти по нашим следам? Их же едва видно!
— У Форсетты и Маццани, как и у вас, есть фонари. А теперь
мы еще выдали себя этим выстрелом.
— Тогда надо бежать. И как можно быстрее.
— Встречи с ними нам все равно не миновать, если только вы
не откажетесь от идеи преследовать Ролстона.
Симон взял ружье.
— Верно. Тогда остается одно: ждать здесь и перестрелять их
всех.
— Да, — ответила она. — Но...
— Что?
— А вы зарядили ружье после того, как стреляли вчера в бандитов?
— Нет, и мой патронташ остался на песке, там, где я спал.
— Мой тоже, теперь их залило водой. Значит, шесть патронов
в браунинге — это все, что у нас есть.

[ 91 ]
ИЛ 4/2024

По сути, самым верным шансом на спасение было бы переправиться на ту сторону и попытаться убежать по левому берегу реки. Но это значило бы отдалиться от Ролстона. Поэтому Симон
откладывал такое решение на самый крайний случай. К тому
же, как оказалось, Форсетта предусмотрел такой поворот событий: как только рассвело, на другом берегу Соммы вверху по течению они заметили двух бродяг. Так что этот план стал неосуществимым.
Прошло еще немного времени, и путники поняли, что их
убежище раскрыто. А их нерешительность только сыграла

Морис Леблан. Грандиозное событие

4. Сражение

[ 92 ]
ИЛ 4/2024

врагам на руку. Метрах в пятистах выше и ниже по течению
виднелись оружейные стволы.
— Это Форсетта и Маццани, — сказала Долорес. — Нам угрожают и справа, и слева.
— Но прямо-то путь свободен.
— Там тоже засада.
— Я никого не вижу.
— Они там, поверьте. Спрятались в надежном укрытии.
— Набросимся на них и прорвемся.
— Для этого нужно преодолеть незащищенное пространство, под перекрестным огнем Маццани и Форсетты. Они
меткие стрелки. И не промахнутся.
— И что же делать?
— Будем отбиваться здесь.
Это был хороший совет. Груда мраморных глыб, наваленных друг на друга, как детские кубики, образовывала настоящую крепость. Долорес и Симон, осмотревшись, выбрали ее
своим укрытием, хорошо защищенным и позволяющим отслеживать передвижения противников.
— Они наступают, — внимательно всматриваясь вдаль, сообщила Долорес.
Весь крутой берег реки был завален стволами деревьев, огромные корни переплетались между собой. Прячась за ними
и прикрываясь широкими досками, начали свое наступление
Маццани и Форсетта. А тем временем по равнине на Долорес
и Симона стали надвигаться, словно живые, какие-то обломки, мотки троса, части кораблей, куски палубы, листы котлов.
Эти импровизированные щиты незаметно приближались к
ним тяжелым и уверенным шагом, будто черепахи, что упорно следуют к своей цели по невидимому радиусу, ведущему
точно в центр. А центром была крепость. Под командованием Маццани и Форсетты бродяги начали ее штурм. Время от
времени из-за щитов появлялась чья-то нога или голова.
— Черт! — с бешенством воскликнул Симон. — Мне бы хоть
немного патронов, уж я бы задал трепку этим слизнякам!
Долорес наставила на бродяг два бесполезных теперь карабина в надежде, что это отпугнет неприятеля. Но, поскольку
осажденные ничего не предпринимали, это только прибавляло уверенности нападающим. Два индейца даже не пытались
прятаться — видимо, замыслили какую-то хитрость.
Чтобы показать свою ловкость, один из них — Форсетта,
как сказала Долорес, — подстрелил чайку над рекой.
Маццани выстрелил в ответ. Вдруг послышался рокот —
в небе появился аэроплан. Он довольно низко пролетел над
рекой и, заглушив мотор, спланировал на берег, едва не кос-

Морис Леблан. Грандиозное событие

нувшись мраморных глыб. Когда он поравнялся с индейцами, Маццани вскинул ружье и медленно прицелился. Последовал выстрел. Подбитый самолет клюнул носом, затем стал
заваливаться то в одну, то в другую сторону, казалось, что он
[ 93 ]
вот-вот опрокинется, и петляя, как раненая птица, исчез из ИЛ 4/2024
виду.
Симон попытался было высунуть голову, но тут же просвистели пули, выпущенные обоими индейцами, и с треском отскочили рикошетом от каменной загородки.
— Прошу вас! — взмолилась Долорес. — Не будьте безрассудны!
Капля крови стекала по лбу молодого человека. Она нежно промокнула ее платком и прошептала:
— Вот видите, Симон, они одолеют нас... Вы все еще отказываетесь оставить меня? Рискуете своей жизнью, хотя развязки не избежать.
Он резко оттолкнул ее:
— Моей жизни ничего не угрожает. И вашей тоже... Никогда эта горстка негодяев не доберется до нас.
Однако он ошибался. Некоторые бродяги уже подобрались совсем близко. Было слышно, как они переговариваются между собой. Алчные, заросшие щетиной лица выглядывали из-за укрытий, словно многоликий дьявол.
Форсетта командовал:
— Вперед! Бояться нечего! У них нет патронов! Наступайте же! У француза карманы набиты деньгами!
Тут разом семеро бродяг бросились вперед. Симон выхватил револьвер и выстрелил. Они остановились. Никого из
них не ранило. Форсетта торжествовал.
— Им крышка! Кроме браунинга, у них нет оружия, да и
стрелок не слишком меткий! В атаку!
И он сам кинулся вперед, выставив перед собой железный
лист. Маццани и бродяги взяли их в кольцо.
— Ножи к бою! — прорычал Форсетта.
Долорес крикнула Симону, что нужно укрыться получше,
поскольку враги, лавируя между мраморными глыбами, могли уже незаметно подобраться к подножию крепости. И правда, бандиты скатились вниз по желобу, который наподобие
печной трубы шел сверху вниз.
— Вот они! Вот они! — вскричала Долорес. — Стреляйте!
Отсюда, из расщелины!
Через эту расщелину Симон заметил двух громил, которые шли впереди остальных. Прогремело два выстрела. Громилы повалились на землю. Банда во второй раз остановилась в нерешительности.

[ 94 ]
ИЛ 4/2024

Долорес и Симон воспользовались замешательством, чтобы отступить к берегу реки. Они укрылись за тремя отдельно
лежащими мраморными глыбами, перед которыми было пустое пространство.
— В атаку! — приказал Форсетта, догоняя бродяг. — Они
сдрейфили! Мы с Маццани держим их на мушке. Если француз шевельнется, стреляем.
Чтобы отразить нападение, Симону с Долорес пришлось
встать на ноги и высунуться из укрытия. Угроза индейца напугала Долорес, она вышла вперед и своим телом закрыла Симона.
— Стойте! — приказал Форсетта, делая знак бандитам. — А
ты, Долорес, отпусти своего француза. Я гарантирую ему
жизнь, если бросишь его. Пусть убирается! Мне нужна только
ты!
Симон схватил девушку и резко притянул к себе.
— Не двигайтесь, — проговорил он. — Я запрещаю вам отходить от меня. Я отвечаю за вас. И, пока я жив, эти мерзавцы вас не получат.
И, крепко прижимая девушку к своей груди левой рукой,
он правой наставил на бандитов браунинг.
— Браво, месье Дюбоск! — издевательски расхохотался
Форсетта. — Кажется, вы завладели прекрасной Долорес и не
собираетесь с ней расставаться. Ох уж эти французы, всегда
одинаковы. Настоящие рыцари!
Жестом он собрал бродяг для последней атаки.
— Вперед, друзья! Последнее усилие, и все деньги ваши! А
нам с Маццани оставьте девчонку. Маццани, ты готов?
Вся орава ринулась в атаку. По приказу Форсетты бандиты
дружно принялись бросать, словно метательные снаряды, доски
и листы железа, служившие им щитами. Долорес они не задели,
а вот Симон получил удар в руку и выронил свой браунинг, но успел выстрелить и попасть в Маццани. Один из бродяг подобрал
с земли пистолет, а Форсетта набросился на Долорес и, уворачиваясь от ее ножа, обхватил ее обеими руками.
— Я пропала! — бормотала девушка, цепляясь за Симона.
Безоружный, с голыми руками, Симон вступил в схватку
сразу с пятью бродягами, три раза в него стреляли из его же
браунинга, но впустую истратили последние патроны. В конце концов мерзавцы впятером свалили его на землю. Двое
схватили его за ноги. Двое других сжимали ему горло. А пятый целился из разряженного пистолета.
— Симон, спасите! Спасите меня! — закричала Долорес.
Форсетта тащил свою добычу, завернув в тряпье и связав веревкой. Симон отчаянно собрался с силами, за несколько мгно-

[ 95 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

вений раскидал своих обидчиков и по внезапному озарению,
пока те не успели опомниться, швырнул им свой бумажник:
— Руки прочь, отродье! Вот вам! Здесь тридцать тысяч! —
прорычал он.
Кипа банкнот высыпалась из бумажника и разлетелась в
разные стороны. Бродяги, забыв о Симоне, принялись ползать по земле.
Форсетта со своей жертвой на плечах был уже в пятидесяти
метрах от него. Он бежал вдоль реки. Двое бродяг, которые караулили на противоположном берегу, отыскали где-то плот и
сейчас спешили к нему на подмогу, отталкиваясь от дна жердями. Если Форсетта успеет добраться до них, его уже не догнать.
“Не успеет”, — решил Симон, измерив взглядом расстояние.
Одним махом он вырвал нож у одного из бандитов и бросился вдогонку.
Форсетта между тем был уверен, что Симон дерется с грабителями, и совсем не торопился. Он тащил связанную Долорес
на спине, перекинув вперед ее голову, руки и ноги и прижимая
их ружьем. Чтобы подстегнуть гребцов, он крикнул:
— Девчонка — моя добыча! А вам достанутся все ее побрякушки.
— Осторожно! — предупреждающе закричали гребцы.
Индеец обернулся и в двадцати шагах от себя увидел Симона. Одним движением плеч он сбросил Долорес на землю,
но девушка ухитрилась освободить руки, и, падая, схватиться
за ствол ружья, и увлечь за собой похитителя.
Несколько секунд, которые понадобились индейцу, чтобы
подобрать свое оружие, погубили его. Симон бросился на него,
прежде чем тот успел прицелиться. Форсетта снова споткнулся,
получил удар ножом в бедро и униженно взмолился о пощаде.
Симон освободил Долорес, затем резко окликнул двух
бродяг, которые только что причалили, а теперь в испуге пытались оттолкнуть от берега плот. Он приказал им:
— Позаботьтесь о раненом. И там еще другой индеец. Он
не должен умереть. Позаботьтесь и о нем, и я сохраню вам
жизнь.
Тех бандитов, что подобрали банкноты, уже и след простыл, и Симон отказался от преследования.
Так он остался полновластным хозяином поля битвы.
Противники — погибшие, раненые, или бежавшие — были побеждены. Необычайное приключение в стране варваров продолжалось при самых непредсказуемых обстоятельствах.
В глубине души он понимал, что переживает удивительные
минуты своей жизни, здесь, на дне Ла-Манша, между Франци-

[ 96 ]
ИЛ 4/2024

ей и Англией, в самом сердце края, который стал местом смерти, преступления, коварства и насилия. И он победил!
Он не мог не улыбнуться и, опершись двумя руками о ружье Форсетты, обратился к Долорес:
— Это настоящая прерия! “Прерия” Фенимора Купера. Дикий Запад! Все в точности как там: нападение племени сиу, самодельные укрепления, похищение, сражение, в котором победу одерживает вождь бледнолицых...
Она стояла перед ним очень прямо. Ее тонкий шелковый
корсаж, растерзанный в схватке в клочья, обнажал грудь.
— А вот и прекрасная индианка, — добавил Симон уже менее уверенно.
То ли от избытка чувств, то ли от переутомления после
столь тяжелых испытаний, Долорес вдруг покачнулась, и казалось, вот-вот упадет. Он поддержал ее, заключив в объятия.
— Вы не ранены?
— Нет... просто голова закружилась. Я очень испугалась.
Мне не следовало бояться, поскольку вы были рядом, вы же
обещали спасти меня. Ах, Симон! Как я вам благодарна!
— Любой другой на моем месте поступил бы так же. Не
благодарите меня, Долорес.
Он хотел было отстраниться. Но она удержала его. И помолчав, спросила:
— Та, кого вы назвали прекрасной индианкой, имеет в своей стране и другое имя. Сказать вам, какое?
— Какое же, Долорес?
— Награда Вождя.
Что ж, в глубине души Симон не мог не согласиться, что
такое имя вполне подходило прекрасной смуглолицей Долорес: она в самом деле была желанной добычей для похитителя, пленницей, которую нужно освободить любой ценой, для
спасителя, и лучшей из всех наград на свете.
Девушка нежно обвила его шею руками, мгновение они оставались неподвижными, не зная, что произойдет в следующее мгновение.
Но образ Изабель промелькнул в голове у Симона. Он
вспомнил свою клятву и ее слова: “Никаких послаблений. Я
ничего не прощу”. Он встрепенулся, стряхнул с себя наваждение и сказал:
— Вам нужно отдохнуть, Долорес. Нас еще ждет долгий путь.
Она тоже очнулась и пошла к реке. Умыла лицо прохладной водой и сразу принялась за дело. Собрала все патроны и
провизию, которую смогла найти у раненых.
— Ну вот, — сказала она, когда все было готово. — Маццани
и Форсетта будут жить, но вреда нам больше не причинят. Ос-

[ 97 ]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

тавим их под охраной двух бродяг, вчетвером они сумеют постоять за себя.
Не обменявшись больше ни словом, они тронулись в путь.
Целый час шли вверх по течению и очутились в том месте,
где, как и говорили люди из Кайо, текущая из Франции Сомма делала крутой поворот. Там, в начале этой излучины, они
обнаружили на покрытом тиной песке следы Ролстона и его
спутников. Следы удалялись от реки и, следовательно, вели
на север.
— Видимо, там и находится золотой источник, — заключил
Симон. — Думаю, Ролстон, опережает нас на один день.
— Да, — сказала Долорес, — но у него большой отряд, лошадей больше нет, зато с ними два пленника, так что они продвигаются медленно.
Множество бродяг попались на пути Симона и Долорес.
Все были взбудоражены слухами о золотом источнике, и все
его искали. Но никто не имел понятия, где же он находится.
Наконец путешественникам повстречалась одна старуха.
Она была похожа на ведьму, хромала, опираясь на клюку, и
несла с собой холщовую котомку, из которой торчала голова
маленькой собачки.
Собачка яростно лаяла. Ведьма что-то напевала себе под
нос дребезжащим голоском.
Долорес стала ее расспрашивать. Она отвечала короткими ритмичными фразами, которые казались продолжением
ее песни. Мол, она шла дня три, износила башмаки, а когда уставала, ее несла собака.
— Да, моя собачка! Правда, Дик?
— Она безумна, — пробормотал Симон.
Старуха кивнула. И заговорщицким тоном зашептала:
— Да, безумна. Я такой не была... это золото... золотой
дождь свел меня с ума... сначала бьет фонтан... из золотых монет и красивых камней... а потом они падают ливнем на землю. Подставишь шапку или сумку и лови... Моя сума полнымполна. Хотите посмотреть?
Старуха тихонько засмеялась, поманила их к себе, схватила собаку за шкирку и, выкинув ее прочь, приоткрыла котомку. И снова принялась напевать:
— Вы ведь славные люди? От вас зла мне не будет... А другим бы я не показала...
Долорес и Симон с любопытством заглянули в котомку.
Своими костлявыми пальцами старуха сняла тряпицу, на которой лежал Дик, и отодвинула в сторону несколько крупных, красных и желтых, словно огненных, камней. Под ними
были старинные золотые монеты с разными изображениями

[ 98 ]
ИЛ 4/2024

и разного достоинства. Она зачерпнула горсть, и они зазвенели у нее в ладонях.
— Она и правда была там! — изумленно вымолвил Симон и,
встряхнув безумную старуху, стал допытываться: — Где это?
Сколько часов вы идете? Не видели отряд с двумя пленниками, стариком и девушкой?
Но старуха не желала отвечать. Она подобрала свою собаку, запихнула ее обратно в котомку и собралась уходить. Однако напоследок пропела на манер романса, которому собака
вторила своим лаем:
— Это было вчера... Всадники проскакали... А с ними белокурая красотка...
Симон пожал плечами.
— Она бредит. У Ролстона больше нет лошадей.
— Да, но у мисс Бейкфилд белокурые волосы, — заметила
Долорес.
А немного погодя они с удивлением увидели, что след отряда Ролстона соединился с другими следами, которые шли из
Франции и, без сомнения, принадлежали лошадям — по мнению Долорес, лошадей было не меньше дюжины, — причем следы копыт появились раньше, чем человеческие. Их явно оставили те самые всадники, которых видела безумная старуха.
Долорес и Симону ничего не оставалось, кроме как следовать по дороге из утоптанного влажного песка. Ракушки закончились. Там и тут возвышались гладкие круглые камни,
состоящие из смеси гальки с известковой глиной, — огромные шары, отполированные подводными течениями. Чем
дальше, тем плотнее друг к другу они стояли, так что в конце
концов образовали непреодолимый барьер, который сначала
всадники, потом пеший отряд были вынуждены обойти.
Миновав это препятствие, Симон и Долорес оказались на
краю обширной впадины. Вниз вели закругленные ступенчатые террасы, а на дне возвышалось еще несколько валунов.
Между ними лежали трупы. Пять трупов молодых людей,
изящно одетых, в сапогах со шпорами. Четверо были убиты
пулями, пятый ударом в спину, между лопатками.
Симон и Долорес переглянулись, и оба продолжили осматривать место происшествия.
На песке валялись поводья, подпруга, две торбы с овсом,
початые консервные банки, одеяла и спиртовка.
Карманы жертв были опустошены. Но Симон все-таки нашел в жилетном кармашке у одного убитого листок с десятком имен: Поль Кормье, Арман Дарно и т. д. — и припиской:
“Охотничий отряд леса Э”.

Долорес обследовала ближайшие окрестности. Сопоставив ее наблюдения с соображениями Симона, они смогли
восстановить всю картину произошедшего. Группа всадников, членов нормандского охотничьего клуба, разбила в этом
месте лагерь позапрошлой ночью, а утром на них напали бандиты Ролстона и убили несколько человек.
Такие, как Ролстон и его подручные, не могли не ограбить
жертв, но главной их целью было завладеть лошадьми. Сделав это, они помчались дальше верхом.
— Трупов только пять, — сказала Долорес, — а имен в списке десять. Где же еще пятеро?
— Убежали, лежат раненые, при смерти — не знаю! — ответил Симон. — Возможно, мы могли бы отыскать их где-нибудь
неподалеку. Но разве мы имеем право задерживаться, когда
речь идет о спасении мисс Бейкфилд и ее отца! Подумайте,
Долорес, Ролстлон опережает нас на тридцать с лишним часов, он и его люди скачут на отличных лошадях, а мы... Да и
где, где их искать? — Он в бешенстве сжал кулаки. — Эх, знать
бы, где находится этот золотой источник! Как далеко мы от
него? Сколько еще времени до него добираться? День? Или
два? До чего же мучительно ничего не знать и брести наугад
по этому проклятому краю!

[ 99 ]
ИЛ 4/2024

За два часа пути они заметили вдалеке еще три трупа. Время
от времени откуда-то доносились звуки выстрелов. Одинокие
путники теперь встречались все реже; люди, кто бы и откуда
они ни были, предпочитали сбиваться в группы — так проще
защищаться. Но, как только возникала хоть малейшая возможность чем-нибудь поживиться, даже внутри этих групп
сразу же возникали потасовки. А власть здесь признавали
только одну — власть силы.
Когда какая-нибудь шайка подходила слишком близко, Симон сразу же вскидывал ружье, делая вид, что вот-вот выстрелит. Говорить с ними он предпочитал на расстоянии, принимая самый что ни на есть суровый и угрожающий вид.
Долорес с беспокойством наблюдала за Симоном, но не
говорила ни слова. Только один раз указала, что он идет не в
ту сторону, и принялась объяснять почему. Однако эти доводы лишь рассердили Симона, и он раздраженно прервал ее:
— Ну и что? Какая разница, куда мы пойдем, направо или
налево? Нам ничего не известно. Мы даже не знаем, взял ли
Ролстон с собой мисс Бейкфилд в поход за золотом. Может

Морис Леблан. Грандиозное событие

5. Награда Вождя

[100]
ИЛ 4/2024

быть, он оставил ее где-то под охраной, чтобы после за ней
вернуться, так что, гоняясь за ним, я лишь удаляюсь от нее.
Однако же, хотя он прекрасно осознавал, что главная
цель — найти мисс Бейкфилд, жажда действий неудержимо
гнала его вперед. И он не мог противиться этому порыву, даже для того, чтобы остановиться и поразмыслить.
Долорес шла вперед без устали, не отставала от него ни на
шаг, а временами даже обгоняла. Тогда он наблюдал, как ее
босые ноги оставляют чуть заметные следы на песке — она
уже давно скинула чулки и обувь и теперь шла энергичной и
свободной походкой молодой американки. Сколько было в ее
походке силы, гибкости, грации!
Ни на что не отвлекаясь, она пристально вглядывалась в
даль. И вдруг вскрикнула, указывая на что-то рукой:
— Смотрите, там аэроплан!
Перед ними лежала обширная равнина, плавно поднимавшаяся к линии горизонта, — там, в туманной пелене, они различили очертания аэроплана. Он висел между небом и землей, словно корабль в открытом море. Парил ли он в белой
вышине или катился по суше? Постепенно картина начала
проясняться: аэроплан был неподвижен и лежал на земле.
— Судя по всему, это тот самый, который пролетал над рекой, — заключил Симон. — Хоть Маццани и подбил его, но он
смог долететь сюда и как-то приземлиться.
Вскоре они уже различили в кабине сгорбленный силуэт —
это пилот неподвижно сидел, уронив голову. Одно колесо аэроплана было сильно повреждено, но сам корпус остался цел.
Так почему же пилот сидит, не шевелясь?
Симон и Долорес окликнули сидящего в кабине. Тот ничего не ответил и даже не повернулся в их сторону, а когда они
подошли ближе, то увидели, что он лежит грудью на штурвале, свесив руки. Капли крови стекали под сиденье.
Симон забрался внутрь и сразу все понял:
— Он мертв. Пуля Маццани прошла по касательной и
лишь чуть задела затылок. Рана неглубокая, он мог заметить
ее не сразу, а только когда потерял много крови. Ему удалось
посадить самолет, а потом... наверное, усилилось кровотечение или образовался тромб.
Долорес влезла в кабину вслед за Симоном. Вдвоем они посадили летчика ровно. Мародеры здесь еще не побывали: документы, часы и бумажник были при нем.
В документах не нашлось ничего интересного, но на штурвале была закреплена карта бывшего пролива Ла-Манш и побережья, а на ней красным карандашом отмечена точка с надписью “Золотой дождь”.

[101]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

— Он тоже туда летел. Во Франции уже знают. А вот и точное место... сорок километров отсюда, между Булонью и Гастингсом, рядом с банкой Бассюрель.
— Если я смогу поднять в воздух этот аэроплан, то через
полчаса уже буду на месте и освобожу Изабель, — с надеждой
в голосе добавил он.
Со свойственной ему энергией Симон сразу же принялся
за дело. Повреждения у аэроплана были незначительные: погнутое колесо, сломанный руль да порванная топливная трубка. Беда в том, что на борту не оказалось запасных частей, а
тех инструментов, что удалось найти, было явно недостаточно. Однако Симона это совершенно не смутило: кое-как подправил, кое-что подвязал, не особо заботясь о надежности —
лишь бы самолет смог дотянуть до цели.
— Судя по всему, нам нужно пролететь минут сорок, не
больше, — объяснял он Долорес, которая изо всех сил ему помогала. — Я уверен, что дотянем, если мне, конечно, удастся
взлететь... А ну-ка, я еще и не такое делал!
Радость переполняла его, он разговорился и принялся тихонько напевать, смеяться, шутить над Ролстоном — представил
себе, какое будет лицо у этого бандита при виде него, неумолимым архангелом спускающегося с небес. Хоть работа и спорилась, но к шести часам вечера Симон все же понял, что до ночи
не управится и полет лучше отложить до утра. Он закончил последние приготовления и еще раз тщательно осмотрел аэроплан, а Долорес тем временем занялась обустройством места
для ночлега. К наступлению темноты все было готово. Довольный, с улыбкой на лице, он вылез из кабины и пошел к Долорес.
Аэроплан возвышался на гребне холма с пологим склоном.
Симон спустился между двух дюн в круглую, как блюдце, низину, в центре которой сформировался водоем с такой прозрачной водой, что хорошо просматривалось черное каменистое
дно.
Впервые за время путешествия он увидел такой приятный
человеческому глазу, изумительной красоты пейзаж. На краю
озера, там, где еще совсем недавно плескались морские воды,
его взору открылся удивительный грот, будто созданный руками человека. Грот этот подпирали колонны, украшенные
изящной резьбой.
Из-за колонн показалась Долорес: высокая и стройная,
она неспешно зашла в озеро, обходя лежащие на дне валуны,
набрала в стакан воды и принялась пить маленькими глотками. Она уже успела разжечь спиртовку и в котелке вскипятить воду — вверх поднимались струйки пара.
Заметив Симона, она улыбнулась и сказала:

[102]
ИЛ 4/2024

— Все готово. Сегодня у нас к чаю белый хлеб с маслом.
— Откуда это? — рассмеялся он. — Неужели на дне морском
кто-то жил и выращивал пшеницу?
— Конечно нет. Но в сумке убитого пилота нашлись кое-какие запасы.
— Хорошо, а это что за конструкция? Что за первобытный
дворец?
Дворец был довольно грубой работы: на стенах, сложенных из огромных толстых глыб, подпирающих одна другую,
сверху лежала тяжелая плита, похожая на те, что встречаются на древних дольменах. Все это выглядело грубым и бесформенным, а резьба при ближайшем рассмотрении оказалась тысячами маленьких отверстий — подводными
обиталищами моллюсков.
— Моллюски-литофаги, как сказал бы старик Мезозой. Ах,
как бы он обрадовался, увидев остатки этого дворца, что простоял здесь сотни тысяч лет! А рядом под слоем песка, возможно, погребена целая деревня. Не это ли свидетельство того, что, прежде чем эти земли оказались под водой, здесь
жили люди? Это перевернет все существующие теории и, возможно, докажет, что первобытный человек появился гораздо
раньше, чем мы когда-либо предполагали. Что вы скажете на
это, Мезозой?
Антропологические гипотезы сейчас мало занимали Симона. Ему было не до научных объяснений, но он осознавал
уникальность этой находки и был тронут до глубины души!
Они с Долорес будто оказались в далекой эпохе, увидели ее
своими глазами, да и жизнь их теперь вполне походила на ту,
что вели их древние предки. Вокруг них была та же пустыня,
то же варварство, те же опасности и ловушки. Но и те же радости: если встать у входа в грот, то взору открывался пейзаж, преисполненный спокойствия — песок под ногами, вода
и висящий над ней туман. Только тихое журчание речушки,
питающей озеро, нарушало эту бесконечную тишину.
Симон взглянул на свою спутницу. Вряд ли кто-то, кроме
нее, смог бы так гармонично вписаться в окружающий ландшафт. Она обладала почти первозданной красотой, немного
грубой и диковатой, но такой поэтичной и загадочной.
Ночь опустилась темным покрывалом на озеро и его берега.
— Зайдем внутрь, — предложила Долорес, когда они закончили трапезу.
Симон согласился.
Она пошла впереди, потом, обернувшись, подала ему руку
и увлекла под каменную крышу.

[103]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

Внутри, на выступе стены, уже висел фонарь Симона. Под
ногами был мягкий ковер из песка, на нем лежали две попоны.
Симон остановился в нерешительности, но Долорес еще
сильнее сжала его руку, и он невольно поддался натиску. Она
тут же погасила свет, и его окутала плотная тишина — мир вокруг него исчез, лишь с озера доносился легкий плеск волн,
ласкающих прибрежные камни.
Только тогда он осознал, в какую ловушку его завели события последних трех дней, так сблизившие его с Долорес. Красота молодой женщины никак не влияла на его решения и не прибавляла ему храбрости. Он все равно защищал бы ее, как сделал
бы любой мужчина на его месте. Будь она старухой или дурнушкой, она точно так же могла рассчитывать на его защиту.
Но теперь он вдруг понял, что воспринимает Долорес не
как боевую подругу и напарницу, а видит в ней самое прекрасное и соблазнительное создание. Он думал, что и ей сейчас не
по себе, она тоже не может уснуть и ищет его глазами, вглядываясь в непроницаемый мрак. Она лежала неподвижно, а тонкий аромат духов от ее волос распространялся вокруг с теплыми потоками воздуха.
— Симон... Симон, — прошептала она.
Сердце его сжалось, но он не ответил. Она еще несколько
раз позвала его и, видимо, решив, что он спит, встала, бесшумно прошла по песку и вышла наружу.
Что она задумала? Прошла минута. Послышался шорох
ткани, затем шаги по каменистому берегу и плеск потревоженной воды. Долорес купалась в ночи.
Вскоре наступила полная тишина — так лебедь бесшумно
скользит по водной глади озера, ни единым звуком не нарушая окружающего покоя и безмолвия. Долорес, должно быть,
уже уплыла далеко на середину озера, а чуть позже Симон
снова услышал, как шуршит ткань, — похоже, девушка вышла
на берег.
Он быстро встал, рассчитывая уйти, пока она не вернулась. Но Долорес оказалась проворней, и они столкнулись на
выходе из грота. Это было так неожиданно, что Симон отпрянул.
— Вы уходите?
— Да, — судорожно ища предлог, ответил он, — хотел проверить аэроплан. Вдруг какие-нибудь мародеры...
— Ну да... конечно, — неуверенно произнесла она. — Но
прежде чем вы уйдете, я хотела бы... вас поблагодарить.
Их голоса выдавали смущение и глубокое замешательство.
До этого они едва различали друг друга в темноте, но теперь
она стояла прямо перед ним, и он видел ее отчетливо.

[104]
ИЛ 4/2024

— Я вел себя по отношению к вам так, как велел мне долг.
— И этим вы отличаетесь от других мужчин. Именно это и
покорило меня... с самого начала.
Возможно, интуиция подсказала ей, что нежные признания лишь ранят его, и не стала продолжать в том же духе. И
все же через мгновение прошептала:
— Сегодня последняя ночь, когда мы вдвоем. Вскоре
жизнь и обстоятельства разлучат нас. Ведь у нас так мало общего. Обнимите меня хоть ненадолго, пока мы вместе...
Симон не двинулся с места. Он не решался исполнить ее
просьбу, боялся, что не устоит перед искушением, тем более
что его распаляло желание и подталкивали предательские
мысли. Зачем противиться? То, что в обычной жизни сочли
бы грехом и изменой, не может считаться преступлением в
период потрясений, когда силы природы и воля случая разрушают все привычные нормы и устои. Насладиться поцелуями
Долорес в такое время было не большим злом, чем сорвать садовый цветок, специально для этого и выращенный.
Сумерки окутали их своим покрывалом. В этот миг они
были одни в целом свете, оба такие молодые и свободные. Долорес отчаянно протянула к нему руки. Неужели он не ответит на ее чувства и не поддастся сладостному головокружительному порыву, который уже охватил его?
— Симон... — взмолилась она. — Симон, я не так много прошу! Не отказывайте мне. Разве вы можете отказать? Когда вы
рисковали жизнью ради меня, в вас ведь проснулись чувства
ко мне... ведь что-то же было. Я не могла ошибиться!
Симон молчал. Он не хотел упоминать Изабель, не хотел,
чтобы ее имя звучало в этой своеобразной дуэли.
Долорес не отступала:
— Симон, кроме вас, я никогда никого не любила. А другие... Они не в счет. Один ваш взгляд изменил мою жизнь. Вы
осветили ее солнечным светом. И я была бы безмерно счастлива... я бы хотела, чтобы осталось воспоминание. Вы, конечно, все забудете. Но это не важно. Зато моя жизнь изменится,
преобразится, я сама стану другой. Прошу вас, дайте мне руку. Обнимите меня.
Симон стоял как вкопанный. Слово, данное Изабель, его
любовь к ней, оказались сильнее искушения, которому он
чуть было не поддался. И хотя образы Долорес и Изабель
уже почти смешались в его затуманенном сознании, он не
сдавался.
Долорес ждала, опустившись на колени, что-то шептала на
непонятном ему языке. Он чувствовал все ее отчаяние, слышал ее страстный призыв, она с мольбой взывала к нему. На-

[105]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

конец она с рыданиями кинулась к его ногам, но Симон, выйдя из оцепенения, ушел, не прикоснувшись к ней.
Прохладный ночной воздух обдувал его лицо. Быстрым
шагом он удалялся от грота, повторяя имя Изабель со страстью верующего, что твердит слова молитвы. Он возвращался на плато, но, не дойдя до него, прилег на землю у подножия
холма и, засыпая, еще долго думал о Долорес, но уже как о каком-то далеком воспоминании. Она постепенно отдалялась
от него, и теперь он уже никогда не узнает, почему она так
страстно, с первого взгляда его полюбила и почему в ее душе,
где властвуют инстинкты, вдруг зародилось благородное чувство преданной, нежной и жертвенной любви.
На рассвете он еще раз проверил аэроплан, попытался его
несколько раз завести и убедился, что мотор работает. Затем
вернулся к гроту на озере, но Долорес там не было. Целый
час он искал ее, звал, но все тщетно. Она исчезла, не оставив
даже следов на песке.
Аэроплан поднялся над облаками, и Симон очутился в бескрайних просторах голубого неба, залитого ярким солнечным светом. Крик радости вырвался из его груди! Загадочная
Долорес больше не значила ничего, забылись трудности и
опасности, которые они преодолевали вместе, да и те, что
ждут впереди, отошли на второй план. Он победил во всем, и,
пожалуй, самой славной победой была победа над чарами Долорес.
Все позади. Изабель одержала верх, и теперь их с Симоном больше ничто не разделяло. Он крепко держался за штурвал. Мотор исправно гудел. Перед глазами у него были карта
и компас. Он должен был приземлиться ровно в то место, которое отмечено на карте — в круг радиусом сто метров, не отклонившись ни вправо, ни влево, ни вперед, ни назад.
Полет не продлился и тех сорока минут, на которые он
рассчитывал. Ему удалось добраться всего за полчаса. Внизу
не было видно ничего, кроме бескрайнего моря белоснежных облаков, набегающих друг на друга, словно волны. И в
эти волны ему предстояло нырнуть. Он выключил мотор и
принялся планировать широкими кругами, все ближе и ближе спускаясь к облакам. С земли доносились крики и вой, как
будто там, внизу, собралось множество людей. Погрузившись
в туманную зыбь, он продолжил кружить, словно орел, высматривающий добычу.
Симон ни секунды не сомневался, что встретит Ролстона
и даст ему бой, из которого выйдет победителем и освободит
Изабель. Единственное, в чем он не был уверен, так это в своих способностях удачно посадить самолет.

[106]
ИЛ 4/2024

Когда туман рассеялся и показалась земля, Симон немного
успокоился. Внизу простиралась обширная равнина — почти
плоская, похожая на цирковую арену. На ней отчетливо выделялись четыре песчаные площадки, на которых возвышались
холмики, которые, впрочем, было несложно обогнуть. Вокруг
этой арены сгрудилось много народу, а внутри суетились лишь
несколько человек, они активно размахивали руками.
Спустившись ниже, он разглядел, что поверхность не такая уж ровная, но покрыта множеством мелких камней песочного цвета, которые местами образуют небольшие бугры. Но
Симон, сосредоточившись, обошел все препятствия и спокойно вырулил до полной остановки.
Люди подбежали и окружили аэроплан со всех сторон. Симон подумал было, что они хотят помочь ему выйти из кабины, но тут же понял, что ошибся. Через несколько секунд аэроплан уже брали штурмом два десятка человек, наставив на
него пистолеты, и не успел он даже начать сопротивление,
как его связали по рукам и ногам, в рот затолкали кляп, а для
пущей верности с головой замотали в какое-то покрывало.
— В трюм его, ко всем прочим, — приказал хриплый голос. — А будет рыпаться, пристрелите!
Но стрелять бы и не пришлось: Симона связали так крепко, что он и пальцем не мог пошевельнуть, с этим пришлось
смириться. Он прикинул, что его пронесли примерно шагов
на сто, в ту сторону, где стояла гомонящая толпа.
— Что разорались? — рявкнул один из тех, кто его нес. — А
ну, посторонись! Или разогнать вас пулеметом...
Бандиты вскарабкались вверх по лестнице, а Симона подтянули за веревки. Чьи-то руки грубо обыскали его карманы,
вытащили оружие и документы. Затем он почувствовал, что
его снова тащат наверх, а потом полетел в пустоту.
Падение было недолгим, он мягко приземлился на дно
трюма, там вповалку лежали такие же узники, от удара они
разразились проклятиями.
Извиваясь всем телом, Симон все же смог освободить себе
местечко на полу. Оказавшись там около девяти часов утра, он
вскоре совсем потерял счет времени, поскольку занимался исключительно охраной завоеванного пространства от тех, кто
пытался потеснить его. Отбиваться приходилось как от старых обитателей трюма, так и от вновь прибывших. Злобное
ворчание и стоны этих изможденных, задыхающихся людей
не могли заглушить даже плотные кляпы. Это был сущий ад.
Кругом кровь, липкие от грязи лохмотья, тошнотворный запах
разлагающейся плоти, повсюду трупы и корчившиеся в агонии
люди, что-то бормочущие по-английски или по-французски.

[107]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

На исходе дня, а может, уже и вечером, вдруг раздался оглушительный взрыв, похожий на залп мощного фейерверка, за
которым послышался рев обезумевшей толпы. Вдруг откуда-то
сверху, перекрывая эту какофонию, прозвучали властные окрики. На миг воцарилась мертвая тишина, а затем прозвучали отдельные короткие выстрелы, за которыми последовали пулеметные очереди.
Через пару минут толпа вновь заголосила, а потом все стихло — не было слышно ни треска пулеметных очередей, ни грохота взрывов. Но бойня, кажется, продолжалась: добивали раненых; их стоны и проклятья слышались отовсюду, а мертвых
бросали в канаву. Дело близилось к рассвету. Это была мучительная ночь: целый день, с того самого ужина с Долорес на берегу озера, у него и крошки во рту не было; грудь сдавливала гора наваленных на него человеческих тел — раненых и мертвых;
покрывало, в которое его завернули с головой, не давало дышать, а челюсть затекла от плотного кляпа. Неужели ему суждено умереть от голода и удушья, под грудой скользкой разлагающейся плоти, здесь, где стоит смертельный стон?!
Несмотря на завязанные глаза, он ощутил начало нового дня.
Сонные соседи проснулись и закопошились, как черви в банке.
А затем откуда-то сверху послышался недовольный голос:
— Да как же мы его тут найдем? Атаман просто издевается
над нами! Хорошенькое дело! Это все равно что опарыша в
навозе искать.
— Держи багор, — произнес другой голос, — будешь им трупы переворачивать — как старьевщик, в тряпье копаться. И
ты вот что, копай глубже! Со вчерашнего утра на него, наверное, кучу тел навалили.
— Да вот же он! — вскричал первый. — Взгляни-ка, вон там,
левее! Это точно он, гляди, моей веревкой обвязан. Погодика, сейчас подцеплю...
Симон почувствовал, что в него тычут какой-то палкой,
наверное тем самым багром. Потом его подцепили за веревки
и, перекатывая по трупам, вытянули наверх. Кто-то развязал
ему ноги и прикрикнул:
— Давай, вставай, артист!
Его, с завязанными глазами, взяли под руки и спустили с
корабля. Почувствовав каменистый грунт под ногами, он понял, что пересекает ту самую площадку, на которую посадил
аэроплан. Затем его подняли по какой-то лестнице на палубу
другого судна и оставили там.
Когда Симону развязали глаза и вытащили кляп, он успел
разглядеть, что вокруг площадки сооружены баррикады из всего, что попалось бандитам под руку: в ход пошли шлюпки, ящи-

[108]
ИЛ 4/2024

ки, тюки, груды камней и кучи песка. Остатки миноносца переходили в нагромождение чугунных труб, дальше торчал корпус
подводной лодки, за ней виднелся ряд окопов. Вдоль всего периметра баррикад стояли вооруженные часовые, а чуть поодаль, метрах в ста от них, под прицелом винтовок и пулемета
суетилась и шумела оттесненная толпа бродяг. Земля вокруг
была сплошь усеяна камнями красновато-желтого цвета — цвета серы, точь-в-точь как те, что лежали в кошелке у безумной
старухи. Неужели в этих камнях были вкрапления золотых монет, а вооруженные, на все готовые бандиты оказались здесь,
чтобы разрабатывать это месторождение? Кое-где на поверхности виднелись конусообразные холмики, напоминающие
маленькие потухшие вулканы.
Чтобы привязать Симона к основанию сломанной мачты,
стражники развернули его на сто восемьдесят градусов, и
прямо перед собой он увидел других узников, которых, словно животных, держали на цепи или на привязи.
Поодаль располагался штаб бандитов, который сейчас выполнял функции трибунала.
В центре площадки был сооружен высокий помост. Вокруг него громоздились десяток убитых и недобитых пленников — некоторые корчились в страшных предсмертных судорогах. На помосте, в массивном кресле, больше похожем на
трон, восседал человек. Он что-то пил прямо из бутылки. Рядом стоял табурет, сплошь заставленный бутылками из-под
шампанского, подле них лежал нож с окровавленным лезвием. Вокруг кресла толпилась вооруженная охрана. Человек в
кресле был одет во все черное и с ног до головы увешан бриллиантами и драгоценными камнями, на шее множество изумрудных ожерелий, а на лбу золотая диадема с рубинами и сапфирами.
Прикончив бутылку, атаман выпрямился. Симон вздрогнул. Лицо этого человека сильно напоминало его друга Эдварда. Перед ним был не кто иной, как Уилфред Ролстон. А среди колье и драгоценностей, которыми тот был обвешан,
Симон сразу же заметил миниатюру в жемчужной оправе, ту
самую, которая принадлежала мисс Бейкфилд.

6. Преисподняя
В лице Уилфреда Ролстона, прохвоста и пьяницы, узнавались
благородные черты его кузена Эдварда, но на нем оставили
отпечаток пагубные пристрастия. Маленькие, глубоко посаженные глазки неестественно блестели. Он все время скалил-

[109]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

ся, выпятив челюсть, отчего походил на гориллу. При виде
Симона он залился смехом:
— Месье Дюбоск? Пусть месье Дюбоск меня простит. До
него я должен отправить в лучший мир еще несколько парнишек. Три минуты, а там и ваш черед, месье Симон Дюбоск.
Он повернулся к своим приспешникам:
— Давайте первого!
Вперед вытолкнули какого-то бедолагу, он дрожал, как
осиновый лист.
— Сколько золота он украл? — спросил Роллстон.
— Два соверена, милорд, которые упали по ту сторону баррикады.
— Убей его.
Раздался выстрел. Приговоренный упал мертвым.
Затем последовали еще три столь же скорых расправы, и
каждый раз все, от палачей до зевак, хохотали, кричали “Гипгип-ура!” и прыгали от радости.
Но на четвертом приговоренном — этот ничего не украл,
его лишь подозревали в краже — револьвер палача не сработал. Ролстон вскочил на ноги, кинулся к несчастному, который был на голову ниже его, и, изогнувшись, вонзил нож ему
в спину. Это вызвало исступленный восторг. Почетный караул с радостными воплями отплясывал на помосте джигу. Ролстон вернулся на трон.
После этого в ход пошел топор — два взмаха, две скатившиеся головы.
Это сборище походило на дикарей из какого-нибудь африканского племени. Все эти негодяи были здесь предоставлены сами себе — ни одного жандарма поблизости, делай что
хочешь, — отчего утрачивали человеческий облик. Всем заправляли проснувшиеся в них животные инстинкты, дикие и
кровожадные. Пьяница Ролстон, вождь дикарей, убивал, чтобы убивать, такого удовольствия он не мог себе позволить в
повседневной жизни, а вид крови пьянил его больше, чем
шампанское.
— Теперь очередь француза! — воскликнул он и расхохотался. — Очередь месье Дюбоска. А займусь им я сам!
Он слез с трона и встал перед Симоном, держа в руке окровавленный нож.
— Что же, месье Дюбоск, — глухо проговорил он, — в прошлый раз, в отеле “Гастингс”, вы от меня ускользнули, и мой
удар принял на себя кто-то другой. Вам повезло. Но я не пойму, почему вы никак не успокоитесь и преследуете меня и
мисс Бейкфилд?
Произнеся это имя, он вдруг расхохотался:

[110]
ИЛ 4/2024

— Мисс Бэйкфилд! Моя невеста! Вы, стало быть, не знаете, что я ее люблю? Мисс Бэйкфилд! Но я поклялся преисподней, ежели у меня появится соперник, вонзить ему нож в спину. Так значит, это вы, месье Дюбоск? Надо было вести себя
умнее, чтобы вас не сцапали.
В его взгляде читались торжество и ненависть. Он медленно занес руку, ища в глазах Симона страх смерти. Но вдруг передумал, опустил руку и пробормотал:
— У меня идея... недурная, да-да, отличная идея! Пригласим-ка месье Дюбоска на скромную церемонию. Пускай порадуется, что судьба его дорогой Изабель в надежных руках. Потерпите немного, месье Дюбоск!
Он сказал своим охранникам что-то, что привело их в
буйный восторг, они даже откупорили шампанское по этому
поводу. Потом начались приготовления. Трое охранников
отошли в носовую часть судна, в то время как другие прислужники рассаживали трупы, словно зрителей, вокруг небольшого стола на помосте.
Симон тоже попал в число этих зрителей. В рот ему снова
вставили кляп.
Происходящее походило на сцену из абсурдного спектакля, который поставили и играют сумасшедшие. Смысла в нем
было не больше, чем в фантасмагорическом ночном кошмаре, и Симон не испытывал ни особого страха, ни радости от
того, что исполнение приговора отсрочено. Все это напоминало наваждение, плод больного воображения.
Почетный караул выстроился в шеренгу с ружьями наизготовку. Ролстон снял свою диадему, как снимают шляпу в
знак приветствия, и бросил на палубу усыпанный бриллиантами мундир, как бросают цветы к ногам королевы. Трое подручных вернулись, по-видимому, выполнив данное им поручение. Вслед за ними шла женщина под конвоем двух громил
с красными физиономиями.
Симон содрогнулся — он узнал Изабель, но как же она изменилась, какая она бледная! Она шла, пошатываясь, как будто ноги ее не слушались, а полные скорби глаза смотрели куда-то в пустоту. Но от помощи конвоиров она отказывалась.
Вслед за ней шел седовласый пастор, которого, как и остальных пленников, держали на веревке.
Ролстон бросился навстречу той, которую назвал своей
невестой, подал ей руку и проводил к креслу, а сам уселся рядом. Один из головорезов, грозя пастору револьвером, велел
ему встать рядом со столом.
Церемония, детали которой, видимо, были согласованы
заранее, оказалась краткой. Пастор пробормотал приличест-

[111]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

вующие случаю слова. Ролстон объявил, что берет Изабель
Бэйкфилд в жены. Изабель в ответ на вопрос пастора обреченно кивнула. Ролстон надел ей на палец обручальное кольцо, потом отцепил от своего мундира украшенную жемчугом
миниатюру и приколол ее к корсажу новобрачной.
— Мой свадебный подарок, — с издевкой проговорил он и
поцеловал Изабель руку.
Она покачнулась — видимо, ей стало дурно, — но удержалась на ногах.
— До вечера, дорогая, — сказал Ролстон. — Ваш любящий
супруг нанесет вам визит и предъявит свои права. До вечера!
Он подал знак двум громилам увести пленницу.
В честь торжества откупорили несколько бутылок шампанского, пастора отблагодарили ударом кинжала, а Ролстон
поднял бокал и заплетающимся языком произнес:
— За здоровье моей жены! Ну, что скажете, месье Дюбоск?
Малышка будет счастлива, а? Сегодня вечером она станет супругой короля Ролстона! Теперь вы можете умереть спокойно.
Ролстон двинулся было к Симону с ножом в руке, но вдруг
совсем рядом послышался какой-то грохот. Опять, как и накануне, начался фейерверк. Все резко изменилось, словно на
сцене начала разыгрываться другая пьеса. Ролстон, разом протрезвев, перегнулся через борт и стал выкрикивать команды:
— На баррикады! Все по местам! Стрелять на поражение!
Никого не щадить!
Приспешники Ролстона, все, кроме нескольких охранников, рванули к лестницам, громко топая. Оставшиеся пленники были связаны друг с другом, а Симона крепко-накрепко
привязали к подножию мачты. Но ничто не мешало ему крутить головой, и он смог как следует рассмотреть безлюдную
песчаную площадку рядом с кораблем. Из одного кратера в
центре (всего их было четыре) вырывался огромный столб
воды, пара, песка, серно-желтых камней, и все это рассыпалось по земле. Вместе с камнями из кратера вылетали золотые монеты.
Невероятное зрелище напомнило Симону исландские гейзеры. Это явление наверняка тоже можно было объяснить естественными причинами, поразительно лишь то, что по стечению обстоятельств сокровища с нескольких затонувших
галеонов оказались именно там, где случилось вулканическое
извержение. Они собрались на дне, как дождевые капли, и
вскоре стекли на дно глубокой воронки, где теперь бурлили
силы, разбуженные грандиозным катаклизмом.
Симону показалось, что вокруг него нагрелся воздух. Вероятно, от водяного столба исходил жар, кроме того, из него

[112]
ИЛ 4/2024

во все стороны разлетались камни, поэтому никто не осмеливался к нему приблизиться.
Между тем люди Ролстона, занявшие позиции по всей линии баррикад, вели беспощадную стрельбу. Как только началось извержение, бродяги, столпившиеся в сотне метров от
этой линии, пришли в смятение, а самые отчаянные бросились на приступ. Все они были мгновенно застрелены, но на
смену убитым с дикими воплями бежали другие, обезумевшие
от вида чудесного золотого дождя. Отдельные монеты перелетали через заграждение и падали у их ног.
Почти все эти смельчаки тоже распростились с жизнью, а
те, в кого не угодили пули, очень скоро стали пленниками, их
связали и оставили дожидаться казни.
И вдруг все прекратилось. Золотоносный фонтан стал быстро ослабевать и совсем иссяк, как струя воды из шланга. Защитники баррикад усилили огонь, отгоняя осаждающих, а охранники принялись собирать золото в плетеные корзины,
сложенные у корпуса судна. Ролстон метался и отдавал команды. Урожай был собран за несколько минут, и началась дележка, отвратительная и смехотворная. Глаза бандитов алчно блестели. Руки тряслись. Вид золота, блеск и звон монет,
прикосновение к ним — все это сводило всю ораву с ума. Голодные хищники, оспаривающие друг у друга кровавую добычу, и те не доходили до такого злобного ожесточения. Каждый совал монеты себе в карманы или в узелок из носового
платка. Ролстон упихивал золото в холщовый мешок, который прижимал к себе обеими руками. Казалось, он снова захмелел и выкрикивал в угаре:
— Прикончить всех пленных — и старых, и новых! Казним
их, а трупы повесим на всеобщее обозрение, чтоб никто больше не смел к нам соваться! Убивайте их, братцы! И первым —
месье Дюбоска! Ну? Кто займется Дюбоском? У меня уже нет
сил.
Желающих нашлось много. Самый проворный схватил
Симона за горло, прижал его голову к мачте, приставил к виску револьвер и выстрелил четыре раза.
— Браво! Браво! — завопил Ролстон.
— Браво! — в раже подхватили бандиты, окружавшие палача.
А тот накинул на лицо Симона какую-то тряпку, уже выпачканную кровью, обмотал ее вокруг мачты и завязал концы
над головой, так что они торчали наподобие ослиных ушей.
Толпа покатилась со смеху.
Симон ничуть не удивился тому, что остался в живых после четырех выстрелов в упор, сочтя это продолжением кошмарного сна, в котором беспорядочно громоздились непо-

[113]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

стижимые, лишенные всякой логики и смысла эпизоды. Вместо того чтобы умереть, он спасся в силу столь же абсурдного
стечения обстоятельств, как и то, что привело его на грань
смерти. Что это было: незаряженное оружие или приступ жалости у палача? Никакого внятного объяснения.
Как бы то ни было, он стоял, не шевелясь, чтобы никто не
заподозрил, что это живой, целехонький человек, а не привязанный к мачте труп с размозженным, прикрытым тряпкой
лицом.
Адский трибунал выносил и тут же приводил в исполнение один приговор за другим, сопровождая каждое убийство
обильными возлияниями. Агония за агонией, стакан за стаканом. Мерзкие шуточки, богохульства, пение, гогот, и все это
перекрывал визгливый голос Ролстона:
— А теперь всех повесить! Живее, братцы! Я хочу увидеть,
как трупы болтаются на веревках, когда встану с брачного ложа! Меня ждет королева. Выпьем же за ее здоровье!
Бандиты опрокинули еще по стакану, громкими песнями
проводили Ролстона до самой каюты, потом вернулись на палубу и споро взялись за дело, которое он им поручил, — жуткое зрелище должно было издали отпугивать охотников до
наживы. Симон следил за этой адской работой по доносившимся до него репликам и взрывам хохота. Трупы вешали то
за голову, то за ноги на чем попало, лишь бы повыше, и засовывали им в руки древки с окровавленными лоскутами, которые трепал ветер.
Приближался черед Симона. Еще несколько трупов, и палачи примутся за него. На этот раз ничто его не спасет. Заколют ли его кинжалом, обнаружив, что он жив, или повесят —
так или иначе его ждет конец.
Он и не попытался бы отвратить неизбежное, если бы не
бесился при мысли об Изабель и об угрозах Ролстона. Подумать только, прямо сейчас это пьяное чудовище, этот одержимый давней похотью Ролстон наедине с несчастной обреченной девушкой! Запертая, связанная, она в его полной
власти.
Симон взвыл от ярости и судорожно напрягся в тщетной
надежде разорвать узы. Он больше не мог беспомощно ждать.
Лучше уж разозлить эту свору зверей и даже схватиться с ними — по крайней мере, у него будет хоть какой-то шанс спастись. А спастись самому значило освободить Изабель!
Вдруг он почувствовал прикосновение, причем не грубое,
а, напротив, легкое и осторожное, и затих. Кто-то распутывал руки у него за спиной и сбрасывал веревки, которыми он
был привязан к мачте, и еле слышный голос шепнул:

[114]
ИЛ 4/2024

— Спокойно! Ни звука!
Тряпку медленно стянули с его лица, и тот же голос приказал:
— Притворитесь, что вы тут свой. Никому нет до вас дела.
Делайте то же, что все. И главное, без колебаний!
Симон, так и не обернувшись, повиновался. Рядом с ним
двое головорезов поднимали труп. Если он хочет освободить
Изабель, то не должен брезговать ничем, — внушая себе эту
мысль, он присоединился к ним, помог им перетащить труп и
подвесить к одной из железных штанг, на которых раньше закреплялись спасательные шлюпки.
Однако он быстро выдохся. Голод и жажда изнурили его.
У него закружилась голова. Он стал искать, на что бы опереться, и тут кто-то подставил ему плечо и бережно отвел к
помосту.
То был босоногий матрос в синих фланелевых штанах и
робе, за спиной у него висел карабин, лицо наполовину закрыто повязкой.
— Антонио! — прошептал Симон.
— Пейте, — сказал индеец и протянул ему бутылку с шампанским. — И вот возьмите, коробка сухарей. Вам надо подкрепиться.
За последние полтора дня Симон пережил столько страшного и невероятного, что почти утратил способность удивляться. В конце концов, то, что Антонио удалось затесаться к
дикарям, укладывалось в логику событий, ведь его целью было отомстить Ролстону.
— Так это вы стреляли в меня холостыми и спасли меня?
— Да, — ответил индеец. — Я прибыл вчера, когда Ролстон
уже начал разгонять тысячи три или четыре молодчиков,
сгрудившихся вокруг кратеров. Всех, у кого было огнестрельное оружие, он заманивал к себе, поэтому я здесь. И с тех пор
шныряю всюду, осматриваю выкопанные траншеи, изучаю
все уголки на судне. Когда Ролстону принесли бумаги, найденные у летчика, я как раз был рядом с ним и узнал в летчике
вас. Ролстон тоже. Тогда я подгадал момент и вызвался прикончить вас. Но не рискнул предупредить вас у него на глазах.
— Он сейчас с мисс Бейкфилд? — тревожно спросил Симон.
— Да.
— Вам удалось поговорить с ней?
— Нет, но я знаю, где она.
— Идемте же скорее туда! — воскликнул Симон.
Антонио удержал его:
— Еще одно слово! Что сталось с Долорес?
Он смотрел прямо в глаза Симону.

7. Битва за золото
— Тише! — прошептал Антонио, понимавший, как неймется
Симону.
— Почему? Они не могут нас услышать.
— Могут. Тут выбиты почти все стекла.
— Что с мисс Бейкфилд? — тоже шепотом спросил Симон.

[115]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

— Долорес покинула меня, — ответил тот.
— Почему? — резко спросил Антонио. — Почему же? Женщина, совсем одна, в этих гиблых местах, — это же верная
смерть. И вы ее отпустили?
Симон, не отводя глаз, возразил:
— Я сделал для Долорес все, что велел мне долг... и даже
сверх того. Она ушла сама.
— Вот как. Понятно, — помолчав, сказал индеец.
Незамеченные никем из своры бандитов, они улизнули.
Судно — а это был, судя по выцветшим буквам на борту, пароход “Виль-де-Дюнкерк”, тот самый, что затонул в начале катаклизма, — не очень сильно пострадало и стояло, накренившись на правый борт. На корме, за трубами никого не было.
Симон и Антонио подошли к ведущей вниз лестнице.
— Логово Ролстона там, — сказал индеец.
— Тогда идем вниз! — Симон дрожал от нетерпения.
— Пока рано, — остановил его Антонио. — Там полдюжины охранников в коридоре и еще две женщины караулят лорда Бейкфилда и его дочь. Идем дальше.
Через несколько шагов он остановился перед еще не просохшим брезентовым чехлом, прикрывавшим металлические
полки, на которые обычно ставят чемоданы и саквояжи пассажиров, приподнял брезент, влез под него и поманил Симона.
— Смотрите!
Полки стояли на застекленном переплете из толстых
прутьев, сквозь стекло был виден внизу широкий коридор,
проходивший под палубой, перед каютами. В коридоре сидел
какой-то человек, рядом с ним — две женщины. Поначалу
трудно было что-нибудь хорошо разглядеть, но, когда глаза
Симона привыкли к полумраку, он узнал в сидящем человеке
лорда Бейкфилда. Старый джентльмен был привязан к стулу,
охраняли его две здоровенные бабы, им же Ролстон поручил
поручил надзирать за Изабель. Одна из них держала в своей
ручище концы затянутой на горле лорда веревки. Было ясно,
что ей достаточно было дернуть веревку, чтобы задушить его
в один миг.

[116]
ИЛ 4/2024

— Утром я видел ее отсюда же: она сидела на втором стуле,
связанная, как и ее отец.
— Где же она теперь?
— Не знаю. Полагаю, Ролстон увел ее к себе в каюту.
— А где его каюта?
— У него их три или четыре, вон там.
— Какой кошмар! — пробормотал Симон. — Неужели нет
другого выхода?
— Нет.
— А если мы...
— Малейший шум, и мисс Бейкфилд конец, — предупредил
Антонио.
— Но почему?
— Все подстроено, я уверен. Угроза ее отцу — это шантаж.
Впрочем...
Одна из надзирательниц подошла к двери каюты, прислушалась, а, вернувшись, сказала с ухмылкой:
— Девчонка сопротивляется. Хозяину пора прибегать к
сильным средствам. Ты готова?
— А как же! — сказала вторая, выразительно посмотрев на веревку в своей руке. — Нам пообещали по двадцать монет, и оно
того стоит! Так что всего одно слово, и — хрусть! — дело сделано.
Лорд Бейкфилд даже не шелохнулся и не открыл глаза. Казалось, он спит. Симон был потрясен.
— Вы слышали? Изабель отбивается от Ролстона.
— Мисс Бейкфилд сумеет дать ему отпор. И приказа убить
ее отца пока нет, — сказал Антонио.
Тут показался один из бандитов, охранявших вход в коридор, и, прислушиваясь, медленно прошел мимо. Антонио узнал его.
— Это приспешник Ролстона, он был с ним с самого начала, еще со времен Гастингса.
Бандит, подойдя к надзирательницам, покачал головой.
— Зря он занимается такими пустяками. Вожаку это негоже.
— Он ее любит.
— Ничего себе любовь. Мучает ее уже четыре дня.
— А чего она ломается? Она ж теперь его жена. Сама же
сказала “да”!
— Сказала, но из-за того, что ее отцу угрожали расправой.
— Ну так и еще раз скажет, чтобы его не придушили.
Бандит наклонился.
— Как старикан?
— Кто его знает, — проворчала та, что держала веревку. —
Велел дочери сопротивляться до последнего, сказал, что лучше умрет. Теперь вроде спит. Уж два дня как не ест.

[117]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

— Чушь какая-то, — посетовал охранник, уходя обратно. —
Ролстон должен быть на палубе. А если что-то случится?
Вдруг на нас нападут?
— На этот случай у меня есть четкий приказ прикончить
старика.
— Едва ли это поможет нам победить.
Время тянулось медленно. Надзирательницы тихонько переговаривались. Симону показалось, что он слышит голоса,
доносящиеся из каюты.
— Это ведь голос Ролстона? — спросил он.
— Да, — подтвердил индеец.
— Надо действовать, нельзя больше ждать.
Вдруг дверь каюты резко распахнулась, и на пороге показался взбешенный Ролстон.
— Вы готовы? — крикнул он женщинам. — Ждем еще три
минуты, потом удавите его.
— Ты все поняла, Изабель? — спросил он, повернувшись. —
У тебя три минуты на размышления.
Симон, недолго думая, выхватил у Антонио карабин, но
прицелиться не успел — Ролстон скрылся за дверью.
— Вы только все испортите! — Антонио вылез из-под чехла
и отобрал у него оружие.
Симон вскочил на ноги, лицо его исказило страдание.
— Три минуты! Несчастная Изабель!
Антонио пытался его удержать.
— Мы что-нибудь придумаем. В каюте должен быть иллюминатор.
— Слишком поздно. К этому времени она уже покончит с
собой. Надо действовать без промедления.
Симон на миг задумался и вдруг бросился к лестнице. Бегом спустился на нижнюю палубу и оказался на довольно
большой площадке в начале коридора, где охранники играли
в карты и выпивали.
Они вскочили, и один скомандовал:
— Стоять! Сюда нельзя.
— Все на палубу! Все по местам! — повторил Симон призыв
Ролстона. — Живо! Никого не щадить! Начинается золотой
дождь!
Все, как один, помчались вверх по лестнице. Симон побежал по коридору и столкнулся с одной из надзирательниц, которая вышла на шум.
— Золотой дождь! — повторил он. — Где Ролстон?
— В каюте. Скажите ему.
И она тоже поспешила на палубу. Но ее напарница, державшая веревку, колебалась, и Симону пришлось обезвре-

[118]
ИЛ 4/2024

дить ее метким ударом в челюсть. Не взглянув на лорда Бейкфилда, он бросился к каюте. В эту самую секунду Ролстон распахнул дверь и крикнул:
— В чем дело? Золото?
Симон вцепился в дверь, чтобы Ролстон не мог ее захлопнуть, и увидел в глубине каюты Изабель, целую и невредимую.
— Кто вы такой? — вскричал бандит.
— Симон Дюбоск.
Повисла тишина, какая бывает перед, казалось бы, неминуемой схваткой. Но Ролстон попятился, глядя на него диким
взглядом.
— Дюбоск... Дюбоск... Его же убили!
— Он самый, — подтвердил голос из коридора. — А убил его
я, Антонио, друг Бадьяриноса, который пал от твоей руки.
— О нет! — застонал Ролстон, и ноги его подкосились. —
Мне конец!
Он был до того пьян, напуган, да и природная трусость давала о себе знать, так что он буквально оцепенел и не оказал
ни малейшего сопротивления, когда Антонио схватил его и
обезоружил. Тем временем Симон с Изабель бросились в объятия друг друга.
— Что с моим отцом? — прошептала девушка.
— Он жив, не волнуйтесь.
Они вышли из каюты и освободили старого джентльмена.
Тот совсем обессилел, он смог лишь с трудом пожать руку Симону и поцеловать дочь, которая тоже еле держалась на ногах
и дрожала от нервного потрясения.
— Ах, Симон, как вы вовремя! — слабым голосом сказала Изабель, прижавшись к нему. — Еще немного, и я бы покончила с собой! Какая низость! Смогу ли я когда-нибудь забыть этот кошмар?
Однако, несмотря на все пережитые беды, она нашла в себе силы перехватить руку Антонио, когда тот замахнулся на
Ролстона.
— Нет, прошу вас! Симон, вы ведь думаете так же, как и я?
Мы не имеем права...
Антонио возразил:
— Нет, мадемуазель. От этого чудовища надо избавиться.
— Умоляю вас!
— Хорошо. Но я найду его. У нас свои счеты. Месье Дюбоск, помогите мне связать мерзавца.
Индеец спешил. Он помнил, на какую хитрость пошел Симон, чтобы избавиться от охранников, и понимал, что скоро
они вернутся, на этот раз с подкреплением. Поэтому он поскорее отвел Ролстона в глубь коридора, запихнул в темный
чулан и пояснил:

[119]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

— Не найдя главаря в каюте, они побегут на палубу искать
его там.
Грузную надзирательницу, которая стала приходить в себя, он тоже связал и повел измученных лорда Бейкфилда и
Изабель к лестнице, но девушка так ослабла, что Симону пришлось нести ее на руках. Поднявшись на палубу, он не поверил своим глазам: из земли с грохотом вырывался водяной
столп высотой до самых небес, и во все стороны летели камни. По счастливой случайности произошло ровно то, что он
выдумал, и теперь надо было воспользоваться начавшейся суматохой. В этой части судна никого не было, и Изабель с лордом Бейкфилдом спрятались под брезентом. Антонио же с
Симоном направились назад, к лестнице, чтобы разведать обстановку, и столкнулись с толпой головорезов:
— Ролстон! Ролстон! — кричали они.
Антонио изобразил растерянность:
— Ролстон? Я сам его везде ищу. Должно быть, он на баррикадах.
Бандиты развернулись и помчались обратно. Они остановились у помоста, посовещались, и часть побежала к заграждениям, а остальные закричали по примеру Ролстона:
— Все по местам! Никого не щадить! Стреляйте!
Симон удивился:
— Что происходит?
— Они не знают, что делать, — ответил Антонио. — По ту
сторону баррикад собралась целая толпа и пошла в атаку с нескольких сторон одновременно.
— Но они ведь открыли огонь.
— Да, но совершенно беспорядочный. Без Ролстона все
идет наперекосяк. Что-что, а командовать он умеет. Видели
бы вы, как он всего за несколько часов определял, кому что
делать из двух или трех сотен новых бойцов, учитывая способности каждого! Так что его власть держалась не только на
страхе.
Извержение было недолгим, а золотой дождь, на взгляд
Симона, не слишком обильным. Но нападающие все равно
бросились собирать монеты, а к ним присоединились некоторые из защитников баррикад, пользуясь отсутствием Ролстона.
— Натиск становится все яростнее, — сказал Антонио. —
Противник чувствует, что оборона слабеет.
Стрельба чуть поутихла, это придало нападающим смелости, и они группами начали приступ с разных сторон. Их становилось все больше и больше. Пулемет замолчал — то ли
кончились патроны, то ли его бросили. Оставшиеся у помос-

[120]
ИЛ 4/2024

та бандиты, потеряв всякую надежду призвать товарищей к
порядку, сами ринулись в окопы и принялись обороняться
так решительно, что наступление замедлилось.
Следующие два часа удача сопутствовала то одним, то другим. Уже стемнело, а победитель так и не определился.
На судне никого не осталось, так что Симон и Антонио
спокойно запаслись оружием и провиантом. Они планировали бежать глубокой ночью, если позволят обстоятельства, и,
пока Симон охранял старого лорда с дочерью, совершенно
измученных, индеец отправился на разведку.
Силы покинули лорда Бейкфилда, он уснул, но и во сне его
мучили кошмары. Зато на Изабель одно присутствие Симона
действовало исцеляюще, к ней вернулись бодрость духа и воля к жизни. Сидя рядом и держась за руки, они рассказывали
друг другу, как провели эти страшные дни. Девушка поведала
обо всех испытаниях, выпавших на ее долю: о жестокости
Ролстона и его грубых ухаживаниях, угрозах убить ее отца, если она не покорится, ежевечерних попойках, нескончаемом
кровопролитии, пытках, стонах умирающих, гоготе пьяных
бандитов...
От некоторых воспоминаний ее бросало в дрожь, и тогда
она прижималась к Симону, словно боялась остаться одна.
Вокруг сверкало и грохотало — стреляли с обеих сторон. Всеобъемлющий неясный гул, в котором сливались звуки боя,
предсмертные хрипы и торжествующие крики, стоял над
темной равниной. Понемногу начинало светать.
Час спустя вернулся Антонио и сказал, что бежать не удастся.
— Нападающие уже пробились за заграждения и захватили
половину окопов. Ни они, ни обороняющиеся никого отсюда
не выпускают.
— Почему?
— Боятся, как бы не вынесли золото. Похоже, в наступающих отрядах есть какое-то подобие дисциплины, и они подчиняются вожакам, цель которых — отобрать у банды Ролстона добычу. А поскольку нападающие численно превосходят
противника в десять или двадцать раз, скоро здесь будет настоящая бойня.
Ночь была бурной. На небе, прежде затянутом облаками,
начали появляться прорехи, сквозь которые виднелись звезды и струился бледный свет. Песчаную площадку пересекали темные силуэты. Сначала двое, потом уже целая толпа
поднялась на “Виль-де-Дюнкерк” и спустилась с палубы
вглубь судна.
— Бандиты Ролстона возвращаются, — тихо сказал Антонио.

[121]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

— Зачем? Ищут своего главаря?
— Нет, они решили, что его убили. Но здесь спрятаны
мешки с золотом, и всем хочется заграбастать побольше.
— Значит, золото где-то тут?
— Да, в каютах. Добыча Ролстона с одной стороны, его
приспешников — с другой. Слышите?
Из коридора доносилась ругань, ссора перерастала в потасовку, сопровождавшуюся криками и стонами. Победившие
вылезали на палубу. Но всю ночь тени продолжали сновать
туда и обратно, и вновь прибывшие громили каюты.
— Рано или поздно они наткнутся на Ролстона, — забеспокоился Симон.
— Ну и пусть, — ответил Антонио с еле заметной усмешкой, которую Симон в свое время еще вспомнит.
Индеец зарядил оружие и заготовил патроны. Незадолго
до рассвета он разбудил лорда Бейкфилда и его дочь и дал им
карабины и револьверы. Очевидно, штурм судна был не за горами, поэтому следовало поторапливаться.
Маленький отряд двинулся в путь с первыми лучами солнца.
Не успели они ступить на песчаную площадку, как из остова
подводной лодки донесся зычный голос и прозвучал приказ о
наступлении. Осажденные, которые были лучше вооружены,
уже приготовились отбиваться от противника, действовавшего
более слаженно, но тут раздался страшный грохот, похожий на
канонаду, и началось очередное извержение. В ту же секунду и
нападающие, и обороняющиеся позабыли о сражении и, как загнанные звери, бросились на поиски надежного укрытия.
Дождь из обжигающе горячей воды и камней изливался на
землю, но в центре оставался безопасный островок, куда все
же решались проникнуть самые отчаянные охотники за золотом, и Симону на миг почудилось, что он увидел — но разве
это возможно? — Мезозоя, который бежал со всех ног под
зонтом из металлического диска с загнутыми вниз краями.
Захватчиков становилось все больше. Прибывали новые
группы мужчин и женщин, вооруженных палками, старыми
саблями, косами, садовыми ножами и топорами, и нападали
на беглецов. Симону и Антонио дважды пришлось ввязаться
в драку.
— Дело плохо, — сказал Симон, отведя Изабель в сторону, —
но мы должны рискнуть. Попробуем пробиться на волю. Поцелуйте меня, Изабель, как тогда, перед кораблекрушением.
— Я верю в вас, Симон, — и она подставила губы для поцелуя.
С большим трудом, дважды схлестнувшись с негодяями, которые хотели их остановить, они добрались до баррикад и без
особого труда их преодолели. Но с той стороны накатывали

[122]
ИЛ 4/2024

все новые и новые орды озверевших бродяг: некоторые из
них, скорее, спасались бегством, нежели охотились за добычей. Казалось, их преследует по пятам страшная опасность. Но
все они, готовые убивать, шли по трупам и нападали на живых.
— Осторожно! — крикнул Симон.
Они увидели шайку бродяг, человек тридцать-сорок, а среди них — тех двоих, что преследовали их ранее. Заметив Симона, они вместе со своими товарищами двинулись к нему.
Тут удача изменила Антонио, и он, поскользнувшись, упал.
Лорда Бейкфилда тоже сбили с ног. Толпа окружила Симона
и Изабель, они оказались в водовороте из человеческих тел.
Симон успел притянуть к себе девушку и достать револьвер.
Он трижды выстрелил, Изабель сделала то же самое. Два негодяя упали замертво. Толпа замерла, но уже через миг подхватила их и разлучила.
— Симон! Симон! — в ужасе закричала девушка.
— Хватайте девчонку, — скомандовал один из их бывших
преследователей. — Мы выручим за нее кучу золота.
Симон попробовал прорваться к Изабель, но два десятка
рук помешали ему, и, отбиваясь, он увидел, что двое громил
тащат Изабель в сторону баррикад. Она споткнулась, конвоиры наклонились, чтобы поднять ее, как вдруг раздалось два
выстрела, и они оба рухнули на землю.
— Симон! Антонио! — позвал чей-то голос.
Сквозь толпу Симон увидел Долорес на взмыленной лошади и с ружьем наперевес. Трое державших его злодеев упали
замертво. Он вырвался, бросился к Изабель и вместе с ней
присоединился к Долорес, рядом с которой уже стояли и Антонио с лордом Бейкфилдом.
Но за каждым из них гналась целая свора бродяг, а из тумана им на подмогу прибывало подкрепление: наверняка все полагали, что раз идет такая массовая облава на горстку людей,
значит, на кону что-то очень ценное.
— Их больше сотни, мы пропали, — сказал Антонио.
— Мы спасены! — воскликнула Долорес, продолжая отстреливаться.
— Почему?
— Надо продержаться еще немного... всего минуту...
Ответ Долорес потонул в поднявшемся гвалте. Бродяги
бросились в атаку. Четверо беглецов обступили лошадь Долорес и палили во все стороны. Левой рукой Симон стрелял из
револьвера, а правой держал за ствол свое ружье и, размахивая им, не подпускал врагов.
Но как одолеть накатывающий на них людской поток, в
который вливаются все новые силы? Наконец он поглотил

их. Старый лорд упал, оглушенный ударом палки. У Антонио
отнялась рука, в которую попал камень. Сопротивляться было бесполезно. Сейчас их повалят на землю, затопчут, раздерут на куски.
— Изабель... — прошептал Симон, страстно прижав к себе
девушку.
Они рухнули на колени. Хищники налетели на них, и вокруг сомкнулась тьма.
Вдруг где-то неподалеку послышались звуки военного горна.
Ему ответил другой горн. Это был французский сигнал атаки.
Повисла тишина, ужас парализовал толпу. Симон, уже совсем выбившийся из сил, вдруг почувствовал, что давление
ослабевает. Хищники пустились наутек.
Он привстал, поддерживая Изабель, и стал свидетелем поразительного поведения Антонио. С перекошенным лицом
тот смотрел на Долорес. Медленно сделал несколько шагов
по направлению к ней — так кот крадется к своей добыче — и
вдруг, прежде чем Симон успел опомниться, одним махом
вскочил в седло за спиной девушки, выхватил из ее рук повод,
резко пришпорил лошадь и помчался прочь.
С противоположной стороны из завесы тумана стали появляться солдаты в голубых мундирах.

[123]
ИЛ 4/2024

— Мой разлом! Ты ведь согласишься со мной, что это ответвление моего разлома? Оно оканчивается тупиком. Сила подземного извержения, зажатая в таком каменном мешке, вытолкнула часть морского дна на поверхность... и эта сила... Ты
следишь за моей мыслью?
Симон все меньше вникал в путаные рассуждения Мезозоя, его внимание было поглощено Изабель, и слушал он
только ее.
Все трое находились поодаль от баррикад, в армейском
палаточном лагере, где бурлила жизнь: сновали туда-сюда солдаты в гимнастерках и синих кепи, кто-то готовил себе еду на
огне. Изабель теперь выглядела спокойной, в ее взгляде больше не было тревоги. Симон с бесконечной нежностью смотрел на нее, не в силах оторвать взгляд. Утром туман рассеялся. Впервые с того самого дня, когда они с Изабель стояли на
палубе “Королевы Марии”, небо наконец очистилось от облаков, сияло яркое солнце. Казалось, они не разлучались вовсе,
и не было этих страшных событий последних дней. Все дурные воспоминания поблекли. Только порванное платье Иза-

Морис Леблан. Грандиозное событие

8. Верховный комиссар новых территорий

[124]
ИЛ 4/2024

бель, ее бледный вид и синяки на запястьях напоминали о
злоключениях, оставшихся как будто в далеком прошлом, —
ведь перед ними открывалось прекрасное будущее.
Одни солдаты убирали трупы прямо тут, вокруг баррикад,
другие, подальше, снимали тела с виселиц. Рядом с подводной
лодкой, на огороженной территории, чуть ли не целая рота часовых охраняла несколько десятков арестованных бандитов,
время от времени туда приводили новых пленников.
— Конечно, — разглагольствовал Мезозой, — еще многое
предстоит прояснить, и я намерен оставаться здесь до тех
пор, пока не изучу все причины возникновения этого феномена.
— А мне, дорогой учитель, — смеясь, обратился к нему Симон, — не терпится узнать, как вам удалось сюда добраться?
Мезозою совсем не хотелось тратить время на подробный
рассказ, и он ответил весьма расплывчато:
— Сам не знаю! Я просто последовал за группой отважных
людей...
— Ну да, отважных мародеров и убийц...
— Ты думаешь? Впрочем, вполне может быть... временами
я что-то такое подозревал. Но я был так увлечен исследованием! Так много объектов для наблюдения! И к тому же я был не
один... по крайней мере, в последний день.
— Вот как! А с кем же?
— С Долорес. Мы вместе проделали последнюю часть пути, это она привела меня сюда и оставила, как только мы подошли к баррикадам. Чтобы изучить золотой источник, нужно было перебраться через них, но это оказалось совершенно
невозможно. Стоило приблизиться, как ба-бах! — пулеметные
очереди. В конце концов толпа все-таки прорвала ограждение. Но вот что меня теперь волнует: интенсивность извержений продолжает снижаться, и, по всей видимости, в скором времени они совсем прекратятся. С другой стороны...
Однако Симон уже не слушал его. Он заметил французского капитана, с которым не успел толком поговорить утром,
поскольку тот ринулся в погоню за бандитами. Симон проводил Изабель в палатку, где уже отдыхал лорд Бейкфилд, и подошел к капитану.
— Дело идет на лад, месье Дюбоск! — воскликнул офицер. — Я послал несколько отрядов на север. Английские войска тоже на подходе, как мне докладывают. Все шайки разбойников будут схвачены, если не нами, то англичанами. Но
какие варвары! И как я рад, что мы вовремя подоспели!
Симон поблагодарил его от себя, от имени лорда Бейкфилда и его дочери.

[125]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

— Благодарить надо не меня, — ответил капитан, — а ту необыкновенную женщину, которая привела нас сюда. Я знаю
только ее имя — Долорес.
Он рассказал, что его гарнизон стоял в окрестностях Булони, когда пришел приказ от нового военного губернатора
выступать в сторону Гастингса и двигаться дальше, чтобы установить контроль над территорией от середины Ла-Манша
до прежней линии французского берега и беспощадно пресекать возможные беспорядки.
— И вот сегодня утром, когда мы патрулировали местность в трех-четырех километрах отсюда и гнали шайки мародеров с нашей земли, прискакала верхом эта женщина. Она
торопливо рассказала о том, что творится внутри баррикад, и
о том, что там в смертельной опасности находится Симон
Дюбоск. Сама она не смогла пробраться внутрь ограждения,
но раздобыла лошадь и поспешила за помощью. Она умоляла
меня помочь вам. Вы же понимаете, что, услышав ваше имя,
я немедленно отправился на выручку. А когда она сама оказалась в опасности, я бросился в погоню за ее похитителем.
— И что было дальше, капитан?
— Она отделалась от индейца, скинув его с лошади и преспокойно вернулась назад верхом. А его, сильно пострадавшего от падения, подобрали неподалеку мои люди. Он, кстати, требует встречи с вами.
Симон вкратце рассказал о роли, которую Антонио сыграл во всей этой истории.
— Наконец-то! — воскликнул офицер. — Вот она разгадка!
— Разгадка чего?
— О! Еще одного злодеяния.
Он подвел Симона к корпусу судна, и они вдвоем спустились на нижнюю палубу.
Широкий коридор был завален пустыми мешками и корзинами. Все золото пропало. Двери кают, которые занимал
Ролстон, были выбиты. Миновав последнюю, они остановились около чулана, где накануне вечером Антонио запер Ролстона, офицер зажег электрический фонарь, и Симон увидел
свисающее с потолка тело. Ноги мертвеца были согнуты в коленях и связаны так, чтобы они не могли коснуться земли.
— Вот этот мерзавец Ролстон, — сказал капитан. — Он, безусловно, заслуживает смерти, но чтобы так... Посмотрите...
Он осветил фонарем повешенного. Лицо бандита, покрытое запекшейся кровью, было не узнать. Его склоненная на
грудь голова представляла собой одну сплошную отвратительную рану — с черепа были содраны волосы вместе с кожей.

[126]
ИЛ 4/2024

— Это сделал Антонио, — произнес Симон, припомнив усмешку индейца, когда он предположил, что бандиты в конце
концов найдут и выдадут своего главаря. По обычаю предков,
он снял скальп своего врага. Настоящее варварство!
Несколько минут спустя они выбрались наружу и заметили Антонио с Долорес, стоявших неподалеку от подводной
лодки, которая раньше служила бандитам оборонительным
укреплением. Долорес держала свою лошадь под уздцы.
Индеец что-то взволнованно ей говорил, размахивая руками.
— Она собирается уехать, — сказал офицер. — Я подписал
ей пропуск.
Симон подошел к девушке.
— Вы уезжаете, Долорес?
— Да.
— Куда направляетесь?
— Туда, куда понесет меня лошадь... и так далеко, насколько хватит ее сил.
— Вы не могли бы задержаться на несколько минут?
— Нет.
— Я хотел бы поблагодарить вас. Мисс Бейкфилд тоже.
— Пусть она будет счастлива! — сказала Долорес и запрыгнула в седло.
Тут Антонио шагнул вперед и резко схватил лошадь под
уздцы, желая удержать девушку. Изменившимся голосом заговорил на непонятном Симону языке.
Долорес неподвижно сидела в седле, глядя вдаль. Ни один
мускул не дрогнул на строгом лице красавицы. Она спокойно
ждала. И когда индеец наконец выпустил из рук уздечку, ускакала, так ни разу не обернувшись и не взглянув на Симона.
Она удалялась, таинственная и неразгаданная. Нет сомнений, что отказ Симона и то, как он повел себя в их последнюю ночь в гроте, глубоко оскорбили ее, и спешный отъезд
без прощания был тому доказательством. Но все же, несмотря ни на что, какое невероятное мужество и стойкость она
проявила, бросившись в одиночку в самое пекло, чтобы спасти мужчину, который пренебрег ею, и женщину, которую
этот мужчина любил больше всех на свете!
Чья-то рука коснулась его плеча.
— Ах, это вы, Изабель!
— Да... я стояла там, недалеко, и видела, как уезжала Долорес.
Она как будто не решалась продолжить разговор. Потом
пристально посмотрела на него и произнесла:
— А вы не говорили мне, что она так красива.

1. “Британия должна быть разрушена!” — измененная латинская фраза
“Carthago delenda est” — “Карфаген должен быть разрушен!”.

[127]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

— Просто не было случая, — немного смутившись, но все
же глядя прямо в глаза девушке, ответил Симон.
К пяти часам вечера наладили радиосвязь между британскими и французскими войсками, и было решено, что лорд
Бейкфилд с дочерью вернутся в Гастингс под защитой английского конвоя, в распоряжении которого имелась карета
скорой помощи. Симон, прощаясь с мисс Бейкфилд и старым
лордом, попросил у него разрешения нанести визит в ближайшее время.
Симон чувствовал, что его миссия в эти дни исторических
потрясений еще не завершена. И в самом деле, еще до ночи
рядом с лагерем приземлился аэроплан — капитану французского отряда доставили приказ немедленно обеспечить подкрепление. Назревал конфликт между английскими и французскими военными из-за того, что обе стороны водрузили
свои флаги на вершине холма, с которого как на ладони были
видны все новые земли. Симон, ни минуты не колеблясь, занял место в аэроплане, возвращавшемся в расположение армии.
Теперь-то уже все знают, какую роль сыграл Симон в разрешении конфликта, который мог привести к весьма плачевным последствиям. Как он бросился между противостоящими сторонами, как упрашивал, грозил, и как, наконец, со всей
своей убежденностью, решительно приказал французам отступить, — эти события уже вошли в историю. На заседании
Палаты общин британский премьер-министр тогда сказал: “Я
хочу выразить благодарность героическому Симону Дюбоску.
Если бы не он, Британия могла бы запятнать свою честь, пролив кровь французов. Этот выдающийся человек, одним махом пересекший территорию, еще недавно покрытую водами
Ла-Манша, понял, что нужно проявить терпение по отношению к великой нации, которая веками была окружена океаном, как надежной крепостной стеной, и внезапно ощутила
себя беззащитной и безоружной. И давайте не будем забывать, что в то же самое утро Германия, со свойственным ей
коварством, предложила Франции объединиться для вторжения на территорию Англии — ‘Delenda Britannia!’1. Но тут
возвысил голос Симон Дюбоск. И о чудо — французы отступают! Слава Симону Дюбоску!”.
Подвиг Симона высоко оценила и Франция — его тут же
назначили Верховным комиссаром новых французских территорий. В следующие четыре дня ему пришлось буквально

[128]
ИЛ 4/2024

разрываться, облетая отвоеванные земли, восстанавливать
там порядок и нормальную жизнь. Все банды грабителей и
мародеров были пойманы и отданы под суд. Наладилось
транспортное сообщение: небо бороздили аэропланы, грузовики перевозили людей и провизию. Жизнь постепенно возвращалась с привычное русло.
И вот в назначенный день Симон стоял на пороге замка
Баттл, неподалеку от Гастингса. Здесь тоже воцарился порядок, слуги вернулись к своим обязанностям. И только несколько трещин на стенах да провалы грунта посреди лужайки напоминали о недавних ужасах.
Лорд Бейкфилд, который, кажется, вполне поправился,
встретил Симона в библиотеке и оказал ему такой же сердечный прием, как когда-то в Брайтонском гольф-клубе.
— Ну, молодой человек, что скажете?
— Скажу, что прошло ровно двадцать дней с того момента,
как я попросил у вас руки мисс Бейкфилд. Именно столько
времени вы отвели мне на мои подвиги, — весело ответил Симон. — И вот я пришел к вам в назначенный срок и хочу спросить: выполнил ли я, по-вашему, оговоренные условия?
Вместо ответа Лорд Бейкфилд предложил ему сигару и
протянул зажигалку. Подвиги, совершенные молодым человеком, и спасение самого лорда Бейкфилда от неминуемой
смерти — заслуги, несомненно, достойные награды в виде хорошей сигары, высокой государственной должности и, возможно даже, руки мисс Бейкфилд. Но требовать от лорда похвалы или многословных выражений признательности — это
уже слишком. Лорд Бейкфилд оставался лордом Бейкфилдом, а Симон Дюбоск — безродным выскочкой.
— Всего хорошего, молодой человек... Ах да, кстати, я аннулировал брак, который негодяй Ролстон навязал Изабель.
Этот брак и без того был недействителен, но я все же предпринял необходимые формальности. Мисс Бейкфилд сама
расскажет вам об этом. Вы найдете ее в парке.
В парке ее не было. Она знала о визите Симона и ждала
его на террасе. Он пересказал ей свой разговор со старым
лордом.
— Да, — ответила она, — мой отец больше не упорствует и
считает, что вы прошли испытание.
— А вы, Изабель?
Она улыбнулась:
— Я не должна быть к вам строже, чем мой отец. Но давайте не будем забывать, что, помимо его условий, было еще одно от меня.
— Какое условие?

[129]
ИЛ 4/2024

Морис Леблан. Грандиозное событие

— Вы разве не помните? Тогда, на палубе “Королевы Марии”?
— Так значит, вы сомневаетесь во мне?
Она взяла его руки в свои и произнесла:
— Симон, иногда мне делается грустно от мысли, что другая,
не я, разделяла с вами все опасности в этом невероятном приключении, и ту, другую, вы защищали, а она спасла жизнь вам.
Он покачал головой:
— Нет, Изабель, во всех испытаниях только вы были моей
спутницей, только вы. Все мои мысли были о вас, я шел к вам
как к единственной цели, вы были моей надеждой, вы вели
меня к победе.
Помолчав, она сказала:
— Я много говорила о ней с Антонио по дороге обратно в
Англию. Эта молодая женщина не только очень красива, но и
способна на возвышенные благородные чувства. И вы это
прекрасно знаете. Что бы там ни было у нее в прошлом, а по
словам Антонио, оно было довольно бурным и небезупречным, какие бы страсти ни кипели вокруг нее, она сохранила
чистое сердце. Только вы по-настоящему тронули ее, Симон,
разбудили ее чувства. Она полюбила вас с первой встречи и
ради вас была готова пожертвовать жизнью, об этом мне с горечью поведал отвергнутый Антонио. Вы это знали, Симон?
Молодой человек хранил молчание.
— Я понимаю... вам трудно ответить. И все же прошу вас,
поклянитесь, что ни разу, даже в мыслях вы не проявили слабость, ни разу не поддались соблазну. Что в глубине души вы
не храните воспоминаний о другой женщине.
Он привлек ее к себе и, коснувшись губами ее губ, прошептал:
— Для меня есть только вы, Изабель, только вы — и в прошлом, и в будущем.
— Я верю вам, Симон.
Через месяц состоялась свадьба, и Симон с Изабель поселились на судне “Виль-де-Дюнкерк”, превращенном в официальную резиденцию Верховного комиссара Франции по новым территориям.
Там после изысканий, проведенных Симоном Дюбоском,
был подписан проект устройства широкого канала, который
перережет нормандский перешеек, оставив слева и справа
обеим странам примерно равные участки земли. Там же была
подписана декларация о вечной дружбе между Англией и
Францией и заложены основы Соединенных Штатов Европы.
На судне родились четверо детей Симона и Изабель. Вдвоем, они частенько навещали Эдварда, добираясь до него вер-

[130]
ИЛ 4/2024

хом или на аэроплане. Их друг, излечившись от ран, вернулся к работе — возглавил крупное рыболовное предприятие на
новых английских берегах и взял на работу Антонио.
Эдвард женился. Индеец же долго жил один, в ожидании
той единственной, от которой не было никаких вестей. Но
однажды он получил письмо и внезапно уехал. Несколько месяцев спустя Антонио написал из Мексики и сообщил о своей
свадьбе с Долорес.
Больше всего Изабель и Симон любили прогулки к старику Мезозою. Он жил на берегу озера в скромном деревянном
домике недалеко от того самого грота и продолжал изучать
новую землю. Загадка иссякшего золотого фонтана была решена и больше его не интересовала. Теперь предстояло разобраться, как могло в эпоху эоцена появиться невероятное каменное сооружение.
— Бесспорно, что в тот период на Земле уже жили обезьяны, — утверждал Мезозой. — Но люди?! Да еще способные
строить и украшать свои жилища каменной резьбой! Признаюсь, этот факт сбивает меня с толку. А ты что думаешь, Симон?
Симон не думал об этом. Он вместе с Изабель садился в
пришвартованную у берега лодку и беззаботно греб. И никогда не вспоминал тот волнующий вечер, когда в этих прозрачных водах купалась Долорес. В жизни Симона была лишь одна женщина. Он завоевал ее и оставался ей верен до конца
своих дней.

Оскар Милош
[131]
ИЛ 4/2024

Стихи
Перевод и вступление Александра Давыдова

Оскар Милош родился в Белоруссии подданным России в семье польского
аристократа. Мать его была еврейкой, а бабушка по отцу — итальянкой. Он
учился во Франции, где прожил большую часть жизни, но в основном как
литовский дипломат. Во Франции он именуется Оскар Венцеслав де Любич-Милош, в Литве — Оскарас Милашюс.
При таком смешении кровей и культур проблема самоидентификации
была для Милоша одной из важнейших. “Во Франции он литовец, в Литве — француз”, — писала исследовательница его творчества. При его
жизни это была формула отчуждения, потом — признания. Да, действительно, во Франции он сейчас признан: выходили многотомные собрания
его сочинений, существует Общество друзей О. Милоша. Но его популярность у читателей все же несоразмерна восторженным отзывам о его творчестве известных писателей и литературоведов.
Г. Башляр его назвал “великим поэтом”, Ф. де Миомандр — “одним из
величайших французских поэтов всех времен”, А. Лебуа — “одним из величайших лириков всех времен”. Ж. Кассу опубликовал книгу “Три поэта.
Рильке. Милош. Мачадо”. Можно и еще множить эти свидетельства высочайшего пиетета в отношении Милоша. Исследователи его творчества любят вспоминать высказывание О. Уайльда, назвавшего Милоша не поэтом,
а самой “поэзией”. Высоко ценил творчество Оскара и его родственник-

© Silvaire/du Rocher, 1960
© Александр Давыдов. Перевод, вступление, 2024

[132]
ИЛ 4/2024

нобелиат Чеслав Милош, с ним сдружившийся в Париже; переводил его
стихи на английский и польский.
И все же во французской литературе он присутствует в качестве “недооцененного гения”. С чем же связана эта недооценка? С его иноземным
происхождением? Но в пору его жизни французская культура была довольно радушна к иноземцам. Из поэтов в ней вполне освоились и поляк
Аполлинер, и румын Тзара, и грек Мореас, и уругваец Сюпервьель. Скорей,
тут причина в духовном и жизненном эскапизме Милоша, что даже странно
для дипломата. О нем было сказано: “Чужеземец не во Франции, а в мире”.
Разумеется, французская поэзия оказала на него влияние, в первую
очередь, Бодлер и Малларме. Но, по мнению многих современников, Милош так и остался “декадентом” (его первая книга, вышедшая в 1899 году,
называлась “Le Pofme des Dеcadences”), не был подхвачен мощным течением французского авангарда. То есть в 1920—1930-е годы его поэтика
уже выглядела архаичной. Притом что направление его духовного поиска
сходно с исканиями Макса Жакоба, которого считали своим и сюрреалисты, и дадаисты. В отличие от него Милош, однако, чурался литературной
среды, был всегда в стороне от литературных групп и сообществ.
После того как в 1914 году Милош пережил духовное “озарение”, в его
поэзии явственно зазвучали отголоски каббалы, средневековой мистики
(он был верующим католиком), сочинений Бёме и Сведенборга. Видимо,
поэтому он и остался глух к наиболее броским литературным явлениям современной ему эпохи.
Литва, как и Франция, отнюдь не сразу проявила внимание к творчеству Оскараса Милошюса, притом что родство с этой землей он всегда остро
чувствовал. Выпустил в своем переложении на французский язык сборник
литовского фольклора, даже называл себя “литовским поэтом, пишущим
по-французски”. Известно признание Сартра, что он познавал Литву, читая
Милоша. Многолетнее “игнорирование” в Литве Милоша, эмигранта, дипломата “буржуазной Литвы”, конечно, в первую очередь связано с политикой. В последние десятилетия интерес к нему растет и в Литве, и в Беларуси. Однако истинная оценка наследия этого поэта, прозаика, драматурга,
философа, созидавшего на стыке многих культур и традиций, для них еще
впереди.
В России же, увы, этот наш соотечественник, можно сказать, вовсе
неизвестен: опубликовано всего несколько переводов его стихотворений
в антологиях и одна пьеса. Хочется верить, что и у нас его когда-нибудь
ждет “признание”.

О радость...
О радость: я сокрыт от завтрашнего дня, —
В чащобе множество черничников найдется, —
Твой оклик сходен с тем, как плещется луна
И лета отзвуки в заброшенном колодце.

[133]
ИЛ 4/2024

Расстаньтесь с именем моим вы там, во сне,
Уже произошло свершенье наших сроков.
Ты — деревце в своих покровов белизне,
Страдающее от переизбытка соков.
Пускай укроет нас двоих терновый куст.
Страшусь возврата я, когда твои колени
В цветах утонут и когда от наших чувств,
От чувств пронзительных поблекнут наши тени.
Лесной воде меня ты называть не смей,
Мое прозвание погребено в минувшем.
Твои глаза под цвет пролившихся дождей,
Дождей, пролившихся над прудиком уснувшим.
И кладбищу мое ты имя не раскрой,
Ведь могут унести меня ветра погоста.
Напитан локон твой и летом, и землей.
Нам надо просто жить, существовать нам просто...

Пляска смерти
Мне сладко будет с ним встречать рассвет.
От страсти клацает его скелет.
Я из пустых глазниц его слижу
Живую морось, как его слезу.

Он мудро принимает свой удел
Навек, навек остаться не у дел.
Как радостно лишиться всех оков,
От всех, от всех избавиться врагов.

Оскар Милош. Стихи

О счастье, когда юная луна
Сквозь ребра костяка его видна.

Оставим бардам их минорный лад,
С ним будет всяк повеселиться рад.

[134]
ИЛ 4/2024

Прочь улица, улитки и цветы,
Приди, Лаура, диво красоты!
Он мудро принимает свой удел
Навек, навек остаться не у дел.
Он и подруг, и Господа лишен,
А я хочу всего, что хочет он.
Там — видишь? — конь гарцует вороной.
Эй, всадник, поздоровайся со мной!
Гляди, как резво конь его бежит.
Наездник, видно, жизнью дорожит!
Он мудро принимает свой удел
Навек, навек остаться не у дел.
Клик-клак
Танцкласс
Кавардак
Перепляс
Так и сяк
Кость о кость
Как? Где?
Клик-клак
В темноте
В руки-ноги забит гвоздь.
Шальная страсть, ты слышала мой глас?
Скажи мне, за ночь сколько, сколько раз?
Ты мое имя, сын, ответь же мне,
Напишешь на замшелом валуне?
А Сганарелю всё хи-хи, ха-ха,
Мол, все посулы ваши чепуха.
Он мудро принимает свой удел
Навек, навек остаться не у дел.

Ноябрьская симфония
Все будет ровно так, как в этой жизни. Та же комната.
— О да, дитя мое, все то же самое. И на рассвете
птица
Времен гнездится в кроне бледной как покойник.
Уже проснулись слуги: мы слышим перекличку ведер

[135]
ИЛ 4/2024

Там, у фонтана. Как ужасна юность с опустошенным
сердцем!
Все будет ровно так, как в этой жизни. Те же
Глухие звуки пригородов зябких
И зов стекольщика с его задорной песней.
Горбатая старуха в засаленной шапчонке
Перечисляет вслух названия рыб.
И грузчик, поплевав в свою натруженную руку,
Выкрикивает вдруг невесть какую дичь, как
Ангел Смерти.
Все будет ровно так, как в этой жизни. Тот же стол,
И Библия, и Гёте, и чернила с их ароматом времени,
Бумага, женщина читающая мысли,
Перо, портрет. Дитя, мое дитя!
Все будет ровно так, как в этой жизни. Тот же сад,
Просторный и тенистый, весь заросший. В полдень
Там соберутся люди, счастливые, что
воссоединились,
Хотя и незнакомы, друг о друге зная только,
Что надо всем одеться, как на праздник,
И погрузиться в ночь пропавших без вести,
Лишенными и света, и любви.
Все будет ровно так, как в этой жизни. Аллея та же,

Ты позабыла, в чем тогда была одета,
Но я-то помню все счастливые моменты, и только их.
Ты будешь в бледно-фиолетовой одежде, о дивная
печаль!
И в шляпке с горестно поникшими цветами.

Оскар Милош. Стихи

И на ее изгибе (осенним днем), где к ней нисходит
Изящная тропа, застенчиво как женщина,
Решившая собрать целебные цветки, — поверь,
дитя мое! —
С тобой мы встретимся, как повстречались прежде.

[136]
ИЛ 4/2024

Названья их вовек я не узнаю,
Мне ведомо одно лишь — Незабудка, цветок убогий,
сирота
Среди цветов, который любит поиграться в прятки.
Да, сердце чуткое, всё, всё, как в этой жизни!
И будет тенистая тропа, вся влажная
От эха водопадов. Мы с тобою вспомним
И город на воде, и равви
Из Бахараха, и ночи флорентийские.
И будет ветхая стена, что плесенью пропахла
От влаги прежних ливней, хворые
Растения осыплют спорами
Немой поток.

Одиночество
Под сенью пустоты очнулся ото сна
Я с грустью; злой вьюнок вылизывает стены
В пространстве, где царит безмерная тоска.
И — тишина.
Слепая матерь — жизнь, ты ль в ад стремишь меня,
Где травы к памяти моей прикосновенны,
Где океан времен ласкает берега?
И — тишина.
И эхо бездны пусть раскатится, маня,
И будет шалая мутить мою криницу,
Но все минувшее навеки удалится.
И — тишина.
Мой вечный властелин, к тебе влечет алоэ,
О сердце пропастей, которые без дна.
У мертвых ног твоих, отец, ищу покоя!
И — тишина.

Стихотворение завтрашнего дня
Душа моя, звенящий оселок
Подобен крыльям птицы голубой.
Пусть твоя песня прозвучит мольбой
Жнеца, попавшего на солнцепек.

Пускай бессмертной красотой своей
И мощью будет славится напев,
Подобный стону лиственных дерев,
Любовной грезе ласковых морей;
Лунатику, бредущему тропой
Ночною, когда каждому слышны
И шелесты отавы луговой,
И звоны колокольчиков луны.

[137]
ИЛ 4/2024

Люблю напев, где эхо злых ватаг,
С опаскою, — так любят океан.
Июнь любви, как отблеск на щитах,
И каждый лик рассветом осиян.
Ты возвести конец эпохи той,
Где правят мертвые: уже взошло
Евангелье, как солнце над толпой,
Отметив знаком детское чело.
Душа моя, спознались мы с войною,
Когда под ветром развевался стяг,
Узрев цветенье траура весною
И пот на запыленных небесах.
Коль слева грусть, то справа ждет расплата;
Как будто ураган ярится глад.
В коронах без крестов мерцает ад,
На хлебе — кровь, когда на злате — злато.
Разбой, насилие в тени мостов
Нас ждут в своем явленье беззаконном.
Худые дети за стеклом оконным
Выглядывают канувших отцов.

Когда он возвратится, ты сама
Им напророчишь слякоть и покой,
Ведь их удел — смертельная зима.
Где ж их земля, чтоб хлеб посеять свой?
Они назавтра обретут палаты
Забвения под кровом тишины,

Оскар Милош. Стихи

Сирот замерзших щедрые сердца
Прильнут к сердцам, что вдовий креп скрывает.
У трупов преданных река смывает
Следы стыда и радости с лица.

А нам, живым, за что же всем расплата,
Прав не иметь, что мертвецам даны?

[138]
ИЛ 4/2024

Когда добудет он из глуби сна
Все шорохи, разбередивши дерн,
Соблазнов семи тысяч имена
Извергнет сразу его звонкий горн.
Он пригвоздит к жене измены труп,
К обманному сочувствию — двуличье.
И разорвет вся ярость его клича
Последнего Суда двенадцать труб.

***
Любите вы столь привычный запах весеннего
дождика?
Этот месяц пропах пылью старинных томов.
Слегка поскучать в тени ветром просквоженных
ветел,
А потом во сне позабыть и что было, и что впереди...
Клокочет вода, слышны вдалеке рыданья и смех,
поникли цветы.
Белоснежная лошадь в охотку объедает побеги.
Дон Жуан ищет в торбе бутылку вина,
Отощавший сеньор с золочеными шпорами.
Муха забавно раскачивается на травинке.
Чудачки-любовницы навек уже сгинули,
А друзья чуть не все удавились.
Смолкли в душе наивные александрийцы.
Мы отважно сделали шаг, отделявший
Возвышенную красоту от нежно-печальной
нелепицы.
Все упорхнуло, решительно все! О моя верная
Бутылка вина, отчего же напиток лишился прежнего
вкуса?
— И вот, несмотря на запустенье пейзажа
(Даже ласточки еще не вернулись),
Дон Жуан лицом уткнулся в ладони.
— Этот месяц пропах пылью старинных томов.

Баллада
Жабы и колдуньи, бешеные птицы
— Под плакучей ивой.
Кожей в бородавках жабе ль не гордиться?
Слышишь ли, сестрица, звук рожка призывный?

[139]
ИЛ 4/2024

Гадкие амуры гибнут от проказы.
Кашель тощих женщин, падких на проказы.
Грифы с оком шалым — встрепанные птицы,
На скале прибрежной стая их гнездится.
Колокол усталый и дождей хлебнувший
Хрипло отбивает час давно минувший.
Крест на своей кровле уступил воронам
Монастырь привычный к службам извращенным.
А всего коварней темные лощины,
Что распространяют запах мертвечины.
Душегубы дружбы с хохотом неслышным,
Тополей аллеи с их шальным затишьем.
И убогий рыцарь с запыленной кожей.
На него взглянувши, крестится прохожий.
Стоит окунуться в глаз его колодцы,
Полуночным звоном сердце отзовется.
Словно к Эльсинору подлетают сипы —
Вот на что похожи флейты его хрипы.
С ним ужи, под солнцем греясь на руинах,
Спорят об Артуре из легенд старинных.

В его снах убогих — ветхие строенья,
Висельникам сгнившим он внушал почтенье.
Длинные лодыжки предвещали драму:
Чуть не погубили Его Мыслей Даму.

Оскар Милош. Стихи

А в суме дорожной прятал он енота,
Тот зверек похитил душу Ланселота.

Знать, его вассалу впрок пошло ученье:
Он монахов жирных доводил до гроба.

[140]
ИЛ 4/2024

А его гнедая мокрая кобыла
На луну ночами часто ржет уныло.
Со змеей уснувшей его сходна вена.
Многие считали, что он пэр Пулейна1,
И когда шагает он промозглым бором,
Скинуть свои шляпки должно мухоморам.
Его ждали девы у пустых колодцев.
Полон край горбатых маленьких уродцев.
Шелестеньем листьев разносились слухи
О владыке мерзком королевства Скуки.
У него, с девизом: “Полюбить смогу ли?”,
Чувства, будто змеи, на зиму уснули.
Если он осушит винных чаш тринадцать
— Под плакучей ивой, —
Сможет день вчерашний с завтрашним спознаться.
Слышишь ли, сестрица, звук рожка призывный?

1. Пулейн — коммуна во Франции. (Прим. перев.)

Жан Ануй
[141]
ИЛ 4/2024

Леокадия
Пьеса
Перевод Сергея Муравьева

Действующие лица:
Аманда, модистка
Князь
Герцогиня, его тетка
Барон Гектор
Метрдотель
Шофер такси
Продавец мороженого
Трактирщик
Гардеробщица
Цыгане
Дворецкий
Егерь
Слуги

© La Table Ronde, 1942
© Сергей Муравьев. Перевод, 2024

Действие первое

[142]
ИЛ 4/2024

В роскошно обставленном будуаре сидит Аманда, молоденькая девушка; у ее ног стоит картонный чемоданчик. По всему
чувствуется, что она довольно долго здесь находится. Она зевает, поглаживает статуэтку, изображающую венецианского мавра. Вдруг она резко отдергивает руку: в комнату входит маленькая женщина с лорнетом. Это Герцогиня. Она сначала
подходит к мавру и переставляет его так, как он должен стоять,
затем направляется к Аманде, которая встает ей навстречу.

Герцогиня. Это вы?
Аманда. Я думаю да, мадам.
Герцогиня. Станьте прямо.
Изумленная Аманда выпрямляется.

(Строго.) А почему вы не выросли чуть больше?
Аманда. Не знаю, мадам, я старалась...
Герцогиня (тоном, не допускающим возражений). Плохо
старались.
Аманда удивленно смотрит на Герцогиню.

Дитя мое, мне шестьдесят лет, а я до сих пор хожу на высоких каблуках времен Людовика Пятнадцатого (показывает на свои туфли). Другой обуви я не признавала. И вот
результат. Как вы думаете, какой у меня рост без туфель?
Аманда. Примерно метр сорок, мадам.
Герцогиня (обиженно). Вы почти угадали: метр тридцать
восемь. Ну и что из этого? Босиком вы меня все равно
никогда не увидите. Никто не видел меня босиком, мадемуазель. Кроме герцога, конечно. Да и тот, как филин,
почти ничего не замечал. (Подходит к Аманде, говорит
строгим тоном.) А это что такое?
Аманда (слегка растерявшись). Перчатки.
Герцогиня. Выбросьте их к чертям!
Аманда. К чертям?
Герцогиня. Это такое выражение. Чертям ваши перчатки,
конечно, не нужны. Отвращение к зеленому цвету мне
привили, если так можно выразиться, мои пудели. Эти
бедняжки скорее дадут изрубить себя на куски, чем согласятся лечь на зеленую подушку. Впрочем, должна вам
признаться, они никогда на них и не лежали. Во всем
замке, мадемуазель, нет ничего зеленого, кроме ваших
перчаток. (Бросает их в огонь.)

Аманда (чуть не плача). О мадам, я так дорого за них заплатила...
Герцогиня. И напрасно. (Берет Аманду за руку.) Что ж, довольно изящная ручка. Я почему-то была в этом уверена.
Эта ручка делает шляпки, но не лишена благородства.
Впрочем, кто не шьет шляпок в наше время? Только я,
наверное. Но я женщина иного круга. Однако, ближе к
делу. В телеграмме говорится о том, что вам собираются здесь предложить?
Аманда. Я полагаю, место, мадам.
Герцогиня (восклицает). Место!.. Обожаю это слово. Эта
малышка просто восхитительна. (Повторяет Аманде в
лицо.) Восхитительна. (Продолжая смотреть на Аманду,
говорит резким тоном.) Не правда ли, Гастон?

[143]
ИЛ 4/2024

Так как они в комнате одни, Аманда удивленно оглядывается.

Аманда бессильно опускается на стул рядом с чемоданчиком,
тоскливо оглядывается по сторонам. Кажется, она вот-вот заплачет. Входит Дворецкий и церемонно кланяется.

Дворецкий. Герцогиня просила узнать, будет ли мадемуазель угодно в ожидании герцогини принять легкий завтрак?
Аманда. Благодарю вас, я не голодна.

Жан Ануй. Леокадия

Это герцог. Он умер в 1913 году. Это было настолько неожиданно, что я до сих пор иногда разговариваю с ним,
как с живым. (Продолжает разглядывать Аманду, затем
подходит к ней и садится рядом.) Восхитительна! (Неожиданно голос становится таким мягким, будто она обращается к собачонке.) И вы довольны, что нашли, как
вы выразились, место?
Аманда. Да, конечно, мадам. Ровно два дня назад меня уволили с работы. Я так спокойно говорю об этом, потому
что ателье “Сёстры Резеды”, где я работала, дало мне
прекрасную рекомендацию.
Герцогиня (встает и идет к двери). Я знаю, девочка моя,
знаю. Это я сделала так, чтобы вас уволили.
Аманда (тоже встает, растерявшись от такого признания).
Как... вы? Ну, знаете ли, я не ожидала от вас такой пакости!
Герцогиня (при этом слове улыбается и, выходя из комнаты,
восклицает). Пакость! Гастон, ты слышишь, пакость! Я
же тебе говорила, что она прелесть.

Дворецкий. Прошу меня извинить, мадемуазель, но я осведомился только ради приличия: герцогиня приказала
подать вам завтрак, даже если вы откажетесь.

[144]
ИЛ 4/2024

Один за другим под музыку входят слуги с роскошными серебряными подносами, они заставляют весь стол пирожными
и фруктами в вазочках. От такой горы угощений Аманда приходит в замешательство. Преодолев наконец робость, она берет мандарин и начинает его очищать. В комнату врывается
Герцогиня, за ней входит барон Гектор, сельский аристократ, тощий, с нездоровым цветом лица. Герцогиня выхватывает у Аманды мандарин и бросает его в огонь.

Герцогиня. Никаких мандаринов, никаких апельсинов, никаких лимонов! От всего этого только худеют, а вам, девочка моя, нельзя терять ни грамма. Было бы совсем неплохо, если бы она чуть-чуть поправилась, вы согласны,
Гектор?
Барон приставляет к глазам монокль, чтобы взглянуть на девушку, но ответить не успевает.

(Наступая на Аманду). Яйца и мучное, мучное и яйца.
(Зовет.) Теофиль!
Дворецкий (тотчас входит). Я вас слушаю, мадам.
Герцогиня. Уберите все это и принесите яйцо.
Аманда (встает, говорит решительно). Не нужно, мадам.
Герцогиня (удивленная, оборачивается к Аманде). Как это
не нужно? Почему?
Аманда. Во-первых, я не голодна, а во-вторых, я не ем яиц.
Герцогиня (уходя, Гектору). Она просто очаровательна!
Гектор (повторяет эхом). Очаровательна.
Выходит вслед за Герцогиней. Аманда на этот раз еле сдерживается. Она размахивает своим чемоданчиком, и кажется,
что сейчас разобьет что-нибудь или разрыдается. Обращается
к слугам, которые под наблюдением Дворецкого убирают со
стола.

Аманда. Да скажет ли, наконец, кто-нибудь, зачем меня сюда вызвали?
Дворецкий (уходя вслед за слугами). Прошу прощения, мадемуазель, мы не в курсе. Мадемуазель следует обращаться
непосредственно к герцогине, а в ее отсутствие — к господину барону.
Аманда (остается одна, бросает свой чемоданчик на пол и в
ярости топает ногой). Как это все гадко, гадко, гадко!

[145]
ИЛ 4/2024

Жан Ануй. Леокадия

Герцогиня (входит через другую дверь; говорит без всякого возмущения). Какое отвратительное слово! Отдает чем-то нечистым, и к тому же оно не облегчает душу. Скажите лучше “мерзко”, так, по крайней мере, будет выразительнее.
(Пододвигает стул и чинно садится.) Мадемуазель, прошу
прощения за то, что я заставляю вас сидеть в гостиной. Я
понимаю, вы, вероятно, устали с дороги и не прочь отдохнуть в отведенной вам комнате... Видите ли, я не хотела бы, чтобы вас увидел один человек, он должен вот-вот
вернуться с прогулки. Вы можете с ним столкнуться, если
выйдете отсюда, а это расстроило бы мои планы.
Аманда (успокаивается, садится и решает окончательно выяснить положение). Этим утром, мадам, я получила телеграмму, подписанную вашим именем. Если я правильно
поняла, вы предлагаете мне работу... Но сейчас я начинаю сомневаться...
Герцогиня. Дитя мое, что бы вы там ни думали, вы неправильно меня поняли.
Аманда. Ну вот видите! Я же простая модистка и кроме шляпок ничего делать не умею...
Герцогиня. Так вы считаете, я не могу пригласить модистку
переделывать мои шляпки на дому? Вы меня удивляете!
Аманда. Кроме того, мадам, хочу вас сразу предупредить,
что если речь идет о месте горничной или гувернантки,
то... У меня ведь есть профессия, мадам, и то, что меня
уволили из ателье, еще ни о чем не говорит. Я намерена
работать по специальности.
Герцогиня. Вы были правы, Гастон, в этой крошке и в самом деле что-то есть. (Встает и, проходя мимо Аманды,
бросает.) И опять вы меня удивляете!
Аманда (тоже встает). Постойте, мадам! На этот раз я вас
не выпущу.
Герцогиня. Не выпустите? Вот так новость, Гастон! Оказывается, мы пленники в своем же доме, прямо как при
Франциске Первом!
Аманда (на секунду растерявшись). Как при Франциске Первом?
Герцогиня. А очень просто, в один прекрасный день нас
подвергли домашнему аресту. Так мы чуть не умерли со
скуки.
Аманда. Поймите, мадам, я не собираюсь держать вас здесь в
плену. Я приехала сюда в два часа, скоро уже пять, а последний поезд, на котором я смогу попасть сегодня в Париж, отходит в семнадцать тридцать девять. Если, как я понимаю, мне здесь делать нечего, я хотела бы на нем уехать.

[146]
ИЛ 4/2024

Герцогиня. К сожалению, дитя мое, вы на него не попадете.
Аманда. Могу я узнать, почему, мадам?
Герцогиня. Он отменен.
Аманда. Но он значится во всех расписаниях!
Герцогиня. Он значится во всех расписаниях, тем не менее
могу вас заверить, что его отменили со вчерашнего дня.
Аманда (которая теперь ничему не удивляется). Это вы его
отменили, чтобы я не смогла уйти из замка, не так ли?
Герцогиня. При Людовике Пятнадцатом я бы именно так и
сделала. К сожалению, после восемьдесят девятого года
наша семья не имеет такого влияния на местные власти.
Так что это не я. А знаете, чья это работа? Франкмасонов! (Усаживает Аманду и продолжает.) Вы представляете, дитя мое, они заметили, что на этом поезде простой люд из окрестностей приезжает помолиться в
моей церквушке. Мы, конечно, потихоньку начали извлекать из этого выгоду. Должна вам признаться, я разработала целую систему поощрений: мы раздавали посетителям разные медальки, четки, восковые свечи... Я
живу в духе времени и знаю, что без рекламы рассчитывать на успех нельзя. И вдруг — бах! Не успела я глазом
моргнуть, как они уже отменили этот поезд. И все-таки
я не считаю себя побежденной. Я им приготовила ответный удар, они еще узнают, что такое представительница
знатного рода д’Андине д’Анден... Знаете, что я сделаю?
Я договорюсь с Ситроеном! (С победоносным видом направляется к выходу.)
Аманда (совсем расстроенная, идет за Герцогиней, чуть не плача). Я не понимаю, мадам, при чем тут ваша церквушка,
поезд и франкмасоны. Я торчу здесь с двух часов, да к тому же не успела утром позавтракать перед отъездом.
Герцогиня. Не успели позавтракать? Так вы не завтракали?
Я же вам заказала яйцо, чтобы вы поправились. Яйца и
мучное, мучное и яйца! И не думайте, что я советую их
вам потому, что это народный рецепт. За этот совет я заплатила тысячу франков одному крупному специалисту
из Вены... Да куда же запропастилось проклятое яйцо?
Пойду схожу за ним. (Опять направляется к двери.)
Аманда (выкрикивает уже сквозь слезы). Нет, мадам, вы не
уйдете, и в этот раз ничего не объяснив. Боже мой, я
сойду с ума!
Герцогиня (останавливается на пороге и торжественно произносит). Дитя мое, вы, кажется, забыли, что вы еще слишком молоды и глупы. Я вам признаюсь: мне не шестьдесят
лет, а целых шестьдесят семь. Я помню генерала Буланже,

зарождение авиации и выход из моды корсета, короткую
стрижку и мировую войну. И если я скажу, что я в сущности просто старая женщина, которая многое повидала за
свою жизнь, вы ведь мне поверите, не правда ли?
Аманда (в изнеможении). Да, мадам.
Герцогиня. Так вот! Если я на протяжении этих двух часов
хожу туда-сюда, словно кукушка на часах, то только потому, что никак не соберусь вам сказать, зачем я вас сюда вызвала. (Уходит.)
Аманда (словно оглушенная, молча провожает ее взглядом, потом бросается к своему чемоданчику, отчасти напуганная, отчасти разгневанная). Да что они все, свихнулись,
что ли? Ну нет, больше они меня не увидят! Лучше уж я
в Париж пешком пойду! (Открывает балконную дверь,
смотрит, не видит ли кто ее, и бегом пересекает лужайку.)

[147]
ИЛ 4/2024

Тремоло оркестра. На секунду сцена пустеет, затем входят
Герцогиня и Гектор.

Герцогиня. Гектор, Гектор! Где она, Гектор, где она? У меня дурное предчувствие...
Гектор (с самым глупым видом заглядывает под мебель). На
этот раз сомнений быть не может: она сбежала.
Герцогиня (хватает барона за рукав). Гектор, если они
столкнутся в парке, мы погибли!
Они поспешно уходят. Темнота. Слышны звуки музыки, постепенно заглушаемые птичьим щебетом. Занавес опускается.
Когда зажигается свет, перед нами открывается картина деревенского пейзажа.

Развилка дорог в парке замка. Посредине — небольшой обелиск, окруженный рядом садовых скамеек. В стороне у развесистого дерева — старомодное такси, из-под открытого капота
торчат чьи-то ноги. Если внимательно присмотреться, то
можно заметить, что машина уже старенькая, облупившаяся и
какая-то необычная. Вся она обвита плющом и жимолостью.
На крышу автомобиля забрался петух и кукарекает во всю силу своих петушиных легких. Чуть дальше стоит ярко-розовый
с зеленым лоток с надписью “Мороженое”. Из-под него также
торчат чьи-то ноги. Вбегает Аманда с неизменным чемоданчиком в руке. Она замечает такси и останавливается, не в силах сдержать радостного возгласа.

Жан Ануй. Леокадия

Действие второе

[148]
ИЛ 4/2024

Аманда. Такси! Боже мой, какое счастье! (Не видя никого вокруг, оглядывается, замечает торчащие из-под капота ноги.) Месье...
Голос (раздается с противоположной стороны). Что — “месье”?
Аманда. Это ваши ноги?
Из-за лотка с мороженым выходит приятного вида старичок.
Он не спеша надевает пенсне.

Продавец мороженого. Которые?
Аманда немеет от удивления и показывает на ноги, высовывающиеся из-под автомобиля.

(Как ни в чем не бывало возвращается с газетой за свой лоток). Нет. Эти — не мои.
Аманда (кричит Продавцу, пока тот еще не исчез из вида).
Подождите, месье!
Продавец оборачивается.

Скажите, это все еще парк замка Понт-о-Брон? Я уже так
долго иду...
Продавец мороженого (угрюмо). Да, мадемуазель...
Здесь сколько ни ходи, все парк замка Понт-о-Брон.
То ли птицы, то ли переливы оркестра начинают весело смеяться над испуганной Амандой.

Аманда (хватает свой чемоданчик и бросается к такси). Такси! Месье, вы свободны?
Шофер (с явным неудовольствием вылезает из-под машины).
Конечно, свободен. Этого только не хватало, чтоб я, живя во Франции в наши дни, не имел свободы!
Аманда (сложив руки, как в молитве, и подняв глаза к небу). О
Господи, благодарю Тебя... Я спасена. (Садится в автомобиль, кричит.) Отвезите меня на вокзал Понт-о-Брон,
и побыстрее, пожалуйста!
Шофер, удивляясь и посмеиваясь, наблюдает за происходящим.

(Через секунду с криком выскакивает с другой стороны).
Водитель!
Шофер. Да?
Аманда (бледная, подходит к Шоферу). У вас в такси кролики...

[149]
ИЛ 4/2024

Жан Ануй. Леокадия

Шофер. Ну и что такого? (Начинает злиться.) Что ж по-вашему, я не имею права разводить кроликов? Ну скажите,
имею я право разводить кроликов?
Аманда (отступая). Конечно, месье... Вы имеете на это полное право.
Шофер. В конце концов, я такой же человек, как и все остальные. Что из того, что они платят мне три тысячи
франков в месяц просто так, за здорово живешь? Ведь
это не значит, что я не имею права делать все что захочу... Сколько раз я клялся себе, что ни за что на свете не
пойду работать личным шофером. Или механиком, как
они говорят... Вернее уж было бы сказать — лакеем...
Нет, спасибо! Слышите? Спасибо, спасибо!
Аманда (продолжает пятиться). Не за что, месье... (Отходя
все время назад, она цепляется за что-то и вскрикивает от
неожиданности. Все ей теперь внушает страх. Смотрит,
что это такое, успокаивается и с извиняющейся улыбкой
обращается к шоферу.) Простите меня, пожалуйста, у меня сегодня нервы не в порядке. (Со вздохом.) Это плющ...
Шофер (более спокойным тоном). Конечно, плющ, а что ж
еще. (Возвращается к машине.) Эта дрянь растет сама по
себе. Я сначала пытался разводить вьющиеся розы, но потом надоело за ними ухаживать, поливать, подстригать...
Другое дело — плющ, и глаз радует, и забот не требует.
Аманда. Да, плющ... А что с ним происходит во время езды?
Шофер. С кем?
Аманда. С... плющом. (Округляет глаза и виновато улыбается: в этом парке возможны всякие метаморфозы.) Он...
так и тянется за машиной?
Шофер (развеселившись). Да вы, я вижу, шутница, а? Вы что
ж думаете, этот плющ резиновый, да? Вы думаете, он
растягивается? (Зовет.) Эй, Жозеф!
Продавец мороженого (появляется на сцене). Что?
Шофер. До чего смешная эта девчонка. Думает, будто плющ
следует за мной повсюду, вроде как собачонка какая-нибудь. Скажи, Жозеф, может, ты видел, как я вывожу его
вечером на прогулку, чтоб не гадил в машине? (Обращается к плющу.) Фьють, фьють, фьють. А ну-ка иди за
мной! Видали, не хочет! Ах ты, паршивец, ты же заблудишься...
Аманда (которая все это время осматривала автомобиль).
Так ваше такси не работает, оно со всех сторон заросло
всякими растениями!
Шофер (обидевшись). Что? Как это не работает? Жозеф, ты
слышишь, она говорит, что моя машина не работает!

[150]
ИЛ 4/2024

(Рассерженный, подходит к автомобилю и дергает за заводную ручку; торжествует, когда двигатель заводится.)
Ну что, не работает?
Аманда. Ой, не двигайтесь, я вас умоляю, только не отъезжайте вместе с плющом, я с ума сойду. Я уже столько всего насмотрелась сегодня. (Подходит к Продавцу.) Месье,
вы действительно продавец мороженого?
Продавец мороженого. Да, мадемуазель.
Аманда. Тогда не найдется ли у вас мороженого для меня? Я
умираю от жажды...
Продавец мороженого. Мороженого? Ха, несчастное
дитя, вот уже два года, слышите, два года, как я не делаю
мороженого... Даже если б я захотел, у меня, вероятно,
ничего не получилось бы, потому что я уже забыл, как
его готовят.
Аманда. Я почему-то так и думала... А знаете, меня это даже
радует. Начинаешь замечать логичность происходящего
в тот момент, когда оно, кажется, теряет всякий смысл.
Если б вы на самом деле были продавцом и торговали бы
настоящим мороженым, от которого зубы ломит, это показалось бы мне более подозрительным... У меня к вам
просьба. (Протягивает Продавцу что-то.)
Продавец мороженого. Булавка? Что мне прикажете с
ней делать?
Аманда. Уколите меня, пожалуйста, месье, но не очень сильно, а так, чтобы я только почувствовала.
Продавец мороженого (колет ее булавкой). До чего ж она
забавная, скажу я вам!
Шофер. Чокнутая она, а не забавная.
Аманда. Ой! Спасибо, месье... Большое спасибо, я так рада...
А теперь верните булавку. Она мне еще пригодится... Я
ведь живой человек, понимаете? И весьма чувствительна ко всяким уколам... Пока у меня есть ноги и пока я
еще не разучилась ходить, я не стану вас спрашивать,
где находится вокзал Порт-о-Брон, а пойду все время
прямо, пока не выйду на какую-нибудь дорогу... Увижу
там столб. Там непременно должен быть столб, потому
что на всех дорогах, по которым мы ездим или ходим,
имеются километровые столбы... Я прочту, в какой стороне находится вокзал Порт-о-Брон, приду на станцию,
где найду начальника вокзала, — это будет настоящий
начальник вокзала...(Берет свой чемоданчик и вздыхает,
готовая расплакаться.) В общем, я надеюсь, что все так
и будет...

Уходя, Аманда сталкивается с Герцогиней и Гектором,
которые буквально влетают на сцену.

[151]
ИЛ 4/2024

Жан Ануй. Леокадия

Герцогиня. Слава богу, мы ее нашли! (В изнеможении опускается на скамью.) Дитя мое, вы меня до смерти напугали, я чувствую себя совершенно разбитой...
Аманда (тоже садится). Ах, только не пытайтесь меня разжалобить... Я тоже совершенно разбита и тоже до смерти напугана.
Герцогиня. О господи, что же вас так напугало?
Аманда. Всё, мадам, и вы в первую очередь...
Герцогиня. Я? Что за вздорная мысль, Гектор.
Аманда (постепенно оживляясь). И этот таксист, чья машина
уже вросла в землю, и этот парк, откуда невозможно
выйти... Скажите мне, наконец, мадам, где я? И что вы
от меня хотите? Я простая работница, ни в чем не замешана, денег у меня нет, даже самых маленьких накоплений, и друзей, которые могли бы заплатить за меня выкуп, тоже нет. Так зачем же вам все это, зачем?
Герцогиня. Что — “зачем”?
Аманда. Зачем вы уволили меня из ателье? Зачем вы вызвали меня сюда, пообещав место? И какое, кстати, я должна была занять место среди всех этих сумасшедших?
Наверное, модистки, которая не шьет шляпок. (Поднимается с решительным видом.) Впрочем, я никого и ничего не боюсь. Я требую, чтобы мне немедленно сообщили, где находится вокзал Понт-о-Брон!
Герцогиня. Нет, она просто очаровательна, Гектор.
Гектор. Очаровательна.
Аманда (в изнеможении опускается на стул и лепечет сквозь
начавшиеся рыдания). Где вокзал Понт-о-Брон?..
Герцогиня (вскрикивает и хватает Аманду за руки). Нетнет! Только не плакать! Я не могу спокойно смотреть,
когда кто-нибудь плачет. Мне самой хочется рыдать и
кататься по полу... Не хватало только, чтобы вы оказались такой же чувствительной, как я, чтобы мои рыдания вызвали у вас новый поток слез. Вот была бы веселая картина! Слезам и рыданиям не было бы конца...
Дитя мое, я понимаю ваше беспокойство и ваше любопытство. Сейчас я положу конец тому и другому. Час
объяснений настал. Хоть это и очень трудно, но я постараюсь вам разъяснить все в двух словах. Так вот, мадемуазель, у меня есть племянник. Племянник, которого я
обожаю больше всего на свете. Зовут его Альбер. Бедный мальчик находится в состоянии ужасной меланхо-

лии. (Неожиданно всхлипывает.) Продолжайте, Гектор.
У меня не хватает мужества вновь пересказывать те
страшные события.

[152]
ИЛ 4/2024

Гектор церемонно поднимается.

(Представляет барона совершенно другим тоном.) Мой кузен, барон д’Андине д’Анден.
Гектор кланяется, Аманда делает небольшой реверанс. Гектор открывает рот, собираясь что сказать.

(Опережает барона). Барон Гектор. Просьба не путать
его с бароном Жеромом, атташе консульства в Гонолулу,
а также с бароном Жасмином, сыном генеральши. Перед вами, повторяю, барон Гектор.
Гектор кланяется еще раз и опять собирается заговорить.

(Снова перебивает.) Впрочем, спутать с бароном Жасмином уже невозможно: он давно скончался. Продолжайте, дорогой Гектор.
Гектор. Так вот, мадемуазель, мой кузен, князь Трубецкой...
Герцогиня. Да, моя младшая сестра, бедная девочка, стала
Трубецкой после второго замужества. Это произошло
как раз во время путешествия русского царя... Славянский шарм, славянская душа... Мы все напевали это тогда... Впрочем, от этого она и умерла. Продолжайте,
Гектор.
Гектор. Мой кузен, князь Трубецкой...
Герцогиня. Называйте его князь Альбер, а то она подумает,
что речь идет о другом: я имею в виду этого болвана Патрика Трубецкого, который женился на англичанке.
(Как ни в чем не бывало обращается к Аманде.) Может,
вам приходилось с ним встречаться?
Аманда. Нет, мадам.
Герцогиня. Странно. Он всюду попадается на глаза. Продолжайте, Гектор.
Гектор. Итак, несколько лет тому назад в Динаре, что недалеко отсюда, князь Альбер Трубецкой познакомился с
одной девушкой...
Герцогиня (резко обрывает). Замолчите, дорогой мой! Вы
рассказываете об этом дивном романе так пошло, что
лучше я сама введу молодую особу в курс дела, хоть мне
это и нелегко. Два года назад, мадемуазель, мой мальчик
Альбер был безумно влюблен в одну женщину исключи-

тельной красоты и несравненного благородства. Леокадия Гарди. Вам, конечно, знакомо это имя?
Аманда. Знаменитая певица?
Герцогиня. Да, дитя мое, знаменитая, великая певица. Та
самая, которую когда-то называли “божественной”. Ах,
какой у нее был голос, когда она начинала вот этот кусочек из арии Астарты (поет):

[153]
ИЛ 4/2024

К сожалению, у меня нет голоса. В молодости, конечно,
был. Про меня даже говорили: “У нее голосок, как журчащий ручеек”. Но в один прекрасный день я выпила
слишком много холодной воды, и голос пропал. Мой
“ручеек” иссяк. Забавно, не правда ли? Ведь я выпила воды... А впрочем, я никогда особенно и не старалась понять, отчего так получилось... Врачи все такие чудаки...
М-да, как бы там ни было, а голоса у меня с тех пор нет.
О чем это я говорила?
Аманда. Леокадия...
Герцогиня. Совершенно верно, Леокадия. Итак, вы мне
сказали, что хорошо знали эту милую женщину. Отлично, тогда нам будет легче.
Аманда. Это как сказать. Я ее совсем и не знала. Прочла
только в газетах о ее смерти.
Герцогиня. Жаль... А вы знаете, как она умерла?
Аманда. Несчастный случай, кажется?
Герцогиня. Да. У этой бедняжки, такой знаменитой, но
очень милой и приятной женщины, была привычка носить длиннющие шарфы... Правда, весьма оригинальные и, что называется, “up to date”. Перед тем, как покинуть вас, она невообразимым образом его повязывала.
Даже в этом проявлялась ее страстная натура. Однажды
вечером после очередных споров об искусстве на даче
своих друзей она собралась уходить домой, взмахнула
своим шарфом и хотела что-то сказать на прощание, но
не успела — шарф слишком крепко обмотался вокруг
шеи, и она задохнулась. Раздался сдавленный короткий
крик, и она упала замертво. (Вдруг всхлипывает.) Я больше не могу... Продолжайте, Гектор.
Гектор (считает, что рассказ закончен и ему остается только
повторить). Замертво.
Герцогиня. А за три дня до случившегося мой мальчик Альбер влюбился в нее по-настоящему. Всего три дня, но

Жан Ануй. Леокадия

Привет тебе, мой господин,
На той земле, где ты владыка...

[154]
ИЛ 4/2024

они наложили на него неизгладимый отпечаток. Теперь
вы понимаете?
Аманда. Нет.
Герцогиня. Прекрасно, я продолжаю... Когда Альбер узнал
страшную новость, он хотел выброситься с балкона. Я
вцепилась в фалды его пиджака и еле удержала. Чем я
могла еще помочь в тот момент? Ничем. Но меня беспокоило его душевное состояние. Я решила увезти его из
Франции. Мы совершили незабываемое путешествие,
самое дорогостоящее в мире — мы полтора раза объехали вокруг земного шара... И все напрасно. Сто двадцать
два дня провели мы на борту теплохода. Он все это время просидел в каюте, не спуская глаз с фотографии своей ненаглядной, а я через приоткрытую дверь все время
наблюдала за ним, чтобы, не дай бог, не выбросился в
иллюминатор. Ах, дитя мое! Стоит ли говорить, какой
мукой оказалось для меня это путешествие?
Аманда (которой болтовня Герцогини начинает надоедать).
Не стоит.
Герцогиня. Вы правы, не стоит. Это было бы слишком
длинно и утомительно... Представьте только себе, что я,
будучи неимоверно любопытной, полтора раза объехала весь свет, не высовывая носа наружу. Иногда на остановках страстное желание все увидеть, все узнать брало
верх, и я выглядывала в окошко. Если я замечала на голове у кого-нибудь чалму, я говорила себе: это, должно
быть, Индия... Косичка на затылке — Китай... Дым над
вулканом — Италия, приближаемся к дому... И только
ступив на родную землю и передав Альбера в руки близких друзей, я вспомнила о себе. Да и как не вспомнить: в
первые дни из-за волнений и переживаний я похудела
на семнадцать килограммов! Слава богу, это не отразилось на моем здоровье, так как из-за вынужденного безделья в течение последующих ста двадцати двух дней я
поправилась на семнадцать килограммов... Итак, мы
достигли Марселя. Вы следите за ходом событий? Может быть, я говорю слишком быстро?
Аманда. Нет, мадам...
Герцогиня. Отлично. Не теряя ни минуты, мы отправились в Понт-о-Брон, где и провели оставшееся свободное время. Только здесь, в замке, я заметила, что его
боль стала утихать. Но состояние меланхолии, в котором он все еще находился, не давало мне покоя... Я наняла шпиков, и они докладывали мне о каждом его шаге.
Так я узнала, что почти все дни он проводит вокруг Ди-

[155]
ИЛ 4/2024

Жан Ануй. Леокадия

нара, болтая то с шофером такси, то с продавцом мороженого, то с официантом захудалого ресторанчика в
Сент-Ан-дю-Пульдю... А все ночи он проводит в одном и
том же месте — цыганском кабачке. Садится всегда за
один и тот же столик, и обслуживает его всегда один и
тот же метрдотель.... Наступил сентябрь. Динар опустел, кабачки все позакрывались, только этот, цыганский, продолжал работать. И Альбер в одиночестве просиживал в нем целыми ночами... Вообще-то я не
вмешиваюсь в чужие дела, но тут меня разобрало, мне
захотелось проникнуть в его тайну... Вскоре я узнаю,
что Альбер платит кругленькую сумму этому заведению,
давно уже находившемуся на грани банкротства, только
за то, чтобы иметь возможность посидеть ночью за одним и тем же столиком. Вначале я ничего не понимала,
но потом меня вдруг осенило!
Аманда (которую начинает интересовать эта история).
Именно там они впервые признались в любви?
Герцогиня (удивленно смотрит на нее и восклицает). Гектор! Гектор! Вот что значит настоящая дочь французского народа! То, что мы со всем нашим умом никак не
могли разгадать, эта малышка с открытой душой поняла
сразу же... Да, дитя мое, вы правы: и таксист, и мороженщик, и ресторанчик в Пульдю, и цыганский кабачок —
все они были свидетелями любви Альбера и несравненной Леокадии, которую он до сих пор забыть не может.
Аманда (задумчиво). Какая все-таки красивая любовь...
Герцогиня. Не правда ли? Это восхитительно!.. А теперь
представьте себе мое положение. Альбер прежде всего —
представитель рода Трубецких, а для меня он еще и один
из рода д’Андине д’Анден... Только не подумайте, что я
какая-нибудь закоснелая реакционерка, нет... В 1919 году, насмотревшись на мерзости и ужасы войны, я одна из
первых среди старших медицинских сестер хотела вступить в профсоюз. И однако, и однако... Ну подумайте сами, какой смысл прикладывать столько сил и со времен
Людовика Толстого держать в руках чуть ли не полстраны, чтобы семьсот лет спустя позволять своему племяннику шляться по улице со всякими таксистами и мороженщиками... Это все равно что содержать галантерейную лавочку и носить какую-нибудь плебейскую
фамилию типа Дюпон... Да, так о чем я говорила?
Гектор. Вы догадались...
Герцогиня (вспоминает незаконченную мысль). А, ну правильно. Сначала я не понимала, чем все эти люди так

[156]
ИЛ 4/2024

примечательны, а потом догадалась, что они просто-напросто напоминали Альберу о прошлом. В душе я страстная коллекционерка, поэтому мне захотелось собрать воедино все то, что имело хотя бы малейшее отношение к
влюбленным в те счастливые для них три дня. Полмесяца хлопот — и мой обслуживающий персонал пополнился новыми лицами. Кроме того, я понимала, что вся обстановка, окружение, внешние, так сказать, атрибуты,
играли в воспоминаниях моего мальчика не последнюю
роль, — и я купила такси, лоток с мороженым, скамейки
в сквере, на которых любили сидеть влюбленные. Труднее всего было со скамейками. Из-за них в городе устроили целый процесс, но я его выиграла... Я также кирпичик к кирпичику восстановила в своем парке трактир из
Пульдю и ночной кабачок.
Аманда. Это похоже на сказку!
Герцогиня. Да какая там сказка, все было гораздо проще...
Слава богу, бедные дети не назначали свиданий у исторических памятников или фортификационных сооружений... Их, несмотря даже на мои связи в Генеральном
штабе, было бы намного сложнее разобрать.
Аманда. Как вы, должно быть, любите своего племянника,
мадам!
Герцогиня. Я в нем души не чаю, дитя мое, и уверена, что,
когда вы его узнаете, вы тоже будете его обожать. Я, между прочим, ужасная домоседка и страшно люблю всякие
удобства. Я даже устроила так, что Альбера каждое утро
бреет на дому специальный парикмахер, чтобы мальчик
мог спокойно предаваться своим воспоминаниям.
Аманда. Я все же не понимаю, мадам, для чего я здесь нахожусь. Я готова поклясться на могиле моей умершей матери, что никогда не была знакома с вашим племянником, никогда его не видела и никогда не попадалась
ему на глаза. Тем более в те злополучные три дня, и уж
поэтому никак не могу быть частью его воспоминаний.
К тому же, мадам, ноги моей никогда не было в Динаре, а в тот год, когда умерла Леокадия Гарди, я с утра до
вечера не разгибала спины в мастерской сестер Резеды. Старшая портниха, мадемуазель Эстель, может вам
это подтвердить. Я только первый год тогда работала в
мастерской и в то лето совершенно не отдыхала, можете проверить. Так что я никак не могла появиться на
Изумрудном берегу да еще запомниться вашему племяннику.
Герцогиня (Гектору). До чего ж она забавная!

Гектор. Я бы сказал, колючая...
Герцогиня. Это не колючесть, дорогой, а ум, причем незаурядный.
Гектор. Может быть, и ум, но ум колючий.
Герцогиня. Колючий ум, колючий ум... Бу-бу-бу! (Аманде.)
Не слушайте его, дитя мое, с тех пор как его начали колоть раствором мышьяковой кислоты в одно известное
место, ему все кажется колючим... Вы умны, не спорю.
Это отрадный факт. В наше время не каждый может
этим похвастать.
Аманда. Ну хорошо! Пусть я умна, я даже соглашусь, что у
меня колючий ум, чтобы доставить удовольствие месье... Но не станете же вы уверять, что вызвали меня сюда исключительно из-за моего ума, слава о котором
вдруг вышла за рамки улицы Пэ и Вандомской площади
и успела облететь весь мир?
Герцогиня. Нет, дитя мое, не стану. (Вдруг обеспокоенно.)
Который теперь час? Мы что-то совсем заболтались...
Аманда (силой усаживает Герцогиню). Сядьте, мадам, и объясните все, наконец! Время сейчас не играет роли. Это
говорит вам та, кто по вашей милости пропустила уже
все поезда на Париж!
Герцогиня. Со мной, девочка моя, никто никогда таким тоном не разговаривал.
Аманда. А я никогда не попадалась в ловушки, расставленные в Бретани! И меня никогда не заставляли мчаться в
такую даль, посулив работу и не объяснив потом, в чем
она заключается!
Герцогиня (Гектору). Мы позволяем ей ругать нас, дорогой, но надо сознаться, мы сами в этом виноваты. (Принимает решительный вид.) Необходимо немедленно ей
все сказать.
Гектор (без особого энтузиазма). Давайте скажем.
Герцогиня. Давайте скажем.

[157]
ИЛ 4/2024

(Неожиданно.) Гектор!
Гектор. Да?
Герцогиня. Вы мужчина?
Гектор. Нет.
Герцогиня (растерянно). Как это нет?
Гектор (обидчивым, но твердым тоном). Вы мне об этом сами
тысячу раз говорили.

Жан Ануй. Леокадия

Неловкая пауза. Оба смущенно глядят куда-то вдаль.

[158]
ИЛ 4/2024

Герцогиня (с облегчением). Я же шутила. Вы настоящий
мужчина, Гектор. Скажите все этому ребенку. Она, кажется, готова предположить самое худшее.
Аманда. Да, мадам, самое худшее.
Герцогиня (вздыхает). Ах, малышка! Это было бы совсем ничего, если бы только самое худшее. То, что вы услышите,
хуже самого худшего. Я понимаю, то, что я говорю, пофранцузски звучит глупо, но вот я думаю, в английском
языке должно быть такое слово, которое отлично бы все
это выразило. Говорите, Гектор, мы вас слушаем.
Гектор (набрав воздуха). Значит, так... (Пауза; изменившимся
голосом.) Нет, не могу. Да и потом, это же ваша затея!
Герцогиня. В таком случае давайте произнесем это вместе.
Гектор. Вместе?
Герцогиня. Ну да, произнесем хором небольшую вступительную речь, которую мы заучили сегодня утром.
Гектор. Тот же текст?
Герцогиня. Тот же текст. Подождите, я скомандую. Только
не хитрите. Раз, два, три... Готовы?
Гектор. Готов.
Герцогиня. Начали!
Оба делают шаг вперед.

Герцогиня и Гектор (хором). Мадемуазель... вернее, дитя
мое, поскольку разница в возрасте и наш жизненный
опыт... позволяют нам... вас так называть. (Смотрят
друг на друга, успокаивают дыхание, затем продолжают.)
Итак, дитя мое... То, что мы вам сейчас скажем, может
показаться недостойным наших почтенных уст...
Гектор последние слова не произносит.

Герцогиня (строго смотрит на Гектора). В чем дело, Гектор?
Гектор (со слезами на глазах). Я не могу, даже вместе не могу...
Герцогиня (с презрением). Подумать только, а ведь один из
доблестных представителей рода д’Андине д’Анден
защищал когда-то мост от двухсот наседавших альбигойцев!
Гектор (уже не соображает, что говорит). Ну и что! Давайте
и мне альбигойцев... если надо будет, я тоже отстою
мост... Но это! Все мое существо восстает против такого
шага!
Герцогиня. Ну хорошо. В таком случае уходите, не мешайте мне. Оставьте меня с ней наедине. Уж если глава се-

мьи отступает перед противником, то мне придется
взять инициативу в свои руки. Уходите.

Герцогиня. Так вот, дитя мое... Я, наверное, покажусь вам
глупой, выжившей из ума старухой... Не спорьте, я и сама знаю, что не такая. Но я уверена, что то, что я вам скажу, вас оскорбит... Вы с негодованием встанете со скамейки, схватите свой чемоданчик и убежите... (Смотрит
на Аманду; продолжает.) Увы, я предчувствую вашу реакцию. И поверьте, если бы у меня была дочь, то я хотела
бы, чтобы она поступила так же... Вот мы сидим с вами
тут наедине, в глубине пустынного парка, такие в общемто похожие, если не принимать во внимание некоторые
детали, да к тому же в надвигающихся сумерках наши лица уже не так отчетливо видны... (Мечтательно.) Ах, если бы у меня была дочь... Но ее нет. Так у меня и не родился ребенок. То ли герцог был неспособен, то ли я?
После его смерти мне уже было слишком много лет, чтобы проверить это с другим... У меня нет дочери, зато
есть племянник. И если я совершаю ради него такие причуды, о которых я вам так подробно рассказывала, чтобы подвести к тому, о чем собираюсь сказать, то лишь
потому, что, во-первых, просто люблю его, а во-вторых,
причуды — это в моем характере. (Смотрит на Аманду.)
Если бы у меня была дочь... Видимо, не судьба. Поверьте,
дитя мое, бог каждому из нас отвел определенное место
на земле. Дал он и небольшие преимущества, о которых
тут же забывают. И каждый из нас несет свой крест, но
легких крестов не бывает. И каждый из нас играет какуюто роль в жизни, но легких ролей не бывает. Роль, которая отведена мне, должна завершиться довольно неожиданным для женщины моего круга финалом... Но для вас,
такой одинокой в жизни, практически нагой, если не
считать этого платья за четыре су, для вас не составит
особого труда исполнить желание старой женщины, дни
которой уже сочтены...
Аманда (почти шепотом). Я вас не совсем понимаю, мадам...
Герцогиня. Это я специально, дитя мое... Я просто болтаю,
болтаю и жду, пока станет совсем темно, чтобы вы не

[159]
ИЛ 4/2024

Жан Ануй. Леокадия

Гектор уходит с поникшей головой.
Лицо Герцогини больше не выражает убийственного презрения. Она мягко притягивает Аманду к себе, заговаривает с ней
тихим голосом, в тоне которого уже нет прежней напыщенности, под юмором чувствуется тонкий ум, отчего Герцогиня кажется более человечной.

[160]
ИЛ 4/2024

увидели, как я буду краснеть, когда попрошу вас о том, о
чем все это время собираюсь попросить. Щеки у меня
уже сейчас горят. Как все-таки странно, когда горят щеки... Чтобы представить себе, что я при этом испытывала, нужно вспомнить, как меня, маленькую девочку в
платьице с кринолином и в кружевных панталончиках,
поставили в угол за то, что я отказалась помахать ручкой в знак приветствия маршалу Макмагону. (Застывает с мечтательным выражением на лице.)
Постепенно темнеет.

Аманда (тихо). Уже совсем темно.
Герцогиня (каким-то странным и слишком резким для ночной тишины голосом). Скажите, дитя мое, у вас были любовники?
Аманда (отпрянув). Любовники?
Герцогиня. Ну или какое-нибудь мимолетное увлечение.
Знаете, как это обычно бывает: пикник с приятелями на
лоне природы... Чей-то слишком внимательный
взгляд... Первые объятия... Хотя что я болтаю! У меня в
голове все перемешалось... Пикник на лоне природы!
Это же было в прошлом веке! Я имела в виду вечеринки
в загородных кабаре, куда часто наведываются современные гризетки...
Пауза. Аманда не отвечает.

(Устало). Вижу, я вас пугаю... Или еще хуже — вызываю
отвращение... Но я же не спрашиваю, любили вы или
нет. Я не пытаюсь выведать чужие тайны. Речь идет о
мимолетных увлечениях...
Аманда (еле слышно, после небольшой паузы). Конечно... у меня
были любовники. Но любить — я еще никого не любила.
Герцогиня. В жизни трудно что-либо загадывать, но в один
прекрасный момент это счастье может прийти и к вам.
Надо только терпеливо подождать его, не делая глупостей, а потом, когда к вам придет наконец настоящая
любовь, вдруг лишиться здравого смысла и выпить чашу
наслаждений до дна. Но оставим любовь... (Немного помолчав, продолжает более тихим голосом.) Мой Альбер —
красивый и очень обаятельный мальчик, он еще совсем
молод, правда, молодость его находится как бы под покровом постоянной тоски... Он покончит с собой, я это
знаю, мадемуазель. Не сегодня-завтра он покончит с со-

бой, если больше ничто ему не будет напоминать о Леокадии, кроме всей этой груды кирпичей и сборища дураков, которые видели ее когда-то, но ничего не могут о
ней рассказать... Я старая женщина и несмотря на республиканский строй обладаю большой властью и громадным капиталом, но я ничем не могу помочь ему и вынуждена смотреть, как он умирает на моих глазах... Ведь я
останусь совсем одна, никому не нужная, как ржавый
гвоздь.
Аманда. Я вас все еще не понимаю. Чем я ему могу помочь?
Мне просто не верится, что вы думаете, будто я соглашусь на... Кстати, почему именно я? Я не отличаюсь особой красотой... и вообще... чтобы вот так, вдруг, суметь
встать между ним и его воспоминанием.
Герцогиня. Никто, кроме вас, не сможет этого сделать.
Аманда (с искренним удивлением). Никто, кроме меня?
Герцогиня. Дитя мое, люди так глупы... Они, как правило,
видят только то, что бросается в глаза: оригинальные
жесты, модные шарфы... Да вы и сами об этом прекрасно знаете... Тем не менее мое сердце меня не обмануло,
я даже чуть не вскрикнула, когда впервые увидела вас в
ателье. Для тех, кто близко знал Леокадию и видел ее
своими глазами, вы — вылитый ее портрет.

[161]
ИЛ 4/2024

Пауза. Ночные птицы приняли эстафету дневных, весь парк
будто зашевелился и наполнился всевозможными звуками.

Аманда (очень тихо). Думаю, что я все-таки не смогу, мадам.
Кто я? Что я? А любовники... Так это мой каприз, не
правда ли? (Встает, как будто собирается попрощаться,
берет свой чемоданчик.)
Герцогиня (тоже очень тихо и устало). Разумеется, малышка. Я прошу извинить меня за все... (Тяжело, по-старушечьи поднимается со скамейки.)

(Вздрагивает.) Слышите... Это он! Вы только покажитесь
ему, облокотитесь на этот маленький обелиск... Так он увидел ее в первый раз... Лишь бы он на вас взглянул, хоть одним глазком, только бы крикнул что-нибудь, заинтересовался бы этим сходством, этой моей маленькой хитростью,
в которой я ему завтра признаюсь и за которую он меня
возненавидит — как угодно, лишь бы отвлекся от своей покойницы, которая рано или поздно, я это чувствую, отни-

Жан Ануй. Леокадия

Вдали слышится велосипедный звонок.

[162]
ИЛ 4/2024

мет его у меня... (Хватает Аманду за руку.) Вы ведь этого не
хотите, правда? Я вас умоляю, мадемуазель... (Заискивающе
смотрит на нее, быстро добавляет.) И потом вы тоже на него взглянете. Не исключено, что... Я чувствую, как опять
краснею, напоминая об этом... Вот уж действительно, до
чего глупо все в жизни получается: я краснею третий раз за
шестьдесят лет и второй раз за эти десять минут... Вы его
увидите и, возможно, когда-нибудь... а почему нет? Ведь он
такой красивый, такой милый юноша... Возможно, когданибудь ему посчастливится — другие же имели такое счастье — хоть на миг... стать вашим капризом.
Звонок слышится уже совсем близко.

Аманда (на одном выдохе). Что я должна ему сказать?
Герцогиня (сжимает ей руку). Скажите ему просто: “Извините, месье, вы мне не подскажете, как пройти к морю?”
Герцогиня бросается в густую тень деревьев, и вовремя: светлое пятно — это Князь на велосипеде — приближается к другому светлому пятну — это Аманда, стоящая у обелиска.

Аманда (чуть слышно). Извините, месье...
Князь останавливается, слезает с велосипеда, снимает шляпу,
смотрит на Аманду.

Князь. Да, мадемуазель?
Аманда. Вы мне не подскажете, как пройти к морю?
Князь. Вторая тропинка налево, мадемуазель. (Учтиво кивает, садится на велосипед и уезжает.)
Звонок еле слышен вдали. Еще более постаревшая Герцогиня выходит из темноты. Небольшая пауза.

Аманда (тихо). Он меня не признал...
Герцогиня. Было слишком темно... Да и потом, кто знает,
какой она ему сейчас представляется? (Нерешительно
продолжает.) Поездов на Париж больше нет, мадемуазель. Может, вы все-таки согласитесь остаться в замке...
до завтра?
Аманда (странным, изменившимся голосом). Да, мадам.
В наступившей тьме уже невозможно что-либо различить. Все
замирает. Только ветер шумит в верхушках огромных деревьев парка.
Занавес опускается.

Действие третье
Спальня Герцогини. Утро. На сцене неподвижно стоит
Дворецкий. Кажется, он кого-то ждет. Входит Метрдотель, похожий на Дворецкого, как родной брат. Они хмуро
смотрят друг на друга.

[163]
ИЛ 4/2024

Метрдотель. Здравствуйте, месье.
Дворецкий (ледяным тоном). Месье, здравствуйте.

Как я должен понимать ваше присутствие здесь, месье?
Метрдотель. Госпожа герцогиня вызвала меня сюда к девяти часам, чтобы решить некоторые проблемы небольшого фиктивного заведения, которым я управляю.
Дворецкий (делает кислую мину, но тут же принимает
обычный вид). В таком случае я думаю, что вам нужно
присесть.
Метрдотель (напряжен; садится). Благодарю вас, месье.
Дворецкий (выходя, протирает тряпочкой венецианского
мавра, чтобы показать, что он здесь у себя; у двери спохватывается и возвращается). Несколько слов, месье. Не хвалясь, скажу, что я всегда служил в самых представительных домах этого предместья. Но один из моих шуринов,
человек, впрочем, весьма достойный, из соображений
выгоды выбрал гостиничный профиль. Он работал в таких известных отелях, как Пиккарди, Вальдорф, Савой...
Не уверен, известны ли они вам?
Метрдотель. Известны, месье.
Дворецкий. Так вот, месье, у этого человека, да и у других
его собратьев по профессии, представляющих элиту гостиничного дела, я всегда замечал... Как бы это вам объяснить... проявление некой фамильярности, которая неизбежно возникает даже у самых подготовленных людей, в
результате обслуживания клиентов, а не хозяев.
Метрдотель (невозмутимо). Не понимаю, куда вы клоните,
месье.
Дворецкий. А вот куда, месье. С того момента, как обстоятельства свели нас вместе, я, к большому своему удивлению, не смог разглядеть в вас признаки этой деформации.
А вы служили в Динаре, смею заметить, в эфемерном заведении, которое никак нельзя причислить к первосортным...

Жан Ануй. Леокадия

Какое-то время они рассматривают друг друга с головы до пят.
Дворецкий поправляет свой галстук. Метрдотель инстинктивно делает то же самое.

[164]
ИЛ 4/2024

Метрдотель (бледнея). Заведение очень почтенное, но чтобы уж совсем-совсем первосортное... нет, месье.
Дворецкий. В таком случае позвольте мне задать вам
вопрос. Не хочу думать, что вы мне подражаете и, даже
делая это, можете обмануть мой опытный глаз. Не служили ли вы прежде какое-то время в весьма представительном доме...
Метрдотель (опускает голову, подавляя начавшееся всхлипывание). Да, месье... прежде. Но однажды...
Дворецкий (жестом останавливает его). Хорошо, месье. Я
далек от того, чтобы выведывать секрет вашей оплошности. Просто я рад констатировать, что настоящего дворецкого не выбивают из колеи случающиеся неурядицы.
Метрдотель (с благодарностью). Спасибо, месье.
Дворецкий (радушно, но с чувством превосходства). Не за
что, друг мой. И простите, если я разбередил вашу рану.
Не будем больше об этом говорить. Пойду извещу госпожу герцогиню о вашем приходе. (Уходит.)
Появляется Герцогиня, как всегда блистательная, в сопровождении Гектора и Аманды, на которой платье и аксессуары, как у Леокадии.

Герцогиня. Друг мой.
Метрдотель (поспешно встает). Здравствуйте, госпожа герцогиня.
Герцогиня (кричит). Не говорите ничего! Взгляните на
эту девушку, внимательно, хорошенько посмотрите.
Что вы теперь скажете?
Метрдотель (ошарашенно смотрит на Аманду, не понимая,
из-за чего весь этот сыр-бор, потом вдруг до него доходит
смысл происходящего). О!
Герцогиня (забываясь настолько, что в эмоциональном порыве
жмет Метрдотелю руки). Спасибо, друг мой, спасибо за
это ваше “О!”. (Аманде.) Это успех, дитя мое, обнимите меня! (Обнимает Аманду, затем поворачивается к Метрдотелю.) Теперь можете сказать мне “здравствуйте”.
Метрдотель. Здравствуйте, госпожа герцогиня.
Герцогиня (спокойным тоном, но отстраненно). Здравствуйте, друг мой. (Показывает на Аманду.) Ну как? Не
правда ли, впечатляет?
Метрдотель. Умопомрачительно, госпожа герцогиня.
Герцогиня (вскрикивает). Умопомрачительно! А я-то искала это слово со вчерашнего вечера. Умопомрачительно!
Точно, в самую точку. Где вы его нашли?
Метрдотель (недоуменно смотрит на руки). Что?

[165]
ИЛ 4/2024

Жан Ануй. Леокадия

Герцогиня. Это слово?
Метрдотель. Я не знаю, госпожа герцогиня. Сейчас уж и не
припомню... В газетах...
Герцогиня. А! Я газет не читаю. Вот в чем дело. Тем не менее термин найден точный. Умопомрачительно. (С нескрываемым удовольствием.) Умопомрачительно. Вы
умопомрачительны, дитя мое.
Аманда (делает вид, что ее знобит). Брр!.. По утрам не все
так прекрасно выглядит.
Герцогиня (треплет ее по щеке). О господи, какая ж она
смешная! Не бойтесь, это для нас вы умопомрачительны, а на самом деле вы вполне земное существо, осязаемое и привлекательное, как на картинах Грёза.
Гектор. Или скорее Буше, только там, где у него “ложная худоба”, как сказал поэт...
Герцогиня. Тю-тю-тю!.. Поэт ошибается, Гектор, и вы тоже.
Эта малышка — персонаж не Буше, а Грёза. А когда она
так удивленно улыбается, то очень похожа, уверяю вас,
на девочку с полотна Ленена. (Поворачиваясь к Аманде.)
Вам об этом говорили?
Аманда (простодушно). Нет, мадам. Я даже имен таких не
знаю.
Герцогиня (для которой это признание как награда). Она
очаровательна, Гектор.
Гектор. Очаровательна.
Герцогиня. Это художники, дитя мое, великие художники.
(И тотчас принимается объяснять, очень экспрессивно,
как слабоумной.) Художники, которые рисуют картины...
кисточками...
Аманда (со смехом). Ну да, я знаю, кто такие художники.
Герцогиня (небрежно). У меня в большой гостиной одна
или даже две дюжины работ этих мастеров. Мы пойдем
посмотрим их и сравним. Это будет очень забавно! Но
сейчас у нас нет времени на забавы. Нам нужно потрудиться. (Идет к Метрдотелю.) Я вызвала вас сюда, друг
мой, чтобы вы помогли нам. Князь, разумеется, в курсе
всего, но пока не хочет видеться с мадемуазелью. А когда
он ее увидит, мне хочется, чтобы дорогой мой мальчик
остолбенел. И так будет. Но только — внимание! — не
следует ждать чуда; вполне вероятно, что он окажется
гораздо более требовательным, чем мы.
Аманда. Ох, не пугайте меня заранее, мадам. Я и так уже тут
натерпелась страху.
Герцогиня. Ну зачем же, дорогая моя, скрывать трудности
стоящей перед нами задачи? Что мы имеем? Сходство.

[166]
ИЛ 4/2024

Хорошо. Даже очень хорошо. Но этого мало для такой
женщины, как Леокадия. Нам необходима еще атмосфера. (Идет на Гектора.) Где орхидеи?
Гектор (встает, выражая удивление). Какие орхидеи?
Герцогиня. Как мы могли забыть, что Леокадия шагу не
могла ступить без веточки орхидеи в руках? Я сейчас же
позвоню в Динар, чтобы привезли мне образцы на выбор. (Уходит.)
Гектор уходит следом. Аманда остается с Метрдотелем. Они
какое-то время смотрят друг на друга в смущении.

Аманда (улыбается). Умопомрачительна...
Метрдотель колеблется, не зная, какую выбрать линию поведения, затем делает ни к чему не обязывающий жест рукой.

Странная у нас с вами работа.
Метрдотель (напряженно и осторожно). Глупых работ не
бывает, мадемуазель.
Аманда (вежливо). Да, конечно. (Добавляет со свойственной
ей непосредственностью.) И потом, нужно же на что-то
жить, не так ли? И давно вы им являетесь?
Метрдотель. Кем?
Аманда. Воспоминанием.
Метрдотель. Почти два года, мадемуазель.
Аманда. И хорошо вам платят?
Метрдотель (оскорбившись на такой бесцеремонный вопрос, делает привычный жест официанта, отвергающего чаевые).
О, мадемуазель! (Однако ясный взгляд Аманды его успокаивает, и он признаётся.) Да, много, мадемуазель. (Затем сожалеет, что сказал нечто такое, в чем никогда нельзя признаваться; машет рукой.) В общем, если я говорю много...
Аманда (смеясь над его замешательством). А это утомительно?
Метрдотель. Что, мадемуазель?
Аманда. Быть воспоминанием...
Метрдотель опять машет рукой.

Что вы делаете весь день?
Метрдотель. Ничего. Я жду. Жду, что он придет. Прогуливаюсь между пустых столиков. Думаю. (Помолчав, добавляет доверительно.) Чудно весь день думать. Да,
мадемуазель... Вы не поверите, от этого становится грустно.
Аманда. Я его видела всего одну минутку вчера вечером, в
темноте... Он хороший?

Метрдотель. Ни хороший ни плохой. Если можно о нем
что-то сказать, так это только то, что он мыслями где-то
далеко отсюда.
Аманда. Что он делает, когда приходит к вам?
Метрдотель. Садится за столик, всегда один и тот же, за которым они сидели вдвоем, и заказывает шампанское
брют “Поммери” 1923 года, которое они пили в тот вечер. Я ему приношу бутылку и два бокала... Он смотрит
на стул напротив и молчит. Может так просидеть и пять
минут, и всю ночь... Потом уходит.
Аманда (задумчиво). Бедный парень.
Метрдотель (по-прежнему мрачно). Вот мы и пьем шампанское.
Аманда (тоном маленькой девочки, которая только пробовала
шампанское). Счастливчик!
Метрдотель (разочарованно). Вы знаете, мадемуазель, в конечном счете... у меня от него изжога.
Аманда (после паузы, задумчиво). Все-таки странно: они ведь
виделись всего три дня... Мне кажется, чтобы полюбить, нужно больше времени. Полюбить по-настоящему. (Вдруг спрашивает ошарашенного Метрдотеля.) Они
хоть любовью-то занимались?
Метрдотель (сделав шаг назад). Это... Я не знаю, мадемуазель... Во всяком случае не здесь. (Пауза.) Люди из
трактира в Сент-Анн-дю-Пульдю, который тоже реконструировали, тут, недалеко от нас, будто бы подтверждают... Но у меня есть все основания полагать, что они,
скорее всего, набивают себе цену.
Аманда (очень мягко). Даже если и занимались... Это так мало — один раз.

[167]
ИЛ 4/2024

Метрдотель неопределенным жестом изображает свою некомпетентность в этом вопросе.

Ну вот вы сами верите, что он опечален по-настоящему?

(Задумчиво продолжает.) Печаль, конечно же, присутствует. Может быть, я странная девушка, но мне кажется,
что в нашем случае или перебор, или недобор. Не просто так.
Метрдотель (невозмутим и скептичен). Кто знает, что такое
печаль?! Вот я вам расскажу. В Монте-Карло до войны я
своими глазами видел, как великий герцог Сосфен в

Жан Ануй. Леокадия

Метрдотель изображает жест, который его никак не компрометирует.

[168]
ИЛ 4/2024

приступе неврастении приказал вылить триста бутылок
“Вдовы Клико” на пол кабинета в ресторане и заставил
весь персонал помыть в шампанском ноги... И при этом
плакал горючими слезами, бил себя в грудь и просил у
нас прощения.
Аманда (учтиво). Я думаю, что это тоже нельзя назвать печалью.
В сопровождении Гектора входит Герцогиня.

Герцогиня. Вот! У меня будет двести орхидей через десять
минут.
Аманда (улыбается). Мне кажется, многовато.
Герцогиня (оборачивается и произносит удивленно). Как
это — многовато?
Аманда. Я плохо знаю художников, но я немного разбираюсь в цветах, мадам. Перед тем как работать модисткой,
я была цветочницей.
Герцогиня. Многовато? Да этого, может быть, и не хватит.
Леокадия целыми днями их жевала. Сколько времени
потребуется нервному человеку, чтобы изжевать одну
орхидею?
Аманда. Не знаю. А чтобы пожевать, я бы, скорее, предложила ромашку.
Герцогиня (больше не слушая Аманду). Подумаем, что делать в ожидании этих цветов. Лучше всего подготовить
что-то конкретное. Попробуем воспроизвести для
малышки появление Леокадии в “Голубом Дунае”. (Хватается за кресло.) Давайте сначала расставим наши декорации. Садитесь сюда и ждите. (Гектору.) Она восхитительна и уже вошла в роль! (Подходит к Гектору;
заговорщицким тоном.) Восхитительна.
Аманда. Я постараюсь принять приличествующий вид.
Герцогиня (уходя). Нет, нет и нет! Не надо принимать какой-либо вид. Следуйте только нашим указаниям.
(Метрдотелю.) Я не хотела все это репетировать у вас,
так как Альбер уже в парке и может нас застать. Здесь же
он появляется утром очень редко. Впрочем, там Теофиль стоит на страже. (Идет к Аманде.) Видите ли, дитя
мое, чем больше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь, что секрет Леокадии в ее глазах. Она как-то так отстраненно на вас смотрела, и это придавало ей несравненный шарм. Между нами говоря, она была просто
близорука. Пока мы тут передвигаем мебель, потренируйтесь прищуриваться, это будет вашим первым уро-

ком... (Возвращается к Метрдотелю.) А вы помогите мне
переставить мавра. Леокадия говорила, что этот мавр —
воплощение насмешливого и легкого духа раннего утра.
(Тяжело дышит, передвигая мавра вместе с Метрдотелем.)
Господи, какой тяжелый, зверюга! (Проходя мимо, говорит Аманде.) Прищурьтесь, прищурьтесь и слегка наклоните голову. Последний раз был почти удачным. Вы
делаете грандиозные успехи!

[169]
ИЛ 4/2024

(Передвигая мебель.) Здесь — помост для музыкантов.
Там — столик, где они сидели. Так все было?
Метрдотель. Примерно так, госпожа герцогиня...
Герцогиня. Хорошо. По мне, так полный порядок. (Аманде.)
Хватит щуриться, дитя мое, вы так до судорог докривляетесь, а когда дойдет до настоящего дела, вы должны сделать это естественно... (Метрдотелю.) Сейчас, друг мой, я
скажу, чего жду от вас. Я слишком хорошо знаю Леокадию... Для нас очень ценно, что именно вы, посторонний
человек, расскажете нам о своем впечатлении, глубоком
впечатлении, которое на вас произвела “божественная”
Леокадия при своем первом появлении в “Голубом Дунае”.
Метрдотель (гордый такой важной ролью). Мое впечатление?
Герцогиня. Ваше глубокое впечатление. Не волнуйтесь. Не
торопитесь с ответом, мы вас слушаем. Мы все здесь собрались в товарищеской обстановке, чтобы узнать правду, всю правду, ничего, кроме правды.
Метрдотель (увлекшись, вскидывает руку и кричит). Клянусь вам!
Герцогиня. Что?
Метрдотель (краснеет, осознав, что потерял контроль над собой). Ой! Нет. Ничего. Извините.
Герцогиня. Так мы вас слушаем. (Аманде.) Перестаньте, наконец, щуриться, дитя мое, прошу вас.
Аманда (продолжает щуриться, так как не может удержаться
от смеха). Но я сейчас это делаю непроизвольно, мадам.
Герцогиня (радостно). Так это прекрасно! Вы действительно перевоплощаетесь! Тогда щурьтесь, щурьтесь.
(Метрдотелю.) Мы вас слушаем.

Жан Ануй. Леокадия

Дверь бесшумно открывается, входит Дворецкий, он с отвращением смотрит на своего соперника, который вместе с
хозяйкой сокрушает непреложный порядок в салоне, в то время как молодая женщина в углу без какой-либо видимой причины щурится и качает головой. Его передергивает от всего
увиденного, и он исчезает.

[170]
ИЛ 4/2024

Метрдотель (который за это время успел взять себя в руки).
Ну так вот. Откровенно говоря, госпожа герцогиня, когда мадемуазель Леокадия Гарди впервые вошла в зал
“Голубого Дуная”, я и все мои товарищи испытали настоящий шок.
Герцогиня. Шок! Очень интересно. Шок. (Аманде.) Запишите, дитя мое. У вас есть карандаш?
Аманда (старается унять прорывающийся смех). Нет, но я
обязательно запомню! (Подражая Метрдотелю.) Шок.
Герцогиня (с удовольствием повторяет). Шок.
Метрдотель. Шок. Прежде всего надо сказать, что мадемуазель Леокадия была красива, ослепительно красива... И
потом, когда она смотрит на вас в упор, вам кажется, что
она собирается что-то сказать, но она проходит, совершенно вас не замечая. В ее походке ощущалась породистость, надменность и... могу я произнести слово, которое лучше всего передало бы мою мысль?
Герцогиня. Прошу вас, друг мой
Метрдотель. Что-то от дикой собаки.
Герцогиня (с воодушевлением). Дикая собака! (Аманде.) Запишите все это. Впечатляющая точность. Этот парень
не прост, у него дар наблюдательности. Действительно,
характер Леокадии проявлялся в ее походке, такой особенной, такой специфической... какой обладали дамы
конца прошлого века. (Подражает воображаемой походке Леокадии.) Глаза в глаза, почти касаясь, и вдруг отсутствующий взгляд, проходит, вас не замечая. Это она! А
вот я совсем другая. Я слишком маленькая, и хожу, подпрыгивая. Друг мой, знаете, что вы должны сделать,
чтобы у этой девушки запечатлелся подлинный образ
Леокадии?
Метрдотель. Что, госпожа герцогиня?
Герцогиня. Изобразить нам появление Леокадии в “Голубом Дунае”.
Метрдотель (сгорая от желания). Не знаю, смогу ли я, госпожа герцогиня...
Герцогиня. Пожалуйста, друг мой, раз уж я вас об этом прошу!
Метрдотель. Ладно, так и быть. Но я бы хотел заметить,
госпожа герцогиня, что в том, что я покажу, не будет ничего неуважительного или пародийного. Я человек основательный, давно достигший зрелости, тем не менее
мне трудно...
Герцогиня. Ну... Что вы там себе вообразили, мой дорогой!
Мы здесь стараемся создать фон для этой малышки, вот
и все.

Метрдотель. Хорошо. Когда мадемуазель Леокадия Гарди
вошла, оркестр как раз начал исполнять, по просьбе одного посетителя, фрагмент из очень популярного в тот
год мюзикла “Вальс дорог любви”.
Герцогиня. У меня возникла идея! Гектор будет оркестром.
Станьте туда, дорогой, на эстраду. Вы ведь знаете “Вальс
дорог любви”. Два года назад вы нам все уши прожужжали этой мелодией. Напойте ее сейчас. Это должно помочь нашему парню.
Гектор (довольный предоставленной ему ролью). А могу я еще
руками изобразить скрипача?
Герцогиня (которую эта деталь не интересует, отходит от
него). Как вам угодно.

[171]
ИЛ 4/2024

Напевая себе под нос, Гектор шагает по сцене, примериваясь,
как лучше изобразить скрипача с помощью рук.

Метрдотель. Если госпожа герцогиня позволит, я двинусь
прямо на нее.
Герцогиня. Прекрасная идея.
Метрдотель. Начали! Оркестр!
Гектор напевает мелодию из “Вальса дорог любви”. Метрдотель старательно изображает появление Леокадии в “Голубом
Дунае”. В этот момент в двери появляется Дворецкий. У него такой вид, будто он хочет сообщить что-то важное.

Дворецкий. Госпожа герцогиня! (Останавливается как
вкопанный.)
Его соперник проходит мимо него с каменным лицом, направляясь к Герцогине, покачивая бедрами и пожирая ее глазами.

Герцогиня (вскрикивает). Так! Так! Точно так! Это не человек, а мим! Прирожденный мим! Давайте снова, пока
все получается! Быстрей, малышка, идите за ним и повторяйте его движения.

Метрдотель. Браво, мадемуазель! Не двигайтесь! А теперь
идите прямо на меня, смотрите мне в глаза, и... заносчивость! Во взгляде должна появиться заносчивость! Я
всего лишь метрдотель! Я никто! Я грязь у вас под ногами! Вы меня даже не замечаете!

Жан Ануй. Леокадия

Гектор напевает вальс, Метрдотель изображает появление
Леокадии в “Голубом Дунае”, Аманда, корчась от смеха и подражая, идет за ним.

[172]

Аманда внезапно останавливается, покраснев от смущения.
Князь отодвигает Дворецкого, который, войдя, так и застыл на месте, оцепенев и не сказав ни слова. Он стоит у порога, бледный от ярости. Гектор замирает, Герцогиня и Метрдотель испуганно оборачиваются.

ИЛ 4/2024

Князь. Что это за маскарад?
Герцогиня (вскрикивает). Альбер здесь! Теофиль, как так
получилось?
Дворецкий (опустив голову и постарев на десять лет). Я вошел, чтобы предупредить госпожу герцогиню... а все
увиденное так меня поразило...
Герцогиня (решительно машет рукой). Уходите, Теофиль.
Вы уволены!
Дворецкий уходит, постарев в этот раз лет на сто.

Князь (сухо, всем остальным). Оставьте нас тоже, пожалуйста. Прошу прощения, тетя, но я хотел бы поговорить
наедине с этой девушкой.
Гектор и Метрдотель поспешно уходят. Герцогиня тоже
предпочитает удалиться и идет к двери. Князь впервые смотрит прямо на Аманду, которая не знает, куда себя деть. Вдруг
он замечает венецианского мавра. Подскакивает.

Князь. Кто трогал эту статую?
Герцогиня (от двери). Это я, Альбер, я хотела освободить
место для...
Князь (раздраженный, идет, чтобы поставить статую на место). Я просил, чтобы никто ни под каким предлогом не
трогал то, к чему прикасалась она!
Герцогиня, не выказывая страха, выходит, делая за спиной
Альбера заговорщицкие знаки Аманде.

(Вновь смотрит на Аманду.) Боюсь, моя тетя поставила
вас в очень неловкое положение, мадемуазель.
Аманда (простодушно). Я тоже этого боюсь, месье.
Князь (без снисхождения). Вам во что бы то ни стало нужна
работа...
Аманда. Нет, месье. То-есть да. Ваша тетя, прежде чем вызвать меня сюда, проявила все свое влияние, чтобы уволить меня из дома моды, где я работала.
Князь (эта деталь ему кажется забавной). Удивительная
женщина!
Аманда (огорченно). Удивительная, да. Но со вчерашнего
дня я начинаю привыкать ничему не удивляться.

Князь. Вы здесь со вчерашнего дня?
Аманда. Да. Вы вчера вечером со мной даже разговаривали
в парке, около обелиска со скамейками...
Князь (с искренним удивлением). Это были вы? Прошу извинить меня, было так темно... Почему вы спросили, как
пройти к морю?
Аманда (тихо). Кажется, именно эту фразу надо было вам
сказать.
Князь (замирает на месте, шепчет). Извините, месье. Вы мне
не подскажете, как пройти к морю? (Садится в кресло, не
произносит больше ни слова, погружается в раздумья.)

[173]
ИЛ 4/2024

Молчание затягивается. Аманда покашливает, чем-то шумит;
ничего не помогает. Тогда она на цыпочках направляется к
выходу. Князь неожиданно кричит.

Аманда смотрит на него от двери с оттенком жалости в глазах.

(Вдруг, выйдя из задумчивости, начинает шептать с закрытыми глазами.) Как пройти к морю... (Замолкает, затем повторяет другим тоном, тоном человека, который

Жан Ануй. Леокадия

Не уходите! Подойдите ко мне! Вы некрасивы. У вас парижский выговор. Вы на нее абсолютно не похожи. И
никогда не будете похожи. Никто не может быть похожим на нее. Вы простая мастерица, без роду, без тайны,
без ауры.
Аманда (спокойно). Что это такое?
Князь. Что?
Аманда. Аура.
Князь (взрывается). Не думаете ли вы, что я стану давать вам
уроки французского в довершение всего?
Аманда (с достоинством смотрит прямо ему в глаза). Я только хотела узнать, не оскорбление ли это.
Князь (смотрит на Аманду, затем непроизвольно начинает
улыбаться; говорит уже спокойнее). Нет, это не оскорбление.
Аманда. А, хорошо. (Смеряет Князя взглядом и направляется
к двери, держась как можно достойнее.)
Князь (не может удержаться, чтобы не спросить). Что бы вы
сделали, если бы это оказалось оскорблением?
Аманда (оборачивается). Я бы сказала вам все, что о вас думаю.
Князь (тихо и устало). Мне безразлично, что обо мне думают. (Как-то съеживается в своем большом старинном кресле и замолкает.)

[174]
ИЛ 4/2024

что-то ищет.) Как пройти к морю... (Снова меняет тон,
но голос его не слушается.) К морю... (В бессилии замолкает. Неожиданно черты его лица разглаживаются.)
Аманда (видя, как Князю плохо, со слезами на глазах шепчет
за его спиной, как в предыдущем действии). Вы мне не подскажете, как пройти к морю?
Пауза.

Князь (мягко, почти смиренно). Кто вас научил так подражать этому голосу?
Аманда. Никто. Это мой голос.
Князь (после паузы). Произнесите эту фразу еще раз, пожалуйста.
Аманда. Извините, месье. Вы мне не подскажете, как пройти к морю?
Князь (тихо, с закрытыми глазами). Вторая тропинка налево, мадемуазель.
Аманда. Спасибо, месье.
Князь (по-прежнему с закрытыми глазами, зовет). Мадемуазель...
Аманда (удивленно). Месье?
Князь. Вы уронили перчатку.
Аманда (удивленно смотрит себе под ноги, потом понимает,
что это Князь вспоминает о той встрече, два года назад;
затем, испугавшись, бормочет наугад). Спасибо, месье,
большое спасибо.
Князь (открывает глаза). Нет. Она мне не ответила. Она
только слегка улыбнулась и растворилась в темноте.
(Встает, не смотрит на Аманду; вытирает что-то со щеки.) Прошу прощения.
Аманда. Это я у вас прошу прощения, месье, за то, что здесь
нахожусь. (Пауза. Смотрит на Князя, затем говорит серьезно.) Вот что мне непонятно, так это то, что вчера вечером я вам сказала то же самое, тем же голосом, а вы мне
ответили совершенно спокойно, как любому другому,
как будто вам не привыкать говорить в наступающей ночи, как пройти к морю.
Князь (странным голосом). Странно, не так ли, мадемуазель?
Аманда. Да, странно.
Князь (напряженно, по-прежнему не глядя на Аманду). Мадемуазель, если, несмотря на то, что я вам наговорил, несмотря на то, что вы обо мне думаете и всю экстравагантность ситуации, вы сочтете возможным принять

[175]
ИЛ 4/2024

Жан Ануй. Леокадия

предложение моей тети — на какое-то время, скажем,
дня на три...
Аманда (стоит, опустив голову; ей хочется показать свое превосходство, выразить все, что на душе накипело, но она
старается выглядеть достойно). Я не хотела вчера вечером, но сегодня утром сказала “да”, а только что, уходя,
готова была сказать “нет”...
Князь (повернувшись к ней, впервые говорит просительно).
Скажите снова “да”, пожалуйста. И поставим на этом
точку.
Аманда. Да, но я выгляжу как идиотка, которая не знает, чего хочет.
Князь. А как выгляжу я?
Аманда. Ну... вы! Это не имеет значения. Вам не о чем беспокоиться... А вот моя жизнь организована таким образом, что я не могу позволить себе быть помешанной.
Князь. Что с вами случится, если вы окажетесь, как вы говорите, “помешанной”?
Аманда. Самое худшее! Петли на чулках начнут спускаться,
перчатки — слишком быстро изнашиваться, метро —
проскакивать мимо меня, а меня уволят с работы... (Останавливается, вздыхает и выглядит довольно комично.)
Впрочем, со мной все это уже происходит со вчерашнего дня.
Князь (переходит в оборону). Вам, должно быть, уже рассказали мою историю... Я полагаю, в вашем положении, где
каждодневная работа и борьба с материальными затруднениями имеют первостепенное значение, вас может
раздражать, что кто-то тратит столько денег, столько
времени и столько усилий на создание культа воспоминаний.
Аманда (тихо, спокойно). О нет! Вы ошибаетесь... Когда чиновник из мэрии принес большое письмо, в котором сообщалось, что папа не вернется с войны, моя мама, домохозяйка, стала спать на кухне. А в их бывшей спальне
она устроила выставку всех вещей, принадлежавших отцу. На кровати она разложила свой жакет и белое свадебное платье; а на каждую годовщину смерти тратила
на хризантемы гораздо больше, в сравнительном плане, чем вы на реконструкцию городка в вашем парке.
Князь (после паузы). Я, в свою очередь, прошу у вас прощения.
Аманда. Не надо. Но также не надо думать...
Князь (серьезным тоном). Я больше не думаю, мадемуазель. Я
даже счастлив, что вы мне оказали такое доверие, от-

[176]
ИЛ 4/2024

кровенно рассказав вашу историю. Поскольку это позволяет мне поделиться своим откровением, ужасной
тайной, о которой я не рассказывал никогда и никому.
Моя тетя — сумасшедшая, обаятельная, но все же сумасшедшая; у меня гораздо больше здравого смысла, чем у
нее, поверьте мне, мадемуазель. Однако, если я согласился терпеть ее безумие, позволив воссоздать в тишине этого парка все те места, где я бывал вместе с Леокадией Гарди, то только в надежде, что это хоть немного
поможет мне в моей изнурительной борьбе.
Аманда (не понимает). Вашей борьбе?
Князь (с усмешкой). Да. Ужасно глупо об этом говорить. И
вот теперь, когда я на пороге признания, я вижу, что это
все смешно. Все-таки постарайтесь не смеяться... Я все
это делаю потому, мадемуазель, что начинаю забывать.
Аманда. Что забывать?
Князь. Не что, а кого. Женщину, которую я любил. Я не уверен, что точно помню, какого цвета у нее глаза. Я совершенно забыл, как звучит ее голос. Я не знаю, в каком мире я пребывал вчера вечером... (Яростно стучит себе по
лбу.) Мой рассудок скрывается от меня, все время кудато убегает, вы понимаете? Подумайте только, вы вчера
на этом же месте, в такой же темноте, таким же голосом
спросили у меня, как пройти к морю, а я не подскочил,
не вскрикнул, не... А! Это так глупо! Может быть, местные оборванцы правы, когда смеются при моем появлении? Князь Альбер Трубецкой отстроил целый город в
своем парке, чтобы вспоминать о своей любви, да вот
только забыл первые слова, которые он ей сказал. (Пауза. Обессилев, садится в кресло.)
Аманда. Чем я могу вам помочь, месье?
Князь (глухо, после паузы). Останьтесь здесь на три дня и позвольте мне смотреть на вас в тех местах, где я безуспешно пытаюсь вспомнить ее образ. Вы меня извините, но
постарайтесь быть не собой, а ею в течение этих трех
дней.
Аманда (стоит в глубине зала, облокотившись на венецианского мавра). Я вам это обещаю, месье.
Князь (внезапно кричит). Ой! Стойте так! Умоляю вас... На
следующий день она пришла в замок после обеда просить тетю разрешить ей провести в нашем парке благотворительный праздник, который она хотела организовать. Тети не было, поэтому я ее принял... Я как раз
застал ее на этом месте. Она говорила, что эта статуя ей
очень нравится. Мы провели вместе весь день за разго-

вором, а вечером она впервые разрешила сопроводить
ее в “Голубой Дунай”. Это ночное заведение в Динаре,
где на следующий день мы должны были понять, что любим друг друга. (С закрытыми глазами.) “Голубой Дунай”. Это самое претенциозное и самое нелепое место
на свете. И этот невероятный метрдотель, и эта музыка... Псевдовенская музыка, которую в том году бубнили
все кому не лень и которую она нервно напевала весь вечер... (Пытается напеть начало вальса.) Тра-ля-ля-ля...
Как же он звучал, этот вальс? (Пробует напеть.) Тра-ляля-ля...
Аманда (помогает Князю). Тра-ля-ля-ля...
Князь (подхватывает). Тра-ля-ля-ля...
Аманда и Князь (поют вместе). Тра-ля-ля-ля...

[177]
ИЛ 4/2024

Оркестр подстраивается под голос Аманды, играет мелодию
вальса. Свет гаснет и появляется в четвертом действии.

Действие четвертое
Полянка в парке, где рядом стоят трактир из Сент-Анн-дюПульдю, закрытый, так как уже ночь, и “Голубой Дунай”, внутреннее пространство которого ярко освещено люстрами в
стиле рококо. Трое цыган, скорее похожих на тренеров фигурного катания из Ледового дворца; ночные мотыльки, неизвестно, в каком феноле сохранившиеся — это Метрдотель и
напоминающая билетерш из “Комеди Франсез” Гардеробщица с бантиками и дешевыми побрякушками на шее. Появляются Аманда и Князь. Гардеробщица помогает Аманде,
радостной и удивленной, освободиться от своих мехов. Метрдотель ждет указаний.

Наступает момент большого замешательства, музыка прекращается.

Метрдотель. Только вот... У мадемуазель Гарди не было...
Извините меня...
Аманда (сконфузившись). О нет, это я должна извиниться.
Не знаю, что со мной сегодня вечером. Шампанского...

Жан Ануй. Леокадия

Метрдотель (как будто не знает). Что подать месье?
Князь. То же, что вчера.
Метрдотель. Хорошо, месье. (Записывает.) “Поммери”
брют 1923 года.
Аманда (легкомысленно). О! Перед этим... я бы хотела... так
хочется пить... я обожаю это... анисовку с водой.

то же, что вчера... разумеется... конечно, давайте шампанского.

[178]

Снова играет музыка.

ИЛ 4/2024

Князь (немного напряженный, после небольшой паузы). Если
вам хочется пить... и если вы так любите анисовку... Дайте мадемуазель бокал “Мари-Бризар”.
Метрдотель (в полной растерянности). Бокал “Мари-Бризар”... Я сейчас посмотрю... в общем, я постараюсь...
Аманда (кричит ему). С водой, пожалуйста!
Метрдотель (в еще большей растерянности). С водой... Никто не предвидел... Придется лед растопить.
Аманда. Спасибо, это очень мило с вашей стороны. Я быстро все выпью.
Метрдотель (успокаивается, покидая зал). Так и будет, а потом я заберу бокал, и мы обо всем забудем.
Аманда (с извиняющейся улыбкой). Нелегко, вы знаете, не
иметь собственных желаний целых два дня.
Князь (суховато). Послезавтра вы будете свободны. Еще немного терпения.
Аманда. Мне не требуется никакого терпения, вы же прекрасно знаете. Это так увлекательно вдруг стать другой
женщиной. (Гладит свои браслеты.) Богатой женщиной... которую любят.
Тем временем, то переговариваясь на бегу, то устраивая короткие совещания, в процесс приготовления анисовки включились беспрестанно перемещающиеся люди. Гардеробщица
и один из цыган, бросивший свою скрипку, тоже в этом поучаствовали; получился такой маленький, скрытный, семенящий
балет, иронически сопровождающийся музыкой, в которой
угадывалась мелодия “Вальса дорог любви”. Наконец, Метрдотель приносит анисовку с водой.

Князь. Вчера очень неплохо все было, не правда ли?
Метрдотель. Вот анисовка. (И добавляет с нажимом, поскольку именно это заставило его больше всего нервничать.) С водой.
Аманда. Спасибо! (Делает глоток, потом начинает разглядывать бокал.) Смотрите, как красиво, когда анисовка
не совсем растворилась в воде!
Чувствуется, что ей хочется ощущать себя счастливой среди
этих запахов, музыки, света, в этих непривычных драгоценностях. Неожиданно она замечает на себе холодный взгляд Метр-

дотеля и Князя. Они как будто чего-то ждут. Она одним глотком опустошает бокал, морщится от крепости напитка и оттого, что чуть не поперхнулась. Возвращает бокал Метрдотелю.

Извините.
Метрдотель (забирает бокал и не может удержаться от вздоха облегчения). Ну и хорошо.
Князь (снова достает монокль, довольный, что все закончилось). Ну и хорошо.
Аманда (с веселой усмешкой). Ну и хорошо.

[179]
ИЛ 4/2024

Князь. Вчера, не правда ли, было неплохо для первого
раза... несмотря на некоторую неловкость и — как бы
вам это сказать, чтобы не обидеть, мадемуазель, — небольшие признаки... простонародья, которые, впрочем,
довольно мило у вас проявлялись, но в действительности диссонировали.
Аманда. Однако я ни одного жаргонного слова не сказала.
Князь (небрежно, перед опешившей Амандой). Да. Вот именно. Леокадия только на жаргоне и говорила. Но нам было бы слишком трудно воспроизвести ее речь... И потом, мы, в сущности, так мало говорили о нас в этот
первый вечер. Для меня главное было видеть вас сидящей на этой скамейке и жующей цветы.
Аманда (извиняющимся тоном). Что касается цветов, мне
кажется, это не очень удалось... Потому что они мне постепенно стали отвратительны.
Князь. Отвратительны?
Аманда. Да. Одно дело — покусывать приятную лесную травинку, другое дело — держать всю ночь во рту этот сладкий терпкий цветок...
Князь (мечтательно). Она говорила, что он ей напоминает
мак, мандрагору, индийское зелье...
Аманда (пытается рассмешить Метрдотеля, который холодно за ней наблюдает). Я их почти не знаю. От одного названия в животе бурчать начинает. Извините. Но сегодня после обеда лучше было, не так ли?
Князь. Гораздо лучше. Вы могли заметить, что я скуп на комплименты, мадемуазель...
Аманда. Действительно.
Князь. Так вот, я должен вам сказать, что тогда, в лодке — во
время долгого подъема вверх по Рансу до Динара — вам

Жан Ануй. Леокадия

Оркестр, молчавший какое-то время, снова начинает играть
вальс, а Метрдотель приносит заранее заготовленное ведерко с
шампанским и ловкими, привычными движениями — ведь сейчас все серьезно — сервирует его в разрядившейся обстановке.

[180]
ИЛ 4/2024

прекрасно удалось воспроизвести призрак “божественной” Леокадии.
Аманда (довольная, триумфально подмигивает Метрдотелю).
Спасибо, месье.
Князь (добавляет про себя, после паузы, беззлобно). На самом
деле, я тогда почувствовал, что она играла удивительно
хорошо, притушив свои собственные пристрастия.
Аманда (негромко). И все-таки спасибо.
Не осмеливается посмотреть на Метрдотеля, который выходит с насмешливой ухмылкой.

Князь (ничего не заметив, продолжает). Вы были великолепны. Чуть более живая, правда. Чуть более в теле.
Аманда. Это привычное состояние, от которого живые избавляются с большим трудом. Сегодня вечером я постараюсь все сделать наилучшим образом. Вот я уже чувствую, что вешу так мало... Впрочем, это не удивительно,
учитывая наш рацион!
Князь. Леокадия всегда клала перчатку в свою тарелку.
Аманда. О да, я знаю. Видимо... напрасно я меняю перчатки
так часто. (Добавляет мягко, своим голосом.) Вы знаете, в
один прекрасный день я все-таки съем одну из них!
Князь (глядя на нее). Леокадия, милая и неосязаемая... А!
Умоляю вас, мадемуазель, из уважения к такому дорогому для меня образу, не говорите, хотя это ваше право,
даже если у вас есть желание, что вы закажете гору продуктов в вашу комнату сегодня вечером, после того как
расстанетесь со мной.
Аманда (опустив голову). Я живой человек, месье, живой, но
честный. Я стараюсь, даже когда очень трудно, даже когда вы на меня не смотрите, быть этой молодой женщиной, в которую вы просили меня перевоплотиться на
три дня. Клянусь вам, что я питаюсь исключительно
орхидеями, шампанским и перчатками из тарелки. Я
всегда ложилась рано, теперь же я стараюсь заснуть так
же поздно, как это делала Леокадия Гарди. Если бы вы
вчера из любопытства прогулялись под окнами моей
комнаты, то вы бы увидели, что за час до полуночи я сидела, как она, в шезлонге и при свете свечи пыталась,
безуспешно впрочем, читать какую-то книгу Малларме.
Князь (с некоторым удивлением). Зачем? Вы ведь знаете, что
нет ни единого шанса, что я окажусь под окнами вашей
комнаты после того, как мы расстались? Эта игра вас забавляет?

Аманда. Нет. Меня забавляют мои книги, а спать... (Потягивается.) Эх! Как же я высплюсь послезавтра!
Князь. Так зачем же тогда?
Аманда (незаметно смутившись). Да так... Если я выполняю
какую-то работу, я предпочитаю делать ее хорошо, вот и
все.

[181]
ИЛ 4/2024

Князь (возвращается к своей мысли). Этот второй вечер должен был решить всю нашу жизнь... В общем, ту жизнь,
которую нам осталось прожить: совместное возвращение утром и вторую половину дня.
Аманда. Это в тот вечер вы осознали, что любите друг друга?
Князь (резко). Кто вам сказал об этом?
Аманда. Ну, я не знаю... вы, наверное.
Князь. Нет, не я.
Аманда. Может быть, ваша тетя... А может, я инстинктивно
почувствовала, что все должно было так случиться.
Князь. Во второй вечер, да. Хотя та странная ночь была так
похожа на многие другие, но все воспринималось поособенному: музыка, освещение, алкоголь, болтовня...
Аманда. О чем вы говорили в тот вечер, прежде чем начали
рассказывать о себе?
Князь. О нас... На том берегу виднелись старые домики, вода в Рансе приобрела в сумерках необычный цвет... Мы
говорили о ее любимых поэтах, о ее шляпках, о людях,
которые нас окружают и которые кажутся ей смешными. В общем, о нас.
Аманда. Кто говорил, вы или она?
Князь. Хм... оба... больше она. Почему вы меня об этом спрашиваете?
Аманда (съежившись в своем кресле из красного бархата, после
небольшой паузы). Просто так. Потому что мне кажется,
что если бы я влюбилась в вас в конце того долгого дня,
то я бы предпочла облачить свое горячее тело вот в это
сатиновое платье, замереть, ощущая прохладу бриллиантов на шее и держа в руке бокал холодного вина... И
молча смотреть на вас.
Князь (выслушав ее, заключил). Поскольку вы маленькое примитивное существо, не способное к самоанализу.
Аманда. Может быть.

Жан Ануй. Леокадия

Небольшая пауза. Они непроизвольно отворачиваются друг от
друга. Цыгане тотчас же хватают свои инструменты и начинают играть небольшую венскую ритурнель. Когда Князь снова
заговорит, они тихо закончат играть и рассядутся по местам.

[182]
ИЛ 4/2024

Князь. К счастью, впрочем! Что бы мы делали с вашим анализом, который все только запутал бы?.. Кстати, я глубоко вам благодарен, мадемуазель, за то, с какой сдержанностью вы играли свою роль. Вы и в жизни такая же
неразговорчивая?
Аманда. Нет, почему же. В мастерской некоторые называли
меня трещоткой.
Князь (надевает монокль). Трещоткой?
Аманда. Да, потому что у меня всегда была наготове какаянибудь история.
Князь. Это хорошо, что вы такая находчивая.
Аманда (смеется). О, вовсе нет! В другой мастерской, предыдущей, до той, где меня называли трещоткой, меня
еще называли недотепой.
Князь (надевает монокль и снова смотрит на нее). Недотепой?
Аманда. Недотепой.
Князь. По-моему, вы не заслуживаете ни одного из этих прозвищ.
Аманда (улыбается). Я тоже отношусь к ним с сомнением...
Мне бы доставило большое удовольствие помочь вам в
эти три дня. Если уж я не могу говорить, как Леокадия
Гарди, то я бы, по крайней мере, могла постараться молчать, как она. Есть так много способов молчать, слушая
человека, которого любишь. А она, как она молчала?
Князь (не смеясь, погрузившись в воспоминания). Она начинала говорить тише...
Аманда (изумленно). Но продолжала тем не менее?
Князь (спокойно и естественно). Да. Обычно она начинала
свой ответ, или заканчивала ваш. Иногда она шептала
сплошным потоком какие-то слова на румынском, своем
родном языке... Этот непрерываемый монолог, в котором ее разносторонний ум блистал всеми своими гранями, этот нескончаемый фейерверк придавали ей такое
очарование! Она обрывала разговор продолжительным
смехом, когда этого меньше всего ожидаешь, и вдруг
резко, ни с того ни с сего прекращала его с каким-то
странным звуком, похожим на крик.
Аманда. Должно быть, я кажусь вам очень спокойной по
сравнению с ней.
Князь. Да нет... нет. Речь не идет о том, чтобы вы воспроизвели словесный дар этого исключительного создания.
Вы уже много сделали для меня, поверьте, мадемуазель,
когда воплотили ее немой прекрасный образ. (Заканчи-

вая фразу, берет ее руку и тут же неожиданно отдергивает свою.) Ой! Извините!
Аманда (озадаченная, смотрит на свою руку). За что?
Князь. Я собирался взять вас за руку. Она терпеть не могла,
когда до нее дотрагивались.
Аманда. Даже вы?
Князь. Особенно я. Она утверждала, что у меня грубая хватка, руки крестьянина, причиняющие боль.
Аманда (энергично берет его руку и рассматривает). Руки крестьянина?
Князь (в некотором смущении, не вырывая руки). Это мозоли.
Теннисные ракетки, яхты... И потом, я не знаю, как вы,
а я не могу управлять яхт-клубом в перчатках.
Аманда (продолжая рассматривать его руку). Какая странная
рука для праздного человека. Действительно, на ней
видны следы от инструментов, как на ладони крестьянина. Посмотрите мою руку.

[183]
ИЛ 4/2024

С некоторым удивлением Князь берет руку Аманды.

(Закрывает глаза и через несколько секунд шепчет, улыбаясь
уголком рта.) Нет. Они твердые, но не причиняют боли.

(Решается робко спросить.) О чем вы думаете?
Князь. Я думаю, что, если бы она мне сказала о руке то, что
сказали мне вы, я был бы самым счастливым человеком
в тот вечер.
Аманда (тихо). Она много чего говорила и могла бы, между
прочим, сказать, что любила вас.
Князь (опустив голову и как будто стесняясь). Да! Конечно!
Но она так искусно анализировала свои мысли и поступки, так умело проявляла тончайшие нюансы своего причудливого ума, что воспроизвести выражения ее признания, которое она сделала в ответ на мое, мне было
бы крайне затруднительно.
Аманда. Не выражения, нет, а обстоятельства...
Князь. Даже обстоятельства. Она была как помешанная тем
вечером, говорила сбивчиво, разыгрывала передо мной
то одну, то другую влюбленную женщину из мифологии.
Я ей казался то быком, то лебедем... Она даже заставила

Жан Ануй. Леокадия

Князь убирает руку. Пауза. Цыгане, боясь, что их застанут
врасплох, хватаются за инструменты. Первая скрипка спускается к их столу и наигрывает романтическую мелодию. Князь
молчит и смотрит на свою руку.

[184]
ИЛ 4/2024

меня закурить огромную сигару, хотя я этого терпеть не
могу, желая видеть меня в дыму, под предлогом того,
что я не знаю, в какую богиню влюбился Юпитер, представившись облаком. И все это сопровождалось замечаниями, отрывками из опер, воспоминанием ее ролей. В
тот вечер я был и Зигфридом, и другими вагнеровскими
героями.
Первая скрипка села на свое место, музыка постепенно смолкла. Тишина.

Аманда (негромко, но твердым тоном). Вы уверены, что она
хотя бы один раз не сказала просто: “Я люблю вас”?
Князь (с раздражением). Не могла Леокадия просто так сказать: “Я вас люблю!”. Даже своей любимой борзой, даже
своей прирученной змее, которая ее повсюду сопровождала!
Аманда. Змее, даже прирученной, я бы не сказала... А вот
вам! Мне жаль, что она не сказала вам: “Я люблю вас,
Альбер”.
Князь (с еще большим раздражением). Я люблю вас, Альбер! Я
люблю вас, Альбер! Вы смешны, мадемуазель. Постарайтесь, наконец, понять, что речь идет не о романе молоденькой девушки и продавца текстильного магазина на
скамейке у станции метро!
Аманда. Разумеется. (Пытаясь как-то утешить Князя.) Возможно, она сказала вам: “Я вас люблю” где-то посреди
своего монолога, а вы не услышали...
Князь. Не думаю.
Аманда. Но когда вы приходите сюда вечером, когда вы пытаетесь представить ее сидящей напротив вас, она чтото говорит в вашем воображении?
Князь (глухо). Конечно. Но не сразу... Потому что мне иногда требуется несколько часов, чтобы воссоздать ее облик, усадить напротив себя — она беспрестанно двигается! Однако, как я вам уже говорил, многие детали от
меня ускользают. Особенно глаза, никак не могу вспомнить ее глаза...
Аманда (тихо). Сегодня они здесь.
Князь. И когда она предстает передо мной вся, целиком, тогда да, я осторожно пытаюсь ее разговорить.
Аманда (не в силах удержаться от насмешливого тона). Вы
можете воспроизвести ее монолог?
Князь (простодушно). О нет! Это было бы слишком трудно,
почти непреодолимо. И потом, ее образ настолько зыб-

кий, что малейший пустяк может его разрушить... Я заставляю ее говорить очень простые слова, такие как “да”,
“нет”, “может быть”, “до вечера”... Заставляю также произнести мое имя. Она придумывала мне, я уже вам говорил,
самые невероятные прозвища: Пастух, Парис, Эрос, Мой
Лебедь... Она никогда не называла меня по имени. Ей оно
казалось дурацким. Впрочем, так и есть, но только — это
мое имя. В отместку я заставляю ее произнести: Альбер.
Всю ночь она повторяет за мной... Альбер, мой дорогой
Альбер. Но мне от этого не становилось лучше, я не мог
это считать удачей, так как единственный раз, когда она
меня назвала по имени, это прозвучало как насмешка, и
именно это выражение рта в тот момент мне запомнилось.
Аманда. Но вы никогда не заставляли ее сказать: “Я люблю
вас”. Хотя могли воспользоваться случаем, пока она была в вашей власти.
Князь (опустив голову и как будто стесняясь). Нет. Я не осмеливался. И потом, я действительно не представляю себе, как она могла бы это сказать... Никак не могу представить ее рот, произносящий это.
Аманда (почти нежно). Посмотрите на меня.

[185]
ИЛ 4/2024

Князь удивленно поднимает голову, смотрит на Аманду.

(Тихо шепчет, закрыв глаза.) Я люблю вас, Альбер.
Князь бледнеет, смотрит на Аманду, сжав челюсти.

Я люблю вас, Альбер. Вспоминаете движение моих губ?
Я люблю вас, Альбер.
Князь (сдавленно, но твердо). Спасибо. (Хочет налить шампанского, рука его дрожит, ему надо ниже наклонить бутылку, но не получается.)
Метрдотель, который следит за ним, спешит на помощь, видя
его неуверенные действия.

Метрдотель забирает ведерко. В этот момент оркестр, как будто ждавший сигнала, начинает играть бравурную музыку.

(Кричит музыкантам рассерженным голосом.) Нет! Только не эту музыку!

Жан Ануй. Леокадия

Метрдотель. Должен ли я принести еще шампанского, месье?
Князь. Да, спасибо.

Оцепеневшие музыканты перестают играть.

[186]
ИЛ 4/2024

Метрдотель (выходит вперед). Прошу прощения, месье. Но
месье, должно быть, забыл, что, когда мы в очередной
раз разливали шампанское за столом, мы всегда начинали играть этот отрывок. Таков обычай нашего заведения, играть этот отрывок, когда снова наливали шампанское за чьим-либо столиком. И сегодня я готов
подтвердить это, мы все сделали правильно.
Князь (раздраженно). А я говорю вам, что не хочу эту музыку! Мне все равно, что делали в тот вечер!
Персонал переглядывается, пораженный этой кощунственной фразой. Метрдотель дрожит, как осенний лист. В наступившей тишине слышен звук бьющейся о металл бутылки.
Князь и Аманда враждебно смотрят друг на друга. У трясущегося Метрдотеля пробка вылетает из бутылки. Взрыв. Гардеробщица из своего логовища издает крик, больше похожий на
мышиный писк. Наводнение. Метрдотель, дико сконфуженный, принимается за уборку.

Метрдотель. Ой! Извините, месье... Это впервые со мной
за тридцать семь лет. Бутылка, должно быть, бракованная. Я сейчас принесу другую.
Аманда (спокойным голосом удаляющемуся Метрдотелю). А
мне принесите еще анисовой настойки с водой.
Метрдотель (потерянный, уходит, задевая все углы). Еще одну анисовку с водой!
Князь (сквозь зубы, уставившись на Аманду). К чему такая наглость?
Аманда (спокойно). Это не наглость, просто мне надоело
терпеть ваш несносный характер. Так вот, на краткий
период я буду “собой”, чтобы немного передохнуть. И
“я” хочу пить. А шампанское “я” не люблю.
Князь (кричит). Я! Я! Как интересно говорить “я”, не правда ли? Успокойтесь, вы два дня не переставали быть собой и, как все вам подобные, смеялись над тем, чего понять не в состоянии!
Аманда. Это неправда. Я честно, насколько могу, пытаюсь
быть “ею”. В данный момент больше не могу. Извините
меня и позвольте мне выпить свою анисовку.
Князь. Почему вас забавляет сознательно говорить то, что
она не произносила, причиняя мне боль?
Аманда. Надеялась, что вам будет от этого легче.
Князь. Вы лжете.
Аманда. Да, я лгу. (Встает, говорит вполне спокойным тоном.) Заранее прошу прощения за огорчение, которое я

вам доставлю, но мне кажется, что любовная печаль —
это такое прекрасное, светлое чувство, которое не стоит
транжирить подобным образом. Вот так... Вы можете меня возненавидеть, даже уволить. Но я вернусь в Париж
без сожаления, если скажу вам все, что думаю... Она не
любила вас, месье. И это еще ни о чем не говорит, можно любить без взаимности, но я уверена, что в глубине
души вы понимали, что она не любила вас по-настоящему. Скажу вам больше, перед тем как отправиться шить
свои шляпки... Так вот: вы молоды, богаты, красивы,
обаятельны, и ваши крестьянские руки совсем не грубые... Вы должны попытаться жить, быть счастливым и
как можно быстрее забыть эту историю, потому что, как
я полагаю, вы ее тоже по-настоящему не любили.

[187]
ИЛ 4/2024

В наступившей тишине слышно, как оба успокаивают дыхание.

Князь (совершенно спокойным голосом). Вы невероятно глупы
и крайне неблагоразумны, мадемуазель. Метрдотель,
принесите, пожалуйста, вещи мадемуазель из гардеробной! Сейчас уже темно на аллее, поэтому вас проводят.
Завтра утром управляющий моей тети с вами рассчитается.
Аманда (спокойно). Ваша манера все смешивать с деньгами
смешна, вы сами себя изобличаете.
Князь (усмехается). Поразительное бескорыстие представителя простого народа, я и забыл! Если вы настаиваете,
то вам ничего не заплатят, успокойтесь.
Аманда. Ну уж нет. Мне оплатят проезд сюда и обратно, и за
три дня работы модистки по профсоюзным расценкам
парижского региона. Все до последнего сантима, хочу
вас предупредить...
Князь. Не стоит беспокоиться.

Метрдотель (дрожащим от волнения голосом). Ве... ве... вещи мадемуазель.
Аманда. Отнесите их в замок. “Я” не ношу летом мехов. Летом “мне” жарко. (Гордо направляется к выходу.)
Князь (догоняет Аманду). Мадемуазель, я принадлежу к той
касте, в которой литературные комики охотно ищут
своих героев, как глупцов, так и баловней... Я получил
странное воспитание, это правда, в окружении старых

Жан Ануй. Леокадия

Метрдотель появляется вместе с Гардеробщицей, которая несет меховую накидку.

[188]
ИЛ 4/2024

дам и старых священников. Вырвавшись из их рук, я оказался в мире, который имеет мало общего с тем, что вы
называете жизнью. Поэтому при первом общении меня
легко можно принять за дурака.
Аманда. Но я вас за дурака не считаю, месье.
Князь. Чуть-чуть считаете. Не возражайте, это вполне естественно. Я вот только что назвал вас глупой... Мы часто считаем дураками тех, кто чувствует иначе, чем мы. Но не будем раскрывать скобки, это может далеко нас завести...
Существует стойкое предубеждение, мадемуазель, будто
пьяница-пролетарий, беспросветный тупица, тянет страну в пропасть, парализует производство, не делает детей,
а все, что он хочет, — это играть в петанк, гонять шары два
раза в неделю. Ему чуждо все хоть чуточку значимое, не говоря уж о великом, о святом. Почему вы не хотите, чтобы
существовало предубеждение против несчастного молодого человека, который, как я, обретается в замке XVI века и имеет множество имен и потерявших всякое значение титулов?.. Возможно, я вас удивлю, мадемуазель. Но
такому человеку, как я, также трудно признать, что он не
дурак, как и сыну последнего крестьянина в сельской глубинке... И потом, как только выясняется, что сын крестьянина не дурак, ему сразу выделяют стипендию и всячески
поощряют его стремление стать президентом республики
как представителя трудящихся масс. В моем случае это невозможно.
Аманда. Не понимаю, куда вы клоните, месье.
Князь. А вот куда, мадемуазель. Ни вы, ни я дураками не являемся. Согласимся с этим, хорошо? Однако моя любовь
вам кажется какой-то абсолютно надуманной, и это
факт. Вы не можете поверить, что я способен полюбить
такого “комичного” человека, как Леокадия Гарди.
Аманда. Я никогда не говорила, что она “комична”.
Князь. Потому что она мертва, а вы — чувствительная девочка, для которой все мертвые святы. Но если бы она была сегодня здесь, на этом месте, как две капли воды похожая на вас, в такой же одежде, вы бы рассмеялись ей
в лицо. Скажите “да”. Вы ведь так думаете.
Аманда. Да, месье.
Князь. Так вот, поскольку ни вы, ни я не являемся дураками,
давайте объяснимся раз и навсегда. Садитесь.
Аманда (садясь). Зачем?
Князь. Затем, что я сейчас произнесу очень длинный монолог. (И действительно начинает.) Итак. Жизнь представляется нам красивой, когда о ней рассказывают или чита-

[189]
ИЛ 4/2024

Жан Ануй. Леокадия

ют в исторических романах, но тут возникает одно затруднение: ее еще нужно прожить... Мы, однако, не можем спать больше двенадцати часов в день. Остаются
классические способы заполнения досуга: алкоголь, наркотики. Но мне лично противно строить свое счастье на
таких средствах... Вы скажете, что есть задорная одержимость и веселая отвага, в духе бойскаутов, но это скорее
благодать, которую Бог скупо раздает прихожанам. Еще
один способ заключается в том, чтобы непременно
встать утром с подходящей ноги и перед зеркалом заняться шведской гимнастикой, уверяя себя, что счастливы...
Нет, нет, увольте. Это гигиена для страдающих запором.
Навевает тоску... Имея все то, что небо вам послало, могут ли спокойно дышать целомудренные души? Когда вокруг столько несчастных? Абсурдное рассуждение. Попробуйте сказать этим несчастным, что, мол, они
должны не жаловаться, а радоваться, что у них прекрасный желудок, тогда как многие миллионеры страдают гастритом. Они набросятся на вас и будут правы. В моем
случае все точно так же, мадемуазель. Комфорт — это такое же привычное состояние, как и хороший желудок.
Надо быть полным ничтожеством, чтобы находить в нем
свое счастье. На меня это тоже навевает тоску... О! Если
бы вы были вынуждены, молодой человек, работать по
восемь часов в день, чтобы заработать на жизнь!.. Стоя у
станка на заводе или перебирая гору накладных, я бы не
стал тратить свой скудный досуг на размышления о том,
как его провести, а ограничился бы, как все остальные,
пассивным отдыхом в воскресенье. Правда. Но Всевышнему было угодно ниспослать мне это испытание семью
воскресными днями в неделю. Я честно его претерпеваю.
Не вижу себя в роли жуликоватого члена благотворительного комитета или общества по поощрению выведения
особых пород лошадей. Работать, чтобы увеличить свое
состояние? Согласитесь, что это было бы отвратительно
и безнравственно. Что вам еще сказать? Я не артист. У меня нет таланта. Есть, правда, хорошая память, но я считаю смешным тратить жизнь на запоминание научных
достижений, если нет способностей их создавать самому.
Остается рациональная, драконовская организация развлечений. Именно этим занимается большинство людей
моего круга. Так вот, мадемуазель, позвольте мне сказать,
что это не жизнь, а каторга. Если бы несчастные предприниматели тратили на свои коммерческие дела половину той энергии, воображения и упорства, что тратят

[190]
ИЛ 4/2024

эти бездельники на увеселительные поездки по всей Европе, они бы быстро сколотили огромное состояние... У
меня также нет пороков. Ах! Какая прекрасная штука, какая сильная и вместе с тем простая — порок! А у меня нет.
Ни одного. (Замолкает, задумывается.)
Пауза.

Аманда (робко спрашивает). Это все, месье?
Князь. Почти, мадемуазель. В этом океане скуки, из которого я уже и не мечтал выбраться, вдруг возникает существо, осветившее все вокруг на целых три дня. Немыслимое существо, уверяю вас, в сопровождении борзых
собак, прирученных змей, которое просыпалось в сумерки, а ложилось на рассвете, которое ночи напролет
болтало без умолку, напевая изредка обрывки из опер.
Пожирательница орхидей. Все, что ей было необходимо
в жизни, это немного шампанского и много страстных
ощущений. Безумная женщина, которая, неудачно замотавшись шарфом, удушила себя однажды вечером, когда
она увлеченно говорила о Бахе... Но эта сумасшедшая, с
ее забавной утонченностью, с ее фривольностью, была
настоящим олицетворением богемы... (Дерзко смотрит
на Аманду.) Богема. Это такая богиня, о которой вы, может быть, слышали? В память о Леокадии я охотно позволяю мальчишкам из Понт-о-Брона собираться на улице за моей спиной и передразнивать меня. Думаю, что и
за ней мальчишки следовали бы повсюду... Всего за три
дня, прежде чем покинуть меня в опустевшем мире, эта
сумасшедшая сумела заставить меня понять и оценить
некоторые внешние проявления. Как, например, красивые губы, которые наряду с другими словами произносили “я тебя люблю”, а также нежную кожу, прикасаться
к которой было невероятно приятно. Понять цену своего душевного спокойствия и непреодолимого желания
погреться на солнышке, поехать на пикник или часами
напевать навязчивый мотив. Оценить сдержанную радость людей своего круга, которая не имеет ничего общего с вашим маленьким счастьем. (Пауза, кричит внезапно.) Я не люблю вас, мадемуазель. Вы красивы,
может, красивее, чем она, вы желанны, вы нежны, у вас
есть все, что только можно пожелать: молодость, естественность, жизнь, вдобавок ко всему, вы, вероятно, правы — но я вас не люблю.
Аманда (после короткого молчания). Теперь все, месье?

Князь. Да, мадемуазель, теперь все.
Аманда. Так вот, мне абсолютно все равно, что вы тут наговорили. (Встает, с надменным видом пересекает кабачок
и выходит, громко хлопнув дверью. Делает несколько решительных шагов по аллее парка и вдруг, ощутив пустоту вокруг себя, падает с рыданиями на каменную скамейку в тени деревьев.)
Князь (закончив свою тираду, стоит, напряженный, но гордый собой; оглядывается — никого больше нет; машинально
направляется к своему столику и жалобным тоном спрашивает у подошедшего Метрдотеля). Но вы-то никогда не
сомневались, что я любил ее больше всего на свете?
Метрдотель (наливая князю шампанского, услужливо). О, месье!.. Как вы можете об этом спрашивать? Месье ее обожал, бесспорно. Я и мои товарищи, мы между собой
иногда об этом болтали. Это незабываемая любовь, месье, даже для нас, остальных...

[191]
ИЛ 4/2024

Князь, обхватив голову руками, замирает в задумчивости.

(Поворачивается в сторону музыкантов и командует, криво подмигнув.) Музыку!
Музыканты, весело усмехаясь, принимаются яростно играть
вальс. Князь роняет голову на стол, обхватив ее руками. Аманда в тени парка тихо рыдает на скамейке.

Когда занавес поднимается, глазам зрителей предстает розово-серый рассвет. По слабому шелесту можно догадаться, что
близок восход солнца. Заснувшая в слезах Аманда сползла со
скамейки на землю. Свет в кабачке погас, Метрдотель и другие
старые ночные мотыльки исчезли. В неприбранном опустевшем зале прямо на столе, посреди бокалов спит Князь, обхватив голову руками. Вдали слышатся ружейные выстрелы. Через некоторое время выстрелы становятся слышны ближе. В
старых охотничьих костюмах входят Герцогиня и Гектор,
сбоку у них болтаются садки для уток. За ними идет Егерь со
сменными ружьями и пустыми охотничьими сумками.

Егерь. Теперь вы, господин барон!
Гектор (стреляет в зал и кричит, раздосадованный). Мимо!
Егерь. Теперь вы, госпожа герцогиня!

Жан Ануй. Леокадия

Действие пятое

[192]
ИЛ 4/2024

Герцогиня (тоже стреляет и кричит радостно ). Мимо! Какое счастье! Я всегда радуюсь, когда промахиваюсь и не
попадаю в птицу. Она такая красивая в полете, доверчивая, счастливая. Я вот все думаю, зачем мы в установленные дни стараемся посылать свинцовые комочки в этих
маленьких несчастных зверушек. (Неожиданно замечает
белое пятно возле скамейки, испускает крик.) Ой, боже
мой! Что это за белое пятно? Вы во что-то попали, Гектор?
Гектор (смущенно). Я... Я не знаю, дорогая.
Егерь (приблизившись). Это молодая гостья госпожи герцогини.
Герцогиня. Что вы говорите, Жермен? Ранена?
Егерь. Нет. Спит, госпожа герцогиня.
Герцогиня. Спит... вероятно, ранена. Вон лицо все в слезах.
Аманда (вскрикивает, затем узнаёт Герцогиню). Ах! Это вы,
мадам! Нет, я ни с кем не хочу говорить. Хочу уехать отсюда как можно быстрее.
Герцогиня (делает знак остальным, и они уходят). Уехать,
дитя мое. Почему?
Аманда. Она сильнее меня, мадам... Я смеюсь над ней, слышите, смеюсь, я знаю, что я сильнее. Но она сильнее меня.
Герцогиня. Она сильна, дитя мое, но не сильнее, чем вы. И
потом, между нами говоря, у нее есть громадный недостаток для молодой женщины: она мертва.
Аманда. Она даже не желала, чтобы он ее за руку брал. Хотя
я точно знаю, руки у него не грубые... Обычные такие
руки, созданные, чтобы брать, касаться, трогать. Если
бы только он их слушал... Но он их не слышит. И вот теперь мне надо уехать, потому что она сильнее меня.
Герцогиня. Вам двадцать лет, вы живы и вы влюблены —
вы сильнее всех на свете этим утром. Оглядитесь вокруг, вместо того чтобы хныкать над ночными сновидениями — утро уже...
Действительно, света вокруг прибавилось, и по мере того как
Герцогиня говорит в духе старой феи, природа преображается.

Солнце почти взошло. Все начинает раскрываться в едином ритме: венчики цветов, нерешительные молодые
листочки деревьев и ставни в домах добропорядочных
граждан. Почувствуйте первые запахи наступающего дня.
Запах земли, запах мокрой травы, наконец, запах кофе
как дань уважения, которую люди отдают утренней заре...

Действительно, Трактирщик в Сент-Анн-дю-Пульдю открывает окна и появляется на пороге, зевая и готовя кофе. Позднее он вынесет на террасу кадки с растениями и столики.

Вот первые свежие краски, настоящий зеленый и настоящий розовый. Скоро послышится первое жужжание пчел, проявится первое тепло. Леокадия, возможно, обладала какой-то присущей только ей силой ночи...
Вам двадцать лет, вы живы и вы влюблены. Потянитесь
на солнышке, улыбнитесь. Все силы этого утра сегодня с
вами!

[193]
ИЛ 4/2024

Герцогиня незаметно исчезает, солнце вдруг становится ослепительным, музыка звучит триумфально. Аманда потягивается и смеется, подставив лицо солнцу. Музыка затихает на
последних звуках счастливого смеха. Аманда направляется в
трактир, хозяин которого заканчивает обустраивать террасу.

Аманда. Месье!
Трактирщик продолжает работу, как будто ничего не слыша.

Хозяин!
Аманда стучит по столу камнем. Трактирщик смотрит на нее,
подходит убедиться, что лак на столе не поврежден, злобно
протирает тряпкой поверхность стола.

Это трактир в Сент-Анн-дю-Пульдю?

Спасибо. Вы что, немой?
Трактирщик. Да.
Аманда (с улыбкой, спокойным тоном). Скучно быть немым?
Трактирщик (наполовину успокоенный улыбкой девушки, недовольно отвечает). Ко всему привыкаешь.
Аманда. И давно это у вас?
Трактирщик. Тридцать семь лет.
Аманда. А чем вы лечитесь?
Трактирщик. Средствами для полоскания горла.
Аманда. Настоящими средствами для полоскания горла?
Трактирщик (совершенно успокоившись, с легкой улыбкой).
Нет. Ну, я не совсем немой. На самом деле эти средства — это томатный пастис и кислородный коктейль перед каждым приемом пищи. Четыре раза в день, не
больше. Я за этим слежу. Мой дед был алкоголиком.

Жан Ануй. Леокадия

Трактирщик жестом показывает на вывеску.

[194]
ИЛ 4/2024

Аманда. Почему вы мне не хотели отвечать?
Трактирщик. Я сомневался. Мы с вами никогда раньше не
разговаривали, я вас не знаю.
Аманда. А сейчас?
Трактирщик. Сейчас, когда мы с вами поговорили, совсем
другое дело. Теперь я вас знаю. (Добавляет после паузы.)
Иногда, когда мне предлагают, я пью один утром, несмотря на деда. Но это в исключительных случаях.
Аманда. Один что?
Трактирщик. Один пастис.
Аманда. Это пастис?
Трактирщик. Это кислородная вода с гранатовым сиропом.
Аманда. А кислородный коктейль?
Трактирщик. Это как томатный пастис, только без сиропа.
Так что, два пастиса?
Аманда. Два пастиса. Но, скажите, воспоминания о вашем
дедушке не помешают вам выпить и мой тоже? Мне совсем не хочется пить сегодня утром.
Трактирщик. Честно говоря, нет. Если дама об этом просит, я повинуюсь. (Уходит, затем появляется с бутылкой
и стаканами.) Вы из Динара?
Аманда. Да.
Трактирщик. Вы вышли из парка и этого не заметили?
Аманда. Да.
Трактирщик. Все лето кто-нибудь также ошибается и принимает мой трактир за настоящее кафе. Что позволяет
мне иметь маленький приработок.
Аманда. А вы не настоящее кафе?
Трактирщик. Нет... А-а, это целая история. Владелец —
князь. И, заметьте, настоящий. Он в своем парке велел
отстроить все места, где когда-то встречался с одной
женщиной. Чудак, не так ли? Говорят, это чтобы вспоминать... Что за блажь! По мне, так это раздробление на
участки в сговоре с муниципалитетом. Там сидят одни
франкмасоны и иезуиты. Я на это закрываю глаза. Какое мое собачье дело?
Аманда. Так они здесь встретились?
Трактирщик. Кто?
Аманда. Князь и эта молодая женщина.
Трактирщик. Похоже, здесь...
Аманда. Как это — “похоже”? Вы уже об этом не помните?
Трактирщик (принимается за второй пастис). А как я могу
помнить? Сейчас я вам все расскажу... Это целое дело...
Собственники трактира владели им уже семнадцать лет,
когда им поступило предложение продать его и перене-

сти сюда. Но они предпочли уехать к себе в Порнавалоан-Арзон... А меня поставили управляющим.
Аманда. Но когда приходит князь... Он вас о чем-то спрашивает?
Трактирщик. А-а, вы правильно думаете, что меня ввели в
курс дела. Да, и когда меня спрашивают, я отвечаю... Как
они приехали на такси, эти дамы-господа, как заказали
лимонад... Все детали, а как же! И не нужно думать... Я
обо всем рассказываю так же хорошо, как тот, кто их
действительно видел, во всех подробностях... Иногда,
когда меня заносит, я начинаю придумывать. А он даже
не замечает... Можно подумать, его тоже здесь не было в
то время. (Возвращается в трактир, довольный произведенным эффектом.)
Аманда (вслед Трактирщику). Месье! Хозяин!
Трактирщик (снова появляется на пороге). Что такое?
Аманда. Я вас очень люблю.
Трактирщик (обеспокоенно). Надо же, с чего это?
Аманда. Никогда вам не скажу, но знайте, что вы мне оказали огромную услугу.
Трактирщик. Хм! (Смотрит на Аманду с подозрением.) Во
всяком случае, пастис — это вы предложили. С вас три
франка пятьдесят...
Аманда. Вот. И примите мою благодарность.

[195]
ИЛ 4/2024

(Обращаясь к Трактирщику, который еще ничего не понял.) Спрячьтесь, быстро! (Предстает перед Князем улыбающаяся и немного испуганная.)
Князь (замечает Аманду). Вы здесь?
Аманда. Да, я здесь.
Князь. Прошу прощения за то, что был резок с вами.
Аманда. Не будем об этом.
Князь (устало, эхом). Не будем об этом. (Вздрагивает.)
Аманда. Вы дрожите?
Князь. Мне всегда по утрам холодно.
Аманда. Не хотите сесть на солнце? Уже довольно жарко.
Князь (подходит, осматривает трактир). В этом трактире
мы встретились... Сели за столик внутри, напротив
окошка с красными занавесками. Было холодно.
Аманда. Давайте сядем здесь, на террасе. Утро такое теплое.

Жан Ануй. Леокадия

В это время Князь просыпается и, подрагивая и подняв воротник рубашки, выходит из трактира.

[196]
ИЛ 4/2024

Князь (подходит, задевая стулья). Да... Извините... Если вам
так хочется. Вот, натыкаюсь на стулья. Я всегда такой
неловкий. И потом, я еще не совсем проснулся.
Аманда. Вы никогда не встаете так рано?
Князь. Обычно я возвращаюсь и ложусь на рассвете. Но вчера заснул прямо за столом, было уже слишком поздно...
Зато теперь я встал слишком рано. (Опять дрожит.)
Прохладно по утрам.
Аманда. Нет, уверяю вас, почти жарко. Кстати, послушайте,
как жужжат пчелы. Они бы так не делали, если бы было
холодно.
Князь. Они, разумеется, правы. (Замечает, что Аманда
смотрит на него и улыбается.) Почему вы улыбаетесь?
Аманда. Вчера вы мне показались ужасным. А сейчас — нет.
Князь (все еще дрожит). Я не ужасный.
Появляется Трактирщик и с недоверчивым удивлением направляется к Князю.

Трактирщик. Месье мне скажет. Лимонад, который я вам
обычно подаю внутри, мне его подать сюда?
Аманда. Не надо лимонада. Принесите два кофе с молоком.
Горячий. Месье мерзнет.
Трактирщик (изумленно). Кофе с молоком? А, ну хорошо. Я
предложил лимонад, потому что обычно это был лимонад. Вот. Если предпочитаете кофе с молоком, то я могу
сделать и кофе с молоком.
Аманда (кричит ему вслед). В больших чашках, и хлеб с маслом.
Трактирщик (повторяет с отвращением). В больших чашках, и хлеб с маслом. (Исчезает, бормоча себе под нос.) Кто
бы мог подумать! Какая интриганка!
Аманда. Вы не против, если мы вместе позавтракаем?
Князь. Нет, не против... (Отмахивается от пчел.) Еще эти
противные твари...
Аманда. Ой, не надо их прогонять.
Князь. Почему? Вас позабавит, если меня сожрут заживо?
Аманда. Они вас не сожрут, поверьте мне.
Князь. Вы их знаете?
Аманда. Очень хорошо.
Князь. У вас такой вид, будто вы находитесь у себя этим утром.
Аманда. Рада принять вас у себя... Вот мои деревья, мои пчелы, мое солнце...
Князь (смотрит на Аманду и шепчет). Вы ужасны.
Аманда. Неужели?
Князь. Вы похожи на маленькую цветущую розовую обжору.

Трактирщик (приносит кофе с молоком и тарелку с кучей
тартинок). Вот ваш кофе с молоком. А лимонад тоже
принести, месье?
Аманда. Нет!
Трактирщик. Как нет? Ну, это уже конец всему! (Удаляется
с ворчанием.)
Князь (смотрит на Аманду, намазывающую маслом тартинки). И вы все это действительно съедите?
Аманда. Действительно съем! Не смотрите на меня так.
Ожидаемый эффект проигран заранее. Сегодня утром я
не испытываю никакого стыда. Я испытываю голод.
Князь. Маленькая, радостная, уверенная в себе обжора, не
знающая ни горя, ни стыда... Вы меня пугаете. Кто вы?
Аманда. Я всего лишь молодая девушка в белом платье, намазывающая маслом тартинки на солнце.
Князь. Не вас ли я встретил как-то вечером в этом парке
около небольшого обелиска?
Аманда. Меня, я спросила, как пройти к морю.
Князь. Три дня назад?
Аманда. Да. На следующий день мы встретились в замке вашей тети, а потом взяли напрокат лодку, на которой
поднялись по Рансу до Динара. Вчера вечером после
долгого дня мы лежали на солнце рядом друг с другом и
молча мечтали. А ночь мы провели в “Голубом Дунае”.
Ночном кабачке со смешными цыганами, без конца наигрывавшими псевдовенские мотивы... Тра-ля-ля-ля...
Князь (тихо напевает вместе с ней). Тра-ля-ля-ля...
Аманда. Тра-ля-ля-ля-ля-леро...

[197]
ИЛ 4/2024

А сейчас уже утро. Мы вместе завтракаем в трактирчике
в Сент-Анн-дю-Пульдю, который вы хотели мне показать. И нам хорошо на солнышке в этом вашем трактирчике.
Князь (встревоженный, вскрикивает). Но это же последний
день!
Аманда (спокойно). Почему последний? Это просто третий
день, можно все начать заново.
Князь. А сегодняшний вечер?
Аманда. Сегодняшний вечер? Мы будем вместе там, где захотите.
Князь. А завтра утром?

Жан Ануй. Леокадия

Вдалеке музыка тихо подхватывает мотив, забавляется с ним
какое-то время и затихает.

Аманда. Мы будем рядом друг с другом, как сегодня утром, и
это будет началом нашего четвертого дня.

[198]

Пауза, Князь вздрагивает.

ИЛ 4/2024

(Берет Князя за руку.) Вам холодно, войдем вовнутрь.
Князь входит в зал и направляется к столику у окна.

(Уводит Князя.) Нет. Здесь тень. Лучше сюда, здесь солнце.
Князь. Я не хочу.
Аманда. Почему? Вы меня знаете три дня, три похожих друг
на друга дня, и вы меня любите, и я вас тоже.
Князь (кричит). Я вас не люблю!
Аманда (спокойно). Если бы вы меня не любили, вы бы не
кричали так громко... О, пожалуйста, перестаньте барахтаться в своих видениях, где от вас все ускользает!
Сейчас утро. Посмотрите, сколько реальных, положительных вещей вокруг нас: цветы, которые можно понюхать, трава, которую можно взять и размять в руках.
(Стоит прямо перед Князем, говорит на одном дыхании.)
Пожалуйста, положите на меня обе руки, вы увидите,
как сразу все станет гораздо проще.
Князь. Я боюсь.
Аманда. Почему? У вас такие простые, обыкновенные руки,
они не скажут: “Не хочу ничего забывать, не хочу, чтобы
воспоминание исчезло...” Руки могут любить, однажды
утром они проснутся совсем другими, и именно они скажут “здравствуй” и ласково погладят по волосам. Вот и
все. И это хорошо. Пожалуйста, положите на меня обе
руки.
Князь. Если я до вас дотронусь, Аманда, я чувствую, что я
вас полюблю, но я не хочу вас трогать.
Аманда (звонко и ласково смеется). Я вас больше не боюсь.
Еще вчера вы были для меня этаким господином, а сейчас вы напоминаете рыбку, которая плывет вверх по течению, как все остальные, преодолевая сопротивление
реки.
Князь (невольно вздыхает). Леокадия...
Аманда (совсем тихо, как будто это она). Да, любовь моя. Положите свои руки мне на бедра.
Пауза. Князь обхватывает Аманду руками и не двигается.

(Закрывает глаза и шепчет.) Вы молчите. Теперь я боюсь.

Князь (странным, хриплым голосом). И верно, как это просто.
Как легко. Как надежно. (Неожиданно целует Аманду.)
Стена трактира поворачивается и закрывает их. Входят
Герцогиня и Гектор, держа ружья стволом в пол. Позади
них Егерь церемонно несет охотничью сумку, в которой угадывается добыча.

[199]
ИЛ 4/2024

Егерь машет рукой и выходит. Пауза. Герцогиня и Гектор садятся рядом на скамейку, мечтают.

(Порывисто.) О чем вы думаете, Гектор?
Гектор (вздрагивает). Как ни странно, я думал о...
Герцогиня. Я тоже. Действительно странно. Бедная Леокадия! Она свела счеты с жизнью, задушив себя своим кра-

Жан Ануй. Леокадия

Герцогиня. Это вы. Говорю вам, это вы, хороший мой.
Гектор. Это не мог быть я!
Герцогиня. Какой же вы неловкий! Но я знала, что однажды вы все-таки попадете в птицу.
Гектор. Я прекрасно видел, как вы целились, могу подтвердить это даже на костре.
Герцогиня. На костре... на костре... Не жечь же мне свои
дрова из поленницы, чтобы заставить вас признаться,
что убили цаплю.
Егерь. Но это вовсе не цапля, госпожа герцогиня, и не фламинго. Это очень необычная птица, которую не часто
увидишь в наших краях. Странное летающее животное.
Перья длинные, за все цепляется своими высоченными
лапами, не знаешь, где сядет. Хохолок разноцветный такой, яркий, что за пятьсот метров видно... А этот крик —
вы слышали этот смехотворный крик, когда госпожа
герцогиня выстрелила? Это не похоже ни на одну известную птицу.
Гектор. Вот видите, это вы стреляли! Жермен то же самое
говорит.
Герцогиня. Ну хорошо, да, это я стреляла. Вы довольны?
Можете возвращаться, Жермен. И унесите животное.
Егерь. А что с ним делать, госпожа герцогиня? Эту несчастную птицу даже есть нельзя.
Герцогиня. Закопайте ее.
Егерь. Хорошо, госпожа герцогиня. (Собирается уйти.)
Герцогиня. Жермен!
Егерь. Госпожа герцогиня?
Герцогиня. В моих розах.

[200]
ИЛ 4/2024

сивым шарфом, а мы убили ее еще раз, в его воспоминаниях. Нужно было спасать нашего Альберчика. А таких,
как Альбер, спасают такие молодые девушки, как Аманда. Да здравствуют молодые девушки! Но какой бы ненужной, фривольной, глубоко неправедной ни казалась
эта несчастная рафинированная Леокадия, никто не помешает нам пожалеть ее и уронить по ней слезинку.
Гектор (взволнованно). Никто, дорогая.
Герцогиня (смеряет взглядом Гектора, строго). Я не с вами
разговаривала. (Показывает на небо.) С Гастоном. (Уходит.)
Оторопевший Гектор семенит следом.
Занавес опускается под звуки не очень печальной ритурнели.

В малом жанре

Франсуаза Саган
[201]
ИЛ 4/2024

Августовское приключение
Перевод Юлии Санниковой

Ж

ЕЛЕЗНЫЕ кони, лошадки на бензине, загромождавшие одиннадцать месяцев парижские тротуары
и набережные, разъехались, унося своих владельцев и их семейства к морю или на лоно природы. Улицы, крыши, пространство города, высвободившиеся из тесных рамок
между капотом и багажником, припаркованных в ряд машин,
проступали свободно и решительно. Париж был прекрасен.
Ступая по раскаленному тротуару, выбирая между террасами
кафе, Реми Пелетье чувствовал себя подростком. Правда,
пятнадцать лет трудовой карьеры и десять — семейной жизни
совершенно выхолостили воспоминания об ушедшей юности, и она осталась в памяти, словно цветная журнальная
вклейка — стандартная и безжизненная, как реклама стирального порошка. Реми не помнил себя молодым, и, что совершенно точно, он никогда не был бабником. В пятнадцать лет
любовь была неодолимым желанием плоти, в семнадцать —
обманчивой иллюзией, в двадцать два — приятной действи-

© Еditions Stock, 2011
© Юлия Санникова. Перевод, 2024

[202]

В малом жанре

ИЛ 4/2024

тельностью, пока, наконец, повзрослев вместе с ним, не обрела лицо — Катрин, его жены. Та, как обычно в августе, уехала
на юг с их общими двумя детьми.
Уже очень долгое время, с очень давних пор припадки
чувств и страстей Реми переживал не в публичных домах, а на
стадионах, где публики, кстати, было хоть отбавляй. Он давным-давно позабыл имена бывших подружек, зато знал наперечет всех футболистов из “Рейсинга”. Появление детей не
охладило любовный пыл Катрин, поэтому в августе Реми с
полным правом брал себе маленький отпуск и на два дня принимал таинственный и расслабленный вид. Он знал, конечно, что отдохнуть так, как рисовалось ему в воображении, не
получится. Молоденькие туристки казались слишком юными,
демонстрировать же свою истасканную сорокалетнюю тушу
женщинам одного с ним возраста Реми стеснялся. Нет, после
работы он, как обычно, поедет домой, поджарит яичницу,
взобьет подушку сильным ударом, ляжет в кровать и врубит
телевизор. Вот такие каникулы ему по душе.
Единственным препятствием, мешавшим блаженству Реми в тот вечер, были три пуговицы, умещавшиеся на ладони,
а именно: 1) пуговица от летней куртки, 2) пуговица от рукава рубашки, 3) пуговица от брюк. Ох, как ему сейчас не хватало приветливого консьержа, чье место занял домофон, длиннющий код от которого было невозможно запомнить. Вот
эти шесть цифр, как там: 3, 2, 3, 4, А, В — и еще какие-то, —
они, что ли, пришьют ему пуговицы? Нет, решительно, прогресс отступился от человека. Реми ворчал, ожидая портниху (надежду на то, что она все-таки вернется, оставляла записка на двери мастерской), предвидя, что придется ходить
на работу оборванцем и сносить испепеляющий взгляд начальника. Не то чтобы начальник слыл маниакальным чистюлей или Реми его боялся, просто все в конторе одевались
с иголочки, и от него, разумеется, требовался соответствущий приличный облик. Неряшливый вид, на который он
был обречен, костью стоял в горле. Реми, конечно, мог
поступить, как в подобных случаях поступали другие: обратиться к Мишелю Матью из отдела полиграфии, этому не
слишком молодому человеку с очень светлыми волосами, живущему с матерью. Весь последний год в конторе судачили,
какого пола Матью, мужского или все-таки женского. Так
вот, можно ли одиннадцать месяцев издеваться над беднягой, а на двенадцатый отдать ему вещи в штопку? Хорошенькое дельце! И хотя сам Реми никогда не зубоскалил насчет
Матью, он ни за что на свете не осмелился бы призвать на
помощь его иголку с ниткой.

Франсуаза Саган. Августовское приключение

Неясное предчувствие, что все, быть может, наладится,
замерло в сердце, когда он заметил соседку по лестничной
клетке и подругу Катрин, Ольгу Парши, выходящей из магазина напротив. Что делает Ольга в этот день и час в Париже?
[203]
Ольга была миниатюрной бойкой брюнеткой, с голосом и по- ИЛ 4/2024
вадками птички, впрочем, по мнению Реми, она и выглядела
как птичка. Катрин считала Ольгу лучшей подругой, одной из
шести своих лучших подруг. У жены Реми имелись только
лучшие подруги, стригли ее исключительно безрукие парикмахеры, возили одни бешеные таксисты, все у нее было или
слишком плохо, или слишком хорошо. Одним словом, чаша
существования Катрин постоянно проливалась через край.
По заявлениям самой Ольги, которые Катрин пересказывала
Реми, она смотрела на жизнь как на партию в покер. При
этих словах в воображении Реми рисовались всякие приятные картины. Из Жан-Пьера Парши, мужа Ольги, был такой
же игрок в покер, как из Реми парашютист. С другой стороны, заметила Катрин однажды, “если каждый раз, купив вещь
со скидкой, Ольга думает, что ей выпал флеш-рояль, это ее дело”. Иногда Катрин отпускала удачную шутку. Если не спала,
что в последнее время случалось с ней чаще и чаще. У Реми
было впечатление, что жена впала в летаргию и не замечает
никого вокруг. Он любил грезить наяву, и ему хотелось поделиться своими мечтами хотя бы и с Катрин.
— Ольга! — произнес он, поворачиваясь к ней. Ольга узнала его, всплеснула руками, выронила сумки, от удара о землю
они раскрылись, и на тротуар вывалилась гора продуктов, выкатились бутылки, высыпалась хозяйственная мелочь.
— Реми! — воскликнула она зычным голосом, и Реми покраснел до корней волос. — Реми, собственной персоной!
Мой бог, здесь, в этой покинутой всеми пустыне. Реми! Реми
Пелетье!
Он присел на корточки и помогал ей складывать провизию обратно в сумку, бормоча:
— Очень рад вас встретить. А как Жан-Пьер? А дети?
И то да се, и пятое-десятое. Пальцы нащупали что-то похожее на катушку с нитками, она лежала в конверте, и Реми почувствовал прилив энтузиазма. Подарок судьбы, не иначе!
Пригласить ли ее на ужин в качестве компенсации? Он представил себя элегантно одетого, и от этой мысли на губах у него заиграла улыбка, которую Ольга истолковала по-своему.
Она на секунду задумалась, вид у нее был озадаченный, а потом вновь затараторила в обычной своей манере: дети, муж,
Пила-сюр-мер, дядя Бернар, завещание, нотариус, ехать на
поезде, билет в оба конца и прочая, и прочая. Реми вдруг с

[204]

В малом жанре

ИЛ 4/2024

изумлением и стыдом понял, что он никогда по-настоящему
не слушал Ольгу. Он знал ее пять лет, и за все это время ни разу не разобрал, что она говорит. Это, во-первых. А во-вторых,
его совершенно не интересовал смысл произносимых ею
слов. Ольга между тем говорила без умолку, и так как он с самого начала не воспринимал ее болтовню всерьез, то не мог
сказать, что ей нравилось, кино или книги, счастлива ли она
или несчастлива, ходит в католическую или протестантскую
церковь...
Поднявшись на ноги и машинально схватив самую тяжелую сумку, он, прикладывая нечеловеческие усилия, попытался вспомнить суть Ольгиной речи.
— Неужели? — проговорил он. — Ну, так наследство — это
же прекрасно! Я хочу сказать, бедный дядя Бернар, я знаю,
вы были очень к нему привязаны. — Глядя на нее сочувственно, он сделал неопределенный жест рукой, как будто помахал
отбывающему в вечность старику Бернару.
Ольга подскочила на месте:
— Дядя Бернар?! Да вы что, нет, конечно! О чем вы, Реми.
С дядей Бернаром все в совершеннейшем порядке, будьте покойны! Ему девяносто три года...
— Ну это не показатель, — сказал Реми в шутку.
В глазах Ольги появилось отсутствующее выражение, которое возникало в разговорах с ним и раньше. Он словно превратился в элемент декора, стал одним из многих ее друзей
мужчин, вращавшихся вокруг нее, неопасных и скучных.
— Девяносто три года! Здоров как бык. Несгибаемый человек... — И что-то там еще; ее голос был скорее бодрым, чем радостным. — Нет, это дядин двоюродный брат умер и оставил
наследство Бернару и Жан-Пьеру. Я вместо них ездила к нотариусу. Вы совсем меня не слушаете, мой бедный Реми.
Ей не угодишь, подумал Реми, вот сейчас он пытается ее
слушать, а она жалуется.
— Дайте, я вам помогу, — сказал Реми, — сумки тяжеленные, вы их не дотащите.
— Не беспокойтесь, не беспокойтесь, — сказала она и буквально всучила ему вторую сумку. На нетвердых ногах, сгибаясь под тяжестью ноши, он последовал за ней по лестнице и
взошел в квартиру, размером в точности как и его собственная. Ольга обитала вместе с мужем, милейшим, очаровательнейшим, любезнейшим Жан-Пьером Парши.
— Входите, — пригласила она, — входите! Мой бог, какой
вы высокий, я раньше не замечала. Я все время вижу вас с
Катрин, она моего роста, и рядом с ней вы кажетесь ниже. Боже, ну и каланча, вы случайно не из Нормандии родом, нет?

Франсуаза Саган. Августовское приключение

Держу пари, что оттуда. Присаживайтесь, Реми. У меня, кажется, есть пиво, сейчас принесу, или лучше виски.
Она суетилась, трещала без умолку и кругами носилась по
квартире. Сняла чехол с кресла, усадила в него Реми, потом
[205]
заставила пересесть и снова надела чехол. Она металась из уг- ИЛ 4/2024
ла в угол, как угорелая кошка, вертелась вокруг него, у Реми
голова шла кругом. В конце концов она принесла покрытую
пылью бутылку виски, где на дне плескалось несколько капель, и вылила их в стакан со льдом. Себе она тоже смешала
выпивку. Потом пошла и села напротив него. Она похорошела, рассеянно размышлял Реми, загорела и пополнела. Зеленый цвет глаз очень шел к смуглой коже, а платье одного покроя с индийским сари придавало фигуре непринужденную
грацию. Она походила теперь не на птичку, а на козочку. Ее
коротко постриженные кудри напомнили Реми какую-то актрису, он так и не вспомнил какую.
— Ну а вы, мой бедный Реми, справляетесь в одиночку?
Вам по душе холостяцкая жизнь? — спросила она, хихикая.
Реми почувствовал себя собакой, взявшей след.
— Ах! — сказал он. — Не так чтобы уж очень! Представьте
себе...
Но она перебила:
— Представляю, дома у вас, наверняка, бардак, как в хлеву.
Перед отъездом я зайду к вам и наведу порядок. У меня должок перед Катрин. Помните, когда мне вырезали аппендицит
в последний раз, ну в общем...
Она принялась объяснять: ей только что сделали операцию, она едва отошла от наркоза, но уже успела поблагодарить студентов-практикантов, заставила улыбнуться главного
хирурга, а ее мужественное поведение вызвало восхищение у
лежащих с ней в палате пациентов. Опьянев от жары, виски
и Ольгиной трескотни, Реми откинул голову и ждал удобного
момента, чтобы вставить словечко.
— Как можно таскать такую тяжесть, моя дорогая?! Эта ваша сумка, я едва ее поднял, даже пуговица отлетела, представляете?
Он сунул руку в карман, чтобы предъявить оторванную пуговицу, но Ольга не дала ему продолжить.
— Что значит, тяжесть? Между прочим, мы с вашей женой
таскаем сумки каждый день! Накачиваем мускулы! Да вы по
сравнению с нами, домохозяйками, просто задохлики. А этой
тяжестью я три дня буду кормить всю семью. Дети скоро возвращаются... — И опять зачастила...
Пуговицу он положил обратно в карман, поджидая до следующего раза.

[206]

В малом жанре

ИЛ 4/2024

Спустя час, когда случай так и не представился, он пригласил Ольгу на ужин. Прежде чем согласиться, она состроила
недовольную гримасу, неожиданно покраснела, пару раз
всплеснула руками, повращала глазами и сделала еще несколько странных жестов, которые если не испугали, то сильно озадачили Реми. Он был не из пугливых и везде чувствовал
себя в безопасности, особенно сейчас в квартире, похожей
как две капли воды на его собственную, наедине с женщиной,
знакомой ему пять лет, чей муж ходил с ним на все футбольные матчи в Парк де Пренс.
Невзирая на протесты, Ольга заявила, что от нее пахнет
поездом, а она хочет быть неотразимой, поэтому ей надо переодеться, и ему она советует сделать то же самое. Бормоча
под нос ругательства, Реми пересек лестничную площадку и
отпер дверь. Надевая другой костюм, он подумал, что Ольга
заметит отсутствие пуговицы на рубашке и, конечно, предложит пришить ее. На это была вся надежда, и чем больше он
размышлял, тем яснее понимал, что совершил чудовищную
ошибку, пригласив ее на ужин.
Ресторан “Гуиго”, куда они частенько ходили вчетвером в
те дни, когда женщины ленились готовить, их любимый “Гуиго” не работал. На минуту они замерли перед закрытыми дверями, совершенно растерянные, они уже представили в красках, как сидят за своим обычным столиком... Потом Ольга
взяла руководство на себя. На ней было белое льняное платье, с небольшим вырезом, которое ей очень шло. Мужчины
оборачивались ей вслед, и это, как ни странно, наполняло Реми Пелетье гордостью. Себя Реми находил несколько бледным, но в целом довольно симпатичным в чесучовом костюме
в серо-голубую полоску. К тому же Ольга, увидев его переодевшимся, испустила восторженный вопль, и он окончательно уверился в своей неотразимости. К сожалению, ее
реакция на отсутствующую пуговицу на животе была совершенно не такой, на какую рассчитывал Реми.
— Боже мой! — воскликнула она. — Ах ты, боже мой, какой
вы волосатый! Просто невероятно! Кто бы мог подумать? А
на вид такой лапочка.
И пока озадаченный Реми обдумывал, как сформулировать вопрос о том, какое несоответствие есть, по ее мнению,
между волосами на теле и миловидностью, она нацелила указательный палец ему в лицо и заявила:
— Вы, блондины, хорошо маскируетесь, а?! Сначала вроде
и ни при чем... А потом — бац! И все же, и все же, — продолжала она, — и все же Катрин повезло, верьте мне. — Она громко
рассмеялась, отчего Реми почувствовал себя неловко.

Франсуаза Саган. Августовское приключение

— Давайте хоть в этот раз пойдем в другое место, — решительно проговорила она, и Реми заволновался чуточку сильнее. — Вы на машине? Поедемте в “Золотой круассан”, — добавила она тоном, не терпящим возражений.
[207]
— “Золотой круассан” — где это? — спросил Реми. — Моя ИЛ 4/2024
машина на парковке.
— Ну так пойдите возьмите ее, — приказала она. — Жду вас
здесь, а пока гляну в карту, я помню, ресторан был на рю Фенуй. Увидите, в общем, сами.
Раздраженный Реми сходил за машиной, прекрасная Ольга — так он теперь называл ее про себя — села рядом с ним и
показывала дорогу. “Золотой круассан” оказался забегаловкой с русской кухней. Двое цыган в засаленных костюмах с галунами, обливаясь потом, исполняли на скрипках чувствительные старинные романсы. Играли неплохо, от музыки и
водки постная мина исчезла с лица Реми, и во взгляде, которым он смотрел на Ольгу, прежняя игривость сменилась вожделением. Немного спустя они целовались в машине прямо
под окнами их дома.
Поднявшись по лестнице, они предприняли серию коротких марш-бросков из одной квартиры в другую. Это походило
на водевиль. В квартире Реми Ольга отказалась ложиться в ту
же самую кровать, где спала ее лучшая подруга. В собственной же квартире она потребовала уважения к их с Жан-Пьером супружеской спальне. В конечном итоге они очутились
на диване в гостиной Реми. Диван был слишком узким, они
скатились на пол, где разомлевшая Ольга назвала Реми безумцем. Безумец или нет, он сумел затащить ее в спальню и два
часа спустя уснул рядом с ней, удовлетворенный, но несколько обеспокоенный. Ольга оказалась страстной женщиной с
длинными ногтями, и Реми чувствовал себя так, словно его
отстегали крапивой.
Пару раз ночью Ольга безуспешно пыталась разбудить Реми. Едва только боль от Ольгиных щипков и укусов утихла,
утомленный непривычным для него занятием, Рене заснул
глубоким сном, будто впал в каталепсию. И только на рассвете он наконец приоткрыл глаз. Когда она спросила с придыханием: “Что мы наделали Реми, что мы наделали?”, он с удивлением взглянул сначала на нее, потом обвел полуоткрытым
глазом комнату, и взгляд этот говорил красноречивее всяких
слов. Ольга оставила его в покое и скоро забылась в объятьях
Морфея. Утром Реми поцеловал спящую в лоб и вприпрыжку
побежал на работу. В контору он прибыл с опозданием. В застегнутой не на все пуговицы рубашке Реми выглядел отчасти довольным, отчасти сконфуженным. Месье Константен

[208]

В малом жанре

ИЛ 4/2024

уколол его взглядом, но Реми не придал этому значения.
Только в обед он вспомнил, что Ольга отбывает сегодня в
свою родную Пилу-сюр-мер к мужу и детям. А он не оставил ей
рабочий номер.
Вернувшись домой около девяти вечера, Реми обнаружил
квартиру выдраенной до блеска. На кровати лежали две рубашки, все пуговицы на своих местах. На подушке — конверт
с вложенным в него надушенным листком. “Мой дорогой, —
говорилось в записке, — забудем всё! Или хотя бы попытаемся забыть. Так надо (эта фраза была дважды подчеркнута).
Старый долг выплачен. Одна светлая, как твои волосы, вторая — голубая, как твои глаза, третья — алая, как твои губы.
Прощай, нет, нет... до свидания”. И подпись — “Ольга”. Томимый тяжелым предчувствием, Реми повнимательнее рассмотрел пуговицы. Одна была пришита белой ниткой, другая —
красной, третья — голубенькой. Представив себе мысленно
реакцию Катрин, когда она увидит это безобразие, он принялся неспешно и методично отпарывать пуговицы. Этого
следовало ожидать! Человек в рваной рубашке обречен совершать безнравственные поступки.

Филипп Клодель
[209]
ИЛ 4/2024

Сосед
Перевод Ирины Дмоховской

РИВЕТ!
Меня зовут Вахид, и мне столько же лет, сколько тебе.
Я живу не очень далеко от тебя в большом городе, который называется Багдад. Тебе, может, кажется, что я над тобой издеваюсь, когда говорю, что живу не очень далеко от тебя. Возьми карту мира, найди Багдад и увидишь, что он не
очень далеко. И потом ты сам знаешь, что сейчас благодаря
самолетам, которые летают очень быстро, все стало близко.
Почти что можно сказать, что я твой сосед.
Багдад — город очень древний, он существует тысячи лет.
Его название означает “данный Богом”. Я не знаю, веришь ли
ты в Бога. Я в него не очень верю, потому что, когда я смотрю на свою жизнь и на свой город, то думаю: Бог или навечно
заснул, или он уже такой старый, такой глухой и такой слепой, что даже не понимает, что происходит с людьми, которых он создал.
Потому что, знаешь, там, где я живу, то есть недалеко от
тебя, на другой площадке, — идет война. Ну да, война. Война,
как показывают в кино и по телевизору, только в Багдаде это
не фильм, а настоящая война. Стоит грохот, и кругом дым и

П

© Editions Stock, 2006
© Ирина Дмоховская. Перевод, 2024

[210]

В малом жанре

ИЛ 4/2024

мертвецы. И не такие, которые поиграют в мертвецов и встанут. Нет, настоящие, они все время мертвые и так мертвыми
и останутся.
Каждое утро, когда я иду в школу, вернее, в то, что осталось от школы, потому что крыша и стены все в дырах, мне
нужно быть очень внимательным, так говорит мама. Наверно, твоя мама говорит тебе то же самое, это нормально, мамы
всегда беспокоятся за детей.
Когда ты переходишь улицу, тебе наверняка нужно следить за машинами, которые проезжают мимо. Мне тоже,
только мне еще нужно следить за машинами, которые не едут.
Которые стоят неподвижно, и внутри никого нет, потому что
каждый день какая-нибудь из них вдруг взрывается. Беда в
том, что невозможно отличить машину, которая взорвется,
от той, что просто стоит на парковке.
Если машина взрывается, значит, люди заложили в нее
бомбу — нарочно, чтобы убить других людей. И убивают, так
что при каждом взрыве погибает двадцать или тридцать человек, и тогда кругом льется кровь и раненые — мужчины, женщины, дети — кричат и плачут. Каждый день в моем городе
взрываются две или три машины. Если ты, как я, умеешь умножать, то поймешь, что за месяц получается очень много
мертвых.
По дороге в школу нужно еще обращать внимание на людей с ружьями, потому что они могут в тебя выстрелить, и тогда ты тоже умрешь. Беда в том, что людей с ружьями очень
много — и военные моей страны, и военные из других стран,
которые пришли в мою страну, чтобы с помощью войны установить мир. Да, знаю, такое объяснение кажется странным,
но я тебе просто повторяю то, что они нам говорят. Я и сам
этого не понимаю. И потом есть люди, которые не военные,
но все равно ходят с ружьями. Они говорят — чтобы защищаться, правда, я не знаю, от кого.
Если поблизости военные или другие, ни в коем случае
нельзя бежать бегом, потому что они могут принять тебя за
врага и выстрелить. Так получилось с моим другом Камелем,
он потерял ногу. Он опаздывал в школу и побежал, чтобы учитель его не ругал. А солдаты решили: он убегает, значит, сделал что-то плохое, выстрелили и ранили его в ногу. В левую.
Ее пришлось отрезать.
Камель мой лучший друг, с ним всегда весело, мы друзья
на всю жизнь. Конечно, без ноги плохо, невозможно играть в
футбол, и теперь уж никак не стать чемпионами мира, как мы
хотели. Но что делать, теперь мы с Камелем играем в карты.
Может, когда-нибудь станем чемпионами мира по картам, тут

Филипп Клодель. Сосед

уж нам никто не помешает, никакой солдат, никакая машина!
Даже если потеряем все ноги!
Знаешь, несмотря на все, что происходит, я люблю свой
город. Я здесь родился, и потом с ним связано столько воспо[211]
минаний. До всего этого, когда я был еще маленький, мама ИЛ 4/2024
водила меня вечером гулять вдоль большой реки. Там всегда
собиралось полно народу. Можно было есть всякие сладости,
беседовать со стариками, которые рассказывали интересные
истории, слушать музыку, смотреть на акробатов и на змей,
танцующих под звуки флейты. Река называется Тигр. Да, так
и есть — Тигр. Правда, красивое имя для реки? Самое красивое, какое я знаю. Наш Тигр не рычит, но он бывает иногда
очень страшный, очень бурный, а иногда совсем маленький и
плаксивый, как ребенок, — зависит от времени года. Мама говорит: его заполнили слезы всего нашего народа, и поэтому
он вышел из берегов.
Я кончаю, потому что сестры рядом все время ссорятся и
страшно шумят. Не то чтобы я их не любил, но уж очень устаешь, когда живешь в одной комнате вшестером: мама, сестры, бабушка Хадиджа — у нее голова не в порядке, и она все
время улыбается, — ну и я, конечно. Ночью мы крепко прижимаемся друг к другу. Это приятно — тепло и не так страшно.
Ночью я думаю о папе. Стараюсь представить себе, как он
выглядит. Я его плохо помню, он ушел из дома, когда я был
совсем маленький, в начале другой войны. Мама говорит, что
когда-нибудь он вернется. Но сейчас он спит далеко отсюда, в
песке пустыни, далеко-далеко, и надо, чтобы мы очень много
думали о нем, тогда он проснется и вернется к нам.
Может быть, мама просто рассказывает сказку. Но, знаешь, мой город — это же город сказок, город Тысячи и одной
ночи, город Шехерезады и халифа Гарун-аль-Рашида. Да, да,
мой город. Когда его построили тысячи лет назад, ему дали
очень красивое имя Мадинат ас-Салам — Город мира. Жалко,
что сейчас никто об этом не помнит, правда ведь? А что, если
ты скажешь про это всем, кого ты знаешь, и маленьким, и,
главное, взрослым, скажешь, сосед?
Очень тебя прошу...
Крепко обнимаю.
Думай обо мне, как я думаю о тебе, потому что другие существуют, когда мы думаем о них, и этого не может изменить
никакая война.
Вахид.

Сильвен Тессон
[212]
ИЛ 4/2024

Путевые заметки крысы
Перевод Людмилы Николе

Кто не со Мною, тот против Меня.

Иисус Христос

Ш

В малом жанре

ЕСТЬ часов вечера. Начинается последняя ночь
моей жизни. Мне двадцать лет, и завтра я умру. Меня приговорили к смерти за государственную измену, и на рассвете казнят на электрическом стуле.
С этим решением я смирился.
Я проиграл и должен расплатиться.
Таковы правила, и я подчиняюсь им.
Но журналистам, за их отношение ко мне, я простить не
могу. Они облили меня грязью, не зная обо мне и доли правды. Сегодня утром охранники газет в камеру уже не принесли, но то, что я читал до сих пор, приводит меня в отчаяние.
Сплошное неприятие. Сплошная ненависть. И тупость. Одним словом, ничего, кроме лжи и непонимания, которые распространяют обо мне самые крупные СМИ в стране, от “НьюЙорк таймс” до “Дейли телеграф”.

© Editions Libretto/Libella, Paris, 2021
© Людмила Николе. Перевод, 2024

Сильвен Тессон. Путевые заметки крысы

Я пишу эти строки для того, чтобы восстановить правду,
оставить память о себе.
Прежде всего, утверждение некоего Дональда Крэдла из
“Филадельфия Мирор” о том, что меня всегда привлекали
[213]
восточные философы, есть абсолютная неправда. Родителя- ИЛ 4/2024
ми я воспитывался в духе протестантизма. С исламом же
впервые я столкнулся в Непале. Приезжающие туда из Америки молодые люди обычно возвращались на родину, напичканные буддистскими таинствами, парами гашиша и позитивными энергиями. Я тоже приехал туда за Просветлением. Я
искал свой жизненный путь и пустился в дорогу с Керуаком в
кармане, его рассказом “Американский бродяга под угрозой
исчезновения” об одном нищем, засыпающем по вечерам с
протянутой рукой в ожидании милостыни и сострадания небес. Я добрался до Лумбини, где по преданию родился Будда,
с надеждой, что в глубинке, в дыму ладана, мне приоткроется
тайна этой религии. Войдя в тибетский храм, я широко раскинул руки и воскликнул: “Теперь я ваш!” Два дня прошли в
беседах с монахами. Они рассказывали о дхарме — широкой
дороге судьбы, о возможностях избежать ее, о клеймящей людей карме, о бодхисаттвах, оставляющих дхарму и указывающих путь. Чем подробнее они описывали всю эту ахинею, тем
больше мути и мрака нагромождалось в моей голове. Они
предложили мне покурить гашиш, я уже чувствовал себя как
муха в паутине. Я перестал что-либо понимать в лабиринте их
теологии, и с каждым вопросом только запутывался еще больше. На второй вечер при свете сальных свечей буддизм мне
представился бесконечной темной ночью, в которой бродят
вслепую верующие. Возможно, я не был достаточно тверд, но
согласиться на вечное блуждание в мире мистики я не мог. И
выкрикнул неожиданно: “Выпустите меня, я не хочу больше
оставаться в этом мраке”, — и я покинул буддистов. Я направился на запад и сам себе напоминал нищего героя Керуака.
Добрался до непальских джунглей, это удивительно красивые
места. Я не переставал восхищаться великолепием природы.
И просто блаженствовал.
Я дошел до Дханга, западного района страны. Там встретил
мусульман ваххабитов. Их небольшая община поселилась в Непале несколько веков назад и отлично прижилась в горах на высоте две тысячи метров. Меня очень поразила эта картина: мусульмане, живущие в лесу среди гигантских рододендронов, где
гнездятся субтропические птицы, — я совсем иначе представлял себе ислам. Я остановился у них и прожил там шесть недель.
Помогал горцам отстраивать водяную мельницу, старую унес
поток грязи годом раньше, работал на вывозе леса. Меня посе-

[214]

В малом жанре

ИЛ 4/2024

лили у одного мусульманина, он жил один и являлся правой рукой имама. По вечерам мужчины собирались в мечети, приглашали и меня, при свете газовой лампы все рассаживались вокруг раскинутой на полу скатерти, где стояли чашки с овощами,
с рисом, со сметаной. Имам разрывал широким жестом пшеничные лепешки, раздавал всем и говорил, что жить по исламу — это значит просыпаться по утрам и восхвалять милость божью, подобно птицам, поющим на рассвете каждого дня.
Жизнь проходила в красоте и безмятежности. Без женщин. Без алкоголя. Без суеты. Ничто не оскверняло тело, не
нарушало покоя, который окутывал меня, словно тепло, согревающее продрогшие члены. Я насыщался свежестью рассвета, жарой дня, кристальной водой, тяжелой работой, здоровой пищей, а по вечерам простыми и глубокими речами
имама, живым медом лившимися мне в душу.
Я познал чистоту! Мыть тело прозрачной водой, очищаться в молитвах, отказываться от всего скверного, оберегать
глаза, руки от грязи мирской. Избавляться, освобождаться.
Становиться непорочным. Я выбросил Керуака. Хватит входить в экстаз от представлений, которые разыгрываются на
сценах этого мира. И ворох чужих писаний становится ненужным, когда понимаешь, что единственная праведная Речь
исходит Свыше. В словах имама была сила. Он приоткрыл
мне истину, твердую как камень. Он обнажил мою душу, навел
в ней чистоту. Я слушал его и перерождался. Ислам — это когда отметается все ненужное и остается только простота святости и сила простоты.
Я стал мусульманином, отказался от прежнего имени
Джон Паркер и назвался Сулейманом. Во время суда ко мне
так и обращались...
С того дня, как я принял мусульманскую веру, писания Корана словно запульсировали во мне. Знакомо ли вам ощущение, когда вас будто солнцем обжигает изнутри? Мне раздобыли священные откровения на английском, имам обучал
меня арабскому. Я без устали повторял суры, исполненные и
красоты, и святости. Смысл вроде улавливаешь сразу, но с каждым разом открывается новая глубина. В молитвах я постигал истину, правду. Утром по дороге в лес я встречал иногда
буддистов, они шли неровным шагом исполнять свои сложные ритуалы, поклоняться непонятным богам, парящим в их
туманном воображении, мне хотелось крикнуть им: “Взгляните на меня, как я прям, как чиста моя душа! Следуйте за мной!
Нет иного божества, кроме Аллаха”.
Ислам укрепил мое тело. Имам приучил меня к дисциплине и к ограничениям. Подготовил к джихаду: борьбе с внут-

Сильвен Тессон. Путевые заметки крысы

ренним врагом, который есть у каждого. Благодаря говению,
воздержанию, молитве я уничтожил всех демонов, запрятанных в извилинах моей души. До последнего боролся с мраком
ночным, из которого выходил. Я стал истинным мусульмани[215]
ном. Безропотно покорялся Аллаху. И был послушником Не- ИЛ 4/2024
бес, распростертым у ног Святого Святых.
Мне сложно рассказывать о своей первой встрече с талибами, я думаю, здесь не обошлось без вмешательства Аллаха,
и не хочется все сводить к простой цепочке фактов и следствий. Скажу просто, что однажды после долгого пешего перехода через Кашмир я оказался в районе проживания
пакистанcких общин, на границе с Афганистаном. По правде
говоря, меня тянуло в дорогу, влекло к прежней бродячей
жизни, чтобы глубже проникнуться новыми познаниями. На
этот раз я ничего не искал, просто наслаждался тем, что уже
нашел. Случай свел меня с людьми, которые определили мою
дальнейшую судьбу, из-за которых я оказался здесь и где нахожусь в этот вечер и буду покоиться завтра.
В небольшой мечети я встретил двух верующих кашмирцев.
Они заговорили со мной, вероятно, распознав во мне брата,
готового принять их предложения. Подошли ко мне после молитвы и представились моджахедами, речь зашла о священной
войне против американцев, которая шла в трехстах километрах к востоку, в Афганистане. Мне он запомнился как оазис на
пути в Катманду, эльдорадо белого порошка, конечная станция
для кандидатов на последнюю передозировку.
Они пояснили, что хотят добраться до границы и влиться
в ряды афганцев, и меня стали уговаривать присоединиться к
ним. Их горящие глаза, восторженные жесты пленили меня.
Не утонуть в трясине загнивающего мира — таков был священный долг этих черных рыцарей, натянутых как тетива и
вместо шпаг вооруженных жестокостью. Я был покорен и последовал за ними.
Мы добрались до тренировочного лагеря в пакистанской
зоне, нас определили в один из отрядов, им командовал офицер, воевавший против советских подразделений во времена, когда Афганистан был экспериментом на международной
арене. В пробирках геополитики тогда изобреталось то, что
сейчас называется исламским радикализмом.
Я очутился в Мекке насилия, в центре огромного базара,
где собрались самые разные представители рода человеческого. После утренней молитвы на пыльной площади плечом к
плечу стояли уйгурские бойцы, добровольцы из Кашмира, беглые кавказцы, чеченские наркобароны, филиппинские ополченцы, индонезийские фанатики, алжирские муллы, белудж-

[216]

В малом жанре

ИЛ 4/2024

ские подростки, завербованная на Западе молодежь, сыновья
европейских мигрантов. Все были добровольцами, бойцами
охваченной гневом армии, преемниками джихада. Но другого
джихада. Не того, цель которого — борьба с самим собой, не
того, когда объявляется война самому себе, а поле битвы —
собственная душа. Этот джихад реализовывался в грохоте
боя, и доказательством веры служил труп врага.
Я был далек от этого мира. Я оказался среди боевиков, не
будучи их сторонником, по ошибке. Мне было тяжело в лагере, где словно из фумарол выделялись губительные пары, клубились над котлом ведьмы, держа под гипнозом этих заблудших людей. Нас готовили к жертвенному бою, который я не
принимал в душе. Я стал мусульманином не для того, чтобы
уничтожать посланцев тьмы.
Убежать оттуда было бы легко. В горах есть где скрыться,
и можно жить в пещерах, как живут дикие звери. Но я остался, не из-за джихада. Ради Эсмилы. Мне было приказано переводить добытые у американцев документы и часто приходилось заниматься этим в палатке командира, находившейся в
отдалении от казарм. Как-то утром я работал над инструкцией к ПЗРК, вошла дочь командира, не знавшая о моем присутствии. Мы оба застыли на месте, не спуская друг с друга
глаз, — по закону ислама, это марало ее, а я был приговорен.
Но во мне вдруг пробудилось глубоко запрятанное под спудом религиозных правил и военной дисциплины желание —
любви. Я до сих пор уверен, что эта мимолетная встреча была чудом: дочь командира сторожили с большим рвением,
чем все имеющиеся в лагере боеприпасы. Мы стали видеться,
изобретали для этого разные хитрости, решались на необдуманные поступки.
Но никто никогда не узнал о том, что наши взгляды пересеклись, что мы встречались украдкой, о том, что произошло
между нами в последующие недели. Меня бы и не за такое расстреляли на месте, а ее стерли бы с поверхности земли. Я искренне презираю тех, кто готов вообразить, что причиной
моего увлечения были длящиеся месяцами ограничения и
эмоциональное воздержание. Даже если бы я служил швейцаром в фешенебельном отеле Лас-Вегаса, привыкшим к бесконечному параду великолепия, то выбрал бы ее, и только ее.
У меня нет ни времени, ни желания описывать здесь черты той, которая определила мою судьбу, зачем кидать свиньям слова о ее красоте. Скажу только, что ради нее я оставался
в лагере безумцев, на этом пьяном корабле, который несло к
афганской пороховой бочке, к верной смерти, желаемой всеми, кроме меня.

Сильвен Тессон. Путевые заметки крысы

Я хотел, чтобы мы находились рядом как можно дольше, и
продолжал военную подготовку до тех пор, пока меня не признали боеспособным.
Мы бы не смогли убежать вдвоем, и я смирился с войной.
[217]
Я хотел, чтобы она гордилась мной, и вызвался добро- ИЛ 4/2024
вольцем для участия в нашей первой вылазке по ту сторону
границы.
Я не хотел разочаровать ее и поэтому вместе с отрядом отправился воевать против американцев и “Северного альянса”.
С каждым днем наши шансы таяли, но меня вдохновляла
надежда, что я увижу Эсмилу, и я шел по пятам за командиром, ее отцом, он вывел нас к Джелалабаду, захваченному врагом. Я следовал за тенью старого командира, колеблющейся в
свете походной лампы на стенах катакомб. И был единственной его опорой: я был предан отцу из любви к его дочери.
Другие сбежали на юг или подались к северу, чтобы примкнуть к врагу. Паника изрыгала предателей. Кольцо окружения сужалось, стало ясно, что Эсмилы мне больше не увидеть.
Тогда я остервенел от отчаяния и стрелял, уже не разбирая, в
кого и почему.
В конце октября кольцо сомкнулось, я сдался. Жизнь моя
закончилась, Эсмила стала недосягаемой. На лице моем появилась тень отрешенности, которую фотографы запечатлели
в кадре в день моего ареста, и западные журналисты потом
назвали меня опьяненным, обезумевшим от ненависти фанатиком.
В тюрьме Мазари-Шарифа меня допрашивал агент американской разведки, примерно моего возраста, но он не знал,
что такое любовь. Что он мог понять в моих сердечных ранах. Я не стал рассказывать об Эсмиле, осквернять чувство,
доверяясь чужому уху. Меня записали в террористы, добавив
отягчающее вину обстоятельство — предатель родины. В Америке я считался не просто врагом, хуже того — падшим сыном.
Я вернулся на родину, чтобы выслушать свой смертный
приговор и потом ожидать его исполнения в тюремной камере в Неваде.
Уже год, как я гнию здесь. В ожидании казни все мои мысли занимает Эсмила. Это произойдет завтра. Мы встретимся,
там, на небесах. Будет ли она ждать меня? Освободилась ли
она? Кто первый, и ждет другого? Весь этот год я жил воспоминаниями о ее красивом лице. За исключением утренних
минут, когда я просматривал газеты.
Несколько часов назад мне принесли в камеру газету.
В последний раз.

[218]
ИЛ 4/2024

Вот что я прочитал в “Нью-Йорк таймс”:
“Он сдохнет, как крыса.
Он шевелит мозгами и двигает челюстями, как крыса.
Он грязен и уродлив, как крыса.
Он жил в катакомбах, как крыса.
Ведь Джон Паркер и есть крыса”1.
Прочитав эти строки, я попросил у надзирателей бумагу и
написал то, с чем вы только что ознакомились.
Чтобы уже посмертно спросить у вас, красивые души и резвые перья, знаете ли вы что-нибудь о величии Любви, знаете
ли вы правду, скрытую в сердцах тех, в кого вы плюете?
Я хочу, чтобы вы знали: я, ненавидимая вами крыса, покидаю ваш мир, испытывая неимоверное счастье и полный высокой Любви, которую я познал и от которой хочется умереть.
Подпись: Джон Паркер, номер 738, тюрьма “Хелтон”, Невада.

1. Текст, внушенный заголовком американской ежедневной газеты за
декабрь 2001 г. (Прим. автора.)

Литературное наследие

Теодор де Банвиль
[219]
ИЛ 4/2024

Стихи
Перевод, вступление и комментарии
Владимира Ослона

К двухсотлетию со дня рождения
Ровно сто лет назад русский литературовед К. В. Мочульский начал статью
к юбилею поэта так: “Теодор де Банвиль (родился 14 марта 1823 г.) принадлежит к поэтам, которых знают только по имени. Критики ученого XIX века
похоронили его без особых почестей. Но ‘легкомысленный и незначительный’ поэт только притворяется мертвым; и теперь через сто лет, когда от
идейной критики не осталось ничего — он снова с нами, юный, блестящий,
насмешливый и вдохновенный”. Прошло еще сто лет, литературные баталии

© Владимир Ослон. Перевод, вступление, комментарии, 2024

[220]

Литературное наследие

ИЛ 4/2024

“ученого XIX века” отошли еще дальше в прошлое, и Банвиль вернул себе
принадлежащее ему по праву место среди грандов французской поэзии.
Его издают, о нем пишут статьи и монографии, но в русском контексте, где
степень знакомства читающей публики с творчеством иноязычного поэта
традиционно определяется объемом переводного корпуса, Банвиль, “вполне прозеванный нашими поэтами-переводчиками” (Е. Витковский), остается поэтом одного стихотворения. Речь идет о “Прыжке с трамплина”, “на
музыку” которого написана знаменитая “Баллада о цирке” А. Межирова.
Пробел вокруг русского Банвиля частично восполнила антология “Франция
в сердце” (СПб.: Крига, 2019), представившая шестнадцать стихотворений,
в том числе пять баллад, однако и это капля в море для большого поэта,
выпустившего за пятьдесят лет семнадцать сборников стихов.
Теодор де Банвиль родился в городе Мулен (департамент Алье), исторической столице Бурбонских герцогов. Клод де Банвиль, его отец, чиновник и
бывший морской офицер, был небогат, но женитьба на Зелии Юэ, дочери
крупного землевладельца, обеспечила семье достаток, в котором вырос будущий поэт, уже в девятнадцать лет вошедший в большую литературу. Молодой
Банвиль боготворил романтиков (Гюго, Мюссе, Виньи), затем, вдохновленный
творчеством Теофиля Готье, перешел на позиции “искусства для искусства” и
возглавил, вместе с Леконт де Лилем, движение “Парнас”, но всегда оставался самим собой — своеобразным, ни на кого не похожим и часто непонятым. Центральной темой его поэзии стало противостояние “изгнанника, сохранившего благородную страсть облекать свои идеи в совершенную и
точную форму”, и приземленного окружения, для которого “единственный
предмет культа — это монета в сто су, идеал — забота о собственной шкуре”
и которое ценит “в поэзии сентиментальный романс, а в изобразительном искусстве — раскрашенную литографию”. (Заметим в скобках, что два последних обвинения в устах Банвиля едва ли не важнее всех остальных.) Эта тема
нашла свое метафорическое выражение в стихах о канатоходцах (“Жозефу
Мери” и “Натянутый канат” в нашей подборке), творящих на глазах у “черни
темной” чудеса акробатического искусства “над толпами всегда и всюду”. К
ним примыкает, конечно, и “Прыжок с трамплина”.
В 1871 году Банвиль издал “Маленький трактат о французской поэзии”,
где изложил свои соображения о метрике, просодии, рифме и пр. Красной
нитью через текст книги проходит неприятие новых веяний, ставящих под
сомнение классические правила французской версификации, которые автор
считал незыблемыми. Тон рассуждений, в чем-то преувеличенно категоричный (например, о рифме: “С первого слова я берусь опровергнуть
общепринятые идеи, поскольку я прав и впервые в истории высказываю истину, известную всем поэтам”), звучал вызовом вновь зарождающемуся течению, которое в дальнейшем, получив название “символизм”, захватило все
виды искусства и противником которого Банвиль остался навсегда. Его заявления о прерогативе формы над содержанием и о центральной роли рифмы
были восприняты многими поэтами и критиками настолько буквально, что,
не покушаясь на славу Банвиля как блестящего мастера формы и, в част-

ности, невиданно изощренной рифмы, его объявили не более чем жонглером
слова, лишенным как лирического дара, так и сколько-нибудь глубоких идей.
Как истинный поэт-парнасец, Банвиль отдал немалую часть своего поэтического пространства эллинским богам и полубогам, среди которых его лирический герой чувствует себя более комфортно, чем в обществе “нотариусов в
черном”. Он один из “влюбленных в красоту и истину путников, поклонников
мертвых богов, поборников попранных начинаний, искателей рая под толщей
камней, поросших колючим кустарником”. При этом его боги, не чуждые земных переживаний, страдают от преследования людей не меньше, чем если бы
сами были смертными, и, уходя, оставляют после себя мир, где господствуют
“боль и уродство”. Такая безысходная картина нарисована в стихотворении
“Изгнание богов” (в нашей подборке), дающем зачин изысканно выстроенной книге Банвиля “Изгнанники”, которую сам поэт считал своей главной. Отметим, что “Празднество богов”, последняя вещь этого сборника, симметричная “Изгнанию богов”, несет в себе, казалось бы, более светлую трактовку
сюжета: после всех страданий и унижений боги возвращаются в свои
чертоги, простив людям их козни и злодеяния. Но это случилось только потому, объясняет Афродита, что “новые поэты пожалели нас”, и, добавляет автор,
боги “победили ужасы смерти благодаря усилию поэтов”. Таким образом, оптимизм здесь присутствует лишь на первый взгляд, ибо мы, читатели, знаем,
что думает автор о реальном месте высокого искусства и его носителей в этом
мире. Вот что он говорит об этом устами своего лирического героя в стихотворении “Душа Челио”, расположенном посередине между “Изгнанием богов” и “Празднеством богов” (интересно, что приводимое четверостишие расположено, в свою очередь, точно в географической середине этого
стихотворения, являясь 33-м из 65 составляющих его катренов):

[221]
ИЛ 4/2024

Парадоксальным образом реалии времени густо наполняют многие
произведения Банвиля, который был не только утонченным небожителем,
но и весьма едким критиком нравов эпохи. “Я сделал попытку поженить
поэзию и газету, — писал он в предисловии к одному из своих
сборников. — И почему бы газете, рисующей нам только что имевшую
место жизнь, в ее плоти и трепете, не войти в поэзию описанием события
или эскизом нравов, схваченными по живому следу? Всю мою жизнь я старался соединить эти две неудержимые силы”. Имена людей, названия мест,
отсылки к событиям в текстах Банвиля составляют значительную трудность
для понимания позднейшим читателем, однако прокомментированные
(иногда самим автором), они дают ощущение времени, которого и
добивался автор. Думается, эта особенность наследия Банвиля, а также головокружительная форма и большое количество очень длинных, по 300—
600 строк, стихотворений сыграли свою роль в формировании его

Теодор де Банвиль. Стихи

Ведь веку нашему прекрасное — обуза,
И лишь изгнанники, алкая красоты,
Приносят к алтарю, куда ведет их муза,
Божественный огонь и белые цветы.

[222]
ИЛ 4/2024

восприятия читателями, в число которых входили и потенциальные авторы
несостоявшихся переводов на русский язык.
Нижеследующая подборка не претендует на сколько-нибудь полное
представление творчества Теодора де Банвиля. Наша цель состояла в том,
чтобы в год двухсотлетия этого виртуоза французского стиха напомнить о
нем русскому читателю.

Жозефу Мери 1
Как дыхание легки,
Руки царственной Саки2
Устремлялись ввысь куда-то,
И она свершала взлет
В небо, оттолкнувшись от
Трепетной струны каната.
Грациозный этот взмах
Порождал испуг в умах
Ротозеев-лилипутов:
Вдруг, до звезд вознесена,
Вовсе их затмит она,
Прядями волос опутав!
К ней порою в небеса
Долетали голоса
Толп, что из немой лазури
Виделись ей сквозь туман,
Как далекий океан,
Зыблемый порывом бури.

Литературное наследие

И в безбрежный ли простор
Или вниз короткий взор,
Сделав шаг, она бросала,
Бездна в голубой дали
Или в сумраке земли
Глубь свою ей отверзала.
В беспредельной вышине
С облаками наравне,
Утопая в море света,
Среди солнц она плыла,
Но земля ее звала.
С этим схож удел поэта.

В горних сферах он царит.
Всё бы так, но риск он зрит
Волею судьбы суровой
Рухнуть вниз в толпу зевак,
Раздробив себе костяк,
Как Дедала сын бедовый.

[223]
ИЛ 4/2024

Там на небе, где текут
Реки синевы, и тут
На земле, ему немилой,
С высоты каната он
Видит сквозь покров времен
Камень над своей могилой
И, как сильф, весь в серебре,
Растворившийся в заре,
Тянется к земле никчемной,
Посылая без конца
Из небесного дворца
Поцелуи черни темной.
1855, “Одочки”
1. Жозеф Мери (1797—1866) — журналист бонапартистского направления, поэт, романист, драматург.
2. Мадам Саки (Маргарита-Антуанетта Лаланн, 1786—1866) —
знаменитая воздушная гимнастка.

Натянутый канат

Мне выпал этот дар на миг.
Я смутно помню, как приник
К устам Химеры без оглядки.
Я как нектар вкушал мечту
Из утренних газет: во рту
Поныне привкус горько-сладкий.
Отложим лиры, Эрато!
Мир глух, а если слышит, то

Теодор де Банвиль. Стихи

Я жаждал лавров в оны дни,
Тогда имели вес они.
Ведь новичку отрадно, право,
В печати увидать впервой
Не чей-нибудь сонет, а свой:
Блажен, кого коснулась слава!

[224]
ИЛ 4/2024

Лишь звон монет да треск рулетки;
Толпе нет дела до октав,
Бряцай, хоть на голову встав,
Хоть сидя у медведя в клетке!
Смотреть не щурясь на рассвет
Готов без устали поэт,
И взор его не воспалится,
Но он не шут, чтоб забавлять
Медведей или оживлять
Фиглярством каменные лица.
Глагол, увы, не ворожит
Бездушных монстров; бард бежит
Священных волн, устав без толку
Вещать камням про дух любви
И, глядя на клыки в крови,
Незлобье проповедать волку.
Ужели, вопрошает он,
Нельзя в тени древесных крон
Всей Франции, от океана
До Кельского моста1, найти
Личину, чтоб произнести
Слова без фальши и обмана?
И он, пред вечностью томясь,
Но жребий облегчить стремясь
Богов, исторгнутых из рая,
Меняет стиль и тон свои,
Твою усвоив маску и
Твой смех, ирония святая!

Литературное наследие

В трико и шутовской колпак
Он с умыслом рядится, так
Чтоб в век дремучести безбожной,
Шутя как будто ни о чем,
Аристофановым бичом
Размахивать, пока возможно.
По красным туфлям за версту
Он виден! Но к лицу шуту,
Герою ли его кунштюки;
В прыжке ли, муза! он парит,
Иль на канате он творит
Акробатические трюки;

Трибун ли, клоун ли, пророк,
Он презирает пыль дорог,
Где путь лежит земному люду;
Ему же ввысь уйти дано —
Пусть только по канату, но
Над толпами всегда и всюду.
1856, “Акробатические оды”

[225]
ИЛ 4/2024

1. Кельский мост — железнодорожный мост через Рейн,
построенный в 1840-х гг. и соединивший французский
город Страсбург с германским (баденским) городом Кель.

Моя биография
1

Анри д’Идевилю

Поток, впитавший молний блеск,
Течет в лесную сень, вплетая
В шум листьев свой ритмичный плеск
И лунным светом прирастая.
Он гонит складки легких волн,
Где метеора блик дрейфует,
И, свежести игривой полн,
Немые валуны шлифует.
Вот так и я, Анри, мой друг,
Стихи шлифую, как сапфиры,
Плененный видом женских рук,
Порхающих по струнам лиры.

Когда бродил я, юн и шал,
Тщась независимым казаться,
Я только ветру разрешал
Моих златых кудрей касаться.
В проливе Геллы2 глубина
Сулила мне барыш грядущий,
Но лилия всего одна
Явилась из волны бегущей.

Теодор де Банвиль. Стихи

Любовей вечных я хотел
И стал ценить, отстав от моды,
За грохот, сколь ни оголтел,
Чарующую ярость оды.

[226]
ИЛ 4/2024

Меж тем, пришпорены, из узд
Мои Пегасы выбивались,
И перлы и алмазы с уст
Моих ребяческих срывались.
Простор, бескрайний как мечта,
Мне в мириадах солнц открылся,
Я роз бессчетные цвета
Назвать словами исхитрился.
Вкусив созвучья высших гамм
В смешенье музыки и речи,
Я мантию былым богам
Накинул сызнова на плечи.
Когда вела меня стезя
К безумцам, лезущим из кожи,
Я рифму, недругам грозя,
Вздымал как меч, не зная дрожи.
Судьбе доверившись вполне,
Я жег сердца глаголом чистым:
Быть может, не хватило мне
Огня на поприще тернистом.
Пускай другой, не мне чета,
Пройдет на свет тропой моею!
Дружище, я, как дева та,
Не мог дать больше, чем имею3.
1858, “Акробатические оды”

Литературное наследие

1. Анри д’Идевиль (1830—1887) — дипломат Второй
империи, писатель, автор одной из первых книг (1878) о
художнике Гюставе Курбе.
2. Пролив Геллы — Дарданеллы.
3. Отсылка к французской пословице: “Даже самая красивая в мире девушка может дать только то, что у нее есть”.

Послание другу с требованием оплатить
литературный труд
Письмо, что вам сейчас доставили, мой друг,
Не повод для тревог нисколько;
В нем счет, а то, что в дверь раздался снова стук, —
Так это кредитор, и только.

Звал Геликон меня, я странствовал окрест,
Внимал Пермеса говор бурный,
Взяв денег у менял, чтоб оплатить проезд,
Под вексель ваш литературный.
По правде говоря (и это есть одна
Из очевидных истин мира),
Как ни божественна и ни звучна струна,
Артиста не прокормит лира.

[227]
ИЛ 4/2024

Он вечно мается, как на цепи сурок,
От безнадежности и плена:
Он враз съедает все, что заготовил впрок,
Чтоб есть неделю постепенно.
Коль не хорош собой и за приданым он
Не гонится, ему пристало
Любым путем бежать, о боже! с пира вон
От мук покойного Тантала!
Что ж, я не Адонис, а значит, взор ничей
Такая не влечет приманка.
Я, как наяда, жив, пока журчит ручей;
И весь мой скарб — моя шарманка!
Амуру запросто “my dear child” говорить,
Премудрым слыть, как Кир, и смелым,
Богатством свежих рифм богатство перекрыть
Всех Ротшильдов на свете белом,
А всё ж на гонорар, что, если будет жить,
Бюлоз1 мне за стихи заплатит,
Приязни балерин никак не заслужить —
Его и на табак не хватит.

В соседнем кабачке кредит сошел на нет,
И я, хоть жил не средь апачей,
Теперь лишь осознал, в чем польза от монет,
От их обилия тем паче.
Лишь Леда при деньгах для многих лебедей
Годна в предметы обожанья,

Теодор де Банвиль. Стихи

Да-да, хоть денежным мешком я и гляжу,
Зане мирских забот чуждаюсь,
Мне Кабошар2 собрат, и, прямо вам скажу,
Я очень много в чем нуждаюсь.

Но все они поют пастушек без затей
И порицают грех стяжанья;

[228]
ИЛ 4/2024

Мсье Скриб3 и тот учил, что жалок человек,
Когда деньгам не знает меры;
Но мне не страшно, нет: скорее шлите чек,
Меня тревожат лишь химеры!
1856, “Акробатические оды”
1. Франсуа Бюлоз (1803—1877) — главный редактор (с
1831 г.) “Ревю де дё монд”, общепризнанного центра литературной жизни Франции.
2. Кабошар — персонаж водевиля “Фигляры” Т. дю
Мерсана (1780—1849) и Ш. Вуарена (1798—1869), “друг
и соперник Бильбоке, о котором говорят, но который не
появляется на сцене. Когда объявляют, что он обанкротился, Атала спрашивает: “Сколько ему недостает?” И
Бильбоке отвечает следующей фразой невероятной глубины: “Ему недостает всего!” (комм. Банвиля).
3. Эжен Скриб (1791—1861) — прославленный драматург,
член Французской академии, мишень постоянной иронии и
эпиграмм Банвиля.

Литературное наследие

Реализм
За вами, Грации, пастух следит очами,
Когда вы пляшете под лунными лучами
Среди пьянящих трав, одетые всегда
Так, словно не страшны вам вовсе холода!
А ты, что лепестки колеблешь вздохом нежным,
Мать смеха, схожая с бутоном белоснежным,
Киприда! хоть минул обильный фрюктидор1,
Из лилий с золотом сберегшая убор!
И ты, румян как луч, когда заря зарделась,
Бог Аполлон! кого чтят Тенедос и Делос2,
Кто тучей стрелы слал, не сдерживая гнев,
А ныне принужден писать портреты дев
Да в лавке торговать; ты, коему под силу
Спасти в кольце огней священный город Киллу
И Хризу3 сохранить ахейцам вопреки,
Смотрите, что творят все эти дураки!
Смотрите: вот шуты играют леших хором!
Руками машут, как не снилось дирижерам;
К Андлеру4 заглянув, все пивом набрались
И важно шествуют — глаза воздеты ввысь,
И лица, как сказал Матьё5, краснее рака, —

[229]
ИЛ 4/2024

Теодор де Банвиль. Стихи

Пейзажа на свой вкус везде ища, однако.
В цветочные горшки натычут мётлы в ряд,
“Глядите, это лес!” — друг другу говорят.
Нальют в колдобину воды и ошалело
Кричат: “Вот океан! а вот и каравелла!”
Шарманщик ли пройдет с одетой в шелк и бязь
Злой обезьянкой: “Ба! да это ж русский князь!”
На стыке трех дорог скопившись не без давки,
На лбу прохожего находят бородавки
И с ним почтительный заводят разговор:
“Вам кажется, месье, ваш нос ласкает взор?
Подай вам греческий? Но это заблужденье!
Мы хобот вам пришьем — вот будет загляденье!”
Один на личико Нинетты иль Нинон,
Как маску, наложил безжизненный картон;
Другой пожаловал вас брюхом первоклассным,
Бубня: “Прекрасное — не то, что мнят прекрасным!”
И вот благодаря их творческой возне
Толпа меняется, как будто в страшном сне:
Скелеты, упыри, вампиры, вурдалаки,
Козоголовые сатиры и собаки,
Драконы, ведьмаки на фоне рыл свиных,
Кикиморы; а тот, кто всех сильней из них,
Истошно голосит, как демон среди сброда:
“Виват, Орнан и Ду6! как хороша природа!”
Экстазом проняты от пяток до ресниц,
В притворной слепоте приняв за блеск зарниц
Свет свечки за два су, что им Марго купила,
Берут резец, перо иль кисть, дрожа от пыла,
И, вроде Бильбоке, что мэру Мо парад
Уродов учинил7, они зверей творят,
Каких не видели вовек натуралисты:
Прости их, Господи, они ведь реалисты!
Но книгу автора-кретина не прочту,
Поскольку ландыши в лесу ей предпочту;
И что мне до того, что в щит аргираспида8
Горланы новые колотят; о Киприда9
И ты, Сминтей10, лучист и огненноволос,
Ведь кто-то, помня вас, плетет венки из роз!
Что до меня, то мне лишь ваши лавры милы
И, думаю, Гозлан11 не прав, что, мол, от силы
Полвека держатся поэты наплаву;
Филлида12, Лалага13 — вот те, кого зову
Источником идей о вкусе; чем умильных
Фигляров развлекать стихами, лучше мыльных
Наделать пузырей, зане для буржуа

14

[230]
ИЛ 4/2024

Нет древних греков, сколь ни весок Брюмуа ;
А потому от пут и криков сей оравы
Позвольте мне уйти под сень густой дубравы!
Позвольте мне пожить без пользы, развалясь
Средь шепчущей травы и глядя, как взвилась
Коровка божия пленительной окраски,
И только голосом, в котором много ласки,
При том что этих свор не умолкает вой,
Помочь грибам расти под жухлою листвой!
1857, “Акробатические оды”

Литературное наследие

1. Фрюктидор — 12 й месяц республиканского календаря,
соответствовавший периоду с 18/19 августа до 16/17 сентября.
2. Тенедос, Делос — острова в Эгейском море, известные в
древности храмами в честь Аполлона.
3. Килла, Хриза — города в Малой Азии, упоминаемые
Гомером в “Илиаде”.
4. “Андлер” — погребок в Париже, где собирались сторонники и поклонники художника Гюстава Курбе (1819—1877).
5. Гюстав Матьё (1808—1877) — поэт республиканских
убеждений, известный в свое время песенник и сатирик.
6. Орнан, Ду — город и департамент, где родился и вырос
Гюстав Курбе.
7. Бильбоке, мэр Мо — персонажи водевиля “Фигляры”
(см. выше комм. 2 к “Посланию другу...”). Циркач
Бильбоке выставляет мэра города Мо на посмешище,
устроив парад цирковых уродцев на городской площади.
8. Аргираспид — солдат привилегированных полков
Александра Македонского.
9. Киприда — богиня Афродита.
10. Сминтей — бог Аполлон.
11. Леон Гозлан (1803—1866) — романист, драматург,
юморист и сатирик времен Июльской монархии. Я не раз
упрекал Гозлана в этой книге за его зловещее предсказание современным поэтам. Но допускаю, что я ошибался,
поскольку пятьдесят лет — это совсем неплохо (комм.
Банвиля).
12. Филлида — предмет любовного увлечения Александра
Македонского.
13. Лалага — предмет любовного увлечения поэта
Горация.
14. Пьер Брюмуа (1688—1742) — монах-иезуит, выпустивший в 1730 г. книгу “Театр греков”, содержащую перевод и анализ древнегреческих пьес и переизданную в
1820-х гг.

Изгнание богов
Ночь. Cевер Галлии. Зловещий темный лес
Стоит глухой стеной, в седую хмарь небес

[231]
ИЛ 4/2024

Теодор де Банвиль. Стихи

Уходят кронами стволы дубов могучих,
И черная гроза таится в низких тучах;
Но вот уже восход в неистовстве своем
Вгрызается лучом в кровавый окоем.
Все мрачно и серо. Шум листьев беспрестанный
Пронизывает тьму. Утесы-великаны
Как будто чередой в чернеющую даль
Идут, погружены в глубокую печаль,
Белея тут и там и пропадая снова
Не в силах разорвать плен марева ночного.
Лениво катится медлительный прибой,
Перемежая стон и хохот вперебой,
И в предрассветной мгле галеры Константина1
Под императорским значком плывут картинно.
Вдруг содрогнулась, о испуг! о скорбь! земля,
И море вздыбилось и, яростно бурля,
Водой и ужасом залило лес окрестный,
И вмиг разнесся дух амброзии небесной.
Раздался в воздухе печальный долгий вздох,
Глубь леса озарил таинственный сполох,
И выступили там, смятенны и понуры,
О небо без границ! согбенные фигуры,
От коих льется свет в расплывчатой тени;
Да, это боги — те, что изгнаны, они
Смурны, утомлены, убоги, полунаги,
И лес об их судьбе скорбит. О бедолаги!
Все налицо: и Зевс, и Аполлон (он бос!),
И Афродита, чьи ступни, свежее роз
И звезд белее, в кровь исколоты и сбиты,
За ней Афина, в чьем глубоком взоре слиты
Огонь и доброта, которыми она
Дарила небу синь в иные времена,
Гефест, угрюм и хвор, и Дионис, и Гера —
Низвергла их, богов, заоблачная сфера,
И небожители бредут безмолвно прочь,
Бредут в изгнание, бредут в забвенье, в ночь,
Томясь предчувствием, отчаявшись и каясь,
Ступая напролом, на сучья натыкаясь.
Их члены слабые терзает ломота,
Засохшие уста сковала немота,
И вырывается лишь хрип глухих рыданий
Из болью сдавленных божественных гортаней.
Ведь императоры, затеяв тайный ков,
Лишили славы их и травят, как волков;
Их олимпийские роскошные чертоги
Разорены дотла, и царственные боги,

[232]

Литературное наследие

ИЛ 4/2024

Познав беду и боль, влачатся в темноте
Навстречу старости, недугам, нищете,
Как смертные, чью жизнь несчастье отравляет,
И там, где шли они, кровавый след петляет.
Зевс очень постарел и мерзнет (он одет
В обрывки мантии пурпурной), волос сед,
И борода седа; его супруги следом
За ним едва идут, покорны тяжким бедам.
Вот Гера, и Фемис, и Евринома, вот
Метис, Лето — и все, как лилии болот,
Бледны. Не то в слезах, не то в росе их лица,
По их челу крылом скользит ночная птица.
Ликеянин-герой, кем змей Пифон убит,
Под порванной в клочки хламидою таит
Обломки своего серебряного лука.
А Дионис грустит об Азии, и мука
Сквозит в его глазах; бывало, окружен
Беспечным выводком прекрасногрудых жен,
Он был неутомим, в чужих краях блуждая,
Но днесь лишь призраков за ним плетется стая.
Гермес задумался, мертва в руке его
Златая ветвь, и два крыла висят мертво.
Афина и Арес срывают фиги жадно
С куста, доспехи их изношены изрядно;
Деметра, бледная от боли и утрат,
Сжимает дочь свою, что чуть не отнял ад;
Лишь Артемида, зла, нечесана, горящий
Вперяет взор во мглу, выискивая в чаще
Врагов, которых вмиг, с нещадностью былой,
Готова поразить убийственной стрелой,
И на порывистом ветру, ревущем дико,
Полощется ее лазурная туника.
Вот стайка муз идет, от тягот ослабев,
С их уст срывается безрадостный напев,
Что в них отцовская подавленность рождает,
И буря воем злым их песнь сопровождает.
Тоску о небе льет хор скорбных голосов;
Деревья, скалы, глушь нехоженых лесов,
Зияние пещер средь зарослей — всё дрожи
Исполнено вокруг, и море, море тоже,
Седое море вал взметает вдалеке,
И Посейдон, держа в трясущейся руке
Трезубец сломанный, является из пены
Прибоя. Рядом с ним, беспомощны, смятенны,
Фетида, Понт, Кето, и Форкий, и Нерей
Барахтаются средь обманчивых зыбей

[233]
ИЛ 4/2024

Теодор де Банвиль. Стихи

И ранят бледное чело о камни, мучась
Слепым отчаяньем, и бедственная участь
Отвергнутых богов оплакана навзрыд
Океанидами, чья злобой грудь горит.
Их белоснежные взмывают к небу руки
В изобличительных проклятиях, и звуки
Их слезных диатриб, где боль и гнев слышны,
Слух Афродиты жгут, рожденной из волны!
О боль! внимая им, богиня вся трепещет,
А буря яростно свистит, и ветер хлещет
Ей кожу, белую как снег, и студит грудь
Порывом ледяным, мешающим вздохнуть.
Величественный лик прекрасной Кифереи2
Румянее зари и ярких звезд светлее,
И не затмит ее величия ничто;
Но волосы ее распущены, и то
Их треплет ветер, то их масса золотая
Роскошно падает, ей плечи оплетая.
Лес полон отблесков божественных волос.
Когда их буря рвет, то, мнится, реки слез
Текут безудержно, но склонит лишь царица
Чело — седая прядь средь золота искрится.
Кипридины3 глаза устали плакать. Ей
Прискорбно вспоминать, как боги прежних дней
В изгнанье тоже шли, и, причитанью вторя
Океанид, чей крик смешался с воем моря,
Она такую речь ведет, и горький смех,
Плод неизбывных бед, что пройдены, и тех,
Что впереди, дает оттенок злобы тщетной
Мучительным словам средь дымки предрассветной:
“О жертвы наши! вас, титаны-боги, вас,
Свирепые цари, мы свергли в грозный час!
Вы пали, Хаоса божественные дети,
Чьи взгляд и вздох несли разор всему на свете,
В хлябь времени! о мать моя Диона! и
Япет, Гиперион, все пращуры мои!
И ты, который тьму Эребову оставил
И черные крыла ликующе расправил,
Всепобеждающий, древнейший бог, Эрот!
Смотрите, человек изгнал нас в свой черед
И, с рук не в силах кровь очистить вашу божью,
Мы, побежденные, бредем по бездорожью.
“Что ж! да, мы беглецы! Лазурь и бирюза
Не потекут с небес вовеки нам в глаза.
Ценнее, чем любовь, не знали мы святыни,
Но даже и она нас отторгает ныне.

[234]

Литературное наследие

ИЛ 4/2024

О человек, ты рад богоубийцей стать?
Лес, горы, небеса пусты, и им под стать
Безжизнен океан: твое над ними царство!
Но впредь никто твои не облегчит мытарства!
Не шелестят леса задумчивой листвой,
Умолкли голоса пещер и плеск живой
Ключа, поэт, тебя вспоившего когда-то!
Нем океан, земля безмолвием объята,
И синеве небес ты чужд, и солнца свет
Уже не для тебя, зане в нем бога нет!
“Тебя не видит бог. Ты чужд всему, что дышит,
Трепещет иль блестит. Тебя никто не слышит,
Скиталец, и никто не вымолвит вдогон
Тебе: “Се человек. Я знаю, это он.”
Природа с этих пор — лишь призрак безучастный.
В ней сердце не стучит. Ее глаза бесстрастны
И слепы, и печать легла ей на уста.
Не допоешь ты песнь, что прежде начата.
И сыновья твои, лишенные кумира,
Не будут понимать, что значит слово лира!
“Ах! в оны дни, когда ты пел и воевал,
Тебе шептали мы украдкой! Ты знавал
Блаженство ощутить щекой прикосновенье
Божественных кудрей и слышать на мгновенье
Их шелест неземной. Злосчастья своего
Испей же чашу днесь. Ты гол в глазах того,
Кто видит, как миры и звезды в дали вечной
Рождаются, живут и гибнут скоротечно
И как бледнеет след, с частицей праха схож,
Тех сгустков ночи, что ты солнцами зовешь.
“Все сказано. Родник, поэзией дышавший,
Иссяк. Синклит богов, амброзию вкушавший,
Вот-вот умрет, а ты остался прозябать.
Кипение всего живого, благодать,
С губ не сходящая, поток надежды, света,
Блаженства и любви — ты отрешил все это!
Ты их исторг из грез, ты их отъять хотел
От смутных контуров прекрасных белых тел.
Боль и уродство — твой удел. Расплата грянет.
А мы, кого твоя хула гнетет и ранит,
Бежим и падаем в пучину темноты,
И бездна нас пожрет, и возликуешь ты.
Прощайте, плеск ручьев, густых лесов прохлада,
Долины и холмы! Прощай навек, Эллада!
Но знай же, человек: хотя зиянье тьмы
Поглотит скоро нас, всё так же будем мы,

Стеная горестно в невыразимой муке,
Лить слезы на твои, отцеубийца, руки!”
Так Афродита гнев, присущий божеству,
Явила. Между тем, на жухлую листву
Кроваво-красный луч, тесня ночные тени,
Пробился сквозь заслон из призрачных сплетений
Ветвей. И отводя глаза, ослеплены,
Влачатся боги без пути, едва видны
Средь дымки тающей, рыдают, ропщут, стонут
И, растворяясь в ней, в клубах белесых тонут,
А солнечный костер пылает не для них.
И Афродита, свет всех светочей земных
Затмив огнем волос и грудью белоснежной,
В глухую пелену и полумрак безбрежный
В толпе иных богов из мира, что всегда
Боготворил ее без меры и стыда
И красоте ее пел дифирамбы яро,
Ушла, оставив в нем блеск снега и пожара.
1857, “Изгнанники”

[235]
ИЛ 4/2024

1. Флавий Валерий Аврелий Константин (272—337) —
римский император Константин Великий (306—337), сделавший христианство господствующей религией империи
в ущерб язычеству.
2, 3. Киферея, Киприда — эпиклесы (альтернативные прозвища) Афродиты.

Зов бездны
Ах! что вам, что, огни, дурманящие душу?
Божественная тишь, зов бездны, чур меня!
Так море звездными ночами лижет сушу,
Дрожь нежности во мне со страхами родня.

Печальных этих глаз хозяйка-чаровница —
Магнит, чьим действием во всех сердцах вокруг
Восторга чистого живой порыв родится
И к идеалу страсть, безумнейший недуг.
Они не прячутся за складками вуали,
За бровью вздернутой, за золотом ресниц;

Теодор де Банвиль. Стихи

Глаза, что ждут и, как русалки, завлекают,
И глубь морских пучин, и мрак, что не избыть,
И небосклон, где все мертво, меня толкают
Отринуть радости и о любви забыть.

Они — как воды, где ночные меркнут дали
И расплываются видения зарниц.

[236]
ИЛ 4/2024

Они — два озера, где дух мой утопает;
Но, страшен и влекущ, лазурный их эфир
В безбрежной синеве небес не рассыпает
Ни света, ни огня, как матовый сапфир.
Я знаю, эта даль и эта высь пустая
Отвагу прежнюю развеяли во мне
И я не отыщу, в безумье не впадая,
Твою жемчужину, любовь! в их глубине.
Но блики этих глаз бесстрастных и холодных,
Где лютая тоска пьет неоскудный яд
Всечасной череды томлений безысходных,
Чарующий меня искус в себе таят.
И некуда бежать, спасенья быть не может!
Они внушили мне, жестоки и бледны,
Как безразличие томит и сладко гложет,
Смешав восторг и плач, хоть слезы солоны.
Провал, куда мечтой я загнан безвозвратно,
Недвижным кажется; но глубь его зовет.
Как влажных уст призыв, его мне тяга внятна,
И робкий разум мой утонет в нем вот-вот.
Что ж, я пойду, куда влечет судьба шальная:
Там, за порогом дней, там, за пределом воль,
Тревогу светлую хочу испить до дна я
И счастья смертного пленительную боль.
1858, “Изгнанники”

Литературное наследие

Изъяны лебедя
По зеркалу кристальных волн
Плыл лебедь, благодати полн,
Лучом закатным озаряем,
А вслед летел со всех сторон
Рой черных галок и ворон,
Будя затишье злобным граем.
Они кричали: “Прочь, позор!
Он хочет выглядеть, позер,
Белее белизны небесной!
Ишь незапятнанный какой!

А сам обсыпался мукой,
Как шут на ярмарке воскресной!
“Нелеп, как перл страны Офир1,
По водам, синим как сапфир,
Плывет он, как с могилы взятый
Букет увянувших скорбей!
У пекарей и голубей
Он занял колер грязноватый!
“Сей хлыщ порхает в белом, нет
Чтоб облачиться в черный цвет!
Ведь черный, знамо с давних пор нам,
Дает пикантный колорит.
Он чист, он мил, и он бодрит;
Нотариусы ходят в черном.

[237]
ИЛ 4/2024

“Не то растяпа Жиль2, не то
Простак Пьеро с картин Ватто!
Кухарка, твой украсит суп он!
Эх, кабы клюв острее был,
Я сам бы подлеца убил,
Что в белом, как в снегу, искупан!”
Так каркали они. И вдруг
Пал с неба яростный канюк
И лебедя пронзил жестоко,
Беспомощной добыче рад;
И струи алые багрят
Поверхность светлого потока.

И соловей заплакал, и
У розы слезы потекли
О лебеде. Но взвыло стадо
Ослов, баранов и овец:
“Что за бездарный там певец?
Таких мелодий нам не надо.”
Но песня длилась. И леса
Забытых гимнов голоса

Теодор де Банвиль. Стихи

И, умирая, тот запел,
Но оставался столь же бел —
Белее льдов на пике Эта3;
Он пел про блеск лазурных сфер,
И проникала в тьму пещер
И в глубь ущелий песня эта.

[238]
ИЛ 4/2024

В ней узнавали и дивились.
И лоно небосклон раскрыл,
И стали внятны взмахи крыл
Иных. То ангелы явились.
Сонм этих странников взирал
На то, как лебедь умирал,
Без слез, но полнила их очи
Лазурь, прозрачна и чиста,
И их бесплотные уста
Шептали: “Брат мой, доброй ночи”.
1861, “Изгнанники”
1. Офир — упоминаемая в Библии страна, богатая золотом
и драгоценностями; многочисленные попытки ее отыскать
остались тщетными.
2. Жиль — персонаж наиболее знаменитой картины
Антуана Ватто (1684—1721) “Жиль”, изображающей актера в роли героя комедии дель арте Пьеро, которого во
Франции называют Жиль.
3. Эта — гора в Греции, на вершине которой принял
смерть Геракл.

К музе
Я лиру не сложил. Как прежде, припадаю
К бездонному ключу и душу услаждаю
Ритмичным шепотом божественной струи.
Я, о богиня, был дитя, когда мои
Златые кудри ты впервые осенила.
Я, как апрель в цвету, был молод. Не теснила
Мне сердце ни одна досада в оны дни.
Но двадцать лет прошло — мой череп гол, взгляни.
Мы помним, я и ты, богиня! тех прекрасных,
Тех светлых отроков, что в славословьях страстных
Клялись служить тебе до гробовой доски,
Тебе лишь посвящать в дни счастья и тоски
Всю музыку души, восторги и тревоги,
И навсегда пребыть в возвышенном чертоге,
Где век ты царствуешь, лазурь очей лия.
Они, о муза, все ушли. Остался я.
1865, “Изгнанники”

Статьи, эссе

Сергей Зенкин
“Кола Брюньон”,
миметический роман
В романе “Кола Брюньон” почти ничего не говорится о войне. Она показана лишь в одной
главе, кратко и не совсем всерьез: не эпические побоища, а
мелкая провинциальная междоусобица. Глядя из будущего,
это поражает, потому что на
книге выставлена дата написания — май 1914 года, самый канун небывало кровопролитной империалистической войны, которую во Франции потом долго называли “великой”, пока не поняли, что она
была лишь первой мировой.
Автор книги Ромен Роллан,
сорокавосьмилетний и уже всемирно известный французский
писатель, без пяти минут нобелевский лауреат (он получил
премию в следующем, 1915 году), подобно большинству европейцев не предвидел надвигающуюся катастрофу. Когда же
она разразилась, то заставила
его не только отложить публикацию романа, но и надолго уехать из родной страны, где его
статьи с критикой безрассудного шовинизма и попыткой обосновать позицию “над схваткой”
навлекли на него кампанию поношений. Издавая свой роман
сразу после заключения мира,
он предпослал ему короткое
“послевоенное предисловие”,
© Сергей Зенкин, 2024

где с печальной иронией адресовал это произведение “народам Европы, покрытым славой
и синяками”, “героям и жерт1
вам” (Л. 7) мировой бойни.
Слово “народы” здесь очень

1. Роман имеется в трех русских
переводах: два из них созданы в
советской России М. Елагиной
(Марией Рыжкиной) в 1922 г. и
Михаилом Лозинским в 1934?м, а
третий — в берлинской эмиграции
Владимиром Набоковым (в 1922?м).
В них реализуются разные переводческие программы: так, Набоков, в
отличие от советских переводчиков, стремился всячески избегать
слов с иностранными корнями,
русифицируя даже собственные
имена персонажей, и оттого герой
романа и сам роман называются
у него не “Кола Брюньон”, а “Николка Персик”. Здесь не место
сравнивать достоинства и недостатки этих переводческих работ;
во всяком случае, для цитирования
при критическом анализе текста
наиболее удобным оказался перевод Лозинского, который, как правило, и используется в этой статье.
Ссылки на него, в скобках с инициалом Л и номером страницы,
означают издание: Ромен Роллан.
Собрание сочинений в 14-ти тт. —
Т. 7. — М.: Гослитиздат, 1956. Однако в некоторых местах, особенно
для передачи словесной игры во
французском оригинале, привлекается и перевод Набокова; ссылки
на него, с инициалом Н и номером
страницы, подразумевают издание:
Владимир Набоков (В. Сирин).
Собрание сочинений русского периода в 5-ти тт. — Т. 1. — СПб.: Симпозиум, 2000.

[239]
ИЛ 4/2024

[240]

Статьи, эссе

ИЛ 4/2024

важно — не только потому, что
интересами и волей народа всегда оправдывают военное насилие, за которое он же и расплачивается, но и потому, что Роллан с самого начала, еще до мировой войны, хотел создать народную книгу, обращенную к народу и написанную от его лица.
За это качество ее с тех пор всегда хвалили (в частности, в Советском Союзе, где “народность” являлась одним из принципов официального искусства); и “Кола Брюньон” действительно оказался самым живым,
самым ярким произведением в
большом и неравноценном наследии своего автора.
Но что такое народ? Пофранцузски его иногда называют peuple (так у Роллана), иногда nation; начиная с эпохи романтизма его пытаются определять, отличать от других народов по языку, культуре, чертам
характера, исторической судьбе — и определение всякий раз
получается шатким, ненаучным. Язык и культура часто разделяются разными народами,
черты характера даже в одном
народе у кого-то одни, а у когото другие (не объявлять же некоторые из них “антинародными”), а историческая судьба нередко в том и состоит, что одни
народы сливаются вместе (насильственно или мирно), а другие, наоборот, разделяются
(тоже по-разному). Народ — неустойчивая,
переменчивая
общность, и на практике она
опознается просто по тому, что
люди в ней склонны подражать
друг другу — в культуре, привычках, политическом поведении; такой процесс плохо удается объяснить какой-либо абстрактной “сущностью” той

или иной нации. Об этой связующей роли подражания писал современник Роллана, социолог Габриель Тард: “Что такое общество? <...>...Это подра1
жание” , — то есть народ образуется как группа подражающих друг другу индивидов. А поскольку искусство — само в высшей степени подражательная
деятельность, то оно глубоко
связано с формированием и
жизнью народа, столь же динамично и неоднозначно, как он.
Об этом, собственно, и написан “Кола Брюньон”.
Подражание — по-гречески
“мимесис”. Этим словом веками именовали художественное
“подражание природе”, изображение объекта посредством
другого, искусственного, объекта: художник видит цветок и
рисует его на картине. Такой
изобразительный мимесис часто фигурирует в книге Роллана,
но скорее реализуется в ее форме, чем изображается в сюжете. Предыдущий большой роман Роллана “Жан-Кристоф”
(1904—1912) рассказывал о жизни вымышленного гениального музыканта, а “Кола Брюньона” трудно назвать “романом о
художнике”, о человеке искусства. Правда, его герой-рассказчик, пятидесятилетний резчик
по дереву XVII века из бургундского города Кламси, изредка
применяет к себе слово “artiste”, но в ту эпоху оно во французском языке означало еще не
вдохновенного творца, а лишь
квалифицированного ремесленника. Да, он добросовест-

1. См.: Gabriel Tarde. Les Lois de
l’imitation. — Paris: Kimе, 1993
[1890]. — Р. 96.

1. Именно в этот момент оскорбления его профессиональной
чести, варварского насилия над
его работами на ум герою приходит слово “artiste”: “Мир — бесплодная равнина, где, местами, колосятся нивы, засеянные нами,
художниками” (Л. 134).

дожественные изображения
возникают в романе лишь тогда, когда умаляются в своем
бытии. Или же еще когда они
карнавально переосмысляются,
как в эпизоде, где жители Кламси с помощью такого изображения (созданного кем-то другим,
не самим рассказчиком) издеваются над своим феодальным
сеньором-герцогом. Вместо того чтобы изготовлять его собственную статую и потом везти ее
в торжественной процессии,
словно “второе тело короля”,
они кое-как приспосабливают
для этой цели случайный художественный объект, предвосхищая эстетику “находки”, открытую авангардистами три столетия спустя, как раз при жизни
Роллана: “...Но, говоря по правде, — и это особенно забавно, —
так как у нас не было ни времени, ни возможности сделать
схожее изображение, мы просто достали с чердака ратуши
какую-то старую статую (никто
не знал толком, ни кого она изображает, ни чьей она работы;
единственно, на подножье можно было разобрать полустертое
имя ‘Балтазар’, впоследствии ее
прозвали ‘Балдюк’). Но не все
ли равно? Спасает вера. Разве
портреты святого Элигия, святого Николы или Иисуса более
похожи? Ежели веришь, всюду
увидишь, кого хочешь. Требуется бог? Да мне достаточно, если
угодно, полена, чтобы вместить
в него и его и мою веру. На этот
раз требовался герцог. Его и нашли” (Л. 166—167).
Так обстоит дело в сюжете
романа с классическим мимесисом-изображением: его упоминания сведены к минимуму
(рассеяны кое-где в тексте, без
подробных описаний), он при-

[241]
ИЛ 4/2024

Сергей Зенкин. “Кола Брюньон”, миметический роман

ный, увлеченный своим делом
мастер, создающий превосходные скульптуры людей, животных и священных персонажей.
Однако ни одно из его произведений не играет значительной
роли в развитии интриги (да и
вообще хроника, которую он
ведет, почти обходится без интриги), и ни одно из них не
описывается подробно. Вместо
этого звучат одни лишь патетичные, но общие декларации
о творчестве: “Радость верной
руки, понятливых пальцев, толстых пальцев, из которых выходит хрупкое создание искусства! Радость разума, который повелевает силами земли, который запечатлевает в дереве, в
железе и в камне стройную прихоть своей благородной фантазии!” (Л. 17—18) “...Cоздание
искусства надо любить, как любишь свою милую, страстно, душой и телом...” (Л. 133)
Искусство вытеснено на периферию романного мира. Повествование ни разу не показывает Кола Брюньона в процессе
творческой работы, изготовления какого-то конкретного произведения. Самое большее мы
иногда видим его рядом с его
“детьми”, уже вырезанными из
дерева. Он особенно сильно переживает за них, если они калечатся и гибнут — из-за пожара
или же вандализма их владельца, как в двух следующих один
1
за другим эпизодах ; то есть ху-

[242]

Статьи, эссе

ИЛ 4/2024

нижен на шкале социальных
ценностей (не идеальное искусство, а скромное ремесло) и показан в ситуации более или менее перверсивного употребления (вандализм, пародийная
“реутилизация” старой статуи).
В развитии романной истории
этот мимесис вытесняется другим — мимесисом-коммуникацией, при котором подражание
связывает не два объекта, оригинал и копию, а двух субъектов, один из которых — реальный или воображаемый, человеческий или нет — имитируется другим, сообщая ему свои
формы, жесты, аффекты, мысли и слова. “‘Настоящий’ мимесис — между двумя производящими субъектами, а не между
двумя произведенными веща1
ми”, — писал Жак Деррида .
Предложенное им “антропотеологическое” определение
мимесиса применимо и к животному миметизму, где нет
“субъекта” в точном смысле
слова; в биологии его называют
“мимикрией”, в психологии “заражением”, но по сути это одно
и то же явление, и такой взаимопереход человеческого и
природного мира не раз встречается в романе.
Мимесис-коммуникация, которым сегодня все более интересуются гуманитарные науки,
был впервые теоретически
описан несколькими современниками Ромена Роллана — уже
упомянутым Габриелем Тар1. Jacques Derrida. Еconomimesis //
Sylviane Agacinski, Jacques Derrida,
Sarah Kofman, Ph. LacoueLabarthe, Jean-Luc Nancy, Bernard
Pautrat. Mimesis des articulations. —
Paris: Aubier — Flammarion, 1975. —
P. 68.

дом (“Законы подражания”,
1890), Гюставом Лебоном
(“Психология толп”, 1896) и
Львом Толстым (“Что такое искусство?”, 1897—1898). Эстетический трактат Толстого, где
вводилось понятие художественного “заражения”, перевели на французский язык сразу
же, в 1898 году, и Роллан, восхищавшийся русским писателем (в юности он даже послал
ему несколько почтительных
писем и получил ответ), разумеется, не мог пройти мимо
этой книги; ссылка на нее содержится в его собственной работе “Жизнь Толстого” (1911).
Мы еще увидим, что он, скорее
всего, знал и знаменитую книгу
Лебона. В его собственном романе “Кола Брюньон” мимесискоммуникация сложно сочетается с мимесисом-изображением, их взаимодействие принимает различные формы, богатством которых эта книга привлекает читателя в наши дни.
Мимесис очевиден, бросается в глаза во множестве мест
в устройстве романной речи.
Уже в предисловии 1914 года
“К читателю” автор называет
себя скромным “писцом” (Л. 9),
воспроизводящим воображаемую речь своих предков-бургундцев, которые “диктуют”
ему книгу: “Что делать? Пришлось уступить, я стал писать с
их слов” (Л. 10, в оригинале
еcrire sous la dictеe). Это серьезное заявление: Ромен Роллан,
высокообразованный
писатель-интеллектуал, решился потолстовски “опроститься” и
“писать под диктовку”, подражая речи кламсийского горожанина времен Людовика XIII.
Конечно, это именно подражание: хотя роман представлен

лесное и душевное здоровье говорящего, как в этом самопредставлении из первой главы: “Вопервых, я имею себя, — это лучшее из всего, — у меня есмь я,
Кола Брюньон, старый воробей, бургундских кровей, обширный духом и брюхом, уже
не первой молодости, полвека
стукнуло, но крепкий, зубы здоровые, глаз свежий, как шпинат, и волос сидит плотно, хоть
и седоват” (Л. 12).
Или как в этом шутливом
диалоге гостя со своей давней
знакомой, где оба партнера с
удовольствием подпевают, передразнивают друг друга: “- Тогда этот дом сущий рай! <...> —
Ты прав, гультай” (Н. 239).
Словесно-изобразительное
подражание в разных своих
формах покрывает практически всю протяженность повествования, образует его фон;
на этом фоне выделяются фигуры другого, коммуникативного мимесиса, затрагивающего не столько слова, сколько
поступки персонажей. Впрочем, эти два вида миметических эффектов — слово и дело — часто сочетаются вместе,
потому что у мимесиса поступков бывает и словесная сторона, когда речь рассказчика
прямо имитирует чьи-то поступки, когда в звучании слов
разыгрываются действия.
Так происходит в рассказе о
недолгой войне между соседними городами — Кламси и Везеле.
Как уже говорилось, война эта,
скорее, потешная, масленичная, хотя кое-кого и убивают
всерьез (“известно, на всякой
пирушке бывают разбитые
кружки” — Л 33). Противники
весело переругиваются через
городскую стену (подражая и со-

[243]
ИЛ 4/2024

Сергей Зенкин. “Кола Брюньон”, миметический роман

как хроника, составляемая самим грамотным ремесленником, но ни один человек ни тогда, ни сегодня не стал бы излагать свою историю на письме
столь живым, насыщенным устными оборотами языком; так
можно только говорить, а не
писать, то есть текст романа
воспроизводит устную речь, как
будто она зафиксирована не на
бумаге, а на современном диктофоне. Получается двойное
притворство, двойной мимесис, которым занимаются самоучка-герой и автор-профессионал: один делает вид, что пишет
хронику, а другой — что записывает ее под диктовку. В результате возникает оригинальный
эстетический объект — не точное филологическое воспроизведение народной речи, а условно-подражательный “сказ”, если воспользоваться возникшим
ровно в те же годы термином
русских формалистов. Он развертывается как искусная ученая стилизация, обильно уснащенная редкими словами, идиоматическими выражениями,
словесной игрой, рифмами и
звукоподражаниями.
Последний прием — очевидно миметический, причем объектом подражания служат не человеческие, а природные звуки:
“В зарослях мяукала влюбленная белка. На лугах гуси гагакали. Вовсю расходились дрозды;
и синичка твердила свое: ‘титипуть...’” (Н. 212—213). Рифма —
тоже эффект звукового подражания, где слова перекликаются друг с другом; в речи рассказчика она возникает то и дело, и
тогда эта речь начинает звучать
наподобие раешника, порождаемого миметическим инстинктом и выражающего те-

[244]

Статьи, эссе

ИЛ 4/2024

стязаясь друг с другом), хвастаются своими подвигами в обжорстве, кламсийские мальчишки обстреливают осаждающих
везелейцев из пращей и рогаток... В одном из эпизодов этой
шутейной войны отличилась
дочь Кола Брюньона, спасая
свою собственную дочку, в разгар осады случайно скатившуюся в крепостной ров. Мать кинулась на помощь ребенку, а какой-то вояка из вражьего стана
полез было к ней с непристойными домогательствами — но не
тут-то было: “Мы сверху бросили ей метлу. Она ее схватила и
смело пошла на врага — ах и
трах, бах-бабах (плохо приходилось волоките), и в зад, и в бок,
а он наутек. Гремите, трубы, ликуйте! Победительницу вместе с
ребенком втащили наверх при
общем хохоте...” (Н. 210)
Здесь сочетаются несколько миметических эффектов:
рассказчик изображает энергичные жесты героини, пользуясь (во французском оригинале) ассонансами и рифмами,
симулирует эти жесты междометиями (“ах и трах, бах-бабах”), сопровождает их воображаемой музыкой (“Гремите,
трубы, ликуйте!”) и, что особенно интересно, “общим хохотом”, который в оригинале конкретизирован — он не просто
“общий”, а “хохот из обоих лагерей”. Мимесис-изображение
сопровождает собой мимесискоммуникацию, заразительная
реакция смеха разделяется как
осаждающими, так и осажденными, передается от одних другим. Читателю тоже предлагается переживать происходящее, внутренне воспроизводя и
этот хохот, и сами поступки
смелой женщины.

Сходные приемы работают
и тогда, когда нужно имитировать не действие, а чувство — например, восторг, переживаемый Кола Брюньоном на рассвете в лесу. Он заснул там, печально думая о постигших его в
жизни неудачах, но его настроение меняется благодаря утреннему пению птиц, которое он
изображает звукоподражаниями и рифмами: “Удушающий
мрак — кому погибнуть пришла
пора?.. Но, фарирарира!.. как
только раздвигается полог ночи, чудь бледная улыбка далекой зари начинает оживлять
окоченевшее лицо и побелевшие губы жизни... уай ти, уай ти,
ла, ла-и, ла-ла-ла, ладери, ла
рифла... какими криками, друзья мои, каким любовным восторгом приветствуют они день!
Все, что было выстрадано, все,
что страшило, безмолвный испуг и окоченелый сон, и ночь, и
все, уай ти, все... фрррт... позабыто. О, день, о, новый день!
Научи меня, мой дроздок, твоему дару возрождаться с каждой
новой зарей, полным верой живой!.. Он все свистал. Его здоровая ирония подбодрила и меня.
Сидя на земле, я тоже принялся
свистать. Кукушка... ‘зегзица белая, зегзица черная, зегзица
птица вздорная’... играла в
прятки где-то в лесу. “Кукушка,
замолчи, черт изжарит тебя в
печи!” Прежде чем встать, я перекувырнулся. Пробегавший заяц последовал моему примеру;
он смеялся; губа у него расселась от частого смеха” (Л. 94).
Особенно
показательны
этот кувырок и “смех” зайца —
зверек сам в свой черед заразился эмоцией человека. Экстаз перед лицом природы — распространенный мотив в романтиче-

1. В данном случае образ улитки и
ее раковины еще и отсылает к
литературной традиции, мимесис
принимает культурную форму
цитации. С помощью этого образа
Виктор Гюго описывал своего
Квазимодо в “Соборе Парижской
Богоматери”: “...он принял форму
собора, подобно тому как улитки
принимают форму своей раковины. Это было его жилище, его
логово, его оболочка <...>. Квазимодо был так же неотделим от
собора, как черепаха от своего
щитка. Шершавые стены собора
были его панцирем” (кн. IV, гл. 3,
перевод Н. А. Коган).

рическое; собственно, и сама
метафора как таковая, подобно
рифме, представляет собой акт
семантического уподобления,
то есть изобразительного мимесиса. Метафорическим подражанием определяются отношения Кола Брюньона с реками и
ручьями — он следует их течению, воспроизводя своим движением их излучины: “...Я очутился за городом и направился
вдоль чаровницы Йонны...”
(Л. 71) “И этот ручей, что скользит, мурлыкая, под травой,
словно котенок, который, играя, гоняет клубок по ковру!..
Идем за ним следом” (Л. 74).
Но той же метафорой описываются и отношения человека с культурой — например,
процесс чтения уподоблен забрасыванию удочки вдоль реки
(так в оригинале): “Затем я начал снисходительно перелистывать книгу, рассеянно закидывая в нее скучающий взгляд,
словно удочку в реку” (Л. 182).
Читая Плутарха, Кола
Брюньон вступает в другой,
уже не метафорический процесс самоуподобления и мысленного подражания — он отождествляет себя с персонажами древнего историка, вновь
переживает их приключения и
даже иногда словно невольно
повторяет, цитирует их слова,
например знаменитое veni,
vidi, vici Цезаря: “Я вступаю в
Экбатану, я пью с Фаидой, я
сплю с Роксаной, я уношу на
спине, в котомке, увязанную
Клеопатру; вместе с Антиохом,
багровеющим и пламенеющим
страстью к Стратонике, я томлюсь по своей мачехе (забавное дело!), опустошаю Галлию,
прихожу, вижу, побеждаю...”
(Л. 183)

[245]
ИЛ 4/2024

Сергей Зенкин. “Кола Брюньон”, миметический роман

ской и постромантической литературе (у того же Толстого —
знаменитые переживания Андрея Болконского и Пьера Безухова), но здесь он получает двусторонний характер: не только
человек подражает природным
звукам, но и животные подражают человеку, изображение сопровождается коммуникацией,
происходящей вне всякого сознания, в темном мире животного мимесиса. Сходный процесс
природно-телесного подражания подразумевается в метафоре Кола Брюньона, созерцающего природный пейзаж: “Так я
любуюсь раковиной, при которой я улитка” (Л. 21). Раковина
образуется самим моллюском,
“подражая” формам его тела, и
та же метафора потом еще раз
повторится в тексте романа:
“Всякий понемногу вбирал свое
тело в ракушку. Кроме тех, у кого тела больше не было, да меня,
у которого не было больше ра1
кушки” (Л. 168) .
Итак, при “подражании
природе” у Роллана происходит
не просто подражание, а слияние с нею, иногда реальное (например, при имитации ее звуков), а иногда условно-метафо-

[246]

Статьи, эссе

ИЛ 4/2024

Этот читательский мимесис,
который предлагается разделить с вымышленным героем
Роллана и его реальному читателю, доходит до грандиозной
карнавальной пляски, увлекающей вслед за Кола Брюньоном и
плутарховских персонажей, и
самого Плутарха: “Что это за
карнавал такой? Я словно становлюсь по очереди каждой из
этих масок. Я забираюсь в их кожу; облекаюсь в их тело, в их
страсти; и пляшу. При этом я и
балетмейстер, и дирижирую музыкой, я старик Плутарх; это я,
и не иначе, это я написал (ведь
этакая мне счастливая мысль
пришла!) все эти побасенки...”
(Л. 183—184)
Герой романа вообще охотно, не только при чтении, уподобляет себя легендарным персонажам. В неприятный момент, когда родственники уносят его домой со сломанной ногой, он не без иронии описывает себя как подобие мертвого
Христа и даже притворяется покойником в глазах окружающих. Вновь сходятся вместе разные виды мимесиса — словесная
метафора, предполагаемое живописное изображение (“картина, сошедшая с холста”) и телесная симуляция: “...Мы напоминали картину, сошедшую с холста: положение во гроб Иисуса
Христа. Мои Марии всласть
кричали, махали руками и топотали. Мертвый бы проснулся. Ято не был мертв; но притворялся таковым <...>. И, благолепный, недвижимый, с торчащим
к небу тычком бороды, я злобствовал в душе, хотя вид имел прекроткий...” (Л. 178)
Позднее, оставшись из-за
этой травмы неподвижным калекой, он сравнивает себя с дру-

гим несчастным библейским
персонажем: “...когда не можешь шевельнуться, надо же,
чтобы себя чем-нибудь занять,
чуточку разыгрывать Иова, изрыгающего хулу на своем гноище” (Л. 180). Здесь это, конечно,
просто метафора, мимолетное
уподобление; но та же ветхозаветная фигура возникала в тексте уже и раньше, в одном из самых драматических моментов
повествования, когда на Кламси
обрушилась чума. Кола Брюньон, сам подхвативший заразу,
всерьез готовится к смерти: “Уж
лучше я на гноище подохну”
(Л. 109), — говорит он, прежде
чем запереться в сарайчике, общаясь лишь через окошко с двумя друзьями, которые хоть и сочувствуют ему, но все же держатся подальше, подобно персонажам Книги Иова.
В главах о чуме раскрывается еще одна важная сторона мимесиса: его подражательные
рефлексы — это энергетические
импульсы, и они не просто передаются от одного субъекта другому, но их можно даже силой
“привить” другому человеку или
вещи. Такова сцена, где Кола и
его жена с помощью магического обряда пытаются (успешно)
изгнать болезнь из маленькой
внучки. Для этого они находят
старое дерево и заставляют его
имитировать, а тем самым и перенимать, забирать себе лихорадку девочки:
Дрожи вся, дрожи сплошь,
Перейми мою дрожь,
Прошу тебя об этом
Перед целым светом
И пресвятою троицей.
А если не устроится,
О чем тебя молю,
Берегись, срублю! (Л. 125)

приехавшими из столицы, дабы узнать, каковы настроения
в провинции, а заодно поучить ее невежественных жителей кое-каким правилам эс1
тетики . В этой сцене действуют два подражательных процесса, распределенные по ее
участникам: изобразительный
мимесис (шутовство) позволяет герою придуриваться и водить за нос чванных гостей, в
то время как мимесис коммуникативный через смех передается зрителям сцены — жителям бургундской провинции, включая даже местную
знать, которая дорожит своей
региональной
независимостью и с удовольствием смотрит, как ехидный ремесленник вышучивает надменных
парижан.
Миметические переживания, о которых шла речь до
сих пор, — более или менее
счастливые, эйфорические.
Однако есть и иные, когда
подражание демонстрирует
свои опасные потенции.
Вот сравнительно невинный — ретроспективный, все
уже осталось далеко в прошлом — момент юношеской
любви героя к соседской де1. “Прекрасно только бесполезное”, — поучают они (Л. 104), сами
невольно пародируя будущую теорию “искусства для искусства” и
почти дословно цитируя предисловие Теофиля Готье к роману
“Мадемуазель де Мопен” (1835):
“Прекрасно лишь то, что не может
служить ни для чего; все полезное
безобразно”. Получается проспективный, предвосхищающий мимесис — комическое подражание
тому, что еще когда-то будет сказано (но, конечно, уже известно
Ромену Роллану и его читателям в
ХХ в.).

[247]
ИЛ 4/2024

Сергей Зенкин. “Кола Брюньон”, миметический роман

Воображаемый магический
мимесис сулит тайное сообщничество с силами природы —
в данном случае с ее злыми, губительными силами. Заразившись смертельным недугом, герой романа лечится необычным средством — стремится
сам заразить болезнь своим миметическим рефлексом, смехом. Он пересмеивается с чумой, как раньше пересмеивался с пробегающим зайцем: “Я
переставал смеяться, только
чтобы поорать, а орать — чтобы посмеяться. И вот я ору и
хохочу... Чума посмеивалась
тоже” (Л. 111).
Если смех позволяет справиться даже с чумой, то тем более действен он в общественных отношениях. “Можно смеяться от здоровья” (Л. 57), —
говорит Кола Брюньон, раздляя свое веселье со всеми,
кроме хмурых людей, силящихся остановить, зафиксировать
миметическую стихию. Чувство комизма и пародии заставляет его передразнивать свадьбу богатых горожан, прерывая
церемонию буржуазного бракосочетания озорной охотничьей метафорой: “Я поборол смех; но, разумеется, не
удержался от того, чтобы не
просвистеть (тихонечко) напев. Но вот наступило роковое
мгновение, когда на вопрос любопытного кюре невеста отвечает ‘да’; надутые щеки лихо затрубили поимку; тут я не выдержал и крикнул: ‘Улюлю!’”
(Л. 62)
С помощью мимесиса человек утверждает свою независимость от властей и иерархий;
и вот герой романа у всех на
глазах притворяется дурачком
перед важными господами,

[248]

Статьи, эссе

ИЛ 4/2024

вушке по прозвищу Ласочка.
Симпатизируя друг другу, эта
пара из гордости обменивается не подарками и ласковыми
словами, а насмешками и колкостями. В их ребяческой игре взаимного накручивания
даже общий, миметический
смех звучит злым и разобщающим: “И ладили же мы с ней!
Мы только и делали, что жучили друг друга. Язычок у нас у
обоих был подвешен неплохо.
Она осыпала меня поношениями, а я на пригоршню отвечал охапкой. Глазок и зубок
у нас были проворные. Иной
раз мы сами над собой хохотали до хрипоты” (Л. 77).
Еще агрессивнее другое
миметическое соперничество — между Кола Брюньоном и
его бывшим другом, которые
оба влюблены в эту самую Ласочку. Сначала они распаляются обменом “яростных взглядов”, а потом начинают всерьез драться, обмениваясь уже
тумаками. В этой сцене легко
распознать описанный спустя
полвека соотечественником
Роллана Рене Жираром грозный механизм “миметическо1
го желания” , когда соперники передают друг другу само
желание общего предмета, и
это взаимное подражание ведет их к неизбывной вражде:
“И с тех пор, взгромоздясь на
забор, сопя и пыхтя, мы вдвоем сторожили Ласочку. Не
разжимая зубов, мы уже обменивались яростными взглядами” (Л. 80).

1. См.: Рене Жирар. Ложь романтизма и правда романа. — М.:
Новое литературное обозрение,
2019 [1961].

Такой враждебный мимесис все же более или менее безобиден, развиваясь в личных
или интимных отношениях.
Катастрофические размеры он
приобретает в тех главах романа, где рассказывается об эпидемии чумы. Болезнетворная
инфекция так же заразительна,
как охватывающее город безначалие, распад законного порядка, вызванный общим ужасом:
“Я узнал, что в Кламси царят чума и страх, и больше страх, чем
чума...” (Л. 140). Такое состояние “аномии” описал старший
современник Роллана, знаменитый социолог Эмиль Дюркгейм, а позднее только что упомянутый Рене Жирар показал,
как чумной мор — например, в
софокловском “Эдипе-царе” —
может служить метафорой социального кризиса, разжижающего рационально-устойчивые
связи между людьми и заменяющего их лихорадочным взаим1
ным подражанием .
В “Кола Брюньоне” знатные буржуа разъезжаются из
зачумленного города, а оставшиеся жители предаются миметическим страстям, толкающим их к грабежам и разрушениям. Это выглядит иллюстрацией идей Гюстава Лебона, писавшего, что “психология
толп” характеризуется “отключением головного мозга и преобладанием мозга костного”,
“покорностью чужому внушению” и повышенной “заразительностью” эмоций: “В жизни
толпы идеи, чувства, пережи-

1. Нам, недавно пережившим пандемию ковида и массовое поветрие “антиваксерства”, эта мысль
должна быть особенно понятна.

1. Gustave Le Bon. Psychologie des
foules. — Paris: F. Alcan, 1895. — P.
194, 113.

в следующей главе, где Кола
Брюньону приходится встать
во главе кучки сограждан, чтобы подавить разгоревшийся в
городе стихийный “мятеж”.
Его участники, собравшись
хаотической толпой, подражают друг другу в грабежах и попойках (“Когда они видят, как
другие пьют, они глядеть не
любят...” — Л. 145), переживают это коллективное безумие
наподобие карнавала (“Совсем как в праздник” — Л. 171),
а оправдывают такое поведение опять-таки подражанием — правда, не друг другу, а
жадной и хищной знати: “Дураки мы будем, если не станем
брать с них пример!” (Л. 154), —
говорит один из мятежников,
сплавщик леса. Однако другой
сплавщик, присоединившийся
к отряду Кола Брюньона, возражает товарищу; он осуждает
слепое подражание, противопоставляет ему рациональный
принцип чести и выставляет
его... в пример для подражания:
“Если знатные ведут себя как
свиньи, черт возьми, их зарежут, но в свинстве ихнем подражать им не будут. Пример
подаем мы. В ляжке у сплавщика больше чести, чем в дворянском сердце” (Л. 154).
Этот короткий спор, развернувшийся в самый разгар борьбы, выражает главную проблему романа. Чтобы силой восстановить в городе порядок, приходится противопоставлять
один мимесис другому — так лесной или полевой пожар останавливают встречным палом.
Возглавив отряд гражданской
милиции, Кола Брюньон должен дисциплинировать своих
соратников и применяет для
этого обычные приемы любого

[249]
ИЛ 4/2024

Сергей Зенкин. “Кола Брюньон”, миметический роман

вания и верования обладают
заразительной силой, столь же
интенсивной, как заразитель1
ность микробов” .
То же самое еще задолго до
эпидемии сознавал и герой романа, словно предвосхищая Лебона (которого, вероятно, читал его автор): “Это правда, стоит очутиться в толпе, как сразу
лишаешься разумения <...>. Но
когда люди соберутся толпой,
тогда богу не по себе. Что может
один против всех? Тут человек
предоставлен земле, матери
своей, которая вселяет в него
свой кровожадный дух...” (Л. 33)
Потерявшие разум люди,
бессмысленно подражающие
друг другу, устраивают что-то
вроде праздничного торжества, сжигая пустой дом Кола
Брюньона; они считают этот
дом зачумленным, хотя хозяина там давно нет, и их общая
эмоция столь сильна, что, по
словам соседа-свидетеля, он
сам мог бы присоединиться к
хороводу поджигателей: “Когда принимаешься разрушать,
делается что-то непонятное;
пьянеешь, удержу нет, нельзя
остановиться... Когда они подожгли, они пустились плясать вокруг. Это было сумасшествие какое-то... ‘На Бевронском мосту люди пляшут,
люди пляшут...’ Если бы ты их
видел... ‘Посмотри, как пляшут’... Если бы ты их видел,
ты, может быть, и сам пустился бы с ними в пляс” (Л. 130).
Злокачественный социальный мимесис обретает отчетливо политическое измерение

[250]

Статьи, эссе

ИЛ 4/2024

вожака и атамана: заставляет их
поступать и даже говорить, подражая друг другу (“Кто молчит,
тот предатель” — Л. 146), освобождает их от личной ответственности (“Хорошо, я беру ее
на себя” — Л. 146). Получается,
что ополчившиеся против громил добрые горожане Кламси
повинуются примерно тем же
миметическим инстинктам, что
их противники (в немалой части их старые соседи), а их спасительное насилие само является заразительным. Сместив со
своего поста цехового старшину, который спасовал перед погромом и фактически потворствует ему, они готовы растерзать
его за предательство и в этот
миг, по словам их предводителя, походят на разъяренную
свору: “Это было похоже, как
если бы собакам швырнули
кость. Они ринулись на добычу,
рыча <...>. Я отозвал собак”
1
(Л. 149) .
Однако в диалоге двух
сплавщиков о “подражании
свинству” — и вообще в эпизоде
мятежа и его подавления — есть
и другая, собственно мораль1. Совершая предосудительные и
незаконные поступки, люди часто
руководствуются подражанием
(“А я что, хуже других?”), и даже
сам Кола Брюньон в более спокойное время, по окончании
политического кризиса в городе,
не стесняется похищать древесину из коммунального леса (чтобы
отстроить свой сожженный дом).
Правда, в этом вороватом мимесисе он соблюдает умеренность,
поступает как все и старается справедливо делиться с согражданами:
“Леса принадлежат городу, и для
того, чтобы ими пользовались.
Ими и пользуются, не подымая
шума, само собой. И пользуются в
меру, потому что помнят: ‘Надо
оставить и другим’” (Л. 177).

ная сторона. Когда конкурируют два разных подражания, то
возникает вопрос о том, с кого
брать пример, — и тогда люди
перестают быть нерасчлененной толпой, им приходится
различать друг друга, выбирая
примеры и решения, они
волей-неволей делаются самостоятельными личностями.
Предельной остроты эта драма
достигает во время решающей
схватки у разграбленного винного склада, где сходятся не
просто две группы противников — погромщики и силы порядка, — а два принципа поведения, неравно распределенные между ними: принцип личной ответственности и принцип подражания, отменяющий
личную обособленность. Толпа, ворвавшаяся в винный погреб, описана рассказчиком как
неразличимая масса, “людское
1
месиво” (Л. 156) , движимое
животным миметизмом: “Туча
громил кишела в доме, как клопы в соломе” (Л. 154), “они сбились в кучу, как стая мух”
(Л. 155), “Осы — в гнезде; пусть
там и остаются!..” (Л. 156). Однако в критический момент
борьбы, когда его противники
заперты в подожженном ими
же погребе и обречены на неминуемую гибель, Кола Брюньон совершает героический поступок — наперекор адской не-

1. Та же метафора повторится
ниже, обозначая уже “хорошую”
толпу жителей Кламси, послушно
принимающую участие в официальном празднестве, хотя и не
упускающую случая посмеяться
над господами: “А дальше валил
остальной народ, целым куском,
плотным, упругим месивом, как
густой поток” (Л. 165).

1. Зачинщиками этих дискуссий
были шотландский семитолог
Уильям Робертсон Смит (“Религия
семитов”, 1889) и французский
социолог Эмиль Дюркгейм (“Элементарные формы религиозной
жизни”, 1912).

ва расценивали подражание и
психическое заражение как
двигатель прогресса и основу
художественной эмоции, то
Гюстав Лебон предостерегал
против того же самого психического заражения, способного воодушевлять агрессивные,
подверженные манипуляциям
толпы. В скором времени
этим эффектом воспользовались тоталитарные режимы
ХХ века, опасность которых
Ромен Роллан лишь отчасти
сумел осознать (осуждая фашизм, но оправдывая советский коммунизм).
В более широком историко-культурном контексте существенно, что Роллан отнес
действие своего исторического романа к предклассическому моменту в истории французской культуры — началу
XVII века, когда изощренные
метафоры барокко и мистические соответствия, до которых доискивались мыслители
Возрождения, вот-вот должны
были уступить место риторике классицизма, которая заключила интеллектуальное
цветение прежней эпохи в
рамки регламентированного,
рационально укрощенного мимесиса. Герой романа словно
предчувствует это наступление рационализма и, сам признавая власть “его светлости —
моего разума” (Л. 127), вместе
с тем опасается догматической ограниченности, свойственной любым чисто умственным системам. Печальным
примером служат ему собственные сыновья, выросшие узколобыми поборниками двух
соперничающих религий — католицизма и протестантизма.
Абстрактной рациональной

[251]
ИЛ 4/2024

Сергей Зенкин. “Кола Брюньон”, миметический роман

различимости этой толпы он
выделяет в ней одного человека, своего приятеля детства, и в
последний момент вытаскивает его из огня, вырвав из массы
обреченных грешников: “Я раздвигаю рогатины, перескакиваю через ограду, шагаю по бешеным головам (они кусались!)
и сквозь это дымящееся людское месиво добираюсь до моего Гамби и хватаю его за шиворот...” (Л. 156)
Этот Гамби, спасенный от
жертвенного всесожжения и
ни разу более не упоминаемый
в тексте романа, на миг воплощает собой гуманистический
принцип личностной определенности, которую следует защищать от миметической неразличимости.
Итак, в романе Ромена
Роллана мимесис, и особенно
мимесис коммуникативный,
оказывается то на стороне добра, то на стороне зла, иногда
даже принимая самую катастрофическую форму буйной
толпы, отбрасывающей разум
и ответственность. Как объяснить эту его амбивалентность?
В ближайшем контексте
интеллектуальной истории
она отсылает к дискуссиям об
амбивалентности сакрально1
го и о социальных функциях
мимесиса, которым в значительной степени формируется
чувство сакрального. Если Габриель Тард в социологии и
Лев Толстой в теории искусст-

[252]

Статьи, эссе

ИЛ 4/2024

мысли он пытается противопоставлять живую мудрость
своего народа — даже не всей
французской “нации”, а более
конкретного “народа” родной
Бургундии. Ее практическим
носителем является мимесис в
его творческих и насильственных формах: в нем и опасность, и спасение.
Наконец, во внутреннем
устройстве романа амбивалентность мимесиса связана с
его повествовательной структурой, отражающей противоречивость понятия “народ”
как культурного и политического единства. Подражание в
книге разворачивается на двух
уровнях — в сказовой речи и в
событийной истории; первая
зависит от голоса рассказчика, а вторая в целом независима от него. Положительные и
отрицательные эффекты подражания распределяются по
этим двум уровням, определяются тем, участвует ли в них
герой-рассказчик. Для Кола
Брюньона благотворный мимесис — это его мимесис, при
котором он подражает другим
людям или же природе и сам
заставляет своих читателей
мысленно подражать силе его
колоритного языка. Отрываясь от этого языка, мимесис
деградирует до опасного социального заражения, способного довести до худших эксцессов. В этом смысле народность, к которой стремился
Роллан в своей книге, сама
оказывается двойственной:
красочный народный язык
служит культурной сублимацией, ненадежным оправданием
стихии подражательного поведения, которая тоже присуща народу.

Никто не может присвоить себе язык, зато язык требует подражания и тем создает общность между людьми. В
миметическом единстве слова и действия Роллан пытается найти ответ на толстовский вопрос о возможности
единения человека с миром, и
все же находит его скорее в
творчестве, чем в реальной
жизни. В конце своей хроники, которую он вел на протяжении года, Кола Брюньон
дос ти га ет та ко го еди не ния
по сред ст вом ду хов но го “за ражения”, чувствуя, как окружаю щие про дол жа ют его
речь, а он сам питается их
речью и мыслью: “Я нашел способ быть богатым, ничего не
имея, чужим добром” (Л. 202).
Позднее, в знаменитом письме Зигмунду Фрейду от 5 декабря 1927 года, Ромен Роллан назовет такое чувство все1
слияния “океаническим” . А в
“Кола Брюньоне” он попытался выразить сходную идею мета фо рой “коро лев ской власти”. В начале повествования
ею характеризуется мимесисизображение — пластическое
искусство, дающее герою-художнику “химерическую” иллюзию всевластия (“Я чувствую себя монархом химерического царства” — Л. 18), в последней же главе он обретает
царскую полноту бытия благо да ря ми месису-коммуника-

1. См.: Un beau visage ` tous sens.
Choix de lettres de Romain Rolland
(1866—1944). — Albin Michel,
1967. — Р. 264—266. Фрейд, с разрешения Роллана, процитировал
его письмо в своей посвященной
ему работе “Неудобства культуры”
(1929).

во все лен ское со об ще ние
душ, в мировое взаимное подражание (реальное или все-таки тоже иллюзорное?). В нем
соединяются слова и поступки, и из него можно создать
1
книгу .

1. Первоначальная, существенно
отличная версия этой статьи была
напечатана на французском языке:
Serge Zenkine. “Colas Breugnon”, un
roman mimеtique // Centenaire de
Colas Breugnon. Romain Rolland
romancier. Presses universitaires de
Dijon, 2021. — P. 139—148.

[253]
ИЛ 4/2024

Сергей Зенкин. “Кола Брюньон”, миметический роман

ции — в триумфальном обмене
чувствами с другими людьми,
родными и друзьями. “Король
пьет” (Л. 188) — таков пиршественный заголовок этой заключительной главы, где совместная трапеза выливается

[254]
ИЛ 4/2024

Шанталь Тома
Красота морщин
Из сборника Кафе “Жить”. Хроники мимоходом
Перевод Людмилы Николе

Статьи, эссе

Во имя равенства свершается
новая феминистская революция. За равные возможности
перемещаться без боязни и
тревоги, днем или ночью, в
своем городе, на его периферии, в своем селе, по тропке
морского берега или в горах, и
везде на просторах Земли. За
равенство в оплате труда. И за
право занимать любые должности, а не только те, на которые обычно берут женщин:
где мужское превосходство не
подвергается сомнению, либо
где прямо или косвенно требуется задействовать козырь
обаяния. Победа на этих полях битвы, в публичном пространстве и в сфере занятости — уже огромный шаг вперед. Но необходимо преодолеть и другие неравенства,
скрытые, трудно распознаваемые, которые пока обходят
молчанием: я имею в виду частную сферу, отношения в паре или в кругу семьи, где соскальзывание от прочности к
изолированию, от защиты к
угнетению очень распространено. И подход здесь требуется деликатный, тем более что
зачастую отношения имеют
давность и подразумевают вы© Еditions du Seuil, 2020
© Людмила Николе. Перевод,
2024

нужденное соучастие жертвы.
Я думаю и о другой стороне вопроса, о которой пока не говорят, что, возможно, обусловлено ее укорененностью в незапамятном прошлом (и экономическим потенциалом индустрии красоты): о равенстве
перед временем. О свободе
без стеснения афишировать
свой возраст, отрицая то, что
преподносится как природная
очевидность: в плане красоты
стареющий мужчина ничего
не теряет и даже приобретает
особую привлекательность
(например, знаменитый шарм
седеющих висков), в то время
как показатель красоты стареющей женщины резко опускается к нулю, и ее достаточно
бесцеремонно исключают из
сферы соблазнения. Иными
словами: откуда подобное неравенство между мужчинами и
женщинами в отношении морщин?
Как-то вечером в Берлине я
зашла в бар “Беккетс Копф”. Я
размышляла над выбором коктейлей. Рядом на стене висела
фотография известного ирландского писателя. Смотря в
карту напитков, я одновременно бросала восхищенные взгляды на лицо Беккета с его светлыми проницательными глазами и узором глубоких морщин.
Удивительная красота. Ради не-

го стоит заглянуть сюда еще разок. То же самое можно сказать
и о лице Хамфри Богарта или
Трентиньяна в последнем
фильме Михаэля Ханеке “Счастливый конец”, да и о многих
других актерах и артистах. Среди женщин мне вспоминаются
красивые лица пожилых и обремененных возрастом Натали
Саррот, писательницы, дожившей до 99 лет, американской художницы Джоржии О’Кифф, а
еще Шарлотты Рэмплинг. Для
меня они — исключения, так
много в наши дни женщин, жаждущих разгладить морщинки
любой ценой и любыми способами (даже теми, которые подталкивают их ко все более частым эстетическим операциям,
порой жестоко уродующим), и
все ради того, чтобы предъявлять миру вечно гладкое лицо,
застывший идеал совершенства, маску со сдержанной улыбкой. Откуда это яростное стирание, моделирование? Почему бы не позволить себе свободно показывать свой возраст?
Объясняет все банальное,
давнее и самое распространенное предубеждение мизогинии,
согласно которому, старея, женщина дурнеет. “После тридцати, — писал Бенжамен Констан, — свобода женщине нужна

разве только для того, чтобы
предложить то, что уже никого
не притягивает”. C тех пор женщины добились многого. Тридцать — давно не предел, и даже
шестьдесят. Победа очевидна,
но все еще присутствует отождествление с образом, заданным извне, мужским взглядом,
давней культурной традицией.
Образ этот воедино связан с молодостью. И когда она уходит,
остается лишь одно — бороться
с клеймом преклонных лет, отодвигать конечный срок. Вместо
того чтобы стремиться к самоутверждению и жить настоящим, полноценно, принимая
тот внешний вид, который заново нарисовали годы, иначе
смоделировав тело и лицо, отразив нашу личность, рассказав
нашу историю. “Умное лицо,
как зеркало, отражает наш ментальный возраст”, верно заметил Николя Бувье, описывая
молодого иранского поэта, который в двадцать пять выглядел
то на шестнадцать, то на сорок.
Внимательное изучение этого
зеркала дает возможность каждой женщине отбросить стереотипы и найти со временем
свое собственное, постоянно
меняющееся — и особенное —
определение красоты.
2018 г.

[255]
ИЛ 4/2024

Истина вверх ногами
[256]

“Великие беды молчаливы ”

ИЛ 4/2024

Афоризмы
Составление и перевод Надежды Бунтман

Я часто слышал, что трусость — мать жестокости. На деле
я заметил, что язвительность и ожесточенная отвага, злобная
и бесчеловечная, обычно сопровождается чисто женской
мягкотелостью.
Мишель Монтень (1533—1592)

Дружба — сделка, торговать надо честно. А если это
торговля, тот, кто больше вкладывает, больше и получает.
Сент Эвремон (1610—1703)

Как бы мы ни оправдывали нашу скорбь, чаще всего ее
причина — корысть и тщеславие.
Франсуа де Ларошфуко (1613—1680)

Здравомыслящих людей можно найти лишь среди тех, кто
с нами согласен.
Франсуа де Ларошфуко

Если бы люди знали, что о них говорят, в мире не
осталось бы и двух друзей.
Блез Паскаль (1623—1662)

Правдивыми я считаю только те истории, свидетели
которых готовы друг друга удушить.
Блез Паскаль

Дети высокомерны, презрительны, вспыльчивы,
корыстны, легкомысленны, застенчивы, невоздержанны,
лживы, скрытны, они то смеются, то рыдают. Они не желают
страдать от зла, но любят его причинять: они почти как
взрослые.
Жан де Лабрюйер (1645—1696)

© Надежда Бунтман. Составление, перевод, 2024

Придворный сродни вьющимся растениям, цепляющимся
за все, что попадется.
Монтескье (1689—1755)

Лучше случайно спасти виновного, чем приговорить
невинного.

[257]
ИЛ 4/2024

Вольтер (1694—1778)

Боже, упаси меня от друзей, а уж с врагами я как-нибудь
разберусь.
Вольтер

Когда любишь, становишься законченным эгоистом,
поскольку все жертвы, что ты приносишь объекту своей
любви, выгодны тебе самому.
Джакомо Казанова (1725—1798)

Если от слуги требуется столько добродетелей, много ли
найдется хозяев, достойных считаться слугами?
Бомарше (1732—1799)

Развращенность следует по пятам прогресса и просвещения. Человек не может просвещаться, не развращаясь.
Ретиф де ла Бретон (1734—1806)
Экономисты — хирурги с острым скальпелем и зазубренным ножом; они прекрасно оперируют мертвое тело и
уродуют живое.
Шамфор (1741—1794)

Автор, наделенный вкусом, чувствует себя среди пресыщенной публики, как молодая женщина в кругу старых
развратников.
Клевета подобна надоедливой осе, от которой нужно
отмахиваться, только если вы уверены, что убьете ее одним
ударом.
Шамфор

Из двадцати друзей девятнадцать говорят о вас гадости, а
двадцатый, говорящий о вас приятные вещи, делает это
плохо.
Антуан Ривароль (1753—1801)

“Великие беды молчаливы”

Шамфор

Оригинальный писатель не тот, кто никому не подражает,
а тот, кому никто не способен подражать.
Франсуа Рене де Шатобриан (1768—1848)

[258]
ИЛ 4/2024

В политике глупость — не помеха.
Наполеон Бонапарт (1769—1821)

Великие беды молчаливы.
Альфонс де Ламартин (1790—1869)

Когда все горбаты, красивая фигура становится чудовищной.
Оноре де Бальзак (1799—1850)

Женщины всегда уверяют мужчин, из которых они
сделали баранов, в том, что они львы с железным характером.
Оноре де Бальзак

Отвага турок объясняется тем, что тот, у кого несколько
жен, более расположен рисковать жизнью, чем тот, у кого
жена всего одна.
Оноре де Бальзак

Мужчине льстят, говоря, что он человеколюбив, женщине — что она бесчеловечна.
Виктор Гюго (1802—1885)

Бог ловит души удочкой, а Сатана — неводом.
Александр Дюма (1802—1870)

Дружба двух женщин рано или поздно становится заговором против третьей.
Альфонс Карр (1808—1890)

Любовь — охота, причем дичь гонится за охотником.

Истина вверх ногами

Альфонс Карр

Счастье слагается из неприятностей, которых удалось избежать.
Альфонс Карр

Прекрасное приданое лучше, чем красивая жена: ваши
друзья никогда на него не позарятся.
Эжен Лабиш (1815—1888)

Тот, кто пьет только воду, что-то скрывает от окружающих.
Шарль Бодлер (1821—1867)

Самая хитрая уловка дьявола — убедить нас в том, что он
не существует.

[259]
ИЛ 4/2024

Шарль Бодлер

Наверное, больше всего глупостей приходится выслушивать картине в музее.
Эдмон (1822—1896) и Жюль (1830—1870) де Гонкур

Почему умных детей так много, а большинство
взрослых — такие глупые? Может, дело в образовании?
Дюма-сын (1824—1895)

Половина того, что мы пишем, вредно, половина — бесполезно.
Анри Бек (1837—1899)

Современные нравы назовут варварскими, как только они
уйдут в прошлое.
Анатоль Франс (1844—1924)

Бог поступил мудро, поставив рождение до смерти, иначе
что бы мы знали о жизни?
Альфонс Алле (1854—1905)

Если мой друг крив на один глаз, я смотрю на него в профиль.
Жозеф Жубер (1854—1924)

Во всем сомневаться или всему верить — и в том и в другом
случае не задумываешься.
Наделять животных человеческими свойствами значит их
унижать.
Реми де Гурмон (1858—1915)

Мужчине сначала нравится любить, а уж потом сама
женщина. Женщине сначала нравится мужчина, а уж потом
любовь.
Реми де Гурмон

“Великие беды молчаливы”

Анри Пуанкаре (1854—1912)

Обожаю детей, особенно когда они плачут, ведь тогда их
уводят.
Альфред Капю (1858—1922)

[260]
ИЛ 4/2024

Христос простил блудницу. Ха! Он ведь не жил с ней.
Жорж Куртелин (1858—1929)

Некоторые мужья годятся только в рогоносцы, да и то
жене приходится им помогать.
Жорж Фейдо (1862—1921)

В области идей как на званых ужинах: если хочешь, чтобы
тебя заметили, лучше всего прийти последним.
Фернан Вандерем (1864—1939)

Алкоголь — медленная смерть. Ну и ладно, никто не
торопится.
Жюль Ренар (1864—1910)

Если хочешь быть уверенным, что выполняешь свой долг,
делай то, что тебе неприятно.
Жюль Ренар

Любовь убивает ум. Мозг и сердце сродни песочным
часам: когда одно наполняется, другое пустеет.
Жюль Ренар

Если не в деньгах счастье, верните деньги.
Жюль Ренар

Свинья — восхитительное животное. Ей не хватает лишь
умения делать из самой себя колбасу.
Жюль Ренар

Странно... у слова “рогоносец” нет женского рода.
Жюль Ренар

У Бога неплохо получилась природа, но человек не удался.
Истина вверх ногами

Жюль Ренар

Сегодня мне исполняется семьдесят пять лет. Моему отцу
было бы сто. Людовику XIV триста. Как бежит время!
Тристан Бернар (1866—1947)

Когда у вас не хватает денег, чтобы заплатить за счастье,
не надо подходить к нему слишком близко и его разглядывать.
Тристан Бернар

Любить мужа значит платить поставщику, любовника —
все равно что подавать бедным.

[261]
ИЛ 4/2024

Поль-Жан Туле (1867—1920)

Горячка спасает нас от блох, несчастье — от друзей.
Поль-Жан Туле

Гораздо сложнее воспользоваться удачей, чем промахом.
Если феи пришли украсить вашу колыбельку, будьте начеку.
Ален (1868—1951)

Из того, что из простоты случайно получается искусство,
вовсе не следует, что искусство должно стремиться к
простоте.
Эдмон Ростан (1868—1918)

Количество глупостей, сказанных умным человеком в
течение одного дня, невообразимо. Моих было бы наверняка
столько же, если бы я не молчал чаще.
Андре Жид (1869—1951)

Когда экономист отвечает вам на вопрос, вы перестаете
понимать, о чем у него спросили.
Андре Жид

Не надо приводить так много английских, итальянских,
испанских цитат: ты похож на слугу в гостинице, наклеивающего этикетки на чемоданы.
Леон-Поль Фарг (1876—1947)

Люди с боевыми крестами напоминают кладбище.
Истинная красота — не та, какой любуешься, а та, при
виде которой закрываешь глаза.
Этьен Рей (1879—1965)

Искусство — ложь, помогающая нам понять правду.
Пабло Пикассо (1881—1973)

“Великие беды молчаливы”

Франсис Пикабиа (1879—1953)

Все наши мысли о деньгах. Кто их имеет, думает о своих,
а у кого их нет — о чужих.
Саша Гитри (1885—1957)

[262]
ИЛ 4/2024

Художник — настоящий богач, он ездит в автомобиле.
Публика следует за ним на конке. Стоит ли удивляться ее
извечному отставанию?
Жан Кокто (1889—1963)

Будущее — рай, подобный небесному, откуда никто никогда не возвращался.
Пьер Реверди (1889—1960)

Биолог приходит и уходит, а лягушка остается.
Жан Ростан (1894—1977)

Рассказы о подвигах подобны сальным шуткам: они нравятся военным.
Луи-Фердинан Селин (1894—1961)

Тот, кто заговаривает первым после любовных утех,
обязательно говорит глупость.
Анри де Монтерлан (1895—1972)

Когда кто-то говорит: “Я лучше умру, чем скажу!”, дайте
ему спокойно умереть.
Жак Превер (1900—1977)

Бог — небытие, которому лучше всего удалось заставить о
себе заговорить.
Реймон Кено (1903—1976)

Искусство любви? Умение сочетать темперамент вампира
с застенчивостью мимозы.
Эмиль Чоран (1911—1995)

Иногда хочется стать каннибалом. Не столько из удовольствия сожрать кого-нибудь, сколько из удовольствия его
выплюнуть.
Эмиль Чоран

В жизни приходится выбирать: либо зарабатывать деньги, либо их тратить. На оба занятия времени не хватит.
Жильдас Бурде (р. 1947)

Письма из-за рубежа

Юлия Клейман
Невозможное — возможное
Заметки об Авиньонском фестивале

Авиньонский фестиваль появился в послевоенной Франции по велению Жана Вилара — режиссера, актера и подвижника, который верил в
возможности искусства объединять людей и дарить им радость. В своих идеях он не был
одинок, но в организаторских
способностях ему не было равных. Память о тех первых годах Авиньона хранит расположенный сразу за папским
дворцом парк, где прямо среди кустов и деревьев инсталлируются огромные черно-белые фотографии: Жан Вилар
смотрит в бесконечность из
брезентовой палатки, Жерар
Филипп, положив голову на
колени жены, отдыхает между
репетициями, актеры курят,
болтают, озорно подпрыгивают или оседлывают детские
велосипеды — балуются, одним словом. Атмосферу фестиваля-курорта
Авиньон —
благо театральный смотр неизменно проводится в испепеляющую жару — сохранил. Более того, кажется, что многие
его зрители если и не ровесни-

© Юлия Клейман, 2024

ки Вилара, то все еще хорошо
помнят фильмы “Фанфантюльпан” и “Красное и черное”, где главные роли сыграл
все тот же красавец Жерар
Филипп.
Это залепленный афишами и заставленный столиками
уличных кафе маленький средневековый городок, каких
полно во Франции и Италии,
не самый ухоженный. Он же —
город со множеством церквей,
бывшая столица пап с немыслимо, невероятно огромным
папским дворцом, чей музейный потенциал пока как будто
бы не очень реализован. Вилар все придумал гениально:
именно в таком месте — историческом и обветшалом, со
следами былой роскоши —
должен был появиться международный театральный фестиваль. На время фестиваля театр буквально затапливает город, а городу и не жалко. Здесь
нет ограждений и полицейских, афиши и граффити спокойно обживают четырехсотлетние стены с потрескавшейся желтой штукатуркой. Несмотря на непреходящую активность, в Авиньоне очень
спокойно и безопасно. Город

[263]
ИЛ 4/2024

[264]

Письма из-за рубежа

ИЛ 4/2024

принадлежит всем: на закате
на площади перед папским
дворцом (именно площадка во
дворце считается самым престижным пространством фестиваля) местные мальчишки
гоняют в футбол. А что такого? Утром здесь музыкант играл на гитаре, а днем танцевали ребята с синдромом дауна.
Танцевали в образованных канатами кружках, танцевали
свободно и вдохновенно, и завершили свои движения под
зрительские овации.
В дни фестиваля театральная активность в Авиньоне не
знает границ — здесь показывают свои трюки акробаты и
исполняются песни на всех
языках мира. А еще расхаживают по улицам и пристают к
прохожим люди с корзинами
на головах и с головами ослов,
в костюмах комедиантов дель
арте и в флюоресцентных
комбинезонах с крылышками:
они раздают рекламные листовки своего спектакля. Для
офф-программы Авиньона это
необходимость, ибо, кажется,
количество артистов превосходит количество зрителей.
Даже если это и не так, то зашкаливающая конкуренция заставляет бороться за внимание каждого.
Фестивальный Авиньон
похож на иммерсивный спектакль, где зритель сам выбирает свой маршрут, а значит, и
сюжет. Мой складывался из заранее купленных на основную
программу билетов и стихийного вдохновения при чтении

каталога офф-программы, по
толщине и дизайну очень напоминавшего петербургские
“Желтые страницы” наших девяностых. Я искала, во-первых,
то, где понятно без слов или гипотетически возможен перевод с французского (мои английский и итальянский помогали, но не всегда), во-вторых,
спектакли для детей (в силу
своего кураторского интереса), в-третьих, отдавалась на
волю случаю. За четыре дня посмотрела шестнадцать спектаклей — разного качества, прямо
скажем. Статистика “оффАвиньона” такова: с 7 по 29 июля, 141 площадка, 125 иностранных коллективов, 1491
название в афише. Основная
программа включала “всего
лишь” сорок названий и проходила примерно в те же числа.
Качество ее отбора традиционно определяется фигурой директора – сейчас это режиссер португальского происхождения Тьяго Родригес.
Во-первых, он собрал в одном
коктейле таких звезд театральной и танцевальной режиссуры, как Сюзанна Кеннеди, Анна
Тереза де Кеерсмакер, Мило
Рау, Тим Этчеллс, Матильд
Монье, Трайал Харрелл и он
сам. Во-вторых, — тех, кто представляет французский театральный мейнстрим и, в-третьих, – звезд восходящих.
В основной программе роль
enfant terrible, очевидно, предназначалась Ребекке Шайон,
которая ожидаемо расколола
зал — только там я увидела тех,

такль, построенный на этих антиномиях, начинался. Впрочем, начинался он еще до действия, на этапе рассадки зрителей: по другую сторону сцены
были диванчики, на которые
предлагалось пересесть темнокожим зрительницам. Подчеркивая их привилегированное
положение, им также предлагали кофе. В середине спектакля
возникал другой элемент партиципации — у некоторых зрителей (и у меня в том числе) забирали сумки и уносили их на
сцену, делая выход из зала невозможным, давая ощутить клаустрофобию — базовое чувство
мигрантов или женщин в ситуации домашнего насилия. Еще
была игра со зрителями — чтото вроде “крокодила” на политические темы. В самом же финале темнокожим зрительницам, ощущающим свое угнетенное положение, предлагалось
примкнуть к “мировому древу” — сидевшим вокруг Шайон
исполнительницам. К этому моменту в ее волосы были вплетены веревки, и, поднятые вверх,
они буквально превращались в
красивую крону.
Интенция выступающих от
своего имени и со своей биографией исполнительниц состояла в том, чтобы выйти из
зоны вольного или невольного угнетения, где чернокожим
женщинам определена роль
либо обслуживающего персонала, либо сексуального объекта (что, по факту, часто одно и то же), причем непременно соответствующего опреде-

[265]
ИЛ 4/2024

Юлия Клейман. Невозможное — возможное

кто уходит во время действия,
и тех, кто, напротив, инициирует стихийные дискуссии по
окончании.
В спектаклях, для которых
Шайон сама выступает в качестве автора, режиссера, актрисы,
всегда есть политический протест против дискриминации —
расовой, классовой, гендерной — и есть образы потребления. Консьюмеристское сознание, против которого восстает
Шайон, противопоставляется
физическому акту пожирания:
ее театр недаром называется “В
утробе”. Самоутверждение через саморасширение, через утверждение плоти — это раблезианский ответ Шайон вызовам
зомби-капитализма. В ее спектаклях много обнаженных тел и
откровенных разговоров, а одним из средств нередко становится игра продуктами питания: исполнительницы обмазываются или обливаются разными субстанциями — мукой, молоком, кофе.
Так было и на показанном в
Авиньоне спектакле “Черная
карта по имени ‘Желание’”, который начинался с того, что
корпулентная чернокожая женщина (эту роль исполнила сама
режиссер) в белой прозодежде
мучительно долго мыла пол. Белый. Потом снимала одежду и
продолжала. Ее тело было покрыто белой краской, а глазные яблоки угрожающе закрыты белыми линзами. Белыми.
Другая исполнительница смывала с Шайон краску, возвращая ей ее “blackness”, и спек-

[266]

Письма из-за рубежа

ИЛ 4/2024

ленным параметрам. Женщины-вакханки больше не хотят
быть удобными и скромными,
они вновь и вновь бросают в
лицо публике вопрос, не требующий ответа: “А если ты решила вести себя как черная
женщина?”. Как указывает
Джудит Батлер в “Заметках к
перформативной теории собрания”, политическое действие осуществляется при условии появления тела (важны
оба слова): “Каждый из нас
имеет право заявлять этот гендер и эту сексуальность. Именно возможность заявлять их
1
имеет значение” .
Это яростный и в хорошем
смысле “отвязный” спектакль,
но его хаос — мнимый, это скорее сложносочиненная хореография, напряженный ритм
которой не ослабевает ни на
секунду. Кажется поразительным, что три с половиной часа
без антракта пролетают на высокой ноте и так быстро. В
спектакле участвует восемь исполнительниц: возможно, это
ироничная аллюзия на сверхпопулярную пьесу “Восемь
женщин”, написанную Робером Тома в 1958Mм и уже в двадцать первом веке экранизированную Франсуа Озоном. В
России же эта пьеса, где женщины, кудахча, водят хороводы вокруг якобы умершего
мужчины (они столь невыноси-

1. Д. Батлер. Заметки к перформативной теории собрания. — М.: Ад
Маргинем Пресс, 2018. — С. 56.

мы, что в финале он убивает себя по-настоящему), является сегодня, пожалуй, самой репертуарной из всей французской
драматургии вообще. Написанная в том же году Жаном Жене
пьеса “Негры”, напротив, не
имеет в России сценической
истории. Там “негры” в черных масках поверх черных лиц
разыгрывают ритуальное убийство перед королевой в печальной маске Белой. “Неж: А вот у
меня, у них всех, у нас, Негритянок — у нас только и есть, что
1
наш гнев и наша ярость” . Кажется, что между пьесой Жана
Жене — от перечислений сортов кофе до физиологических
подробностей — и спектаклем
Шайон есть содержательный
диалог. То, о чем Сартр писал
применительно к “Неграм”, в
полной мере можно отнести к
воздействию и нового спектакля Шайон: “Исходя из этого, с
публикой следует обращаться
посредством экстатических
чар, которые вызывают некоторые обряды. ‘Негры’, пьеса
Жана Жене, представляет собой попросту ‘черную мессу’. И
действие, оказываемое ею на
белого зрителя, — это, конеч2
но, безотчетная тревога” .
С другой стороны, в “Черной карте по имени ‘Жела-

1. Ж. Жене. Негры // Ж. Жене.
Строгий надзор. — М.: ГИТИС,
2000. — С. 201.
2. П. Сартр. Миф и реальность
театра // Как всегда — об авангарде: Антология французского
театрального авангарда. — М.:
Союзтеатр, ГИТИС, 1992. — С. 96.

Тем не менее, в отличие от
“Восьми женщин”, ждать такой театр в России сегодня не
приходится, для нас, тех, кто
работы перечисленных выше
возмутителей спокойствия видел на российских фестивалях, он сегодня как “прекрасное далёко” для Коли Герасимова. Пожалуй, как и спектакль “Черные огни” Матильд
Монье, виртуозно соединившей документальные свидетельства и танец контемпорари. До своего соло каждая из
восьми (совпадение?) танцовщиц — очень разных по возрасту, типажу, цвету кожи —
произносит одно из свидетельств женской уязвимости,
тоже очень разных. Сбивающий с толку комплимент прическе от мужчины во время
официальных дебатов, выдвинутое мужчиной-работодателем требование носить каблуки, мужские свистки в спину
на улице, наконец, аргумент
на суде против жертвы: “она
некрасивая, поэтому это не
было изнасилованием”. И —
движения: острые, сложносочиненные, с неочевидными
диагоналями, с прихотливыми, почти акробатическими
изгибами тела, выпяченными
ногами — так может расчеловечить пресловутый male
gaze. Но есть еще движения
всей группой вместе — наполненные легкостью и энергией
сопротивления.
Впрочем, и совсем иной по
своей природе танцевальный
спектакль американского хо-

[267]
ИЛ 4/2024

Юлия Клейман. Невозможное — возможное

ние’” есть и присущее теории
Антонена Арто — взятое на
вооружение вначале американским театральным авангардом, а потом и искусством перформанса по всему миру — соприсутствие исполнительниц
и зрителей в единой лиминальной зоне взаимной опасности.
В этом смысле показателен
пример с “взятием в заложники” сумок у зрителей: один из
них ударил актрису Фанти по
руке, и та немедленно покинула спектакль в знак протеста.
Что бы сказал на это теоретик
партиципаторного театра Ричард Шехнер, ратовавший за
равную уязвимость и равную
ответственность зрителей и
исполнителей в моменты перформативного взаимодействия, даже агрессивного? Насколько важна в действительности для Шайон идея равенства (даже если в реальности
оно недостижимо)?
В любом случае любопытно, как на новом витке борьбы
за равноправие театр обращается к уже будто бы испытанным средствам шокового воздействия на зрителей. Такой —
избыточный в своих материальных средствах — театр не
кажется ультрасовременным
(что не умаляет его значения):
после спектаклей Кшиштофа
Варликовского, Яна Фабра,
Корнеля Мундруцо, Пиппо
Дельбоно он представляется
скорее частью постмодернистской традиции, о смерти которой сегодня не твердит только
ленивый.

[268]

Письма из-за рубежа

ИЛ 4/2024

реографа Трайала Харрелла
“Ромео”, что игрался в том самом папском дворце (именно
здесь когда-то были явлены публике “Сид” Жана Вилара и “Инферно” Ромео Кастелуччи), нам
тоже едва ли бы показали. (Вообще в рамках нынешнего законодательства так и хочется воскликнуть словами героя одной
из пьес Эдварда Олби: “Видите,
как трудно — очень мало что годится!”.) Здесь тоже принципиальна телесная разность танцовщиков, выступающих то соло, то в почти хороводном вакхическом танце, но не исступленном, а, напротив, гедонистически расслабленном. В музыкальном коллаже — все те же
модернисты Эрик Сати, Клод
Дебюсси, Габриэль Форе и современный минималист Стив
Райх, в рисунке танца угадывается иронический оммаж свободному танцу Айседоры Дункан (и, возможно, угловатой
геометрии “Послеполуденного
отдыха фавна” Вацлава Нежинского), а силуэты современных
дизайнерских нарядов отсылают к чарующим изгибам костюмов кисти Льва Бакста. О костюмах нужно сказать особо: на
почти пустой, украшенной
лишь кружевным порталом сцене танцовщики вновь и вновь
появляются в ярких причудливых нарядах — эксцентричных
вариациях античных хитонов
(но не только), меняя их неисчислимое число раз, как на
фэшн-показе. Сам Трайал Харрелл кажется корифеем этого
хора — он тоже на сцене, в чер-

ном хитоне, его движения чувственны и экстатичны. Подобно Тадеушу Кантору — режиссеру, что в своем позднем творчестве присутствовал в своих постановках, буквально дирижируя артистами, — Харрелл и
управляет действием, и вбирает
в себя его энергетический заряд,
все больше уходя вглубь собственных переживаний прекрасного. “Ромео” — эстетская ода
радости жизни и парад красоты, доставивший бы немало радости Оскару Уайльду.
Ну а что все-таки могло бы
одобрить российское законодательство и принять широкий
российский зритель? На самом
деле довольно много, особенно в
офф-программе. Например, построенную на смене акварельных
проекций и хореографии сказку
“Василиса и Баба Яга” (французская компания “Buzzing Grass”),
виртуозный сплав акробатики и
клоунады — “новый цирк”, каким
мы его любим, — в моноспектакле “Библиотекарь” (канадская
компания “Le Gros Orteil”). И —
наверное, мой фаворит в оффпрограмме — танцевальный спектакль “Faraёkoto” (французская
компания “Cie 6e Dimension”).
Хореограф Северин Бидо оттолкнулась от мадагаскарской
сказки про Фару и Кото (вариация сюжета о Гензель и Гретель),
сосредоточившись на пути брата
и сестры через лес, который в
фольклоре нередко является метафорой инициации, а здесь —
путем к обретению единства.
Юноша и девушка в одинаковых
мешковатых костюмах соверша-

вешенную на веревках тряпку —
две актрисы и два актера, отвечая на вопросы невидимых журналистов, транслируют расхожие мемы о закулисье: “Секс и
выпивка. И секс”. Постепенно
место театральных баек занимают лишенные всякой иронии
истории о волонтерах гуманитарных миссий, работающих в
местах вооруженных конфликтов — в местах, где “possible”
превращается в “impossible”. А
под той самой тканью на веревках обнаруживается ударная установка, чьи поначалу глухие и
редкие удары переходят в раскатистый грохот — пожалуй, только он способен передать ужас
того, о чем идет рассказ, и — одновременно — внутреннее напряжение, порожденное невозможностью (impossibility) чтолибо изменить. Слова и пение
на разных языках создают мозаику хрупкости человеческой
жизни, бессилия и травмы свидетеля, уделом которого остается только рассказ. Но, может, и
это важно? “Вы эту историю хотели рассказать?” — этой нарочито обесценивающей фразой
актера, вновь вернувшегося в
свое будничное состояние, завершается спектакль. Любопытно, как движется по спирали театральная история: почти шестьдесят лет назад Питер Брук
(кстати, неоднократный гость
Авиньонского фестиваля) поставил со своими актерами спектакль “US”, о чем написал потом: “Вопрос заключается в следующем: как театр может откликнуться на события, проис-

[269]
ИЛ 4/2024

Юлия Клейман. Невозможное — возможное

ют свой путь на сцене среди опавших листьев (горизонталь) и поразительных по уровню реалистичности проекций леса (вертикаль). Когда на стене вдруг бесшумно возникла фигура волка, я
прямо-таки замерла от ужаса.
Она (Сандра Джеко) — хрупкая,
как будто бы неловкая, ее ноги совершают удивительные кульбиты и все время норовят выйти изпод контроля: разъезжаются сами собой, прямо как у новорожденного котенка. Он (Джованни
Леокади) — субтильный, но со
стальным стержнем внутри, и совершает прыжки и сальто он так,
будто для его тела это столь же естественно (а может, и более естественно), как ходить. В его танцевальном рисунке — соединение
нижнего брейка и капоэйры, но
бесконечно смягченное и сопряженное с движениями партнерши — сестры, которую братец в
финале понесет на плечах, а тот
самый созданный 3D мэппингом
волк умиротворенно пойдет
рядом.
В основной программе одним из событий, безусловно,
стал спектакль директора фестиваля Тьяго Родригеса “По мере невозможности” (“Dans la
mesure de l’impossible” — текст,
кстати, издан отдельной книгой): редкий пример использования на Авиньонском фестивале театральной сцены, и не какой-нибудь, а имперской Гранд
Опера. Действительно, где еще
первой фразой спектакля может стать “Я не люблю театр. Он
скучный”. На пустой сцене — не
считать же сценографией под-

[270]

Письма из-за рубежа

ИЛ 4/2024

ходящие в мире? <...> Приходишь к парадоксальному выводу: события во Вьетнаме потрясают всех и никого в частности,
ибо невозможно представить
себе человека, способного продолжать жить своей нормальной жизнью, хотя бы мысленно
пережив ужасы одного дня во
Вьетнаме... <...> Мы хотели, чтобы артисты рассмотрели каждый аспект этого противоречия
и вместо того, чтобы обвинять
или утешать публику, остались
тем, кем и должен быть актер, —
представителем публики, который обучен и подготовлен к тому, чтобы идти дальше зрителя
по дорожке, выбранной самим
1
же зрителем” . И — нет, такой
театр нескучный. Надеюсь, что
и не невозможный. Спектакль
“По мере невозможности” заставляет вспомнить слова Уилла Фредо Фуртадо о катастрофизации жизни как стандартной
практике и о культуре мемов, обнаруживающей травму “при одновременном подавлении эмоциональной реакции на нее с
2
помощью юмора” . На Авиньонском фестивале мне вновь стало
ясно, что именно театру, за двадцать шесть веков не растеряв-

1. П. Брук. США — значит вы,
США — значит мы // П. Брук.
Блуждающая
точка:
Статьи.
Выступления. Интервью. — СПб.;
М.: Малый драматический театр;
Артист. Режиссер. Театр, 1996. —
С. 88.
2. У. Ф. Фуртадо. Экономика травмы // Деколониальность: настоящее и будущее. — М.: Горизонталь,
2022. — С. 134.

шему способность вызывать катарсис минимальными средствами (хотя талантливые и неравнодушные актеры — мало ли
это?), есть что противопоставить культуре мемов и на нашем
историческом витке.
Были ли у меня интересные
встречи, общение, наблюдения
за людьми — все то, что было бы
так важно для Лоренса Стерна,
окажись он на моем месте? Вынуждена разочаровать любезных читателей: в последние два
года контакты с незнакомцами
для меня не более желанны, чем
для эскимо, извлеченного из морозильной камеры. Ощущение
глубокой внутренней заморозки
делает возможной разве что позицию наблюдателя. А к тому
моменту, когда перестаешь чувствовать себя Каем в гостях у
Снежной королевы, зарубежная
поездка обычно заканчивается.
Михаил Ямпольский писал о
том, что от усталости общество
охватывает мимикрия: нет сил
противостоять, и, что важно,
“мимикрия чаще всего идет по
линии деградации на более низкую ступень. Животные мимикрируют под растения, под кам1
ни” . Вот и мне кажется, что я,
как палочник, мимикрирую под
веточку, способную лишь быть
свидетелем. Что я заметила?
Разлитые в воздухе беззаботность и радость жизни. Подруга
просила меня фотографировать

1. М. Ямпольский. Изображение.
Курс лекций. — М.: Новое литературное обозрение, 2019. — С. 59.

фасоны платьев француженок
(“что сейчас носят?”), а фиксировать в этом смысле оказалось
нечего. Дело не в платьях, а в отсутствии у фланирующих, читающих в парке, обедающих в
кафе горожан и туристов скорбной складки между бровями,
способной превратить любое
лицо в маску тревоги.
Фестиваль, конечно, предусмотрел и площадки для общения: огромный двор с музыкальной сценой для офф-программы и расположенное между деревьями кафе “Махабхарата” (очевидно, в память о показанном в Авиньоне легендарном спектакле Питера Брука)
для участников и гостей основной программы. Несмотря на
то, что по моей карточке театрального критика меня бесплатно пускали на все события — и спектакли, и тусовки —
офф-программы (“Откуда Вы?

Санкт-Петербург, Россия? Сейчас запишем”), а по профессиональному абонементу вход был
открыт и туда, где можно было
встретить тех самых хедлайнеров ad personam, я предпочитала танцевать в “Махабхарате” в
одиночестве. К слову, подивилась совершенно мне незнакомой новой музыке — интересно, как контексты стремительно разъезжаются друг от друга
и в области клубной культуры.
Впрочем, конечно, совсем
без общения не обойтись: однажды мы с квартирной хозяйкой
вместе выгоняли залетевшую к
ней в комнату летучую мышь —
к слову, их нередко можно увидеть и во время вечерних спектаклей на открытых площадках.
“Batman! Batman!” — в ужасе
шептала чернокожая Франческа. А я поймала себя на том,
что вот таких маленьких страхов во мне уже не осталось.

© Юлия Клейман. Фото

© Christophe Raynaud de Lage. Фото

[271]
ИЛ 4/2024

БиблиофИЛ
[272]
ИЛ 4/2024

Среди книг
с Екатериной Белавиной

Неизвестный Вольтер и другие
французские переводы Майи
Квятковской. — М.: Центр
книги Рудомино, 2021
Вышедшая в серии “Мастера
художественного перевода”
книга Майи Квятковской одним своим названием способна поразить: как это — “Неизвестный Вольтер”?
Может ли быть в России
что-то неизвестно о Вольтере?
Да ведь вся его библиотека находится в Санкт-Петербурге, с
закладками и пометами, бережно сохраненная, выкупленная
Екатериной Великой после
смерти философа у его племянницы (за цену, равную приблизительно трем поместьям Ферне с замком, где философ провел последние годы жизни). Неужели что-то могло еще быть
незамеченным?
Даже картина швейцарского художника Ж. Юбера, фрагмент которой использован на
обложке, “Вольтер, играющий
в шахматы с отцом Адамом”
(1770—1775), хранится в Эрмитаже.
Такое название тома связано с историей перевода в России. Виртуозный перевод трагедии “Гебры” пролежал в столе у Майи Залмановны долгие
годы с конца 80-х, возможно
© Екатерина Белавина, 2024

для того, чтобы появиться, когда он более всего актуален и
необходим.
Название “Гебры” (зороастрийцы, потомки персов, слово
столь же необычное для французского читателя, как и для русского) сопровождается в оригинале подзаголовком “Tolеrence”
(переведем как “терпимость,
принятие”, а не толерантность).
Это одно из ключевых понятий
мировоззрения Вольтера. Конфликт, отдаленный во времени
и пространстве, в экзотических
одеждах архаичных слов, позволял высветить всю несуразность
и дикость межрелигиозной,
межкультурной вражды.
В Библиотеке Вольтера
можно увидеть множество книг
по юриспруденции, поскольку
он был обеспокоен тяжелым
положением протестантов в современной ему Франции и выступал, как сейчас сказали ли
бы, как общественный деятель,
правозащитник. Так, Вольтер
встал на защиту Жана Каласа,
казненного в 1762 году по ложному обвинению в убийстве сына, основанном на предположениях о смене веры.
Трагедия открывается диалогом Ирадана, военного трибуна, и его заместителя Цезена.
Сетования Цезена переведены с соблюдением 12-сложного размера с цезурой на полустишии, что не лишает стих
разговорной естественности:

Мне служба в тягость, брат.
Не напасусь терпенья.
Мы чести воинской снесём ли
униженье?
Зачем пятнадцать лет, сражаясь
вновь и вновь,
Во славу Кесарей мы проливали
кровь?
Чтобы зачахнуть здесь, вдали
от славы мира
В подручных у жреца, над нами
командира?

Ответ Ирадана задает важную ценностную установку
жить в соответствии со своими убеждениями:
Брат, те же горести терзают
грудь мою,
Но я не столь горяч и их в душе
таю.
Что делать мне? Кто я? Воитель
поневоле...

Заметим вскользь, что в
2015 году “Трактат о толерантности по случаю смерти Жана
Каласа по приговору суда, вынесенного в Тулузе” стал бестселлером, после стрельбы в
“Charlie Hebdo” во Франции
спустя более чем двести пятьдесят лет после его первой
публикации.
Помимо этой иносказательной и философской трагедии в книге есть две замечательные части: стихотворения и басни. Причем и вторая,
и третья части — это выбор
знатока: от XVII века до XX избранные стихотворения помогают заполнить лакуны, дают
незавершенной мысли недостающие фрагменты для пазла
той или иной эпохи.
От забытого афористичного Пьера Матьё (“Жизнь —
внешняя война и внутренняя

смута”) до молодого Антонена
Арто (“Я иду к тебе сквозь тьму
столетий / по сожженным жилам бытия / золото твоё как
боль моя / худший и надежнейший свидетель”) меняется слог
переводчика. Мастер слова
Майя Квятковская дает огромный диапазон тональностей.
По количеству стихотворений можно судить о том, насколько тот или иной автор
близок ее внутреннему миру: в
нем больше Верлена, чем Бодлера. Та нежность и внимание
к негромкому, к не сразу заметному, которая была свойственна самому Верлену, проявляется и в выборе стихов.
Казалось бы, сколько антологий было выпущено в последние годы: “Франция в
сердце” Витковского и “Французская лира” Дубровкина, и
все равно этих стихов в них не
найти! Подарок всем читателям и исследователям истории литературы — быть свидетелем литературных диалогов, перекличек и перепалок,
найденных и переданных
М. Квятковской.
Здесь и Петрюс Борель,
строки которого мы находим в
эпиграфах Верлена, и сам Верлен, Расин со стихами духовного содержания и эпиграммами.
Вот, в частности, эпиграмма на
стихотворца-любимца Ришелье Шаплена (в пику которому
Вольтер написал “Орлеанскую
девственницу”):
Бездарен, хладен, сух, мишень
сатиры строгой,
И ты коришь меня, что я ленив
читать!
Увы мне, за грехи прочел я
слишком много
С тех пор как ты попал в печать!

[273]
ИЛ 4/2024

[274]
ИЛ 4/2024

В третьей части книги представлен жанр, интерес к которому последние годы только
растет: басня весела, задорна,
мудра и поучительна. Ей отдали
дань и лингвист XVII века Антуан Фюретьер, и любимый всеми сказочник Шарль Перро.
Басни Гийома Вьене, чья
юность пришлась на годы Великой французской революции, а вся жизнь было посвящена общественной и политической деятельности, были
остры и злободневны в XIX веке, в период наполеоновских
войн и соперничества колониальных империй. Наблюдая
людские конфликты, баснописец говорит о птицах и зверях:
Однажды грызлись две собаки
За сущие, поверьте, пустяки:
Рычали, лаяли и скалили клыки.
К ним отовсюду забияки
Сбежались, на подъем легки,
Помочь противникам
в междоусобной драке.

По опыту своей военной
карьеры, перешедшей в политическую, Гийом Вьене дает своим
современникам мудрый совет:
И вы с политиков пример

БиблиофИЛ

берите:
Чем драться, пусть бокал ударит
о бокал;
Друг другу резать глотки
не спешите —
Лишь дураков прельщает этот
бал;
Кто под стальной огонь вас
призывает яро,
Тому знаком секрет,
как избежать удара.

М. Квятковская ведет читателя вдоль череды баснописцев
до новатора жанра Фран-Но-

эна, или Великого Мориса, удостоенного звания короля басни.
Посягнув на святое — любовь
французов к сыру — в басне
“Школьник и микроскоп”, поэт
приводит нас к веселой морали:
Но кто умен, тот радости
покорен
И потому спешит вкусить её
сполна,
Пока проверку не прошла она.
И мы не будем вглядываться
в корень.

Сохранять бодрое расположение духа под натиском абсурда — одна из задач литературы и, пожалуй в особой мере, именно поэзии, поскольку
ее средство запомниться каждому — язык, который приводит читателя в восторг.
Как замечает Елена Баевcкая в своем замечательном
предисловии “Как это переводчице удается? Один из секретов ее мастерства я, кажется,
вызнала: это огромная любовь
не только к французской, но и
к русской поэзии, в том числе
любовь к великим поэтам XIX
века, с их возвышенностью и
озорством, пафосом и трогательностью — и отменное их
знание”.
Через окно Центра изучения
эпохи Просвещения Вольтер
в санкт-петербургской библиотеке, смотрящий на статую императрицы с улыбкой, наверно, продолжает разговор, начатый при жизни. Несомненно, Екатерина II поздравила
бы своего корреспондента с
таким переводом на русский
язык, а Вольтер — ее с тем, что
свобода мысли и слова говорит по-русски.

Мишель Уэльбек Уничтожить. Перевод с французского Марии Зониной. — М.:
АСТ, CORPUS, 2023
Девушка в кафе музея “Разбитых сердец” в Загребе открывает роман Мишеля Уэльбека
“Уничтожить”. Эту книгу подарил ей седовласый французский поклонник, она открывает книгу как послание, в надежде понять его чувства.
Она не знает, что критики назвали роман “самым политизированным, самым католическим и самым неудачным” произведением всемирно известного автора “Элементарных
частиц”. Вокруг Уэльбека сложилась мрачная слава почти
пророка, слишком много совпадений. Франция помнит выход романа “Франция будет
покорна” 7 января 2015 года
и — в тот же день — обложку
журнала “Charlie Hebdo” с карикатурой на писателя, наряженного восточным магом,
предрекающего вместо Поклонения волхвов праздновать в
2022 году Рамадан. Помнит
Франция
и
трагическую
стрельбу в редакции сатирического журнала.
Вопросы о судьбах Франции читательница оставляет
за скобками. Ей не привыкать
к мыслям о “Закате Европы”
(Шпенглер) и “Вырождении
французов” (Нордау), ее совершенно не интересует, что
роман вышел 7 января. Да, эта
книга о закате жизни. “И может быть — на мой закат печальный блеснет любовь улыбкою прощальной”?
Описанное в романе предполагаемое будущее так близ-

ко — 2027 год. Несколько историй обреченных человеческих
отношений вписаны в векторы гипотез о ближайших президентских выборах во Франции. Кто-то скажет, тягомотина о старческих болезнях, слезодавка про семейные склоки,
проблемы мигрантов, фейковое видео, заговоры террористов, нелепое самоубийство,
парализованный отец, таинственная бумажка с шифровкой.
На фоне этого происходит
медленное — как покалывание
в онемевшей конечности возвещает возвращение чувствительности — восстановление
отношений пожилой пары, без
надежд, без упования; какая-то
скромная уважительная взаимопомощь.
Издательство АСТ, несмотря на то, что французская
пресса настойчиво клеймила
“плоский” роман, доверило перевод Марии Зониной, постоянной переводчице Уэльбека,
и роман получился объемным
(впрочем, в прямом смысле
оригинал довольно объемен —
более 700 страниц!).
Ощущение “плоского”, схематичного могло возникнуть у
французов, например, из-за
имен персонажей: Поль Резон
(Raison — разум) испытывает
нежные чувства к своей жене
Прюданс (Prudence — осторожность). Разум и Осторожность, в чести ли они в современном мире?
Уэльбек смакует “веганский заскок” Прюданс-осторожности и тотальную продовольственную внутрисемейную войну, после которой
“одиннадцать лет спустя они
все еще зализывали нанесенные ею раны, так что теперь

[275]
ИЛ 4/2024

[276]

БиблиофИЛ

ИЛ 4/2024

их любовь вряд ли имела шансы уцелеть” (c. 28—29). Переводчику удалось передать комизм
положений, для описания которого в оригинале требуется
огромный лексический диапазон — от бранного слова до лирического архаизма, — и все
это получилось по-русски с
юмором и деликатностью.
Французы ожидали увидеть
среди персонажей Эрика Земмура, журналиста, писателя,
ультраправого политика, замеченного в дружбе с Уэльбеком,
но оказалось, что кандидатом в
президенты на страницах романа оказался Брюно Жюж
(Juge — судья, аллюзия к Bruno
Le Maire — мэр). Прототип
Жюжа, действительно, трудится в здании на набережной Берси, с 2017 года этот политический деятель и дипломат занимает пост министра экономики
и финансов. В романе он воплотил мечты французов о выходе
из кризиса (у французов в крови лингвистический оптимизм:
они говорят не переживать
кризис, а traverser — переходить, как улицу, как реку
вброд): “Франция вновь заняла
место пятой экономики мира”;
“В прошлом году Citroёn был на
равных с Mercedes почти на всех
мировых рынках”. И далее по
тексту: “И даже на стратегически важном индийском рынке”
(c. 40). Все-таки троллит. А еще
в предвыборной кампании
Брюно Жюжа принимает участие Солен Синьяль (Signal —
сигнал), в которой легко угадать социалистку Сеголен Руаяль (Royal — королевский).
Кажется, что Уэльбек на
спор решил попробовать перенять заданное Львом Толстым
переключение повествования с

code-switching в “Войне и мире“: в итоге кто-то будет читать
“политику”, кто-то — об отношениях, пропуская рассуждения о политике. Роль французского языка Толстого, непонятного части читателей без сносок, в последнем романе Уэльбека занимают аббревиатуры.
Этот пласт информации может
быть очень познавательным:
энарх — выпускник ЭНА (ENA),
национальной школы администрации; ГУВБ (DGSI) — Главное управление внутренней безопасности, а также БРМСИТ,
НРИФЛ, НАКТО и т. д.
Политика по ходу повествования отдрейфовывает на
задний план, и решение, которое предлагает кандидат в президенты, воспринимается и
протагонистом, и читателем
со вздохом облегчения. Политика перестает нависать над
частной жизнью.
Самый неудобный персонаж для французского читателя (в основной массе глубоко
и давно неверующего, гражданина светского государства) —
это Сесиль, сестра Поля Резона (Sainte-Cеcile — покровительница церковной музыки),
ударившаяся в религиозность
и готовая вот-вот творить чудеса. “Не бойся меня обидеть... — мягко сказала она, —
мы, католики, ко всему привычные. — Может, она и
впрямь читала его мысли?”
Среди всеобщей скуки и презрения Сесиль — единственная, кто в своем сумасшедшем
мире может испытывать надежду и радость.
Иногда кажется, что Уэльбек
все последние тридцать лет пытается донести до читателя простую и непопулярную мысль:

И правда, этот мир, где дышим
тяжело,
Вселяет нам лишь страх
до дрожи отвращенья,
<...>
Нам вновь бы обрести исконный
отчий дом,
Крылом архангела заботливо
укрытый,
И жить моралью странной,
позабытой,
Что освящала жизнь до смерти
день за днем1.

Впрочем, автор описывает
Сесиль с легкой иронией: “Она
вместе с другими экзальтированными юными католиками
вступила в ассоциацию ‘Пробуждение радости’, ну или что-то
вроде того, — в выходные дни
они навещали стариков в домах
престарелых, которые тогда
еще не назывались ДИПИ. Потом они запустили инициативу
по мытью ног бомжам, слонялись по парижским улицам, нагруженные тазами, канистрами
с горячей водой, антисептическими средствами, новыми носками и обувью; ноги бездомных
действительно чаще всего были
в ужасающем состоянии. Отец
относился к ее деятельности с
несколько озадаченным уважением, на самом деле его, видимо, слегка тревожил столь причудливый генетический выверт, превративший его, судя
по всему, в отца святой, и он с
облегчением вздохнул, когда
Сесиль впервые проявила некоторые признаки увлечения
вполне конкретным человеком” (с. 221).

Роман читается легко, переводчица улавливает дыхание автора. Мы имеем дело с
прозой поэта, написавшего в
юности: “Верьте в структуру,
верьте в древние законы метрики. Версификация — мощный инструмент внутреннего
1
освобождения” . Так говорил
автор стихотворений, взявшийся за рифму и разлаженную силлабику после более века свободы и демократии, когда во Франции царил верлибр. Поэтика и политика всегда шли бок о бок.
Критики сетовали, что
множество сюжетных линий
романа ничем не заканчиваются. Что ж. Как в жизни.
Священное чудовище, Уэльбек живописует все язвы общества, запускает руки глубоко,
чтобы безжалостно, без прикрас показать болезнь, на этот
же раз он отступает от своего
амплуа. В восьмом романе среди проблем современного мира — между технологиями, мистикой, терроризмом — поселяется что-то вроде сострадания. “Я взял всю негативность
на себя. Христос взял на себя
грехи человеческие”, — добавляет провокатор Уэльбек в одном из интервью. Но слова о
скуке или презрении, сказанные национальным писателем
Франции, как бы снимают с
читателя вину за скуку и презрение.
Можно ли вычислить точку следующего теракта? Можно ли влюбиться, развестись с
нелюбимой, нелюбящей же-

1. М. Уэльбек. Погоня за счастьем
// Очертания последнего берега.
Перевод Е. Белавиной. — АСТ,
2016. — С. 90.

1. Использовать членораздельную
речь // Очертания последнего
берега. Перевод И. И. Кузнецовой. — АСТ, 2016. — С.15.

[277]
ИЛ 4/2024

[278]
ИЛ 4/2024

ной и жениться на медсестремигрантке? Можно ли выдержать атаку журналистов? Можно ли предотвратить самоубийство? Можно ли украсть
родного человека из больницы? Поможет ли Бог?
Девушка в Музее разбитых сердец так и не смогла разгадать

зашифрованное в подарке седовласого поклонника послание,
не поняла, чего ей ждать от их
отношений. (На заднем плане
прошла тень текста “Ракового
корпуса” и сгинула.)
Поняла только, что он
очень умный.
И высоко ценит ее интеллектуальные способности.

Библиография

Французская литература
на страницах “ИЛ”
2021—2024
2021
14 июля
Номер посвящен французской литературе [7]
Альтен Габриэль
Асселино Шарль
Асселино Шарль
Банвиль Теодор де
Барраль Жорж
Бодлер Шарль
Боск Адриен
Дезерабль
Франсуа-Анри

Дюкан Максим
Комб Франсис

Медведкова Ольга
Тубен Шарль
Яржеков Нина

Барт Ролан
Кено Рэмон
Флобер Гюстав

“Научи меня длиться”. Стихи. Перевод и вступление
Екатерины Белавиной [7]
Бодлериана (1867—1868). Перевод Веры Мильчиной [7]
Из книги “Шарль Бодлер. Жизнь и творчество”
(1869). Глава IV. Эдгар По. Перевод Веры Мильчиной [7]
Мои воспоминания (1882). Глава VII. Шарль Бодлер.
Перевод Веры Мильчиной [7]
Происхождение фамилии Бодлер (1912). Перевод Веры
Мильчиной [7]
Заметки для моего адвоката (1857). Перевод Веры
Мильчиной [7]
Звездный рейс. Роман. Перевод Юлии Рац [7]
Покажи мою голову народу. Перевод Валерии
Фридман, Яны Арьковой, Наталии Смирновой, Веры
Соловьевой, Марии Вантиевской, Татьяны Пономаревой,
Татьяны Филиной [7]
Литературные воспоминания (1882—1883). Глава
XVIII. Призраки. Перевод Веры Мильчиной [7]
“Если симптомы останутся, проконсультируйтесь
с поэтом”. Стихи. Перевод и вступление Екатерины
Белавиной [7]
Пять новелл. Перевод Ирины Стаф [7]
Воспоминания семидесятилетнего (1890). Перевод
Веры Мильчиной [7]
Послушная маленькая девочка. Принцесса, которая
не хотела работать. Рассказы. Перевод и вступление
Ивана Оносова [7]
Кризис истины. Интервью. Перевод Анастасии
Гладощук [12]
“Бувар и Пекюше” Гюстава Флобера. Предисловие к
роману. Перевод Анастасии Гладощук [12]
Из “Лексикона прописных истин”. Перевод
Анастасии Гладощук [12]

[279]
ИЛ 4/2024

2022
Шнайдер Пьер

[280]
ИЛ 4/2024

Цирюльник Борис
Орсенна Эрик
Тессон Сильвен
Реверди Пьер

Сжечь Лувр. Перевод Анастасии Гладощук [2]
“В ожидании освободительницы-смерти”. Четыре
фрагмента из воспоминаний близких друзей Пруста:
Даниэля Алеви, Жак-Эмиля Бланша, Люсьена Доде и
Франсуа Мориака. Публикация, перевод и вступление
Александра Ливерганта [7]
Пахарь и глотатели ветра. Перевод и вступление
Ирины Дмоховской [8]
Грамматика — тихая песня. Перевод, вступление и
послесловие Алины Поповой [9]
Глен. Рассказ. Перевод Людмилы Николе [9]
Стихи. Перевод и вступление Алины Поповой [11]

2023
Тессон Сильвен
Эшноз Жан
Лио Жан-Ноэль

Понж Франсис
Манон Кристоф
Баржавель Рене
Киньяр Паскаль
Саган Франсуаза
Сад маркиз де

Остров. Рассказ. Перевод Людмилы Николе [1]
Секретная миссия. Роман. Перевод Ирины Волевич [1]
ЭльзаТриоле и Лиля Брик. Непокорные сестры.
Фрагменты книги. Перевод Людмилы Пружанской [2]
“Россия буквально ворвалась в мою жизнь...” с ЖанНоэлем Лио беседует Людмила Пружанская. Перевод
Людмилы Пружанской [2]
Дневник соснового леса. Перевод и комментарии
Валерия Кислова [4]
Из книги “Вечность. Песнь I”. Перевод Екатерины
Каневской [5]
Роза в раю. Роман. Перевод Евгении Речкаловой [7—8]
Тьма и безмолвие. Жорж де Латур. Перевод,
вступление и комментарии Ирины Волевич [9]
Утро как целая жизнь. Рассказ. Перевод Юлии
Санниковой [9]
Рим. Из книги “Путешествие по Италии”. Перевод,
вступление и комментарии Елены Морозовой [9]

2024
Деон Мишель
Манн Эстер, Левон
Минасян
Пепен Шарль

Тома и бесконечность. Перевод Марианны
Кожевниковой [1]
Заветный тайник Луизы. Экзистенциальная комедия
в двух действиях. Перевод Натальи Мавлевич [2]
Философия встречи. Отрывки из книги. Перевод Ирины
Дмоховской [2]

Авторы номера
Морис Леблан
Maurice Leblanc
[1864—1941]. Прозаик,
драматург. За вклад во
французскую литературу удостоен ордена Почетного легиона [1908].

Кирилл
Александрович
Чекалов
[р. 1959]. Литературовед, доктор филологических наук. Главный научный сотрудник Института мировой литературы
имени А. М. Горького
РАН.

Оскар Милош
[Oscar Milosz]
Оскар Венцеслав
де Любич-Милош
[Oscar Venceslas
de Lubicz Milosz]
[1877—1939]. Французский поэт, прозаик,
драматург. Кавалер ордена Почетного легиона. Во Франции существует Общество друзей
О. Милоша.

Александр
Давидович
Давыдов
[р. 1953]. Прозаик, переводчик с французского, издатель культурологического журнала Комментарии.

Автор детективных романов, рассказов и пьес о
джентльмене-взломщике Арсене Люпене: Арсен
Люпен против Херлока Шолмса [Arsfne Lupin contre
Herlock Sholmfs, 1908], Полая игла [L’Aiguille creuse,
1909], Хрустальная пробка [Le Bouchon de
cristal, 1912], Признания Арсена Люпена [Les
Confidences d’Arsfne Lupin, 1913], Остров тридцати
гробов [L’Zle aux trente cercueils, 1919] и др., фантастического романа Три глаза [Les Trois Yeux, 1919] и
др. Его произведения неоднократно выходили порусски, в частности Сочинения в 3-х тт. [1996].
Перевод романа Грандиозное событие выполнен
по изданию Le Formidable еvеnement [Paris:
Pierre Lafitte, 1920].
Автор монографий Маньеризм во французской и
итальянской литературах [2001], Формирование
массовой литературы во Франции. XVII — первая
треть XVIII в. [2008], Популярно о популярной литературе. Гастон Леру и массовое чтение во Франции в период “прекрасной эпохи” [2018], Очерки
истории и типологии французской массовой прозы
XIX—XX в. [2022].
В ИЛ публикуется впервые.
Автор поэтических книг Поэма упадков [Le Pofme
des Dеcadences, 1899], Семь одиночеств [Les Sept
Solitudes, 1906], Исповедь Лемюэля [La Confession de
Lemuel, 1922], Великое Искусство [Ars Magna, 1924],
Арканы [Les Arcanes, 1927] и др., романа Посвящение
в любовь [L’Amoureuse Initiation, 1910], пьесы Мигель
Маньяра [Miguel Ma…ara, 1913; рус. перев. 1999] и
др.
Публикуемые стихи взяты из Полного собрания сочинений, тт. 1, 2 [uvres complftes, v. 1, 2. Paris:
Silvaire/du Rocher, 1960].

Автор книг Повесть о безымянном духе и черной матушке [2004], 49 дней с родными душами [2005],
Три шага к себе... [2005], Свидетель жизни [2006],
Гений современности [2009], Бумажный герой
[2015], Мечта о Французике [2019] и др. В его переводах публиковались стихи Ж. де Нерваля,
Г. Аполлинера, А. Рембо, Ж. Превера, М. Жакоба
и др., проза М. Турнье, Ж. Полана, Э. Жабеса и
др., избранные переводы в сборнике Французская
поэзия от романтиков до постмодернистов [2008].
В ИЛ опубликованы его переводы стихов М. СенМартена [1995, № 6], Ж.-К. Пенсона [2004, № 8],
Ж. Тардьё [2010, № 2], Ж. Фоллена [2014, № 1],

[281]
ИЛ 4/2024

Ж. Сюпервьеля [2018, № 7], статья Филипп Супо — путешественник без багажа [2012, № 1].

Жан Ануй

[282]
ИЛ 4/2024

Jean Anouilh
[1910—1987]. Драматург, сценарист. Лауреат премий Тони [1961],
Чино дель Дука [1970],
Театра [1980], Гранпри Французской академии [1980] и др.

Франсуаза
Саган
Fran»oise Sagan
[1935—2004]. Французская писательница и
драматург. Лауреат премий французской критики [1954], Бригадье
[1960], князя Монако
[1985].

Филипп
Клодель
Philippe Claudel
[р. 1962]. Французский
писатель и кинорежиссер. Почетный доктор
Лёвенского католического университета. Лауреат
премии Ренодо [2003],
Гонкуровской премии
лицеистов [2007] и др.

Сильвен
Тессон
Sylvain Tesson
[р. 1972]. Французский
путешественник, журналист, прозаик, поэт.
Лауреат Гонкуровской
премии [2009], премии

Автор пьес Хумулус немой [Humulus le muet, 1929;
в соавторстве с Ж. Ореншем], Горностай
[L’Hermine, 1931], Пассажир без багажа [Le
Voyageur sans bagage, 1936], Эвридика [Eurydice,
1941], Приглашение в замок [L’Invitation au
chateau, 1946], Медея [Mеdеe, 1946], Эпизод из жизни автора [Еpisode de la vie d’un auteur, 1948], Жаворонок [L’Alouette, 1952], Эдип, или Нескладный
царь [dipe ou le Roi bo{teux, 1978] и др., сценариев Рыцарь ночи [Le Chevalier de la nuit, 1953], Карусель [La Ronde, 1964] и др.
Перевод публикуемой пьесы Леокадия [Lеocadia]
выполнен по изданию Встреча в Санлисе, за которой следует Леокадия [Le Randez-vous de Senlis suivi
de Lеocadia. Gallimard, 1973].
Автор романов Здравствуй, грусть [Bonjour
tristesse, 1954], Любите ли Вы Брамса? [Aimez-vous
Brahms? 1959], Немного солнца в холодной воде [Un
peu de soleil dans l’eau froide, 1969], И переполнилась
чаша [De guerre lasse, 1985] и др., пьес В терновнике [L’Еcharde, 1970], Пианино в траве [Un piano
dans l’herbe, 1970], Другая крайность [L’Excfs
contraire, 1987] и др. Ее произведения неоднократно издавались по-русски. В ИЛ опубликован
ее рассказ Утро как целая жизнь [2023, № 9].
Перевод рассказа Августовское приключение
[Histoire d’aost] выполнен по изданию Утро как
целая жизнь и другая музыка к сценам [Un matin
pour la vie et autres musiques de scfne. Paris:
Еditions Stock, 2011].
Автор романов Мёз забвения [Meuse l’oubli, 1999],
Я ухожу [J’abandonne, 2000], Серые души [Les ames
grises, 2001; рус. перев. 2015], Дитя господина Лина [La Petite Fille de Monsieur Linh, 2005; рус. перев. 2015], Мое имя Бродек [Le rapport de Brodeck,
2007; рус. перев. 2015], Расследование [L’Enqugte,
2010], Чем пахнет жизнь [Parfums, 2012; рус. перев. 2014], Древо земли тораджей [L’Arbre du pays
Toraja, 2016] и др.
Рассказ Сосед [Le petit voisin] взят из сборника
Мир без детей и другие истории [Le Monde sans les
enfants et autres histoires. Paris: Еditions Stock,
2006].
Автор более пятнадцати книг, среди которых
cборник рассказов Доверься жизни [S’abandonner
` vivre, 2014; рус. перев. 2020], книга рассуждений Лето с Гомером [Un еtе avec Homfre, 2018; рус.
перев. 2019], рассказ Снежная пантера [La
panthfre des neiges, 2019; рус. перев. 2021]. Его произведения переведены на английский, немецкий, испанский, итальянский, китайский языки.

Ренодо [2019] и др.
Председатель Французского общества путешественников.

Теодор
де Банвиль
Thеodore de
Banville
[1823—1891]. Поэт, прозаик, драматург, критик.
Один из лидеров поэтической группы Парнас.

Владимир
Анатольевич
Ослон
[р. 1955]. Переводчик с
французского, английского, итальянского языков, а также с русского
на французский. Обладатель Пушкинской медали за перевод Пророка
на французский язык.
По профессии разработчик программного
обеспечения.

Сергей
Николаевич
Зенкин
[p.1954]. Литературовед, переводчик с французского и английского
языков. Доктор филологических наук. Главный
науч ный со труд ник
Института высших гуманитарных исследова ний РГГУ, профессор ВШЭ [СПб.]. Член
Европейской академии.
Трижды лауреат французско-российской премии Леруа-Болье [1996,

В ИЛ опубликованы его рассказы Глен [2022,
№ 9] и Остров [2023, № 1].
Публикуемый рассказ Путевые записки крысы
[Itinеraire d’un rat] взят из книги Проверка двери
напротив [Vеrification de la porte oppose. Paris:
Editions Libretto/Libella, 2021].
Автор поэтических сборников Кариатиды [Les
Cariatides, 1842], Сталактиты [Les Stalactites,
1846], Акробатические оды [Odes funambulesques,
1857], Изгнанники [Les Exilеs, 1867], Прусские
идиллии [Idylles prussiennes, 1871] и др., Маленького трактата о французской поэзии [Petit traitе de
poеsie fran»aise,1872], пьес Диана в лесу [Diane au
Bois, 1863], Гренгуар [Gringoire, 1866], Сократ и его
жена [Socrate et sa femme, 1885] и др., романа Марселла Раб [Marcelle Rabe, 1801], а также рассказов,
мемуаров, критических статей и др.
Публикуемые стихи взяты из Полного собрания
поэтических произведений Теодора де Банвиля: интерактивные электронные тексты [Oeuvres
poеtiques complftes de Thеodore de Banville, textes
еlectroniques interactifs. Canada, Sackville:
Mount Allison University, 1996].
Составитель и переводчик избранной прозы
Э. Арокура Накануне бессмертия: Рассказы о
будущем и настоящем [2021]. В его переводе вышли стихи французских поэтов XIX в. [Буйе, Лафенестр, Сильвестр, Коппе, Верлен, Арокур,
Доршен, Микаэль и др.] для антологии Франция
в сердце [2019], около половины сонетов и канцон для полного собрания стихотворений Дж.
Боккаччо Душа любовью пленена [2023], а также
многие стихотворения для полного собрания
поэзии Ж. Верна Блуждающий огонь [2024].
В ИЛ публикуется впервые.

Автор многочисленных статей и нескольких монографий по истории культуры и литературы,
последние из которых Небожественное сакральное: Теория и художественная практика [2012],
Работы по теории [2012], Imago in fabula: Поэтика интрадиегетического образа [2023]. В его переводах опубликованы книги А. де Кюстина,
Р. Кайуа, Р. Барта, Ж. Делеза и Ф. Гваттари,
Ж. Бодрийара, Х. У. Гумбрехта, отдельные работы М. Бланшо, Ж.-П. Сартра, Ф. Броделя, Ж. Старобинского, П. Бурдье, Ж. Женетта и др.
Неоднократно публиковался в ИЛ.

[283]
ИЛ 4/2024

1997, 2000]. Кавалер
французского ордена
Академических пальмовых ветвей [2002].

[284]

Шанталь Тома

ИЛ 4/2024

Chantal Thomas
Писательница, сценарист, драматург, философ, историк-литературовед, член Французской академии [2021].
Возглавляет научную работу в Национальном
центре научных исследований. Лауреат премии Фемина [2002]. Кавалер французского Ордена искусств и литературы и ордена Заслуг.

Юлия Клейман
Исследователь театра,
театральный критик,
лектор. Кандидат искусствоведения, доцент
Российского государственного института
сценических искусств
[СПб.]. Куратор фестивалей Территория.Kids,
В смысле?! Точка доступа,
Другая сцена, Маска плюс
и др. Эксперт Национальных театральных
премий Золотая маска,
Арлекин, Большой детский фестиваль. Стипендиат научных программ
Фулбрайт и Фолджер.

Екатерина
Михайловна
Белавина
Поэт, переводчик, литературовед, кандидат филологических наук. Преподаватель во Французском университетском
коллеже [2000—2019].
Член международной
ассоциации литературных критиков [AICL].

Автор очерков, повестей, рассказов. По ее роману Прощай, моя королева [Les Adieux ` la reine,
2002], переведенного на 20 языков, поставлен
фильм. Также по ее сценарию экранизирован роман Обмен принцессами [L’еchange des princesses,
2013].
Публикуемое эссе Красота морщин [La beautе des
rides] взято из сборника Кафе “Жить”. Хроники
мимоходом [Cafе Vivre. Chroniques en passant.
Еditions du Seuil, 2020].

Автор книги Американская режиссура первой трети XX века [2011] и лекционного youtube-канала.
Создатель аудиоспектаклей Одинокий город [Альметьевск] и Прямо тревожно [Санкт-Петербург].
Публиковалась в научных сборниках, российских и зарубежных изданиях, в частности Theatre
and Performance Design, Rossica. Литературные связи и контакты, Литература двух Америк, Театр,
Петербургский театральный журнал, Экран и сцена и др.
В ИЛ публикуется впервые.

Автор книги о современной французской поэзии
[Lire en fran»ais la poеsie 1950—2000, 2017], книг
стихотворений, научных статей, составитель и
переводчик сборника П. Верлена Подруги [2003].
В ее переводе опубликованы стихотворения
П. Верлена, М. Деборд-Вальмор, Л. Жанвье,
М. Уэльбека. Ее стихи на французском языке публиковались в переводах Ж.-Л. Бакеса, А. Абриля,
Ф. Вутева. В ИЛ в ее переводе напечатан текст из
сборника Сказки и тайны леса К. Ивона [2008,
№ 11], Стихи Г. Альтена [2021, № 7], статьи Наследие Витковского: трехнефный собор французской поэзии [2022, № 2] и От “Мельницы мысли”
Карла Орлеанского до “Двери” Аполлинера в рубрике Среди книг [2022, № 4].

Пе ре во дчи ки

Яна Алек сан д ров на
Арь ко ва
Переводчик с итальянского
и французского языков.
Лауреат российско-итальянской премии Радуга
[2016] и премии Горького
[2016].

Ма рия
Вла ди ми ров на
Ван те ев ская
Переводчик с французского. Участник Вольного переводческого семинара под
руководством Н. С. Мавлевич.

Алек сан д ра
Ми хай лов на
Ло ба че ва
Переводчик с французского.
Участник Вольного переводческого семинара под руководством Н. С. Мавлевич.

На та лия
Ни ко ла ев на
Смир но ва
Переводчик с французского.
Участник Вольного переводческого семинара под руководством Н. С. Мавлевич.

Ве ра Ана толь ев на
Со ловь е ва
[1969—2023]. Переводчик
с английского, немецкого,
французского языков. Участник Вольного переводческого семинара под руководством Н. Мавлевич.

Тать я на Бо ри сов на
Фи ли на
Переводчик с французского, лингвист, преподаватель

В ее переводе напечатаны произведения А. Барикко,
У. Эко, Р. Савьяно, Л. Литтиццетто, А. Де Карло, М. Вирджилио, Ж. Неля. В ИЛ напечатаны ее статья Литературные премии Италии [2008, № 10], переводы стихов
Э. Бьяджини, А. Ханджари, Л. Лерро, С. Каратти, Ф. Мочча
[2007, № 11], фрагментов книг Р. Савьяно Гоморра [2008,
№ 10] и Ф. Валери Женщины [2022, № 5], рассказы Д. Карофильо [2011, № 8] и А. Табукки [2018, № 12] и рассказ
Ф.-А. Дезерабля [2021, № 7].
В ее переводе опубликована книга Д. Блонда Адресная
книга вымышленных литературных персонажей [2022, в
соавторстве].
В ИЛ в ее переводе опубликован рассказ Ф.-А. Дезерабля
[2021, № 7].

В ее переводе опубликована книга Д. Блонда Адресная
книга вымышленных литературных персонажей [2022, в
соавторстве].
В ИЛ публикуется впервые.

В ее переводе опубликована книги Д. Блонда Адресная
книга вымышленных литературных персонажей [2022, в
соавторстве] и Эдмона и Жюля де Гонкур Италия минувших дней [2023, в соавторстве]. В ИЛ в ее переводе
опубликованы рассказы Ф.-А. Дезерабля [2021, № 7].

В ее переводе вышли книги Э. Машке Немецкий орден
[2003], Д. Блонда Адресная книга вымышленных литературных персонажей [2022, в соавторстве] и Эдмона и
Жюля де Гонкур Италия минувших дней [2023, в соавторстве]. В ИЛ в ее переводе опубликован рассказ
Ф.-А. Дезерабля [2021, № 7].

В ее переводе опубликованы книги Д. Блонда Адресная
книга вымышленных литературных персонажей [2022, в
в соавторстве] и Эдмона и Жюля де Гонкур Италия минувших дней [2023, в соавторстве].

[285]
ИЛ 4/2024

[286]

английского и французского языков. Участник Вольного переводческого семинара под руководством
Н. С. Мавлевич.

В ИЛ в ее переводе опубликован рассказ Ф.-А. Дезерабля
[2021, № 7].

Ва ле рия
Алек сан д ров на
Фрид ман

В ее переводе опубликованы книги Д. Блонда Адресная
книга вымышленных литературных персонажей [2022, в
в соавторстве], Эдмона и Жюля де Гонкур Италия минувших дней [2023, в соавторстве], О. Гарро, Ж.-Д. Тиссо Жила-была кровь. Кладезь сведений о нашей наследственности и здоровье [2023].
В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы Ф.-А. Дезерабля [2021, № 7].
В ее переводе опубликована книга Эдмона и Жюля де
Гонкур Италия минувших дней [2023, в соавторстве].
В ИЛ публикуется впервые.

ИЛ 4/2024

Переводчик с французского.
Участник Вольного переводческого семинара под руководством Н. С. Мавлевич.

Юлия Вик то ров на
Ша по ва ло ва
Преподаватель французского языка, переводчик.
Участник Вольного переводческого семинара под руководством Н. С. Мавлевич.

Сер гей
Алек сан д ро вич
Му равь ев

В его переводе опубликован роман Ж. Сименона Мегрэ в
“Пикратте” [1974].
В ИЛ публикуется впервые.

[р. 1946]. Переводчик с
французского, преподаватель, декан переводческого
факультета ИСГЗ [1994—
2009, Казань], член Союза
переводчиков России, председатель Казанского регионального отделения СПР.

Юлия Ва лерь ев на
Сан ни ко ва
Писатель, публицист, переводчик с французского,
блогер, редактор журнала
Историк [с 2006].

Ири на
Вла ди ми ров на
Дмо хов ская
Переводчик со скандинавских и французского языков.

Автор Самоучителя литературного мастерства [2023].
В ИЛ в ее переводе опубликован рассказ Ф. Саган Утро
как целая жизнь [2023, № 9].

В ее переводах со скандинавских языков выходили повесть К. Бойе Каллокаин, пьеса К. Мунка Нильс Эббесен,
стихи и радиопьесы норвежских авторов, рассказы шведских, норвежских и исландских писателей. В переводе с
французского — книга Ф. Лелора и К. Андре Он — шизофреник?! [2007], повесть Ж.-М. Г. Леклезио Женщина
ниоткуда [2016], роман Д. Фонкиноса В погоне за красотой [2019, совместно с И. Волевич], сказки С. Каркен и
Ф. Клоделя, рассказы Б. Фрио, отрывки из книг
Т. д’Ансембурга, Н. Приер, Р. — П. Друа, К. Андре и др.
Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Люд ми ла Ни ко ле
Переводчик с французского. Обучалась в Европейском центре художественного перевода CETL.

На де ж да
Бунт ман
Переводчик с французского, литературовед, доцент кафедры французского языка
МГУ им. М. В. Ломоносова,
кандидат филологических наук. Лауреат премии Леруа-Болье [2002], Академической
пальмовой ветви [2003], стипендиат швейцарского коллежа литературных переводчиков [2020].

В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы С. Тессона
Глен [2022, № 9] и Остров [2023, № 1].

[287]
Автор антологии Французская современная литература
1995—2005. В ее переводе выходили произведения
Р. Кайуа, Ж. Батая, М. Бютора, К. Мориака, А. Роб-Грийе,
Б. Виана, А. Франса, М. Энара, М. Госинни и др. В ИЛ в ее
переводе были напечатаны рассказы П. Дака, А. Алле
[1993, № 10], М. Турнье [2001, № 4], повесть Э. Орсенна
Два лета [в соавторстве с А. Дегтярь, 1999, № 12].

ИЛ 4/2024

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины Поля Сезанна
[1839—1906] Гора СентВиктуар и виадук в долине
реки Арк [1882—1885].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьMреферент
Ксения Жолудева.
Авторские права
Милана Варакина.
Компьютерная правка
Ксения Жолудева.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
PR
Дарья Забалканская,
Алиса Галенкина.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д. 57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
в интернет-магазине “Ozon”
(https://www.ozon.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог “ВКонтакте”:
https://vk.com/journalinostranka

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.03.24
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 11616/24
Тираж 1700 экз.

Отпечатано
в Публичном
акционерном обществе
“Можайский
полиграфический
комбинат”
143200, Россия, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
www.oaompk.ru,
тел.: (49638) 20-685
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.