РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

Литературные

памятники

Jules Michelet

HISTOIRE
DE LA RÉVOLUTION
FRANÇAISE
3

Жюль Мишле

ИСТОРИЯ
ФРАНЦУЗСКОЙ
РЕВОЛЮЦИИ
В ШЕСТИ ТОМАХ

III

Издание подготовили

Ю.В. ГУСЕВА, А.В. ГОРДОН, Н.Т. ПАХСАРЬЯН

Научно-издательский центр
«ЛАДОМИР»
«Н а у к а»

Москва

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ
«ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ»

Серия основана академиком С.И. Вавиловым

М.Л. Андрееву В.Е. Багно (заместитель председателя),
ГА. Велигорский (ученый секретарь), Т.Д. Венедиктова,
Р.Ю. Данилевский, Н.Н. Казанский, Н.В. Корниенко (заместитель
председателя), Л.2>. Куделин (председатель), А.В. Лавров,
А.М. Молдован, С.И. Николаев, Ю.С. Осипов, МА. Островский,
Е.В. Халтрин-Халтурина, КА. Чекалов
Ответственный редактор
С.Л. Фокин

МИШЛЕ, ЖЮЛЬ
История Французской революции: В 6 т. / Изд. подгот. Ю.В. Гусева,
А.В. Гордон, Н.Т. Пахсарьян. — М.: Ладомир: Наука, 2022. — T. III. — 636
[1357—1992] с., ил. (Литературные Памятники /РАН)

©
©
©
©

ISBN 978-5-86218^284
ISBN 978-5-86218^22-2 (Т. Ill)

Гусева Ю.В. Перевод, 2022.
Александр Зарубин. Оформление, 2022.
Научно-издательский центр «Ладомир», 2022.
Российская академия наук и издательство «Наука»,
серия «Литературные памятники» (разработка,
оформление), 1948 (год основания), 2022.

Репродуцирование (воспроизведение) данного издания
любым способом без договора с издательством запрещается

ЖЮЛЬ МИШЛЕ
1868

ГЛАВА 1
10 АВГУСТА
Идея 10 августа. — Победители 10 августа. —
Секции назначают комиссаров и посылают их в Ратушу. — Оборони­
тельные меры, принятые двором, который удерживает Петиона в
Тюильри. — Петион освобожден. — Новая Коммуна готовится к вос­
станию. — Что происходит во дворце. — Дворяне, швейцарцы, На­
циональная гвардия. — Недоверие, выказанное Национальной гвар­
дии. — Король пытается провести смотр войск. — Король покинут
всеми. — Коммуна арестовывает командующего Национальной гвар­
дией. — Мандат убит. — Король с королевой покидают дворец. —
Авангард восставших является в Тюильри; он застигнут врасплох,
уничтожен, рассеян. — Надеется ли двор нанести удар Собранию? —
Восставшие атакуют Тюильри. — Король приказывает прекратить
огонь, когда надежды уже не остается. — Отчаянное сопротивление
швейцарцев, их героическое отступление. — Вся Национальная
гвардия поддерживает восстание. — Истребление швей­
царцев. — Милосердие и умеренность многих
победителей 10 августа.

очь 10 августа выдалась тихой, мягкий свет луны до
полуночи заливал город, на улицах — ни души.
В предместье Сент-Антуан царила тишина. В пред­
чувствии больших испытаний жители забылись тре­
вожным сном.
Вечером прошел слух, что колонна, посланная из
Тюильри, идет на Ратушу. Следовало ожидать не­
приятных сюрпризов. Усиленные патрули Нацио­
нальной гвардии прочесывали предместье. Во всех
окнах горел свет. Столько света тихой ночью, одинокого,
никому не предназначенного света — производило странное,
жутковатое впечатление. Чувствовалось, что это вовсе не празд­
ничная иллюминация.

1364

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

С какими мыслями заснули люди, для которых этой ночи суждено
было стать последней? Один из бойцов 10 августа, который еще жив1,
четко объяснил мне: «Мы хотели покончить с врагами общества; не
говорили ни о Республике, ни о королевстве — говорили о загранице^ об
австрийцах, которые идут на нас. Один богатый булочник из Маре, мой
сосед, сказал мне прямо под обстрелом, во дворе Тюильри: “Это всетаки большой грех — убивать христиан; но гораздо хуже открыть во­
рота австриякам!”»
Десятое августа, мьг должньг признать это, стало великим деянием
Франции. Она несомненно погибла бы, если бьг народ не взял Тюильри.

КНИГА СЕДЬМАЯ

Глава 1. 10 августа

1365

Дело предстояло очень трудное. И совершило его вовсе не сборище
черни, как утверждали некоторые, а народ, под которым я разумею
людей всех классов, военных и гражданских, рабочих и буржуа, пари­
жан и провинциалов. Многие кварталы Парижа послали всех без ис­
ключения своих мужчин, способных сражаться; в дистрикте Минори­
тов, например, из тысячи записанных явились шестьсот человек —
значительное соотношение, если знать, что речь шла не о параде, а о
серьезном деле. Первые отряды, появившиеся рано утром перед двор­
цом, состояли в основном из людей, вооруженных лишь пиками; одна­
ко у захватившей его армии восставших были ружья. Основная колон­
на повстанцев собралась между семью и восемью часами и двинулась
от Бастилии на Гревскую площадь; она насчитывала восемьдесят или
его рот по сотне бойцов в каждой, то есть примерно 8—10 тысяч воору­
женных национальных гвардейцев. Явилось также двести—триста чело­
век с пиками, которых распределили по батальонам. Об этом нам со­
общили еще живые участники и свидетели событий 10 августа. Что
касается авангарда, который первым встретил опасность, попытавшись
проникнуть во дворец, и был жестоко разгромлен, он, как известно, со­
стоял из пяти сотен марсельских федератов, тщательно отобранных
среди бывших военных, и трех сотен федератов бретонских, воплоще­
ния чести и храбрости, многие из которых также прошли воинскую
службу. Весьма вероятно, что этих храбрецов должны были поддержи­
вать другие, столь же отважные, из числа французских гвардейцев,
которые при Лафайете стали Национальной гвардией на довольствии,
а незадолго до этих событий оказались распущены — акт неразумный и
неблагодарный. Мы еще к ним вернемся.
Всех их воодушевлял единый порыв возмущения и патриотизма.
Не было никакой подготовки, никакого вождя, что бы об этом ни гово­
*.
рилось
Ни один человек не имел в тот момент достаточно влияния,

* Повторяем: у восстания 10 августа не было иных зачинщиков, кроме обще­
ственного негодования, возмущения, вызванного долгими лишениями, осознания, что
Франция предана иноземным захватчикам. В то время ни один человек — ни Дантон, ни
Сангер — не имел достаточно влияния, чтобы вызвать столь мощное движение. У вое-

1366

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

чтобы поднять народ, недоставало его и клубам. В августе их посещало
меньше всего народа. Люди устали от вечной говорильни: они чувство­
вали, что необходимы действия. Самых известных ораторов никто не
слушал.
Восстание произошло в обычный день недели, в пятницу; его уско­
рил тот факт, что марсельцы, находившиеся в Париже без средств,
хотели сражаться либо отправиться восвояси. Кажется, первым зазво­
нил набат Клуба кордельеров, где они квартировали. Ему ответило
предместье Сент-Антуан, а за ним весь город. Секции, как мы видели,
выразили свою поддержку; сорок семь из сорока восьми проголосовали
за отрешение короля от власти. 9 августа, еще до полуночи, они при­
няли важное решение: каждая секция назначила трех комиссаров, что­
бы присоединиться к Коммуне и спасти Отечество. Таковы были полу­
ченные ими общие и неопределенные полномочия. Эти комиссары в
большинстве своем были людьми неизвестными или малоизвестными.
Не получили назначения ни Марат, ни Робеспьер, ни один из тех, кто
имел влияние на общественное мнение. Дантон, как и Марат, уже вхо­
дил в состав муниципалитета. Комиссары поодиночке, без оружия яви­
лись в Ратушу; их впустили. Они обнаружили непрерывно заседающий
прежний Совет Коммуны, но многие его члены отсутствовали, а остав­
шиеся постепенно расходились. В аркаде Сен-Жан, ведущей из Ратуши
на улицу Сент-Антуан, которая выходила на Гревскую площадь, глав­
нокомандующий Национальной гвардией Мандат, конституционный
монархист и ревностный приверженец Лафайета, разместил большой
вооруженный отряд. Эти гвардейцы охраняли подход к Ратуше и полу­
чили приказ в случае выступления отрядов из предместья пропустить
их и следовать за ними. Кроме того, Мандат установил на Новом мосту
ставших не было главнокомандующего. Пруссак Вестерман во главе их колонны мог
привидеться только тем, кто находился далеко от места событий. Подготовки никакой
не велось. За исключением пятисот марсельских федератов, добившихся, чтобы им
раздали патроны, повстанцы шли на штурм дворца почти безоружными; им пришлось
подбирать оружие убитых швейцарцев, да у некоторых национальных гвардейцев, по
счастью, остались неиспользованные боеприпасы, выданные Лафайетом еще накануне
расстрела на Марсовом поле, 17 июля 1791 года.

КНИГА СЕДЬМАЯ

Глава 1. 10 августа

1367

пушки, чтобы, если силы предместья подойдут туда, рассеять их и не
дать соединиться с кордельерами и отрядом из Сен-Марсо.
Всё это не слишком воодушевляло комиссаров секций, прибывших
в Ратушу. Как они могли заменить прежнюю роялистски настроенную
Коммуну и стать суверенной властью Парижа? Вот в чем заключался
вопрос. В набат били повсюду, но без особых результатов. Армия дво­
ра уже долгое время стояла под ружьем наготове; войско повстанцев
пока спало; вокруг помещения секции Кенз-Вен собралось не больше
полутора тысяч человек. Лишь заглянув в длинные и узкие тупики,
выходившие на улицу Сент-Антуан, можно было заметить, как загора­
лись огни, подходили люди. Самые ответственные уже стояли нагото­
ве, при оружии, у своих дверей и поджидали остальных. Многие не
спешили подниматься: они прекрасно слышали набат, но было не при­
нято начинать восстание поздно ночью; на сей счет уже сложилась
традиция.
Эта задержка вызывала тревогу. Некоторые посланцы секций, со­
бравшиеся в Ратуше, уже жалели о решении бить в набат. Члены преж­
ней Коммуны почти разошлись. Но комиссары не чувствовали доста­
точной поддержки для того, чтобы образовать новую. Еще большее
замешательство вызывало у них то, что двор удерживал в своих руках
важного заложника, популярного мэра Парижа Петиона, а также Реде­
рера, прокурора-синдика департамента, которых мог при необходимо­
сти заставить говорить. Петион, вызванный во дворец около одиннадца­
ти часов, не посмел отказаться и пришел. Его поведение в предшеству­
ющие дни выглядело довольно странно. 4-го, как мы видели, он осудил
объявленную монархии войну. 8-го его, казалось, еще заботила эта мо­
нархия — он предупредил власти департамента, что не может отвечать
за безопасность дворца. 9-го мэр потребовал разбить на Карусельной
площади военный лагерь для защиты Тюильри. Защитил бы этот лагерь
Национальной гвардии дворец? Или, наоборот, сделал бы его оборону
невозможной? Судить трудно. Ведь тогда стрелять из окон дворца при­
шлось бы в его защитников. Опять же 9-го Петион, то ли с целью усы­
пить бдительность двора, то ли устав от ожидания и полагая, что вы­
ступление не состоится, попросил у департамента двадцать тысяч

1368

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

франков2, чтобы отправить по домам марсельцев, которые разочарова­
лись и хотели покинуть Париж.
Так что, по доброй воле или вынужденно, Петион отправился в
логово льва. Никогда еще дворец не выглядел таким мрачным. Во
дворах толпились вооруженные до зубов люди, стояли мощные артил­
лерийские батареи. Мэру пришлось пройти между рядами француз­
ских и швейцарских офицеров, которые глядели на него отнюдь не
дружелюбно. Что касается национальных гвардейцев, их поведение
также не обнадеживало: все они были ярыми роялистами из известных
своими монархическими настроениями батальонов дистриктов Доче­
рей святого Фомы, Мельничного холма и Пти-Пер. Мэра Парижа от­
крыто называли предателем и Иудой. Он держался с присущим ему
спокойствием. Ему без труда удалось пройти в апартаменты короля,
тоже мрачные и заполненные людьми, в те самые апартаменты, где
вечером 21 июня Людовик XVI столь сурово говорил с ним; если бы
подобный диалог повторился в ночь на 10 августа, он стал бы смерт­
ным приговором Петиону. В покоях короля собралось немало дворян,
у которых один вид мэра Парижа вызвал бледность и нервную дрожь.
Командующий Национальной гвардией Мандат, который мог бы убить
Петиона на месте, набросился на него с вопросами: «Почему полицей­
ская администрация города раздала патроны марсельцам? Почему мне
выдали лишь по три патрона на каждого бойца?..» Двор, не доверяв­
ший Национальной гвардии, не снабдил ее достаточным количеством
боеприпасов. Однако у каждого швейцарца имелось по сорок патро­
нов3.
Петион, не выказав удивления, холодно ответил: «Вы просили у
меня пороха, но вы не имели права его получить». Не слишком удач­
ный ответ; сам мэр, Петион, должен был провести решение через муни­
ципалитет, это он давал полномочия командующему; если тот не полу­
чил разрешения, то потому, что мэр об этом не позаботился.
Разговор приобретал дурной оборот; все были взволнованы, за ис­
ключением, возможно, одного короля, который как раз вышел от свое­
го исповедника, успокоив совесть, и не слишком волновался о том, что
могло произойти. Петион почувствовал себя нехорошо. В маленькой,

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 1. 10 августа

1369

заполненной людьми комнате было нечем дышать. «Здесь душно, —
сказал мэр. — Пойду на свежий воздух». Никто не посмел ему поме­
шать, и он вышел в сад.
Его прогулка продлилась гораздо дольше, чем ему бы хотелось.
Сад был тщательно заперт. Петиона не охраняли, но внимательно сле­
дили за ним. Встречные гвардейцы-роялисты осыпали его оскорблени­
ями и угрозами. Мэр подошел к Редереру, прокурору-синдику департа­
мента, и взял его под руку. Затем, продолжая беседовать с ним, уселся
на террасе, тянувшейся вдоль дворца. Луна озаряла сад, но терраса
оставалась в тени и освещалась цепочкой лампионов. Гренадеры До­
черей Святого Фомы опрокинули их и погасили. Многие из них приго­
варивали: «Он у нас в руках и головой ответит за всё». Другие, помоло­
же, разгоряченные вином и опасностью, казалось, не вполне понимали,
как важно удерживать столь ценного заложника. Время от времени к
мэру подходил министр юстиции: «Поднимитесь, сударь, не уходите, не
поговорив с королем; его величество очень желает вас видеть». На что
Петион флегматично отвечал: «Хорошо» — и не двигался с места, пыта­
ясь таким образом выиграть время.
В Ратуше ничего не могли предпринять, не вызволив Петиона.
И тогда возникла мысль затребовать его в Собрание. Несколько депу­
татов собралось, услышав набат, но их было очень мало; тем не менее,
они постановили вызвать мэра к себе. Петион, которому король при­
казывал остаться в Тюильри, а Собрание — покинуть дворец, повино­
вался, разумеется, Собранию, на короткое время показался там и пеш­
ком отправился к себе. Однако его карета, как бы представлявшая
его, оставалась во дворе Тюильри; до четырех часов во дворце про­
должали наивно верить, что он вот-вот возвратится прямо в руки сво­
их врагов.
Друзья Петиона встретили его радостно, но поместили под своего
рода домашний арест, справедливо рассудив, что в момент решитель­
ных действий народный кумир ни на что более не годен. Теперь он на­
ходился в безопасности, и руки у них были развязаны. Комиссары сек­
ций от имени народа заменили собой прежнюю Коммуну, оставив на
своих постах лишь прокурора Манюэля и его заместителя Дантона.

1370

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Они сразу приказали вывести с Нового моста артиллерию, где она на­
ходилась по распоряжению командующего Национальной гвардией.
Так они восстановили связь между двумя берегами Сены, освободили
путь для отрядов предместья Сен-Марсо, кордельеров, марсельцев.
На самом деле этот акт стал решающим для восстания. Дантон,
который до того момента находился в Ратуше, возвратился домой и
успокоил взволнованную жену
*.
Жребий был брошен. Остальное реша­
ла судьба.
Дворец в этот момент представлял собой зрелище одновременно
комическое и жуткое. Царили нерешительность, слабость, неведение.
Единственным представителем народной власти, находившимся в
Тюильри, был Редерер, прокурор-синдик департамента. Один из мини­
стров сказал ему: «Разве Конституция не позволяет нам объявить воен­
ное положение?» Прокурор извлек из кармана Конституцию, однако
соответствующей статьи не нашел. Но даже если бы военное положе­
ние объявили, кто бы взялся исполнять это решение?
Когда стало известно, что Манюэль отдал приказ очистить Новый
мост, то есть обеспечил проход восставшим, ни министры, ни прокурорсиндик не захотели взять на себя ответственность за отмену этого рас­
поряжения. Редерер заявил, что ничего не может сделать, поскольку не
знает, согласовал ли Манюэль свое решение с муниципалитетом; для
обсуждения вопроса следовало вызвать всех членов администрации де­
партамента в Тюильри (что в этот час представлялось затруднитель­
ным). Департамент прислал лишь двух человек, а Редерер хотел видеть
всех. Требовалось распоряжение короля. Король отвечал, что по Кон­
ституции он может отдать подобный приказ лишь через министра. Ми­
нистра на месте не оказалось; вопрос отложили до его возвращения.
* Какую роль сыграл Дантон в первом акте восстания? Неизвестно; в тот день он не
председательствовал в Клубе кордельеров. Враги его уверяли, будто накануне трибун
получил пятьдесят тысяч франков от двора, который рассчитывал таким образом пере­
манить его на свою сторону; принцесса Элизабет якобы сказала: «Нам нечего бояться,
мы заручились поддержкой Дантона». Это вполне могло иметь место, однако никто и
никогда не предъявил хотя бы одного доказательства. И потом, подобные вещи говори­
ли про всех деятелей Революции.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 1. 10 августа

1371

Было около четырех чатов утра. Во дворе послышался шум; приот­
крыли ставень; это оказалась карета мэра, которая, устав ждать его,
отбыла пустая. Забрезжил рассвет; принцесса Элизабет подошла к
окну и сказала королеве: «Сестрица, посмотрите, занимается заря». Ко­
ролева приблизилась; день обещал быть великолепным, но небо окра­
силось в кроваво-красный цвет.
Поскольку уже рассвело, посмотрим, что происходило перед двор­
цом, оценим силы его защитников. Их оставалось еще немало, хотя,
надо признать, меньше, чем в полночь; часть национальных гвардейцев
разошлась.
Становой хребет гарнизона составляли тысяча триста тридцать
швейцарцев, превосходных, храбрых и дисциплинированных солдат,
готовых сражаться до конца. Это число называет в своей книге их ко­
мандир Пфиффер4. К ним следует добавить значительное количество
ранее распущенных конституционных гвардейцев, которые надели
красную швейцарскую форму и в таком виде явились защищать дво­
рец. После битвы их тела легко отличали по тонкому белью, элегант­
ным прическам; у настоящих швейцарцев волосы были просто остри­
жены в кружок, рубахи пошиты из грубой ткани. Присутствие этих
мнимых швейцарцев, несомненно, вызвало удивление и обеспокоен­
ность настоящих. Им лишний раз пришлось убедиться, что речь идет о
гражданской войне между французами, в которую иностранцам следу­
ет вмешиваться весьма осторожно. Старый швейцарский полковник
Даффри заявил, что не будет стрелять5. Остальные пообещали лишь
поддерживать Национальную гвардию, не более того.
Ее же тем более одолевали тяжкие раздумья. Хотя в нее и входи­
ли тщательно отобранные бойцы трех роялистских батальонов, самые
решительные сторонники монархии, откликнувшиеся на призыв коро­
ля, — эти мещане не могли без зависти взирать на благородных кава­
леров, с которыми им предстояло разделить опасность и которым,
несомненно, должны были достаться все почести. В большинстве сво­
ем собравшиеся дворяне являлись теми самыми «рыцарями кинжа­
ла», которых Национальная гвардия под командованием Лафайета
изгнала из Тюильри в апреле 90-го. Тем не менее они явились защи-

1372

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

щать короля 10 августа 1792 года, невзирая на риск. Чтобы попасть во
дворец, им пришлось пройти через враждебно настроенную толпу, в
простой черной одежде, пряча под нею кинжалы или пистолеты.
А там дворяне столкнулись с недоброжелательством и нескрываемой
завистью национальных гвардейцев. Было отчего задуматься, но каж­
дому прислали персональный пропуск на дом. Шестьсот человек6 от­
кликнулись на призыв, и к ним следует добавить почтенный персонал
королевских резиденций, бывших слуг, которые также явились в ми­
нуту опасности. Все они представляли собой достаточно серьезную
силу, без командиров и подразделений, однако внушительную и воору­
женную. Люди в штатском, все без исключения кадровые офицеры
или кавалеры ордена Святого Людовика7, составляли странный кон­
траст с торговцами, служащими, поставщиками, одетыми в солдатские
мундиры национальных гвардейцев. При виде их буржуазных физио­
номий дворяне решили, что было бы неплохо их немного подбодрить.
И хлопали их по плечу: «Ну что, господа из Национальной гвардии,
настал момент выказать мужество». «Мужество? Будьте спокойны, —
ответил им капитан гвардейцев, — мы-то его проявим, только не ря­
дом с вами»8.
На самом деле Национальной гвардии не слишком доверяли. Дво­
ряне заняли внутренние покои, ответственные посты. Швейцарцы име­
ли по сорок патронов на каждого9, а гвардейцы лишь по три. Особое
недоверие вызывала артиллерия Национальной гвардии. Позади каж­
дого расчета канониров разместили по взводу швейцарцев или гренаде­
ров Дочерей Святого Фомы, которые следили за ними с саблями наго­
ло. Канониров с их орудиями разместили прямо под балконами двор­
ца, на линии огня. Они неоднократно пытались передвинуть батарею,
но каждый раз штаб возвращал их на прежнее место, где их в любой
момент могли уничтожить.
Кто руководил обороной дворца? Национальные гвардейцы при­
знавали только одного командира — Мандата. Его затребовала Комму­
на. Инстинкт подсказывал ему, что в Ратушу идти не стоит. Получив
второй вызов, он засомневался, посоветовался с окружающими. Мини­
стры убеждали его повиноваться. Знаток Конституции Редерер заявил,

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 1. 10 августа

1373

что по закону командующий Национальной гвардией подчиняется при­
казам муниципалитета. После этого Мандат уже не противился. Он
решил, что сможет выяснить, кто вывел войска с Нового моста, а за­
одно проверить посты на Гревской площади, которые должны были
ударить в спину повстанцам из предместья. Рассудив таким образом, он
подавил дурные предчувствия и скрепя сердце отбыл.
Уход Мандата плохо сказался на обороне дворца, поскольку он
оставил командование на не слишком надежного офицера. Королева,
которую тоже мучили дурные предчувствия, отозвала Редерера в сто­
рону и спросила у него, что, по его мнению, следует предпринять.
И именно в это время советники королевы, без ведома министров,
совершили весьма неблагоразумный поступок. Колеблющейся и подав­
ленной Национальной гвардии, которая задавалась вопросом, за что ей
предстоит сражаться и не будет ли безумием вместе с дворянами стре­
лять в собственных товарищей — гвардейцев, лишний раз дали понять,
что сомнения ее имеют под собой основания. Чтобы окончательно убе­
дить всех в дальнейшей невозможности монархии, требовалось лишь
одно — показать собравшимся короля.
Этот несчастный человек, тяжеловесный и мягкий, не сумел про­
держаться достойно даже в решающую для королевской власти ночь;
он поспал час и только что встал. Волосы его с одной стороны были не
завиты и распрямились. Вот какую опасность представляет в момент
Революции предательская мода. Кто может рассчитывать, что в разгар
кризиса под рукой окажется слуга-парикмахер?.. И в таком виде не­
осторожные придворные заставили короля выйти, показаться его за­
щитникам, пройтись перед ними. В довершение всего он был в фиоле­
товом камзоле; этот цвет считался траурным у монархов — то был
траур по королевской власти. Хотя здесь даже виделось нечто трога­
тельное, у придворных хватило неловкости превратить трагическое в
смешное. Перед этим непричесанным королем старый маршал де
Майи упал на колени, вытащил из ножен шпагу и от имени окружав­
ших его дворян поклялся победить или умереть за потомка Генриха IV.
Своим гротеском эта сцена превзошла даже карикатурные изображе­
ния пехотинцев 1815 года10. Король, тучный и бледный, обвел дворян

1374

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

мрачным, невидящим взглядом; он предстал перед ними тем, кем и
был на самом деле: тенью прошлого, отошедшего в небытие.
Тогда национальные гвардейцы и другие люди, стремясь вырваться
из небытия к живой действительности, закричали в искреннем порыве:
«Да здравствует нация!»
Решительно, нация не хотела губить сама себя; подобное братоубий­
ство представлялось немыслимым. На требования муниципальных
офицеров национальные гвардейцы отвечали: «Разве мы можем стре­
лять в наших братьев?» Вид короля и дворян окончательно убедил их.
Началось всеобщее дезертирство. Канониры хотели даже взять с собой
пушки. Но так как им не позволили это стрелки, засевшие на балконах,
гвардейцы сделали орудия бесполезными, забив в них ядра без пороха;
извлечение их стало бы делом долгим и трудным, невозможным в
преддверии боя.
Король возвратился во дворец, тяжело дыша, разгоряченный пред­
принятыми усилиями, вернулся в спальню и сел отдохнуть. Королева
молча плакала; но она быстро взяла себя в руки и вышла вместе с до­
фином, держась храбро и непринужденно, с сухими, но покрасневши­
ми глазами и следами слез на щеках. Люди в основном толпились в
бильярдном зале, многие поднялись со скамей, чтобы получше рассмо­
треть происходящее. Господин д’Эрвийи, обнажив шпагу, громко про­
изнес: «Привратник, отворите двери дворянству Франции!» Театраль­
ный эффект, которого можно было ожидать от этих слов, получился
довольно жалким. В зал вошли две сотни человек, остальные выстрои­
лись вдоль анфилады комнат. Добрую часть этого дворянства состав­
ляли мещане. Многие из них с оружием выглядели смешно, да и сами
подшучивали над своим видом. Например, паж и конюший короля на
манер мушкетов водрузили на плечи каминные щипцы. У большин­
ства, однако, имелось оружие не столь невинное: кинжалы, пистолеты,
охотничьи ножи. Кое-кто вооружился мушкетонами.
Готовясь к обороне, они рассредоточились по помещениям. Нацио­
нальные гвардейцы, оставшиеся защищать дворец, решили, что этот
маневр поспешно собранных дворян направлен главным образом про­
тив них. Командующий Национальной гвардией ждал приказаний, но

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 1. 10 августа

1375

не получил их. А когда он отбыл, его бойцов спешно разделили, пере­
ведя двадцать человек на другой пост. Национальная гвардия, чувствуя
явное недоверие к себе, уже не горела желанием защищать тех, кто не
желал ее защиты; в итоге почти все гвардейцы разошлись, за исключе­
нием жалкой горстки. В числе оставшихся был Вебер, молочный брат
королевы; охваченный горем и тревогой за нее, он прошел в ее покои и
обнаружил ее в слезах. «Вебер, что вы делаете? — спросила она. — Вам
нельзя оставаться здесь... Вы здесь единственный из Национальной
гвардии».
Но королева не представляла себе в полной мере изоляции Тюиль­
ри. Дворец походил на одинокий остров в штормовом море. Весь город
был либо настроен к нему враждебно, либо сохранял далеко не благо­
желательный нейтралитет. В Ратуше только что произошла револю­
ция; пролилась первая кровь — кровь Мандата, главнокомандующего
Национальной гвардии.
Прибыв на Гревскую площадь, Мандат увидел, что всё перемени­
лось. Здание Ратуши и площадь заполняла огромная толпа. Идти даль­
ше было опасно, возвратиться — невозможно. Мандат пошел навстречу
судьбе, поднялся в Ратушу и предстал перед новой Коммуной, перед
самим восстанием, которое обещал подавить. Пойманный в западню
теми, против кого расставил ловушки, спрошенный, по чьему приказу
он усилил охрану дворца, Мандат сослался на распоряжение мэра (от­
данное давно и никак не связанное с событиями 10-го); затем признал,
что не может предъявить ничего, кроме собственного требования до­
полнительных вооруженных сил, адресованного властям департамента.
Наконец, не зная, что еще сказать, он заявил, что командующий имеет
право принять срочные предосторожности в случае какого-нибудь непред­
виденного события. Ему напомнили, что он говорил во дворце о Петионе:
«Он ответит головой за малейшее возмущение». Теперь отвечать при­
шлось Мандату. Его участь решил предъявленный ему его собственный
приказ, отданный командиру поста в аркаде Сен-Жан: открыть огонь в
спину по народным колоннам. Все вокруг закричали, Мандата схватили
за ворот и потащили в городскую тюрьму, но кто-то заметил, что там
его сразу убьют. Решили отвести его в Аббатство.

1376

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

До этого момента, как представляется, вожди восстания колеба­
лись, не были уверены в реальных силах народа и топтались на месте.
Поначалу им казалось, что на призыв набата почти никто не отклик­
нулся, и возникла даже мысль прекратить его; возможно, так бы они и
поступили, если б смогли; но приказ распространялся бы по Парижу
слишком долго, а колокола продолжали звонить. К шести часам утра,
когда Мандат явился в Ратушу и был арестован, Коммуна попыталась
оправдать этот акт. Она сообщила Национальному собранию, будто
именно командующий Национальной гвардией приказал бить в набат,
за что и был взят под стражу. Конец политическим церемониям поло­
жил случай. Самые агрессивные из толпы не допустили, чтобы Мандат
живым добрался до Аббатства. При выходе из Ратуши ему выстрелили
в голову из пистолета.
Коммуна, потеряв таким образом ценного заложника, уже не могла
отступить; она решительно и бесповоротно поддержала восстание и
приказала объявить общий сбор.
Было семь часов утра, и на протяжении широкой части улицы СентАнтуан, от Бастилии до церкви Святого Павла, уже выстроились от
восьмидесяти до ста рот по его человек в каждой, вооруженных ружья­
ми, — восемь—десять тысяч национальных гвардейцев. После промедле­
ний прошедшей ночи трудно было даже вообразить их нетерпение. Эта
масса, в которую подобно притокам реки вливались из переулков всё
новые люди, без труда миновала аркаду Сен-Жан, где Мандат думал
рассеять их. Примерно час они простояли на Гревской площади, дожи­
даясь приказа; одни говорили, что Коммуна еще надеется добиться от
двора каких-то уступок, другие — что силы предместья Сен-Марсо за­
держиваются и могут вовремя не поспеть к Новому мосту.
В половине девятого часть собравшихся потеряла терпение и сдела­
ла решительный шаг. Они приблизились к рядам национальных гвар­
дейцев и заявили, что обойдутся без них. Вооружены они были из рук
вон плохо, на всех нашлась бы едва дюжина ружей, многие вместо пик
несли вертелй или инструменты. Несколько федератов, в том числе из
«Ваше величество, вы не должны терять и пяти минут...»

1378

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Марселя, не могли допустить, чтобы эти люди пошли в бой одни, имея
так мало шансов; они попытались возглавить их, первыми принять
огонь на себя.
Королевская семья только что покинула Тюильри. Даже прокурорсиндик Редерер присоединил свой голос к хору преданных слуг, хотев­
ших любой ценой избавить короля от опасности. Обе стороны вели
переговоры. Худой и бледный молодой человек, пропущенный во дво­
рец в качестве посланца осаждающих, добился от Редерера обещания
провести в Тюильри еще два десятка парламентеров. Тем временем
некоторые взгромоздились на забор и запросто беседовали с еще оста­
вавшимися во дворе национальными гвардейцами.
Редерер понял, что опасность близка. Он успокоил молодого парла­
ментера обещанием пропустить во дворец делегатов восставших, а сам
бросился туда со всех ног и спешно протолкался через заполнявшую
залы толпу. «Государь, — обратился он к королю, — ваше величество,
вы не должны терять и пяти минут; вы будете в безопасности лишь в
Национальном собрании». Один чиновник из департамента (королев­
ский поставщик кружев, ревностный конституционалист) высказался в
том же духе. «Замолчите, господин Жердре, — сказала ему королева. —
Те, кто творит зло, говорить не имеют права... Вам, сударь, лучше по­
молчать». Затем, обратившись к Редереру: «Но, в конце концов, у нас
есть силы...» — «Государыня, весь Париж поднялся... Государь, это уже
не просьба... У нас нет выбора... Мы просим у вас позволения сопрово­
дить вас». Король поднял голову, пристально посмотрел на Редерера,
повернулся к королеве, сказал: «Идем», — и встал.
Поступив таким образом, Людовик XVI разрешил деликатный во­
прос, который в противном случае мог вызвать спор. Он отправится в
Собрание один? Или в сопровождении своей непопулярной супруги?
Возможно, в тот момент этот вопрос был ключевым для монархии.
В так называемых «Мемуарах Вебера» Лалли-Толландаль признаёт то,
о чем умалчивали другие историки: по слухам, департамент и муници­
палитет должны были побудить короля одного покинуть Тюильри и
явиться в Национальное собрание. Этот план оставлял королевской
власти шанс на спасение. Королева действительно находилась в опас-

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 1. 10 августа

1379

носги; она рисковала если не погибнуть, то быть арестованной и отдан­
ной под суд (чего она опасалась больше всего), пережить скандальный
процесс, в результате которого она, обесчещенная, униженная, оказа­
лась бы помещена в монастырь.
Редерер, вынужденный сопровождать королеву вместе с королем,
по крайней мере настоял на том, чтобы с ними не пошел никто из при­
дворных. Но королева пожелала, чтобы ее сопровождали принцесса
Ламбаль и госпожа де Турзель, 1увернантка ее детей. Остальные дамы
остались во дворце, напуганные и безутешные.
«Когда мы спустились по лестнице, — пишет Редерер, — король ска­
зал мне: “Что станет со всеми теми, кто остался наверху?” — “Государь,
они одеты в штатское. Они бросят оружие и последуют за вами через
сад”. — “Действительно, — сказал король. — Но всё же на Карусельной
площади народу немного”. — “Ах, государь! У них дюжина пушек, и
люди всё прибывают...”»
Это последнее сожаление, слова, проникнутые чувствительностью
и колебанием, — вот всё, что оставил Людовик XVI своим защитникам.
Он дал увести себя и обрек их на гибель.
Швейцарский офицер Даффри признался, что королева приказа­
ла швейцарцам стрелять. Полковник Пфиффер в своей изданной в
1821 году книге писал, что старый маршал де Ноай взял командование
на себя и заявил о недопустимости штурма. Королева не сомневалась,
что оборона будет успешной; уходя, она сказала остававшимся женщи­
нам: «Мы скоро вернемся».
На защитников дворца уход короля повлиял по-разному. Один
швейцарский офицер печально сказал Редереру: «Сударь, вы действи­
тельно думаете спасти короля, отведя его в Собрание?» Некоторые
пришли в отчаяние от того, что их покинули, многие сорвали кресты
Святого Людовика, сломали свои шпаги.
Другие, напротив, решили, что их больше ничто не сдерживает, не
нужно защищать ни короля, ни женщин, ни детей, и испытывали дикую
радость в предвкушении смертельной схватки. Они наливали швейцар­
цам полные стаканы водки и, даже не позаботившись о том, чтобы обо­
ронять стены, отделявшие двор Тюильри от Карусельной площади, при-

1380

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

казали привратнику открыть Королевские ворота. Он действительно
открыл их и со всех ног бросился прочь. Толпа со слепой уверенностью
ринулась внутрь в узкий двор, не замечая ни ощетинившихся ружьями
окон дворца, ни флигелей по обеим сторонам двора11, откуда ее прово­
жали недобрыми взглядами.
Вошли самые нетерпеливые — вооруженный пиками авангард, чис­
ленность которого возросла до двух-трех тысяч. Они бегом, не останав­
ливаясь, ворвались в вестибюль. И только там огляделись по сторонам.
Этот дворцовый вестибюль, еще более широкий, чем ныне, выглядел
действительно впечатляюще. Широкая лестница величественно подни­
малась в часовню и далее в покои, а на каждом ее марше стояли ряды
швейцарцев. Неподвижные, молчаливые, они держали на прицеле тол­
пу штурмующих. О чем они думали? Трудно сказать. Многие, без со­
мнения, не хотели открывать огонь. Значительное число этих солдат
было из кантона Фрайбург, некоторые из Во, то есть французы по язы­
ку и характеру. Несомненно, им казалось отвратительным братоубий­
ством стрелять в свою настоящую родину, Францию.
За несколько минут до вторжения канониры из Национальной гвар­
дии подошли к несчастным швейцарцам, которые в слезах бросились
им в объятия. Двое из них даже решили покинуть дворец и двинулись
следом за канонирами. Они находились под балконами, когда их за­
метили свои же офицеры. И выстрелили, да так метко, что оба швей­
царца пали, а французы не получили ни царапины.
Хороший урок для остальных. Дисциплина, верность знамени и
присяге удержали их на месте. Штурмующие, увидев этих точно окаме­
невших людей, ничуть не испугались и рассмеялись. Они обращались к
швейцарцам с шутками, но те даже не улыбались. Мальчишки быстро
смелеют, а весь народ Парижа в этом отношении похож на мальчишек.
Со своей дюжиной плохоньких ружей, пиками и вертелами восставшие
не были настроены ввязываться в бой с отрядом вооруженных до зубов
солдат. Они знали, что отдельные швейцарцы пытались перейти на
сторону Национальной гвардии, и решили им помочь. У некоторых на
концах палок были крючья, с помощью этих багров повстанцы подце­
пили за униформу сначала одного швейцарского солдата, затем второ-

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 1. 10 августа

1381

го и под громкий смех подтащили к себе. «Рыбалка» удалась12. Пяте­
рых удалось поймать на крючок без сопротивления
*.
Офицеры начали
опасаться, что нападающие и защитники договорятся между собой, и
приказали открыть огонь.
Тогда стало понятно, что значит дисциплина. Швейцарцы выстре­
лили без колебаний. Одновременный огонь с верху до низу лестницы,
почти в упор по живой массе произвел ужасающее действие. Никогда
еще в таком тесном пространстве не происходило столь страшной бой­
ни. Каждый выстрел разил наповал. Масса людей пошатнулась и осела.
Никто из ворвавшихся в вестибюль не вышел оттуда живым. О произо­
шедшем мы можем судить лишь по рассказам роялистов, находивших­
ся на лестнице. По словам одного из штурмующих, который два часа
спустя оказался в вестибюле и видел эту гору тел, там стоял настолько
удушающий запах бойни, что было невозможно дышать.
Не стоит и говорить о том, что оставшиеся во дворе бросились
прочь со всех ног. Но бежали они не так быстро, чтобы успеть спастись
от огня, который обрушился на них из флигелей справа и слева, запол­
ненных солдатами. Началась настоящая охота из засады; дичь находи­
лась прямо перед охотниками, оставалось только выбирать себе цели.
Эта роковая попытка стоила жизни тремстам или четыремстам чело­
век, не успевшим ни разу выстрелить в ответ.
Сразу же из смертоносного дворца были предприняты две вылаз­
ки: одна — швейцарцами в центре, у Часового павильона, другая — дво­
рянами из павильона Флоры, которые преследовали отступающих
вдоль набережной, и тем пришлось укрыться в переулках возле Лув­
ра13 и дальше, на улице Сент-Оноре. Швейцарцы, завязав бой на Кару­
сельной площади и стреляя во все стороны, изрешетили пулями толпу,
и вскоре площадь оказалась усеяна трупами.
Во дворце уже считали себя победителями, воображая, будто раз­
били армию повстанцев, но то был лишь их авангард. В разгар боя,
когда швейцарцы еще стреляли по толпе, стиснутой на узких улицах,
*Кто поверит, что осаждающие — всецело заинтересованные в том, чтобы при­
влечь противника на свою сторону, — будто бы немедленно перебили попавших в их
руки швейцарцев, как то утверждает Пельтье?

1382

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

д’Эрвийи бросился к ним, без шляпы и без оружия. «Вы делаете не
то, — уговаривал их он. — Вам нужно идти в Собрание, к королю». Ста­
рик Вьомениль кричал: «Ступайте, храбрые швейцарцы, отправляй­
тесь спасать короля, ваши предки уже не раз поступали так же».
Редерер подумал тогда (а многие участники событий 10 августа про­
должают так думать и до сих пор), что этого следовало ожидать, что
ради спасения короля двор сам хотел дать бой. После того как восста­
ние было бы подавлено или, по крайней мере, признало свое пораже­
ние после первого мощного удара, гарнизон захватил бы Национальное
собрание и объявил его распущенным; король, окруженный верными
войсками, выехал бы из Парижа и бежал в Руан, где его уже поджида­
ли, и вновь стал бы полноправным монархом. Никогда королева, дума­
ется мне, не будучи полностью уверенной в своих действиях, не остави­
ла бы в Тюильри столько преданных защитников. В Собрании, бледная
и дрожащая, она ждала, когда же увенчается успехом нанесенный Ре­
волюции вероломный удар. Сами депутаты, быть может, в какой-то
момент почувствовали, что настал их последний час, что они вот-вот
будут вырезаны или станут пленниками короля, которого укрыли у
себя.
И тем не менее, хотя контрреволюция сопротивлялась, Революция
шла вперед. На Новом мосту соединились отряды предместий СентАнтуан и Сен-Марсо. Из павильона Флоры уже можно было видеть,
как с востока по набережной Лувра двигалась победоносная народная
армия и под утренним солнцем сверкал лес ее штыков.
Не обошлось без проволочек; наспех сформированное войско по­
теряло немало времени, строясь в колонны на очень узких в то время
набережных. Пяти сотням марсельцев, трем сотням бретонцев и дру­
гим федератам, отряду весьма воинственному, поручили почетное
дело: им предстояло первыми идти в бой и выдвинуться на Карусель­
ную площадь через проходы поблизости от Королевского моста. Маре
и другие правобережные секции должны были двигаться через Лувр;
Сен-Марсо и отрядам с левого берега предстояло миновать Королев­
ский мост и по набережной Тюильри выйти на площадь Согласия14,
чтобы дворец оказался меж двух огней. У предместья Сент-Антуан

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 1. 10 августа

1383

имелись две маленькие пушки, столько же у Сен-Марсо — вот и вся
артиллерия.
Если бы масса отступавших была отброшена к набережной, это
могло бы вызвать смятение и упадок духа в колоннах повстанцев; но
они, как мы писали, бросились в сторону улицы Сент-Оноре и переул­
ков у Лувра. Марсельцы и отряды предместья Сент-Антуан не видели
этого горестного зрелища; они шли вперед уверенно, со свежими сила­
ми и высоко поднятой головой. В общих чертах им было известно, что
их братьев завлекли в ловушку и уничтожили, но гнев лишь заставлял
их ускорить шаг. Секции Маре, которые вышли на Карусельную пло­
щадь переулками, прилегавшими к Лувру, увидели множество ране­
ных; но эти раненые были исполнены энтузиазма, ненависти и гнева,
требовали отмщения за подлость швейцарцев: «Мы подошли и говори­
ли с ними, а они пролили нашу кровь».
Марсельцы, выйдя с набережной через проходы, увидели швей­
царцев, ведущих стрельбу на Карусельной площади, расчехлили свои
пушечки и дали два залпа картечью в упор. Солдаты отступили, не
дожидаясь повторных выстрелов, бросив своих раненых и, несомнен­
но, слегка удивившись тому, что восстание, которое они считали по­
давленным, продолжается. Федераты и отряды Сент-Антуана устреми­
лись в атаку и захватили два из трех дворов Тюильри: Королевский,
или центральный, и двор Принцев, прилегающий к павильону Флоры
и набережной. Двигавшиеся со стороны Лувра секции заняли Кару­
сельную площадь, гораздо менее обширную, чем в наше время; сле­
дом за марсельцами они также проникли во дворы. Вспышки выстре­
лов из сотни окон озарили огромный мрачный фасад дворца. Кроме
того, дворяне, припавшие к окнам павильона Флоры и Большой гале­
реи Лувра, стреляли с фланга. Напротив Часового павильона, под пе­
рекрестным огнем, который сдерживал нападающих, швейцарские
гренадеры остановились и тоже дали залп по восставшим. Погода сто­
яла безветренная, дым стлался клубами; штурмующие стреляли всле­
пую; они с трудом различали окна, и их пули ударялись о стены. Их
противники, напротив, видя перед собой живую стену, массу людей,
могли палить, даже не целясь: каждый выстрел убивал или ранил.

Вспышки выстрелов из сотни окон озарили
огромный мрачный фасад дворца.

1386

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Федератам надоела безнаказанность противника, и они под градом
пуль выкатили и установили напротив центрального входа одно из че­
тырех своих орудий. Выпущенные из него два ядра убедили швейцар­
цев оставить двор и организованно отступить в вестибюль, откуда от­
дельные солдаты время от времени выбирались, чтобы сделать оди­
ночные выстрелы.
В тот момент, когда федераты проходили с Карусельной площади
во двор, засевшие в расположенных сбоку от дворца флигелях откры­
ли огонь им в спину, не сомневаясь, что добьются таких же результа­
тов, как час назад. Но после первых же выстрелов марсельцы в гневе
бросились на штурм флигелей и, не сумев проникнуть внутрь, заброса­
ли их зарядными картузами15. Взрывом снесло крыши, опрокинуло сте­
ны, начался пожар. Огонь в мгновение ока охватил здания, и всё исчез­
ло в бушующем пламени и дыме: сами нападавшие в ужасе отводили
глаза от этого страшного зрелища.
Когда же, в этот момент или гораздо раньше, капитан швейцарцев
Турлер16 запросил короля: следует ли прекратить борьбу? Важный
исторический вопрос, в зависимости от разрешения которого может
измениться наше представление о характере Людовика XVI.
Согласно роялистской традиции, швейцарцы, временно одержав
верх, двинулись к Собранию; какой-то депутат остановил их, потребо­
вал сложить оружие, и тогда капитан обратился к королю, услышав в
ответ, что оружие следует сдать Национальной гвардии.
По версии более достоверной, поскольку она подтверждается про­
токолом Собрания, лишь после того, как Людовик выслушал отчет гене­
рального прокурора17 Редерера, сообщившего депутатам, что дворец
атакован, лишь после того, как прошел панический страх, охвативший
при этом известии Собрание, король предупредил его председателя,
что сию минуту отдал швейцарцам приказ не стрелять.
Это проясняет дело, которое пытались покрыть мраком. Король
пожелал избежать дальнейшего кровопролития, когда узнал, что дворец
атакован, когда надежды уже не осталось. Подобное распоряжение
могло дать ему два преимущества: оно умерило бы ожесточение побе­
дителей и позволило бы побежденным сохранить воинскую честь, что-

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 1. 10 августа

1387

бы они могли впоследствии заявить (и действительно не преминули
сделать это), будто лишь приказ короля отнял у них победу.
В это время восставшие продолжали штурм дворца. Швейцарцев,
пядь за пядью оборонявших лестницу, часовню, галереи, постепенно
отовсюду вытесняли, преследовали, убивали. Больше повезло дворянам
в штатском, которые занимали длинную галерею Лувра и имели воз­
можность покинуть дворец. Так они и поступили, бросившись по кори­
дору к лестнице Екатерины Медичи, которая вывела их в пустынное
место. Ускользнули все или почти все — среди убитых их не нашли.
Тела, на которых под красными мундирами было тонкое белье, при­
надлежали лжешвейцарцам, бывшим конституционным гвардейцам.
В красную форму оказались одеты очень многие, гораздо больше
тысячи трехсот тридцати человек (численность, подтвержденная капи­
таном Пфиффером)18. Швейцарцы или французы — все они проявили
стойкость. Они медленно отступали через сад, дожидаясь своих товари­
щей, с хладнокровием и уверенностью старых солдат, маневрируя как
на параде, спокойно смыкая редеющие в бою ряды. По пути они оста­
навливались раз десять (по словам свидетеля-очевидца
*)
и открывали
беглый огонь по своим преследователям. Их должно было сильно уди­
вить необыкновенное количество национальных гвардейцев, которые
заполнили сад и продолжали прибывать. В восемь часов утра, до на­
чала сражения, на Гревской площади находилось восемь—десять тысяч
национальных гвардейцев под ружьем; между полуднем и часом дня,
сразу же после боя, тот же свидетель насчитал их в Тюильри от три­
дцати до сорока тысяч. Хотя большинство их принадлежало к много­
численной категории людей, слетающихся на крыльях победы, тем не
менее очевидно, что восстание 10 августа было поддержано всем на­
родом — а не частью, тем более не малой частью, как неоднократно
утверждалось. Среди штурмовавших дворец было много людей в во* Этот свидетель, столь хладнокровно подмечавший все детали, — Моро де Жоннес.
Он приводит немало важных сведений в своем до сих пор не опубликованном рассказе
о 10 августа, с которым любезно меня ознакомил. Один из поведанных им любопытных
случаев я уже привел ранее.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 1. 10 августа

1389

енной форме. Это привело к роковой путанице. Оборонявшие дворец
офицеры приняли бретонских федератов, носивших красные мундиры,
за перебежавших на сторону противника швейцарцев, и специально
целились в них; первым же залпом убило восемь человек.
Грозное единодушие Национальной гвардии, с которым столкну­
лись швейцарцы, в итоге сломило их. Возле большого бассейна побли­
зости от площади Людовика XV их ряды дрогнули, начали распадать­
ся; у них явно возникла роковая мысль о спасении поодиночке, которая
почти всегда гибельна. Они увидели, или им показалось, что мужество
и железная дисциплина погубят их, замедлят их отступление. Несколь­
ко сотен, словно обезумевшие олени, бросились под покров высоких
деревьев, опрокинули вражеских стрелков и достигли ворот, ведущих
на улицу Сен-Флорантен: примерно тремстам удалось прорваться;
остальные, теснимые со всех сторон, кинулись к зданию Военно-морско­
го министерства; там их настигли и перебили. Те, кто предпочел дер­
жаться вместе, попытались через сад Тюильри пробиться к Елисейским
полям; но едва они ступили на площадь19, батальон из Сен-Марсо, уста­
новивший два орудия в начале моста, дал по ним залп картечью, на
месте уложивший тридцать четыре человека и рассеявший остальных.
Тогда они отбросили ружья и выхватили сабли — бесполезные против
пик их яростных врагов. Около тридцати швейцарцев еще какое-то
время отчаянно сопротивлялись, прижавшись спиной к подножию ста­
туи Людовика XV (на том месте, где сейчас стоит обелиск), этого жал­
кого памятника монархии, так мало достойной их самоотверженной
преданности.
Нескольким швейцарцам повезло, и они добрались до Елисейских
полей, где добрые люди укрыли их, переодели и в тот же вечер по­
могли бежать. Вообще в этот кровавый день середины не было: по­
бежденные встретили либо смерть, либо самое теплое гостеприимство,
граничившее с героической самоотверженностью, готовность, если
надо, защищать их ценою жизни. Причем вне зависимости от полити-

—

...батальон из Сен-Маро... дал по швейцарцам залп картечью,
на месте уложивший тридцать четыре человека...

1390

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ческих убеждений: ярые революционеры вели себя точно так же, как
роялисты.
В самом дворце толпа, ожесточенная огромными потерями в своих
рядах и предполагаемым вероломством швейцарцев, действовала от­
нюдь не в том варварском ослеплении, какого можно было от нее ожи­
дать. Придворные дамы королевы, больше всякого мужчины вызывав­
шие ненависть, советчицы и наперсницы Австриячки, не подверглись
гнусному обращению. Принцесса Тарантская сама приказала открьпъ
двери и представила вошедшим молоденькую девушку Полину де Турзель. Нескольких женщин, в том числе госпожу Кампан, схватили,
угрожая им смертью. Они отделались всего лишь испугом; их отпусти­
ли со словами: «Шельмы, нация вас прощает». Победители даже про­
водили их и помогли переодеться в простое платье, чтобы те не попали
в руки рыночных торговок, выкрикивающих угрозы им вслед.
Один из участников штурма, господин Сенжье (впоследствии из­
вестный и уважаемый директор театра), рассказал, что, войдя в покои
королевы, увидел, как толпа ломает мебель и выбрасывает обломки из
окон; та же участь ожидала и великолепный клавесин, украшенный ис­
кусной росписью. Сенжье, не теряя времени, уселся за него и заиграл
«Марсельезу». И все эти люди, перепачканные в крови после боя, вмиг
позабыли о своей ярости; они запели хором и начали плясать вокруг
клавесина под звуки национального гимна.
Нет, толпа победителей 10 августа, столь неоднородная, вовсе не
представляла собой, как неоднократно утверждалось, банду разбойни­
ков и варваров. Это был сам народ: среди него, несомненно, встреча­
лись люди всякого положения и характера. В нем обнаруживались са­
мые дикие страсти, но нет никаких данных о том, что кто-либо в тот
момент героической экзальтации вел себя низко и отвратительно. Зато
запомнилось немало благородных поступков. И трогательные слова бу­
лочника, которые мы привели в начале этой главы, показывают, что
опасность, которая так часто ожесточает людей, впервые столкнувших­
ся с ней, не угасила в сердцах восставших гуманных чувств.
Необычайная, в высшей степени патетическая сцена произошла в
Национальном собрании. Пусть она останется в памяти потомства, на-

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 1. 10 августа

1391

веки засвидетельствовав великодушие 10 августа, благородный гений
Франции, который не умалила ярость победителей.
Группа повстанцев вперемежку со швейцарцами вошла в Собра­
ние. Ее представитель20 взял слово: «Покрытые кровью и пылью, с со­
крушенными горем сердцами, мы пришли излить свое возмущение.
Давно уже вероломный двор готовил катастрофу. Мы вступили во дво­
рец по телам наших убитых братьев. Мы взяли в плен этих несчастных,
которых использовали предатели; многие из них сложили оружие: к
ним мы отнесемся великодушно. Пусть они станут нашими братьями!»
Он бросился в объятия швейцарца и, от избытка чувств, начал терять
сознание; депутаты пришли ему на помощь. Тогда он заговорил вновь:
«Мне не нужно никакого мщения, кроме одного. Прошу Собрание по­
зволить мне увести этого несчастного с собой: я хочу накормить его и
предоставить ему ночлег».

ГЛАВА 2
10 АВГУСТА В СОБРАНИИ.
БОРЬБА СОБРАНИЯ И КОММУНЫ
(конец августа)
Победители 10 августа, федераты,
французские гвардейцы. — Теруань де Мерикур. — Убийство Сюло. — Бес­
силие Собрания. — Бездействие жирондистов в ночь на 10 августа. — Ситуа­
ция в Собрании утром 10 августа. — Король находит убежище в Собрании. —
Приступы паники в Собрании. — Король, утратив надежду, приказывает пре­
кратить огонь. — Собрание оставляет монархии шанс на возрождение. — Со­
брание отменяет само себя. — Отчаяние семей жертв ( 17 августа). — Недоверие
и гнев народа. — Коммуна — орган народного гнева. — Противоречивые чув­
ства народа, его мягкосердечие и гнев. — Опасность положения. — Король
заключен в Тампле. — Коммуна требует создания Чрезвычайного трибуна­
ла. — Влияние Марата на Коммуну. — Организация Чрезвычайного трибуна­
ла ( 7 7 августа 1792 года). — Неприятель угрожает: 20 августа осажден Лонгви. — Угрозы Лафайета, его бегство. — Величественная твердость
Дантона. — Первые выступления в Вандее. — Новый трибунал
обвинен в медлительности. — Известие о взятии
Лонгви. — Тризна по жертвам 10 августа.

елегко исследовать мощный вулкан ярости, изверг­
нувшийся 10 августа, определить, какие ужасные
процессы протекали в его недрах, сколько гнева и
возмущения собиралось, накапливалось, раскалялось
в нем. Если мы не можем оценить теперь их силу,
перечислим, проанализируем, по крайней мере, раз­
личные элементы, которые, перемешавшись, изли­
лись огненной лавой.
Страдания народа, его мучительная нищета оказаь не самым важным из них. И всё же его бедственное

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 2. 10 августа в Собрании...

1393

положение достигло крайних пределов. Все запасы уже давно иссякли;
хотя хлеб стоил недорого, работы не хватало, значит, не с чем было
идти в булочную. Смерть на убогом ложе, на безвестном чердаке или
на улице — вот что ожидало несчастных. Эти бедняки, практически не­
вооруженные, настроенные далеко не воинственно, сделали 10 августа
немного: лишь первыми вступили в Тюильри. Именно на них обрушил­
ся сначала смертоносный свинцовый град. Если бы они оказались одни,
дворец не был бы взят.
Существовал и другой элемент, о котором не подумал двор, эле­
мент очень воинственный, действовавший гораздо эффективнее.
Победителей ошибочно называли марсельцами; по крайней мере,
считалось, что все они федераты из департаментов, из Марселя и Бре­
тани. Но вместе с ними шли люди не менее воинственные, кроме того,
разъяренные недавней раной. Кто? Старшие сыновья свободы, бывшие
французские гвардейцы. Среди них были молодые люди, необычайно
храбрые и честолюбивые; многим предстояло прославить свое имя.
Одно время французские гвардейцы подчинялись Лафайету; они об­
разовали ядро, становой хребет Национальной гвардии на довольствии.
Их колебания во время бойни на Марсовом поле (часть стреляла, часть
отказалась) наводили на размышления. В январе военный министр
Нарбонн добился их слияния с линейными войсками; они перестали
получать высокое жалованье, утратили привилегированный статус.
Многие не согласились с подобными изменениями, они остались сло­
няться по улицам в ожидании событий, общались с людьми, передава­
ли народу свой воинственный настрой, уверенность, боевой дух. Пись­
мо, написанное год спустя одним из французских гвардейцев (впослед­
ствии генералом) Гошем знакомому журналисту и исполненное гордо­
сти, горечи, возмущения, как нельзя лучше рисует эту молодежь, ее
возвышенные чувства, ее решительное стремление преодолеть любые
препятствия. Можно сказать, что тем же духом проникнуто и написан­
ное в январе 1792 года красноречивое «Прощание французских гвар­
дейцев с парижскими секциями». Эти боевые филиппики кипят гне­
вом, который нашел выражение 10 августа.

1394

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

В то утро один из французских гвардейцев находился на террасе
Фельянов вместе со знаменитой амазонкой из Льежа Теруань де Мерикур. Вооружившись, она рвалась в бой — и действительно приняла учас­
тие в сражении, даже заслужила венок от победителей. А пока было
еще семь или восемь часов, боевым действиям предстояло начаться
лишь через час. На террасу привели только что схваченных одинна­
дцать человек, притворявшихся патрульными. Это были вооруженные
мушкетонами роялисты, которых опознали на Елисейских полях и в
окрестностях Тюильри. Среди них находилось несколько очень извест­
ных и одиозных личностей - писатели-роялисты, давно вызывавшие на­
родную ненависть, в том числе драматург аббат Бужон21 и журналист
Сюло, дерзкий молодой человек, один из самых активных агентов арис­
тократии. Сюло и Теруань оказались лицом к лицу, оба пылали гневом.
Теруань особенно ненавидела Сюло, не только за насмешки, кото­
рым он подверг ее в газете «Акт дез апотр» («Деяния апостолов»), но и
за то, что издавал в Брюсселе другую газету, способствовавшую в числе
прочего подавлению революции в Нидерландах и Льеже, «Токсен де
руа» («Набат королей»). Несчастный город Льеж, совершенно француз­
ский, который весь до последнего человека проголосовал за присоеди­
нение к Франции, два года оставался свободным, а незадолго до описы­
ваемых событий подпал под ужасную тиранию одного священника,
ставленника Австрии. В этот критический момент Теруань не захотела
оставаться вдали от родины. Но за ней следили от сймого Парижа и
арестовали сразу же по прибытии в Льеж, обвинив в покушении б ок­
тября на королеву Франции, сестру австрийского монарха Леопольда.
Теруань отправили в Вену, но впоследствии освободили за отсутствием
доказательств. Она возвратилась оттуда в гневе, обвиняя агентов коро­
левы в том, что они выследили ее и выдали австрийцам, а затем описа­
ла свои приключения, отдала рукопись в печать и даже зачитала не­
сколько страниц из нее в Клубе якобинцев. Яростный гений 10 августа
нашел воплощение в Теруань. Это была женщина смелая, свободных
нравов, но вовсе не падшая, не «девка», как называли ее роялисты. Ее
самыми известными увлечениями были мужчины, довольно чуждые
любовным страстям: первым стал один итальянский кастрат, который

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 2. 10 августа в Собрании...

1395

ее разорил; за ним последовали невнятный, сухой, холодный Сийес и
математик Ромм, суровый якобинец, воспитатель молодого князя Стро­
ганова;22 Ромм безо всякого стеснения познакомил своего воспитанника
с красивой и пылкой бельгийкой. Другом Теруань слыл и честный Пе­
тион. При всей своей бурной личной жизни она неизменно тянулась к
возвьппенным, суровым, чистым людям; она искала в мужчинах того
же, что было свойственно ей самой — мужества и искренности. Один из
ее самых недоброжелательных биографов признаёт, что она испытыва­
ла глубочайшее отвращение к Мирабо, двуличному, словно Янус. Не
меньшую антипатию питала она и к Робеспьеру, которого считала фа­
рисеем. И с неосторожной откровенностью, которая вскоре вовлекла ее
в злосчастную авантюру, выразила свое отношение в апреле 92-го года.
В то время, когда Робеспьер распространял свои клеветнические из­
мышления, она горделиво заявила ему в кафе, что «он больше не поль­
зуется ее уважением». Эта история, иронически рассказанная тем же
вечером Колло д’Эрбуа в Клубе якобинцев, привела амазонку в гро­
тескный приступ ярости. Теруань находилась на зрительской трибуне
среди поклонниц Робеспьера. Несмотря на то, что ее пытались удер­
жать, она перепрыгнула через барьер, отделяющий места для зрителей
от зала, пробилась через враждебно настроенную толпу, попросила
слова, но безуспешно; присутствующие затыкали уши, опасаясь услы­
шать о своем божестве какое-нибудь святотатство; бедную Теруань гру­
бо вытолкали, так и не выслушав.
За этим оскорблением последовало другое, более жестокое, кото­
рое поразило ее насмерть. После 10 августа и 2 сентября Теруань (кото­
рую без малейших доказательств и вопреки очевидному пытались впу­
тать в последнее событие) со свойственной ей пылкостью встала на
сторону партии, клеймившей сентябрьских убийц23. Она еще сохраняла
свою популярность, пользовалась любовью и восхищением толпы за
мужество и красоту. Монтаньяры придумали средство лишить ее этого
престижа, унизив ее одним из самых подлых способов, который только
мужчина может применить по отношению к женщине. Теруань в оди­
ночестве прогуливалась по террасе Фельянов; они окружили ее, неожи­
данно набросились, задрали ей юбки и, под смех толпы, высекли как

1396

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ребенка24. Ее мольбы и отчаянные крики лишь усиливали хохот цинич­
ной и жестокой толпы. Оставленная наконец в покое, несчастная про­
должала кричать; это варварское оскорбление нанесло смертельный
удар ее достоинству и мужеству — она лишилась рассудка. С 1793 до
1817 года, долгие двадцать четыре года (половину своей жизни!) она
оставалась буйнопомешанной, не переставала кричать. Разрывал серд­
це вид этой героической и прелестной женщины, превратившейся в
животное, бросающейся на решетку, царапающей собственное тело и
пожирающей свои экскременты. Роялисты с удовлетворением узрели в
этом Божье возмездие той, чья роковая красота с первых дней опьяня­
ла Революцию; они выражали бесконечную признательность монтанья­
рам, чья жестокость сломила ее. И поныне роялисты и робеспьеристы
сходятся в том, что, унизив ее при жизни, продолжают бесчестить ее
память.
Я неспроста поведал о ее трагической судьбе. Расскажем теперь о
преступном акте насилия 10 августа, совершив который Теруань, быть
может, заслужила подобную участь. Итак, перед ней стоял ненавист­
ный Сюло, которого она считала смертельным врагом Революции во
Франции и Голландии. Этот человек был опасен не только своим та­
лантом журналиста, но и мужеством, а также обширными связями в
провинции и за границей. Монлозье рассказывает, что в минуту опас­
ности Сюло говорил ему: «Если понадобится, я отправлю всю мою Пи­
кардию вам на подмогу».
Необыкновенно деятельный, Сюло проникал повсюду, порой вы­
давая себя за другого. Лафайет в 1790 году рассказывал, что его видели
однажды вечером выходившим переодетым из особняка архиепископа
Бордо. На этот раз, утром 10 августа, изображая революционного пат­
рульного в момент наивысшего подъема народного гнева, когда толпа,
опьяненная предвкушением предстоящего боя, искала врагов, Сюло по­
пался, и теперь его ожидала смерть.
Демулен, его земляк и товарищ по коллежу Людовика Великого,
как будто это предчувствовал; он предложил Сюло укрыться у него. Но
тот считал, что победа ему обеспечена. И угодил в ловушку еще до на­
чала боя.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 2. 10 августа в Собрании...

1397

Если ему суждено было погибнуть, то не от руки Теруань. Сами его
нападки в ее адрес должны были его уберечь. Ей следовало по-рыцарски
взять его под защиту; но, согласно господствовавшим в то время воз­
зрениям, грубо имитировавшим античный республиканизм, ее долг за­
ключался в том, чтобы уничтожить врага общества, пусть даже это
был ее личный враг. Какой-то уполномоченный, взобравшись на под­
ставку, попытался успокоить толпу; Теруань оттолкнула его, встала на
его место, обвинила Сюло. Пленников охраняли двести национальных
гвардейцев; из секции поступил приказ не сопротивляться народу. Тол­
па вызывала несчастных по одному и убивала их. Сюло, как говорят,
повел себя храбро, выхватил саблю у одного из убийц, попытался от­
биться. Утверждали даже, будто бой-баба (маленькая и очень хрупкая,
несмотря на всю свою энергичность) лично зарубила этого высокого
мужчину, силу которого удвоило отчаяние. Другие утверждают, что
первый удар нанес находившийся рядом с Теруань французский гвар­
деец.
Эта бойня, произошедшая на Вандомской площади, у входа на тер­
расу Фельянов и почти под носом у Собрания, ужасным образом про­
демонстрировала его бессилие. Дважды оно заявляло, что пленные на­
ходятся под защитой закона, и оба раза с ним не посчитались. Устано­
вился роковой прецедент, согласно которому любой прохожий, первый
встречный мог, невзирая на утвержденные народом власти, представ­
лять суверенный народ в самом деликатном деле — вершить правосу­
дие. Это правосудие военного времени, в момент битвы, когда враг по­
ражает врага, вновь свершится через месяц, в сентябрьские дни, над
безоружными заключенными.
Собрание, как и монархия, оказалось под угрозой. Большинство
депутатов, только что объявившее Лафайета невиновным, тем самым
нанесло удар престижу Легислативы в глазах народа. Правда, жирон­
дисты в газете Бриссо нападали на генерала и могли умыть руки, непри­
частные к этому странному оправданию. Но было слишком очевидно,
что они, исходя из своих интересов, еще не исключали возможности
сохранения монархии; как и Лафайет, республиканцы по убеждени­
ям25, но, как и он, роялисты в политике, в зависимости от ситуации, они,

1398

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

как бы к нему ни относились, отличались от него лишь тем, какой срок
готовы были предоставить королевской власти на существование. Ни­
что не указывает на то, что жирондисты поддерживали с двором пря­
мые связи. Пресловутые рекомендации, которые Верньо якобы дал
королю, представляли собой лишь неловко состряпанную фальшивку,
некритически подхваченную историками. Жирондисты подчас вели
себя необдуманно, но они никогда не оставили бы письменного доку­
мента, который впоследствии мог обернуться против них. И кому? Дво­
ру, который на выборах и вообще везде предпочитал им самых ярых
якобинцев. Это совершенно очевидная вещь, и мы еще раз повторяем:
до 10 августа двор неизменно считал жирондистов своими злейшими
врагами. Он гораздо больше доверял Дантону, чем Верньо. Верньо,
Бриссо, Ролан, Гюаде вызывали у него глубокую ненависть. Двору каза­
лось, что они близки к власти и способны удержать ее. Он бы охотно
предпочел временное торжество крайних победе умеренных, которые
за короткий срок могли заложить основы Республики.
В ночь на 10 августа жирондисты в Собрании не появились. Депута­
ты начали собираться около половины первого ночи, когда зазвонил
набат. Явились в основном фельяны — чтобы спасти монархию; это
стало понятно, когда избрали председателем фельяна Пасторе. Он
скрылся; тогда заседание попросили вести какого-то неизвестного депу­
тата. Где же были Бриссо, Верньо, мозг Жиронды и ее мощный голос?
О чем они думали?
Они выжидали. Впрочем, это не удивляет — в нерешительности
пребывали видные деятели всех партий. Робеспьер, как и Верньо, ни­
чем не проявил себя той ночью.
Очевидно, жирондисты отводили себе роль посредников; они ожи­
дали, что при первых же выстрелах отчаявшийся двор обратится к ним.
Немногочисленные депутаты, заседавшие той ночью в отсутствие
лидеров общественного мнения, вели себя очень осторожно. Главное,
что удалось избежать ловушки, которую им расставили, пригласив во
дворец. Несколько депутатов предложили: пусть лучше король присо­
единится к Собранию. Дискуссия, часто прерываясь, тянулась до утра;
наконец, устыдившись своего долгого отсутствия в такой момент, по-

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 2. 10 августа в Собрании...

1399

явились жирондисты; было семь часов утра. Верньо занял кресло пред­
седателя.
И тут ему пришлось приветствовать мощную силу, возникшую
этой ночью, силу неведомую, таинственную, выплеснувшуюся из жерла
вулкана словно для того, чтобы раздавить Собрание, — Коммуну 10 ав­
густа.
Вошел заместитель прокурора Коммуны (не Дантон ли? — в то вре­
мя он занимал такую должность) в сопровождении двух муниципаль­
ных офицеров и без предисловий заявил Национальному собранию:
собравшийся в секциях суверенный народ назначил комиссаров, чтобы
они осуществляли всю власть, и первым делом они постановили распус­
тить Генеральный совет Коммуны.
Какой-то член Собрания предложил отменить оба решения. Но тут
же другой депутат благоразумно возразил, что осторожность лучше
насилия, что в условиях опасности не следует пренебрегать полезными
людьми и, во всяком случае, надо подождать последующих разъясне­
ний. Собрание решило подождать — это было проще всего. Между по­
бедой роялизма и анархии, между дворцом и Коммуной, под угрозой
нападения с обеих сторон оно замерло в ожидании и хранило перед
лицом сфинкса настороженное молчание.
И в этот момент возникло обстоятельство, потребовавшее от бояз­
ливо затаившегося Собрания решимости, которую оно уже утратило.
Его попросили выступить в защиту Сюло и других пленных; оно
попыталось и увидело, что его авторитет не признают (было восемь
часов утра). И тут еще сообщили, что король желает явиться на его за­
седание. Депутаты холодно ответили, «что Конституция предоставляет
ему подобную возможность». Попросили впустить и королевскую стра­
жу — за дверьми с ней могли расправиться. Но Собрание опасалось, как
бы в таком случае зал Манежа не превратился в поле боя. Оно сосла­
лось на закон, запрещающий ему заседать в присутствии вооруженной
силы; и, сделав вид, будто эти люди явились охранять Легислативу,
заявило, «что не нуждается в иной охране, кроме народной любви».
В предшествующей главе, посвященной штурму дворца, мы расска­
зали о бегстве короля в Собрание. Путь был недолог; но он мог пока-

Какой-то мужчина на террасе размахивал
шестом...

1402

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

заться очень опасным, учитывая возбужденное состояние толпы. Одна­
ко опасения оказались напрасны: на самом деле жизни короля и коро­
левы ничто не угрожало.
Покидая дворец, король, вероятно, испытывал беспокойство. Он
снял свою шляпу с белым плюмажем и надел другую, взятую у нацио­
нального гвардейца. В пустынном саду Тюильри стояла тишина, лишь
под ногами шуршали задолго до времени опавшие листья; король за­
метил: «Ранний в этом году листопад». Манюэль не так давно написал,
что королевская власть продержится не дольше, чем опадет листва.
Приближаясь к террасе Фельянов, Людовик и его спутники замети­
ли оживленную группу мужчин и женщин. Примерно в двадцати пяти
шагах от террасы короля поджидала делегация Собрания; депутаты
окружили его, но их эскорт не мог сдержать самых воинственных.
Какой-то мужчина на террасе размахивал шестом длиной восемь—де­
сять футов и кричал: «Нет, нет! Не пускайте их в Собрание, они — при­
чина всех наших бед... Надо с этим покончить!.. Долой! Долой!» Реде­
рер обратился с речью к толпе; и поскольку человек с шестом никак не
успокаивался, прокурор-синдик безо всяких церемоний вырвал палку у
него из рук и забросил в сад. Буян остолбенел и замолчал.
После небольшой задержки перед узкими воротами королевская
семья вошла в проход, который вел в зал Собрания. В этот момент
какой-то национальный гвардеец из Прованса сказал королю с ярко вы­
раженным южным акцентом: «Государь, не бойтесь, мы славные люди;
только мы не хотим, чтобы нас предали. Будьте добрым гражданином,
государь... И главное, не забудьте выгнать из дворца ваших попов...»
Другой национальный гвардеец (некоторые утверждают, будто это
был тот самый человек с шестом, который казался таким обозленным)
обеспокоился, как бы толпа в тесном проходе не затоптала дофина; он
взял мальчика на руки, отнес в зал и посадил на стол секретарей. Все
зааплодировали.
Король и его семья расселись на невысоких сиденьях, которые
обыкновенно занимали министры. Он заявил Собранию: «Я пришел
сюда, чтобы избежать великого преступления...» Несправедливые и же­
стокие слова, которые ничего не объясняли. 20 июня толпа захватила

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 2. 10 августа в Собрании...

1403

Тюильри, не причинив Людовику XVI ни малейшего вреда, и 10 авгус­
та ничто не предвещало, что восставшие покончат с королем или коро­
левой.
Президент Верньо ответил, что Собрание «поклялось умереть, за­
щищая права народа и конституционные власти»; тогда Людовик встал
со своего места и сел рядом с ним. Но тут один депутат заметил, что
Конституция запрещает проводить заседания в присутствии короля.
Тогда Собрание указало на ложу логографа26, которая отделялась от
зала лишь железной решеткой и находилась на уровне верхних рядов
сидений. Король со своей семьей переместился туда; он сел впереди,
безразличный, неподвижный; королева уселась немного поодаль, что­
бы из зала не заметили ужасную тревогу, охватившую ее при мысли о
начавшемся бое. Именно тогда раздались звуки выстрелов, поразив­
ших в первый момент столько народа и заставивших дворян возомнить,
что остается лишь пойти на Собрание, разогнать его и увести с собой
короля. Королева не произнесла ни слова, ее губы были сжаты, сообща­
ет свидетель-очевидец (Давид, впоследствии консул и депутат27); сухие
глаза горели, щеки пылали, стиснутые руки лежали на коленях. Серд­
цем она была со сражавшимися, и, несомненно, никто из тех, кто по­
гибал во дворце, не шел в бой с таким ожесточением.
В ложе и в самом зале Манежа сквозь тонкие стены было слышно
всё28. За первыми выстрелами последовала зловещая тишина; затем, в
девять или в половине десятого, от грохота пушек марсельцев дрогнули
стекла. Кому-то даже показалось, будто ядра пролетают прямо над Ма­
нежем. Собрание держалось с большим достоинством, спокойно и
твердо, несмотря на дважды охватившую его панику. Один раз, когда
стрельба приблизилась, на трибунах решили, что швейцарцы одержа­
ли верх, вот-вот ворвутся в зал и разгонят депутатов. Все присутствую­
щие закричали: «Швейцарцы здесь, мы вас не оставим; мы погибнем
вместе с вами!» Какой-то офицер Национальной гвардии, стоявший у
решетки, произнес: «Нас атакуют». Депутаты, зрители, служащие, на­
циональные гвардейцы — все, вплоть до молодых секретарей, сидевших
рядом с королем, поднялись в едином героическом порыве и поклялись
умереть за свободу... Против кого была направлена такая клятва? Ко-

^^^

___
^^^—

—

...бойцы хотели передать Собранию захваценные в Тюильри драгоценности...

1406

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

нечно, против короля, которого в тот момент сочли победителем. Ни­
когда еще так не ощущалась его изоляция. В тот момент всё встало на
свои места: с одной стороны Собрание, народ, с другой — король...
Франция лицом к лицу со своим врагом.
Позже вновь возникла паника, только иного свойства. Когда народ
победил, Собрание стало опасаться за безопасность короля. В какую-то
минуту появилась мысль, что победители в гневе захотят расправиться
с ним как с вождем швейцарцев и дворян, которые пролили столько
народной крови. Сняли решетку, отделявшую от зала ложу логографа,
чтобы королевская семья смогла, если возникнет необходимость, найти
убежище в неприкосновенном национальном представительстве. Не­
сколько депутатов занялись решеткой; им помог сам король со своей
недюжинной силой и знанием слесарного дела29.
Прокурор департамента Редерер вскоре сообщил, что дворец под­
вергся штурму. Некоторое время спустя вдали вновь загремела пушка;
это отряды из Сен-Марсо с моста Согласия30 стреляли по отступавшим
швейцарцам. И лишь тогда, поздно, слишком поздно, король утратил
всякую надежду и сообщил председателю, что отдал швейцарцам при­
каз не стрелять и возвратиться в казармы.
Хотя депутаты так живо выразили опасение, что король одержит
верх, победа восставших без участия Собрания грозила его ликвидаци­
ей. Оно действительно передавало фактическую власть новому органу,
Коммуне, которой принадлежала вся заслуга в этой победе. Когда Со­
бранию предложили назначить нового командующего Национальной
гвардией, оно предоставило сделать этот выбор всемогущей Коммуне.
Затем, когда бойцы хотели передать ему захваченные в Тюильри дра­
гоценности, оно не стало брать на себя подобную ответственность под
тем предлогом, что у него нет места для их хранения, и отправило их в
Коммуну.
Собрание, казалось, чувствовало, что народ ему не доверяет. Два­
жды, побуждаемые извне и желая успокоить толпу, депутаты вставали
и повторяли клятву: «Жить свободными или умереть!» Они приняли
обращение, впрочем, в выражениях общих и неопределенных, где со­
ветовали народу уважать права человека.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 2. 10 августа в Собрании...

1407

Гюаде занимал председательское кресло и как мог отвечал различ­
ным депутациям, сменявшим друг друга у решетки. То секция требова­
ла от Собрания клятвы, что оно спасет Отечество; Собрание поклялось.
То из Коммуны сообщали, что та только что передала командование
Национальной гвардией Сантеру и высказалась за отречение короля.
То группа неизвестных требовала кары за государственную измену.
«Тюильри горит, — говорили они, — и мы не остановимся, пока мщение
народа не будет удовлетворено... Нам нужно отречение». Сказано —
сделано, пожарных отогнали ружейными выстрелами. Девятьсот туаз31
зданий были охвачены огнем.
Собрание чувствовало, что скользит по наклонной плоскости, и хо­
тело бы остановиться. Но как? Уцепившись за королевскую власть.
И оно взвалило на себя роковой груз, который, вместо того чтобы за­
держать падение, лишь ускорил его.
Верньо возвратился с убитым видом, чтобы сообщить Собранию
мнение созданной в срочном порядке чрезвычайной комиссии. Великий
оратор страдал из-за того, что на доверие короля, нашедшего убежище
в Собрании, приходится отвечать принятием жестких мер. Это каза­
лось грубым нарушением правил гостеприимства. «Я отдаю себе от­
чет, — сказал он, — каким мучительным будет для вас решение о том,
необходимо ли для спасения Отечества немедленно принять предло­
женные меры. Я требую роспуска исполнительной власти, декрета о
назначении воспитателя наследного принца. Дальнейшие меры пред­
ложит Конвент... Король поселится в Люксембургском дворце. Мини­
стры будут назначены Национальным собранием».
В этот момент народ возвратился и решительно постучал в двери.
«Отречение! Отречение!» — закричали петиционеры.
На что Верньо ответил: Собрание сделало всё, что было в его пол­
номочиях, и об отречении примет решение Конвент.
Люди удалились молча, неудовлетворенные. Собрание заявило, что
ничего не решает, — но не бросило ли оно вызов будущему, назначив
воспитателя наследнику престола, когда оставалось неясным, сохранит­
ся ли престол вообще?
Поселить короля в Люксембургском дворце! В том месте Парижа,
откуда легче всего бежать! Кто не знает, что Люксембург стоит над

1408

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

катакомбами, и два десятка подземных ходов могут вывести короля на
дорогу в Варенн? Об этом представители одной из секций справедливо
напомнили Собранию.
А ему, что бы оно ни делало, оставалось лишь следовать за Комму­
ной. К назначенным им министрам-жирондистам оно добавило челове­
ка Коммуны, Дантона, в качестве министра юстиции. И постановило,
что местные коммуны имеют право проводить обыски у подозритель­
ных лиц с целью найти спрятанное оружие. Это означало вооружить
новую власть, которой еще недавно не доверяли, и предоставить ей
безграничные возможности для проведения дознания.
Было три часа ночи. За прошедшие двадцать семь часов поражение
потерпела не только монархия, но и Собрание, которое фактически
утратило власть.
Это исчезновение главной власти в государстве, единственной вла­
сти, которую признавала вся Франция, оказалось поистине ужасным в
сложившейся ситуации. Борьба не закончилась; она продолжалась в
сердцах, переполненных местью. Вечером 10-го в яму на кладбище
Мадлен32 спешно побросали тела семисот убитых швейцарцев. Но
жертв со стороны восставших насчитывалось еще больше. Солдаты в
основном стреляли из-за крепких стен; нападавшим укрыться было не­
где; погибло тысяча сто повстанцев;33 многих из них, женатых, бедных
отцов семейств, в бой погнала крайняя нищета — они предпочли уме­
реть, чем видеть отчаявшихся жен и голодных детей. Могильщики под­
бирали тела, развозили по кварталам и выставляли на опознание. Каж­
дый раз, когда одна из этих мрачных повозок, укрытых сверху, остав­
ляющих за собой кровавый след, въезжала в предместье, толпа окру­
жала ее, оцепенев в ожидании, — толпа охваченных страшной тоскою
женщин. И затем, не сразу, раздавались отчаянные рыдания, такие
странно несхожие, как индивидуальна каждая утрата.
Подобное зрелище порождало в душах очевидцев новые ростки
мщения: молодые люди хватали пики и возвращались в Париж, чтобы
убивать... Кого и как? В этом и состоял вопрос. Они шли в Аббатство,
где находились швейцарские офицеры. Шли в Национальное собрание,
где нашли убежище сто пятьдесят швейцарских солдат. Собравшимся

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 2. 10 августа в Собрании...

1409

могли сколько угодно объяснять, что эти солдаты стреляли не по своей
воле, что кто-то из них палил в воздух, что другие, например, те, кого
отправили в Версаль, вообще не участвовали в сражении. Люди остава­
лись глухи и слепы, в ушах их еще звучали рыдания вдов, перед глаза­
ми стояли окровавленные дроги. Они требовали только крови и готовы
были биться головами в запертые двери.
Коммуна, порождение гнева 10 августа, не противилась этому по­
рыву мщения. Утром 11-го она приняла действительно зловещую
меру. Вокруг тюрьмы в Аббатстве, где находились швейцарские офи­
церы, собралась угрожающе настроенная толпа; вопреки решению На­
ционального собрания, которое, стремясь спасти солдат, направило их
в Бурбонский дворец, Коммуна задумала поместить их в Аббатство.
И решение было выполнено.
В Коммуну входили очень разные люди. Лучшие из них, простые,
грубоватые, наивные, вспыльчивые, но способные на великодушные
чувства, увы, полностью разделяли жестокую и глупую идею: покон­
чить с врагом. Но убийством ничего не заканчивается. Другие были
фанатиками абстрактных построений, политическими геометрами, го­
товыми выжечь каленым железом всё, что выходит за линию, выверен­
ную при помощи компаса. Наконец, наихудшую категорию составляли
болтуны, произносившие необдуманно кровожадные речи (к ним от­
носился Тальен); а также злобные мелкие служащие, натуры низкие и
ехидные, неисправимо дурные, ибо от природы поверхностные, бесчув­
ственные и абсолютно пустые. Эти остромордые куницы, хищники, не
брезгующие кровью, имели ярких представителей в лице двух человек:
Шометта, студента-медика и журналиста, и Эбера, торговца контра­
марками на спектакли, который сочинял песенки, пока не получил зло­
вещую известность под именем папаши Дюшена.
Эти чиновнички и стали основной движущей силой Коммуны.
Между 11 августа и 2 сентября она призвала к себе писаку из писак
и безумца из безумцев — Робеспьера и Марата. Они выбрались из своих
нор и заняли места в Коммуне.
Утром 11-го она направила в Собрание двух делегатов из числа
людей образованных, Эбера и Леонара Бурдона, учителя по профес-

1410

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

сии, сварливого педанта, установившего в своем пансионе порядки в
духе Ликурга. По пути они решили заодно зайти к мэру Петиону; тот
еще был в постели. Там они застали Бриссо, который вышел к ним
взволнованный. «Что же это за озлобление? — произнес он. — Как! Не­
ужели бойня никогда не закончится?» Петион говорил в том же духе.
Эбер и Бурдон пожали плечами и ушли, ничего не сказав. Впослед­
ствии они припомнили Петиону и Бриссо эту слабость, вменили им в
вину преступную чувствительность, подтолкнув к гибели34.
Коммуна, несомненно разделявшая их мнение и понимавшая, что
Петион может помешать ей провести в жизнь важные политические
меры, сообщала Собранию, что, нежно заботясь о столь драгоценной
особе славного мэра Парижа, отца народа и т. д. и т. п., и опасаясь, как
бы его не поразил кинжал роялистов, она выделила двух агентов, кото­
рые должны повсюду следовать за ним, не упускать из виду и охранять
днем и ночью.
Лицемерная жестокость отдельных лиц составляла контраст с на­
ивно преувеличенной чувствительностью, которую повсюду проявлял
народ. К несчастью, эта чувствительность побуждала к действиям пря­
мо противоположным.
Одни, охваченные жалостью к семьям в трауре, потрясенные вели­
ким общественным и личным горем, жаждали расправы и мести; если
этого не обеспечит закон, они готовы были вершить правосудие сами.
Другие, сочувствуя безоружным людям, пусть даже виновным, и
полагая, что покарать их может лишь закон, хотели любой ценой спас­
ти своих врагов во имя человечности и чести Франции.
Эти противоречивые порывы чувств, исполненные то гуманности,
то гнева, не раз странным образом сочетались в одних и тех же людях.
Трибуны Собрания были переполнены разгневанной публикой, кото­
рая явилась требовать кровожадных мер. Дрожащие швейцарцы на­
ходились здесь же, в здании Фельянов, и толпа на трибунах, во дворе,
на соседних улицах стерегла свою добычу. Один депутат заметил, что
эти несчастные солдаты уже тридцать часов не ели; трибуны были тро­
нуты. Какой-то славный человек приблизился к решетке и сказал, что
просит собравшихся помочь ему спасти швейцарцев, пойти вместе с

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 2. 10 августа в Собрании...

1411

ним усовестить толпу на улице. Публика последовала за ним; они вы­
рвали из рук народа нескольких уже захваченных солдат и возврати­
лись с ними в Собрание; последовала удивительная и необыкновенно
трогательная сцена; жертвы бросались в объятья тех, кто только что
требовал их смерти, а теперь освободил их; швейцарцы воздевали руки,
клялись служить делу народа и Франции.
Министр юстиции Дантон оказался на высоте своей новой долж­
ности и показал себя защитником прав человека. Он высказал в На­
циональном собрании величественную и суровую мысль, которая ис­
ходила из сердца подлинных победителей 10 августа: «Там, где начина­
ется правосудие, народное мщение должно остановиться. Я беру на
себя обязательство перед Национальным собранием защищать тех, кто
сейчас находится в его здании; я пойду впереди них, и я за них отве­
чаю».
Правосудие действительно являлось единственным средством про­
тив стихийного мщения. Всё население возмущалось огромными поте­
рями. Если тога Цезаря, показанная римлянам, послужила сигналом к
бойне35, то как быть с одеждой народа, окровавленными рубахами
жертв 10 августа, которые повсюду видели негодующие глаза, причем
это сопровождалось ужасной легендой о предательстве швейцарцев и
передаваемым из уст в уста рассказом честных бретонских федератов:
«Мы разговаривали с ними... Они нас убили!»
Кем считал народ тех, кого обвинял, — военнопленными или пре­
ступниками? После победы в бою, когда опасность минует, победитель
испытывает к пленникам чувство милосердия; но борьба продолжа­
лась. Мощная роялистская партия, какой бы удар ей ни нанесли, про­
должала существовать. К сторонникам абсолютной монархии следова­
ло добавить роялистов конституционных, двадцать тысяч буржуа, под­
писавших протест против событий 20 июня, которые бесповоротно
скомпрометировали себя поддержкой короля. Никто, даже после 10 ав­
густа, не мог в точности определить, за кем, в конечном итоге, остава­
лось преимущество. 10-го многие опасались, что их не увидят среди
победителей. 11-го боялись, что их заставят охранять короля. Сантер,
новый командующий Национальной гвардией, не стал брать на себя

1412

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

никаких обязательств; два его адъютанта решительно отказались охра­
нять короля в помещении Фельянов. Сангеру пришлось признать в
Коммуне, что «различие мнений привело к нехватке сил». И в то же
время депутат Тюрио сообщил, что ему стало известно о проекте по­
хищения королевской семьи.
Коммуна устами своего прокурора Манюэля заявила Собранию,
что, если короля поместят в Люксембургский дворец либо, как еще
предлагалось, в здание Министерства юстиции, она больше за него от­
ветственности не несет. Собрание поручило Коммуне найти подходя­
щее место, и та избрала Тампль, отдельно стоящий древний донжон,
вокруг которого недавно восстановили ров. В этой башне, приземи­
стой, крепкой, мрачной и зловещей, прежде хранились сокровища Ор­
дена тамплиеров. Уже долгое время она пребывала в запустении. Мес­
то, отмеченное странным роком истории. Здесь королевская власть в
лице Филиппа Красивого сокрушила Средневековье36. И здесь же сама
оказалась сокрушена в лице Людовика XVI. Эта уродливая башня, о
судьбе и прежнем назначении которой давно позабыли, торчала, слов­
но филин на солнце, посреди оживленного квартала. Как и сегодня,
там жили бедные ремесленники, мелкие торговцы подержанными ве­
щами, старьевщики. Огороженный участок вокруг Тампля особенно
привлекал людей такого рода занятий, поскольку здесь дозволялось
работать без патента, без специального разрешения. Здесь продавали
беднякам плохие, старые, кое-как чиненные вещи. В силу той же пе­
чальной привилегии этот участок служил убежищем преследуемым
кредиторами неплательщикам, которые, согласно суровому средневеко­
вому закону, могли оплатить свои долги не деньгами, а «надев зеленый
колпак и отсидев голым задом на холодном камне». Стремительное и
жестокое падение. Людовик XVI, 10 августа еще король, который мог
бы остаться в Люксембургском дворце, резиденции принцев, — 11-го
превратился в заключенного, помещенного под замок Министерством
юстиции. Он оказался в Тампле, понеся ответственность за банкротство
монархии.
Тампль

—

1414

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Людовик XVI стал заложником; его жизнь представляла важность
для Франции. Казалось, он находился в безопасности. В то время все,
даже самые неистовые, готовы были защищать эту драгоценную голо­
ву. Король оказался недосягаем для народного мщения, и оно с тем
большей яростью обрушилось на других пленников. Возможно, един­
ственным средством уберечь их от массовой бойни было объявить их
военнопленными и предать военно-полевому суду, который осудил бы
лишь непосредственных командиров и спас от толпы тех, кому при­
шлось им повиноваться. Депутат Лакруа, бывший военный, предложил
Собранию, чтобы командующий Национальной гвардией назначил со­
став военно-полевого суда, призванного судить всех швейцарцев без раз­
личия, офицеров и солдат. Важнейший вклад, который внесли в победу
федераты — марсельцы, бретонцы, почти все бывшие солдаты, — обя­
зал бы, несомненно, отобрать судей главным образом из их числа. Вои­
ны выказали бы больше снисходительности в отношении военных пре­
ступлений, нежели судьи из народа, представители опьяненной местью
толпы. Это не просто предположение, а вывод, который сам собой на­
прашивается. Большинство марсельских федератов, не поддавшихся
общему гневу, заявили, что не рассматривают побежденных как вра­
гов, и попросили у Собрания разрешение самим эскортировать швей­
царцев, закрывая их своими телами. Будучи солдатами, они прекрасно
понимали солдатскую долю, неумолимую дисциплину, которая сковала
швейцарцев и сделала их виновными помимо собственной воли.
Лакруа, давший этот совет — жестокий по видимости, но гуманный
по существу — немедленно судить побежденных военно-полевым судом,
был деятелем второстепенным, и реальная инициатива исходила, по
всей видимости, не от него. В то время Лакруа находился в рядах Жи­
ронды, но постепенно всё больше и больше поддерживал Дантона.
У них имелось много общего: легкий характер, любовь к жизни, к удо­
вольствиям; оба были людьми энергичными, свирепыми на вид, но во­
все не чуждыми гуманности. Не думаю, что предложение инспирирова­
ли жирондисты, питавшие недоверие к военным методам. Не доверяли
им в целом и монтаньяры, Робеспьер ничуть не больше Бриссо. Я скло­
нен полагать, что Лакруа выразил мысль Дантона.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 2. 10 августа в Собрании...

1415

Предположение о том, что эта мера позволила бы избежать крово­
пролития, подтверждается и тем, что Коммуна ее отвергла. Находясь в
центре народного брожения, она не только не успокаивала кровожад­
ные настроения, но и, напротив, разжигала желание отомстить. Она не
осмелилась заявить прямо, что опасается, как бы солдаты-федераты не
оказались слишком снисходительны к побежденным, лишь попросила
13 августа, чтобы вместо военно-полевого суда был создан трибунал,
состоявший частично из федератов, частично из представителей париж­
ских секций. 15-го она еще больше осмелела и, не упоминая федератов,
потребовала, чтобы суд осуществляли комиссары, представляющие каж­
дую секцию. В такой момент непременно должны были избрать самых
жестоких и решительных, в том числе, вероятно, из числа членов Ком­
муны. Иными словами, Коммуна просила Собрание поручить ей самой
осудить на смерть арестованных. До каких пределов мог завести по­
добный путь? Невозможно предвидеть. Уже 12 августа группа петицио­
неров явилась в Собрание, объявила одного депутата изменником и
потребовала предать его суду.
Действия Коммуны не удивляют, если знать, к какому оракулу она
стала прислушиваться. 10-го вечером грозная толпа пьяных бездельни­
ков с большим шумом привела в Коммуну человека, восставшего из
мрака, мученика и пророка, божественного Марата. Вот победитель
10 августа, заявляли они. Ему устроили торжественное шествие по Па­
рижу, причем скромность его не воспротивилась. Увенчанного лавро­
вым венком, его внесли на руках прямо на заседание Генерального со­
вета Коммуны. Раздалось несколько смешков; многие затрепетали; все
поддались общему порыву. Лишь сам Марат не испытывал ни сомне­
ний, ни колебаний, ни стеснения. Он излучал ужасную самоуверенность
безумца, не ведающего ни внешних препятствий, ни мук совести. Под
желтоватым лбом, увенчанным лаврами, его жабий рот кривился в
зловещий оскал. С этого дня он заседал в Коммуне, хотя не был избран
ее членом, и не упускал случая выступить. Политикам следовало по­
нимать, что им придется последовать за безумцем до конца. Но как
перед лицом грозной толпы осмелиться возразить Марату? Дантон и не
осмелился; он только реже стал посещать Коммуну. Робеспьер, кото-

1416

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

рый заседал в ней, поступил так же. Это дорого ему обошлось. Комму­
на приняла несколько поистине удивительных решений, в том числе
одно, явно продиктованное Маратом: «Отныне печатни роялистских
отравителей будут конфискованы и переданы типографам-патриотам».
Еще до того, как сие замечательное решение было принято, Марат уже
вьшолнил его. Он направился прямо в Королевскую типографию, за­
явив, что оборудование этого учреждения принадлежит самому велико­
му журналисту, и без лишних слов, по праву завоевания, забрал коекакие печатные станки и литеры и унес к себе.
Итак, Собранию предстояло решить, передаст ли оно в руки подоб­
ной Коммуны меч национального правосудия. Каким виделось это пра­
восудие? Одни представляли себе будущий трибунал как орудие мще­
ния без проволочек. Марат вообще предпочел бы бойню. Подобная
идея не только не умаляла его человеколюбия, но, как он сам полагал,
служила его лишним проявлением. «Сомневаются, — говорил он, — буд­
то я человеколюбив... Ах, какая несправедливость! Разве непонятно,
что я хотел бы снести небольшое число голов, чтобы спасти множе­
ство...» Это небольшое число время от времени менялось; в конце своей
жизни он остановился, уж не знаю почему, на цифре вовсе незначи­
тельной — двести семьдесят три тысячи.
Трибунал отмщения мог бы предотвратить массовую бойню. Ком­
муна устами Робеспьера потребовала у Собрания его немедленной ор­
ганизации. Высказанное в мягкой форме, составленное в осторожных
выражениях, под которыми угадывались угрозы, предложение было
встречено всеобщим молчанием. Только один депутат (Шабо) высту­
пил в его поддержку. И всё же его приняли — проголосовав за него в
принципе и рассчитывая затем уклониться от его исполнения.
С этого момента каждый час в Собрание стали поступать угрожа­
ющие петиции с требованием выполнить декрет. Однажды вечером у
решетки Легислативы сменили друг друга три депутации от Коммуны.
И третья дошла до того, что заявила: «Если вы ничего не решите сей­
час, мы подождем». 17-го очередные посланцы сказали: «Народу надо­
ело оставаться неотомщенным; бойтесь, как бы он не взял правосудие
на себя. Сегодня в полночь зазвонит набат. Нужно создать уголовный

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 2. 10 августа в Собрании...

1417

трибунал в Тюильри, по судье от каждой секции. Людовик XVI и Ан­
туанетта хотели крови; пусть посмотрят, как прольется кровь их приспешников».
На это грубое принуждение якобинец Шудьё и друг Дантона Тюрио ответили благороднейшими словами. Первый сказал: «Являющие­
ся сюда крикуны — не друзья народа; они хотят к нему подольститься...
Они требуют инквизиции; я буду стоять насмерть, чтобы не допустить
ее...»
А Тюрио возвьппенно произнес: «Революция — дело не одной толь­
ко Франции; мы ответственны за нее перед человечеством».
В этот момент вошли члены секций, которым Коммуна поручила
отобрать присяжных. Один из них сказал: «Вы словно вообще не види­
те, что происходит. Если через два-три часа старшина присяжных не
будет назначен, если присяжные не приступят к работе, Париж ждут
великие бедствия».
Собрание тут же повиновалось и проголосовало за создание чрез­
вычайного трибунала. Однако в качестве предосторожности было ре­
шено провести двухступенчатые выборы, как для депутатов: народ вы­
двигал одного избирателя от каждой секции, а избиратели назначали
судей.
Черные тучи вокруг страны, разразившиеся грозой на границе, сгу­
щали мрак внутри; всё труднее становилось различить образ правосу­
дия. В поступающих сообщениях слышались крики о помощи из при­
граничных городов, тревожный грохот пушек; корабль Франции шел
под парусами навстречу буре. Тионвиль, Зарлуи взывали к Собранию.
Первый заявлял, что, если Франция покинет его, он подорвет порохо­
вые склады, прежде чем открыть ворота врагу. Пруссаки выступили из
Кобленца 30 июля, их сопровождал кавалерийский корпус эмигрантов,
девяносто эскадронов. 18 августа они соединились с австрийским гене­
ралом Клерфе. Объединенная стотысячная армия 20 августа осадила
Лонгви.
А как защититься от внутреннего врага? Мерлен из Тионвиля со­
общил Собранию, что Наблюдательный комитет располагает четырь­
мя сотнями писем, доказывающих, что план и время вторжения были

1418

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

давно известны в Париже, Действительно, королева и многие роялисты
день за днем по карте отслеживали передвижения противника.
Лафайет, казалось, видел врагов исключительно в якобинцах.
В своем обращении к армии он призвал ее восстановить Конституцию,
королевскую власть, отменить завоевания 10 августа. Это было равно­
сильно вводу иноземных войск в Париж. Беспримерная самонадеян­
ность. К счастью, армия не оказала ему никакой поддержки. Лафайет
провел смотр, но услышал лишь крики: «Да здравствует нация!» Ока­
завшись в одиночестве, он не нашел иного выхода, кроме как перейти
границу. Австрийцы оказали ему большую услугу, арестовав его, по­
скольку тем самым его реабилитировали. В противном случае с ним
было бы покончено — его память осталась бы запятнанной.
Шестнадцатого Собрание выдвинуло против него обвинение. Ко­
мандование на востоке передали Дюмурье; на севере Люкнера сменил
Келлерман.
Через два дня, 18-го, собрался чрезвычайный трибунал. Дантон вос­
пользовался случаем и решил положить конец мщению. В замечатель­
ном обращении, свидетельствующем не только о благородстве Дантона,
но и о таланте его секретарей, Камиля Демулена и Фабра д’Эглантина,
он провозгласил революционное право, право 10 августа, и бесповорот­
но заклеймил королевскую власть, отметив, что от нее отвернулись
даже ее друзья. И одновременно, пусть и в грозных выражениях, он
заложил основы нового правосудия.
Эта речь, плод как вдохновения, так и расчета, была адресована
обеим властям: Коммуне Парижа, «утвержденной Национальным со­
бранием», и самому Собранию, о котором Дантон великодушно сказал:
«Поприветствуем его освободительные декреты!»
С замечательной прозорливостью он отметил социальное зло, го­
раздо более глубокое, чем утверждала революционная пропаганда; в
первых подземных раскатах, которые никто еще не замечал, этот про­
ницательный гений рассльппал грядущий вулкан. Удивительная вещь!
В своей пророческой речи Дантон как будто отвечает Бабёфу; он раз­
глядел и осудил идеи того, кто возвысится, когда все великие люди Ре­
волюции уже будут покоиться в земле, и завещал обществу, которому
однажды предстоит защищаться от новых идей, авторитет своего име-

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 2. 10 августа в Собрании...

1419

ни: «Все мои мысли занимает исключительно обеспечение политиче­
ской и личной свободы, сохранение законности, общественное спокой­
ствие, единство восьмидесяти трех департаментов, процветание госу­
дарства, благоденствие французского народа; не имущественное равен­
ство^ которое невозможно, а равенство прав и счастья».
В этом обращении, составленном ловко и решительно, среди мол­
ний и громов 10 августа Дантон провозгласил всё разумное и справед­
ливое, что только возможно было в данной ситуации. Он констатиро­
вал единство властей и даже свое единение с Жирондой; заявил, что не
упрекает суды ни в чем, кроме того, что министр внутренних дел Ролан
ставит в вину административному корпусу. Он присоединился к народ­
ному порыву, чтобы его успокоить, потребовал от судов суровости, ко­
торая только и могла в такой момент вызвать в сердцах обратную ре­
акцию милосердия. Обращение заканчивалось возвышенными слова­
ми: «Там, где начнется правосудие, прекратится народная расправа».
Собрание, казалось, на какое-то время воодушевилось. Ситуацию
удалось бы спасти, если бы оно, как того требовал Дантон, твердой
рукой подхватило знамя Революции и понесло его перед народом. Оно
приняло два подлинно революционных решения, ударив по дворянам
конфискацией имущества эмигрантов, с оружием в руках вступивших
во Францию, и по неприсягнувшим священникам, которых предписыва­
лось выслать из страны в двухнедельный срок. Последняя мера не ка­
залась чересчур решительной, поскольку заполыхавшие Вандея и ДёСевр взялись за оружие по их наущению. Возмущение достигло такого
накала, что Верньо, человек сравнительно гуманный, предложил ссы­
лать непокорных в Гвиану37.
Но этих строгостей Коммуне было мало. Даже начавшиеся казни
ее не успокоили. Чрезвычайный трибунал, не допускавший отсрочек и
апелляций, заседал 19-го и 20-го; 21-го вечером на Карусельной площа­
ди был гильотинирован роялист. Казнь при свете факелов, перед по­
черневшим фасадом дворца, на котором еще сохранялись следы боя,
выглядела мрачно и жутко. Сам палач, привыкший к такого рода зре­
лищам, не выдержал. В тот момент, когда он поднял голову казненного
и показал ее народу с высоты эшафота, он упал навзничь. К нему под­
бежали — он был мертв38.

1420

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Эта ужасная сцена, казнь Лапорта, доверенного лица короля, вы­
звала глубокое потрясение. Лапорт был важным агентом двора, орга­
низовывал подкуп и имел лишь одно извинение — то, что он повино­
вался приказам. При этом как человека его уважали и любили. Его се­
дая голова пала, что у некоторых вызвало сожаление. Воспользовав­
шись этим, газета Кондорсе «Кроник де Пари» («Парижская хроника»)
попыталась смягчить сердца.
Коммуна как будто должна была радоваться новому трибуналу,
который она требовала, создала, избрала. Он вьшосил не менее одно­
го смертного приговора в день. И всё же она высказывала недоволь­
ство его медлительностью — ему пришлось оправдываться. В брошю­
ре, ставшей ньше редкостью, члены трибунала поведали о колоссаль­
ной работе, которую они проделывали, чтобы добиться подобных ре­
зультатов. По совести, писали они, нельзя действовать быстрее. Имена
подписавших брошюру говорят сами за себя, среди них — Фукье-Тенвиль.
Но даже самый суровый судья не мог удовлетворить чаяний Ком­
муны: ей требовалась резня. Около полуночи 23-го ее депутация, сопро­
вождаемая подонками общества, явилась в Собрание и в гневе заявила:
«Пусть приведут заключенных из Орлеана, чтобы они понесли заслу­
женную кару». Не для того, чтобы их судили, — эта формальность пред­
ставлялась совершенно излишней. К своим требованиям депутация
присовокупила угрозу: «Вы слышали, что мы сказали, и знаете, что
восстание является священным долгом».
Председатель Собрания Лакруа повел себя в этой ситуации очень
достойно. Перед буйной и пьяной толпой, в поздний час заполнившей
зал, он выступил с решимостью, достойной друга Дантона. Лакруа был
бывшим военным, атлетически сложенным, очень высокого роста; спо­
койно и величественно он заявил: «Мы исполнили свой долг... Если
наша смерть окажется последним доказательством, способным убедить
народ, пусть он располагает нашими жизнями... Сообщите об этом из­
бирателям». Даже самые ярые якобинцы, Шудьё и Базир, казалось,
были возмущены угрозами; они потребовали перейти к порядку дня и
добились своего.

КНИГА СЕДЬМАЯ Глава 2. 10 августа в Собрании...

1421

Двадцать пятого вечером на Карусельной площади гильотинирова­
ли памфлетиста-роялиста; в Тюильри были заняты подготовкой к на­
циональному празднику, посвященному памяти погибших 10 августа.
В Собрании и по всему Парижу прошел слух, что крепость Лонгви
сдалась пруссакам. Волонтеры из Арденн и Кот-д’Ора проявили себя
замечательно. Но чья-то злая воля помешала организовать оборону.
В момент нападения коменданта города оказалось невозможно найти.
В Собрании получили и зачитали письмо, которое убедило в его пере­
ходе на сторону неприятеля. Город был занят иноземными войсками
«во имя его величества короля Франции». Измена не вызывала сомне­
ний. Собрание немедленно приняло декрет, согласно которому всякий
гражданин, который в осажденной крепости предложит сдаться, под­
лежит смертной казни. Следовало срочно мобилизовать тридцать ты­
сяч человек в Париже и соседних департаментах. Торжества все-таки
состоялись в воскресенье 27 августа, но это был день памяти погибших;
народ, чувствовавший себя преданным и проданным, отметил его как
праздник мщения.
Распорядителем празднества стал Сержан, один из администрато­
ров Коммуны, посредственный гравер и рисовальщик, человек крайне
чувствительный, причем чувствительность его порой чисто по-женски
выплескивалась во вспышки ярости. Он отдался порученному делу со
всем присущим ему фанатизмом. Никогда еще торжества не перепол­
няли сердца такой жаждой мщения, такой смертною мукой. Над боль­
шим бассейном Тюильри была возведена пирамида, покрытая черной
саржей. Надписи на ней напоминали об убийствах, которые ставились
в вину роялистам: бойня в Нанси, Ниме, Монтобане, на Марсовом поле
и др. Эта возвышающаяся в саду пирамида смерти имела достойную
пару на Карусельной площади — подлинное орудие смерти, гильотину.
Обе действовали одинаково: одна убивала, другая, казалось, приглаша­
ла к убийству.
Сквозь дым благовоний жертвы 10 августа, вдовы и сироты в белых
одеждах с черными поясами, пронесли под аркой петицию 17 июля
1791 года, в которой тогда безуспешно требовали Республики. За ними
следовали огромные черные саркофаги, вмещавшие, казалось, горы че-

1422

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ловеческой плоти. Затем пронесли колоссальную статую Закона, воору­
женного мечом, позади него шли члены трибунала 17 августа. А следом
шествовали его создатели, члены Коммуны, несшие статую Свободы.
И за ними — депутаты Национального собрания в венках, символизиру­
ющих почтение к павшим. Суровые слова Шенье39, резкая и грозная
музыка Госсека, надвигающийся траур ночи, курящийся ладан, клубы
которого словно возносили в небеса вопль об отмщении — всё это опья­
няло сердца мрачными предчувствиями смерти.
Они оправдались на следующий день. Статуи Свободы и Закона,
предметы народной любви, которым в воскресенье поклонялись как
божествам, оказались лишены своих уборов и печально являли взорам
самые нескромные части, ранее скрытые драпировками, что вызвало
неосторожные насмешки зрителей-роялистов. Толпу охватил гнев, она
ринулась в Собрание с требованием отомстить, утверждая, что это бес­
честье вызвано заговором, что рабочие-предатели позорно обнажили
божества, выставив их на посмешище аристократам. Толпа окружила
статуи, достойно укрыла их, перенесла на площадь Людовика XV и там
исступленно воздала им почести.

ГЛАВА 3
ВТОРЖЕНИЕ.
ТЕРРОР И НАРОДНЫЙ ГНЕВ
(конец августа)
Террор в Париже
при известии о вторжении (август—сентябрь 7792 года). — Ожидание
высшего суда королей над Революцией. — Франция застигнута врас­
плох и предана. — Король и в заключении остается грозным. — Ге­
роический подъем всей Франции. — В этой грандиозной картине
наши враги предпочли видеть лишь одно кровавое пятно. — Вся
Франция готова встать на защипу Отечества. — Преданность, самоот­
верженность жен и матерей. — Дантон становится голосом Фран­
ции. — Он требует проведения обысков. — Борьба Собрания и Комму­
ны. — Неистовство Коммуны. — Собрание пытается ей поме­
шать. — Коммуна хочет удержаться любыми средства­
ми. — Настроения в преддверии бойни
(конец августа 7792 года).

змена, приведшая к потере Лонгви и Вердена40, о ко­
тором вскоре стало известно, вызвала в Париже жут­
кое ощущение падения в бездну. Но нельзя было под­
даваться страху. Казалось несомненным, что враже­
ские лазутчики действуют повсюду. Интервенты дви­
гались вперед спокойно, не скрывая уверенности в
своих силах, как будто Франция уже принадлежала
им. Что остановит их на подступах к Парижу? Каза­
лось, ничто. А как сопротивляться в столице в окру­
жении предателей? И как этих предателей распознать?
Каждый приглядывался к своему соседу; на площадях и на
улицах прохожие окидывали друг друга недоверчивыми, тревож­
ными взглядами, все готовы были увидеть в друзьях врагов.

1424

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Не вызывает сомнения, что значительное число дурных французов
ожидало, призывало врага, ликовало при его приближении, лелеяло
надежду на гибель свободы и унижение своей страны. В одном письме,
найденном 10 августа в Тюильри (и сохранившемся в наших архивах),
радостно сообщалось, что за армиями неприятеля следуют суды, что
эмигранты в лагере прусского короля затевают процесс над Революци­
ей, готовят виселицы для якобинцев. Несомненно, для того чтобы осу­
дить и покарать, австрийские кавалеристы похищали в окрестностях
Зарлуи мэров-патриотов, видных республиканцев. Вражеские уланы
отрезали уши и прибивали их ко лбам муниципальным офицерам, ко­
торых им удавалось захватить.
Последняя деталь приводилась в «Официальном бюллетене» воен­
ных действий; она представлялась вполне правдоподобной после ужас­
ных угроз, с которыми герцог Брауншвейгский обращался к населению
захваченных территорий, осажденным крепостям, после ультиматума,
предъявленного Вердену. В этом чувствовалась рука эмигрантов —
литтть от них могли исходить такие чудовищные слова, которые обыкно­
венный противник никогда бы не произнес. Еще в июне 1791 года Буйе

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 3. Вторжение...

1425

в своем пресловутом послании угрожал не оставить от столицы камня
на камне.
Париж чувствовал, что находится в опасности, именно над ним, не­
сомненно, хотели учинить показательную расправу. Каждый начинал
задумываться о своем поведении, и никто не мог быть спокоен. Лафай­
ет, неосторожный защитник короля, который, кажется, достаточно ис­
купил свои революционные вольности кровью республиканцев, проли­
той им на Марсовом поле, и поведением в Собрании, — разве не брошен
он в застенок? А что ждет те тридцать тысяч человек, куда более ви­
новных, которые отправились за королем в Версаль, те двадцать тысяч,
которые захватили дворец 20 июня, которые штурмовали его 10 авгус­
та? Всем наверняка предъявят обвинение в оскорблении величества.
В каждой семье страшная тревога охватила женщин; они уже не могли
спать, и их беспокойное воображение рисовало картины одна страшнее
другой.
Опасения и грозящие бедствия вызывают всегда одни и те же стра­
хи. В измученных ужасом умах возникали образы, достойные великих
и мрачных поэтов Средневековья. Философия здесь ни при чем. В кон­
це XVHI века, после Вольтера, после десятилетий скептицизма вооб­
ражение оставалось прежним, воскрешая давние страхи. Как и во вре­
мена вторжений варваров и Столетней войны
*,
надвигалось воинство
Божье, и с ним Страшный суд.
Вот каким виделось это судилище (по мысли народа, отраженной в
газетах того времени). На широкую пустьшную равнину, вероятно, в
Сен-Дени, войска сгонят всё население, повергнут его к ногам союзных
монархов. До этого земля будет опустошена, города сожжены. «Ибо, —
изрекали суверены, — лучше пустыня, чем восставший народ». Им уже
не важно, что останется от королевства Людовика XVI, будет ли он сам
жив или мертв; угрожающая ему опасность их не остановит. И там,
перед беспощадными победителями, произойдет отбор: хороших на­
право, дурных налево. Кого сочтут дурными? Прежде всего, революцио* Любопытно отметить, насколько схожи образы, возникающие в народном вооб­
ражении в условиях грозящей опасности (см. нашу «Историю Франции», события вре­
мен Карла VI (1413 г.)).

1426

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

неров, они погибнут первыми: их гильотинируют. Короли подвергнут
Революцию той казни, которую она изобрела... «В глубине особняков,
на своих тайных оргиях аристократы уже предвкушают это зрелище;
они расставляют между блюдами маленькие гильотины и с удоволь­
ствием обезглавливают изображения патриотов».
Но если это судилище поразит всех революционеров, кто останет­
ся? Кто так или иначе не участвовал в Революции?.. Погибнут все, во
Франции и по всей земле — суд будет всеобщим. Ни одна страна не даст
убежище преследуемым, об этом короли договорились. Станут разы­
скивать даже тех, кто сумеет добраться до чужбины. На целой планете
не останется никого из этого заклейменного рода, кроме, быть может,
женщин, которых оставят услаждать победителей.
Увы! Погибнут не только мужчины, но и сама мысль Франции. Мы
наивно верили, что правосудие справедливо, что право есть право. Но
грядущая власть, суверенная и неумолимая, так не считает. Она идет не
только для того, чтобы одержать победу, она идет, чтобы вершить суд,
чтобы осудить само Правосудие. Оно исчезнет, и с ним Разум, объяв­
ленный безумием. С армией варваров следуют судьи и клеветники, что­
бы смутить, застращать бедную Революцию, предать ее поруганию, вы­
ставить ее запутавшейся, краснеющей, как испуганного ребенка, кото­
рый уже не знает, что сказать. Вот с армией прусского короля едет ве­
ликий Мефистофель Германии, мастер иронии, чтобы смехом убить
то, что не сможет поразить меч. Гёте ни за что не упустил бы подобной
возможности своими глазами увидеть обманутый энтузиазм и разоча­
рование в вере.
Какой жестокий, поистине печальный сюрприз! Народ верит, про­
поведует, учит; он трудится ради мира, ради его спасения... И мир, уче­
ник его, поднимает против него меч.
Представьте себе несчастного, растерянного человека, который ду­
мал, что находится среди друзей, и вдруг, пробудившись, видит вокруг
одних врагов. «Оружие! Где мое оружие?» — «Нет его, безумец! Мы его
отобрали».
Таков образ Франции. Она пробудилась и оказалась застигнута
врасплох. Как будто весь мир ополчился против нее, пытался загнать,

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 3. Вторжение...

1427

Гренобль. Общий вид

словно охотник дичь. Сзади расставили сети Испания и Сардиния; впе­
реди выставили рогатины Австрия и Пруссия; Россия науськивала, Анг­
лия хохотала... Франция отступила в свое логово... и оказалась предана!
Логово было открыто и беззащитно. С тех пор, как королевой стала
Австриячка, мы благоразумно решили ослабить оборону нашей самой
протяженной границы. Добрая и наивная нация! Доверившись Людови­
ку XVI, она сочла, будто он всерьез хочет остановить армии королей,
своих освободителей; доверившись так называемым революционным
министрам, она поверила красивым словам Нарбонна. «Я всё видел», —
заявил он. Видел армии, которых не существовало; видел снаряжение,
которого не было; войска оказались дезорганизованы, морально подав­
лены. Дюмурье, человек ненадежный, но единственный, кто не отсту­
пил в столь отчаянном положении, в какой-то момент остался лишь с
пятнадцатью—двадцатью тысячами бойцов против стотысячной армады
закаленных ветеранов.
И опасность извне — еще не самое страшное. Пруссаки были менее
грозными врагами, чем священники; двигавшаяся с востока армия ка­
залась мелочью по сравнению с грандиозным заговором духовенства,
вооружавшего крестьян на западе страны. Когда сдача Лонгви постави­
ла Париж под удар, стало известно, что села Дё-Севра взялись за ору-

1428

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

жие; это положило начало долгой вооруженной борьбе. В то же время
запылал Морбиган. Даже демократически настроенный Гренобль пре­
вратился в очаг роялистского заговора. Курьеры сплошной чередой
прибывали в Национальное собрание: не успевал один сообщить свою
тревожную новость, как его сменял другой с еще более ужасными из­
вестиями. Все находились под впечатлением грозящих изнутри опас­
ностей, когда пришло сообщение, что с севера движется арьергард
агрессора — тридцатитысячный российский корпус.
Всё это были не случайности, не изолированные факты, а, несо­
мненно, составляющие тщательно продуманной системы, действующей
наверняка и постепенно становящейся ясной. На что же рассчитывал
иностранец, эмигрант, поп, если не на предательство?
А где центр, главный узел паутины, сотканной изменниками? На
чем держалось, если использовать выражение одного средневекового
автора, это творение вселенского паука?41 Что это, если не Тюильри?
И теперь, когда Тюильри взят, трон свергнут, король пленен и по­
вержен в прах, сеть восстанавливается, паутина плетется вокруг Там­
пля. При известии о сдаче Лонгви роялисты дерзко толпились возле
башни, объединенные общей радостью с королевской семьей, и со­
вместно приветствовали успехи иноземцев.
Десятое августа не лишило противника сил. Погибло семьсот швей­
царцев, но масса вооруженных роялистов забилась по углам. Не говоря
уже о части Национальной гвардии, бесповоротно скомпрометировав­
шей себя поддержкой монархии, Париж кишел иностранцами, провин­
циалами, агентами Старого порядка или заграницы, офицерами, пере­
одетыми в штатское, лжеаббатами, военную выправку которых не мог
скрыть неловкий маскарад. Даже Англия, до тех пор остававшаяся на­
шим союзником, имела во Франции бесчисленных оплачиваемых и до­
бровольных агентов, старательных шпионов, наблюдавших повсюду.
Об этом мне самолично рассказал один англичанин, который в 1820 го­
ду был жив. Правду писал Людовику XVI сын знаменитого Бёрка: «Не
беспокойтесь, вся Европа на вашей стороне, и Англия не против вас».
Она становилась на сторону короля по мере того, как монархия пре­
вращалась во врага Франции.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 3. Вторжение...

1429

Такова была сила Людовика XVI, даже свергнутого, отрешенного
от власти и заключенного в Тампль. Он потерял Тюильри, но сохранил
Европу — все короли стали его союзниками, Франция осталась в одино­
честве. Все священники мира были его друзьями и защитниками; каж­
дый день повсюду за него возносились молитвы; ему принадлежало
сердце легковерных народов, поставлявших противникам Франции
солдат, смертельных врагов Революции. Сохранялось сто шансов про­
тив одного, что король не погибнет (жизнь подобного заложника пред­
ставляла огромную ценность), но что падет Франция, на которую по­
степенно ополчались не только монархи, но и обманутые народы.
В истории нет ни одной страны, к которой смерть подступила бы
так близко. Когда Голландии перед наступлением войск Людовика XIV
оставалось только открыть шлюзы, чтобы затопить противника и по­
гибнуть самой42, она находилась в меньшей опасности; ее поддерживала
вся Европа. Когда Афины увидели трон Ксеркса на скалах Саламина,
потеряли всю землю и бросились в воду, ибо лишь море осталось их
отечеством, они имели мощный, организованный флот под командова­
нием великого Фемистокла и их никто не предал43.
Франция была растерзана, продана и предана.
И именно в тот момент, когда ее коснулось холодное дыхание смер­
ти, она в отчаянном и яростном противоборстве обрела вдруг неожи­
данную силу: в ней возгорелось пламя, какого мир еще не видывал, она
превратилась в живой вулкан. Свет его озарил всю французскую зем­
лю, и огненные вспышки героизма озарили небеса.
Действительно чудесное зрелище, огромное разнообразие которого
не поддается описанию. Искусство не в силах передать исключительное
величие подобных сцен, бесконечное множество проявлений мужества
и самоотверженности. Первой мыслью было записать, сохранить в па­
мяти эти героические усилия, сверхчеловеческий подъем. Чем больше
о них рассказывали, тем больше являлось новых примеров. Тогда уста
умолкли, восторг не иссяк, он просто не находил слов. Оставим же эти
великие деяния, которые совершили наши отцы в своем желании осво­
бодить мир, оставим их в священном хранилище, где ничто не пропада­
ет, — в памяти народа, который вплоть до каждой деревни хранит свою

1430

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

героическую историю; поручим их суду бога Свободы, который вооду­
шевлял Францию в те великие дни и (как мы верим) сторицей воздаст
за это в грядущем мире.
Кто бы мог подумать, что перед столь прекрасным, ослепительным
зрелищем Европа зажмурила глаза, не захотела видеть того, что соста­
вило вечную славу рода людского, и сосредоточила всё внимание лишь
на одном черном пятне грязи и крови, сентябрьском избиении заклю­
ченных?
Да сохранит нас Господь от того, чтобы приуменьшить ужас, остав­
ленный в памяти этим преступлением! Никто, наверно, не прочувство­
вал его так, как мы! Никто, быть может, не оплакал столь искренне эту
тысячу погибших, почти каждый из которых в своей жизни причинил
Франции немало зла, но чья смерть стала для нее злом извечным.
Ах! Небесам было бы угодно, чтобы они остались живы, эти дворя­
не, призывавшие интервентов, эти попы-заговорщики, которые в Вандее
во имя короля тайно, подло возвели на пути Революции такое препят­
ствие, что рана от столкновения с ним до сих пор кровоточит!.. Вырезав­
шие их триста—четыреста пьяниц сделали для Старого порядка и про­
тив свободы больше, чем армии королей вместе взятые, чем Англия со
всеми ее миллиардами, выплаченными неприятельским армиям. Эти
глупцы пролили поток крови, который изолировал Францию, и в своем
одиночестве она вынуждена была искать спасения в Терроре. Эта кровь
тысячи преступников, это злодеяние нескольких сотен скрыло от Евро­
пы величие героизма, который заслужил бы восхищение всего мира.
Рассудим наконец по справедливости по прошествии стольких лет и
признаем, что у каждого народа, в каждой столице есть подонки, кро­
вавая грязь, личности трусливые и глупые, которые, особенно в усло­
виях паники, как это и произошло в сентябре, становятся крайне жесто­
кими. То же самое могло случиться в Англии, в Германии, в любой
стране Европы — в их истории тоже были массовые убийства. Но чего
нет в истории ни одного народа, так это удивительного всплеска героиз­
ма и самоотверженности, которые явила тогда Франция.
Чем больше исследуешь ту эпоху, чем более серьезно пытаешься
разобраться в том, что на самом деле лежало в основе народного

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 3. Вторжение...

1431

подъема, тем нагляднее обнаруживаешь, что это была вовсе не месть,
а глубокое ощущение попранной справедливости, законное возмуще­
ние наглым вызовом, брошенным тиранами.
Ах! Как бы мне хотелось описать Францию в те великие дни! Одно­
го Парижа недостаточно. Если бы удалось показать департаменты Гар,
Верхняя Сона и другие, поднявшиеся как один и за неделю выставив­
шие армии, готовые идти на врага!
Пожертвованиям частных лиц, зачастую огромным, не было числа.
Два человека экипировали по эскадрону кавалерии каждый. Некото­
рые отдавали всё, что имели. Когда в одной деревне неподалеку от
Парижа воздвигли помост для записи добровольцев и сбора пожертво­
ваний, была собрана огромная сумма в триста тысяч франков44. Когда
крестьянин отдает свои сбережения, кровь свою он уже не жалеет, он
готов ее расточать. Отцы отправляли в армию своих сьшовей, затем,
решив, что пожертвовали недостаточно, брали оружие и записывались
добровольцами сами.
Дары сыпались на Собрание даже в черные сентябрьские дни. И по­
чему от этих дней осталось лишь одно воспоминание местного значе­
ния, резня? Почему бы не вспомнить, что они отмечены героическим
подъемом великого народа, миллионов людей, тысячами трогательных
проявлений мужества и самоотверженности, которым надлежит запе­
чатлеться в памяти?
Париж походил на осажденную крепость. Можно было подумать,
что находишься где-нибудь в Лилле или Страсбурге45. Повсюду прика­
зы, часовые, военные меры предосторожности, по правде говоря, пре­
ждевременные — враг пока находился в пятидесяти—шестидесяти льё.
Гораздо серьезнее и одновременно трогательнее было замечательное
чувство глубокой солидарности, которое проявлялось повсюду. Каж­
дый мог обращаться ко всем с речами, молиться за родину. Каждый
становился вербовщиком, ходил из дома в дом, предлагал тем, кто мог
идти воевать, оружие, форму и всё, что у него было. Все выступали,
проповедовали, пели патриотические песни; кто не писал их в то время,
не печатал, не расклеивал по стенам? Кто не был актером в этом вели­
чественном спектакле? Самые бесхитростные сцены разыгрывались на

1432

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

площадях, на подмостках, где записывались в добровольцы; вокруг раз­
давались песни, крики, люди плакали перед разлукой и просто от из­
бытка чувств. И надо всем этим в каждом сердце звучал великий голос,
голос беззвучный, но тем более внятный каждому... глас самой Фран­
ции, красноречивой своими символами, трагический и волнующий. На
Ратуше вывесили священное и грозное знамя «Отечество в опасности».
Огромное полотнище реяло на ветру и, казалось, махало на прощанье
вслед народным легионам, спешно отправляющимся в Пиренеи и на
Рейн.
Чтобы понять глубину этого самопожертвования, следовало бы
проникнуть в каждую хижину, в каждое жалкое жилище, почувство­
вать, как разрывались сердца женщин, матерей, словно второй раз ро­
жающих своих детей, и боль их была стократ мучительней, чем при
появлении дитя на свет из их окровавленного чрева. Надо было видеть
старуху с сухими глазами и разбитым сердцем, когда она спешно со­
бирала одежду, отдавала свои жалкие сбережения, отрывая их для
сына от самой себя в этот день смертных мук.
Отдавать своих детей на войну, складывающуюся так неудачно, об­
рекать их на верную гибель в критической, безнадежной ситуации, —
это превьппало то, что они могли сделать. Такие мысли отнимали по­
следние силы или же — естественная реакция — приводили в ярость.
Эти женщины уже ничего не боялись. Никакой страх не был властен
над ними — ибо что может испугать того, в ком умерла воля к жизни?
Нам рассказали, как однажды (несомненно, в августе или сентябре)
группа таких отчаявшихся женщин повстречала на улице Дантона.
Они набросились на него, как набросились бы на саму войну, с упрека­
ми за Революцию, за всю кровь, которую она прольет, за смерть своих
детей, проклинали его, умоляли Бога обрушить кары на его голову. Он
не выказал удивления и, когда почувствовал, что они вот-вот вцепятся
в него, резко обернулся, посмотрел на этих женщин, взял их жало­
стью — Дантон был человеком великодушным. Он поднялся на бортик
и, чтобы утешить их, начал ругаться на их языке. Его первые слова
были исполнены гнева и непристойностей. Женщины замолчали. Его
ярость, подлинная или притворная, привела их в замешательство. Этот

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 3. Вторжение...

1433

замечательный оратор, руководствуясь одновременно инстинктом и
расчетом, привлекал слушателей своим чувственным и сильным темпе­
раментом; словно созданный для физической любви, из плоти и крови,
Дантон был прежде всего самцом: в нем присутствовало что-то от льва
и от дога и многое — от быка. Его внешность пугала; уродство покрыто­
го шрамами лица придавало резким словам, которые он бросал в тол­
пу, дикую мощь. Массы, которые любят силу, испытывали по отноше­
нию к нему нечто вроде страха и одновременно симпатии. И потом, эта
грозная маска не могла скрыть его великодушия; в конце концов, у
слушателей возникали сомнения, не прячется ли под внешностью ужас­
ного человека, изрыгающего угрозы, славный парень... Столпившиеся
вокруг него женщины смутно ощущали всё это; они позволили ему го­
ворить, взять над собой верх; Дантон управлял ими как хотел. Он гру­
бо объяснил им, для чего служит женщина: любовь, продолжение ро­
да, — и что рожают не для себя, а для Отечества... Тут он ненадолго
замолчал, вскинул голову и стал говорить, обращаясь будто бы не к
ним, а, казалось, к себе самому... Всё сердце его рвалось из груди, рас­
сказывал очевидец, со словами, исполненными неистовой нежности к
Франции... И на этом странном, изрытом оспой лице, похожем на кусок
пемзы, извергнутой Этной или Везувием, показались крупные капли: то
были слезы... Женщины уже не могли сдержаться; они плакали над
Францией, вместо того чтобы оплакивать своих детей, и, рыдая, разо­
шлись, закрывая лица передниками.
Надо сказать, что в тот страшный момент высшего напряжения
Дантон стал самим голосом Революции и Франции; в нем они обрели
решительную душу, способную выразить их веру. Пусть не говорят, что
слова в такие моменты мало значат. Слово и дело едины. Мощные,
энергические фразы, проникающие в сердца, побуждают действовать;
сказано — сделано. И здесь дело служит слову, покорно следует за ним,
как в первый день творения: «В начале было Слово»46.
У Дантона слово — и на этом, наверно, следует остановиться осо­
бо — являлось столь действенным, столь героическим актом (одновре­
менно возвышенным и практическим), что не вписывается ни в какую
литературную классификацию. Он определенно не следует за Руссо.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 3. Вторжение...

1435

И преемственность с Дидро представляется чисто внешней; стиль Дан­
тона энергический и рассудочный, Дидро — напьпценный и туманный.
Повторяем, слово Дантона было не просто словом, это — сама энергия
Франции, которая обрела форму, крик, рвущийся из сердца родины!
Трагический образ Дантона, как бы ни оказался он замаран, иска­
жен им самим или партиями, всё же останется одним из самых дорогих
воспоминаний и сожалений Франции. Ах! Как она вырвет из памяти
того, кто выразил ее веру в самые грозные дни! Он сам ощущал себя
святыней и не хотел верить в смерть. Известны его слова в ответ на
предупреждение об опасности: «Меня не тронут, я — Ковчег». Он дей­
ствительно им был в 92-м и, словно Ковчег, хранивший веру Израиля47,
двигался впереди нас...
Самым серьезным обвинителем Дантона был он сам. Далее мы рас­
смотрим странные мотивы, заставившие его взять на себя ответствен­
ность за преступления, которых он не совершал. Эти деяния сомнитель­
ны, маловероятны, что бы ни утверждали роялисты и робеспьеристы,
объединившиеся в том, чтобы чернить его память. Более достоверно то,
что он стал инициатором ряда великих и мудрых мер, спасших Фран­
цию, и то, что в конце жизни, вместе со своим другом, выдающимся
писателем того времени, несчастным Камилем, сделался глашатаем
человечности*.
Двадцать восьмого августа вечером Дантон явился в Собрание и
потребовал принятия важной и необходимой меры — проведения до­
мовых обысков. В условиях чрезвычайной опасности, когда армия роя* Множество фактов характеризуют поведение Дантона во время этого великого
и ужасного кризиса. Не будем упреждать события, а приведем лишь одно суждение
человека серьезного, которое мы полностью разделяем. Один юноша приехал в Париж
из Арси-сюр-Об, родины Дантона, где слышал о нем много лестного; будучи в гостях у
Руайе-Коллара, он осмелился заметить в присутствии этого глашатая роялизма: «Мне
всё же кажется, что Дантон был великодушен...» «Скажите лучше — благороден, мило­
стивый государь», — ответил Руаие-Коллар. (Эту историю рассказал мне наш знамени­
тый поэт Беранже.)

— Женщины уже не могли сдержаться; они плакали над Францией,
вместо того чтобы оплакивать своих детей...

1436

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

листов, иначе не скажешь, находилась в Париже, мы, без сомнения,
погибли бы, если бы не дали им как следует почувствовать на себе руку
Франции. Требовалось морально ослабить, парализовать, сковать эту
массу врагов, сильных материально, чтобы каждый из них трепетал
перед грозной и всевидящей Революцией. Революция должна была
знать всё и всегда, чтобы в любой момент заявить: «Мне известны ре­
сурсы, мне известны препятствия, где и какие люди находятся и где
хранится оружие». «Когда Отечество в опасности, — хорошо сказал
Дантон, — всё принадлежит Отечеству». И добавил: «Поручая муници­
палитетам принять все необходимые меры, мы возьмем на себя ком­
пенсацию собственникам».
«Каждый муниципалитет, — заявил он далее Собранию, — будет
обязан отобрать группу надежных и хорошо вооруженных людей». Од­
новременно он предложил Коммуне провести учет нуждающихся граж­
дан, которые могли бы носить оружие, и назначить им вознаграждение.
Придание военного порядка этим разношерстным массам и отправка
части их в действующую армию ослабили бы напряжение в Париже.
Двадцать девятого, в четыре часа пополудни, в прекрасный авгус­
товский день прозвучал общий сбор, каждого обязали быть дома ровно
в шесть часов, и Париж, только что такой оживленный, сразу же опус­
тел. Все лавочки и ворота закрылись. Заставы и мосты охранялись.
Обыски начались только в час ночи. Все улицы перекрыли усиленные
патрули по шестьдесят человек в каждом; комиссары секций заходили
в дома, стучали в каждую дверь: «Именем закона!» Эти голоса, стук в
двери, шум, если их приходилось вышибать, пугающе отдавались в
ночи. Было захвачено две тысячи ружей, арестовано около трех тысяч
человек, большинство из которых на следующий день отпустили. Же­
лаемый эффект оказался достигнут: роялисты затрепетали. Ничто не
доказывает это лучше рассказа одного из них, Пельтье, автора лживого
и посредственного, но в данном случае искреннего, красноречивого в
своем замечательно правдивом описании страха.
Впрочем, обыски литтть узаконили то, что народ уже неорганизован­
но делал сам. Ранее, когда пронесся слух, что в некоторых особняках
находятся склады оружия, толпа захватила их; так, в частности, прои-

КНИГ А СЕДЬМАЯ. Глава 3. Вторжение...

1437

Пришли с обыском

зошло с домом и садом Бомарше у заставы Сент-Антуан. Народ потре­
бовал открыть двери, тщательно осмотрел усадьбу и ничего не тронул.
Об этом повествует сам Бомарше;48 лишь одна женщина вздумала со­
рвать цветок, и толпа хотела бросить ее в садовый пруд.
Излишне говорить, что эта жесткая мера по проведению обысков
была осуществлена из рук вон плохо. Операция, доверенная людям не­
вежественным и неловким, стала делом случая и произвола; результа­
ты ее оказались крайне неоднозначными. Некоторые комиссары пола­
гали, что следует арестовывать всякого, подписавшего роялистскую
петицию против событий 20 июня, — а таковых насчитывалось двадцать
тысяч. Коммуна поспешила заявить, что их надобно освободить, доста­
точно лишь разоружить.

1438

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Следовало опасаться двух вещей.
Обыски открыли для массы вооруженных секционеров особняки
богачей — неведомый ранее мир изобилия и наслаждений; разожгли в
бедняках зависть, которая не вызвала жажду грабежа, а лишь удвоила
ненависть, мрачную ярость; они сами себе не отдавали отчета в обуре­
вающих их разнообразных чувствах и полагали, что ненавидят богатых
как аристократов, как врагов Франции. Серьезная опасность для обще­
ственного порядка. Если бы народному гневу не указали цель, кто зна­
ет, что стало бы с богатыми кварталами, особенно с домами крупных
торговцев, которых Коммуна весьма неосмотрительно объявила до­
стойными смерти?
Другая, не менее серьезная, опасность заключалась в том, что глу­
хая враждебность, существовавшая уже двадцать дней между Собра­
нием и Коммуной, вылилась в открытую войну.
Посмотрим, что произошло за эти три недели.
Не уверенное в себе Собрание в основном плелось следом за Ком­
муной, пытаясь помешать ее действиям; когда же та показывала зубы,
оно неловко пятилось назад. Легислативе следовало распустить дирек­
торию департамента, полностью состоявшую из роялистов; Коммуне
пришлось сделать это за нее. Тогда Собрание издало указ, предписы­
вавший секциям назначить новых департаментских администраторов;
другим указом оно объявляло, что полиция департаментов, подчиня­
ющаяся коммунам, должна действовать лишь с разрешения местной
администрации, которой, в свою очередь, требовалось получить санк­
цию комитета Собрания. Таким образом, оно руководило бы полицией
королевства, держа все нити в своих руках.
Чтобы грозная Коммуна со всем этим согласилась, Легислатива
щедро выделила ей огромную, чудовищную сумму — почти миллион в
месяц на нужды полиции Парижа. Но сей дар отнюдь не смягчил Ком­
муну; она заявила, что не желает посредников между собой и Собрани­
ем, не потерпит в Париже директории, и угрожающе добавила: «В про­
тивном случае пусть мщение народа не утихает». Легислатива стыди­
лась отозвать свой указ; Лакруа нашел способ почетно отступить; реши­
ли, что директория будет, но без руководящих полномочий и займется
лишь наблюдением за сбором налогов.

КНИГА СЕДЬМАЯ Глава 3. Вторжение...

1439

Коммуна, надо сказать, доверила свою диктатуру в самые ужасные
руки, не людям из народа, а ничтожным чиновникам, Эберам и Шометтам. Последнему она поручила открывать и закрывать тюрьмы,
освобождать и арестовывать. В связи с этим она приняла еще одно ре­
шение, крайне опасное, — вывешивать на двери каждой темницы спи­
сок заключенных. Их имена, которые народ постоянно видел перед
глазами, поддерживали его в постоянном возбуждении, призывали к
насилию, раздражали жестокие страсти, делая их необоримыми. Всем,
кому ведома человеческая природа, было ясно, что за подобными ре­
шениями неизбежно последует кровопролитие.
Это еще не всё. Странная диктатура, ничуть не заботясь о жизни
преследуемых, продолжала множить их число. Она приказала опубли­
ковать имена избирателей-аристократов Сент-Шапели. Постановила,
что богатые торговцы будут караться смертной казнью. Ничто ее не
останавливало. Она взялась выносить суждения об отдельных лицах в
тот момент, когда высказываемое ею мнение было равносильно смерт­
ному приговору. Некто явился в Коммуну и попросил, чтобы она объ­
явила: «Господин Дюпор утратил доверие нации». Три недели спустя
Дантону потребовалось немало усилий, чтобы спасти от неизбежной
гибели знаменитого депутата Учредительного собрания.
Не довольствуясь попранием всякой личной свободы, Коммуна
29 августа прямо покусилась на свободу печати. Она объявила в розыск
Жире-Дюпре, молодого и храброго жирондиста, за газетную статью;49
дошла даже до того, что приказала оцепить Военное министерство, от­
куда Жире-Дюпре, как говорили, удалось скрыться. Собрание, в свою
очередь, затребовало к себе председателя Коммуны Югнена, который
не соизволил явиться. Тогда оно приняло естественное, но весьма опас­
ное в данной ситуации решение — сокрушить Коммуну.
Но саму Коммуну сокрушал изнутри буйный дух анархической ти­
рании. Каждый член этого странного корпуса мнил себя диктатором,
действовал как единоличный хозяин, не заботясь о прочих властях, за­
частую не ставя в известность саму Коммуну. Однако тем дело не огра­
ничивалось: всякий диктатор считал себя вправе делегировать свои
полномочия друзьям. Самые деликатные вопросы, когда речь шла о
жизни, свободе, состоянии людей, решались неизвестными, без манда-

1440

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

та, без поручения — ревностными, преданными, исполненными благих
намерений патриотами, не занимающими никаких должностей. Они
заявлялись к подозрительным (а подозрительным был всякий богач),
изымали, описывали имущество, забирали дорогое оружие и прочие
вещи, полезные, по их словам, для общества.
Один удивительный факт такого рода стал известен Собранию. Не­
кто, назвавшийся членом Коммуны, приказал открыть ему королев­
скую кладовую, увидел там серебряную пушку, подаренную в свое вре­
мя Людовику XIV, счел ее хорошей добычей и уволок. Камбон, суро­
вый страж общественного достояния, возмущенно обрушился на по­
добный беспорядок и приказал вызвать самоуправца к решетке
Собрания. Человек явился, ничего не отрицал, не извинился и холодно
заметил, что из опасения, как бы кто-то другой не присвоил эту вещь,
забрал ее себе50.
Собранию только того и надо было. Факт говорил сам за себя. Сек­
ция Ломбар, в которой председательствовал молодой Луве, обвинила
Генеральный совет Коммуны в узурпации власти. Камбон потребовал
и добился от Легислативы декрета, предписывающего членам этого
Совета представить свои полномочия, полученные от народа. «Если они
не смогут сделать этого, — сказал он, — их следует покарать». В тот же
день 30 августа, в пять часов пополудни, по предложению Гюаде Со­
брание постановило привести к нему председателя Коммуны, того са­
мого Югнена, который не изволил явиться добровольно, а также пред­
писало секциям в течение двадцати четырех часов назначить новый
состав Коммуны. Впрочем, чтобы смягчить излишнюю жесткость этого
решения, официально признавались заслуги прежней Коммуны перед
Отечеством. Ее увенчивали лаврами и изгоняли.
Коммуна 10 августа не желала расходиться; ей не нужны были ни
почести, ни роспуск. В секции Терм Юлиана, неподалеку от Клуба кор­
дельеров, секретарь Генерального совета Тальен призвал вооружиться
и идти в секцию Ломбар, виновную в оскорблении Коммуны. Беспоко­
ило то, что осторожный Робеспьер выступил в том же духе в самом
Генеральном совете, в Ратуше. В секции Моконсей человек Робеспьера
Люилье даже высказал мнение, что народу следует восстать и с оружи­
ем в руках поддержать Коммуну против Собрания.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 3. Вторжение...

1441

Было очевидно, что Коммуна решила держаться любыми средства­
ми. Тальен взялся запугать Собрание. Той же ночью он явился туда в
сопровождении массы вооруженных пиками людей, нагло заявил, что
«лишь Коммуна возвела Собрание в ранг представительства свободно­
го народа», воздал хвалу ее деяниям, особенно арестам священниковсмутьянов. «Через несколько дней, — произнес он, — земля свободы
будет очищена от них».
Эти последние слова, чудовищно двусмысленные, приподняли край
завесы. Вожаки Коммуны решили сохранить свою диктатуру, если по­
требуется, не останавливаясь перед массовой бойней. Тальен говорил
лишь о священниках, но Марат, которому можно поставить в заслугу
неизменную ясность выражений, в листовках требовал первым делом
вырезать Национальное собрание.
Было два часа ночи; банда, изображавшая народ и пришедшая
вместе с Тальеном, попросила разрешения пройти через зал, «чтобы
увидеть представителей Коммуны», будто бы подвергавшихся опасно­
сти в стенах Собрания. Оно выказало твердость и не разрешило им
войти. «Тогда, — зловеще произнес оратор банды, — мы, получается, не
свободны». Эффект оказался обратным ожидаемому. Депутаты под­
нялись с мест и выразили готовность принять самые суровые и реши­
тельные меры, так что прокурор Коммуны Манюэль счел благоразум­
ным успокоить это возмущение, приказав арестовать незадачливого
оратора.
На следующий день председатель Коммуны Югнен явился обнаде­
жить Собрание ложными обещаниями навести порядок. Вероятно, он
сделал это с целью скрыть то, что готовили ее главари. Твердо убеж­
денные, что, кроме них, никто не способен спасти Отечество, они хоте­
ли, чтобы их полномочия продлил террор. И решились на резню.
Не было необходимости отдавать специальный приказ, следовало
лишь оставить Париж в состоянии приглушенной ярости, копившейся
в массах. Огромное множество людей, скрестив руки, с пустым желуд­
ком с утра до вечера слонялось по улицам; они бесконечно страдали не
только от нищеты, но и от бездействия. Народу было нечего делать, он
хотел действовать; мрачные работники бродили туда-сюда, искали ка­
кого-нибудь занятия, связанного с разрушением и смертью. Зрелища,

1442

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

открывающиеся их глазам, не могли их успокоить. В Тюильри возвы­
шался монумент, оставшийся от погребальной церемонии по павшим
10 августа, он взывал к отмщению. Действующая на Карусельной пло­
щади гильотина, конечно, радовала глаз, но руки оставались незаняты.
Какое-то время разрушали статуи королей. Но чего ради крушить па­
мятники, когда есть реальный король? Вместо того чтобы уничтожать
королевские изображения, не лучше ли заняться тем, кто сидит в Там­
пле, его друзьями, аристократами, призывающими иноземцев? «Мы от­
правляемся сражаться с врагами на границы, — говорили люди, — а они
остаются здесь!»
Роялисты вели себя особенно вызывающе. Нельзя было пройти
мимо тюрьмы, чтобы не услышать их пение. Сидевшие в Аббатстве
сквозь решетки оскорбляли горожан, выкрикивали угрозы, сопровож­
дая их угрожающими жестами. Об этом можно прочесть в материалах
расследования сентябрьских убийств. Однажды заключенные в Форсе
попытались поджечь тюрьму; пришлось затребовать подкрепление у
Национальной гвардии.
В большинстве своем богатые и не считавшиеся с расходами узники
проводили время в веселых пирушках, пили за короля, пруссаков, ско­
рое освобождение. Их навещали любовницы, обедали вместе с ними.
Тюремщики, превратившиеся в прислугу и посыльных, сновали тудасюда по поручениям своих благородных господ, проносили у всех на
глазах за решетку изысканные вина, деликатесные блюда. В Аббатстве
золото текло рекой. Голодные на улицах смотрели и возмущались: за­
давались вопросом, откуда у узников неисчерпаемое золотое дно, пред­
полагали, и, вполне возможно, небезосновательно, что огромное коли­
чество фальшивых ассигнатов, наводнивших Париж и приводивших в
отчаяние народ, изготовлялось в тюрьмах. Коммуна придала этому
слуху основание, распорядившись провести расследование. Толпе очень
хотелось бы ускорить его, уничтожив всех сразу, аристократов и фаль­
шивомонетчиков, разбив им головы о станки, на которых они печатали
фальшивки.
К убийству подталкивала и еще одна идея, варварская, ребяческая,
не раз возникавшая на заре народов, в эпоху античности, — идея вели-

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 3. Вторжение...

1443

кого и радикального морального очищения, надежда оздоровить мир,
полностью истребив зло.
Коммуна, орган, отражающий эти народные чаяния, объявила, что
арестует не только аристократов, но и мошенников, игроков, людей,
ведущих дурной образ жизни. Мало кто задумывался о том, что в
тюрьме Шатле, где содержались воры, оказалось больше жертв, чем в
Аббатстве или Форсе, наполненных аристократами. Абсолютная идея
морального очищения придала многим чудовищную безмятежность
совести, вызвала ужасную озабоченность тем, чтобы ни один враг не
избежал кары. Несколько дней спустя некто поведал Марату о своей
слабости: он пощадил аристократа, у которого в глазах стояли слезы.
Друг народа разговаривал с ним по-доброму, даровал ему прощение,
но человек этот не мог простить самому себе, не в состоянии был об­
рести утешение.

ГЛАВА 4
НАКАНУНЕ РЕЗНИ
(1 сентября 1792 года)
Ни один человек,
ни Дантон, ни Робеспьер, не владел ситуацией. — Различные харак­
теры тех, кто хотел резни. — Влияние сторонников Марата в Комму­
не. — Коммуна противится роспуску. — Накануне бойни. — Собрание,
желая умиротворить Коммуну, отзывает свой декрет. — Робеспьер
советует Коммуне передать власть народу. — В Наблюдательном ко­
митете; Сержан, Панис. — Панис, родственник Сангера, друг
Робеспьера и Марата. — Он вводит Марата в Наблю­
дательный комитет.

рак сгущался с каждым часом, и даже идея право­
судия, странным образом искаженная, не давала про­
биться последнему лучику справедливости. Возмож­
но, общество пришло бы в себя, если бы нашелся
человек достаточно сильный, чтобы сохранить здра­
вомыслие и мужественно следовать велению своего
сердца.
Наперекор народному гневу идти было невозможно.
Следовало подняться выше, чтобы народ увидел ге­
роическую твердость тех, кому он доверял, кто успокоил
бы, поддержал его, помог отказаться от низких и жестоких
помыслов, продиктованных страхом. В сложившейся ситуации не
нашлось того единственного, кто способен спасти людей, когда они те­
ряют из виду идею, — подлинно великого человека, героя.
Робеспьер имел авторитет. Дантон имел силу. Ни один из них не
стал таким человеком.
Ни тот, ни другой не осмелился.

КНИГА СЕДЬМАЯ Глава 4. Накануне резни...

1445

Вождь якобинцев, с его серьезностью, упорством, силой духа, вождь
кордельеров, с его воодушевляющей энергией и природным великоду­
шием, не обладали одним высшим качеством, единственно способным
преобразить, придать иную направленность мрачному гневу тех дней.
Это качество, ставшее достаточно распространенным с тех пор, а тогда
встречавшееся гораздо реже, чем обычно полагают, полностью у них
отсутствовало. Чтобы изгнать из сердец демона бойни, заставить его
устыдиться самого себя, отправить его обратно во мрак, нужно было
обладать благородным и возвышенным гением борьбы, неподвластным
отчаянию, гневу и страху смерти.
Тот, кто обладал бы этим гением, поднял бы его как знамя, спро­
сил бы вооруженные банды, хотят ли они сражаться лишь с безоруж­
ными; он объявил бы подлецом всякого, кто угрожал заключенным.
Хотя значительная часть народа одобряла идею резни, мы увидим, что
палачами сделались очень немногие. И для того, чтобы их остановить,
не потребовалось бы даже убить их самих. Достаточно, повторяем,
было бы не испугаться, воспользоваться мощным боевым духом, охва­
тившим Париж, растворить эту небольшую группу в массе тех, кто
отправлялся воевать на границы и составлял патриотическую часть
Национальной гвардии. Людям, пользующимся популярностью, следо­
вало успокоить, ободрить несравнимо более многочисленную здоро­
вую часть народа. Кто не пошел бы за Робеспьером и Дантоном, если
бы в этой критической ситуации они оба объединились и сделали литтть
одно, что спасло бы честь Франции, — объявили бы знаменем родины
стяг человечности?
Рассмотрим подробнее этих двух лидеров общественного мнения,
моральный авторитет которых стушевался перед лицом постыдных событий.
Влияние Робеспьера, надо сказать, несколько поколебалось. Вся
Франция хотела войны — Робеспьер призывал к миру. В восстании — в
войне, объявленной королю, — он не участвовал: он хотел остаться в
рамках Конституции. Повстанческий комитет 15 августа51 одно время
даже собирался в доме, где он жил52, но он на его заседаниях не при­
сутствовал. Назначенный общественным обвинителем Высшего уголов-

1446

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ного суда, он отклонил предложенную ему почетную, но опасную обя­
занность под тем предлогом, что давно обличаемые им аристократы
сделались его личными врагами и он, таким образом, не вправе высту­
пать с официальным обвинением против них. «Монитёр» называет его
консультантом Дантона в Министерстве юстиции: но в чем состояли
его обязанности? Он заседал в Генеральном совете Коммуны. И даже в
этом качестве никак не проявил себя, кроме выступления в Националы
ном собрании.
Однако в Коммуне Робеспьера окружили самые пылкие страсти; он
уже не имел возможности отстаивать общие принципы, как это было в
Учредительном собрании, высказывать неопределенные угрозы, как у
якобинцев. Впервые в жизни от него требовалось действовать, говорить
ясно — или же навсегда уйти в тень. При всей склонности Коммуны
10 августа к насильственным методам в ней существовало две группы:
снисходительных и жестоких. Присоединиться к первым значило пойти
за Петионом и Манюэлем, оставить Дантону авангард Революции и во­
обще всякую инициативу. Дантон редко появлялся в Коммуне; он не
предложил ни одной жестокой меры. Однако секретарем Коммуны
служил пылкий дантонист, который внушал всем, что является рупо­
ром Дантона, — я имею в виду молодого Тальена.
Соперничество с Дантоном, опасение его возвьппения в ущерб се­
бе — несомненно, эти мотивы присутствовали у Робеспьера. Существо­
вали также и роковые силы, от которых можно было ожидать чего
угодно. В Коммуне и вокруг нее, среди самых передовых революционе­
ров, имелась особая категория людей, которая очень настораживала
его и побуждала немедленно принять решение. Эти экзальтированные
личности, которые прямо или косвенно (некоторые — сами того не ве­
дая) подталкивали к резне, странным образом были, что называется,
натурами артистическими и чувствительными. Они, если можно так
выразиться, родились пьяными; напьпценные и сентиментальные орато­
ры, все они охотно проливали слезы; плакали Эбер, Колло, Панис и
другие. Второстепенные писатели, бездарные художники, освистанные
Колло д’Эрбуа

1448

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

актеры под внешним человеколюбием скрывали обиду и зависть, кото­
рые порой находили выход во вспышках ярости. Личностью такого
рода был Колло д’Эрбуа, посредственный актер и бесцветный писа­
тель, автор морально-патриотических произведений, человек по-своему
чувствительный, всегда навеселе и часто пьяный вдребезги, умывав­
шийся слезами вперемешку с водкой. Известно его поведение в Лионе,
где он, подобно другому артисту, Нерону, напиваясь, искал поэзию в
массовых убийствах и радовался разрушению города. Сосланный в
Синнамари, он достойно закончил свою жизнь в пьяном угаре, выпив
по ошибке вместо водки азотной кислоты.
Не все, конечно, доходили до подобного, но эти артисты, следуя
законам драматургии, подталкивали к крайностям. Им требовались
скорые и патетические кризисы, зримые перемены. В этом отношении
смерть представлялась явлением художественным. Жизнь не столь
сценична, поскольку ей свойственны медленные и постепенные изме­
нения. Нужно уметь видеть и чувствовать неспешные перемены в жиз­
ни, в природе, ведущие к рождению чего-то нового. А катаклизм спо­
собен потрясти самую посредственную натуру. Слабым и дурным дра­
матургам, бесплодным говорунам, стремящимся произвести эффект,
как правило, нравятся разрушения. Они чувствуют себя волшебника­
ми, божествами, уничтожая творения Божии. И находят особую кра­
соту в том, чтобы одним словом разрушить то, что создавалось долгое
время, не моргнув глазом, смести живое препятствие, чтобы враги
таяли как снег, стоит им лишь дохнуть на них. В этом была своеобраз­
ная поэзия, бессмысленная и варварская: «Прошел — и больше нет
его...»53
В этой категории людей не все были буйнопомешанными, как Ма­
рат, но в той или иной степени все участвовали в его выходках, группи­
ровались вокруг него. И сильно осложняли положение Робеспьера и
Дантона. Оба они, оспаривая друг у друга влияние на общественное
мнение, опасались выступать против маратистов, ибо тот из них, кто
высказал бы хоть малейшее замечание, подтолкнул бы тем самым сво­
его соперника к этой партии, а сам ушел бы в политическое небытие,
поглощенный Жирондой.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 4. Накануне резни...

1449

Дантон, министр юстиции, нашел в своих новых обязанностях хоро­
ший предлог не являться в Коммуну в разгар кризиса. Мы увидим, как
ему удалось уйти в тень накануне и во время резни.
Робеспьер, будучи членом Коммуны и не занимая иных постов, обя­
зан был в ней заседать. Он выжидал очень долго, до вечера 1 сентября,
и лишь тогда принял решение, присоединившись к сторонникам наси­
лия. Но он быстро нагнал упущенное время, сравнявшись с ними и
даже превзойдя.
В день 1 сентября предстояло разрешиться кризису в отношениях
между Собранием и Коммуной. 30 августа Легислатива постановила,
что в течение двадцати четырех часов секции должны назначить новый
состав Генерального совета Коммуны. Отсчет времени пошел с момен­
та утверждения декрета (четыре часа дня); его необходимо было испол­
нить на следующий день к этому же времени. Hq Коммуна внушала
секциям такой трепет, что большинство из них не посмело выполнить
постановление Собрания. Они воспользовались тем предлогом, что о
декрете их официально не уведомили. Что могло бы произойти 1 сен­
тября, если бы Легислатива настояла на выполнении своего решения,
если бы завязалась борьба между теми, кто повиновался, и теми, кто не
хотел его выполнять? В этом случае Собрание постигло бы несчастье:
его поддержали бы роялисты, возможно, с оружием в руках. Тем са­
мым они бесповоротно скомпрометировали бы его и впоследствии нис­
провергли. Победив в тот день, Собрание погибло бы и, быть может,
погубило бы Францию.
В пользу Коммуны, какое бы возмущение ни вызывали некоторые
ее члены своим произволом и жестокостью, говорило то, что роялисты
никогда не заключили бы с ней союз — она олицетворяла 10 августа.
Всем была известна и даже немного преувеличивалась ее роль в этом
великом деянии народа. Именно с Коммуной связывали свержение мо­
нархии различные партии, являлось ли это в их глазах заслугой или
преступлением. Она определенно представляла собой силу антироялисгскую, направленную против как внутренних заговоров, так и ино­
странной интервенции. Несмотря на эксцессы Коммуны, всякому пат­
риоту следовало очень хорошо подумать, прежде чем выступить про­
тив нее.

1450

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Она была уверена в себе. Многие ее члены искренне полагали, что
лишь они способны спасти Францию, и любой ценой стремились сохра­
нить в своих руках диктатуру общественного спасения. Следует заме­
тить, что в некоторых эту веру поддерживала исключительно жажда
власти; благодаря 10 августа они сделались королями Парижа и хотели
ими остаться. В их распоряжении находились огромные средства: муни­
ципальные налоговые поступления, фонды общественных работ, про­
довольствие и т. д. Им предстояло получить гигантскую сумму, выде­
ленную Собранием на содержание полиции, — один миллион в месяц.
В 1792 году, до упадка духа, последовавшего за сентябрьской резней,
воровали еще немного. У всех пока сохранялась какая-то юная чистота
и энтузиазм, корыстолюбие еще ждало своего часа. Однако даже са­
мые честные охотно распоряжались деньгами — они любили их, потому
что те давали власть.
Таким образом, по ряду различных причин Коммуна твердо реши­
ла не выполнять постановления Собрания, держаться любой ценой.
Положение в Париже, накаленное до предела, не могло не предо­
ставить серьезных предлогов для неподчинения.
Тридцать первого августа возле Аббатства произошли волнения.
Был оправдан некий Монморен, и толпа, решив, что идет речь о его
однофамильце-министре, угрожала взять штурмом тюрьму и распра­
виться с ним.
Первого сентября ужасная сцена разыгралась на Гревской площа­
ди. Вор, которого выставили у позорного столба, несомненно пьяный,
неожиданно закричал: «Да здравствует король! Да здравствуют прусса­
ки! Смерть нации!» На него тут же набросились и чуть не растерзали.
На место происшествия поспешил прокурор Коммуны Манюэль, вы­
рвал несчастного из рук толпы и укрыл его в Ратуше. При этом он сам
сильно рисковал и вынужден был пообещать, что судить виновного
будет народный суд. Тот вьшес смертный приговор. Власти одобрили
его, и на следующий день состоялась казнь.
Таким образом, всё шло к резне. В тот же день, 1 сентября, некий
жандарм принес в Коммуну золотые часы, которые взял 10 августа, и
спросил, что с ними делать. Секретарь Тальен ответил, что можно оста-

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 4. Накануне резни...

1451

вить их себе. Это значило поощрить убийство. Из данного прецедента
многие охотно заключили, что имущество вельмож и богачей, заклю­
ченных в Аббатстве, должно принадлежать тем, кто избавит нацию от
этих врагов общества.
В заседании Генерального совета Коммуны был объявлен перерыв
до пяти часов вечера. Собрание, напуганное ожидаемыми на следу­
ющий день, в воскресенье, событиями, в последний раз попыталось
предотвратить их. Оно попробовало умиротворить Коммуну, приняв
декрет, который предписывал ее членам подтвердить полученные ими
10 августа полномочия.
«Это не всё, — сказал один депутат Собрания, — два дня назад вы
постановили, что Коллмуна имеет большие заслуги перед Отечеством;
но подобная формулировка ничего не значит; необходимо новое голо­
сование, и следует четко сказать о представителях Колшуны». Действи­
тельно, воздав почести Коммуне в целом, позднее можно было бы пре­
следовать ее отдельных членов за многочисленные незаконные дей­
ствия. Новая же редакция постановления предоставляла им самую на­
дежную страховку. Собрание не стало придираться в такой момент и
проголосовало за то, что от него требовалось.
В пять часов вечера заседание Коммуны возобновилось. Кажется, в
тот момент ей еще не было известно о постановлении Собрания. Робес­
пьер говорил о новых выборах. Но затем пришло известие о декрете, и
Робеспьер, воодушевленный тем, что Собрание отступило, вновь попро­
сил слова. На этот раз тон его речи совершенно изменился, в ней за­
звучала неожиданная решимость. Он долго рассуждал о маневрах, при­
званных лишить Генеральный совет народного доверия, и заявил, что,
как бы ни был Совет достоин его, он должен подать в отставку, чтобы
использовать единственное оставшееся для спасения народа средство: пере­
дать власть народу.
Передать власть народу? Как следовало понимать эти слова? Озна­
чало ли это, что народ должен провести новые выборы в соответствии
с постановлением Собрания? Вовсе нет. Робеспьер только что осудил
Собрание, перечислив его действия, направленные против Коммуны.
После этого предложить народу вьшолнить решение столь подозри-

1452

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

тельного законодательного корпуса означало бы противоречить самому
себе. Под словами «передать власть народу» определенно имелось в
виду следующее: сложить с себя законную власть и прибегнуть к рево­
люционному действию масс, поднять народ против Собрания.
Если бы прежний Совет подал в отставку, а новый не был избран,
Париж остался бы без власти. Если бы Коммуна 10 августа, власть на­
рода, которая, казалось, уже один раз спасла Отечество, признала, что
больше ничего не в силах сделать для его спасения, кому передала бы
она свои полномочия? Лишь отчаянию и гневу народному. Само ее за­
явление, что отньше не ей, а массам предстоит действовать, уже явля­
лось действием, и самым ужасным; тем самым она как бы удаляла
охрану от дверей тюрем, открывала их настежь... Резня оставалась ве­
роятной, но беспорядочные эксцессы, ужас, воцарившийся в Париже,
непременно побудили бы призвать Коммуну обратно. К ней приползли
бы на коленях, умоляя вернуться, и она триумфально возвратилась бы
в Ратушу. Тем самым было бы окончательно продемонстрировано ни­
чтожество Собрания; Коммуна Парижа, великая революционная сила,
стала бы править в одиночку и спасла Францию54.
Робеспьера слишком хорошо знали и не ожидали, что он в первый
же день четко сформулирует свои обвинения. Изложенное поначалу в
неопределенных выражениях, грозно затуманенные, они произвели тем
больший эффект. Каждый без труда понял (об этом и так уже неделю
говорили повсюду друзья Коммуны), кого имел в виду Робеспьер, когда
на следующий день, 2 сентября, во время резни, произнес: «...Могучая
партия предлагала трон герцогу Брауншвейгскому». В то время суще­
ствовала лишь одна могучая партия — Жиронда. Преступная и безум­
ная идея сдать Францию иноземцам принадлежала министру Нарбонну. Ужасною клеветою было ставить ее в вину жирондистам, которые
изгнали Нарбонна. Заслугою жирондистов стало то, что они поняли
воинственный порыв Франции, поддержали, вопреки Робеспьеру, крес­
товый поход свободы. Обвинять апостолов войны в предложении мира
на ужасных условиях, заявлять, что Верньо, Ролан, госпожа Ролан,
честнейшие люди Франции, продавали и предавали родину, — это было
настолько невероятно, смехотворно и абсурдно, что в любой другой

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 4. Накануне резни...

1453

момент подобная клевета обернулась бы против ее автора, погубила его
собственным ядом.
Мог ли человек, обладавший столь серьезным умом, как Робеспьер,
искренне верить в подобный абсурд? Как ни удивительно, мы должны
без колебаний ответить: да. Ему была свойственна такая доверчивость
ко всему, что могли подсказать ненависть и страх, такая уверенность в
себе и собственных представлениях, что каждый раз, обвиняя своих
врагов, он делал это с искренним убеждением. Чем дальше заходил он
в своих пылких утверждениях, стараясь придать им яркость и правдо­
подобие, тем больше сам себя убеждал, становился искренним. Удиви­
тельное уважение, с которым воспринимали его слова, в итоге внушило
ему, что всякие доказательства просто излишни. Сущность его речей
можно выразить следующим образом: «Робеспьер вправе судить об
этом, потому что он сам так сказал».
В удивительном состоянии подозрительности, охватившей воспа­
ленные умы, предметы обретали невероятные, абсурдные очертания.
Подобные обвинения, исходившие от Генерального совета, могли при­
вести к невообразимым последствиям. А вдруг разъяренная, пьяная и
безумная толпа захватит вместо тюрем Собрание, начнет с оружием в
руках выискивать на его скамьях предателей, отступников, ренегатов
свободы, на которых ей указали, стократ более виновных, чем заклю­
ченные роялисты?
Робеспьеру ответил прокурор Коммуны Манюэль. Он не был тем
человеком, кто мог бы достойно противостоять величайшему авторите­
ту того времени. Жалкий педант, бывший воспитатель, бездарный ли­
тератор, которого собственное фразерство заставило сунуть голову в
пасть льву. И всё же он попытался бороться: великодушие и человеч­
ность придали ему сил. Осьшав высокопарными похвалами своего гроз­
ного соперника, он напомнил о клятве, которую принесли члены Гене­
рального совета: «Не оставлять своего поста, пока Отечество в опасно­
сти». Большинство рассуждало так же. Накануне ужасного события,
которое казалось неминуемым, многие стремились использовать свое
влияние для того, чтобы его ускорить; другие, напротив, полагали, что
если и не в силах помешать ему как законная власть, то могли бы, поль-

1454

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

зуясь своими полномочиями и трехцветной перевязью членов Комму­
ны, спасти хотя бы отдельных людей.
Этим знаком отличия Манюэль удачно воспользовался в тот же
момент. Он напомнил, что в тюрьме находится его личный враг, Бомар­
ше. Манюэль стал одной из литературных мишеней, в которые так
любил пускать свои стрелы автор «Фигаро»; этого он сразил наповал.
Манюэль бросился в Аббатство, приказал привести Бомарше. Тот,
взволнованный, пустился в извинения. «Не стоит, сударь, — отвечал ему
Манюэль, — вы мой враг; если вы останетесь здесь и завтра вас убьют,
что скажут люди? Что я за себя отомстил?.. Уходите отсюда, и немед­
ленно». Бомарше бросился ему в объятья. Он был спасен. Одно это уже
можно поставить в заслугу Манюэлю.
Никто не сомневался, что убийств не избежать. Робеспьер, Тальен
и некоторые другие вызволили из тюрем нескольких священников, сво­
их бывших учителей. Кое-кого удалось спасти Дантону, Фабру
д’Эглантину, Фоше.
Робеспьер взял на себя огромную ответственность. В этот час на­
пряженного ожидания, когда Франция находилась между жизнью и
смертью, искала опоры, того, кто удержал бы ее на краю пропасти,
Робеспьер окончательно сделал всё неустойчивым, зыбким, вызвал не­
доверие ко всякой власти. Все оставшиеся силы словно парализовала
смертная тяжесть. Министры и Собрание, пораженные его стрелами,
впали в оцепенение и не предпринимали ничего
*.
Даже Генеральный совет, призванный Робеспьером передать власть
народу и не сделавший этого, всё же оказался сильно поколеблен в
своей решимости, глубоко усомнился в том, как ему надлежит посту­
пить. Будет он действовать или нет? Он и сам едва ли сознавал.
И если Генеральный совет ничего не хотел и не предпринимал, если
в воскресенье он не смог даже собрать кворум, то оставался Наблюда* Коммуна не приняла предложений Робеспьера, но в некотором роде одобрила
его речь, ибо постановила немедленно ее напечатать. Серьезное обстоятельство, кото­
рое ни Барьер, ни Бюше не приводят в опубликованных ими выдержках, однако оно
подтверждается подлинниками документов (Архив [префектуры] Сены, протоколы
Генерального совета, реестр ХХП, л. 4).

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 4. Накануне резни...

1455

тельный комитет. На общем собрании Генерального совета, как бы
неистово он себя ни вел, жаждущие крови всё же никогда не оказыва­
лись в большинстве. В Наблюдательном комитете, состоявшем из пят­
надцати членов, напротив, существовало лишь одно разногласие: меж­
ду теми, кто хотел резни, и теми, кто против нее не возражал.
Там верховодили два человека, Сержан и Панис. Сержан, до тех
пор уважаемый художник, был человеком трудолюбивым и порядоч­
ным, пылким, страстным, романтичным (он до самой смерти хранил
верность любимой женщине, сестре знаменитого генерала Марсо). За
несколько дней до 10 августа именно он, рискуя жизнью и тронутый
отчаянием и слезами марсельцев, решил вместе с Панисом выделить
им патроны, которые и позволили им победить. У Сержана вызывали
исключительную антипатию (так утверждает он сам в своих «Замет­
ках», опубликованных Ноэлем Парфе55) лицемерие Робеспьера и неис­
товство Марата. В воспоминаниях он уверяет, что не причастен к событиям 2 сентября. Он являлся распорядителем ужасного дня помино­
вения павших 10 августа, который, как ничто другое, подогрел в массах
идею мщения и убийства. Но когда день мщения настал, сердце Сержа­
на не выдержало, и, разделяя, несомненно, абсурдное мнение того вре­
мени, что резня способна спасти Францию, он всё же ускользнул из
Парижа. Он сам признаёт в своих оправдательных заметках, что 2 сен­
тября утром уехал за город и возвратился лишь вечером.
Панис, бывший прокурор, автор бездарных стихов, ум неглубокий,
негибкий и лживый, был не способен сам по себе завоевать какое-то
влияние. Но он был родственником Самтера, знаменитого пивовара из
предместья и нового командующего Национальной гвардией. Этот
факт, а также членство в Наблюдательном комитете сделали его важ­
ной фигурой. Благодаря влиянию своего родственника он распоряжал­
ся в комитете, указывал, что и как следует или не следует делать. Даже
когда большинство возражало, он вполне мог помешать Сангеру ис­
полнить решение большинства.
Панис обладал одним качеством, которое не всегда свойственно
глупцам, — он был податлив. Для него существовало два верховных
авторитета, Робеспьер и Марат. Робеспьер был учителем, Марат — про-

Наблюдательный комитет Коммуны

1458

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

роком. Божественный Марат, возможно, казался Панису несколько
эксцентричным; но разве нельзя было сказать то же самое об Исайе и
Иезекииле? Что же касается Робеспьера, он служил самой совестью
Паниса. Каждое утро его можно было видеть на улице Сент-Оноре, у
ворот дома своего руководителя; он приходил справиться у Робеспьера,
что ему следует думать, делать и говорить. Об этом свидетельствует
его коллега по Наблюдательному комитету Сержан, который в те дни
почти неотлучно находился с ним рядом. Панис был таким ярым по­
клонником Робеспьера, что порою не мог сдержать свое рвение. Это он
незадолго до 10 августа привел к своему божеству Барбару и Ребекки,
которые отнюдь не разделяли его восторгов, и неблагоразумно заявил,
что «хорошо бы нам диктатора, такого человека, как Робеспьер»56.
Марсельцы резко возразили ему, о чем мы писали вьппе.
Панис верно служил Робеспьеру, восхищался им, льстил ему, и тот
ему благоволил. Панис нужен был ему как родственник толстяка,
управлявшего и предместьем, и вооруженной силой Парижа. И именно
Панису, по всей видимости, удалось несколько сблизить Робеспьера с
Маратом, от которого тот, естественно, старался держаться подальше.
Первый, человек и политик твердый, сдержанный, следивший за своим
внешним видом, испытывал отвращение к нечистоплотности второго, к
его грубости и необщительности, его тривиальному краснобайству. Ма­
рат, со своей стороны, презирал Робеспьера как политика робкого, не­
смелого, близорукого. Однажды у них состоялся разговор, и Марат,
видя, что Робеспьер не разделяет полностью его кровожадных воззре­
ний, сохраняет еще некоторую щепетильность в отношении закона,
только пожал плечами.
Неприязнь была взаимной. Вероятно, неодобрение Робеспьера по­
мешало Марату стать членом Коммуны после торжественной встречи,
которую та ему устроила. Однако 23 августа Коммуна постановила, что
в зале будет установлена трибуна для журналиста, для господина Ма­
рата. Влияние его росло; с тех пор Робеспьер, несомненно, опасался от­
крыто противостоять ему; он даже рекомендовал Марата собраниям
выборщиков. И именно человек Робеспьера, его креатура, его верный
ученик Панис, не проводивший дня без консультаций с ним, 2 сентября

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 4. Накануне резни...

1459

ввел в Наблюдательный комитет (орган, реально руководивший избие­
ниями) погубителя Марата.
Робеспьер имел смелость заявить, что ничего не делал 2 сентября.
Что касается конкретных дел, действительно ничего, это правда. Но
говорил он много, а в тот день слова были равносильны делам57. 3-го,
после того как события начались (и, несомненно, зашли дальше, чем
ему бы хотелось), он скрылся и уже не показывался. Но 1 сентября он
прикрыл самых свирепых своим моральным авторитетом, посоветовал
Коммуне сложить с себя полномочия, передать власть народу. 2-го его
человек, Панис, ввел в Ратушу олицетворение убийства, деятеля, кото­
рый уже три года требовал того, что произошло в этот день. 2-го же, во
время резни, Робеспьер выступил, и вовсе не для того, чтобы успокоить
страсти, а, наоборот, в крайне раздражающем тоне.
Введение Марата в Наблюдательный комитет было абсолютно не­
законным, чрезвычайным актом. Любого городского магистрата, любо­
го члена муниципалитета, Наблюдательного комитета следовало отби­
рать исключительно из состава Генерального совета или великой на­
родной Коммуны, состоявшей из комиссаров, которых секции делеги­
ровали 10 августа.
Марат не входил в число этих комиссаров, он не мог быть избран.
Но Панис, за которым стояли авторитеты Сангера и Робеспьера, оказал
такое давление на муниципалитет, что тот поручил ему самому вы­
брать трех человек, которых предстояло ввести в Наблюдательный ко­
митет.
Панис, наделенной такой исключительной властью избирать само­
лично, все-таки не решился ею воспользоваться. Утром 2 сентября он
призвал своих коллег, Сержана, Дюплена и Журдёя, и они вместе ото­
брали пять человек: Дефорга, Ланфана, Гермёра, Леклера и Дюрфора.
В подлинном акте, скрепленном четырьмя подписями, имеется за­
мечание на полях
*,
подписанное почему-то лишь одним из четверых.

* Оригинал этого документа, составленного не по форме и преступного по содержа­
нию, сохранился в Архиве префектуры полиции. Приказ муниципалитета, на котором он
основан, не обнаружен нами в реестрах протоколов Коммуны (Архив префектуры Сены).

1460

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Это замечание — не что иное, как имя шестого члена комитета, вписан­
*.
ное позднее, имя Марата

* Да будет мне позволено заметить, что я оказался единственным, кто проник в это
мрачное царство Сентября. Ничья нога прежде туда не ступала. Я брел один, точно Эней
в аду, с клинком в руках, избегая обманчивых теней, обороняясь от легиона наветов,
окруживших меня. Я противопоставил им непоколебимый критический дух, подверг их
различным испытаниям, кои они не могли выдержать. Особенно тщательно проверял
я события каждого дня и каждого часа. Здесь-то мне чаще всего и удавалось раскрыть
обман. Первым среди лжецов я должен назвать «Монитёр» — всегда на службе сильных
мира сего, всегда готовый лгать и изворачиваться ради них в час тяжких кризисов. Об
этом можно судить по одному только отчету о важном заседании Легислативы 1 сен­
тября, когда ей пришлось отменить собственный декрет против Коммуны 10 августа.
«Монитёр», который тогда служил жирондистам, ни словом не упоминает об этой уни­
зительной уступке; о ней говорится лишь в хранящихся в Национальном архиве «ру­
кописных протоколах Законодательного собрания». 6 сентября та же газета, подпав
на сей раз под влияние новой могучей силы, Коммуны, помещает лживый рассказ о
том, как начиналась резня, — рассказ двусмысленный, в котором слышится едва ли не
похвала: «Тогда народ принял наиболее смелое решение, и т. п.». В конце этой книги я
дам оценку различным документам и рассказчикам, особенно тому из них, у кого все
заимствовали описание событий, — пасквилянту Пельтье, который тогда же, в 1792 году,
уехал в Лондон и, пребывая во власти страха и злобы и полагая, будто Франция уже
мертва, уничтожена Европой, посчитал, что вправе топтаться на трупе и оплевывать
его. Англичане, для которых он писал свою книгу, превозносили ее до небес и заучива­
ли наизусть. Все европейские газеты принялись распространять эти гнусные выдумки.
Передаваемые из уст в уста, они положили начало устной традиции клеветы. Не один
историк принял на веру в качестве установленной традиции, сохранившейся в памяти
народной, услышанные неизвестно от кого домыслы, первоисточником которых на са­
мом деле является сие собрание лживых наветов.

ГЛАВА 5
2 СЕНТЯБРЯ
Примирительное предложение
дантониста Тюрио. — Две секции из сорока восьми поддерживают
резню. — Коммуна хочет бойни и диктатуры. — Мужественное вы­
ступление Верньо. — От Собрания требуют наделить министров дик­
таторскими полномочиями. — Собрание не доверяет Дантону, кото­
рый, однако, не спешит присоединиться к Коммуне. — Наблюдатель­
ный комитет обрекает на смерть двадцать четыре узника. — Резня в
Аббатстве. — Дантон не принимает приглашения Коммуны. — Пала­
чи Аббатства. — Убийства в Кармелитском монастыре. — Бессилие
властей. — Особняк Ролана захвачен. — Робеспьер обличает грандиоз­
ный заговор. — Попытка министров успокоить народ. — Безуспешное
вмешательство Манюэля и комиссаров Собрания. — Бойня в Шатле
и Консьержери. — Майяр организует в Аббатстве трибунал и пасает
сорок три человека. — Самоотверженность барышень Казот
и Сомбрёй, Жоффруа Сент-Илера.

9 часов утра воскресенья 2 сентября, как только на­
чалось заседание Собрания, друг Дантона депутат
Тюрио внес примирительное предложение, которое,
казалось, могло предотвратить ожидаемое несча­
стье.
Тюрио неоднократно защищал и оправдывал Ком­
муну. Рожденная 10 августа, Коммуна представля­
лась ему воплощением самой Революции; он пола­
гал, что сокрушить ее значило бы отменить завоева­
ния этого славного дня. Однако притом он очень пылко
противился указаниям, которые Коммуна нагло делала Со­
бранию. В этом его поведение представляется решительным вы­
ражением более сдержанной политики Дантона, который в своих ре­
чах и циркулярах выражал надежду на согласие между Собранием и

1462

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Коммуной. Именно он, вне всякого сомнения, нашел способ установить
это согласие и высказал его в Собрании устами Тюрио.
Предложение заключалось в следующем: «Довести до трехсот че­
ловек численность Генерального совета Коммуны, так, чтобы сохранил
полномочия его старый составу сформированный десятого августа, и в
него влилисъ новые члены, немедленно избранные секциями в соответ­
ствии с постановлениями Собрания».
Такое предложение имело два совершенно противоположных
аспекта.
С одной стороны, революционный смысл этой меры заключался в
учреждении на постоянной основе представительного органа в Париже,
который приобрел бы в глазах всей Франции подлинную значимость
властей столицы. Ибо Париж, представляя всех французов, был голо­
вой страны и не раз выдвигал спасительные для Отечества идеи.
С другой стороны, в сложившейся ситуации практическим резуль­
татом этого предложения стало бы значительное смягчение кризиса.
Оно нейтрализовало бы Коммуну, возвеличив ее; умножая ее числен­
ность, изменило бы дух; в нее вошли бы избранники верных Собранию
секций. Если бы это предложение было принято тем же утром, оно бы
значительно ободрило секции, вывело их из оцепенения; новоизбран­
ные немедленно заняли бы свои места в Коммуне, следуя постановле­
нию, и маратисгы, судя по всему, утратили бы влияние.
Это еще не всё. Последняя статья, призванная привести в чувство
Коммуну 10 августа, просто и без лишних слов предупреждала ее, что
члены Генерального совета вовсе не бессменны, и назначившие их сек­
ции имеют право в любой момент отозвать и сместить их. В таком виде
статья, казалось, обращена была к новым членам; и тем не менее, она
возводила в закон неписаное право народа, против которого уже из­
бранные, при всей своей почти королевской власти, не осмелились бы
выступить. Им пришлось бы задуматься; в тот момент, когда, казалось,
инициатива перешла к ним, являлся закон и напоминал, словно поло­
жив им руку на плечо, что есть высший судия — народ, который всегда
вправе судить их.
Тюрио сопроводил свое предложение льстивыми похвалами Ком­
муне, защищая его тем самым от возможных упреков. Несомненно,

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 5. 2 сентября

1463

для того чтобы добиться поддержки членами Коммуны акта, направ­
ленного, по сути, против нее, он заявил, что увеличение численности по­
зволит выбирать из ее состава чиновников, которые могут потребоваться
исполнительной власти. Предложение, от которого трудно отказаться;
Коммуне предстояло стать питомником государственных деятелей, ко­
торым правительство будет поручать почетные и доходные миссии.
С Тюрио произошло то, что бывает с теми, кто чересчур полагается
на проницательность парламентов. Дантон, его хозяин, в тот день слиш­
ком хорошо подучил его, слишком настроил на лицемерие. Собрание
не поняло. Тюрио так расхваливал Коммуну, что оно сочло его пред­
ложение чересчур благоприятным для нее; оно решило, что та испуга­
лась и через Тюрио предложила примирение. Собрание встретило про­
ект очень прохладно и совершенно не поняло, какие преимущества
дало бы его немедленное утверждение. Оно потребовало специального
заключения, решило выжидать. Заключение было готово к полудню и
оказалось негативным. Составившие его жирондисты отрицательно
воспринимали всё, что исходило от друзей Дантона. Они считали его
человеком Коммуны, каким он был 10 августа; они совершенно не разо­
брались в его политическом маневре. Проект не понравился им тем
более, что усиливал значение Парижа, подводя юридическую базу под
неупорядоченную власть и создавая грозное учреждение, с которым
Собранию пришлось бы считаться. Впрочем, они были не против пол­
ного обновления состава Коммуны. Жирондистам не удалось убедить
Собрание, которое в итоге осознало, какую пользу могло принести
предложение дантониста Тюрио, и одобрило его. Это произошло около
часа дня; слишком поздно — гроза уже разразилась.
Посмотрим, что утром происходило в Коммуне.
Чего она хотела? Чего хотели несколько человек, заправлявшие в
Генеральном совете? Чего хотело большинство Наблюдательного коми­
тета? Несомненно, спасти Отечество, но спасти теми средствами, кото­
рые уже три года советовал Марат, — резней и диктатурой.
Убийства оказались не столь легким делом, как можно было поду­
мать, учитывая грозные речи и возбуждение народа. Всю ночь и утром
свирепые болтуны, давно проповедовавшие теории Марата, обходили
собрания секций — полупустые, где незначительное меньшинство реша-

1464

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ло за всех. Они требовали и добивались ареста отдельных лиц, кото­
рый был равносилен смертному приговору. Но в том, что касается мер
общего характера, их агитация, кажется, не получила достаточного от­
клика. Лишь две секции (Люксембургская и Пуассоньер)58 одобрили
предложение убивать заключенных. За бойню проголосовали две секции
из сорока восьми. Секция Пуассоньер приняла следующее решение:
«Секция, принимая во внимание опасность, непосредственно угро­
жающую Отечеству, и адские происки духовенства, постановляет пре­
дать смерти всех священников и подозрительных лиц, заключенных в
тюрьмах Парижа, Орлеана и других городов».
Организовать диктатуру оказалось не легче, чем резню. Народ не
видел ни одного человека, способного осуществлять ее в одиночку. Ну­
жен был триумвират. Об этом говорил сам Марат.
Пророк Марат, которого Панис только что ввел в состав Наблюда­
тельного комитета, порой пугал самих своих приверженцев. Однако
его крайнюю горячность, казалось, одобрял Робеспьер, который нака­
нуне вечером заявил, что действовать должен народ. Итак, Марат вхо­
дил в комитет, Робеспьер заседал в Генеральном совете.
Третьим триумвиром, если речь шла о триумвирате, мог стать
только Дантон. Но это представлялось весьма сомнительным. Он по
любому поводу расточал похвалы Коммуне, а его друг Тюрио в то же
время предлагал меры, призванные ее нейтрализовать. Кого он на са­
мом деле поддерживал, Коммуну или Собрание? Это было непонятно.
После 29 августа Дантон не появлялся в Ратуше. Чего он хотел — раз­
делить власть с Маратом и Робеспьером? Или остаться министром
юстиции, всесильным после роспуска Собрания, пожиная плоды резни,
в которой не участвовал, став единственным хозяином положения на
фоне запятнавшей себя кровью Коммуны и униженной Жиронды? Вот
в чем заключался вопрос — и второй вариант более вероятен. Дантон
был политиком смелым, но одновременно хитрым.
Как бы то ни было, Коммуна собралась 2-го утром, заседание вел
Югнен. Манюэль сообщил об опасности, угрожающей Вердену, и пред­
ложил, чтобы в тот же вечер все граждане, записавшиеся добровольца­
ми, собрались на Марсовом поле и немедленно отправились на фронт.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 5. 2 сентября

1465

Париж был бы избавлен от грозной массы людей, которые в ожидании
отправки в армию слонялись по улицам, пьянствовали и в любой мо­
мент вместо боевых действий на границе могли начать свою войну
здесь — чреватую выгодой войну против богатого и безоружного врага.
К этому мудрому предложению кто-то присовокупил еще одно, го­
раздо более опасное, которое также приняли. Коммуна постановила,
что «немедленно будет произведен выстрел из сигнальной пушки и на­
бат объявит о всеобщем сборе». Результатом могла стать ужасная пани­
ка, гибельная в столь неспокойном городе; нет ничего более жестокого,
чем страх.
Двум членам муниципального совета поручили уведомить Собра­
ние о решениях Коммуны. Им ответил Верньо, его речь, произнесенная
в преддверии бойни, когда клинки уже были обнажены, отличалась
твердой решимостью и благородной смелостью. Он похвалил Париж за
мужество и энергию, которые от него ожидали; посоветовал не подда­
ваться паническому страху. Спросил, почему так много говорят и мало
делают: «Почему не продолжается возведение укреплений вокруг лаге­
ря под стенами этого города? Где заступы, кирки и прочие инструмен­
ты, с помощью которых возвели алтарь Федерации и преобразили Мар­
сово поле?.. Вы проявили большое рвение, устраивая праздники; не со­
мневаюсь, что не меньшее проявите вы и в бою. Вы славили, воспевали
свободу; теперь надо ее защитить. Нам предстоит свергнуть уже не
бронзовых королей, а королей, окруженных мощными армиями. Я тре­
бую, чтобы Коммуна Парижа согласовала с исполнительной властью
меры, которые она намерена предпринять. Требую также, чтобы Нацио­
нальное собрание, которое сейчас представляет собой скорее военный
штаб, чем законодательный корпус, каждый день, начиная с сегодняшне­
го, посылало по дюжине комиссаров в лагерь — не для того, чтобы бес­
плодными речами увещевать работающих там граждан, а чтобы самим
вооружиться лопатой и трудиться; время речей прошло, нужно рыть
могилу нашим врагам, ибо каждый их шаг вперед роет могилу нам».
Эту речь, столь смелую в сложившихся обстоятельствах, встретили
аплодисментами не только члены Собрания, но и публика на трибунах,
те самые люди, чье бездействие она сурово клеймила.

1466

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Великий оратор, как видно, хотел придать направленность потоку
народной энергии, грозно бушевавшему вокруг, увлечь его за пределы
Парижа вслед за посланцами Собрания, растворить панику и страх в
боевом подъеме.
Он рассчитывал подчинить Коммуну министрам, а министров —
Собранию. Но могла ли подобная иерархия, в обычное время разумная
и закономерная, строго соблюдаться в такие дни? Не следовало ли от­
ложить речи и обсуждения до лучших времен, поскольку требовалось
немедленное принятие решений, быстрое, как мысль? Нельзя было
оставлять власть в высших сферах, вдали от действия, в мягких и не­
торопливых руках солидного Собрания, которое продолжало говорить,
а время уходило. Не следовало и отдавать ее Коммуне, ослепленной
яростью, впрочем, фактически распавшейся и превратившейся в крова­
вый хаос, вдохновляемый Маратом. Простой здравый смысл подсказы­
вал, что власть, высшая и низовая, предоставленная двум говорильням,
Собранию и Совету Коммуны, — уже не власть. Необходимо было со­
средоточить ее там, где она могла оказаться действенной, где ей следо­
вало находиться по самой природе вещей — в руках министров; в этих
сложнейших обстоятельствах следовало довериться им, просить, требо­
вать проявить силу; иначе всё могло погибнуть.
Сам кабинет министров, к несчастью, не обладал единством мысли
и воли и не мог добиться согласия между своими членами и единодуш­
но потребовать диктатуры, которую он осуществлял бы под наблюде­
нием комиссаров Собрания.
У кабинета министров было два руководителя — Ролан и Дантон.
Дантон около двух часов явился в Собрание с целью выяснить его
намерения.
Он предложил принять постановление, что «всякий, кто откажется
нести военную службу или сдать имеющееся оружие, будет караться
смертью».
Более того, Лакруа (который в то время принадлежал одновремен­
но к жирондистам и сторонникам Дантона) потребовал, «чтобы кара­
лись смертью также те, кто прямо или косвенно откажется исполнять
или будет создавать любые препятствия исполнению распоряжений и
мер, принятых исполнительной властью».

КНИГА СЕДЬМАЯ Глава 5. 2 сентября

1467

Собрание, казалось, отнеслось к этому одобрительно; однако, вме­
сто того чтобы проголосовать немедленно, оно отложило решение, не
желая высказываться без заключения своей чрезвычайной комиссии
(Верньо, Гюаде, Жиронда). Оно поручило комиссии отредактировать
декреты (уже отредактированные) и представить свою редакцию до
шести часов вечера.
Четырехчасовая задержка. Возможно, она на сто лет задержала
наступление свободы в Европе.
Дантону пришлось пожинать плоды своей дурной репутации, своих
прежних дел. Собрание не доверило ему средства для спасения страны.
Оно не осмелилось наделить огромной властью столь подозрительного
человека.
Два фактора способствовали его неудаче: ( 7) Ролан не явился, что­
бы поддержать его; Дантон действовал в одиночку; создалось впечатле­
ние, что неограниченной власти он требовал для себя самого; (2) попро­
сив, чтобы Собрание помогало министрам руководить народным движе­
нием, он с похвалой отозвался о мерах, предпринятых Коммуной, за­
явив следующее: «Набат, который прозвучит, — не сигнал тревоги; это
залп по врагам Отечества. (Агиодисменты.) Чтобы одолеть их, господа,
нам нужна смелость, смелость и еще раз смелость — и Франция будет
спасена».
Собрание увидело в Дантоне лишь человека Коммуны и воздержа­
лось от того, чтобы передать ему власть.
Если бы он был таким, каким считало его Собрание, он отправился
бы в Ратушу, где его ждали; он же пошел на Марсово поле. За ним
следовала большая толпа. Там он обратился к целой армии с пропо­
ведью крестового похода, подобно Петру Отшельнику59 или святому
Бернарду60. Вдали грохотала пушка, звонил набат, и их перекрывал
мощный голос Дантона, казавшийся голосом трепещущего от напряже­
ния города, голосом самой Франции.
Время шло, миновало два часа пополудни.
Но и после Марсова поля Дантон не отправился в Коммуну, а вер­
нулся к себе. Заходил ли он в Совет министров? Достоверных данных
нет. Очевидно, он ждал, что опасность вынудит Собрание передать
диктаторские полномочия кабинету министров, популярному минист-

1468

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ру, который только и способен ими распорядиться. Он предпочел бы
получить их от Национального собрания, признанного всей Францией,
и не спешил принять от Коммуны Парижа предложение диктатуры со­
вместно с Робеспьером и Маратом.
Генеральный совет Коммуны, как мы видели, рано утром приказал
бить в набат (что было исполнено в два часа), объявил перерыв до че­
тырех часов и разошелся. Не прекратил работу лишь Наблюдательный
комитет, то есть Панис, Марат и несколько их друзей.
Комитет еще с утра мог ознакомиться с предложениями «очистить
тюрьмы», высказанными в некоторых секциях, и с решением, приня­
тым двумя из них. Соответственно он и поступил: приказал или разре­
шил перевезти двадцать четыре арестанта61 из здания мэрии, где он
заседал (ныне в нем расположена префектура полиции62) в тюрьму Аб­
батства63. На некоторых из них была одежда, ненавистная народу, об­
лачения тех, кто начал гражданскую войну на юге страны и в Вандее, —
рясы священников. В тот момент, когда выстрелила пушка, во­
оруженные люди вошли в помещение, где содержались арестованные;
они сообщили узникам, что их переводят в Аббатство. Вошедшие были
не толпой, а солдатами, федератами из Марселя или Авиньона; воз­
можно, это свидетельствует о том, что они действовали не из само­
управства, а с разрешения властей, что Комитет отдал, по крайней
мере, устное распоряжение, которое обрекало узников на смерть.
Перебить заключенных в тюрьмах не представляло трудности. Но
этому акту следовало придать видимость случайности; если бы узники
отправились в путь пешком, они бы дали прекрасный повод убийцам
приступить к делу, но их повезли в фиакрах. Двадцать четыре узника
рассадили по шести экипажам — это служило им хотя бы слабой защи­
той. Тогда убийцы начали всячески оскорблять арестованных с целью
спровоцировать их на какую-нибудь выходку, чтобы они возмутились,
забыв о самосохранении, и создалось впечатление, будто они сами за­
служили, накликали на себя беду. Одновременно делались попытки
...Комитет отдал, по крайней мере, устное распоряжение,
которое обрекало узников на смерть

—

1470

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

взбаламутить народ, вызвать в нем гнев против узников. На медленно
продвигавшуюся процессию из шести фиакров обрушивались прокля­
тия. «Вот они, — кричали убийцы, — вот они, изменники! Они сдали
Верден! Они собирались перебить ваших жен и детей!.. Эй, сюда, убей­
те их!»
Попытка не удалась. Толпа действительно роптала, недовольно шу­
мела, но не двигалась. Процессия проехала по набережной, пересекла
Новый мост, миновала улицу Дофин — никакого результата. Аббатство
было уже близко, фиакры выехали на перекресток Бюси, а узники попрежнему сохраняли терпение, и толпа не решалась наброситься на
них. Нельзя было терять времени: если они въедут в ворота тюрьмы и
их убьют уже на ее территории, без участия толпы, станет ясно, что это
совершилось по приказу властей. На перекрестке, где воздвигли помост
для записи добровольцев и собралось много народу, движение оказа­
лось затруднено. Убийцы воспользовались небольшой задержкой и на­
чали тыкать в фиакры саблями и пиками. У одного арестованного
была с собой трость, и он, то ли инстинктивно защищаясь, то ли в по­
рыве презрения к негодяям, нападающим на безоружных людей, уда­
рил одного из них ею по лицу. Этого только и ждали. Несколько чело­
век растерзали прямо в экипажах; другие, как мы увидим, погибли во
дворе Аббатства. Первое убийство произошло не на территории тюрь­
мы, а за оградой церкви (ньше — Эрфуртская улица64), куда заехали
фиакры.
Было около трех часов. В четыре Генеральный совет Коммуны под
председательством Югнена возобновил заседание.
Наблюдательному комитету хотелось, чтобы Совет как можно бы­
стрее одобрил, узаконил его ужасную инициативу. И ему это удалось,
конечно, не напрямую. Он потребовал, чтобы обеспечили охрану... осуж­
денных за долги, неуплату кормилицам и прочие уголовные преступления.
Охрана только данной категории узников означала, что политическим
заключенным защиту не предоставляют, что их бросают, обрекают на
смерть без суда и следствия.
Коммуне важно было заручиться одобрением Дантона — человека,
который в тот момент был авторитетнее любого учреждения. Еще с

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 5. 2 сентября

1471

утра она отправила ему послание с просьбой прибыть в Ратушу, но он
не появился. К великому удивлению Генерального совета, около пяти
вечера пришел военный министр жирондист Серван, растерянный,
встревоженный, и спросил, чего от него хотят. Ошибка разъяснилась.
Письмо, адресованное министру юстиции, оказалось доставлено воен­
ному министру. Посыльный, как говорили, ошибся адресом. Следует
напомнить, что секретарь Коммуны Тальен был ярым дантонистом;
несомненно, он, уловив желание своего хозяина, оказал ему услугу
*.
Дантон отнюдь не спешил составить триумвират вместе с Маратом и
Робеспьером. Он дал понять, что допущенная ошибка его не огорчила;
ее можно было бы исправить за полчаса; но Дантон настаивал, что ни­
кто его не предупредил; он старался держаться от Коммуны подальше,
как будто Ратушу и Министерство юстиции разделяла сотня льё. И не
появился в Генеральном совете ни вечером 2-го, ни 3-го.
Бойня в Аббатстве продолжалась. Любопытно узнать, кто взял на
себя роль палачей.
Начали ее, как мы видели, федераты из Марселя, Авиньона и дру­
гих городов юга страны, к которым, как принято считать, присоедини­
лось несколько подручных мясников, людей, занятых тяжелым физи­
ческим трудом, в основном молодых, крепких, способных на всё пар­
ней, подмастерьев, прошедших суровую школу тычков и затрещин и
готовых в такие дни отыграться на первом встречном; в их числе был
один юный парикмахер, который самолично убил несколько человек.
Однако проведенное позднее расследование
**
не выявило никого из
этих двух категорий, ни солдат, ни подонков общества, которые, несо* Один человек, достойный всяческого доверия, который вечером 1 сентября на­
ходился в Клубе миноритов, поведал мне, что заседание было прекращено, поскольку
председательствовавшего Тальена кто-то вызвал из-за дверей. Очевидец, с которым я
беседовал, вышел следом и увидел, что Тальена позвал не кто иной, как Дантон (чело­
век уверял, что узнал его). Если министр юстиции сам явился в клуб, значит, он, не до­
веряя ни бумаге, ни курьеру, хотел лично довести свои намерения до сведения молодого
секретаря Коммуны. Впрочем, известно, что Дантон не любил писать.
** Знакомству с этим важным документом, а также многими другими, я обязан лю­
безности господина Aa6â, архивариуса префектуры полиции, которому, пользуясь слу­
чаем, выражаю глубокую благодарность.

Тальен

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 5. 2 сентября

1473

мненно, после произошедшего скрылись, не оставив следов. В материа­
лах следствия фигурируют исключительно постоянные жители кварта­
ла (всего 53 человека), которые не думали скрываться, в основном тор­
говцы с улицы Сент-Маргерит и соседних переулков. Их профессии
разнообразны: часовщик, продавец лимонада, колбасник, торговец
фруктами, сапожник, столяр, булочник и проч. Среди них лишь один
мясник, а также несколько портных, в том числе, судя по фамилиям,
два немца или эльзасца.
Если верить следствию, эти люди похвалялись не только тем, что
убили множество узников, но и тем, что с невероятной жестокостью
надругались над трупами.
Были ли эти торговцы из окрестностей Аббатства, соседи Клуба
кордельеров и Марата, несомненно, постоянные читатели его газеты,
элитой маратисгов, которых Коммуна призвала с целью впутать в кро­
вавое дело Национальную гвардию, чью форму они носили, и поме­
шать большинству национальных гвардейцев прекратить кровопроли­
тие? Это вполне вероятно.
Однако развивать подобную гипотезу нет никакой необходимости.
Сами эти люди на следствии заявили, что узники изо дня в день оскорб­
ляли их из-за решетки, сулили скорый приход пруссаков и бедствия,
которые ожидают город.
Самое суровое из них уже давало о себе знать: полное прекращение
торговли, банкротства, закрытие лавок, разрушения и голод, смерть
Парижа. Рабочему зачастую легче перенести недоедание, чем лавочни­
ку разорение. Причин тому немало, и одну, по крайней мере, следует
отметить: во Франции банкротство — не просто несчастье (как в Англии
или в Америке), а бесчестье. Faire honneur à ses affaires — делать честь
своему делу — это выражение чисто французское и существует только
во Франции. Здесь лавочник-банкрот становится крайне озлобленным.
Эти люди три года ждали, что Революция завершится; в какой-то
момент они поверили было, что король положит ей конец при помощи
Лафайета. Кто же помешал ему, разве не придворные, не попы, кото­
рых заключили в Аббатство? «Они нас погубили и себя тоже, — говори­
ли рассерженные торговцы, — пусть же теперь умрут!»

1474

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Несомненно, паника также разожгла их ярость. Звук набата вызвал
смятение в умах, выстрел из сигнальной пушки напомнил о пруссаках.
Разоренные, отчаявшиеся, опьяненные гневом и страхом люди наброси­
лись на врага — на того, кто был рядом, на безоружного, которого не­
трудно одолеть и можно спокойно уничтожать, не отходя далеко от
дома.
Убить двадцать четыре узника было делом недолгим — от этого
палачи лишь вошли во вкус. Первыми погибли священники; затем на­
стал черед других духовных лиц, заключенных в притворе Аббатства.
Но тут убийцы вспомнили, что гораздо больше попов в Кармелитском
монастыре, на улице Вожирар;65 многие оставили Аббатство и устреми­
лись туда.
Эту темницу охраняли шестнадцать национальных гвардейцев: во­
семь из них отсутствовали, а оставшимися командовал сержант, отли­
чавшийся редкой решимостью
*,
невысокий, почти квадратный, рыжий,
очень сильный и пышущий здоровьем. Главный вход был заперт; он
бросился к маленькой двери, буквально занял весь дверной проем сво­
ей мощной фигурой и остановил нападающих.
Толпа выглядела не слишком внушительно: на два десятка воору­
женных мужчин в ней приходилось немало крикунов, детей и женщин;
ее вожак, хромой и кривой сапожник в кожаном фартуке поверх по­
трепанных полосатых штанов, вооружился лишь бритвой, прикручен­
ной к концу палки. Другие, на первый взгляд
,
**
казались пьяными водо­
носами. За ними следовали любопытные, не желающие пропустить
интересное зрелище. Самым известным из них был один актер, болт­
ливый, смешной, хорошенький мальчик странных наклонностей, похо­
дивший на женщину. На сей раз он храбрился и чувствовал себя муж­
чиной.
* Этот отважный человек жив и поныне. Он — отец господина Поре, профессора
философии, одного из наших ближайших друзей. Мы счастливы привести здесь свиде­
тельство сего почтенного старца.
** Эти подробности сообщает другой свидетель-очевидец, господин Вилье. Мне не раз
пришлось обращаться к его сочинениям, рукописным заметкам и превосходной памяти,
поистине замечательной для его девяноста лет.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 5. 2 сентября

1475

Рыжий страж, окинув банду презрительным взглядом, заявил, что
он останется на месте и никого не пропустит, если только не получит
приказа от своего непосредственного командира. Отправились за рас­
поряжением в секцию, но сержант не захотел его признавать; затем
принесли приказ командира батальона, но страж и ему не придал зна­
чения. Он покинул свой пост, лишь когда отыскали и привели его ка­
питана, маляра с соседней улицы, который и приказал ему уйти.
Убийцы ворвались внутрь с криком: «Где архиепископ Арльский?»66
Этого оказалось достаточно, чтобы вызвать в памяти самый оголтелый
контрреволюционный фанатизм, сообщество, получившее печальную
известность под названием «Персиковая ветвь»67, опасный очаг граж­
данской войны на юге страны. Столь косный, упрямый человек, как
архиепископ Арльский, даже в тюрьме Кармелитского монастыря под­
держивал в своих товарищах по неволе дух ограниченного фанатизма,
побуждая их видеть упадок религии в совершенно посторонних вещах,
например, в отсутствии дисциплины. С ним были два епископа, важные
вельможи, которые своим именем и богатством подавляли сидевших
вместе с ними бедных священников, командовали ими, внушая соб­
ственное понятие о чести.
Самым известным из заключенных, после архиепископа Арльско­
го, был исповедник Людовика XVI отец Эбер, который 20 июня и 10 ав­
густа выслушал исповедь короля, укрепил его решимость и отпустил
грехи за несколько минут до приказа открьпъ огонь. Были ли искренни
священники, погубившие короля и самих себя? Вполне вероятно.
Однако на их памяти остается тень, и мы склонны сомневаться, что
эти мученики были святыми; они неизменно поощряли губительное
двуличие Людовика XVI, который постоянно обращал Конституцию
против нее самой, подрывал ее, точнее, выхолащивал ее дух.
Париж воспринял постигшую их участь с полным безразличием.
Во Французском театре (Одеоне) по зову набата собрались доброволь­
цы и национальные гвардейцы. Еще три сотни их проводили строевые
занятия в Люксембургском саду. Если бы они получили от Сангера
малейший сигнал, они бы тут же отправились в Аббатство и Кармелит-

1476

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ский монастырь и без труда предотвратили бойню. Без приказа они не
двинулись с места.
Генеральный совет Коммуны, возобновивший заседание в четыре
часа, получил, как мы видели, ряд сообщений об убийствах, но не слиш­
ком обеспокоился. В этот момент он был единственной реальной вла­
стью в Париже — и запросил в законодательном органе, Собрании, что
ему следует предпринять.
Одновременно, словно в противовес подобной видимости человеко­
любия, он предписал секциям «воспрепятствовать эмиграции по реке».
Эмиграцией было названо совершенно естественное бегство тех, кого
убивали беспорядочно и без суда.
Мэр Парижа уже давно практически лишился власти. Коммуна
узурпировала все его функции одну за другой и держала его под на­
блюдением. Петион даже жил не в Ратуше, а в мэрии (сегодня, как мы
уже писали, в этом здании на набережной Орфевр находится Префек­
тура полиции), под враждебным и беспокойным оком Наблюдательно­
го комитета, который вместе со своими многочисленными агентами
там полновластно хозяйничал.
Второго и третьего Петион писал Сантеру, командующему Нацио­
нальной гвардией, который не удостоил его ответом. И что он мог бы
ответить? Ведь это его родственник Панис только что ввел в Наблюда­
тельный комитет Марата, само олицетворение массового убийства.
Поскольку власти Парижа ничего не могли или не хотели предпри­
нять, осталось узнать, что делали министры.
Накануне министров-жирондистов насквозь пронзили убийствен­
ные стрелы Робеспьера. Заправилы Собрания, предатели, друзья герцо­
га Брауншвейгского — среди кого их следовало искать? Неизвестно,
назвал ли Робеспьер поименно Ролана и остальных;68 но он указал на
них настолько точно, что все догадались.
Второго, третьего и четвертого сентября Коммуна обсуждала во­
прос, стоит ли задержать и отправить в Аббатство министра внутрен­
них дел69. Подозрения и обвинения могли сами по себе привести к его
Резня в Кармелитском монастыре

—

1478

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

смещению, если бы Конституция 1791 года позволяла ему что-либо
предпринять самостоятельно; составленная так, чтобы затруднить ра­
боту центральной власти к выгоде властей местных, она позволяла ми­
нистру действовать литтть через посредство самой Коммуны Парижа.
Чтобы окончательно лишить Ролана возможности что-либо пред­
принять, 2 сентября в б часов вечера70, в разгар бойни, двести человек
окружили Министерство внутренних дел, крича и требуя оружия. Чего
они хотели? Изолировать супругов Ролан, запугать их друзей, дать по­
нять, что поддержка любых решительных мер министра смерти по­
добна.
Две сотни человек вопили об измене, размахивали саблями. Ролана
на месте не было. Госпожа Ролан не испугалась; она холодно заявила
им, что в Министерстве внутренних дел никогда не имелось оружия,
что они могут осмотреть здание, а если хотят видеть Ролана, пусть от­
правляются в Министерство военно-морского флота, где заседает Со­
вет министров. Они удалились, взяв в заложники служащего секрета­
*.
риата
Что касается министра юстиции Дантона, мы видели, что он упорно
игнорировал приглашение явиться на заседание Генерального совета;
он занимал выжидательную, двусмысленную позицию между Комму­
ной и Собранием. 2 сентября в Генеральном совете Робеспьер повторил
свои вчерашние обвинения и уточнил, что существует грандиозный за­
говор с целью передать трон герцогу Брауншвейгскому. Его поддержал
Бийо-Варенн. Генеральный совет аплодировал. Все поняли, что заговор­
щики — это сами министры, что исполнительная власть хочет предать
Францию. Слух немедленно распространился по Парижу. Говорили,
* Так утверждает сам Ролан (в письме от 13 сентября). Супруга министра ошиба­
ется, говоря о камердинере в «Личных воспоминаниях». Написанные по памяти, они
содержат далеко не точный рассказ об этих событиях. Мемуаристка полагает, будто
резня началась в пять часов, будто 2-го Дантон отправился в Наблюдательный комитет,
дабы помешать ему издать постановление об аресте Ролана, а затем зашел к Петиону
и проч. Всё это на самом деле произошло 4-го, когда уже началась обратная реакция, и
Петион, к которому Дантон заглянул похвастаться, усмехнулся, заслышав о подобном
запоздалом вмешательстве; 2-го у него вряд ли бы нашелся повод для усмешки.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 5. 2 сентября

1479

повторяли, верили, «что Коммуна объявила исполнительную власть
утратившей доверие нации». И без того невысокий авторитет кабинета
министров упал окончательно.
Одна секция (острова Сен-Луи) всё же имела мужество проверить
то, во что требовалось верить. То ли стихийно, то ли под воздействием
министров она отправила в Собрание запрос: правда ли, что Коммуна
приняла такое решение? Собрание ответило отрицательно, но это ни­
как не повлияло на общественное мнение. Министры были сломлены.
Однако представляется, что вечером они попытались собраться с
силами; они побудили действовать Петиона. Бездеятельный мэр Пари­
жа неожиданно оживился. Он пригласил к себе председателей всех
секций, чтобы заслушать, как он сказал, отчет военного министра об
отправке добровольцев на фронт. Секционные лидеры явились, и их
собрание можно было каким-то образом противопоставить Генерально­
му совету Коммуны; они приняли весьма смелую меру, которая была
призвана в значительной степени нейтрализовать Коммуну, сравняв­
шись с ней или даже превзойдя ее в революционном рвении. Решили,
что, кроме жалованья, добровольцам выделят средства на нужды их се­
мейств; что удвоят до шестидесяти тысяч число рекрутов, затребован­
ных Собранием у города Парижа и соседних департаментов, отобрав
их в случае недостатка добровольцев путем жеребьевки; решено было
также создать Комиссию по наблюдению за использованием оружия
(его действительно безбожно разбазаривали, зачастую воровали или
продавали) и отливать больше пуль, в том числе даже из свинцовых
гробов.
Эта мера имела революционное значение. Власть Парижа вносила
предложения, на которые, казалось, имело право лишь Собрание: вво­
дился налог (долговременный и значительный); становился более эф­
фективным и предсказуемым способ вербовки в армию; удваивалось
число требовавшихся по закону солдат. Если Петион собрал у себя ко­
миссаров секций, которые проголосовали за подобную меру, настолько
выходившую за предписанные законами пределы, то его наверняка
уполномочил на это Совет министров. Военный министр самолично
присутствовал на собрании.

1480

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Это было самое мудрое решение в сложившейся ситуации. Оно
могло успокоить сердца, усилить военный энтузиазм. Что тревожило
тех, кто отправлялся на фронт? Не сам отъезд, а нужда, запустение, в
которых они оставляли свои семьи. И вот их брала под опеку родина; в
преддверии разрывающей душу разлуки безутешную жену и детей из
рук мужа и отца принимала в свои добрые материнские руки Франция.
Кто после этого не отправится на фронт со спокойным героизмом, с
мужественной уверенностью, дающей силы добровольно принять то,
что готовит судьба, жизнь или смерть?
Если бы эту меру приняли 1 сентября, результат был бы замеча­
тельным. 2-го оказалось уже поздно. На нее едва обратили внимание.
В тот вечер, когда у Петиона обсуждались способы успокоить на­
род, резня в Кармелитском монастыре и Аббатстве продолжалась.
В первом сначала убили епископов и двадцать три священника, укрыв­
шихся в часовенке в глубине сада. Другие узники бросились через цвет­
ники с намерением перелезть через ограду, преследователи ловили их,
жестоко смеясь. В Аббатстве погибло тридцать швейцарцев и столько
же королевских гвардейцев. Спасти их было невозможно. Из Коммуны
явился очень популярный Манюэль, из последних сил заклинал душе­
губов не убивать их — и с горечью увидел, сколь мало значит народная
любовь. Озверевшая толпа едва не растерзала его самого. Собрание
также послало нескольких своих наиболее популярных членов: боево­
го, пламенного оратора Инара и доброго старого Дюссо, чья благород­
ная военная выправка и седины могли напомнить народу о героических
временах взятия Бастилии. К ним добавили кумира черни, неукротимо­
го, вульгарного, способного понять самые дурные страсти и умерить их;
я имею в виду капуцина Шабо.
Всё было напрасно. Толпа оставалась слепой и глухой: она всё боль­
ше пьянела и всё меньше осознавала происходящее. Наступала ночь,
темные дворы Аббатства становились еще мрачней. Зажгли факелы, и
за пределами их погребального света всё погрузилось во мрак. В этом
ужасающем беспорядке депутаты не чувствовали себя в безопасности.
«Сегодня с ними надо покончить!»

1482

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Шабо дрожал всем телом. Позднее он уверял, будто ему казалось, что
над его головой занесены десять тысяч сабель. Каким бы известным
лжецом он ни был, здесь я склонен ему верить. У страха глаза велики.
Впрочем, достаточно увидеть место, где всё происходило, — дворы Аб­
батства, паперть церкви, улицу Сент-Маргерит, чтобы представить
себе, какую тесноту создавали там несколько сотен человек.
Особенно ужасный характер резне придавало то, что сцена была
слишком узка, и зрители, почти соприкасавшиеся с кровью и мертвеца­
ми, неизбежно вовлекались в страшный водоворот убийств. Они пили
с палачами и сами становились ими. Жуткое и фантастическое зрели­
ще этой ночи, крики, мрачный свет поначалу влекли их к себе, застав­
ляли остаться и наблюдать. Затем начиналось головокружение, они по­
давались вперед, присоединялись к зловещему шабашу и начинали де­
лать то же, что и все остальные.
Единожды убив, они больше не владели собой и не могли остано­
виться. Отупевшие уста беспрерывно повторяли одни и те же слова:
«Сегодня с ними надо покончить». Это значило не только убить аристо­
кратов, но и уничтожить всё дурное, очистить Париж, не оставить ни­
чего, что могло бы представлять угрозу, умертвить воров, фальшиво­
монетчиков, содержателей притонов и мошенников, даже публичных
женщин... Где на этой наклонной плоскости остановится кровавый по­
ток? Как положить предел ярости абсолютного очищения? Что будет и
кто уверен, что останется в живых, если другой, опьяненный не только
водкой и смертью, но и правосудием, неправедным и варварским, ни­
чем не ограниченным, правосудием наоборот, начнет вершить его, ка­
рая за проступки как за преступления?
В этом ужасном состоянии умов многие сочли, что Аббатство для
них слишком тесно; они бросились в Шатле. Шатле не была политиче­
ской тюрьмой; в ней содержались осужденные за воровство и менее
тяжкие преступления. Накануне до узников дошел слух, что скоро тем­
ницы опустеют, и заключенные решили воспользоваться замешатель­
ством, чтобы выбраться на свободу; они полагали, что при приближе­
нии неприятеля роялисты могли бы открьпъ им ворота и 1 сентября
начали готовиться к побегу; многие брали с собой на прогулку мешки с

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 5. 2 сентября

1483

личными вещами. Они действительно вышли из тюрьмы, но иначе.
В семь часов вечера смертоносный ураган перенесся от Аббатства к
Шатле; убивали без разбора, рубили саблями, били прикладами ружей.
Нигде душегубы не были более безжалостны. Из почти двухсот заклю­
ченных уцелело не больше сорока. Они, как говорили, остались в жи­
вых, поклявшись, что действительно грабили, но, как воры порядоч­
ные, крали исключительно у других воров — богачей и аристократов.
Мост Менял вел от Шатле к Консьержери. Там, в числе других
узников, находились восемь швейцарских офицеров. В тот самый мо­
мент одного из них, майора Бахмана, судил чрезвычайный трибунал; он
единственный уцелел, чтобы погибнуть на эшафоте. Убийство швей­
царцев и других узников происходило совсем рядом с помещением,
где находился трибунал, его заседание постоянно прерывалось крика­
ми. Ничто в эти страшные дни не было отвратительнее этого сосед­
ства, этого смешения расправы по суду и без суда, вида судей, трепещу­
щих в своих креслах, но продолжающих соблюдать бесполезные фор­
мальности, проводить видимость процесса, когда у обвиняемого оста­
валось лишь два шанса — быть убитым сегодня или гильотинированным
*.
завтра
Когда умерщвляли воров, швейцарцев или попов, убийцы не коле­
бались. Первое затруднение возникло в Аббатстве, где несколько остав­
шихся в живых священников заявили, что готовы умереть, но просят
время, чтобы исповедаться. Просьба показалась справедливой — им
предоставили несколько часов.
В этот момент народа в Аббатстве оставалось немного. Кроме от­
ряда, почти сразу ушедшего в Кармелитский монастырь, многие, как
мы видели, трудились в Шатле. Тогда (вероятно, около семи часов) в
Аббатстве попытались организовать трибунал, чтобы не убивать всех
без разбора и сохранить кому-то жизнь. К счастью, этот трибунал дей­
ствительно спас немало людей. Представим человека, который сфор­
мировал судилище и возглавил его.
* Наш рассказ основан на традиции. Насколько мне представляется, никаких под­
линных документальных свидетельств о резне в Консьержери не сохранилось.

1484

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

В предместье Сент-Антуан жил странный персонаж, о котором мы
уже писали, знаменитый пристав Майяр. Это был мрачный и неукроти­
мый фанатик, внешне холодный и сдержанный, обладавший редким
мужеством и хладнокровием. При взятии Бастилии, когда подъемный
мост заменили доской, первый, кто рискнул пройти по ней, сорвался в
яму тридцати футов глубиной и разбился насмерть. Майяр пошел сле­
дом и спокойно, уверенно достиг ворот. Его вновь видели 5 октября,
когда он вел за собой женщин, не допуская по пути ни грабежей, ни
беспорядков; пока он возглавлял толпу, не происходило никаких экс­
цессов. Его особенность заключалась в том, что самому неорганизован­
ному движению он способен был придать упорядоченность и почти за­
конные формы. Народ любил его и побаивался. Ростом Майяр был
почти шести футов; его черный скромный, поношенный, но чистый
костюм, внушительная, высокая, мрачная фигура у всех вызывали ува­
жение.
Майяра, несомненно, нельзя отнести к противникам резни; но он
был прежде всего человеком порядка и придерживался двух принци­
пов: ( 7) чтобы аристократы были убиты; (2) чтобы они были убиты по
закону, с соблюдением каких-нибудь формальностей, по решению на­
рода, их непоколебимого судии.
Он методично приступил к делу, приказал принести список заклю­
ченных и стал выкликать их по одному, чтобы никто не миновал суда.
Отобрал присяжных, не из рабочих, а из мелких торговцев, отцов се­
мейств, живущих по соседству. Благодаря Майяру и под одобрение тол­
пы эти буржуа составили необычайный народный трибунал, который
одним знаком даровал жизнь или обрекал на смерть. Бледные и молча­
ливые, они заседали ночь и последующие дни, кивком или покачивани­
ем головы вынося приговоры. Некоторые из них, видя, что толпа враж­
дебно настроена к какому-нибудь узнику, порой просили к нему снис­
хождения.
До образования этого трибунала удалось уцелеть лишь одному че­
ловеку, аббату Сикару, учившему глухонемых, за которого, впрочем,
ходатайствовало Национальное собрание. Майяр и его присяжные ста­
ли проводить различие между виновными и невиновными; так многие

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 5. 2 сентября

1485

узники сумели спастись. Майяр советовался с толпой, но его авторитет
был столь высок, что вердикт определял именно он. Окружающие не
перечили ему, даже если приговор оказывался оправдательным. Когда
черный призрак поднимался, клал руку на голову узника и объявлял
его невиновным, никто не осмеливался возразить. Торжественно произ­
носимые оправдательные приговоры сами убийцы встречали радостны­
ми криками. По странной прихоти чувств многие со слезами на глазах
обнимали того, кого до этого готовы были уничтожить. Немалым ис­
пытанием было пожимать окровавленные руки, прижиматься к груди
расчувствовавшихся убийц. Но они на этом не останавливались и с ра­
достным энтузиазмом показывали собравшимся «славного человека,
доброго гражданина и патриота», поручая его народному милосердию.
Если они не знали оправданного и ничего не могли про него сказать,
экзальтированное воображение создавало легенду о нем; они рассказы­
вали ее, проходя сквозь толпу, и, странная вещь, чем больше импрови­
зировали и заставляли слушателей поверить в нее, тем больше верили
в нее сами. «Граждане, — говорил кто-нибудь из них, — видите этого
патриота? Так вот, его посадили за то, что он слишком хорошо отзывал­
ся о нации...» «Поглядите на этого несчастного, — кричал другой, — род­
ственники бросили его в застенок, чтобы завладеть его имуществом».
«Прохожие теснились вокруг фиакра, в котором я находился, — рас­
сказывал очевидец, — стремясь увидеть меня, и обнимали меня через
окно...»
Провожатые освобожденного не хотели ничего принимать от его
родных и друзей, довольствуясь выпитым вместе с ними стаканом вина.
Они заявляли, что достаточно вознаграждены видом столь радостной
сцены, и зачастую плакали от счастья.
По крайней мере, для начала резни было характерно действитель­
ное бескорыстие. Значительные суммы в луидорах, найденные у пер­
вых жертв в Аббатстве, немедленно передавались в Коммуну. То же
самое произошло в Кармелитском монастыре. Сапожник, первым во­
шедший туда и назначивший себя капитаном, тщательно подсчитал
всё, что удалось захватить. По рассказу очевидцев, вечером он со своей
бандой отправился в церковь Святого Сульпиция, неся в окровавлен-

1486

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ном кожаном фартуке множество золотых украшений, епископских
перстней, драгоценных колец. И при свидетелях добросовестно сдал
всё властям.
И следующий день, 3 сентября, явил замечательный пример беско­
рыстия. Толпа решила, что убийства уголовников, содержавшихся в
Шатле, недостаточно и что та же участь должна постигнуть шесть де­
сятков осужденных, ожидавших отправки на каторгу в бывшем мона­
стыре Бернардинцев. Их уничтожили и выбросили останки на улицу,
запретив к ним прикасаться. Проходивший мимо водонос стал с любо­
пытством разглядывать валявшийся на земле камзол и поднял его, что­
бы лучше рассмотреть; он был убит на месте.
Это правосудие наобум, то свирепое, то милосердное, отмеченное
бескорыстием и своеобразным понятием о чести, погубило не одного
республиканца и спасло немало монархистов. В Шатле царил такой
беспорядок, что д’Эпремениля приняли за одного из палачей. Еще
больше удивляет следующий факт: некоторые роялисты спаслись лишь
потому, что храбро заявили о своей приверженности монархии душой
и телом, но не совершили никакого предосудительного деяния. Так
произошло с журналистом-аристократом, одним из редакторов «Акт
дез апотр» Журниаком де Сен-Меаром. Он вызвал симпатию своего
охранника, оказавшегося его земляком-провансальцем, и тот раздобыл
ему бутылку вина; журналист выпил ее залпом, произнес речь и совер­
шенно очаровал трибунал. Майяр заявил, что правосудие народа кара­
ет за дела, а не за мысли. И оправдал его.
По одному этому факту можно судить о необычайной смелости
судьи Аббатства. Порой он подвергал серьезным испытаниям повино­
вение убийц. Они возмущались, кричали, врывались в суд с саблями
наголо. Но, представ перед Майяром, тут же тушевались и уходили.
В Аббатстве находилась очаровательная девушка, мадемуазель Казот, заключенная вместе со своим отцом — ясновидцем, автором коми­
ческих опер и при этом аристократом; против него и его сыновей имеЖак Казот

1488

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

лись очень серьезные вещественные доказательства
.
*
У него было не­
много шансов уцелеть. Майяр разрешил юной барышне присутствовать
на суде и при казнях, свободно передвигаться. Отважная девушка вос­
пользовалась этим, чтобы войти в доверие к убийцам; ей удалось оча­
ровать их, завоевать их сердца, и, когда ее отец предстал перед судили­
щем, не нашлось никого, кто хотел бы его смерти
.
**
Это случилось 4 сентября. Все три дня Майяр не покидал своего
поста: судил и миловал. Он спас уже сорок два человека. Кажется,
трудно, почти невозможно было сохранить жизнь кому-то еще. И вот
перед судом предстал де Сомбрёй, известный как заклятый враг Рево­
люции. Его сыновья в этот момент находились во вражеской армии, и
один так хорошо сражался против Франции, что получил орден из рук
прусского короля. Единственный шанс де Сомбрёя состоял в том, что
вместе с ним в заключении находилась его дочь.
Когда этот ярый роялист, преступник, аристократ предстал перед
трибуналом, его члены увидели перед собой старого воина, который в
* Досье, которое мы обнаружили в Национальном архиве, свидетельствует о легко­
мыслии заговорщиков-роялистов. Один из сообщников Казота, дабы придать ему уве­
ренности, послал ему пророчества Нострадамуса.
** Самоотверженность барьппень Казот и Сомбрёй всё же объясняется дочерним
долгом, кровными узами. Но были и иные замечательные примеры помощи, оказан­
ной, скорее, по доброй воле. Часовщик Монно, рискуя жизнью, спас аббата Сикара.
Жоффруа Сент-Илер, не довольствуясь тем, что вызволил из темницы своего учителя
Ои, замыслил дерзкий план спасти и других профессоров из Наварры, заключенных в
тюрьме Сен-Фирмен. 2 сентября в два часа дня, как раз в то время, когда звонил набат,
этот двадцатилетний юноша бесстрашно проник в тюрьму, имея при себе карточку и
знаки отличия комиссара. Узники не посмели уйти вместе с ним, то ли сомневаясь в
успехе предприятия, то ли опасаясь навлечь беду на остальных. Настала ночь, ужасная
ночь, но доброта в сердце юного героя пересилила чувство опасности. Он взял лестницу,
приставил ее к стене тюрьмы Сен-Фирмен в двух шагах от поста часовых и, смертельно
рискуя, прождал восемь часов, пока узникам не удалось бежать. Он спас двенадцать
священников. Один из них упал с лестницы и поранился; Жоффруа Сент-Илер на ру­
ках перенес его в недостроенный дом поблизости. А затем возвратился к лестнице,
но уже занимался день, его заметили часовые, выстрелили, пуля задела его камзол.
Господь щедро вознаградил того, кто проявил столь трогательную заботу о человече­
ской жизни, — Он дал ему возможность разгадать загадку самой жизни, ее метаморфоз,
как до того не удавалось никому. Самоотверженная любовь к людям раскрыла перед
ним тайны природы, позволила проникнуть в них сердцем.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 5. 2 сентября

1489

прошлом доблестно служил Франции. Майяр сделал над собой усилие
и благородно произнес: «Виновен он или нет, я считаю недостойным
народа обагрить руки в крови этого старца».
Его слова придали сил мадемуазель де Сомбрёй, и, крепко схватив
за руку своего отца, она вывела его во двор и обняла. Девушка была
так прекрасна в своем порыве, что раздались крики восхищения. Одна­
ко некоторые, пролив столько крови во имя того, что считали право­
судием, подавили порыв сердец, решили не поддаваться милосердию и
не отпускать явного преступника. Рассказывали (без всяких доказа­
тельств, но вполне правдоподобно), будто, чтобы даровать мадемуазель
де Сомбрёй жизнь ее отца, ее заставили поклясться в верности Револю­
ции, отречься от аристократии и, во имя ненависти к дворянам, выпить
их крови.
В том, что мадемуазель де Сомбрёй именно такой ценой выкупила
своего отца, нет ничего невероятного. Но ей бы даже не предложили
подобного соглашения, не потребовали клятвы, если бы судья Аббат­
ства не воззвал к благородству народа, если бы усга Смерти не изрекли
позволения жить.
Это был финальный акт бойни. Майяр покинул Аббатство, унося с
собой сорок три спасенные жизни и проклятия будущих поколений
*.
*На полях реестра Аббатства, забрызганного кровью, осталось это проклятое
имя, как правило, после слов: «убит по приговору народа» или «оправдан народом.
Подписано: Майяр». Его почерк очень красив, он крупный, решительный, уверенный,
видно, что принадлежит он человеку, в совершенстве владеющему собой, не подвласт­
ному ни волнению, ни страху, пребывающему в полном согласии со своей совестью.
Больше Майяр никак не проявил себя в Революции, точно пролитая кровь поглотила
его. Прекрасные слова, которые он произнес, спасая Сомбрёя, не могут быть поставле­
ны под сомнение; мы обнаружили их в газете, наиболее враждебной людям Сентября,
в издании Бриссо «Патриот Франсе». Один человек, очень хорошо разбирающийся в
истории Революции, знающий и понимающий людей той эпохи, говорил мне, что ему ка­
жется, будто Дантон поручил Майяру организовать образ­
цовый суд, примеру которого должны были после­
довать в других тюрьмах, и таким образом уда­
лось бы спасти часть заключенных. Это возмож
но. Однако столь же вероятным мне представ­
ляется, что бесстрашный пристав действовал
инстинктивно, по собственному почину.

ГЛАВА 6
3 И 4 СЕНТЯБРЯ
Массовый террор
в ночь со 2-го на 3-е. — Расчетливое бездействие Дантона. — Варвар­
ство по нарастающей (2, 3 и 4 сентября). — В Аббатстве бойня пре­
вращается в спектакль (3 сентября). — Поход на женскую богадель­
ню. — Опасность, грозящая женщинам в Форсе. — Убийства в Форсе
(3 сентября 1792 года). — Смерть принцессы Аамбаль. — Голова
принцессы Аамбаль перед Тамплем (3 сентября 1792 года). — Мини­
стры безуспешно требуют, чтобы Собрание поставило Националь­
ную гвардию под ружье. — Письмо Ролана Собранию. — Циркуляр
Марата, составленный от имени Коммуны и призывающийк избиениям в департаментах. — Убийство женщин
и детей в Сальпетриере и Бисетре
(4 сентября 1792 года).

ночь с 3 на 4 сентября никто еще в полной мере не
представлял себе масштаб и характер ужасных со­
бытий. На покров ночи накинули еще более непро­
глядный покров опьянение и террор. Сколько муж­
чин, которые впоследствии мужественно встретили
смерть на эшафоте или на поле боя, дрожали той
ночью от страха! Странная сила воображения, ноч­
ных теней... Но то была сама смерть.
Не вызывает никакого сомнения незначительное чис­
ло действующих лиц трагедии. И многочисленные зрите­
ли и любопытствующие здесь повсеместно ошибаются. В са­
мом начале убийц было не более пятидесяти; и сколько бы наро­
да они ни вовлекли в свои ряды, их общее число никогда не превышало
трех-четырех сотен. Аббатство стало их своеобразным генеральным
штабом; здесь они работали три дня, отсюда отправлялись по разным
тюрьмам: 2-го — в Кармелитский монастырь, Шатле, Консьержери,

КНИГА СЕДЬМАЯ... Глава 6. 3 и 4 сентября

1491

3-го — в Форс, Сен-Фирмен, к Бернардинцам. 4-го многие из них покину­
ли Париж, сделав вылазку в Сальпетриер и Бисетр.
Но у воображения свой счет; Шабо, находившийся в Аббатстве,
уверял, что видел десять тысяч сабель. Другие, которых на месте со­
бытий и вовсе не было, насчитали аж сто тысяч.
Ярость народная столь заразительна, что действительно можно по­
верить, будто огромный пожар разгорелся от первой же искры. А если
масса добровольцев, точного числа которых никто не знал, придет в
движение, нападет на тюрьмы, а затем, быть может, и на Собрание,
примется из дома в дом выискивать аристократов?.. Трудно даже пред­
ставить, что произойдет. И что тогда делать? Как их остановить? Разве
что воззвать о помощи к роялистам, иными словами, к противнику,
открьпъ ворота Тампля, пересмотреть результаты 10 августа.
В час пополуночи (3-го) комиссары Коммуны проинформировали о
происходящем нескольких депутатов, которые в это позднее время со­
ставляли всё Национальное собрание. Представители городских влас­
тей дали понять, что всё закончилось, говорили о резне как о свершив­
шемся факте. Один из них, Трюшон, с горечью рассказал о слабых
результатах своего вмешательства в события в тюрьме Форс. Но Таль­
ен и еще один делегат бесцеремонно выразили одобрение справедливому
народному мщению, которое, впрочем, обрушилось лишь на головы отъявленных злодеев; они поведали о бескорыстии убийц и о хорошей орга­
низации судилища в Аббатстве. Их рассказ был встречен зловещим
молчанием.
Все законные власти были парализованы. Большая часть министров
не нашла ничего лучшего, как покинуть Париж.
Властители общественного мнения также оказались бессильны.
Робеспьер скрывался. Той же ночью он покинул дом Дюпле и нашел
убежище у одного из своих самых преданных учеников, который толь­
ко что приехал в Париж, еще не был известен, но вскоре стал знаме­
нитым, — у Сен-Жюста71. Робеспьер, как уверяли, за ночь так и не при­
лег.
Если верить Тюрио, который, по правде говоря, являлся другом
Дантона, последний в ту ужасную ночь «решил спасти государство», был
начеку и держался твердо.

1492

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Несдержанный и вспыльчивый Тюрио в свое время произнес в Со­
брании в ответ на губительные требования Коммуны прекрасные слова:
«Революция — дело не одной Франции; мы ответственны за нее перед
человечеством». Резонно было предположить, что у Дантона потребу­
ют ответа за пролитую кровь.
Слова «спасти государство» подразумевали две вещи: все-таки оста­
ваться в Париже, даже рискуя жизнью, и заставить остаться других; а
также сохранить либо восстановить единство властей, не допустить
столкновения между Собранием и Коммуной.
Поднять руку на Коммуну в столь отчаянном положении, сокрушить последнюю власть, которая еще имела силу, — такая ужасная
операция могла добить агонизирующую Францию. Однако уступить
Коммуне, смириться, закрыть глаза на бойню значило унизить себя
этим вьшужденным терпением, показать свой страх, а следовательно,
свою слабость, трусость, низость, сделаться лакеем Марата.
Оставалась третья позиция, которая позволяла сохранить гордость;
надо было сказать, что убийства — это хорошо, что Коммуна права, или
даже дать понять, что он сам хотел резни, отдал приказ о ней, а Ком­
муна лишь повиновалась.
Эта третья позиции, крайне уязвимая, имела то преимущество, что,
заняв ее, Дантон возглавил бы сторонников насилия, подчинил себе
Марата, отмел смутные обвинения, которыми пытались его опутать.
В этом человеке, как я уже писал, было что-то от льва, но также
от дога и лисицы. И он любой ценой хотел сохранить свою львиную
шкуру.
Что сказал он ночью 2-го? Я не могу поверить, что он взял на себя
всю ответственность за преступление72. Исход событий пока оставался
неясным. Мы увидим, как постепенно Дантон пришел к согласию с про­
исходящим.
Итак, события развивались, предоставленные року, случайности, по
нарастающей, по прихоти ничем не ограниченного преступления.
В ночь с 3-го на 4-е можно было заметить, что характер избиений
изменился, они перестали быть диким, но бескорыстным народным
правосудием.

КНИГА СЕДЬМАЯ... Глава 6. 3 и 4 сентября

1493

К убийцам, как мы отмечали, примешивались различные элемен­
ты, которые в первый день как бы уравновешивали друг друга, но за­
тем вполне проявили себя: худшие брали верх. Среди них имелись на­
емники, пьяницы, фанатики, разбойники — они постепенно выходили
на передний план.
Кроме пяти десятков обывателей, которые убивали в Аббатстве и,
несомненно, слишком далеко от него не удалялись, две или три сотни
других перемещались от одной тюрьмы к другой, пьянея от водки и
крови, за три дня пройдя весь длинный путь злодейства. Бойня, которая
2-го для многих стоила усилий, 3-го обернулась радостью. Постепенно
убийства стали сопровождаться воровством. Начали умерщвлять жен­
щин. 4-го женщин насиловали, убивали даже детей.
Начало было скромным. В ночь на 2-е и на 3-е многие босоногие
убийцы из Аббатства с завистью взирали на туфли аристократов. Но
не хотели брать их без разрешения; они обратились в секцию, канцеля­
рия которой располагалась в самом Аббатстве, с просьбой забрать себе
обувь убитых. Им легко выдали дозволение, и тогда у них разыгрался
аппетит, они стали требовать большего — вина у торговцев, чтобы под­
держать тружеников и подвигнуть их на дело.
Но это еще не всё. Постепенно некоторые осмелели настолько, что
начали воровать одежду. Одним из таких ночных тружеников, горящих
на работе, если можно так выразиться, оказался старьевщик с набереж­
ной Лувра по имени Лафоре. Его ужасная жена тоже убивала и ворова­
ла не стесняясь, — это были известные жулики. Позднее, 31 мая, Лафо­
ре горько сетовал, что не удалось пограбить домй. «В такой день, — го­
ворил он, — мне полагалось бы домов пятьдесят».
Майяр считал, что эти воры портят ему всё дело, и предупредил о
происходящем Коммуну; последняя предпочла бы, чтобы народное
правосудие сохранило свою чистоту, и один из ее членов, человек с
кротким лицом, в красновато-буром костюме и парике, около полови­
ны первого ночи явился в Аббатство. Это был Бийо-Варенн. Он не пы­
тался остановить бойню; опыт Манюэля, Дюссо и других депутатов по­
казал, что это невозможно. Он настаивал лишь на том, чтобы останки
не трогали. Но, поскольку всякий труд должен оплачиваться, он пообе-

1494

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

щал рабочим регулярную плату73. Эта гнусная мера, вызвавшая их одоб­
рение, всё же привела к положительным результатам; как только им
начали платить, они стали работать гораздо меньше, перестали спе­
шить.
Значительная часть убийц отправилась в Шатле и Форс. Бойня в
Аббатстве стала развлечением, зрелищем, удовольствием. На середину
двора бросили кучей тряпье. В жертву, которую выталкивали на эту
своеобразную арену, со всех сторон вонзались сабли и пики, она делала
несколько шагов и, истекая кровью, падала. Присутствующие обсужда­
ли ее поведение, судили с видом знатоков о ее мужестве или трусости.
Особенное удовольствие находили в подобном зрелище женщины; пре­
одолев первоначальное отвращение, они становились страшными, нена­
сытными зрительницами, распаляясь от удовольствия и любопытства.
Душегубы, довольные интересом к своей работе, расставили по перимет­
ру двора скамьи, принесли лампионы; из соображений порядка и нрав­
ственности для мужчин и для дам выделили отдельные скамьи.
Два зрителя выглядели необычно и сами стали частью спектакля;
они были англичанами. Один толстый, другой худой, оба в длинных, до
пят, рединготах, они стояли по разные стороны «арены» с бутылками и
стаканами в руках; они взяли на себя обязанность освежать работни­
ков, для чего всю ночь подливали им вино и водку. Говорили, что это
агенты английского правительства. Согласно еще более вероятному
предположению (которое подтверждается книгой, изданной в Лондоне,
как представляется, одним из этих англичан), то были всего лишь лю­
бопытные, эксцентричные путешественники74, искатели бурных эмо­
ций, впрочем, убежденные радикалы, и сожалели лишь об одном — что
подобное не произошло в Лондоне.
Бойня, для одних превратившаяся в грабеж, для других — в спек­
такль, приобретала всё более уродливые формы. Многие, и это было
заметно, получали удовольствие от убийства. Подобная отвратительная
тенденция проявилась в ту же ночь в изощренной казни, которой под­
вергли женщину — многим известную цветочницу из Пале-Рояля75.
Чудовищное удовольствие при виде мучений женщины, казалось,
отравило умы, развратило палачей. Ранним утром толпа мужчин яви-

КНИГА СЕДЬМАЯ

Глава 6. 3 и 4 сентября

1495

лась в большую женскую богадельню Сальпетриер. Ее обитательницы
были различных возрастов и классов, старухи и калеки, девочки и мо­
лоденькие девушки, а также публичные женщины. Последних, как мы
уже писали, всех без разбора подозревали в роялизме. И всё же был ли
сей патриотический гнев, направленный на девиц, в основном молодых
и красивых, продиктован чистым фанатизмом? Или мысль об изнаси­
ловании уже начала проникать в умы?.. Как бы то ни было, пришед­
ших встретил отряд Национальной гвардии, и, поскольку численный
перевес оказался за ним, душегубы отложили свой поход до лучших
времен.
Третьего наиболее жестокие избиения происходили в Форсе — в
этой темнице находилось немало женщин, которые подверглись серьез­
ной опасности. Накануне ночью Коммуна послала делегатов с указани­
ем вывести оттуда хотя бы арестованных за долги. Была половина
первого ночи, и убийцы уже бродили у ворот, пока, правда, немного­
численные. Постыдное зрелище: пять десятков человек, не пользовав­
шихся никакой народной поддержкой, выступали от имени народа и
заставили отступить его подлинных представителей, членов Коммуны.
К известным в городе людям отнеслись безо всякого уважения, им
даже угрожали саблями. Однако посланцам Коммуны удалось вывести
не только заключенных за долги, но и госпожу де Турзель, тувернантку
дофина, ее юную дочь Полину, трех горничных королевы и горничную
госпожи де Ламбаль. Сама же принцесса, личная подруга королевы,
вызывала такую народную ненависть, что ее вызволить не осмелились.
У Коммуны больше не было никаких причин желать продолжения
резни. Бойня в четырех тюрьмах произвела даже больший ужас, чем
требовалось, чтобы это учреждение сохранило власть. Собрание и
пресса Парижа оказались подавлены. 3-го в семь утра Коммуна нанесла
еще один удар, отправив комиссаров к виднейшему журналисту, Брис­
со, под предлогом поиска в его бумагах доказательств государственной
измены, сношений с герцогом Брауншвейгским, о которых Робеспьер
говорил 1 и 2 сентября. Было ясно, что ничего не найдут; так и произо­
шло; хотели лишь запугать Собрание, сломить его дух, заткнуть рот
прессе. Эти две цели оказались достигнуты. Ни один журналист не мог

1496

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

считать себя в безопасности, когда у Бриссо, влиятельного члена Со­
брания, прошел обыск. Жуткое оцепенение, царившее 2 сентября, ярко
отразилось на страницах газет, которые готовились в тот день и вышли
3-го и в последующие дни. На одном подобном примере можно изучать
ужасный, унизительный психологический феномен — страх. Позднее
эти журналисты героически встретили смерть — ни один не выказал
слабости. Но что было, то было. Жуткая ночная фантасмагория, кош­
марный сон, ручьи крови в свете факелов Аббатства... 3-го журналисты
словно оцепенели; они даже не осмелились молчать, что-то лепетали в
своих газетах, изъяснялись намеками, чуть ли не восхваляли грозное на­
родное правосудие.
Резней в Форсе руководили два члена Коммуны (Эбер, Люилье,
Шепи? — называют разные имена)76. Спасти там кого-то казалось про­
ще, чем в Аббатстве. В Форсе находилось немного политических за­
ключенных, меньше было убийц, менее оживленная публика. Населе­
ние квартала держалось в стороне и не участвовало в событиях. Одна­
ко судьи отнюдь не обладали авторитетом Майяра; они не руководили
палачами, а, напротив, подчинялись им, служили их орудием и спасли
всего лишь несколько узников.
«Laisser faire, laisser tuer» («Пусть убийства идут своим чередом»), —
так, должно быть, 3-го утром рассуждала Коммуна. Она приняла не­
сколько человек из секции Кенз-Вен, которые, будто бы уполномочен­
ные секционным собранием, потребовали не только уничтожения заго­
ворщиков, но и ареста жен эмигрантов. В такой день арест весьма похо­
дил на смерть. Коммуна не осмелилась возразить прямо и трусливо
ответила, что «секции могут принимать по своему разумению те меры,
которые сочтут необходимыми».
Манюэль и Петион, отправившись в Форс, с ужасом увидели своих
коллег из Коммуны в трехцветных перевязях, заправляющих бойней.
Манюэль стремился спасти хотя бы последнюю женщину, остававшую­
ся в Форсе, госпожу де Ламбаль, и удалился, лишь когда уверился,
будто ей ничего не угрожает. Накануне в Коммуне он сохранил жизнь
госпоже де Сталь. Ее должности шведской посланницы оказалось недо­
статочно для ее защиты; Манюэль указал на то, что она беременна.

КНИГА СЕДЬМАЯ . Глава 6. 3 и 4 сентября

1497

Возвратимся в Форс. Петион выступил с речью перед убийцами, его
слушали; он говорил очень взвешенно, и, казалось, ему удалось пробу­
дить в них чувство человечности; он даже уговорил их выйти за ворота
тюрьмы. Но как только мэр ушел, они вошли через другие ворота и
продолжили свое дело как ни в чем не бывало.
Предместье Сент-Антуан не вмешивалось в происходящее. Однако
в какой-то момент показалось, будто оно выйдет из оцепенения и масса
честных людей прогонит душегубов. Несколько человек отправились
за секционной пушкой (об этом мне рассказывал свидетель-очевидец) и
поволокли ее к Форсу. Дойдя до церкви, они увидели, что за ними ни­
кто не последовал, оставили пушку и разошлись.
Главной жертвой, на которую нацелились убийцы, была госпожа де
Аамбаль. Они охотно отпустили четверых или пятерых камердинеров
короля и дофина, признавая, что преданность слуг господину не может
считаться преступлением; но госпожу де Аамбаль считали главной со­
ветчицей Австриячки, ее наперсницей, подругой и даже более того.
К ненависти, вызываемой одним именем этой женщины, примешива­
лось нездоровое и жестокое любопытство, и всё вместе заставляло же­
лать ее смерти.
Разумеется, убийцы ошибались относительно того влияния на коро­
леву, которое ей приписывали. Верно как раз обратное. Если королева
и обладала легким характером, то податливость была ей вовсе не свой­
ственна; ее отличали такие неженские качества, как непреклонность и
стремление повелевать. А госпожа де Аамбаль являлась женщиной в
полном смысле слова. На ее очень женственном портрете
*
мы видим
хорошенькую девушку-савоярку: она была родом из этого края. Ма­
ленькая головка, увенчанная нелепой и громоздкой прической, какие
носили в то время; мелкие, скорее милые, чем красивые, черты лица;
хорошенький, но плотно сжатый рот, застывший в улыбке савоярки77
или куртизанки. Этот рот совершенно невыразителен; действительно,
* Выставлен в Музее Версаля. Другие портреты самым жалким и недостойным об­
разом искажают ее облик, равно как изданные от ее имени на английском и француз­
ском языках «мемуары».

Принцесса де Ламбаль

КНИГА СЕДЬМАЯ.. Глава 6. 3 и 4 сентября

1499

нам известно, что очаровательная принцесса была неразговорчива, не
слишком умна и лишена чувства юмора. На портрете, верно отобразив­
шем ее облик, мы видим приятную и заурядную особу, созданную для
зависимости и подчинения, страданий и смерти (эта тонкая вытянутая
шея вызывает, увы, слишком явную мысль о трагедии). Но портрет не
отразил то, что она была создана также для любви. Любовь ее и погу­
била.
Королева тоже любила ее, но, как и в отношении с другими, про­
являла беспечность и непостоянство. Поначалу она привязалась к прин­
цессе со всей пылкостью своего характера. Бедная молодая чужестран­
ка, несчастливая в личной жизни (муж бросил ее и вскоре умер), в
благодарность навсегда отдала ей свое сердце. Как бы к ней ни относи­
лись, она оставалась нежной и верной, хранила постоянство, присущее
ее соотечественникам. У этой молодой и хорошенькой женщины было
лишь два близких человека: старый герцог де Пентьевр, ее свекор, от­
носившийся к ней как к дочери, и королева, вскоре отвернувшаяся от
нее ради госпожи де Полиньяк. Мария-Антуанетта не видела никакой
нужды в том, чтобы хорошо обходиться с принцессой; она не сомнева­
лась в ее слепой преданности во всём, дурном или добром. И бесцере­
монно использовала ее в различных делах и интригах, всячески ее ком­
прометировала, злоупотребляла ею. Об этом можно судить по одному
факту: именно принцессу Ламбаль она послала в Сальпетриер, чтобы
передать деньги для высеченной и заклейменной госпожи де Ламот;
королева определенно опасалась, как бы та не опубликовала свои вос­
поминания о скандальном «деле ожерелья». Покорное орудие МарииАнтуанетты тогда получило от директрисы богадельни убийственную
отповедь: «Она осуждена, сударыня, но не на то, чтобы видеть вас».
В 1790 и 1791 годах королева злоупотребляла госпожой де Ламбаль
самым постыдным образом, подвергая ее опасности, и тем самым толк­
нула на путь к гибели. Она использовала ее салон для приемов; там она
вела переговоры с видными депутатами Собрания, которых пыталась
подкупить; приглашала туда журналистов-роялистов, личностей самых
одиозных и компрометирующих. Так она придала своей подруге поли­
тическое значение, которое та по слабости ума и характера никогда бы

1500

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

не обрела самостоятельно. Народ начал видеть в этой маленькой женщине вождя партии. Единственное, что можно утверждать с уверенно­
стью, — она знала все секреты Марии-Антуанетты, королева никогда
ничего не скрывала от своей подруги, такой зависимой и слабой, кото­
рая все-таки ее любила, как собака любит хозяина.
Эта несчастная женщина находилась в надежном убежище, когда
узнала об опасности, грозившей королеве. Не думая, безвольно, инстинк­
тивно она бросилась навстречу смерти. Она была рядом с королевой
10 августа, она последовала за ней в Тампль. Ей не позволили остаться
там, оторвали от Марии-Антуанетты и заточили в Форс. Тогда она на­
чала понимать, что преданность завела ее слишком далеко и что вы­
нести грядущие испытания у нее может не хватить сил. Принцесса за­
болела от страха. В ночь со 2 на 3-е сентября увели госпожу де Турзель,
а она осталась. Это не предвещало ничего доброго. До нее доносился
ужасный шум, она встревоженно прислушивалась и зарывалась в одея­
ло, как ребенок, которому страшно. Около восьми утра в камеру вры­
ваются два национальных гвардейца: «Вставайте, сударыня, надо от­
правляться в Аббатство». — «Но, господа, нет смысла менять одну тем­
ницу на другую, я предпочитаю эту; оставьте меня». Они настаивают.
Принцесса просит их на минуту выйти, чтобы одеться. Наконец она
готова, но не может идти; дрожа, берет под руку одного из гвардейцев,
спускается и предстает перед адским судилищем. Она видит судей, ору­
жие, равнодушные лица Эбера и остальных, пьяных личностей с рука­
ми в крови. И падает без чувств. Приходит в себя и вновь теряет созна­
ние. Она не знала, что многие страстно желали ее спасти. Судьи были
настроены к ней благожелательно; даже среди тех, кто грубо с ней об­
ращался, среди убийц были ее друзья. Всё, что требовалось от нее, —
это произнести хотя бы несколько слов
*,
которыми можно было бы
мотивировать ее оправдание. Говорили, что она хорошо отвечала на
вопросы о 10 августа; но когда от нее потребовали поклясться в нена* Пельтье не преминул приписать ей немало прекрасных, героических изречений,
достойных пера Корнеля. Вымысел, совершенно противоречащий тому, что нам извест­
но об этой женщине, слабой и робкой, явно не способной играть подобную роль.

КНИГА СЕДЬМАЯ... Глава 6. 3 и 4 сентября

1501

висги к монархии, королю, королеве, сердце ее так сжалось, что она не
смогла произнести ни слова; растерялась, закрыла лицо руками, попы­
талась уйти. Но как только она вышла за дверь, ее схватил некий Трюшон, вроде бы член Коммуны, а с другой стороны подошел еще один
участник резни, известный как Верзила Никола. Оба они и еще несколь­
ко человек решили ее спасти. Говорили даже, что некоторые из ее слуг
смешались с убийцами и поджидали ее на улице. «Кричи “Да здравству­
ет нация!” — убеждали они, — и тебе ничего дурного не сделают».
В этот момент она заметила на углу переулка и улицы Сент-Антуан
нечто ужасное — бесформенную и окровавленную массу, на которой
топтался один из душегубов в окованных железом ботинках. Это была
куча обнаженных, растерзанных тел. На нее требовалось положить
руку и произнести клятву; такое испытание оказалось для принцессы
чрезмерным. Она отвернулась и воскликнула: «Фи! Кошмар!»
Среди участников бойни, несомненно, были бешеные фанатики, ко­
торые, погубив столько неизвестных, невиновных людей, возмутились,
что вот эта, в их глазах более чем виновная подруга королевы, будет
спасена. Почему? Потому что она принцесса, очень богата, и тут явно
есть чем поживиться. Действительно, уверяли, будто среди тех, кто
должен был уберечь ее от гибели, распределялись значительные сум­
мы денег.
По всей видимости, за нее началась драка между наемниками и
фанатиками. Один из самых оголтелых, помощник парикмахера
Шарла, барабанщик отряда добровольцев, двинулся к принцессе и пи­
кой сорвал чепец с ее головы; прекрасные волосы распустились и упа­
ли ей на плечи. Человек, нанесший это оскорбление, был неловок или
пьян, пика оцарапала ей лоб, и по лицу потекла кровь. Вид крови про­
извел свое обычное воздействие: несколько человек набросились на
женщину, один ударил ее сзади поленом — она упала, и тут же ее прон­
зило несколько сабель.
Едва принцесса испустила дух, как присутствующие в гнусном лю­
бопытстве, которое, возможно, и явилось основной причиной ее гибели,
сбежались на нее посмотреть. Разгоряченные зрители смешались с ду­
шегубами, надеясь разглядеть какую-то постыдную тайну, которая под-

Гибель принцессы де Аамбаль

1504

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

твердила бы ходившие о ней слухи. С женщины сорвали всю одежду,
платье и сорочку, и нагую, как она явилась на свет, выставили возле
каменной тумбы на углу улицы Сенг-Ашуан. Ее бедное тело, довольно
хорошо сохранившееся (она была уже не слишком молода), ее головка
ребенка, такая трогательная в смерти, слишком явно говорили о ее не­
виновности, о том, что погубили ее лишь слабость и верность дружбе.
Ее жалкие останки с восьми утра до полудня оставались лежать на
залитой кровью мостовой. Кровь, фонтанами бьющая из многочислен­
ных ран, наносимых жертвам, порой заливала ее целиком, скрывала от
глаз любопытствующих. Какой-то человек встал рядом, чтобы остано­
вить этот поток; он показывал толпе на тело: «Видите, какая у нее бе­
лая, нежная кожа?» Надо отметить, что эти слова вызывали не жа­
лость, а ненависть к такому признаку аристократизма. Он помогал
убийцам выделять своих жертв. Слова «господин с нежной кожей»,
«белоручка» означали смертный приговор.
И, то ли из желания надругаться над телом, то ли из опасения, что
его вид растрогает толпу, изверги начали терзать его. Некто Гризон от­
резал голову; другой гнусно искалечил то место, которое мы все долж­
ны уважать (ибо из него появляемся на свет).
Поспешим заметить, что оба эти разбойника впоследствии получи­
ли по заслугам: один был гильотинирован как главарь банды воров;
другой, Шарла, погиб в армии от рук своих же сотоварищей, которые
не желали терпеть рядом с собой такую гнусную личность.
Страшное зрелище представляли они, идя прочь от Форс и неся на
пиках свои чудовищные трофеи. За ними следовала большая толпа,
онемевшая от удивления. Кроме нескольких кричащих детей и пьяниц,
остальные были охвачены ужасом. Какая-то женщина, не желая видеть
происходящего, бросилась в парикмахерскую, но отрубленную голову
на пике внесли следом за ней... Потрясенная женщина упала навзничь,
к счастью, в заднюю часть помещения. Изуверы швырнули голову на
прилавок и приказали парикмахеру завить на ней волосы; они несут ее

Зловещая прогулка по Парижу продолжалась, и никто
не пытался ей воспрепятствовать.

1506

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

показать ее любовнице в Тампль; было бы негоже выставлять ее в та­
ком виде. Им действительно пришел в голову каприз подвергнуть коро­
леву жестокой пытке, заставив ее смотреть на голову, срамные части и
сердце госпожи де Ламбаль — это сердце, которое так ее любило.
Положение Тампля вызывало серьезное беспокойство. Убийцы не
скрывали своих намерений, и это заставляло Коммуну опасаться
двух крайне опасных вещей, которые могли произойти: либо король с
семьей, столь ценные заложники, окажутся перебиты, либо Собрание
для их защиты поставит людей под ружье, чем могут воспользоваться
роялисты. Коммуна одного за другим отправляла посланцев в Тампль
и Собрание. Комиссары нашли хитроумное средство оградить Тампль
и избежать при этом каких бы то ни было столкновений: они окружили
его стены простой трехцветной лентой. При всём ужасе положения они
прекрасно понимали, что огромная масса народа отнесется к ленте с
уважением и заставит остальных уважать ее; действительно, многие с
энтузиазмом ее целовали. Не стоило опасаться, что убийцы попытают­
ся пересечь ленту, да они и сами этого не хотели, лишь попросили раз­
решения продефилировать под окнами Тампля, чтобы их увидела ко­
ролева. Отказать им не посмели; даже короля попросили подойти к
окну, когда покачивающуюся на пике мертвенно-бледную голову с
длинными волосами подняли на высоту подоконника. Один из комис­
саров в порыве человечности стал перед королем, но не смог помешать
ему увидеть и узнать... Король остановил бросившуюся к окну королеву
и избавил ее от страшного зрелища.
Зловещая прогулка по Парижу продолжалась, и никто не пытался
ей воспрепятствовать. Голову понесли в Пале-Рояль, и герцогу Орлеан­
скому, сидевшему за столом, пришлось подняться, выйти на балкон и
поприветствовать убийц. Госпожа де Ламбаль была подругой короле­
вы, а следовательно, его врагом. Но он словно увидел свое будущее и
возвратился испуганным. Его любовница госпожа де Бюффон восклик­
нула, стиснув руки: «О боже! Скоро и мою голову вот так понесут по
улицам».
Это торжество гнусности, бесстыдная наглость жалкой кучки раз­
бойников, оскорблявшая подобным зрелищем весь народ, пробудила в

КНИГА СЕДЬМАЯ... Глава 6. 3 и 4 сентября

1507

людях совесть. Спустившаяся на Париж тяжкая завеса террора, каза­
лось, в какой-то момент приподнялась. Военный министр и министр
внутренних дел потребовали от Собрания мер по наведению обще­
ственного порядка, не во имя человечности (никто не осмеливался про­
износить подобное слово), а из соображений обороны.
Неприятель продвигался вперед, он только что взял Верден. Об
этом событии, которое неоднократно признавалось и опровергалось, на
сей раз было объявлено официально. Противник шел на Париж и за­
стал бы его крайне ослабленным кровавой оргией, в состоянии тяжкого
похмелья после опьянения яростью и кровью, отупевшим от страха.
Министры резонно признавали, что совершённые в Париже эксцес­
сы были проявлением слабости, а не силы, и служили препятствием
для обороны города; от имени правительства они потребовали, чтобы
Собрание не расходилось даже ночью и поставило Национальную гвар­
дию под ружье. Министры даже не упомянули ни Коммуну, ни команду­
ющего Национальной гвардией Сангера; действительно, было бы стран­
но требовать прекращения резни от тех, кто ее начал.
Собрание не вняло просьбам министров Ролана и Сервана; оно не
предприняло никаких действий, не призвало Национальную гвардию, а,
следуя Конституции, решило обратиться к Коммуне и командующему
Сангеру. Это значило не сделать ничего.
Оно видело перед собой лишь двух министров-жирондистов; Дан­
тон не показывался ни в Коммуне, ни в Собрании. Несомненно, послед­
нее опасалось внести разлад в исполнительную власть и довольствова­
лось тем, что возложило ответственность за развитие событий на Ком­
муну и командующего Национальной гвардией; приказало им, а также
председателям парижских секций явиться в Собрание и дать клятву
обеспечить общественную безопасность.
Бессмысленная, робкая, половинчатая мера! Клятва, слова? На это
министр Ролан ответил другими словами — длинным письмом, состав­
ленным, без сомнения, его женой, которое он попросил зачитать в Со­
брании. Оно было написано скорее смело, чем ловко: в нем содержа­
лась угроза Парижу. В тот момент, когда задачи обороны требовали
полнейшего единства, когда следовало избегать всего, что могло бы

1508

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

поколебать веру в общее единение, в письме говорилось о расколе. Оно
гласило, что, если бы не произошли события 10 августа, «юг страны,
исполненный энергии, мужества и пылкости, готов был отделиться и
обеспечить свою независимость; и что, если бы в Париже не осталось
свободы, мудрые и осторожные деятели собрались бы и определили
иное место для заседаний Конвента». Письмо носило слишком явный
отпечаток бесед Барбару с госпожой Ролан. Было неблагоразумно раз­
дражать самолюбие Парижа, несправедливо упрекать его в эксцессах,
от которых он сам больше всего пострадал и которые совершила жал­
кая кучка людей, большей частью не парижан.
«Вчера, — говорилось также в письме, — произошли события, на
которые, быть может, следует набросить покров; мне известно, что на­
род, грозный в своем мщении, при этом по-своему справедлив». Слабое,
слишком слабое осуждение стольких преступлений, к тому же сопря­
женное с похвалой!.. Следует, однако, учитывать, что это было написа­
но 3 сентября; что на Ролана и его супругу после обвинений, выдвину­
тых Робеспьером 1 сентября, нацелились кинжалы. Госпожа Ролан,
отважная и не боявшаяся смерти, опасалась другого, как сама призна­
вала, и страх этот представлялся вполне естественным; она знала своих
противников, их подлость и жестокость, и понимала, что при подобных
беспорядках к ней могли ворваться ночью и нанести смертельное ос­
корбление, поступив как с женщиной с той, которая стоила многих
мужчин. То, что произошло средь бела дня с другой женщиной, о кото­
рой мы писали, показывает, до какой степени мог дойти ночью рассчи­
танный цинизм маратистов и робеспьеристов. Жестоко оскорбленная
женщина всего лишь дурно отзывалась о Робеспьере. Госпожа Ролан,
подвергавшаяся гораздо большей опасности, хотела, как бы ни сложи­
лись обстоятельства, сама распорядиться своей жизнью и постоянно
держала под подушкой пистолеты.
Дух Национального собрания подняло не столько письмо Ролана,
сколько обращение одного простого человека, который явился лично
поблагодарить депутатов за принятый ими декрет. Он рассказал и о
том, что сам слышал, как толпу подстрекали грабить фабрикантов.
«Я — не подозрительный, — заявил он, — я доброволец и завтра отправ-

КНИГА СЕДЬМАЯ... Глава 6. 3 и 4 сентября

1509

ляюсь на фронт». Это был один из канониров парижских секций, кото­
рые так хорошо проявили себя 10 августа. Его слова, несомненно, от­
ражали мнение Парижа и армии.
Стремление к гуманности, казалось, начало проявляться повсюду,
даже в Коммуне. Генеральный совет, заседавший вечером и ночью, ша­
рахался от гуманизма к жестокости, от Манюэля к Марату.
Первый, казалось, в какой-то момент одержал верх. По его пред­
ложению Генеральный совет постановил издать прокламацию «о необ­
ходимости возвращения к законному порядку и наказания виновных».
В этом смысле не менее важным оказалось сообщение одного гражда­
нина о том, что он приютил у себя несчастного узника, чудом уцелевше­
го в Форсе. Его словам восторженно аплодировали.
При этом Коммуна сильно колебалась. Задержанного журналистароялиста по имени Дюплен она отправила в Аббатство, то есть на
смерть. Даже Бийо-Варенн выступил с более мягким предложением.
Маратисгы вскочили с мест и навязали Совету жестокое решение, воз­
лагавшее на него ответственность за убийство.
Это произошло вечером 3 сентября (в восемь или девять часов). Из
типографии Марата по всем восьмидесяти трем департаментам Фран­
ции был разослан ужасный циркуляр, который журналист составил
самостоятельно и без колебаний поставил под ним фамилии всех чле­
нов Наблюдательного комитета. В нем обличалось непостоянство Со­
брания, то хвалившего, то осуждавшего Коммуну, прославлялась резня
как руководство к действию.
Марат послал свой циркуляр в Министерство юстиции с предложе­
нием издать его под министерским грифом. Тяжкое испытание для
Дантона. В Коммуну он не пошел. И вот, казалось, сама Коммуна яви­
лась к нему с требованием занять четкую позицию.
Простое благоразумие предписывало всякому, кто знал Марата, в
точности выяснить, действительно ли этот документ, напечатанный его
рабочими в его типографии, исходил от Наблюдательного комитета.
Стояли ли за фамилиями под ним реальные подписи его членов? На­
конец, даже предположив, что циркуляр действительно исходит от это­
го комитета, можно ли совершить столь серьезный поступок, разослать

— Убийства в тюрьмах

1512

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

по всей Франции грозные и убийственные предписания без разрешения
Генерального совета Коммуны? Вот над чем следовало задуматься Дан­
тону. Он не посмел. Скажем так (и это очень суровые слова в адрес
человека, который всю свою жизнь служил воплощением смелости): он
боялся Марата.
Боялся остаться в хвосте, боялся уступить Марату и Робеспьеру пе­
редовые позиции, боялся выказать страх.
Убедил ли он себя, будто подобная варварская мера позволит при­
дать народу воинственность, вдохнуть в него мужество отчаяния, ли­
шить всякой возможности отступить? Верил ли он в это 2-го, когда
убивали политических заключенных? Верил ли 3-го и 4-го, когда
вырезали всех узников подряд?.. Он солидаризировался с происходя­
щим до конца. Несчастная жертва гордости и амбиций, сказал бы я!
Или ложно понятого патриотизма, позволявшего видеть в безумных
преступлениях спасение Франции.
И всё же, в какую бы ужасную систему ни пытались возвести по­
литические убийства, стало очевидным, что политическими они уже не
были. 4 сентября наверняка установлена лишь одна расправа по поли­
тическим мотивам: над неким Гюйе, которого Наблюдательный коми­
тет отправил в Аббатство, где он немедленно погиб.
Четвертое сентября переполнило чашу кошмара.
Еще за тридцать шесть часов до этого банды покинули Париж и
угрожали Бисетру. Те, кто убивал воров в Шатле и каторжников в мо­
настыре Бернардинцев, стремились продолжить свое дело. Напрасно
им доказывали, что в огромном замке Бисетра среди тысяч людей на­
ходились не только преступники, но и множество невиновных: бедня­
ков, стариков, больных. Кроме того, там под разными предлогами со­
держались несчастные жертвы старорежимного произвола, которых
либо объявили безумцами, либо не могли освободить, поскольку уже
не помнили, за что их посадили. В Бисетре долгие годы провел Латюд,
вышедший на свободу лишь благодаря самоотверженности госпожи
Легро78.
Невозможно описать, как страдали в Бисетре узники, больные, ни­
щие: одна кровать приходилась на семерых, питались они червями и
заплесневелым хлебом; несчастных держали скученно в тесных, влаж-

КНИГА СЕДЬМАЯ... Глава 6. 3 и 4 сентября

1513

ных помещениях, в подвалах, избивали под малейшим предлогом. Ка­
торга представлялась им раем.
В Бисетре широко практиковались телесные наказания. Кто бы мог
поверить, что в 1792 году там сохранялся варварский обычай пороть
молодых людей, которые поступали для лечения венерических болез­
ней? Поповская, средневековая жестокость! Грешнику следует страда­
ниями искупить свой грех, подвергнуться унизительному наказанию,
лишающему человеческого достоинства...
В Исправительном отделении находились пятьдесят детей, с кото­
рыми обращались еще более жестоко — били каждый день. Большин­
ство оказалось там за самые незначительные проступки; за многими не
числилось иных преступлений, кроме слишком суровых родителей,
злой мачехи... Другие, сироты, подмастерья, слуги, были брошены в
застенок по одному слову их хозяев. На роль домашней прислуги пред­
почитали брать сирот, потому что с ними можно было творить всё что
угодно. Богатый вельможа, считавший своего конюха слишком дерз­
ким, мог сломить его лишь одним словом: «Бисетр». В колониях, на
плантациях, хозяину приходилось выслушивать крики, удары и свист
бича. В шикарных особняках Парижа нельзя было услышать ничего
подобного. Чувствительность хозяина ничто не смущало, он умывал
руки, отправляя ребенка в Исправительное отделение. О том, что там
творилось, знали лишь его стены. Если хозяева снисходили до того,
чтобы забрать ребенка обратно, он возвращался покорным, дрожа­
щим, униженным, лживым, льстивым, готовым исполнить самые по­
стыдные капризы.
Революции следовало в первую очередь освободить узников Бисетра и Сальпетриера — этой юдоли скорби, подлинного ада Старого по­
рядка, где в каждодневном кошмаре слились воедино варварство, стыд
и произвол. Кто бы мог поверить, что обезумевшие сентябрьские убий­
цы набросятся на тех, кого так жестоко мучил прежний режим? Что
эти несчастные жертвы найдут в своих отцах и братьях, революцион­
ных победителях, не освободителей, а палачей?
Ничто так не свидетельствует об ослеплении и глупости убийц.
У кого-то из них отец мог находиться среди нищих в Бисетре, а мать в

1514

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Сальпетриере; бедняк убивал бедняка, народ резал народ. Трудно при­
вести другой пример подобного яростного безумства.
Первые банды, угрожавшие Бисетру, были малочисленны. Боль­
ные и заключенные стали готовиться к обороне. По этой причине рас­
пространился клеветнический и гибельный для них слух, будто они
восстали. Убийцы решили идти на штурм и взяли с собой пушки. Часть
из них не дошла до Бисетра и задержалась у Сальпетриера, возымев
зловещее намерение проникнуть в женскую богадельню. В первый день
их остановил вооруженный отряд, но 4 сентября они высадили двери и
сразу же умертвили пять или шесть старух, ничуть не смутившись их
почтенным возрастом. Затем набросились на молодых, на публичных
женщин и убили их три десятка
*,
воспользовавшись ими до или после
смерти. Этого оказалось недостаточно — изверги проникли в дортуары,
где находились маленькие сиротки, изнасиловали некоторых из них и
даже забрали с собой, чтобы позабавиться в другом месте.
Ужасные дикари покинули Сальпетриер лишь для того, чтобы при­
соединиться к своим товарищам в Бисетре. Там погибло сто шестьдесят
шесть человек различных сословий: бедняки, умалишенные, два капел­
лана, управляющий, секретари. Огромные размеры помещения дали
жертвам возможность бороться, попытаться отсрочить свою гибель.
С ними расправлялись самыми варварскими способами: резали, жгли,
топили и даже расстреливали картечью.
В 1840 году в регистрационных книгах Бисетра (см. исследование
Б. Мориса79) обнаружили самый отвратительный эпизод сентябрьских
убийств, до той поры неизвестный: не удовольствовавшись сиротками
из Сальпетриера, убийцы ворвались в Исправительное отделение Бисе­
тра, где содержались пятьдесят пять маленьких мальчиков. Эти дети,
как мы уже писали, в основном были ни в чем не виновны; многих от­
правили туда, чтобы сломить им характер плохим обращением. По­
крытые синяками и рубцами, постоянно, за малейшие провинности и
* Согласно традиции, Тальен, прекрасно информированный в своем качестве се­
кретаря Коммуны, в написанном им защитительном памфлете утверждает, что во вре­
мя резни погибла только одна женщина^ госпожа де Ламбаль.

КНИГА СЕДЬМАЯ... Глава 6. 3 и 4 сентября

1515

без причин подвергавшиеся порке, — их вид мог бы смягчить самые
суровые сердца. Нужно было вызволить их оттуда на свежий воздух,
на солнышко, вылечить, позаботиться о них, передать в руки женщин,
чтобы эти дети обрели матерей. Причиной их несчастья в основном
было отсутствие материнской ласки. Их матерью и кормилицей стал
Сентябрь — он принес им смерть, освободив юные души от бедных ма­
леньких тел, в которых они так страдали. Погибли тридцать три ребен­
ка. Многие из уцелевших были подобраны добровольцами, которые
пообещали сделать из них солдат. Убийцы в своем остервенении уже
не разбирали, кому наносят удары. Однако им принадлежат слова, воз­
лагающие на них всю вину за содеянное. Несмотря на свое ослепление,
они видели, что дети, едва начавшие жить, боялись смерти, пытались
ее избежать, в невыразимом ужасе цеплялись за жизнь. «По правде
говоря, мы предпочли бы убивать взрослых; эту мелюзгу гораздо труд­
нее прикончить».

ГЛАВА 7
ПАРИЖ ПОСЛЕ РЕЗНИ.

ЗАВЕРШЕНИЕ РАБОТЫ
ЗАКОНОДАТЕЛЬНОГО СОБРАНИЯ
(5—20 сентября 1792 года)
Нравственный шок после резни. —
Народ и армия ужаснулись. — Мнения Марата и Дантона о произо­
шедшем. — Собрание дает клятву бороться с королями и королев­
ской властью (4 сентября 1792 года). — Камбон критикует Комму­
ну. — Обратная реакция человечности. — Маратисгы хотят устроить
бойню по всей Франции. — Орлеанские пленники убиты в Версале
(9 сентября). — Дантон, вопреки Коммуне, спасает Адриена Дюпора. — Борьба Дантона и Марата. — Выборы под впечатлением избие­
ний. — Федерация взаимной гарантии. — Воровство и грабеж. — Убий­
ства и боязнь новой бойни. — Опасения Собрания ( 77 сентября). —
Речь Верньо и клятва Национального собрания. — Заверше­
ние его работы (20 сентября).

епосредственным результатом резни для большин­
ства населения Парижа было то ужасное ощущение,
которое хорошо знакомо всем, кто страдает серьезны­
ми сердечными заболеваниями: сердце бьется всё бы­
стрее и быстрее, и вдруг его биение резко прерывает­
ся... Смертное оцепенение охватывает весь организм...
Затем — удушье, спазмы, помрачение и потеря созна­
ния... При этом внутренности разрываются от немого
крика: «О, смерть!»
У людей бедных, слабых, престарелых, сломленных года­
ми бедствий, за резней последовало полное отупение, распад
личности, похожий на идиотизм. Те, что преодолели страх и
осмеливались выйти из дому, возвращались в давно покинутые церкви

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 7. Париж после резни...

1517

и начинали машинально молиться; они беззвучно шептали, покачивая
пустыми головами с угасшими глазами. Другие замкнулись в себе, ища
прибежище в странных мистических мечтаниях, подобно СенМартену80, который говорил, что резня определенно была сценой из
Страшного суда, актом жуткой комедии Апокалипсиса. Некоторые
бедные умы окончательно помутились, смешав всё: религию, Револю­
цию, Марата, Антихриста. Чем больше они пытались размышлять, тем
больше терялись. И, чтобы не растеряться окончательно, останавлива­
лись на какой-нибудь навязчивой идее, повторяли изо дня в день одни
и те же слова.
В мансарде некоего дома на улице Монмартр (по этому эпизоду
можно составить представление о множестве других) на восьмом этаже
жила бедная старушка, которую соседи постоянно видели коленопре­
клоненной. На печурке у нее неизменно горели две свечи и стояли два
гипсовых бюстика, предметы поклонения. Соседи могли услышать че­
рез дверь литанию, которую она повторяла с утра до вечера: «Спаси
Господь Манюэля и Петиона! Спаси Господь Манюэля и Петиона!» Два
популярных чиновника, бессильные во время резни, всё же проявляли
человечность и стали для старушки святыми, чьи образы она почитала
и за кого молилась.
После крушения прежних религиозных идей, когда новая вера ока­
залась столь жестоко опорочена еще в колыбели, гуманность и ужас
перед пролитием человеческой крови оставались единственной религи­
ей для бедного одинокого сердца. Старая, слабая, нищая, в пугающем
одиночестве пыталась эта женщина обрести надежду и опору в двух
друзьях человечества. Непрочная, жалкая опора! Один из святых по­
кровителей старушки через год погибнет на эшафоте, другой некото­
рое время спустя умрет голодным и обездоленным, и тело его будет
растерзано волками.
Гораздо более серьезным, опасным при тогдашнем состоянии умов
симптомом было то, что в огромном городе, где нищета достигала
крайних пределов, уже долгое время никто не хотел работать. Комму­
на ни за какие деньги не могла найти рабочих для строительства воен­
ного лагеря на Марсовом поле. Она предлагала два франка81 в день

1518

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

(что соответствует нынешним трем), и никто не являлся. Тогда Комму­
на попыталась мобилизовать строительных рабочих, предложив им
увеличенную плату; желающих вновь не нашлось. Наконец предпри­
няли попытку организовать бригады из членов секций, которые пооче­
редно сменяли бы друг друга.
Никто или почти никто не откликался на призыв в Национальную
гвардию. С трудом удалось укомплектовать охрану Собрания и важ­
нейших складов, вроде королевской кладовой, которую по ночам, как
мы увидим, почти никто не сторожил.
Клубы опустели, многие их члены отсутствовали, других охватило
отвращение. Это заметно по протоколам заседаний Клуба якобинцев; в
отсутствие записных ораторов на передний план выдвигались совер­
шенно неизвестные люди.
Те, кто утверждает, будто преступление способно укрепить сердца
и превратить труса в героя, не знают истории, клевещут на природу
человека. Да будет известно им, этим преступным невежам, так поверх­
ностно рассуждающим на столь ужасные темы, какой глубокий упадок
сил следует за подобными действиями.
Ах! Если на следующий день после грубых излишеств (когда чело­
век, например, прожигает жизнь, променивает любовь на низменные
страсти) он возвращается к себе отупевший и печальный, не осмелива­
ясь взглянуть на себя, то что происходит с тем, кто ищет извращенного
удовольствия в страданиях и смерти! Самое противное природе деяние,
коим является убийство, производит страшный надлом в том, кто его
совершает; позднее убийца осознаёт, что убил нечто в самом себе, чув­
ствует к себе тошнотворное отвращение, словно к трупу.
Историки легко сошлись во мнении, будто бойня стала отправной
точкой для победы, будто после подобного преступления, вырыв такую
пропасть позади себя, народ понял, что необходимо победить или уме­
реть, будто бы, наконец, именно сентябрьские убийцы увлекли за собой
армию, бились в первых рядах при Вальми и Жемаппе. Печальный
вывод, и полагать так унизительно! Только враг мог бы поверить стран­
ным французам, утверждающим, будто Франция победила благодаря
преступлению. Далее мы покажем, что верно как раз обратное. Из

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 7. Париж после резни...

1519

трех-четырех сотен человек, участвовавших в убийствах, многие из ко­
торых известны, лишь незначительное число составляли военные. Те из
них, кто затем отправился в армию, были встречены ею с ужасом и
отвращением, в том числе Шарла, нагло похвалявшийся своим преступ­
лением и зарубленный собственными сотоварищами.
Опираясь на неопровержимые документальные источники и едино­
душные утверждения ньше живущих свидетелей-очевидцев, мы уста­
новили, что число убийц было крайне незначительно — не более четырех­
сот.
Максимальное число погибших (с учетом не поддающихся провер­
ке данных) составило 96б82.
В частности, предместье Сент-Антуан, активно участвовавшее в со­
бытиях 10 августа, оказалось совершенно непричастно ко 2 сентября.
Его знаменитый оратор Гоншон (честный человек, умерший в бедно­
сти) с уверенностью мог утверждать шесть месяцев спустя (22 апреля
1793 года): «В предместье живут исключительно мирные люди. У нас не
нашлось пособников событий второго сентября».
Не менее любопытны высказывания тех, кого обвиняли в причаст­
ности к кровопролитию.
«Катастрофическое событие», — писал Марат в октябре 92-го (в
№ 12 своей газеты).
«Кровавые дни, — сказал Дантон, — мысль о которых вызывает со­
жаление у всякого порядочного гражданина» (9 марта 1793 года).
«Мучительное воспоминание», — заявил Тальен (в своей апологии,
опубликованной через два месяца после сентябрьских убийств).
Да, катастрофическое, да, мучительное, достойное того, чтобы о нем
всегда сожалели'...
Однако эти запоздалые сожаления не могли излечить незаживаю­
щую рану, нанесенную чести Франции... Удар обрушился на жизнен­
ную силу нации, особенно в Париже: какое-то смертное оцепенение,
казалось, запечатлелось в сердцах.
Откуда же могло прийти возрождение? Вряд ли из Законодательного
собрания. Подавало ли оно признаки жизни? В эти ужасные дни о нем

1520

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

и не слышали. Давно издерганное собственными маневрами, оно уми­
рало, нет, уже умерло, добитое, уничтоженное клеветой.
Его обвиняли в двух прямо противоположных преступлениях: вос­
становлении королевской власти Людовика XVI и призвании на цар­
ство герцога Брауншвейгского. Для опровержения достаточно было
простых слов, но никто не осмеливался их произнести: Собрание, обви­
ненное в измене, само лишило себя этой возможности; оно объявило о
своем роспуске и созыве Конвента, призванного его заменить. Депута­
там и министрам предстояло сложить полномочия перед новым суве­
ренным собранием.
Утром 4 сентября Гюаде от имени Чрезвычайной комиссии (создан­
ной Собранием после 10 августа) предложил принять обращение, в ко­
тором депутаты, опровергая клеветнические слухи, клялись всеми сила­
ми бороться против королей и королевской власти.
Шабо почуял, куда дует ветер, и перехватил инициативу у Жирон­
ды. Как только заседание открылось, он предложил принести клятву в
ненависти к монархии.
«Довольно с нас короля!» — этим криком всё Собрание встретило
его выступление.
Тогда поднялся отставной военный, Обер-Дюбейе, и командирским
голосом произнес: «Никакой капитуляции! Никакого иноземного коро­
ля!»
Ему вторил молодой жирондист Анри Ларивьер: «Нет, ни инозем­
ного, ни французского! Ни один король не будет больше топтать землю
свободы!»
Удивительно было слышать, как Тюрио попытался сдержать этот
порыв. «Господа, — сказал он, — будем благоразумны, не стоит предвос­
хищать решение, которое предстоит вьшести Конвенту».
На что Фоше, воспользовавшись правом, которое, казалось, давала
ему его благородная инициатива (он первым в своей газете предложил
установить республику), ответил, повинуясь велению сердца: «Нет,
пусть Конвент поступит так, как ему будет угодно; если он восстановит
королевскую власть, мы сумеем остаться свободными и покинуть стра­
ну рабов, которая поставит над собой тирана».

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 7. Париж после резни...

1521

Чтобы примирить разные точки зрения, депутаты оставили всё на
усмотрение Конвента; клятва объявлялась индивидуальной, каждый ре­
шал за себя.
Тогда Верньо от имени Чрезвычайной комиссии объявил, что она
слагает с себя полномочия под обвинениями Коммуны. Собрание с
этим не согласилось. Причем Камбон повел себя прямо-таки геройски
(если вспомнить, что в тот момент продолжались убийства в Бисетре,
Форсе и Аббатстве). Он возмутился нерешительностью комиссии: «Как!
Вы только что поклялись вести войну против королей и королевской
власти и уже склоняете голову перед тиранией, которую я не знаю, как
назвать!.. Если мы хотим, чтобы правила Коммуна, давайте спокойно
покоримся. Порой я выступал против комиссии — сегодня я ее защи­
щаю... Я вижу людей, которые надевают маску патриотизма, чтобы
оказать дурные услуги Отечеству. Чего хотят эти агитаторы? Войти в
Конвент и заменить нас?.. Что ж! Я преподам им урок...» Он храбро
продолжал свое мрачное пророчество о Революции, в которой интрига­
ны будут бороться за власть и в итоге Франция капитулирует перед
заграницей.
Этот выдающийся человек, известный в основном как суровый и
безупречный финансист Республики, в минуту самых грозных кризисов
проявлял себя как личность весьма незаурядная, героическая и здраво­
мыслящая. В течение всей Революции он вел себя твердо, не отступал
ни перед кем, держался особняком и пользовался уважением. Он не
был сторонником Жиронды — но защищал ее; он не любил Робеспье­
ра — но поддерживал его, когда это было необходимо. И в день, когда
Робеспьер в своем последнем выступлении затронул Камбона, это до­
рого ему обошлось.
Камбон разбил лед, назвал победу Коммуны своим именем — тира­
нией, возрождением королевской власти под другим названием. Ситуа­
ция враз переменилась. Произошло то, что бывает, когда никто долгое
время не осмеливается говорить, но один человек решается, и все храб­
ро начинают ему вторить.
Посланных в секции комиссаров Собрания приняли, вопреки ожи­
даниям, доброжелательно, даже восторженно. Толпа возвратилась на

1522

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

секционные собрания; пустые 2-го и 3-го, они были многолюдны 4-го;
каждый спешил приблизиться к посланцам, успокоить тревогу, уве­
риться, что есть еще Франция, родина, человечество, живой мир. На­
род, если можно так выразиться, воспрянул из глубин, вьппел из мрака
смерти, чтобы приветствовать священный образ Закона в лице его
представителей. Те, кто клеветал на Собрание, сочли благом попря­
таться, либо им пришлось извиняться. Один из них в Люксембургской
секции сослался на авторитет Робеспьера, но тем не менее было реше­
но, что он заслуживает исключения из секции. В секции Почт Камбона
встретили как Господа-Спасителя. Женщины и дети, которые шили в
палатках военное обмундирование, с восторженным исступлением
окружили его и его коллег. Все секционеры, мужчины и женщины,
жали ему руки, обнимали. И когда он огласил декрет, объявлявший о
завершении работы и роспуске Собрания, глаза присутствующих на­
полнились слезами.
Уже вечером 4-го всё, казалось, переменилось. Муниципальные
офицеры привели в Собрание аббата Сикара, спасенного в Аббатстве
благодаря их мужеству и гуманности. Некий член Коммуны, тот са­
мый, который явился в Легислативу в ночь со 2-го на 3-е и восхвалял
великое правосудие народа, 5-го привел туда англичанина, которого,
как утверждал, спас от верной гибели. Не менее показательным было
внезапное проявление гуманности и благородных чувств, выказанное
Сангером. Получив 4-го суровое предупреждение от министра внутрен­
них дел, он принес извинения за бездействие Национальной гвардии и за­
явил, что если бы она попыталась вмешаться, то смогла бы защитить
жертв. Действительно, не ему было осуждать это бездействие, посколь­
ку сам он не предпринял ничего, не приказал гвардии встать под ружье.
И как он мог отдать подобный приказ, если его родственник Панис
ввел в Наблюдательный комитет Марата, апостола резни?.. Странное
зрелище представлял собой новообращенный Сангер, проповедующий
в большом зале Ратуши перед заполнившей трибуны толпой, разъясня­
ющий ей преимущества порядка, предостерегающий от того, чтобы до­
верять не слишком обоснованным обвинениям, убивать без выяснения
обстоятельств.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 7. Париж после резни...

1523

Коммуна, столь долгое время лишенная возможности лицезреть
Дантона, с удивлением увидела его в своих стенах 4-го вечером; он
явился выступить в защиту Ролана, который в этот час в защите уже не
нуждался. Дантон потребовал отозвать странное поручение привести
министра внутренних дел, занесенное над головой последнего подобно
мечу, который так и не решились опустить.
Ветер переменился, теперь каждый думал о бойне с содроганием.
Но она все-таки продолжалась. Тогда стало понятно, как медленно
сломленные души вновь обретают мужество и силу. Странная летар­
гия, необъяснимая инертность сковывала массы. Пять десятков человек
в Аббатстве и столько же в Форсе спокойно продолжали убивать. Ни­
кто не осмеливался их остановить. Жертв оказалось немного, Аббат­
ство было «очищено», и уничтожали лишь тех, кого позаботился туда
отправить Наблюдательный комитет. Что касается Форса, то чиновни­
ки не мешали душегубам делать свое дело; осмелились лишь выкрасть
отдельных узников, которых укрыли в соседней церкви.
Возникло привыкание, убийцы уже не хотели, не могли делать ни­
чего другого. Убийство стало профессией. Они, казалось, рассматрива­
ли самих себя как настоящих функционеров, призванных вершить
правосудие суверенного народа. 4-го Коммуна объявила, что огорчена
эксцессами в Форсе и Аббатстве, послала туда своих людей, но одно­
временно отказалась спасать несчастных в Бисетре, лишь позволив им
записаться в армию. В опустевшем Генеральном совете остались только
сторонники насилия. Он предложил секциям провести довыборы ко­
миссаров. Так муниципальные выборы состоялись в разгар террора.
Бойня повлияла и на выборы в Конвент. Первым депутатом от Парижа
5 сентября стал Робеспьер.
Ничто не свидетельствовало о том, что Коммуна серьезно намерена
прекратить кровопролитие. 4-го и 6-го ей предложили амнистировать
категорию людей, продолжавших пребывать в смертном страхе, — де­
сятки тысяч подписавших лафайетовские и конституционалистские пе­
тиции в поддержку короля. Большое число уходящих в армию добро­
вольцев принесли благородную клятву предать забвению ошибку своих
братьев. Коммуна решительно отвергла подобное предложение.

1524

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Четвертого Чрезвычайная комиссия Собрания предложила Данто­
ну простой способ переломить ситуацию — арестовать Марата. Ради­
кальное, героическое средство. Но с риском вызвать бурную реакцию
протеста. Арестовать Марата значило исполнить обвинительный де­
крет, который издала партия сторонников Лафайета, конституционных
монархистов. Это означало навлечь на себя обвинения в пособничестве
Лафайету, возродить надежды роялистов, начать движение, которое
могло завести очень далеко. В подобные моменты ветер весьма пере­
менчив; если бы разразилась буря, конституционные монархисты одер­
жали бы победу в первый же день, через неделю взяли бы верх сторон­
ники абсолютной монархии, а еще через неделю явились бы пруссаки.
Дантон ответил, что предпочитает скорее подать в отставку, нежели
арестовать Марата.
Бриссо, в свою очередь, уговаривал Дантона действовать. «Как, —
говорил он, — не дать невиновным погибнуть вместе с остальными?..»
«Не погиб ни один невиновный», — отвечал Дантон83.
Таким образом, власть совершенно стушевалась, ситуацию могло
изменить лишь всеобщее возмущение народа. Оно не посмело про­
явиться 5-го и произошло только 6-го. Даже в тот день еще продолжа­
лись убийства. Петион явился в Генеральный совет и выступил против
агитаторов, требовавших новых жертв. Раздались неуверенные апло­
дисменты, затем отдельные решительные голоса и, наконец, крики яро­
сти, направленные против кровопийц: «Мы их арестуем!» В единодуш­
но подхваченных словах стал слышен наконец подлинный голос наро­
да. Петион вышел как победитель униженной Коммуны, отправился в
Форс и запер его окровавленные ворота (6 сентября)84.
Этот глас возмущения, казалось, вразумил кровавых безумцев, ко­
торые полагали спасти Францию, обесчестив ее. Уже 5-го один член
Совета горько жаловался на Паниса, который украдкой ввел Марата в
Наблюдательный комитет. Панис явился держать ответ 6-го вечером;
неизвестно, что он мог сказать, но Совет удовлетворился его заявлени­
ем. Его оправдательной речи предшествовали странные рассуждения
Сержана о чувствительности народа, его доброте, справедливости и проч.
Эта болтовня вызывает ужас, если знать, что оратор выступил посред-

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 7. Париж после резни...

1525

ником между бойней в Париже и в Версале, которую Коммуна готови­
ла и очень желала.
Желала — это можно утверждать; в противном случае она трижды,
с ожесточенным упорством, не нарушила бы постановления Собрания.
Собрание решило вначале оставить заключенных в Орлеане на преж­
нем месте, затем распорядилось отправить их в Блуа и, наконец, в Сомюр. Коммуна, дерзко противопоставив свое решение декретам пред­
ставителей Франции, приказала доставить узников в Париж, то есть на
верную смерть.
Заправилам Коммуны нужен был террор, уже не для спасения
Франции (как они неоднократно повторяли), а чтобы спасти самих себя.
7-го Генеральный совет вынужден был назначить комиссию для рассле­
дования жалоб в отношении Паниса. Проклятия общества начали об­
рушиваться на головы террористов, и в испуге они всё больше тяготели
к Марату, к идее истребления.
В этой атмосфере всеобщего изменения умонастроений один чело­
век не менялся. Лишь Марат выказывал замечательное постоянство
взглядов; принципы для него были главнее всего, я хочу сказать, один
принцип, и очень простой: убивать. Не довольствуясь отправкой людей
в заключение во время бойни, он продолжал эту практику и далее, на­
деясь, что однажды тюрьмы вновь очистят разом. И изо дня в день за­
являл, что общественное спасение требует «как можно быстрее выре­
зать Национальное собрание».
Марат мечтал устроить Варфоломеевскую ночь по всей Франции.
Парижа ему казалось мало
*.
Он добился, чтобы Наблюдательный ко­
митет повсюду разослал с этой целью комиссаров, называемых комис­
сарами администраторов Общественного Спасения. Одним из средств
* Петион, осмелевший после прекращения резни, на Генеральном совете объявил
Марата безумцем. Возмущенный Панис поднялся с места и сказал, что этот якобы без­
умец на самом деле является пророком, говорит и делает невероятные вещи, и обнару­
жить нечто подобное можно только в Ветхом Завете. Когда его попросили объяснить,
что это значит, Панис ответил, что Марат напоминает Иезекииля: вынужденный скры­
ваться в подземелье, «он, точно этот библейский пророк, шесть недель просидел, не
сходя с места»“.

1526

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

спасения, предложенным ими в Mo, было отлить пушку, калибр кото­
рой соответствовал бы размерам головы Людовика XVI, чтобы при
первом же наступлении пруссаков выстрелить в них вместо ядра коро­
левской головой.
Циркуляр, в котором Марат от имени Коммуны ратовал за бойню
и который он издал под грифом Министерства юстиции (воспользовав­
шись трусостью Дантона), распространялся по департаментам. Пример
Парижа, авторитет славной Коммуны производил большое впечатле­
ние. В каждом городе непременно находилась горстка неистовых кри­
кунов (или тех, кто хотели казаться таковыми), а также немало глупых
подражателей, которые собирались на площадях и говорили: «Ну, а мы
чем хуже? Почему бы нам не устроить чего-нибудь этакого?..» Слабость
парижских газет, не посмевших осудить резню, также внесла свой
вклад в обман провинциалов. Что говорить, если даже в бесцветном и
сдержанном «Монитёре» можно прочитать такие слова: «Пусть креп­
нет самая храбрая и грозная решимость народа!» Как могла Франция
выказать меньшую храбрость?
В Реймсе, Mo, Лионе сознательно делали всё, чтобы не слишком
отстать от Парижа. Убивали заключенных — священников, дворян, а
также воров; погибло около тридцати человек86.
Особенно опасным было положение заключенных в Орлеане; при­
мерно сорок человек ожидало решения своей участи Верховным судом,
заседавшим в этом городе. В основном это были люди, открыто высту­
павшие против Революции. В их числе — бывший министр Лессар, из­
вестный агент двора, участник переговоров с неприятелем. А также
господин де Бриссак, командующий пресловутой Конституционной
гвардией, которая состояла из самых фанатичных провинциальных
дворян, самых реакционных буржуа, учителей фехтования, собранных
по притонам головорезов. Де Бриссак был человеком любезным, лич­
ным другом Людовика XVI; при дворе у него сложилась репутация
совершенного образчика рьщарсгва, что не помешало ему стать любов­
ником госпожи Дюбарри. Когда явились его арестовывать, он прятался
у нее, в павильоне Лувесьен.
В Орлеан отправились два жестоких фанатика, Лазовский и Фур­
нье, по прозвищу Американец. Последний столь увлекся порученным

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 7. Париж после резни...

1527

делом, что оплатил расходы на поездку, взяв взаймы у некоего ювели­
ра. Он потратил двадцать тысяч франков87, которые позднее ему воз­
местила Коммуна. Лазовский, поляк по происхождению, отличался
еще большей неистовостью. Следует напомнить, что незадолго до этого
(летом 1792 года) палачи Польши отвратительно, лицемерно опустоши­
ли ее. Лазовский мстил за преступления Петербурга88. Не имея возмож­
ности поразить королей, он в своем страстном стремлении не допустить
дальнейшего кровопролития убивал роялистов. Собранию вновь при­
шлось пойти на унижение. Оно заключило молчаливое соглашение с
Коммуной. Согласно договоренности, узников должны были доставить
не в Париж, а в Версаль. Ролан всё подготовил. Для их охраны послали
значительное число национальных гвардейцев.
Но в Версале было не менее опасно, чем в Париже, как показали
события 6 октября89. Нигде Старый порядок не вызывал такую жгучую
ненависть. Кроме того, в этом городке в то время находилось пятьшесть тысяч невооруженных добровольцев в гражданском, ожидав­
ших отправки в армию, бездельничавших, скучавших, недовольных,
шатавшихся по улицам и кабакам. Не стоит и говорить, в какое воз­
буждение привела их новость о предстоящем прибытии узников из Ор­
леана. Можно было поспорить, что если бы те оказались в Версале, то
погибли бы все до одного.
Уверяют, будто один версальский чиновник, предвидя опасность,
отправился в Париж и бросился к Дантону. Он был принят более чем
прохладно. Дантон не мог приказать повернуть конвой на полпути и
выступить, таким образом, на стороне Собрания против Коммуны.
В тот день она одержала очередную победу: Марат был избран депута­
том Конвента от Парижа. Дантон тихо, словно дог, прорычал: «Эти
люди виновны». — «Согласен, но в такой момент...» — «Эти люди винов­
ны!» — «Тогда что вы намерены предпринять?» — «Эх, сударь! — про­
гремел тогда Дантон. — Вы что же, не понимаете, что, если бы я мог
что-то вам ответить, я бы давно уже это сделал?.. Для вас очень важны
эти заключенные? Выполняйте свою работу и не вмешивайтесь в то,
что вас не касается».
События развивались так, как и следовало ожидать. Конвойные,
ехавшие впереди и позади транспорта с арестантами, не защищали его

1528

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

с флангов. У решетки Оранжереи бурлящая толпа окружила телеги и
ринулась на них. Садовник, которого де Бриссак когда-то уволил, ска­
зал ему: «Узнаёшь меня?» — схватил его за ворот и ударил по голове
глиняным молочником (подробности сообщил нам свидетель-очеви­
дец). Это послужило сигналом к началу бойни. Мэр Версаля предпри­
нял невероятные усилия, чтобы спасти узников, и сам подвергся опас­
ности. Безуспешно. Разгоряченная кровью толпа бросилась к тюрьме и
там убила еще двенадцать человек90.
Лазовский и Фурнье спокойно возвратились в Париж с пустыми
телегами, но встретили совсем не такой прием, на который рассчитыва­
ли. Обеспокоенные тем, что не нашли Париж столь же исполненным
энергии^ каким они его покинули, они попытались добиться одобрения
со стороны министра-патриота. Вместе со своими сторонниками они
отправились к Министерству юстиции и стали кричать под окнами:
«Дантон! Дантон!» Он ответил на зов, показался на балконе — жалкий
раб, привыкший прикрывать слабость в делах горделивыми словами, —
и сказал им: «Вас благодарит не министр юстиции, а министр Револю­
ции».
Дантон переживал в то время опасный кризис, который мог при­
вести его к конфликту с грозной Коммуной; маска, которой он прикры­
вался, грозила оказаться сорванной. Он оспаривал у Коммуны жизнь
одного заключенного, имевшего для него гораздо больше значения,
чем все, кто погиб в Версале, — знаменитого депутата Учредительного
собрания Адриена Дюпора. Двор, как мы помним, советовался с этим
человеком, а также с Барнавом и Ламетом.
Даже в манифесте Леопольда, рисующем весьма нелестный пор­
трет якобинцев, чувствовалось бойкое перо пресловутого триумвирата.
Его преступные сношения с неприятелем были весьма вероятны,
но совершенно недоказуемы. Однако для истории бесспорны огром­
ные услуги, которые Адриен Дюпор, будучи депутатом Конституанты,
оказал Франции и Революции. Жизнь такого человека была священ­
ной. Для Революции покушение на нее стало бы отцеубийством. Дан­
тон стремился сберечь ее и таким образом возвратить долг родине,
скажем даже, всему человечеству. Кто не помнил трогательных слов

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 7. Париж после резни...

1529

Дюпора в его речи против смертной казни: «Пусть человек уважает
человека...»
Всё это уже позабылось. Миновал лишь год, а время летело так
быстро! Но Дантон помнил. Он решил спасти Дюпора любой ценой.
Возможно, у министра могли быть и некоторые причины личного
свойства опасаться суда, допроса и публичных признаний человека, ко­
торый немало знал. В начале деятельности Якобинского клуба и позд­
нее в каких-то своих интригах при дворе Дюпор, весьма вероятно, ис­
пользовал Дантона. Заинтересованность? Благородство? Скорее, оба
эти мотива заставляли министра бороться за спасение Дюпора.
Дюпор был как раз одним из тех, чьим розыском озаботился На­
блюдательный комитет во время обысков домов, проводившихся с
28 августа. Однако в последнее время за бывшим депутатом не числи­
лось ничего компрометирующего. Уже более шести месяцев двор не
прибегал к услугам Дюпора и других конституционных монархистов;
он не снисходил до того, чтобы обманывать их, и искал поддержки
лишь за рубежом. Дюпор оставался в Париже, жил у себя в квартале
Маре, ни во что более не вмешивался, исполняя лишь обязанности
председателя уголовного суда; это был чиновник, мирный обыватель,
национальный гвардеец; 10 августа Дюпор поднял по тревоге свой от­
ряд, но оставался на месте и в штурме дворца не участвовал. В сен­
тябрьские дни он находился в своей загородной усадьбе поблизости от
Немура; 4-го, возвращаясь с прогулки вместе с женой, он был аресто­
ван местным мэром, которого сопровождало три десятка националь­
ных гвардейцев.
Знаменитый законник заявил сельскому мэру, что мандат, выдан­
ный полицейским комитетом Парижа, не имеет силы за пределами
столицы. Но возбужденное состояние жителей и угрозы находившихся
рядом добровольцев вынудили мэра препроводить арестованного в Меленскую тюрьму. Если бы его отправили в Париж, он наверняка бы
погиб; убийства там продолжались и 5-го, и 6-го. Дантон, которого, к
счастью, вовремя предупредили, приказал муниципалитету Мелена
держать бывшего депутата в тюрьме, какие бы приказы к нему ни по­
ступали из других инстанций. Кроме того, опасаясь, что его послание не

1530

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

возымеет результата, он отдал приказ властям каждого населенного
пункта, расположенного между Меленом и Парижем, задержать важ­
ного арестанта по дороге.
Однако ревностные чинуши из Мелена времени даром не теряли.
Они внушили Дюпору, что будут жаловаться в Собрание на его неза­
конный арест, а сами запросили у Наблюдательного комитета новый
приказ перевести узника в Париж. Такое распоряжение в Мелен по­
ступило, и муниципалитет городка оказался меж двух огней: Наблюда­
тельный комитет требовал перевести Дюпора в Париж, а министр
юстиции — держать его в местной тюрьме. Обуреваемые сомнениями
чиновники сочли разумным ничего не предпринимать: узник остался в
Мелене.
Дантон прекрасно предвидел возможный конфликт. На следу­
ющий же день после отправки своего приказа в Мелен он добился по­
становления Собрания (8 сентября), которое поручало исполнительной
власти (сиречь Дантону) разобраться в законности ареста Дюпора.
Этим решительным действием Дантон вырвал жертву у Коммуны;
впервые он мужественно выступил против нее, нарушил свое обманчи­
вое согласие с кровожадными людьми.
Дюпор оставался в Мелене, но Дантон не посмел дальше развивать
свое преимущество. Он попросил Наблюдательный комитет передать
бумаги в суд. Тот твердо ответил, что составляет бумаги лишь для
ареста, но, впрочем, у Дюпора обнаружены весьма подозрительные
письма. Комитет чувствовал свою силу. Бойня обусловила результаты
выборов, благоприятные для Коммуны. В дни террора собрания вы­
борщиков были немногочисленны, и сторонники насилия прекрасно
этим воспользовались. 5-го они избрали в Конвент Робеспьера, 8-го —
Марата. Через два дня после резни в Версале, 11-го, были избраны Па­
нис и Сержан.
Тогда Марат посчитал возможным припереть Дантона к стенке, по­
ставить его в ситуацию, требующую сделать выбор, которого тот доселе
избегал. Он воспользовался делом Дюпора. 13-го вместе с распоряжени­
ями Дантона и Комитета он опубликовал письма, обнаруженные у Дю­
пора, весьма загадочные, способные возбудить любопытство. Опуб-

КНИГА СЕДЬМАЯ Глава 7. Париж после резни...

1531

ликованные в «Ами дю пёпль», они были перепечатаны другими газета­
ми; все воспользовались случаем погубить Дантона, показать его связь
с заговорщиком-роялистом. Марат счел, что нанес ему смертельный
удар. И написал оскорбительное, угрожающее письмо, где предрекал
ему, что газеты и листовки вымажут его грязью.
Разъяренный лев почувствовал цепь, за которую его держала соба­
ка... И даже не зарычал. Он скрепя сердце уступил и отправился в мэ­
рию. В одной и той же ратуше заседали мирный мэр Парижа Петион и
кровожадные диктаторы из Наблюдательного комитета, Марат и его
сторонники. Дантон пошел не прямо к тому, кого хотел видеть, а снача­
ла заглянул к Петиону. Он гремел, жестикулировал, обрушиваясь на
наглое письмо, которое осмелился написать ему Марат. «Ну ладно, —
сказал ему Петион, — спустимся в Комитет; вы между собой объясни­
тесь». Они отправились туда. В присутствии Марата гордость вернулась
к Дантону, он держался с ним сурово. Марат ничего не отрицал, под­
твердил свои прежние заявления и добавил, что, в конце концов, в та­
кой ситуации разногласия следует позабыть. И после этого в свойствен­
ном ему порыве чувствительности разорвал оскорбительное письмо и
бросился в объятия Дантона. Тот стерпел его поцелуй, но после умылся.
Однако он чувствовал, что стягивающая его шею цепь не ослабла.
В связи с делом Дюпора Марат держал его в руках. Если бы Дантон не
выступил в защиту бывшего депутата, то, вероятнее всего, погиб бы —
Дюпор, несомненно, перед смертью заговорил бы и увлек за собою ми­
нистра.
Ему оставалось ждать, попытаться выиграть время. Сторонники
Марата могли сами погубить себя своими эксцессами. Казалось, конец
их анархической тирании вскоре положит даже не столько ужас перед
кровопролитием, сколько боязнь грабежей. Преступность росла. Те,
кто считал себя хозяевами жизни людей, могли, по логике, чувствовать
себя вправе распоряжаться и их имуществом.
Если Марат и не советовал произвести передел собственности, то,
как уверял его друг Шабо, лишь потому, что пока не считал людей до­
статочно добродетельными. Многие полагали иначе: они мнили себя
достаточно добродетельными, чтобы начать дележку — драгоценно-

1532

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

сгей, часов — на бульварах средь бела дня. Если ограбленный звал на
помощь, воры еще громче принимались кричать: «Аристократ!» При
этом грозном крике прохожие, опустив голову, спешили мимо, никто
не смел вмешаться.
Париж погружался в состояние дикости.
И, как бывает в подобных случаях, люди, не надеясь больше на за­
щиту закона, объединялись для самозащиты. Древние варварские брат­
ства, грубые начатки солидарности нашли подражателей в Париже в
конце XVTH века. Именно Аббатство, залитая кровью секция, еще тре­
петавшая после бойни, предложила другим секциям образовать «кон­
федерацию всех граждан для взаимной гарантии имущества и жизни».
Каждый житель должен был всегда иметь при себе секционную кар­
точку. Таким образом, секция гарантировала его защиту. Появилась
надежда, что какой-нибудь неизвестный с трехцветной перевязью боль­
ше не постучит в дверь именем, закона, не выломает ее, если ему не от­
кроют, не уведет гражданина из дома в тюрьму, еще залитую кровью.
Когда в таких случаях пытались выяснить причины ареста, это оказы­
валось невозможным. Запрашивали Коммуну? Она была не в курсе.
Наблюдательный комитет и полиция? Тоже ничего не знали. В итоге
выяснялось, что лишь один из его членов, чаще всего Марат, подписы­
вал за всех, никого не предупреждая, мандат об аресте и поручал комунибудь его выполнение.
Власти Парижа уже не довольствовались управлением столицей.
Они распространили свое влияние на тридцать—сорок льё окрест. Лю­
дям, которых им угодно было назвать администраторами общественного
спасения, они предоставили следующие полномочия: «Поручаем граж­
данину такому-то явиться в такой-то город для задержания подозри­
тельных личностей и изъятия ценностей». Из городов комиссары, руко­
водствуясь духом завоевания, отправлялись в сельскую местность, в
соседние замки, забирали и увозили с собой ценное имущество.
Это послужило хорошим предлогом нанести удар Коммуне. На сей
раз Собрание приняло ряд мер, одобренных с грозным единодушием,
Если ограбленный звал на помощь, воры еще громче
принимались кричать: «Аристократ!»

1534

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

и продемонстрировало, что иногда сторонники Дантона способны до­
говориться с Жирондой.
Собрание утвердило декрет, который запрещал повиноваться комис­
сарам, посланным другими муниципалитетами.
Еще одна мера оказалась не менее серьезным ударом для Коммуны
и для множества агентов, которых она охотно назначала, предоставляя
тиранические полномочия и разрешая носить грозную перевязь любо­
му, кто ее устраивал. По докладу дантонисга Тюрио Собрание постано­
вило, что «всякий, кто незаконно воспользуется муниципальной пере­
вязью, будет караться смертью».
У нас нет сомнений, что устами Тюрио говорил сам Дантон, взяв
реванш за поцелуй Марата.
Чтобы обосновать подобное жесткое постановление, говорилось,
будто все эти личности с перевязью, которые, не имея ни прав, ни пол­
номочий, опечатывали и конфисковывали чужое имущество, были все­
го-навсего мошенниками. Но разве у самих муниципальных чиновни­
ков руки оставались чисты? Весьма сомнительно. Их безграничная
власть, полная возможность распоряжаться всем и вся толкали их на
наклонную плоскость. Приходилось опасаться, что эти Бруты, непоко­
лебимые по натуре, неподвластные жалости, подлинные стоики по от­
ношению к другим, не были столь же требовательны к самим себе.
Когда от возможности распоряжаться столькими делами и вещами го­
лова идет кругом, разве не могли они поддаться главной своей страсти
(ибо таковая есть у каждого, будь то женщины или деньги)?
Рассказывают, что Наблюдательный комитет, в распоряжении ко­
торого оказалось множество драгоценностей, найденных на погибших
в сентябре, возымел мысль обратить их в деньги, которые пошли бы на
нужды общества. Вероятно, идея была несвоевременна — после бойни
прошло лишь несколько дней и следы ее едва успели отмыть; эти дра­
гоценности пахли кровью. Священнические перстни, поврежденные
саблей, которой рубили пальцы, серьги, с мясом вырванные из ушей —
вещи действительно слишком печальные, которые не следовало демон­
стрировать; лучше было бы скрыть их: отмеченные смертью, они нико­
му не принесли бы счастья. Члены комитета устроили их публичную

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 7. Париж после резни...

1535

распродажу с аукциона, но при всей ее открытости выглядела она весь­
ма подозрительно: кто осмелился бы набавлять цену, кто стал бы по­
хваляться, что приобрел подобную вещь? Именно так и произошло.
Сержан, человек искусства, рассматривал, жадно вертел в руках драго­
ценную агатовую камею. «Это, — написал он в свое оправдание, — не
была античная камея». Не важно, античная или современная, она очень
ему понравилась. Торговаться никто не осмелился, Сержан приобрел
ее по стартовой цене. Заплатил ли он за нее? — возникает вопрос. Сер­
жан в своих «Заметках» утверждает, что да; расследование, документы
которого сохранились в префектуре полиции, дает скорее отрицатель­
ный ответ. Мы склонны полагать, что нуждавшийся деятель искусства,
получавший слишком незначительное жалованье за свои королевские
обязанности (а члена правящего комитета можно было по праву срав­
нивать с королем), поступил по-королевски, воздержался от оплаты и
временно присвоил предмет своего каприза. Несомненно, он мог взять
и более ценные вещи. Как бы то ни было, Сержан на протяжении всей
своей долгой и бесспорно честной жизни нес бремя этого поступка, по­
стоянно говорил и писал об этом, обращался к иностранцам, приезжав­
шим из Европы, буквально вынуждал их выслушивать свои оправда­
ния. До самой смерти эта роковая драгоценность словно преследовала
его, казалось, она исподволь овладела его умом, чтобы каждый день
напоминать ему о Сентябре.
На самом деле каждый в тот момент действовал словно король.
Под развалинами на Карусельной площади обнаружили погреба, пол­
ные бочек масла и вина, и прохожие, суверенный народ и естественные
наследники монарха, решили, что найденные запасы принадлежат им.
Они пили вино, торговали маслом, запросто, средь бела дня, ничуть не
смущаясь.
Это не всё. Мы помним, как один член Коммуны в августе месяце
счел своим долгом изъять из королевской кладовой серебряную пушеч­
ку. Это событие привлекло внимание некоторых личностей к богатому
складу.
Они заметили, что он плохо охранялся; для этого не хватало нацио­
нальных гвардейцев. Среди всеобщего грабежа они завладели луч-

1536

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

шим — бриллиантами короны. Среди них был знаменитый алмаз «Ре­
гент», и в ожидании, когда они смогут его перепродать, воришки спря­
тали его за стропилами дома на острове Сите91.
Дерзость воров свидетельствовала о полном бессилии властей. Ми­
нистр внутренних дел каждый день для порядка являлся в Собрание и
утверждал, что он ничего не может поделать, что он никто и власти
больше нет.
Общественное сознание колебалось, потрясенное резней; многие
ставили под сомнение право ближнего на жизнь. Один священник, на­
стоятель монастыря Святой Барбы, 10-го числа добился получения пас­
порта от Ролана в порядке гуманности: такую пометку сделал министр.
В ожидании отъезда аббат ночевал у своего родственника, и тот его
сентябризировал. Об этом сообщила девица, к которой той же ночью
явился убийца.
Распространялись пугающие слухи; в тюрьмах, опять переполнен­
ных, ждали новой резни. Узники Сент-Пелажи в смертельном страхе
обратились к Собранию с петицией, в которой просили не убивать их,
по крайней мере до суда.
Самому Собранию угрожала прямая опасность. Марат каждый
день требовал перебить этих предателей, роялистов, сторонников гер­
цога Брауншвейгского. Слова «вырезать Легислативу» стали общим
местом его статей.
Самое странное, о чем никто не догадывался, заключалось в том,
что он, кажется, хотел уничтожить и Конвент, который еще не собрал­
ся. Он советовал народу следить за ним, «лишить его членов талисмана
неприкосновенности, чтобы их можно было отдать на суд народа...
Важно, — утверждал он, — чтобы Конвент постоянно действовал на
глазах у народа, чтобы народ мог его преследовать...»
Перебить бывшее Собрание, угрожать смертью будущему — верное
средство воспрепятствовать восстановлению порядка, возрождению по­
литической власти.
К счастью, нашлись энергичные депутаты, которые, мало заботясь
о собственной жизни, с возмущением встали на защиту своей чести,
опровергая обвинение в предательстве, дерзко брошенное членам Со-

КНИГА СЕДЬМАЯ Глава 7. Париж после резни...

1537

брания. Обер-Дюбейе запросил комиссию, призванную изучить все до­
кументы, захваченные 10 августа: не уличают ли они кого-либо из пред­
ставителей? Член комиссии Гойе, известный своей порядочностью, от­
ветил: «...Эти бумаги, рассмотренные в присутствии комиссаров Ком­
муны, не содержат ничего, что могло бы бросить хоть малейшее подо
зрение на кого-либо из членов Законодательного собрания».
Тогда Камбон выразил глубокое возмущение оскорбленной добро­
детели: «Говорят и пишут, что четыреста депутатов — предатели. Мы
останемся здесь, и пусть нам заявят это в лицо!.. Нет, пет, умрем,, если
потребуется, лишь бы Франция была спасений. Суверенитет узурпирован.
Кем? Тридцатью—сорока личностями на жалованье нации... Пусть все
граждане вооружатся
*.
Прибегнем к вооруженной силе
*
Она раздавит этих
грязных людей, которые за золото продают свободу... Я требую, чтобы
власти предстали перед нами, чтобы Собрание сообщило им о положе­
нии в Париже и напомнило о принесенной ими клятве».
Человек, известный своей честностью, едва ли не призвал обратить
оружие против Коммуны. Причиной его гневной выходки стало не что
иное, как ограбление королевской кладовой. Случаи с серебряной пуш­
кой, кражей драгоценностей, агатом Сержана, многочисленные неза­
конные присвоения ценного имущества, отсутствие порядка и отчетно­
сти делали это обвинение (на самом деле несправедливое) более чем
вероятным.
В тот же день, 17 сентября, Дантон счел Коммуну достаточно ослаб­
ленной и осмелел. Не беспокоясь ни о том, что скажет Наблюдатель­
ный комитет, ни о воплях Марата, он передал дело Дюпора не в Чрезвычайный трибунал, как сам говорил, а в суд города Мелена, и поручил
ему установить, законен ли арест Дюпора.
Этот суд, не теряя ни минуты, сразу же по получении распоряже­
ния (всё того же 17 сентября) объявил арест незаконным и освободил
*.
узника
* Многочисленные документы, проливающие свет на это дело, были любезно пре­
доставлены в мое распоряжение господином Дантоном, одним из наших наиболее вы­
дающихся профессоров философии, а ньше — инспектором университета.

1538

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Дантон еще раз воспользовался моментом, чтобы сделать доброе
дело. Он распорядился сократить срок заключения всем, кто уцелел во
время бойни.
Один эпизод показывает, насколько изменилась ситуация за не­
сколько дней: некая коммуна во Франш-Конте не побоялась арестовать
двух грозных Комиссаров общественного спасения. Во имя равенства ком­
муна Шанлита заявила, что не подчиняется Коммуне Парижа. Ее при­
меру последовали многие города.
Генеральный совет Коммуны понял, что настало время пожертво­
вать Наблюдательным комитетом.
Вечером 18-го он резко выступил против этого Комитета, возложил
на него ответственность за всё произошедшее, распустил его, напомнив,
что в нем могут состоять лишь члены Генерального совета. Это реше­
ние было направлено против Марата, незаконно введенного в Комитет,
и против Паниса, который его туда ввел.
Приходилось опасаться, как бы сторонники Марата, известные сво­
ей безумной и яростной дерзостью, не ответили на этот удар преступле­
нием, новой попыткой резни. Опасения усилились, когда 19-го Гене­
ральный совет заявил, что готов умереть ради общественной безопас­
ности.
В тот же день Собрание, к ужасу Франции, повторило в своем об­
ращении ходившие слухи: «...B тот день, когда полномочия Собрания
истекут, представители народа будут убиты». Собрание одобрило меры
безопасности, принятые в городе Париже, в особенности федерацию
взаимной защиты, пример которой подала секция Аббатства, и обязан­
ность граждан всегда носить при себе карточку безопасности92.
Все эти предосторожности никого не успокоили. Вызывало серьез­
ные сомнения, что Франция преодолеет переход от Легислативы к Кон­
венту без новых ужасных потрясений. Разве те, кто единожды взялись
за оружие 2 сентября, будут колебаться, прежде чем вновь к нему при­
бегнуть? Никто на это не рассчитывал. Многие депутаты были уверены,
что жить им осталось недолго, что новой бойни в тюрьмах не избежать.
В этом ожидании, пугающем для грубых сердец, Верньо обрел возвы­
шенное вдохновенье и произнес слова, которые не забудутся в веках.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 7. Париж после резни...

1539

Ему вторили и другие, не имевшие права так говорить. Они сказали
вслед за Верньо: «Пусть погибнет память обо мне ради спасения Фран­
ции!» Но когда приносят в жертву память о себе, она должна быть без­
упречной. Лишь безупречная жертва угодна Богу.
Верньо говорил о тирании Коммуны и предрек, что Франция по­
гибнет, если эта новая монархия не будет свергнута: «У них есть кинжа­
лы, я знаю... Но что значит жизнь для представителей народа, если
речь идет о его спасении? Когда Вильгельм Телль натянул тетиву лука,
чтобы поразить роковое яблоко на голове своего сына, он сказал:
“Пусть погибнет мое имя и память обо мне, лишь бы Швейцария была
свободна!” И мы тоже скажем: “Пусть погибнет Национальное собра­
ние, лишь бы Франция была свободна!” Пусть оно погибнет, если убе­
режет от бесчестья имя французов! Если его сила покажет Европе, что,
несмотря на клевету, здесь уважают человечность и общественные до­
бродетели!.. Да, погибнем, и пусть над нашим прахом те, кто придет
после нас, более счастливые, обеспечат счастье Франции и положат
начало свободе!»
В этот момент все поднялись — всё Собрание, весь народ на трибу­
нах. Это героическое поколение приносило себя в жертву грядущему.
Все повторяли: «Да! Да, погибнем, если надо... и пусть погибнет память
о нас!»
Народ, говоривший так, не заслуживал гибели. И именно в это вре­
мя он был спасен. Три дня спустя Франция одержала победу при Валь­
ми.

ГЛАВА 8
БИТВА ПРИ ВАЛЬМИ
(20 сентября 1792 года)
Воинственный порыв. —
Героическая гибель Борепера (7 сентября). — Патриотические да­
ры. — Замечательное согласие партий. — Дюмурье получает поддерж­
ку жирондистов, якобинцев, Дантона. — Всеобщая самоотвержен­
ность. — Полная безнравственность держав-завоевательниц. — Сомне­
ния и неуверенность немцев. — Гёте и «Фауст». — Нерешительность
герцога Брауншвейгского. — Пруссаки обещают восстановить духо­
венство и возвратить национализированное имущество прежним вла­
дельцам. — Героическая чистота нашей армии: как она встретила
сентябрьских убийц. — Дюмурье дает обойти себя. — Все поддержи­
вают его. — Обстановка на востоке страны. — Дюмурье и Келлер­
ман при Вальми [20 сентября). — Стойкость молодой армии
под огнем. — Пруссаки дважды атакуют и отходят.

этот торжественный момент великий оратор стал
как бы понтификом Революции. Он нашел, вывел
религиозную формулу героической самоотверженно­
сти. Так в Древнем Риме, когда исход битвы был не­
ясен, когда легионы колебались, понтифик в белых
одеждах произносил перед войсками слова священ­
ного обряда; тогда вперед выступал человек, Деций93
или Курций94, повторял каждое слово и жертвовал
собой ради народа. Здесь понтификом был Верньо,
ему вторил не один человек, а весь народ. Децием
стала Франция.
Нет, анархия в Париже никого не могла ввести в заблуждение
относительно характера момента. В смерти была жизнь. Равнодушие к
строительству оборонительных укреплений города, в котором упрека-

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 8. Битва при Вальми...

1541

ли население, коренилось в его стремлении победить. Люди инстинк­
тивно понимали, что бой произойдет не здесь.
Оборона — дело рук, но не сердца, которое она терзает. Подготовка
к обороне Парижа всегда печальна и горька. Да будет известно, что,
когда из практических соображений монархия приказала возвести
укрепления вокруг Парижа, это вызвало недовольство города. Если вы
не хотите, чтобы вас одолели, вы разрушите их.
Оборонительная позиция не годится для Франции. Франция — не
щит, а живой клинок, нацеленный на горло неприятеля.
Каждый день тысяча восемьсот добровольцев покидали Париж, их
общее число достигло двадцати тысяч. Многие хотели присоединиться
к ним, но их удержали. Собрание вынуждено было оставить в типогра­
фиях печатников, издававших отчеты о его заседаниях. Ему пришлось
постановить, что ряд категорий рабочих, например слесари, необходи­
мые для производства вооружений, не должны отправляться на фронт.
Иначе некому будет ковать оружие.
Церкви представляли собой необычайное зрелище, не виданное за
многие столетия. Вновь, как в Средневековье, они обрели муниципаль­
ный, политический характер. Происходившие в них секционные собра­
ния напоминали прежние французские коммуны или итальянские му­
ниципии95, также собиравшиеся в храмах. Колокол, народный инстру­
мент, который монополизировало духовенство, вновь стал гласом об­
щины, воззвал к народу. В средневековых церквах порой происходили
ярмарки, торговые собрания. В 1792 году они вновь явили подобное
зрелище (только менее меркантильное, более трогательное): там соби­
рались работники-патриоты, трудившиеся ради общего спасения. Тыся­
чи женщин шили палатки, одежду, обмундирование. Они были счаст­
ливы, сознавая, что их труд оденет, укроет от непогоды их отцов или
сьшовей. В преддверии тяжелой зимней кампании, которая отрывала
стольких мужчин от семейного очага, женщины согревали бедное при­
станище солдата своим дыханием и своими сердцами.
Рядом с этими женскими мастерскими в церквах разыгрывались
таинственные и пугающие сцены — многочисленные эксгумации. Было
решено использовать для нужд армии медь и свинец гробов. Почему

1542

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

бы нет? И как можно было осуждать людей 92-го года за это гробоко­
пательство? Что же! Разве Франция живых, стоявших на краю гибели,
не вправе была обратиться за помощью к Франции мертвых, чтобы
выковать себе оружие? Если, чтоб судить о подобном деянии, требуется
знать, что подумали бы об этом сами мертвые, историк без колебаний
отвечает от имени наших отцов, которые вскрывали могилы, что они
делали это ради спасения своих внуков. Ах! Если бы спросить лучших
из этих мертвецов, если бы узнать мнение Бобана96, Кольбера97, Кати­
на98, канцлера Лопиталя", всех этих великих граждан, если бы можно
было запросить оракула той, которая заслуживала — гробницу? нет,
алтарь! — Орлеанскую девственницу... Вся старая героическая Франция
ответила бы: «Не сомневайтесь, вскрывайте, забирайте наши гробы, а
если надо, и наши кости. Берите всё, что осталось от нас, берите не раз­
думывая, чтобы противостоять врагу».
Эти чувства заставили Францию затрепетать до глубины души, ко­
гда через нее, от границы, несли гроб бессмертного Борепера, который
не на словах, а одним своим поступком показал, как ей следует посту­
пать в великий час.
Борепер, бывший офицер конной разведки, сформировал и с
1789 года командовал бесстрашным батальоном добровольцев департа­
мента Мена и Луары. Когда началось вторжение, эти храбрецы испуга­
лись, что не смогут прибыть на фронт достаточно быстро. Они молча,
строевым шагом пересекли всю Францию и прибыли в Верден. Воины
предчувствовали, что их окружает измена и ждет верная гибель. И по­
ручили посланцу-патриоту передать прощальные слова своим семьям,
утешить их и сообщить, что они погибли. Борепер недавно женился, он
оставил молодую жену, но это не поколебало его твердости. Комендант
Вердена собрал военный совет, чтобы тот принял решение сдать кре­
пость. Борепер всеми силами возражал против подобной трусости. Ко­
гда он понял, что не может переубедить офицеров-дворян, которые,
будучи монархистами, фактически находились на стороне неприятеля,
он сказал: «Господа, я поклялся умереть, но не сдаться... Вы останетесь
жить со своим позором... Я верен данной клятве; вот мое последнее
слово, я умираю...» И он выстрелил себе в висок.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 8. Битва при Вальми...

1543

Франция воспряла, потрясенная и восхищенная. Она приложила
руку к сердцу и почувствовала, как в нем крепнет вера. Отечество пе­
рестало казаться чем-то смутным и неопределенным: оно стало реаль­
ным, живым. Нельзя усомниться в богах, которым приносят такую
жертву.
Подлинно религиозное чувство побуждало тысячи еще плохо во­
оруженных людей предстать накануне отправки на фронт перед На­
циональным собранием. Их слова, порой высокопарные и напыщен­
ные, свидетельствовали о невозможности выразить глубину чувств, но
дышали верой, полнившей их сердца. Подлинные чувства следует ис­
кать не в заранее подготовленных речах ораторов, а в криках и возгла­
сах, рвущихся из груди. «Мы приходим сюда, как в храм», — говорил
один. А другой восклицал: «Отцы Отечества, вот мы! Благословите
своих детей».
В те дни самопожертвование было действительно всеобщим, без­
граничным. Сотни тысяч предоставляли в распоряжение отечества
свои силы, свои жизни, другие — свое имущество, и все, в едином по­
рыве, — свои сердца.
Выберем наугад несколько эпизодов из этого бесконечного потока
патриотических даров.
Бедные рьшочные торговки собрали четыре тысячи франков100,
очевидно вырученных от продажи своих убогих украшений, обручаль­
ных колец.
Многие женщины из департаментов, в частности Юрского, заяви­
ли, что могут сами нести караул вместо ушедших на войну мужчин.
В Национальное собрание пришла галантерейщица с улицы СенМартен вместе с ребенком. Мать пожертвовала свой нательный крес­
тик, золотое сердечко и серебряный наперсток. Ее дочь отдала всё, что
у нее было: маленький серебряный кубок и монету в пятнадцать су.
Наперсток — орудие труда бедной вдовы, монетка — всё состояние ре­
бенка! Сокровище!.. Разве с ним Франция могла потерпеть пораже­
ние?.. Господь вознаградит тебя, дитя! Именно благодаря твоему на­
перстку и монетке Франция поднимет армии, выиграет битвы, сокру­
шит королей при Жемаппе... Бездонное сокровище... Можно черпать

Генерал Люкнер

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 8. Битва при Вальми...

1545

его, но оно никогда не иссякнет. И чем ближе подступит враг, тем боль­
ше оно будет... Через два года его хватит на двенадцать наших армий.

Надо отметить, что все партии оказались достойны Франции в этот
священный момент. Скажем лучше: если по внутренним вопросам име­
лись сильные разногласия, по вопросам обороны партийные распри
были забыты. Наш народ показал себя замечательно, и замечательно
вели себя наши лидеры.
Мы должны быть благодарны Жиронде, якобинцам и Дантону.
Спасение Франции безусловно явилось прекрасным актом согла­
сия, единодушия, взаимных уступок, совершённым этими заклятыми
врагами. Все они согласились поручить оборону Отечества человеку,
которого большинство из них ненавидело.
Жирондисты терпеть не могли Дюмурье, и не без причин. Они вве­
ли его в кабинет министров, а он лицемерно и неблагодарно изгнал их
из своего министерства. Они разыскали его в Северной армии, где он
занимал невысокий пост, и назначили генерал-аншефом.
Якобинцы не любили Дюмурье; они распознали его двойную игру.
Тем не менее они сочли, что генерал прежде всего жаждет славы, хо­
чет одержать победу. Таково было мнение очень влиятельного в их
среде молодого человека, Кутона, друга Робеспьера; якобинцы поддер­
жали назначение Дюмурье на пост генерал-аншефа.
Дантон сделал больше. Он руководил Дюмурье. Он приставил к
нему сначала своего советника, Фабра д’Эглантина, затем — свою пра­
вую руку, Вестермана, одного из участников восстания 10 августа. Он
вдохнул в этого умного старорежимного интригана революционный
дух, которого тому не хватало.
Таким образом, выбор командующего состоялся в обстановке пол­
ного единодушия. И столь же единодушным было решение сконцентри­
ровать все силы в его руках.
Отстранили или подчинили ему генералов, которые могли претен­
довать на свою долю власти. Старого Люкнера отправили в Шалон на
мобилизацию рекрутов. Диллону, занимавшему более высокий пост в
военной иерархии, приказали стать под командование Дюмурье. Такой
же приказ отдали Келлерману, который ворчал, но повиновался.

1546

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Все силы Франции и ее судьба оказались в руках малоизвестного
генерала, который никогда прежде не имел опыта главнокомандующе­
го. Так суверенный гений Революции возвьппал того, кого считал нуж­
ным. Почему он столь хорошо разбирался в людях? Потому что сам их
создавал.
Дюмурье, прозябавшего на невысоких должностях, занимавшегося
дипломатией на грани шпионажа, Революция избрала, усьшовила, воз­
высила над самим собой и велела ему: «Будь моим клинком».
Этот человек, очень храбрый и умный, действительно оказался на
высоте обстоятельств. Он выказал себя необычайно ловким и деятель­
ным — об этом свидетельствуют его воспоминания. Но ему недоставало
духа самопожертвования, пылкой самоотверженности, свойственной
всем вокруг него твердой решимости отстоять Францию любой ценой,
пожертвовав не только жизнью и состоянием, но и гордостью, тщесла­
вием, тем, что называют честью. Один только факт позволяет это по­
нять. Храбрый полковник Левнёр, ставший знаменитым после взятия
(можно сказать, в одиночку) цитадели Намюра, к несчастью, бежал
вместе с Лафайетом. Затем он раскаялся и возвратился обратно. Он
вновь поступил на военную службу солдатом и безропотно носил шаш­
ку простого гусара до той поры, пока доблесть не позволила ему воз­
вратить себе офицерскую саблю.
С подобными людьми легко было достичь единства действий. Даже
недисциплинированные группы прибывавших из Парижа доброволь­
цев, влившись в армейские ряды, как признаёт сам Дюмурье, станови­
лись прекрасными бойцами, переносили усталость и лишения не хуже
старых солдат.
В своих воспоминаниях он немало пишет о том, что сделал для ар­
мии, но недостаточно о том, что ею двигало. Дюмурье, как и большин­
ство военных, не придает большого значения явлениям нравственного
*.
порядка
Он обходит вниманием грозное впечатление, которое произ* Это весьма распространенный недостаток наших военных писателей, в особенно­
сти генералов-мемуаристов. Они восхваляют малейший успех своих планов и забывают
о людях, без самоотверженности которых планы их ни на что не годились бы. Самый
великий и преступный из подобных авторов, Наполеон, в своих воспоминаниях охотно

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 8. Битва при Вальми...

1547

вело на немецкую армию единодушие Франции. Как будто не замечает
лагерей национальных гвардейцев, которыми ощетинились и холмы
Мёрты, и Вогезы, и другие департаменты, не видит вооруженных кре­
стьян на постах от Рейна до Марны. Но неприятель всё видел, вот по­
чему он действовал нерешительно, старался не ввязываться в бой и так
мало воспользовался промахами Дюмурье.
Вот в чем секрет этой кампании. Не следует искать его исключи­
тельно в военных операциях. Да, беспорядок царил невообразимый, но
одновременно было глубокое единство страсти и воли. И на стороне
неприятеля, при всей видимости порядка и дисциплины, имелись раз­
ногласия, колебания, полная неуверенность в средствах и целях.
Чтобы судить о начале военной кампании, необходимо сначала по­
смотреть, чем она завершилась. Чтобы по достоинству оценить кресто­
носцев, поднявших свой стяг против Революции, следует знать, какую
цену они заплатят за соглашение с ней несколько лет спустя. После
стольких звонких фраз о праве и справедливости эти рьщари вынужде­
ны будут признать, что, по сути, стали ворами. Пруссия ограбит Рейн­
скую область, Австрия — Италию. И та, и другая, ничего не захватив у
противника, отыграются на своих союзниках. Удивительно! Они про­
тянут руку Франции и попросят у нее (победоносной противницы) сдать
своих собственных друзей, сказав примерно так: «Я не могу взять твою
жизнь. Отдай мне жизнь моего брата». Пруссия поглотит мелкие не­
мецкие княжества, а Австрия — свою верную союзницу Венецию.
Всё это вскоре произойдет. Но, не заглядывая так далеко, в том же
92-м году невозможно смотреть без содрогания, что происходит на се­
вере Европы.
Что до меня, я не сочувствую ни российскому белому медведю, ни,
тем более, немецким ястребам. Меня не удивляет, что они растерзали
—

пишет о количестве людей, но никак не об их качестве, а ведь в его распоряжении были
замечательные, непобедимые, единственные в своем роде воины. Он делает вид, будто
не ведает, какое могучее оружие завещала ему, умирая, его матерь-Революция. «У меня
было сголько-то солдат, сголько-то из них погибло», — вот и вся его надгробная речь.
Как! И больше ничего, великий император?.. Ни одного слова от души, чтобы почтить
множество героев, которые не делали различия между вами и Отечеством, которые от­
дали жизнь ради вас!

Намюр

1550

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Польшу. Но эти дикие животные обладали человеческими лицами, ти­
хими голосами произносили медоточивые речи — вот что потрясает,
заставляет похолодеть... Зачем было Пруссии раздавать обещания, по­
буждать, подталкивать Польшу к свободе? Чтобы она, несчастная, по­
пав в зубы медведю, отдала ей Торунь и Гданьск? И как ужасно видеть
Россию, рассуждающую о свободе! Слышать ее жалобы, что Польша
недостаточно свободна, — а затем, с насмешливым и отвратительным
лицемерием, обвинять свою жертву то в роялизме, то в якобинстве!..
Наконец, в 93-м году эти порядочные люди, заботясь о бедной Польше
и опасаясь, как бы она сама себе не сделала хуже, заявят, будто сокраще­
ние ее территории — в ее собственных интересах101.
Во Франции Пруссия и Австрия нашли искупление. Они явились
как завоеватели, а ушли как воры, без особой борьбы. Несколько по­
летов ядер да плач наших женщин — вот чего это стоило. Знаменитый
герцог Брауншвейгский убрался прочь, даже не оборачиваясь.
Упаси нас Господь оскорблять Пруссию великого Фридриха, ее пре­
красных солдат, которых отправили на смерть!.. Нечистая совесть их
командиров, естественные колебания аморальной политики, интересы
которой меняются день ото дня, — вот что погубило этих несчастных
немцев, выставило их на посмешище. А также, добавим, их излишнее
благодушие, покладистость и терпение в отношении их недостойных
королей.
Между двумя ворами, пруссаком и австрийцем, согласия не было.
Пруссак, которого долго просили не вмешиваться, вызывал тем самым
недоверие у своего сотоварища. Австриец, выступающий в качестве
родственника французской королевы, тем не менее лелеял тайную
мысль урвать свой кусок, наложить руку на Эльзас или Нидерланды,
воспользоваться бедственным положением Людовика XVI, которого
явился освободить — и заодно пограбить.
С подобными благими намерениями и тайными видами они не пре­
доставили Месье титул регента Франции, который сплотил бы вокруг
него всех роялистов и придал новые силы армии эмигрантов. Они не
хотели одержать победу при помощи французов. Им нужен был успех,
но не слишком большой. Им хотелось победить — и одновременно не
хотелось.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 8. Битва при Вальми...

1551

Если в армии эмигрантов оказывались умные, стойкие офицеры,
вроде де Буйе, их предпочитали держать в тылу, оставляли осаждать
Тионвиль, посылали на Рейн, в Швейцарию, туда, куда не следовало.
Интересно наблюдать, как армия контрреволюции медленно двига­
лась через Кобленц и Трир — прекрасно организованная, богатая, со­
провождаемая экипажами королевской свиты и множеством принцев.
Главнокомандующий Брауншвейг сказал: «Это военная прогулка». Ко­
роль Пруссии покинул своих любовниц, чтобы поучаствовать в ней. Его
присутствие и необходимость охраны столь драгоценной особы сдела­
ли Брауншвейга как никогда осторожным. Главным было не победить,
а уберечь прусского короля от излишнего риска, чтобы он возвратился
домой в добром здравии.
Подобные соображения неотступно занимали мудрого Брауншвей­
га, и это снизило его шансы на успех в военной кампании.
Брауншвейг был уже в летах; суверенный князь, человек необыкно­
венно образованный и потому склонный к колебаниям и скептицизму.
Кто много знает, во многом сомневается. Единственное, во что он ве­
рил, — это удовольствие. Но удовольствия, чрезмерные для возраста,
истощают не только тело, но и способность желать чего-либо. Герцог
оставался храбрым, ученым, умным, опытным и полным идей; он утра­
тил лишь одно качество, без которого стал бессилен. Какое же? Волю.
В армии королей и принцев находился еще один суверенный князь,
герцог Веймарский, а его сопровождал друг, князь немецкой мысли,
знаменитый Гёте. Он отправился посмотреть на войну и по пути, в по­
возке, сочинял первые фрагменты «Фауста», которые опубликовал по
возвращении. Усердно угождавший общественному мнению, верно вы­
ражавший его и никогда не выходивший за его границы, он по-своему
описывал разложение, сомнения, упадок духа Германии. В своем луч­
шем произведении Гёте поэтизировал нравственную пустоту и возбуж­
дение ума, охватившее общество. Впоследствии, к вящей славе своей,
Германия преодолела это состояние благодаря таким идеалистам, как
Шиллер, Фихте и особенно Бетховен. Но время их еще не настало.
Немецкая армия не руководствовалась никакой идеей, никаким
принципом. Как будто так и надо, она медленно двигалась вперед, не
имея на то никаких причин. Эмигранты просили, умоляли, сгорали от

1552

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

нетерпения. Брауншвейг размышлял. Действительно, он мог разыграть
эту партию, но другая партия вовсе не хуже, а третья, возможно, еще
лучше. Наконец, когда он решил что-либо предпринять, его план на­
чали медленно приводить в действие мудрый Гогенлоэ и еще более
мудрый австриец Клерфе. Следует напомнить, что уже тридцать лет
не было войны. Молниеносные удары Фридриха Великого оказались
несколько подзабыты. Мудрая тактика австрийских генералов взяла
верх. И куда спешить, если можно, почти не двигаясь, добиться наи­
лучших результатов?
«И вообще, — говорил герцог Брауншвейгский нашим пылким эми­
грантам, — пусть у роялистов, поддержку которых вы мне обещаете,
будет время собраться с силами и выступить. Скоро обязательно явятся
депутации от счастливого освобожденного народа, который попривет­
ствует и накормит своих освободителей. Пока я их не вижу».
И не мог он их увидеть: крестьянин встречал противника молча,
глядя исподлобья, прятал зерно, спешно молотил его и убирал подаль­
ше. Немцы удивлялись, что обнаруживают так мало продовольствия.
Они взяли Лонгви и Верден, но исключительно из-за предательства
нескольких офицеров-роялистов и буржуа, опасавшихся бомбардиро­
вок. Два эпизода, и больше ничего. Солдаты гарнизонов, добровольцы
из Арденн, Мена и Луары, вынужденные сдаться, бурно возмущались.
Я рассказывал о гибели Борепера. Молодой офицер, которого застави­
ли передать королю Пруссии известие о капитуляции Вердена, повино­
вался, но не скрывал своего отчаяния — по его лицу текли слезы. Ко­
роль спросил имя молодого человека; это был Марсо.
Мезьер, Седан, Тионвиль держались более стойко, чем Верден. Тионвиль осадили значительные силы неприятеля (который получил под­
крепление в двенадцать тысяч человек). Командовавший гарнизоном
французский генерал Вимпфен выказал немало мужества102, от оборо­
ны переходя к нападению, — он постоянно устраивал дерзкие вылазки.
Брауншвейгу так понравилось в Вердене, что он оставался там це­
лую неделю. Эмигранты, окружавшие короля Пруссии, стали напоми­
нать ему о его обещаниях. Покидая город, герцог произнес странные
слова (которые слышал князь Гарденберг), что он не будет вмешивать-

Герцог Брауншвейгский

1554

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ся в управление Францией, лишь вернет ее королю полную власть. Вер­
нуть королю королевскую власть, церкви священникам, собственность вла­
дельцам — дальше амбиции герцога не простирались. И чего он требо­
вал от Франции за эти благодеяния? Никаких территориальных усту­
пок, лишь возмещение расходов на войну ради ее спасения.
Эти слова «вернуть собственность» значили немало. Крупным соб­
ственником было духовенство; речь шла о возвращении ему имущества
на четыре миллиарда, отмене продаж церковных земель, которые в
январе 92-го года принесли миллиард, а в последующие девять месяцев
еще больше. Что стало бы со множеством контрактов, прямо или кос­
венно связанных с этой грандиозной операцией? Затронуты оказались
бы не только непосредственные покупатели, но и те, кто одалживал им
деньги, перекупал имущество у них, и множество других людей... Це­
лый народ, накрепко привязанный к Революции своими интересами.
Этой собственности, веками не служившей целям ее благочестивых
основателей, Революция возвратила ее истинное предназначение — под­
держание жизни бедняка103. Она переходила из мертвых рук в живые,
от праздных к труженикам, от распутных аббатов, пузатых каноников,
живших в роскоши епископов — к честному работнику. В короткий
промежуток времени возникла новая Франция. Невежды, приведшие
за собой неприятеля, не задумывались об этом. Ни де Караман, тайный
агент Людовика XVI, ни оба агента Месье, находившиеся при прусском
короле, не предупредили его о том, как опасно затрагивать подобную
тему.
Едва вступив в Верден, король приказал (или был отдан приказ от
его имени) муниципальным офицерам всех деревень изгнать конститу­
ционных священников, вернуть на их место неприсягнувших, передать
в их вёдение реестры гражданского состояния и, наконец, возвратить
духовным лицам то, что им принадлежало. То же самое произошло и
на северной границе. Во всех деревнях французской Фландрии, куда
временно вступали австрийцы, их первой заботой было возвращение
неприсягнувших священников.
Если бы Дантон и Дюмурье имели честь войти в Совет короля
Пруссии, они, несомненно, посоветовали бы ему именно так и посту­
пить.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 8. Битва при Вальми...

1555

Услыхав о возвращении священников, реституции и прочем, кре­
стьянин навострил уши и понял, что на Францию движется настоящая
контрреволюция и грядут огромные перемены.
Не у всех имелись ружья, но, у кого они были, те вооружились.
Другие схватились за вилы и косы.
Облик Франции резко изменился при подходе неприятеля. Страна
превратилась в пустыню. Зерно исчезло, как будто его унес вихрь. На
своем пути враг находил лишь зеленый виноград, болезни и смерть.
Небо приняло сторону французов. Непрерывный дождь обруши­
вался на пруссаков, пробирая до костей, преследовал их, мостил им
путь. Они уже видели грязь Лотарингии; дороги на Мец и Верден ока­
зались совершенно размыты; и, наконец, Шампань предстала перед
ними настоящим болотом, в чьей известковой почве накрепко увязали
ноги.
Обе армии терпели примерно одинаковые лишения. Дождь, не­
хватка продовольствия, плохой хлеб, плохое пиво. Но моральный дух
их сильно отличался. Французы пели и находились в приподнятом
настроении: они с радостью ели хлеб свободы из овсяной или ржаной
муки.
У храброго гасконца
*,
который вел их в бой, в глазах сверкали юж­
ные искорки. Зажигательные речи Дюмурье разгоняли мрак, взгляд
воспламенял сердца. Люди знали, что двадцатилетним гусаром он был
тяжело ранен; и вот в свои пятьдесят он держался великолепно... Гене­
рал был весел, и у армии поднималось настроение. Корпус, которым он
командовал во Фландрии, присоединился к нему, настроенный очень
по-боевому, и с первых же дней стал устраивать танцы, зачастую на
вражеской территории. На вечеринках и в бою в первых рядах можно
было увидеть двух молодых симпатичных гусаров, которые на самом
деле были девушками-сестрами и вели себя очень целомудренно, если
верить хронике.
Кровавые эксцессы не коснулись армии. Она встретила известие о
них с негодованием и преподала суровый урок вооруженной черни, ко­
торую прислали из Шалона. Это был настоящий сброд, наполовину
* Гасконец по характеру, провансалец по корням, он был родом из Пикардии.

1556

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

фанатики, наполовину бандиты, которые, узнав о циркуляре Марата,
тут же поспешили выполнить его и убили несколько человек. Они при­
были и начали поносить Дюмурье, называть его предателем, требовать
его головы. И очень удивились, когда вокруг них образовалась пустота.
Никто с ними не разговаривал. На следующий день генерал провел
смотр. Вновь прибывшие оказались между кавалерией, многочислен­
ной и весьма враждебно настроенной, готовой зарубить их, и грозной
артиллерией, готовой расстрелять их по малейшему сигналу. Дюмурье
в сопровождении гусаров приблизился к ним и сказал: «Вы покрыли
себя позором. Среди вас есть злодеи, которые толкают вас к преступле­
ниям; изгоните их сами. При первых же беспорядках я изрублю вас на
куски. Я не потерплю здесь ни убийц, ни палачей... Если вы будете ве­
сти себя так же, как те, кто оказал вам честь принять вас в свои ряды,
я стану для вас отцом родным».
Они промолчали и затем, проникнувшись духом, царившим в ар­
мии, стали хорошими солдатами. Это замечательная армия, муже­
ственная и героическая, выказала гуманность во время отступления
пруссаков. Когда французы увидели их, голодных, больных, истощен­
ных, едва волочивших ноги, то пожалели и пропустили. Сдавшиеся
обнаружили, что французский лагерь превратился в немецкий госпи­
таль, где противники стали сиделками
*.
Французская армия, поначалу очень слабая, оказалась подвижней
и мобильней прусской. Необходимо было объединить разрозненные от­
ряды; Дюмурье проделал это с замечательной храбростью и энергией,
маневрируя в Аргоннском лесу104 под носом у неприятеля. Австрийцы,
перейдя Маас, подступили вплотную — они вполне могли помешать
Дюмурье. Но он обманным маневром заставил их отойти обратно за
* Не первый раз французы заботились о своих врагах, кормили их. Так было при
взятии Ла-Рошели (1627) и еще раньше, в испанских войнах XIV века. Один англичанин
оставил свидетельство об этом: «Когда герцог Ланкастерский занял Кастилию и солда­
ты его умирали от голода, они попросили пропуск в лагерь кастильцев, где находилось
и немало нестроевых французов. Эти последние, тронутые бедствиями англичан, обо­
шлись с ними по-доброму и накормили их из своих запасов: De suis victualibus refecerunt
[a затем снова пополнили запасы продовольствия (средн, лат.)] (Walsingham, р. 342).

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 8. Битва при Вальми...

1557

Лагерь под Сент-Мену

Маас и хитростью занял их прежние позиции на глазах у ошеломлен­
ного противника (7 сентября).
Он один, как сам уверяет, вопреки мнению остальных настоял на
необходимости защиты по линии Аргонн, отделявшей Мец, Туль и Вер­
ден от (Зухой Шампани. Напрасно уговаривали его отступить к Шалону
и оборонять Марну. Он мог не обращать внимания на ропот недоволь­
ства; другие генералы были вынуждены подчиниться. Но рядом с Дю­
мурье во время кампании находился отвечающий за него и поддержи­
вающий его Вестерман, человек Дантона.
Дюмурье, конечно, оказался неправ, написав в Париж, что «Аргонны станут французскими Фермопилами, он защитит их и окажется
удачливее Леонида». Французский Леонид едва не погиб, как и спарта­
нец. Сам генерал с откровенностью, свойственной людям незаурядным,
признаёт, что плохо укрепил один из Аргоннских перевалов и дал обой­
ти себя (13 сентября).

1558

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Двое его подчиненных со своими отрядами отступили, и генерал
даже не знал, где они находятся. В какой-то момент он осознал, что
располагает всего лишь пятнадцатью тысячами человек без боеприпа­
сов, и австрийцы, воспользовавшись своим преимуществом, могли бы с
легкостью занять проход. Но они не спешили. Дождливой ночью, услы­
шав шум, Дюмурье приказал отходить по возможности медленно, так
что смог и собрать свои войска, и вызвать из Ретеля Бернонвиля с де­
сятью тысячами подмоги. Отступавших дважды охватывала паника,
когда полторы сотни австрийских гусар в сопровождении легкой артил­
лерии рассеяли в шесть раз превосходившие их силы французов. Хуже
всего оказалось то, что две тысячи человек, пройдя тридцать—сорок
льё, повсюду рассказывали, что армия уничтожена. Слух дошел до Па­
рижа и вызвал серьезную тревогу, так что Дюмурье пришлось самому
писать в Национальное собрание о том, как было дело. Собрание и
министры поступили достойно. Несмотря на случившееся, министрыжирондисты, с одной стороны, и Дантон — с другой, единодушно под­
держали Дюмурье. Общественное мнение также решительно приняло
сторону отступающего генерала. Дюмурье и его преследуемая армия
остановились, за ними билось непобедимое сердце Франции.
Семнадцатого сентября он стал лагерем под Сент-Мену, пруссаки
заняли холмы напротив, получившие название «Лагерь Луны». Позади
пруссаков был Париж, позади Дюмурье — Германия. За кем осталось
преимущество? Об этом можно спорить. «Мы изолируем его от Пари­
жа», — говорили пруссаки. На самом деле их положение было хуже
некуда. Их неповоротливая армия не поспевала за подвижным, пылким
войском противника, оказавшимся у нее в тылу. Она не могла прокор­
миться: конвои с провиантом шли из Германии и еще находились в
пути. Французская земля не принимала ее, не давала иного пропитания,
кроме себя самой. Оставалось лишь есть эту землю, а какая польза
была от известковой почвы? Прусская армия, сопровождаемая королев­
скими экипажами, походила теперь на похоронную процессию, остав­
ляя людей умирать по обочинам дороги. Уньшие достигло крайних
пределов. Пруссаки завязли в этой болотистой Шампани, под неумо­
лимым дождем, ползли, как улитки, по размокшей земле.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 8. Битва при Вальми...

1559

Дюмурье, к которому 19-го присоединился Келлерман, располагал
семидесятишеститысячной армией, более многочисленной, чем прус­
ская, которая насчитывала лишь семьдесят тысяч. А пруссаки, не су­
мевшие взять Тионвиль и другие крепости, узнали, что в тот самый
момент французские войска вторглись в Германию. Кюсгин 19-го взял
штурмом Шпайер, генерала ждали в Майнце и Франкфурте. Револю­
ционная Германия неожиданно поднялась, протянув через Рейн руку
Франции.
А здесь население так рвалось в бой, что власти даже начинали
пугаться и пытались сдержать его. Массы людей почти без оружия спе­
шили на помощь; неизвестно было, где их размещать, чем кормить. На
востоке страны, особенно в Лотарингии, холмы и господствующие вы­
соты превратились в лагеря, кое-как укрепленные срубленными деревь­
ями, вроде натттих древних станов времен Цезаря. Если бы Верцингеторикс105 увидел это, он узнал бы древнюю Галлию. Немцы должны были
крепко задуматься, оставляя в тылу эти народные лагеря. Как им при­
дется возвращаться? Отступать среди враждебных масс, готовых об­
рушиться на них, словно талая вода с гор?.. Им следовало понять, что
они имеют дело не с армией, а со всей Францией. И что по сравнению
с ней семидесятитысячное немецкое войско? Оно терялось, словно на­
секомое, в грозном океане вооруженного населения
*.
Такие тяжкие думы обуревали пруссаков, когда они не смогли по­
мешать соединению Дюмурье и Келлермана. Последний, старый слу­
жака-эльзасец, ветеран Семилетней войны, сильно завидовал главно­
командующему и не намерен был следовать его указаниям. Он дер­
жался немного в отдалении. На равнине, разделявшей два лагеря,
французский и прусский, Келлерман выдвинулся вперед, заняв возвы­
шенность, на которой находилась мельница Вальми. Хорошая позиция
* Дюмурье не упустил ничего, чтобы произвести максимальный эффект: скрыл
подлинные причины успеха, подчеркнул, преувеличил малейшие препятствия, вроде
«дворян-стеклодувов»106 или сторонников Конде, обнаружившихся в Аргоннском лесу.
«Мемуары государственного деятеля», написанные книготорговцем Шёллем на основе
записок Гарденберга107, со своей стороны точно тщатся как можно сильнее запутать
читателя во имя спасения чести Пруссии.

1560

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

для боя, непригодная для отступления. Келлерману пришлось бы от­
ходить по единственному мосту, подвергая свою армию огромной опас­
ности. Он мог отступить к правому флангу Дюмурье, лишь преодолев
топкое болото; от левого фланга его отделяло другое болото и глубо­
кая низина.
Так что отступление оказалось бы делом непростым; зато для боя
позиция годилась как нельзя лучше. Пруссаки могли добраться до Кел­
лермана, лишь подставив свой фланг под огонь Дюмурье. Подходящее
место, чтобы победить или умереть. Исполненная энтузиазма, но не
имевшая большого боевого опыта армия, возможно, нуждалась в том,
чтобы ей перекрыли путь к отступлению.
Пруссакам, со своей стороны, следовало крепко задуматься и по­
пытаться понять тех, кто, заняв подобную позицию, не желал отсту­
пать.
Мы воздержимся от эпических описаний, которыми большинство
рассказчиков сочло нужным украсить эту великую победу, — она не
нуждается в украшениях; оставим в стороне и неловкие вымыслы, при
помощи которых общую славу стремились приписать той или иной
личности.
Но воздадим должное Дюмурье. Хотя Келлерман занял передовую
позицию вопреки его мнению, Д юмурье поддержал его с правого и ле­
вого флангов. Все страстишки, всякое соперничество в столь серьезный
момент исчезли. Могло ли такое произойти со старорежимными гене­
ралами? Верится с трудом. Сколько раз соперничество, интриги, жела­
ние выслужиться переносились на поле боя и приводили к нашему по­
ражению!
Нет, наши командиры обрели величие сердец, преодолели самих
себя. Дюмурье уже не был сомнительным, двуличным человеком; он
стал великим, бескорыстным героем, сделал всё для спасения Франции
и славы своего соратника, несколько часов провел с ним на передовой,
разделил опасность, ободрил и поддержал его. И Келлерман уже не
был прежним кавалеристом, храбрым, но посредственным генералом.
В тот день он тоже сделался героем, оказался на высоте народа, ибо
народ в Вальми значил больше, чем армия. Келлерман всегда с нежно­
стью и сожалением вспоминал о том дне, когда он стал человеком, а не

КНИГА СЕДЬМАЯ Глава 8. Битва при Вальми...

1561

просто солдатом, когда его грубое сердце посетил гений Франции. Он
просил, чтобы сердце его похоронили в Вальми.
Пруссаки настолько не понимали, с чем имеют дело, что решили,
будто поймали Дюмурье в ловушку, отрезав ему путь. Они вообража­
ли, будто армия бродяг, портных, сапожников, как называли ее эмигран­
ты, поспешит укрыться за стенами Шалона и Реймса. Пруссаки слегка
удивились, увидев, что французы отважно заняли мельницу Вальми.
И предположили, что эти люди, наверно, никогда не нюхали пороха и
очень удивятся, заслышав грохот шестидесяти орудий. Но им ответили
другие шестьдесят орудий, и целый день наша армия, частью состояв­
шая из национальных гвардейцев, подвергалась более суровому испы­
танию, чем любой рукопашный бой: они оставались недвижимы под
огнем. Стреляли в утреннем тумане, затем его сменил пороховой дым.
Однако оба войска отстояли недалеко друг от друга. Вели залповый
огонь, целиться было бессмысленно.
Эта живая масса, пылкая армия французов, совсем юная, взволно­
ванная своим первым сражением, рвавшаяся вперед, стояла под ты­
сячью проносившихся ядер, не ведая, достигают ли они цели, и, воз­
можно, это явилось для нее самым великим испытанием. Не следует
принижать славу Вальми. Рукопашный бой или штурм был бы менее
почетен для Франции.
В какой-то момент прусские орудия, которые вели более прицель­
ный огонь, посеяли замешательство. Они угодили в два зарядных
ящика, которые взорвались, убив и ранив много народа. Kynepâ по­
возок поспешили прочь от места взрыва, несколько батальонов, каза­
лось, дрогнули. В довершение несчастья в этот момент ядром убило
лошадь под Келлерманом, и генерал упал на землю. Но тут же хлад­
нокровно вскочил на другого коня и приказал сомкнуть колеблющие­
ся ряды.
И вовремя.
Пруссаки, решив, что боевая кавалерия поддержит пехоту, двину­
лись тремя колоннами на возвьппенность Вальми (около одиннадцати
часов). Келлерман заметил это, также приказал перестроиться в три
колонны и передать по рядам: «Не стрелять, ждать, приготовиться к
штыковому бою».

1562

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Пушки умолкли. Дым рассеялся. Пруссаки спустились с холма, с
основательностью старой армии Фридриха преодолели низину и стали
подниматься навстречу французам.
Брауншвейг взял лорнет и увидел удивительное, необычайное зре­
лище. По примеру Келлермана все французы подняли шляпы на
остриях сабель, шпаг, штыков и закричали... Крик тридцати тысяч че­
ловек заполнил всю долину; он походил на возглас радости, но удиви­
тельно долгий; он длился не менее четверти часа, постоянно возобнов­
ляясь; от него дрожала земля... Французы кричали: «Да здравствует
нация!»
Пруссаки поднимались, сдержанные и мрачные. Но как ни тверд
каждый солдат, им не удавалось держать строй, ряды их смешива­
лись. И тут слева на них обрушился град пуль: Дюмурье приказал дать
залп.
Брауншвейг решил остановить эту бессмысленную бойню и дал сиг­
нал к отходу.
Умный и ученый генерал прекрасно понял, что противостоящая
ему армия представляет собой феномен, не виданный со времен рели­
гиозных войн: армия фанатиков и, если потребуется, мучеников. Он
повторил королю то, на чем всегда настаивал, вопреки эмигрантам: что
дело трудное, и с такими шансами, которые открываются в этот мо­
мент перед Пруссией на севере Европы, бесполезно и неразумно связы­
ваться с подобными людьми.
Король был очень недоволен, смертельно огорчен. К четырем-пяти
часам его уже основательно утомила непрерывная канонада, которая
лишь повышала боевой дух противника. Не проконсультировавшись с
Брауншвейгом, он приказал дать сигнал к атаке.
Говорят, король сам вместе с генеральным штабом выдвинулся впе­
ред, чтобы получше рассмотреть этих безумцев, этих дикарей. И по­
слал бесстрашную и покорную кавалерию к высоте Вальми, под огонь
картечи. Но, приблизившись, он увидел, как стойко держатся те, кто
дожидается ее наверху.
Они уже привыкли к грохоту, который слышали несколько часов,
и начали смеяться над ним.

КНИГА СЕДЬМАЯ. Глава 8. Битва при Вальми...

1563

В их рядах царила непоколебимая уверенность. Над юной армией
словно разливался героический свет, но король ничего не понял.
Этим светом была Вера.
И радостная армия, взиравшая на него сверху, была армией Респуб­
лики — рожденной 20 сентября победой при Вальми и провозглашенной
21-го Конвентом.

ГЛАВА 1
МИР НА СТОРОНЕ ФРАНЦИИ.
ВАНДЕЯ ПРОТИВ ФРАНЦИИ
(сентябрь—ноябрь 1792 года)
Симпатии всего мира
устремлены к Франции. — Ницца завоевана без труда. — Савойя при­
соединяется к Франции (конец сентября), — Население Рейнской об­
ласти призывает Францию — Шпайер, Вормс, Майнц (сентябрь—ок­
тябрь). — Осажденный Лилль отбивает австрийцев (6 октября). —
Франция — завоевательница помимо воли. — Освобожденные наро­
ды хотят быть французами. — Франция соглашается на это лишь
ради их спасения. — Она обнаруживает внутреннего врага. — Небла­
годарность Вандеи. — Она дает первый бой (24—25 августа). —
Забота Революции о крестьянине (25 августа). —
Дух христианства в Революции сильнее,
чем в Вандее.

вадцать первого сентября в павильоне Тюильри Кон­
вент водрузил знамя Республики. Не прошло и двух
месяцев, как все соседние народы присягнули на
верность этому стягу, поднятому на башнях их горо­
дов.
Двадцать четвертого и двадцать девятого сентября
Шамбери и Ницца открыли Франции свои ворота —
ворота в Италию. 24 октября Майнц приветствовал
наши армии под рукоплескания всей Германии.
14 ноября трехцветное знамя реяло над Брюсселем;
Англия и Голландия с ужасом наблюдали, как оно развева­
ется на башне Антверпена.
За два месяца Революция выплеснулась за французские границы;
благословляемая народами, она поднималась, словно воды спаситель­
ного и несущего плодородие Нила.

1566

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Самое удивительное, что столь блестящие завоевания вовсе не
были завоеваниями. Это был взаимный братский порыв, и ничто иное.
Два брата, надолго разлученные, нашли друг друга и обнялись — вот
такая великая и простая история.
Прекрасная победа! Удивительная! И никогда прежде не виданная!
Победа без побежденных!
Франция одним ударом разрубила цепь. Он был нанесен в Жемаппе, со всей силой веры и пением нашего священного гимна. Варварских
солдат, укрывшихся за тремя линиями обороны, охватил трепет, когда
они услышали пение идущих на них пятидесяти тысяч человек: «Впе­
ред, сыны отчизны милой!»
Все народы повторяли: «Вперед, сыны Франции!» — и бросались в
наши объятия.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 1. Мир на стороне Франции...

1567

Странное это было зрелище. Нашим песням не могли противосто­
ять городские укрепления. Французы подходили к воротам с трехцвет­
ным знаменем и останавливались; жители шли им навстречу, узнавали,
увидев впервые; мужчины обнимались, женщины благословляли их,
дети разоружали... И забирали знамя со словами: «Оно наше!»
Великий и прекрасный миг! С нашей помощью за один день они
получали то, за что боролись столетиями. Наследие разума и свободы,
тщетные мечты стольких людей, земля обетованная, которую они це­
ной собственной жизни стремились узреть хоть на мгновение, — всё это
благородная Франция предоставляла просто так и всем желающим.
Уже три года она возводила вековую мудрость в закон; она выстрадала
его, оплатила кровью и слезами... А теперь отдавала свои законы чело­
вечеству, говоря: «Вот моя кровь, пейте».
Здесь ничего не преувеличено. Прежде еще можно было бы спо­
рить, насмехаться. Сегодня время всё рассудило. Разве вы не видите,
что другие страны (вплоть до горделивой Англии) одобряют, превоз­
носят как свое величайшее достижение те законы, которые Франция
провозгласила еще в 92-м году и столь благородно предложила другим
народам?
И народы эти, в знак благодарности, становились на сторону Фран­
ции. Они призывали ее, просили завоевать их.
Расскажем об одном таком завоевании, о занятии ворот Италии,
графства Ниццы, за которое в свое время было пролито немало крови.
Посмотрим, чего нам это стоило.
Король Сардинии тщательно готовился отразить нападение. Он
расположил на границе целую армию, готовую вторгнуться во Фран­
цию, с многочисленной артиллерией — двумя сотнями пушек, в то вре­
мя как у противостоящих ему французов их насчитывалось четыре.
Эта армия состояла из старых, опытных солдат. А у нас — лишь нацио­
нальные гвардейцы. Французский генерал Ансельм получил приказ на­
чать вторжение, которое казалось невозможным; и невозможное про­
изошло без боя. Французский флот сделал вид, что атакует пьемонтцев
с тыла; Ансельм приказал разбить военный лагерь для сорока тысяч
человек (в его распоряжении не было и двенадцати тысяч). Этого ока-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 1. Мир на стороне Франции...

1569

залось достаточно; мощная армия сардинцев отступила. Ницца сдалась.
Поспешили открыть крепостные ворота. Ансельм отправился в кре­
пость в сопровождении всего лишь четырнадцати драгун, потребовал
сдачи форта Вильфранш и вступил в него; там обнаружилась сотня
пушек, пять тысяч ружей, большое количество воинской амуниции, а в
порту стояли два военных корабля1.
Савойя сдалась еще легче — не потребовалось ни хитрости, ни
угроз.
Своим освобождением она обязана пылкой приверженности фран­
цузской символике. Наглые, заносчивые эмигранты, которых немало
было в Шамбери, сорвали трехцветную кокарду с одного купца. Савоя­
ры в отместку стали привязывать роялистские кокарды к хвостам со­
бак. Так началась Савойская революция. Ее единодушно поддержали
все жители. На место прибыл французский генерал Монтескью; всту­
пая в Савойю, он приказал своему корпусу прежде всего, ради предо­
сторожности, занять защищавшие ее редуты. Их захватили без тру­
да — там никого не оказалось, пьемонтцы заблаговременно отступили.
Монтескью, не дожидаясь своей медленно двигавшейся армии, гало­
пом поскакал к Шамбери. Таким образом, он в одиночку завоевал весь
край, триумфально вступил в город под радостные крики его жителей.
Комиссары Конвента, вскоре присоединившиеся к нему, обнаружили,
к своему удивлению, неизвестную Францию, старую и наивную, кото­
рая на языке Генриха IV приветствовала Революцию. Странно и трога­
тельно было слышать здесь наши давние песни и истории, живые и
юные. В долине Шамони всё еще пели грустную народную песню о
Бироне, который умер в 1602 году2. Приветливый народ св. Францис­
ка Сальского3, народ, давший нам Руссо (разве не в Шармете прошло
его становление?)4, — скольким же Франция ему обязана! Какой радо­
стью стало для обоих народов обретение друг друга после стольких
веков разлуки! И с каким пылом обнялись братья под сенью дерева
свободы!

*- Все народы повторяли: «Вперед, сьшы Франции!» — и броса­
лись в наши объятия.

1570

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Как только жители Савойи узнали, что приближаются их освободи­
тели, никакие силы уже не могли их сдержать. Все как один вышли
навстречу. Целый край словно поднялся в едином порыве; казалось,
даже камни и деревья, вся земля Савойи, хотели присоединиться к ее
жителям. Огромная толпа спускалась с гор, окружавших Шамбери,
ведомая радостью и признательностью. Эти бедные люди, жестоко
угнетенные Пьемонтом, который запрещал им иметь промышленность
и вести торговлю, издавна отправлялись на заработки во Францию.
И теперь сама Франция явилась к ним в гости; она пришла, неся с собой
дары Божьи, все в одном — сокровище свободы. Спасенные ею от вар­
варского фараона, они дивились, словно Израиль5, слушая гимн осво­
бождению. Шестьдесят тысяч савояров вместе с французской армией
хором, с невыразимым благоговением, запели «Марсельезу». И когда
эти бедняки дошли до слов «свобода дорогая», гул их голосов стал по­
добен лавине — людской лавине на склонах Альп! Трогательное зрели­
ще! Весь народ пал на колени: так они допели гимн, и слезы их оросили
землю.
Столь же легко доставались победы на Рейне, за исключением не­
большого боя за Шпайер. Генерал Кюстин получил приказ действовать
в районе Мозеля, чтобы оставить пруссакам проход для отступления.
Но немцы сами двинулись ему навстречу и увлекли его за Рейн. Ворвав­
шись в Шпайер и овладев им, генерал был вызван в Вормс; один про­
фессор из этого города пригласил туда французскую армию и составил
от имени Кюстина, от имени Франции — призыв Германии к свободе.
Не впервые Франция таким образом обращалась к восточному соседу.
В XVI веке сочинялись подобные же прокламации от имени короля
Генриха П, украшенные, как и в 92-м году, фригийским колпаком сво­
боды. Пылкие немецкие патриоты, направлявшие Кюстина, обещали
ему Майнц. Он колебался и даже, опасаясь быть отрезанным от тылов,
отступил к Ландау. Но они оказались настойчивы, разыскали его, уго­
ворили двинуться с ними и вынудили, вопреки его воле, одержать по­
беду, которая принесла ему славу. Один из этих патриотов был глав­
ным военным инженером Майнца; он принял решение сдать город.
Известие о сдаче крепости с многочисленным гарнизоном и мощной

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 1. Мир на стороне Франции...

1571

артиллерией, стянутой со всей Германии, вызвало удивление. Но Герма­
ния сдавалась. Жители Нассау, Цвайбрюккена, Нассау-Саарбрюккена
у решетки Конвента просили присоединить их к Франции.
В этот момент пруссаки, довольные тем, что их завоевательный по­
ход остался позади, находились в Кобленце; мы вскоре к ним вернемся.
Своим спасением они были обязаны удаленности армии Кюстина и уме­
ренной политике Дюмурье, который хотел отколоть Пруссию от антифранцузского союза. Он полагал, что с необстрелянными войсками,
состоявшими частью из национальных гвардейцев, остановить лучшую
в Европе армию само по себе уже является большим достижением. Так
же считал и Дантон, столь мудрый, сколь и смелый. 25 сентября испол­
нительная власть отправила генералу депешу с требованием начать с
неприятелем переговоры о его эвакуации. Так что пруссаки мирно уда­
лились из Франции. Перестрелки происходили лишь с эмигрантами.
Наши противники действовали порознь. В тот момент, когда прус­
саки покинули французскую территорию, на нее вступили австрийцы.
Их генерал, герцог Альберт Саксонский, получив, вероятно, ложные
сведения, с двадцатидвухтысячной армией подступил к Лиллю. Столь
слабое войско не в состоянии было захватить крепость, но оно могло ее
сжечь. Двенадцать мортир и двадцать четыре тяжелых орудия в тече­
ние восьми дней зажигательными снарядами обстреливали город, в
основном густонаселенные бедные кварталы, где жителям приходилось
прятаться в подвалах своих домишек. Варвары не пощадили ни церк­
вей, ни даже военного госпиталя, похоронив раненых под развалинами.
Всё это привело лишь к тому, что Франция предстала перед Европой в
новом свете. Прежде нередко говорили о французской ярости, о порыве,
который разбивается о малейшее препятствие, сменяясь уньшием и
т. п. Мнение пришлось изменить. Франция, как и при Вальми, явилась
несломленной, сопротивляющейся. И на сей раз, в отличие от поля бра­
ни, мужество выказывали не мужчины, а женщины и дети. Как только
не обращались с ядрами, не насмехались над ними! Зажигательные сна­
ряды, брошенные в кастрюли, позорно затухали; затем ими играли,
словно мячом. Одно из австрийских ядер подобрали мальчишки и на­
дели на него красный колпак. Некий цирюльник устроился прямо на

1572

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

площади, на которую обрушивался чугунный град; он использовал в
качестве блюда осколок бомбы, и каждый мог подойти и побриться.
Эта гнусная и бесцельная бомбежка продолжалась восемь дней,
после чего немец довольно быстро удалился, бросив значительную
часть боеприпасов. Эрцгерцогиня Кристина, сестра королевы Франции,
явилась взглянуть на орудийные батареи, на эту войну против женщин
и детей. Дама уехала не слишком удовлетворенная. А неприятелю угро­
жали уже три французские армии. Во-первых, Лилльская; мне неиз­
вестно, сколько батальонов добровольцев было переброшено к крепо­
сти. Еще одно войско привел Лабурдонне, правда, слишком поздно. Да
и Дюмурье, отделавшись от пруссаков, не замедлил явиться.
Сколь же велика была слава Франции после этого героического со­
противления, после позорного бегства двух вражеских армий! Не до­
вольствуясь изгнанием пруссаков и австрийцев, она проникла в самое
сердце Германии, заняла Рейнскую область, схватила имперского орла.
В день прекращения бомбардировки Лилля посланные Кюстином из-за
Рейна немецкие знамена — плененного орла — внесли в Конвент и затем
подвесили под его сводами6.
Но еще больше, чем трофеи войны и победы, способствовали славе
нашего Отечества депутации народов, которые просили присоединить
их к Франции! Франция победила дважды, благодаря не только силе,
но, главное, любви. Одною рукой она сумела сломить оружие тиранов,
другой обнимала и прижимала к себе освобожденные народы.
О чем она думала? О том, чтобы защитить их, а не захватить. О за­
воеваниях Франция первоначально и не помышляла. Подобная мысль
возникла у нее позднее, под давлением необходимости. Всё, чего она
поначалу просила у освобожденных народов, — это оставаться свобод­
ными, беречь свои права, любить Францию как сестру. Невозможно без
умиления читать трогательное и наивное обращение, адресованное саво­
ярам (аллоброгам7, как тогда говорили) философом Анахарсисом Клоотцем от имени Конвента: «Республика, завоевавшая свободу, привет­
ствует вас, друзья... Аллоброги Дофине8 шлют привет своим собратьям
с Монблана... Мы поможем друг другу надолго установить свободу.
Единственная власть, которую Франция хотела бы иметь над вами, —

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 1. Мир на стороне Франции...

1573

Бриансон

это возможность давать советы. Какова ее цель? Baine счастье... Счаст­
ливый народ! Сделав вас свободными без кровопролития, мы забываем
о том, чем нам самим пришлось пожертвовать. У вас будет бескровный
переход от королей к законам, благословенная революция, прозрачная,
как ваши реки, и чистая, как ваши горные озера...»
Еще он писал, что опустошенная Франция возвращается на родную
землю: «Посмотрите на аристократическую раздробленность Швейца­
рии; взгляните на равноправие, демократическое единство Франции...
Выбирайте... Всё склоняет вас к неразделимому единству. Разве не луч­
ше будет провести границу по вершинам Альп? Разве Бриансон9 не за­
щитит нас надежнее, если мы перенесем его к Сен-Бернару?»10
Конвент выказал замечательную умеренность, размышляя, стоит
ли посылать такое обращение, которое, казалось, предвосхищало при­
соединение Савойи к Франции и которое можно было истолковать

1574

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

так, будто оно не дает краю полной свободы самому решать свою
судьбу.
Такое положение создавало трудности для Франции. Она заявляла,
что не желает завоеваний, и осуществляла их вопреки своей воле. Ее
соседи говорили, что им недостаточно быть свободными, — они стреми­
лись стать французами.
Странно выглядел в то время Конвент: представители различных
народов осаждали его кулуары, просили, интриговали... Зачем? Чтобы
сделаться французами, присоединиться к Франции. Затеряться в ней,
перестать быть самими собою — вот к чему они слепо стремились. С не­
виданным нетерпением жаждали они национального самоубийства; над
ними тяготело их прошлое, их порабощенное я; они горели желанием
покончить с ним, жить отныне только в любимой Франции, в которой
видели уже не нацию, а священную идею, свободу, жизнь и будущее.
Франция сопротивлялась. Осторожно, говорила она, не доверяйте
первому побуждению... Знаете ли вы, что это значит следовать за мной
во всех испытаниях, которым я подвергаюсь? Вы отдадите немало сво­
ей крови, денег... Налог будет удвоен или учетверен. Но они не желали
ничего слушать, уверяя, что отмена десятины, феодальных прав, раз­
личных варварских налогов предоставит им огромные, неисчерпаемые
средства; что, отдавая всё, они ни о чем не жалеют; что до сих пор они
не распоряжались ничем, даже самими собою; что они литтть воздадут
сторицей свободе и Франции.
Чтобы стать французами, бельгийские беженцы напоминали о той
доблести, которую они выказали при Вальми и в Лилле. Неприятель
рассчитывал поразить лишь Францию, но перед его снарядами грудью
встали бельгийцы. Савояры были среди наших героев 10 августа. На­
кануне они сформировали свой отряд и шли на штурм вместе с мар­
сельцами и бретонцами. Освободители Франции, затем освобожденные
ею, разве не были они французами?
Франция была тронута. Но в своем решении она руководствовалась
прежде всего спасением этих народов. Юные сыны свободы, они могли
сохранить ее лишь при помощи и поддержке великой нации. Предоста­
вить их самим себе значило обречь на гибель.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 1. Мир на стороне Франции...

1575

Так прекрасно и благородно рассуждали в Конвенте, с таким усло­
вием Франция приняла народы, умолявшие ее об этом. Прочтите до­
клад Грегуара, посвященный просьбе Савойи о присоединении. Посмо­
трите, с какой возвышенностью разума, с какой благородной и добро­
желательной мудростью он взвешивает все за и против. Вывод, к кото­
рому он пришел, состоит в том, что, каковы бы ни были интересы
Франции, Савойя отньше не сможет защищаться, не сможет жить без
нее, и Франция любой ценой должна принять ее к себе.
Это произошло 28 ноября. А еще 19-го Конвент по предложению
Ларевельера-Лепо провозгласил: «Всякий народ, который захочет стать
свободным, встретит с его стороны поддержку и братство».
Одни эти слова сделали стяг Франции знаменем человеческого
рода, всеобщего освобождения. Под его сенью Шельда, перекрытая
уже почти два столетия, теперь свободно текла к морю. Рейн, неволь­
ник сотни стоявших по его берегам крепостей, обрел надежду, когда в
его водах у Майнца отразились три священных цвета нашего флага.
Савойя водрузила это знамя на вершину Монблана. Охваченная любо­
вью и страхом Европа видела, как реет оно над ней среди вечных сне­
гов, в залитом солнцем небе. Горестный мир бедных и рабов затрепе­
тал, узрев сей великий символ; на нем отчетливо читалось то, что не­
когда услышал Константин: «Сим победиши»11.
Увы, один народ оказался слеп! Нужно ли говорить о нем? Нам бы
хотелось остановить здесь наш рассказ. И всё же, как ни сжимается
сердце, придется об этом писать. В тот момент, когда весь мир устре­
мился к Франции, поддержал ее, стал французским по духу, один край
составил исключение; нашелся народ, столь необъяснимо ослепленный
и странно заблуждавшийся, что ополчился на Революцию, свою мать,
выступил против спасения нации, против самого себя. И, словно по на­
ущению дьявола, так поступила часть самой Франции: этим странным
народом была Вандея.
В тот момент, когда эмигранты, призывая неприятеля, открыли ему
наши восточные границы, 24 и 25 августа12, в годовщину Варфоломеевской
ночи, на западе страны начался Вандейский мятеж, безбожная война
попов.

1576

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Удивительная вещь: именно 25 августа, в тот самый день, когда
крестьянин Вандеи выступил против Революции, она в своей благород­
ной заботе о нем разрешила в его пользу процесс, длившийся веками,
безвозмездно отменив феодальные права. Права не только феодаль­
ные, но и цензовые13. Понятие двусмысленное, но тем лучше для фер­
мера.
Было положено начало новой юриспруденции, защищавшей кресть­
янина от помещика. Она представляла собой решительную реакцию на
прежние законы, в ней нашло отражение страстное стремление испра­
вить феодальную несправедливость. Революция словно бы говорила:
«В течение тысячи лет законодательство неизменно было направлено
против бедняка. А я сегодня, наоборот, буду судить в его пользу... До­
вольно он страдал и трудился — он заслужил награду. То, что я не могу
вернуть как принадлежавшее ему, я присуждаю ему в качестве возме­
щения».
Это не всё. Закон 25 августа говорил сеньору: если рента, которую
вы получаете от бедняка, действительно обоснованна, а не является вы­
могательством, докажите это: предъявите правосудию изначальный
акт, который подтвердит, что вы на самом деле предоставили в пользо­
вание землю, чтобы получать с нее ренту.
Во многих краях такого акта не было.
В других (например, в тех районах Бретани, где существовали от­
пускные домены) сеньор владел землей, а крестьянин домом. И сеньор,
заплатив крестьянину за дом, мог изгнать его с земли.
Но крестьянин при этом не переставал считать себя привязанным к
ней, ибо родился на ней, занимал ее со времен Адама, являлся ее под­
линным владельцем. Действительно, он обрабатывал землю, создал
ее — без него ее бы не было, лишь бесплодные ланды14 да камень.
Ретрограды пришли в смятение. Революция не развязала узел, а
разрубила его. Она дала землю тому, кто трудился на ней, а сеньорам —
отставку.
Законно ли? Вопрос спорный. Но это было по-христиански. Вот уже
две тысячи лет христианство учит нас, что Иисус Христос пребывает с
бедными. Как измерить право бедняка в подобной доктрине? Стоит

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 1. Мир на стороне Франции...

1577

лишь попытаться, как сам Христос встает на чашу весов, и она переве­
шивает.
Революция не только говорила — она делала.
И делала замечательно.
Она освятила собственность (под страхом смертной казни, в марте
93-го года) — то есть очаг, неизменность моральных традиций, плодо­
творное накопление, — упорядоченную, разумеется, законами, к вящей
пользе государства и всех его жителей.
Однако в сомнительных случаях, в любом споре между собственно­
стью и трудом, она заведомо решала в пользу труда (изначальной основы
собственности, а значит, самой священной собственности из всех).
В то время как феодальная Англия, в Шотландии и повсюду, стави­
ла феод выше человека, Революция, в Бретани и повсюду, поставила
человека превыше феода.
Святое, человечное, милосердное решение с точки зрения Бога и
Разума.
Пусть мир умолкнет в восхищении. Пусть постарается воспользо­
ваться этим. Пусть признает подлинно религиозный характер Револю­
ции.
Вандея объявила ей войну лишь из-за чудовищного непонимания,
невероятной неблагодарности, бессмысленной несправедливости. Рево­
люция, клеветнически названная безбожной, была сверххристианской:
она совершала деяния, достойные христианства. А поп, что он делал?
Руками крестьянина он вел сверхъязыческую войну, которая возроди­
ла бы феодализм, господство земли над человеком и материи над ду­
хом.
Жестокое непонимание! Эти вандейцы были искренни в своих за­
блуждениях. Они погибли в вере. Один из них, смертельно раненный,
умирал, прислонившись к дереву. Какой-то республиканец сказал ему:
«Отдай мне свое оружие!» Тот ответил: «Отдай мне моего Бога!»
Твоего Бога? Несчастный!.. А разве не нашего? Нет двух Богов.
Есть лишь один, Господь равенства и справедливости, Тот, Кто являет­
ся спустя тысячу лет вознаградить тебя, Который рассудил в твою поль­
зу 25 августа, в тот день, когда ты, безумец, поднял на Него руку.

1578

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Тот же Бог и та же вера! Неужели нельзя узнать их в словах солда­
та-патриота, который, точно так же, как и вандеец, умирал с пронзен­
ной грудью: «Посадите в память обо мне дерево свободы!»
Мэр-республиканец Ренна Леперди
*,
портной по профессии, спас­
ший свой город от Террора и Вандеи, однажды был осажден разгневан­
ной чернью, которая, доведенная до отчаяния голодом, хотела забро­
сать камнями его подчиненных. Он твердо вьппел из ратуши под град
камней; раненный в лоб, вытер кровь и, улыбаясь, сказал: «Я не могу
превратить камни в хлеб... Но, если моя кровь может насытить вас, она
ваша до последней капли». Люди пали на колени... Они увидели в этом
нечто евангельское.
Революцию упрекали в том, что она не следовала духу христиан­
ства. Неправда. Она доказала это словами Леперди. Мир выжил лишь
благодаря крови Франции. Если она бледна, не удивляйтесь.
Кто может сомневаться также, что она превратила камни в хлеб?
В 89-м она сказала: «Я не могу прокормить двадцать четыре миллиона
человек... Что ж, я накормлю тридцать пять миллионов». И сдержала
слово.

* В другом месте я расскажу о жизни этого великого гражданина и приведу его
собственные слова, как передал мне их молодой Лежан, будущий историк Бретани; он
больше других имеет право рассказывать о жизни героев, ибо унаследовал их душу.

ГЛАВА 2
СВЯЩЕННИК,
ЖЕНЩИНА И ВАНДЕЯ
(август—сентябрь 92-го года)
Женщина — движущая сила Вандеи. —
Женщина, как правило, переходит на сторону контрреволюции. — Жена меша­
ет мужу приобретать национальное имущество. — Повиновался ли запад стра­
ны священнику и дворянину до 89-го года? — Отношения между священником
и женщиной, особенно на западе. — Большее влияние на священника имеет ка­
ющаяся грешница, чем его экономка. — Пылкая преданность священнику жен­
щин запада. — Отчаяние женщин, вызванное законом, который удаляет свя­
щенников. — Монастыри — очаги заговора. — Попы объявляют гражданскую
войну (9 февраля 92-го года). — Как они ее затевают. — Явления, чудеса и про­
чее. — Первые убийства (июнь 92-го года). — Дворянство довольствуется тем, что
дает деньги. — Дворянский союз Ааруэри. — Письмо короля становится пред­
логом для гражданской войны в Бретани [июль 92-го года). — Массовый мятеж
в Вандее, первые бои в Шатийоне и Брессюире (24—25 августа 92-го года). —
Нант и Финистер на стороне Революции. — У Вандеи мало шансов распростра­
ниться на всю Францию. — Крестьянин повсюду скупает националь­
ное имущество. — Что внушает ему уверенность? —
Недействительность феодальных актов.

еволюция — сама по себе светоч. Торжественные де­
баты в Конвенте происходят на глазах Европы. Две­
ри широко открыты. Друзья, враги — все могут при­
ходить, смотреть и слушать. Испытание Революции,
ее первый Страшный суд — битва при Жемаппе —
было с честью выдержано молодой армией Франции,
с пением «Марсельезы», под полуденным солнцем.
И одновременно среди лесов и туманов запада восл'ает мрак. В ландах Морбигана, на окутанных тумаостровах, в мрачных зарослях Мена, во влажном

1580

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

лабиринте вандейских лесов возникают первые смутные призраки
гражданской войны. Сожжен дом, убит патриот, и еще, и еще один.
Кем? Никто не смеет сказать. Война, которая через год приведет огром­
ную армию под стены Нанта, пока лишь делает первые осторожные
шаги, в сумерках и по ночам.
Этот жалобный крик — голос филина или совы? Вы сказали бы,
птицы смерти... Да, и за соседней изгородью разгорается пламя, слы­
шится одиночный выстрел.
Это — война призраков, неуловимых духов. Всё смутно, неопреде­
ленно. Ходят самые противоречивые слухи. Расследования ничего не
дают. После какого-нибудь трагического события в приход прибывают
нежданные комиссары — всё тихо и мирно; крестьянин трудится, его
жена сидит у порога, окруженная детьми, и прядет; при ней четки.
Сеньор? Его застают за обедом; он приглашает комиссаров к столу; они
уезжают совершенно очарованные. На следующий день убийства и под­
жоги возобновляются.
Где же мы можем различить ускользающий дух гражданской вой­
ны?
Посмотрим. Я не вижу ничего, кроме монашки в сером, которая
смиренно семенит среди ланд, склонив голову.
Я не вижу ничего. Лишь даму на лошади меж двумя рощицами,
она быстро скачет в сопровождении слуги, перемахивая через ямы,
съезжает с дороги и мчится через поле. Она, несомненно, немного оза­
бочена, что ее могут увидеть.
По той же дороге с корзиной в руке, полной яиц или фруктов,
идет почтенная крестьянка. Она спешит и хочет добраться до города
засветло.
Но куда же направляются монашка, дама, крестьянка? Тремя раз­
ными путями они движутся в одно место. Все три будут стучать в во­
рота монастыря. Отчего же нет? У дамы там воспитывается дочь;
крестьянка несет продукты на продажу; добрая монашка собирается
просить крова на одну только ночь.
Вы хотите сказать, что они идут получать указания священника?
Его сегодня нет. Да, но вчера он там был. По субботам ему надо испо-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 2. Священник, женщина и Вандея...

1581

ведовать монахинь. Исповедник и руководитель, он наставляет не толь­
ко их, но и, через их посредство, многих других; он поверяет этим пыл­
ким сердцам, этим неутомимым языкам такую тайну, которую хочет
сделать известной, такой ложный слух, который хочет распространить,
дает им такой сигнал, который необходимо передать другим. Оставаясь
в уединении, через монахинь, не покидающих обители, он баламутит
весь край.
Женщина и священник — в этом вся Вандея и гражданская война
*.
Отметим липа», что без женщины священник ничего не смог бы
сделать.
«Ах, разбойницы! — сказал однажды вечером командир-республи­
канец, оказавшись в деревне, где остались одни женщины, — слишком
многих мужчин сгубила эта ужасная война. — Это женщины — причина
наших бед; если бы не они, Республика была бы установлена и мы спо­
койно жили бы дома... Что ж, вы все погибнете, завтра мы вас расстре­
ляем. А послезавтра явятся разбойники и убьют нас». (Воспоминания
госпожи де Сапино15.)
Он не стал убивать женщин. Но в его словах — вся правда о граж­
данской войне, слишком хорошо ему известная. Ибо этот офицер-рес­
публиканец был священником, сбросившим сутану; он прекрасно знал,
что все темные дела вершатся в тесном и полном согласии женщины и
попа.
Женщина — это домашний очаг, но также церковь и исповедальня.
Этот мрачный дубовый шкаф, где женщина в слезах и мольбах вос­
пламеняется от искры фанатизма и распространяет его вокруг себя, —
вот подлинный очаг гражданской войны.
Что еще во власти женщины? Постель, всемогущее влияние супру­
жеской привычки, необоримая сила вздохов и слез в подушку... Уста­
лый муж уснул. Но она не спит. Она ворочается с боку на бок, наконец
будит его. И обязательно глубокий вздох и даже рыдание. «Ну что с
тобой сегодня ночью?» — «О, бедный Король в Тампле!.. О, они унизи­
ли его, как Господа нашего Иисуса Христа!» И, если муж снова засьша* Всё вышеописанное — вовсе не плод воображения. Далее мы это увидим.

1582

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ет: «Говорят, церковь собираются продать! Церковь и дом священни­
ка!.. Эх, горе, горе тому, кто их купит!..»
Так в каждой семье, в каждом доме у контрреволюции имелся пыл­
кий, ревностный, неутомимый проповедник, не вызывающий подозре­
ний, искренний, наивный, который плакал, страдал, и каждое слово его,
казалось, исходило из разбитого сердца... Огромная, действительно не­
одолимая сила. Как только Революция, наталкиваясь на сопротивление,
вынуждена была наносить удар, реакция отвечала ей тем же: слезы,
вздохи, рыдания, крики женщин ранили сильнее кинжалов.
Постепенно это огромное бедствие начало проявлять себя, вызывая
жестокий разлад: жена в целом
*
становилась препятствием на пути ре­
волюционного прогресса, которого хотел муж.
Это явление, весьма серьезное и грозное в то время, обыкновенно
недооценивали.
Оружие прервало жизнь многих людей. Но мало того: оружие не­
видимое разрубило семейные отношения, разведя мужчину и женщину
в разные стороны.
Это трагическое и мучительное явление дало о себе знать к 92-му
году. Либо привязанность к прошлому, сила привычек, либо слабость
сердечная и более чем естественная жалость к жертвам Революции,
либо религиозность и зависимость от попов превращала женщину в
целом (огромное большинство женщин) в защитницу контрреволюции.
Моральный конфликт между мужчиной и женщиной происходил
в основном на материальной почве приобретения национальных имущесгв.
Материальный вопрос? Можно сказать и да, и нет.
Прежде всего, это был вопрос жизни и смерти для Революции. На­
логи не поступали, ее единственным ресурсом стала продажа нацио­
нальных имуществ. Если бы ее не удалось осуществить, Революция
оказалась бы разоружена, беззащитна перед вторжением извне. Спасе* «В целом» — быть может, слишком сильно сказано. Миллионы женщин были
республиканками, проявляли подлинный героизм. Тем не менее правда состоит в том,
что большинство из них стало на сторону контрреволюции.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 2. Священник, женщина и Вандея...

1583

ние революции моральной, торжество ее принципов было связано с
революцией финансовой.
Приобретение имущесгв являлось гражданским актом, который не­
посредственно служил благу Отечества. Актом веры и надежды.
Это значило решительно подняться на борт корабля государства,
которому грозила опасность, плыть на нем или погибнуть. Добрый
гражданин приобретал, дурной гражданин мешал приобретать.
Помешать сбору налогов и продаже национальных имущесгв, пере­
резать снабжение Революции, уморить ее голодом — таков был очень
простой и продуманный план церковников.
Дворянин вел иноземцев, поп мешал Революции защищаться. Один
наносил Франции удар, другой разоружал ее.
Как мог священник остановить Революцию? В кругу семьи, настро­
ив жену против мужа, чтобы семейные средства не пошли на нужды
государства.
Сорок тысяч амвонов, его тысяч исповедален работали в этом на­
правлении. Колоссальный, неизмеримой силы механизм, которому не­
трудно было бороться против революционной машины печати и клу­
бов, вынудил Революцию ради победы прибегнуть к Террору.
Но уже в 89-м, 90-м, 91-м, 92-м годах на проповедях и исповедях
свирепствовал поповский террор. Женщина возвращалась с них, опус­
тив голову, согбенная страхом, сломленная. Повсюду ей мерещилась
геенна огненная. Любое действие грозило погубить навеки. Даже по­
виноваться законам значило обречь себя на вечные муки ада. Но на
самом дне адской бездны ужас бесконечных мучений, самый острый
коготь дьявола ожидал приобретателя национальных имущесгв... Как
она посмела бы делить с ним хлеб, который всего лишь прах? Как
спать с навеки проклятым? Быть его женой, его половиной, единой
плотью — не значило ли это уже при жизни уготовить себе адский
огонь?
Несть числа способам, которые использовала жена, чтобы пресле­
довать, осаждать, терзать мужа, лишь бы он только не покупал нацио­
нальные имущества! Ни один ловкий генерал, хитроумный капитан под
стенами осажденной крепости, стремясь захватить ее, не прибегал к

1584

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

такому их разнообразию. Это имущество ничего нам не принесет; оно
проклято, посмотри, что случилось с его покупателями. Жан купил и
стал рябым, землю Жака затопило. А с Пьером еще хуже: он упал с
крьппи. У Поля умер ребенок. Правильно сказал господин кюре: «Так
погибли все первенцы в земле Египетской...»
Обыкновенно муж молчал, поворачивался спиной и делал вид, что
спит. Ему нечего было ответить на этот поток слов. Жена приводила
его в замешательство своей горячностью, наивным и выспренним крас­
норечием, в конце концов, слезами. И муж помалкивал или говорил то,
о чем мы расскажем ниже. Но он вовсе не сдавался.
Ему было нелегко сделаться врагом Революции, его благодетельни­
цы и матери, которая приняла его сторону, рассудила в его пользу,
освободила, сделала человеком, вывела из небытия. Даже если бы он
ничего от нее не получил, трудно было бы не радоваться всеобщему
освобождению. Разве мог он не замечать торжества Справедливости,
закрыть глаза на прекрасное зрелище грандиозного творения — рожде­
ние нового мира? И мужчина боролся с самим собой. «Нет, — твердил
он себе, — всё правильно, что бы они ни говорили; и даже если бы я
ничего с этого не получил, я бы всё равно считал это правильным».
Вот как обстояли дела почти по всей Франции. Муж противился,
мужчина оставался верным Революции.
В Вандее, большей части Анжу, Мена и Бретани женщина взяла
верх — женщина и священник, тесно связанные между собой.
Ничто не позволяло предвидеть подобного оборота событий. Кре­
стьяне запада страны не остались бесчувственны, как обыкновенно ду­
мают, к величественному сиянию Революции. В 90-м году на Марсовом
поле те самые крестьяне, которые позднее сделались шуанами, воздава­
ли почести Свободе, целовали алтарь неведомого прежде бога.
Оставим в стороне пасторали
*,
которые рассказывали нам о патри­
архальной жизни западных краев до Революции. В Вандее и других
* Вандейские романы (госпожи де Ларошжаклен и другие) подверглись основа­
тельной критике многими историками-роялистами, Лебувье-Демортье, Вобаном и др.
Затем были опубликованы документы, не оставившие от них камня на камне и доказав­
шие, что в этих романах не точен ни один факт, ни одна дата. См. сборник: Guerre des

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 2. Священник, женщина и Вандея...

1585

местах обремененные долгами сеньоры не были и не могли быть доб­
рыми хозяевами, какими их рисуют. Хотели они того или нет, они от­
давали зависимых крестьян во власть деловых людей, которым закла­
дывали свое имущество. В 89-м году жители Молеврие даже выступили
с оружием в руках против этих воронов, которые слетелись их терзать.
Свою злобу на прокурора крестьянин переносил на сеньоров и на дво­
рян в целом. Самого дурного и бодливого из запряженной в телегу
четверки быков он называл дворянчиком, то есть бездельником.
Однако следует отметить, что вандейский крестьянин, занимавший­
ся главным образом скотоводством, не слишком разбирался, куда по­
местить деньги, вырученные от продажи скота, и зачастую доверял их
сеньору, оказываясь, таким образом, заинтересованным в благополу­
чии своего хозяина. Нетрудно догадаться, с каким отчаянием он вос­
принимал эмиграцию дворянина и покушение Революции на его иму­
щество.
На западе крестьянин также был тесно связан со священником, и
по вполне естественной причине: поп был таким же крестьянином, его
сыном, братом или кузеном. Всё низшее духовенство вышло из дерев­
ни. Поп влиял на селян и через то, что составляло смысл крестьянской
жизни, то есть землю; я имею в виду власть священника и колдуна про­
клинать или благословлять, определять будущее земли и скота.
Однако десятина была налогом столь тяжким и ненавистным, осо­
бенно из-за придирчивого наблюдения кюре за сбором урожая, что еще
до 89-го года повсюду, не только на западе, прихожане судились со сво­
ими священниками. Отменив десятину, Революция их примирила; она
ликвидировала то, что сводило на нет влияние духовенства, и тем са­
мым возвратила священнику моральный авторитет, которого у него не
было до 89-го года*. Крестьянин мог посоветоваться с двумя людьми —
прокурором и кюре; как только последний перестал взимать десятину,
—

Vendéens, par un officier de la République, 1824, 6 vol.16. В нем, кроме приказов, опубли­
кованы заметки и отчеты Клебера и других генералов, достоверность которых никогда
не ставилась под сомнение.

* Ни в одну эпоху религиозные чувства не умирали настолько, как во время, непо­
средственно предшествовавшее Революции. Мой отец часто рассказывал мне, что в его

1586

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

советоваться стали только с ним. И советам его, поддерживаемым, по­
вторяемым день и ночь женой, невозможно было не последовать.
Но почему советы попа оказались столь решительно враждебны
Революции?
Следует ли искать причину этого в противоречии (вполне реаль­
ном) революционных принципов доктринам христианства? Нет, дан­
ное противоречие, о котором мы писали вьппе (см. Введение и Книгу
третью, главу 7), имело второстепенное значение. Изначальные доктри­
ны христианства оказались сильно искажены. Жизненно важный во­
прос, который означал для него «быть или не быть»17 (вопрос о спра­
ведливости и милосердии), больше не обсуждался. Странная вещь:
духовенство сочло его смехотворным и потешалось над упрямцами,
которые хотели прояснить его.
Противоречила ли Революция как доктрина теориям священника
или нет, она, по крайней мере, не проявила к нему враждебности. Она
родном Лане и во многих других городах, где проживало немало священников, общее
отношение к ним было не только безразличным, но зачастую и враждебным. С трудом
удавалось пополнять ряды духовенства, особенно монахов. В монастыре Сен-Вандрий,
рассчитанном на тысячу обитателей, их было лишь четверо. Чтобы привлечь пополне­
ние, монастыри использовали всевозможные посулы и лесть. Неподалеку от Лана, в
долине Сен-Пьер, находился большой картезианский монастырь, очень богатый, кото­
рый, как говорили местные, владел девятнадцатью деревнями и девяноста девятью по­
возками. Монахов в нем было не больше дюжины, и они угасали, не в силах найти себе
замены. Они пытались привлечь моего отца, тогда очень молодого, приглашали к себе,
ocьшâли ласками, пытались развлечь. Но не могли скрыть от него, что сами умирали
от скуки; они постоянно искали себе любые, самые ничтожные забавы: один разводил
канареек, другой понемногу копался на грядках, третий вырезал деревянные игруш­
ки. Единственный серьезный человек из них неизменно говорил чужакам: «Никогда не
становитесь монахами». За это преступление он часто получал взыскания от вышесто­
ящих. Раз в неделю картезианцы давали великолепный обед, постный, согласно уставу.
Съезжалось множество паразитов, в основном мелкопоместных дворян. Руководители
монастыря сновали туда-сюда под предлогом неотложных дел, важно выезжали в рос­
кошных каретах, обедали в городе в обществе прекрасных дам, которые ночевали за
пределами монастыря; никого это не смущало. Мой отец прекрасно видел всё это и
вовсе не желал становиться монахом. Женские обители, с которыми он также был хо­
рошо знаком, открыли ему и другие неприглядные стороны монастырской жизни. Там
царили пустота и ничтожество; никаких мыслей о религии; бесконечные дрязги; жен-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 2. Священник, женщина и Вандея...

1587

заботилась о нем даже больше, чем церковные иерархи. Разорив выс­
шее духовенство, крупных церковных сеньоров, она улучшила положе­
ние духовенства низшего. Лишив его десятины, непостоянного содер­
жания, вызывавшего ненависть к нему крестьянства, она возместила ее
постоянным, более высоким жалованьем из государственной казны.
Почему же так ополчились на Революцию сельские попы?
Власть Папы и епископов, корпоративный дух, несомненно, были
достаточными причинами их сопротивления. Привыкшие повиновать­
ся, священники повиновались и тогда, когда следовало сделать выбор
между их церковными тиранами и освободившей их Революцией. Од­
нако если бы сопротивление их велось исключительно по указанию
сверху, оно осталось бы пассивным, бездеятельным, не обрело бы тако­
го активного, пылкого, страстного характера, как это произошло на
западе страны.
Тому имелась иная причина, весьма серьезная, которую необходи­
мо рассмотреть.
ская тирания, беспокойная, жестокая, булавочные уколы, сживавшие со свету. С моим
отцом, совсем еще юным, делились сокровенным многие монахини, они рассказывали
порядочному, скромному и умному юноше то, о чем не осмеливались поведать священ­
нику, который пересказал бы всё их наставницам. Одна из этих монахинь, сорокалет­
няя госпожа Данжес, обладавшая незаурядным умом, но при этом прямолинейная, не
умевшая приспособиться к монастырскому укладу, исполненному мелких пакостей, ли­
цемерия, доносительства, была козлом отпущения. Аббатиса то ставила ее на колени
среди хора, то в трапезной бросала ей кусок засохшего хлеба и заставляла есть на полу
как собаку. Эти фантастические наказания единственного человека, который обладал
достоинствами, забавляли фавориток аббатисы и скрашивали их праздное существова­
ние. Подобно тому, как несчастные и злые дети мучают бедное животное, монашки ис­
пытывали варварское удовольствие при виде страданий своей незадачливой товарки, и
их насмешки служили средством подольститься к их общему деспоту. Мой отец твердо
решил никогда не становиться монахом, но семья его настаивала, чтобы он стал хотя
бы священником, полагая, будто, получив хорошее образование, он без труда добьется
положения. Его представили аббату де Бурбону, сыну Людовика XV и мадемуазель де
Роман, который имел полумиллионную ренту. Этот двадцатилетний принц, красивый,
любезный и вполне светский, принял моего отца наилучшим образом, немного побесе­
довал с ним и, сочтя его человеком, не имеющим никакого духовного призвания, друже­
ски похлопал по плечу: «Очень хорошо, мой друг, очень хорошо. Ты мне нравишься — я
сделаю тебя каноником». К счастью для моего отца, этому помешала Революция.

1588

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Женщина направляла все свои усилия на то, чтобы помешать мужу
купить национальное имущество. Крестьянин так жаждал этой земли,
так страстно желал приобрести ее на протяжении веков — и вот в тот
момент, когда закон предоставил ему такую возможность, женщина
бросалась вперед и не давала сделать это именем Господа. И как мог
священник на фоне женского бескорыстия (слепого, но достойного ува­
жения) воспользоваться материальными преимуществами, которые да­
вала ему Революция? Тогда он наверняка упал бы во мнении своих
прихожан, утратил их доверие, сошел с высокого пьедестала, на кото­
рый возвели его их любящие сердца.
Много говорилось о влиянии священника на женщин, но недоста­
точно — о влиянии женщин на священника.
Мы убеждены, что они были более искренни и неистовы в своем
фанатизме, чем сами попы, что их пылкая чувствительность, их мучи­
тельная жалость к жертвам Революции, виновны они или нет, экзаль­
тация, в которую повергла их трагическая легенда о короле в Тампле,
о королеве, маленьком дофине, госпоже де Ламбаль, — одним словом,
глубокая реакция сострадания, свойственная женскому сердцу, состави­
ла реальную силу контрреволюции. Женщины увлекали за собой, по­
давляли тех, кто должен был ими руководить, подталкивали своих ис­
поведников на путь мученичества, а мужей — к гражданской войне.
Восемнадцатый век плохо понял душу священника. Было известно,
что женщина имеет на него влияние; но, согласно старой традиции
рождественских рассказов и фаблио, а также деревенским шуткам,
женщина, руководящая священником, — его экономка, живущая с ним
под одной крышей, служанка-любовница, подруга пресвитера. Это
было не так.
Нет никакого сомнения, что, если бы дамой его сердца, оказыва­
ющей на него глубокое влияние, была домоправительница, священник
с радостью принял бы благодеяния Революции. Чиновник с регуляр­
ным жалованьем, достаточным, чтобы обеспечить семью, он вскоре, в
силу естественного развития нового порядка вещей, осознал бы свою
подлинную свободу, возможность заменить сожительство настоящим

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 2. Священник, женщина и Вандея...

1589

браком. Экономка оказалась бы этого .достойна
*
К несчастью, при всех
своих добродетелях, эти женщины были, как правило, старше священ­
ника либо имели некрасивую, заурядную внешность. Но даже если бы
экономка была молодой и прекрасной, сердце священника не принад­
лежало бы ей. И не пресвитеру, как мы знаем; оно пребывало в испове­
.
**
дальне
Экономка — его обычная, повседневная проза жизни. Кающая­
ся грешница — его поэзия; с ней его связывают близкие и глубокие
сердечные отношения.
И нигде эта связь не была так сильна, как на западе.
На наших северных границах, во всех краях, через которые про­
ходят войска, где ощущается дыхание войны, идеал женщины — это
военный, офицер. Устоять перед эполетами почти невозможно.
На юге и особенно на западе идеал женщины, по крайней мере кре­
стьянки, — священник.
* Она была, да и сейчас является, как правило, честной и бережливой, от души за­
нимается хозяйством, выполняет обязанности супруги и не только. Мы знавали таких,
которые, не получая никакой платы, оберегали своего хозяина, беспокоились, чтобы он
не переедал за столом, сопровождали его даже в церковь и у подножия алтаря следили
за тем, чтобы он достойно выполнял свои священнические обязанности.
** Эта религия, родившаяся в сердце женщины (бывшая ее усладой с колыбели), дви­
гаясь к упадку, полностью на женщине сосредоточилась. Ее схоласты были неутомимы
в поисках тайны пола. Даже в этом году (1849-м) — какой предмет занимал пристальное
внимание церковного Собора Парижа? Только один — непорочное зачатие. Не ищите
священника в науках или литературе — он в исповедальне и затерян в ней. И что же,
по-вашему, должно происходить с беднягой, которому изо дня в день десятки женщин
рассказывают о своих чувствах, постели, раскрывают все свои тайны? Священные та­
инства природы, которые под суровым и пристальным взглядом ученого, при свете
Божьем возвысили бы ум, ослабляют и истощают его, когда неожиданно открываются
ему в полумраке чувственных исповедей. Лихорадочное возбуждение, наслаждения,
кое-как подавляемые в самом начале, но непрестанно возобновляющиеся, окончательно
делают мужчину несостоятельным (этой важной темой следовало бы заняться фило­
софу и врачу). Он может сохранить мелочные способности к интриге и уловкам, но
великие мужские качества, особенно воображение, никак не могут развиться в подоб­
ном болезненном состоянии; им необходимы здоровье и естественность. Особенно в
последние сто пятьдесят лет, с тех пор как двусмысленное поклонение Святому Сердцу
значительно облегчило это роковое времяпровождение, священник истощился и ни к
чему не способен: в науках он остался евнухом.

1590

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

В особенности бретонский священник должен был нравиться и ру­
ководить. Сьш крестьянина, он был близок к крестьянке по языку и
мышлению; его культурный уровень превосходил ее, но не намного.
Если бы он получил лучшее образование, более выделялся, то не имел
бы такой притягательности. Соседские отношения, а порой семейные
связи только способствовали близости между ними. Этого кюре она
знала ребенком, играла с ним; видела, как он рос. Он был для нее слов­
но младший брат, которому хорошо поведать о своих горестях, особен­
но о горести, самой важной для женщины: когда брак под угрозой,
когда счастливейшая нуждается в утешении, любимая — в любви.
Если брак — это единение душ, то истинный супруг — исповедник.
Такой духовный союз был очень крепок, особенно если оставался не­
винным. Священника порой любили страстно, самозабвенно, пылко,
ревниво, почти не таясь. Подобные чувства проявили себя с особенной
силой, когда в июне 91-го года, после возвращения короля из Варенна,
возникла уверенность в существовании обширного заговора на западе
страны, и многие департаментские власти стали арестовывать священ­
ников. Их освободили в сентябре, когда король принес клятву на Конс­
титуции. Но в ноябре были приняты меры против тех, кто отказывался
дать гражданскую присягу. Собрание поручило местным властям уда­
лить неприсягнувших священников из каждой коммуны, где могли воз­
никнуть религиозные волнения.
Подобная мера была продиктована не только насилием, объектами
которого повсюду становились конституционные священники, но так­
же политической и финансовой необходимостью. Все эти попы полу­
чили от своего церковного начальства указание уморить Революцию
голодом, и они его вьшолняли. Они делали невозможным сбор нало­
гов. В Бретани он стал делом столь опасным, что никто не хотел им
заниматься. Приставы, муниципальные офицеры рисковали жизнью.
27 ноября 91-го года Собрание было вынуждено издать декрет об от­
правке неприсягнувших священников в столицы департаментов, уда­
лить их от родных коммун, центров их деятельности, очагов фанатиз­
ма и мятежа, в которых они раздували огонь. Их переводили в города,
под присмотр, под бдительное наблюдение патриотических обществ.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 2. Священник, женщина и Вандея...

1591

Невозможно описать, сколько воплей вызвал этот декрет. Женщи­
ны истошно голосили. По закону священник соблюдал обряд безбра­
чия; его сочли изолированным индивидуумом, которого легче пересе­
лить, чем главу семьи. Разве священник, лицо духовное, держался за
место, за людей? Разве он по сути своей не подвижен как Дух, которо­
му служит? Ответ на эти вопросы оказался отрицательным. Когда за­
кон оторвал священника от земли, стали видны привязывающие его к
ней живые корни — они кровоточили и вопияли.
«О, его увозят так далеко, тащат в город, за двенадцать, пятна­
дцать, двадцать льё от деревни!..» — оплакивали жители его изгнание.
Оно огорчало тем более, что при тогдашней медлительности передви­
жений подобный путь занимал целых два дня
*.
Столица департамента
казалась каким-то краем света. Перед такой поездкой составляли заве­
щание и приводили дела в порядок.
Как описать душераздирающие сцены, сопровождавшие этот вы­
нужденный отъезд? Собиралась вся деревня, женщины падали на коле­
ни, желая получить последнее благословение, утопали в слезах, задыха­
лись от рыданий... Какая-нибудь из них продолжала плакать день и
ночь. Если мужа это немного удивляло, она отвечала, что оплакивает
не высылку кюре, а церковь, которую собираются продавать, мона­
стырь, который хотят закрыть... Весной 92-го года финансовые нужды
вынудили Революцию наконец решиться выставить на продажу церков­
ные здания, не являвшиеся необходимыми для отправления культа, а
также помещения мужских и женских монастырей. Было перехвачено
письмо епископа-эмигранта, отправленное из Солсбери урсулинкам в
Ландерно и бесспорно свидетельствовавшее о том, что именно мона­
стыри были центром, очагом всякой роялистской интриги. Монахини
не пренебрегали ничем, чтобы придать своему изгнанию драматиче­
ский вид, они цеплялись за решетки монастырей, не желая покидать
их, так что муниципальным офицерам, ответственным за исполнение
закона, приходилось отрывать их чуть ли не силой.
* Мой отец, отправившись из Лана в Париж в 1792 году, потратил на дорогу три
дня и сделал две ночевки.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 2. Священник, женщина и Вандея...

1593

Описания подобных сцен, передаваемые из усг в усга, обраставшие
трогательными подробностями, волновали умы. Вслед за женщинами
беспокойство начало охватывать и мужчин. Быстрая и удивительная
перемена! В 88-м году крестьянин воевал с Церковью из-за десятины,
постоянно спорил с ней. Что же так быстро примирило его с попом?
Сама Революция, отменившая десятину. Этой мерой, продиктованной
скорее благородными, нежели политическими соображениями, она воз­
вратила священнику влияние на селе. Если бы взимание десятины про­
должалось, крестьянин никогда не уступил бы жене, не поднял бы ору­
жие против Революции.
Неприсягнувшие священники, собранные в столицах департамен­
тов, прекрасно знали положение в деревне, глубокое горе женщин,
мрачное возмущение мужчин. Это обнадеживало их, и они попытались
связаться с королем. Во множестве писем, которые они писали или про­
сили написать ему весной 92-го года, они призывали его сохранять твер­
дость, не бояться Революции, сковать ее, используя свое конституцион­
ное право вето. Ему на все лады советовали противиться Революции,
использовали многообразные доводы, подписывались разными имена­
ми. То епископы в своих посланиях цитировали Боссюэ: «Государь, Вы
христианнейший король... Вспомните Ваших предков... Как бы посту­
пил Святой Людовик?..» То монахини слали ему слезные письма или
кто-то делал это от их имени. Эти жалостливые голубки, вырванные из
гнезда, просили у короля дозволения остаться, умереть в своих обите­
лях. Иными словами, они хотели, чтобы король приостановил действие
законов, предписывающих продажу церковных имущесгв. Монашки из
Ренна признавали, что муниципалитет предоставил им другое помеще­
ние, но оно для них чужое и им не надобно.
Самыми дерзкими и любопытными были письма священников: «Го­
сударь, Вы человек набожный, нам это известно. Вы сделаете то, что
сможете... Но знайте же, что народ устал от Революции. Умонастрое­
ние его изменилось, возвратилось религиозное рвение: много людей
—

...женщины падали на колени, желая получить последнее благо­
словение...

1594

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

приходит на таинства. Вместо песен поют церковные гимны... Народ с
нами...»
Ужасное письмо такого рода, призванное обмануть короля
*,
побу­
дить его действовать, подтолкнуть к гибели, было написано неприсяг­
нувшими священниками из Анже (9 февраля 92-го года). Оно может
считаться первым деянием Вандеи, предвещает, дерзко пророчит ее.
О крестьянской жакерии в нем говорится открыто и уверенно, как буд­
то ею остается только воспользоваться. Эти кровавые страницы, воз­
можно, написаны рукой — клинком! — Бернье, молодого кюре из Анже,
который как никто другой разжег пламя Вандеи, запятнал ее преступ­
лениями, расколол своими честолюбивыми замыслами, использовал в
своих интересах.
«Говорят, что мы возбуждаем население?.. Вовсе нет. Что сталось
бы с королевством, если бы мы не сдерживали народ? Ваш трон опи­
рался бы тогда лишь на кучу трупов и развалины... Вы знаете, Госу­
дарь, знаете слишком хорошо, что может совершить народ, проникну­
тый патриотизмом. Но не ведаете, на что способен народ, у которого
хотят отнять его веру, его храмы и алтари».
В этом дерзком письме содержится замечательное признание.
Это — ва-банк священника, его последнее слово перед гражданской
войной. Он без колебаний раскрывает глубоко личную причину своего
отчаяния, то есть мучительный разрыв с теми, кого он наставляет:
«Осмеливаются разорвать такие связи, которые Церковь не только до­
зволяет, но и приветствует» и т. д.
Эти пророки гражданской войны были уверены в своих словах, они
не рисковали ошибиться, предрекая то, что готовили сами. Их женщи­
ны, экономки кюре и прочие, первыми, из личных интересов, реши­
тельно выступили против священников-граждан. В Сен-Серване, возле
Сен-Мало, произошло что-то вроде бабьего бунта. В Эльзасе экономка
кюре забила в набат, призывая к нападению на присягнувших священ* Эти письма (сохранившиеся в Национальном архиве, железный шкаф, с. 37, до­
кументы процесса Людовика XVI) служат серьезным смягчающим обстоятельством
для этого робкого, боязливого человека, чей ум они должны были терзать.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 2. Священник, женщина и Вандея...

1595

ников. Бретонки не звонили в колокола — они наносили удары: воору­
жившись метлами, захватывали церковь и избивали священника прямо
у алтаря. Еще вернее наносили удары монахини. Урсулинки, воспита­
тельницы невинных девиц, помогали шуанам. «Мудрые девы», обитель
которых находилась в Сен-Лоране возле Монтегю, раздували огонь
войны; эти добрые сестры милосердия, заботясь о больных, несли не
утешение, а гнев.
«Ну и пусть, — говорили философы, друзья терпимости. — Пускай
они плачут и кричат, распевают свои древние гимны. Что в этом плохо­
го?» Да, но зайдите вечером в сельскую церковь, куда толпами спешит
народ. Сльппите пение? Оно не вызывает у вас трепета?.. Литании, гим­
ны со старинными текстами похожи на «Марсельезу», но иную. А ярост­
ные завывания, с какими поют Dies iræ, разве то не моление об убий­
стве, не призыв к геенне огненной?
«Пусть поют, — возразят на это, — они же не действуют». Однако
толпы уже собирались. В Эльзасе восемь тысяч крестьян попытались
помешать опечатать церковное имущество. Правда, скажут, что в ру­
ках этих славных людей не было ничего, кроме четок. Но когда опуска­
лась ночь, они вооружались получше, и конституционный кюре, воз­
вратившись домой, обнаруживал разбитые окна, а порой и пулю, за­
стрявшую в ставне.
Массы крестьян подталкивали к гражданской войне отнюдь не
мелкими, осторожными интригами. Дерзко применяли самые грубые
средства, чтобы воспламенить их умы, опьянить фанатизмом; смерто­
носный обман изливался потоком. Являлась добрая Дева Мария и при­
зывала к убийствам. В 92-м году в Апте, как в 90-м в Авиньоне, она
творила чудеса, давала понять, что не хочет оставаться в руках консти­
туционных священников, и неприсягнувшие завладевали ее статуей,
порой в жестокой схватке. Но в Провансе слишком много солнца; Дева
предпочитала Вандею, ее туманы, густые чащобы, непроходимые за­
росли. Она использовала древние местные суеверия; являлась одновре­
менно в трех местах, и обязательно возле старого дуба друидов. Осо­
бенно ей полюбился Сен-Лоран, откуда «мудрые девы» распространя­
ли весть о ее чудесах и призывы к кровопролитию. Им помогали ни-

1596

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

щие, оказавшиеся прекрасными распространителями слухов и агентами
мятежа. Они были очень многочисленны, в основном активные и креп­
кие. Шестая часть трехсоттысячного населения Вандеи жила подаяни­
ем, особенно церковным, ровным счетом ничего не делая, — они кор­
мились за счет Церкви и скорее умерли бы ради нее, чем пошли рабо­
тать.
Теперь нам известны средства и движущие силы этой нечестивой
войны. Политическая сторона, король и знать играли в ней роль второ­
степенную. Главным действующим лицом был поп. Если бы вы спроси­
ли вандейца, чего же, в конце концов, он хочет, он бы только сказал,
чтобы ему вернули священника, разрешили тому возвратиться в дерев­
ню. Вот достоверный рассказ об одном из таких крестьян, который
охранял пленников-республиканцев, обреченных на смерть, и, желая
спасти хотя бы их души, просил их исповедаться. Одному из них, ува­
жаемому магистрату, он сказал: «Сударь, вы мне очень пришлись по
душе, вы нам сделали даже больше хорошего, чем могли. Тошно мне
вас здесь видеть. На дворян мне наплевать, и короля не надобно. Токмо
я хочу вернуть наших добрых священников, а вам они не нравятся... Прось­
ба у меня к вам: исповедайтесь; жалко мне вашу душу, вот ведь как, а
то убить вас мне всё равно придется...»
Эти слова совершенно ясны: «Мы хотим вернуть наших добрых
священников». Они были сказаны в 93-м году. Возвратимся в июнь 92-го
и посмотрим отчет об одном из первых актов трагедии. Несомненно,
существовали сотни других подобных документов. Этот был составлен
двумя комиссарами департамента Нижняя Луара, посланными 6 июня
из Нанта в дистрикт Савене. По всей видимости, неприсягнувшие свя­
щенники намеревались организовать повстанческий центр по нижнему
течению Луары, как раз между Бретанью и Вандеей. Им удалось воору­
жить жителей одного прихода, и они направились еще в семь, надеясь
и там вызвать возмущение. Однако встретили сопротивление, сожгли
несколько домов, убили людей, в том числе двух драгун. Эти бретон­
ские красные драгуны были добровольцами-патриотами, ревностно и
решительно преданными Революции.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 2. Священник, женщина и Вандея...

1597

В три часа утра мы в сопровождении вооруженной силы высадились
на Бриерские острова; дома стояли пустыми, жители ушли через бо­
лота. Однако нашим взорам возле церкви предстала женщина лет
пятидесяти — на груди у нее висел крест, в руках четки. Мы спросили
ее о причинах убийств, совершённых в ночь на воскресенье 3 июня.
Она сказала, что «ничего об этом не знает», что «готова пожертво­
вать жизнью за дело Господне».
Мы направились к деревне, где были убиты два драгуна и со­
жжены три дома. Другие дома оказались покинуты, мебель полома­
на. К нам привели некоего Ги Венса; мы вместе с ним пошли к месту
убийства: всё оно было засьшано торфом, земля перекопана; мы без­
успешно искали следы крови. Двусмысленные ответы этого челове­
ка, свежая рана, которую мы заметили на его голове над ухом, — всё
это побудило нас арестовать его. Оттуда мы направились в остров­
ную деревню, где два дома еще дымились.

Какую поддержку могло оказать дворянство народным бунтам, нача­
тым попами? Это большой вопрос. Провинциальные дворяне, которы­
ми при Старом порядке долгое время пренебрегали в пользу придвор­
ных, сильно опасались, что если они ввяжутся в происходящее, то
лишь посодействуют победе своих давних врагов. Они не любили Коб­
ленц, хорошо знали эмиграцию. Многие отправились туда, но верну­
лись. Если бы они вытащили шпагу из ножен, отвлекли на себя силы
Революции, они бы способствовали возвращению эмигрантов вместе с
вражескими армиями; придворные, банда королевы и графа д’Артуа,
кавалеры «Бычьего Глаза» возвратились бы в Версаль, потребовали и
получили бы всё; провинциальным дворянам позволили бы возвратить­
ся к себе, к своей разоренной земле, вновь вести монотонную, бедную,
мрачную, скучную жизнь, где единственными развлечениями были охо­
та да месса.
Подобные рассуждения звучали весьма разумно, и вовлечь в борьбу
провинциальных дворян представлялось труднейшей задачей. Интрига­
ны, заправлявшие в эмиграции и рассчитывавшие сполна воспользо­
ваться победой, шли на всё, чтобы поколебать здравый смысл этих дво­
рян; они проповедовали, на все лады воспевали крестовый поход; взы-

1598

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

вали к рыцарской чести. Колебавшимся писали анонимные письма, по­
сылали веретена18. Один из таких роялистских агентов, Тюффен де
Ларуэри, — человек неоднозначный, шарахавшийся из стороны в сторо­
ну, побывавший офицером, траппистом, добровольцем в Америке, ре­
волюционером, затем врагом Революции, — предложил Кобленцу, как
сам говорил, поднять всю Бретань. Главное, по его словам, чтобы во
время восстания соблюдались формы старинного провинциального
управления, чтобы повстанческие комитеты, составленные из предста­
вителей трех сословий, были штатами в миниатюре. Поначалу не тре­
бовалось никаких действий, никаких усилий, только деньги. Затея по­
нравилась Калонну и получила его поддержку. Он сообщил о плане
графу д’Артуа. 5 декабря 91-го года братья короля предоставили Ларуэ­
ри все полномочия.
Действительно, план был составлен ловко. Мучимые своей роялист­
ской совестью дворяне, которые не эмигрировали и подвергались по­
стоянным оскорблениям за бездействие, могли вздохнуть спокойно,
предоставив в распоряжение ассоциации заговорщиков сумму, равную своему
годовому доходу. Такой ценой они получали своего рода охранное свиде­
тельство на имущество от грабежей роялистов. Ассоциация также вы­
ступала их гарантом, позволив и даже приказав им установить тесные
связи с законными властями до той поры, когда настанет время их пре­
дать.
Значительное число дворян нашло такое решение удобным и отда­
ло деньги. Так они оказались тихой сапой скомпрометированы, сами
того не заметив, и вовлечены в войну, которой хотели избежать. Было
очевидно, что в тот день, когда существование ассоциации раскроется,
самым мирным из ее участников придется вооружиться и защищаться,
чтобы не попасть в тюрьму.
Ускорить события Ларуэри побудил тот факт, что у него имелся
соперник в лице Ботреля, бывшего прокурора-синдика штатов Бретани,
который руководил эмигрантами на Джерси и Гернси и поддерживал
в них надежду, что явится английский флот и вместе с ними произве­
дет высадку во Франции. Ларуэри же делал ставку на Кобленц, прин­
цев, братьев короля. И 2 марта 92-го года добился от своих руководите-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 2. Священник, женщина и Вандея...

1599

лей предоставления ему всех полномочий и назначения вождем, рояли­
стов запада, что подразумевало повиновение ему.
Между монархистами было так мало согласия, что Ларуэри, что­
бы придать важности своей ассоциации, решил дожидаться дополни­
тельного сигнала к гражданской войне, исходящего из Тюильри19.
В первых числах июля попы, руководившие королем, вытянули из
него письмо властям Финистера с требованием освободить неприсяг­
нувших священников, находившихся в заключении в Бресте. В тот мо­
мент Людовик XVI считал себя достаточно сильным; его убедили, что
выступление 20 июня, захват его дворца, угрозы его семье, красный
колпак на королевской голове вызвали к нему огромное сочувствие в
общественном мнении, чем следовало воспользоваться. Действитель­
но, все амвоны и исповедальни извлекли невероятную выгоду из этого
волнующего события, так и просящегося в легенду; в умах деревен­
ских женщин и большой части мужчин король был словно вновь освя­
щен этим оскорблением, напоминавшим о страстях Господних. Многие
плакали, представляя себе этот трогательный образ Ессе homo монар­
хии.
Выступление короля в защиту брестских священников значило
мало и одновременно много. Могут сказать, что это был исключитель­
но акт милосердия, гуманности, никоим образом не компрометиру­
ющий его автора, которому невозможно ставить его в упрек. Но в тех
обстоятельствах (и мы это увидим), в ужасно взрывоопасном состоя­
нии, в котором находилась Бретань, он стал сигналом к пожару, искрой
у пороховой бочки. 9 июля в Фуэнане под Кемпером Ален Неделлек,
крестьянин, исполнявший обязанности мирового судьи, и агент маркиза
де Шеффонтена, имуществом которого он управлял, после мессы при­
нялся проповедовать толпе перед церковью; пятьсот человек взялись за
оружие. Агенты Неделлека скакали по деревням, угрожали сжечь дома
тех, кто не восстанет во имя Бога и короля, — так хочет король, он сам
написал, что приказывает освободить священников, возвратить их на
прежние места.
На следующую ночь, в три часа пополуночи, сто пятьдесят нацио­
нальных гвардейцев Кемпера в сопровождении нескольких жандармов

1600

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

и пушки быстро продвигались в направлении Фуэнана через малозна­
комую сельскую местность. Во главе шли магистраты с красным знаме­
нем. Встреченные смертоносным огнем трехсот крестьян, которые стре­
ляли по ним в упор, они разогнали банду, заняли поселок и провели
ночь в церкви со своими убитыми и ранеными. На другой день они
возвратились в Кемпер, и встречать их вышел весь город.
Подобная стойкость удивила мятежников и заставила их задумать­
ся. Неучастие дворян в выступлении также свидетельствовало о том,
что условия еще не созрели. Ларуэри решил выжидать; в отношении
Бретани он оказался прав. В Париже, однако, события развивались с
головокружительной быстротой, словно на крыльях молнии. Гроза раз­
разилась 10 августа.
Контрудар был нанесен не в Бретани, раздираемой противоречивы­
ми влияниями, а в краю, где менее всего ожидалось открытое восста­
ние. Вспыхнула Вандея.
Мятеж начался на удивление неожиданно и согласованно, что
сильно контрастировало с индивидуальным, разобщенным сопротив­
лением бретонских шуанов. За один день (24 августа) сорок приходов
сразу, восемь тысяч жителей деревень вокруг Шатийона взялись за
оружие. Как и повсюду, нашлись вероломные чиновники, которые вы­
ступили против Революции. Делуш, мэр Брессюира, стал настоящим
вождем восстания. Командующий Национальной гвардии, дворянин
из Шатеньре, устроил так, что крестьяне вывели его из замка и про­
возгласили своим генералом. Сначала мятежники захватили Шатийон, опустошили его, сожгли документы дистрикта. Затем напали на
Брессюир. Гроза на некоторое время рассеяла их, и они упустили бла­
гоприятный момент. Революционный набат, ответивший роялистско­
му, собрал среди ночи окрестных национальных гвардейцев. Они про­
явили необычайное рвение. Выступили гвардейцы отдаленных горо­
дов, от Анже до Ла-Рошели. Патриоты, прибывшие первыми и совсем
немногочисленные, отстояли Брессюир. Бой велся под стенами города,
где около сотни крестьян расстались с жизнью. Еще пятьсот было
взято в плен, и победители, как рассказывают, прошлись рейдом по
окрестным деревням, жестоко мстя за своих погибших товарищей. Но

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 2. Священник, женщина и Вандея...

1601

можно утверждать наверняка, что с пленными обошлись гуманно. До­
вольствовались тем, что отдали их под суд в Ньоре. Этот город счи­
тался очагом пламенного патриотизма. Суд решил проявить снисходи­
тельность к заблудшим; их отправили по домам, великодушно сочтя,
что все виновные погибли.
Вандея стихла. Но это печальное событие свидетельствовало о
том, что в ней зрело. В 92-м году можно было уже предвидеть 93-й.
Стало очевидно, что города, в этом краю небольшие и малонаселен­
ные, не смогут, несмотря на всю свою энергию, сдержать деревню, что
она завладеет всем и однажды вся Вандея поднимется как один чело­
век, выступит в боевом порядке во главе с попами под знаменами их
приходов.
Но одновременно было понятно, что этот мощный и грозный подъ­
ем (Вандею, область обширную саму по себе, частично поддерживали
также три соседних департамента) не распространится на всю Фран­
цию, займет лишь ограниченную территорию, и уже угадывалось буду­
щее противостояние: Вандея с одной стороны, Франция — с другой.
Прежде всего, Вандея не могла добиться успеха потому, что ее не
поддерживала Бретань. Эти два края сильно различались. И в самой
Бретани не было согласия. Даже священники там оказались разобще­
ны. Поп-дворянин, которого величали исключительно господин аббат,
презирал и тиранил попа-крестьянина, который имел большее влияние
в народе. Дворянство также раздирали разногласия; мы уже видели
это на примере Ларуэри и Ботреля. Бретонские же революционеры, по
крайней мере в департаменте Финистер, в принципе поддерживали
благодетельные законы августа 92-го года; эти законы, благоприятству­
ющие крестьянину, привязывали его к городу, к Революции. Они имели
огромное значение и, быть может, спасли Францию, когда привлекли
половину Бретани на сторону Революции, создав для нее грозный опор­
ный пункт на самом западе страны. Другая часть Бретани, Анжу, Мен
и Вандея всегда чувствовали, что перед ними — Париж и Революция, а
позади — революционные Брест и Финистер.
Вандея, что бы о ней ни говорили, была явлением искусственным
(по крайней мере, в значительной степени), подготовленным умело и

Вандейцы в засаде

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 2. Священник, женщина и Вандея...

1603

со знанием дела. В этом краю, мрачном, отсталом, без дорог, попы
нашли замечательный потенциал сопротивления, народ инстинктивно
противился всякому влиянию из центра. Там, с активной помощью жен­
щин, не спеша, на досуге они могли создавать свое странное, причудли­
вое творение: революцию против Революции, республику против Рес­
публики.
Но это совершенно искусственное явление противоречило великим
и естественным событиям, происходившим во Франции, необходимым,
закономерным, к которым вели столетия ее истории, необоримым, по­
добно океану в час прилива, поглощающему всё на своем пути.
Вандеец, не видящий дальше своего дремучего леса, не замечал
того, что происходило вокруг. Если бы ему удалось разглядеть это хоть
на мгновение, он бы упал духом и сложил оружие. Ему следовало под­
няться повыше, на высокую гору, и оттуда взору его открылось бы чу­
десное зрелище. Он бы перекрестился, поверил, что наступил час
Страшного суда и сказал бы: это — от Бога.
То, что Франция явила бы его глазам, походило на гигантский
водоворот, с огромной скоростью перемещавший людей и вещи. Про­
винциальные таможни, заставы у городских ворот, бесчисленные по­
шлины за переход мостов, за переправу через реки — все эти препят­
ствия, созданные Старым порядком, исчезли во мгновение ока. Огра­
ды и стены рушились, древние усадьбы открывали свои двери. Вещи,
как и люди, пришли в движение. Всемогущие слова, слышавшиеся
повсюду, казалось, заклинали, оживляли их: «Именем Закона!» Про­
бужденные, здания обретали крылья. Церковные имущества на сумму
в два миллиарда парили в воздухе легкими листками ассигнатов. По­
деленные поместья предоставляли себя в распоряжение огромного
множества народа. Повсюду продавали и покупали; и покупали тем
охотнее, что с ассигнатами легче оказалось расставаться, чем со звон­
кой монетой. Везде праздновались свадьбы (их было очень много, осо­
бенно в первые годы Революции)20, и приданое давала нация. Зача­
стую она предоставляла национальные имущества в счет будущего
урожая; за дом расплачивались лишь свинцом водосточных труб; за
лес — дровами с первой порубки. Старый лес падал под ударами топо-

1604

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ра, вырубка засевалась и давала хлеб счастливой семье, созданной под
солнцем Революции.
Никогда еще мощное движение не происходило с такой спокойной
уверенностью в своей правоте, без малейших угрызений совести. Нико­
гда сила не чувствовала подобной поддержки права. Требования жен­
щины никак не влияли на мужчину. Он с ней почти не спорил и на все
ее доводы отвечал лишь двумя словами.
Слова-победители, которые, по его мнению, полностью разрешали
вопрос.
Первое из них касалось церковных имущесгв и относилось ко мно­
гим прелатам, каноникам и монахам. Это было слово «Бездельники'.».
Второе служило для характеристики ренты и сеньориальных прав,
а позднее имущества эмигрантов — слово «Феодальный'.».
Даже имущество Церкви в глазах крестьянина оказалось связано с
феодализмом, и не без причин. Как же иначе, когда во дворцах еписко­
па, аббата, похожих на светские замки, можно было увидеть обычную
пекарню, обязательный пресс для винограда, крыльцо, где вершился
суд, сеньориальный позорный столб, виселицу, все принадлежности
старого правосудия? То, что причиталось по феодальному праву, цер­
ковники получали если не натурой, то деньгами.
Феодальный — это слово постоянно было на языке и на уме у кресть­
янина. Он не разбирался в теории и истории, но инстинктивно ощущал
его смысл. Двадцать или тридцать поколений, умерших в нужде, не
оставивших ни памятников, ни традиций, завещали своим сьшовьям
одно слово, передаваемое от деда к внуку, которое становилось симво­
лом того, что необходимо исправить. Свободный труженик древних
времен, силой или хитростью лишенный воли, не имевший состояния,
утративший землю и, увы, свою личность — да что там, даже душу и
память, — жил одним этим словом...
Слово, которое восемь столетий повторяли шепотом, в 89-м году
прогремело громче грома, слово, на французском означающее наси­
лие, тиранию, несправедливость, — феодальный.
Какое бы замечание вы ни делали крестьянину, какие бы докумен­
ты ни показывали, на всё он качал головой и говорил «феодальный».

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 2. Священник, женщина и Вандея...

1605

Учредительное собрание, отменив сеньориальные права, приложи­
ло все усилия, чтобы провести тонкое различие. Есть два типа возник­
новения феодальной зависимости, говорили крестьянину: владельческий,
силой навязанный вашим предкам, — его мы отменяем; и договорный,
результат свободного соглашения между сеньором и крестьянином; вы мо­
жете снять с себя ярмо, которое в свое время сами согласились нести,
лишь выплатив возмещение сеньору. Крестьянин — человек упрямый;
он сделал вид, что не понял, не сказал ни слова и продолжал идти сво­
им путем. Соглашение между сильным и слабым, между тем, кто был
всем, и тем, кто был ничем! Соглашение, на которое свободно шел че­
ловек несвободный, не распоряжавшийся даже своим телом, не являв­
шийся личностью, по закону даже не существовавший! Законники мог­
ли обосновывать это, но здравый смысл не принимал. Кара, обрушив­
шаяся на феодальную систему, искупление ее тирании означали, что в
Судный день всякий исходящий от нее акт рассматривается как тира­
нический, и, если порой формально будто бы соблюдалась некая свобо­
да и требовалось добровольное соглашение, никто в это не поверил.
Когда речь заходила о любом подобном акте, допускал ли он свобод­
ное согласие или нет, люди смеялись и говорили: «Феодальный», — и
этим всё было сказано.
Законодатели Учредительного собрания легко разрешили серьез­
нейший правовой вопрос минувшего. Они исходили из предпосылки,
что сеньор изначально владел всей землей и за службу, за оброк снис­
ходительно дозволял пользоваться ею. Происхождение всякой соб­
ственности они видели в уступке феодов. Они отрицали истинное про­
исхождение собственности, не знали ее истории. Кому не известно, что
нередко всё происходило как раз наоборот? Свободный землевладе­
лец, слабый и бедный, из-за множества посягательств вынужден был
вручать себя, как тогда говорилось, своему могущественному соседу,
передавать сеньору свою землю, чтобы сохранить хотя бы возможность
пользоваться ею.
«Ты свободен, добрый человек, и твоя земля, и твоя семья, мы ни­
чего у тебя не забираем. Но только подумай хорошенько! Земля в
окружении феодов имеет одну особенность — за счет нее не прожить.
Мы ничего у тебя не возьмем. Только твои соседи, славные люди, бу-

1606

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

дут проезжать через твою землю со своими лошадьми и собаками —
так быстрее добраться до леса. Пажи сеньора — веселые ребята; они
будут поджигать хвосты твоих коров, без всякого злого умысла, толь­
ко чтобы повеселиться. Когда твоя дочь будет в поле, они возьмут ее,
они не причинят ей зла, а лишь позабавятся — назавтра они тебе ее
вернут...» Когда всё это происходило, когда несчастья достигали преде­
ла, вольный человек свободно, со слезами на глазах, приходил искать
защиты сеньора... «Ваша светлость, я буду вам предан, отдаю вам свою
землю, всё, что у меня было, я от нее отказываюсь и дарю вам. Отныне
она ваша, и я держу ее от вас...» Вот свободное соглашение славных
феодальных времен.
Беда его состояла в том, что подобная передача земли не только не
облегчала положение ее владельца, но и порабощала его самого: отдав
землю, он отдавал и себя, свою семью! Все крепостные!.. Это не фигу­
ральное выражение, что бы там ни говорили. И сегодня в разных стра­
нах крепостных еще слишком много:
*
жена и дочь крепостного бук­
вально платят своим телом, редко сеньору, чаще управляющему, его
агентам, слугам этих агентов; нет конца постыдным деяниям.
Здесь я останавливаюсь. Как я смогу воздать должное Революции,
как позволю понять ее, если не расскажу о Средневековье, этом тыся­
челетнем кошмаре!.. Но тут невозможно ограничиться несколькими
словами. Главное в той эпохе — ее ужасающая продолжительность, и
сократить повествование значило бы не сказать ничего. Следовало бы
* Серваж, да будет известно, является чудовищным коммунизмом, привычным и
законным насилием. Семья в его условиях невозможна. Белый крепостной несчастнее
чернокожего раба. Тот по цвету кожи отличает детей, рожденных от хозяина. В России
и других подобных странах это невозможно: несчастный отец никогда не знает, от кого
его дети. Один протестантский священник уверял меня, что году в 1800-м видел на
балтийском побережье Германии девушку, прикованную железной цепью к собачьей
будке за то, что отказала управляющему поместьем в его сеньориальном праве. Наши,
французские, сеньоры 18-го столетия широко пользовались привилегиями, которыми
никогда не злоупотребляли их предки; их распутные и заносчивые сьшовья скакали по
деревням и преследовали всякого, кто не опускал глаза. Деловые люди, так же, как,
впрочем, и сегодня, зачастую сопровождали вьшлаты постыдными условиями и проч.
За всё расплачивалась женщина. На самом деле именно ей следовало больше поддер­
живать Революцию, чем мужчине.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 2. Священник, женщина и Вандея...

1607

воспроизвести в их беспощадной медлительности тысячу лет, когда
бедствия изливались на человека непрерывно, капля за каплей, и каж­
дая пробирала до костей.
И даже если бы мне пришлось быть кратким, потребовалось бы
написать еще один том. Но как вместить великое в малое? Оно не вы­
держало бы, было бы раздавлено этим тяжким грузом. Что ж, буду
несправедлив, не скажу всего, что следовало бы знать; наши противни­
ки смогут сколько угодно говорить, что Революция явилась случайно­
стью, капризом, пыталась исправить воображаемое зло, положить ко­
нец несуществующим страданиям.
Не объяснив, как в средние века порабощение земли порабощало
человека, я не смогу дать понимание того, как освобождение личности
в Революции привело к освобождению земли. Ибо, да будет это извест­
но, и она в 89-м году стала свободной. Из рук сеньора, сына завоеваний,
того, кто называл себя дворянином шпаги, кто видел в земле прах, кото­
рым можно было пользоваться и злоупотреблять, она перешла в руки
земледельца, ее сына, который всегда оставался с ней связан. И связан
столь прочно, что на самом деле любил ее больше семьи, был соединен
с ней узами более крепкими, чем со своей женой; и, если вы в этом
усомнитесь, — вспашите землю, и вы проникнете в глубину сердца
крестьянина.
Этот союз земли и человека, который ее обрабатывал, стал осново­
полагающим деянием Революции. Исторические труды, газеты и вос­
поминания почти ничего не говорят о нем. Но здесь самое главное,
здесь — всё.
Подобную идею выразил Дантон, но довольно слабо: «Антей кос­
нулся земли»21 — и черпал в ней силы. Коснуться — этого мало. Он вос­
соединился с ней душой и сердцем, и они стали единым целым. Едине­
ние человека и земли, сие грозное таинство совершилось
во Франции и сделало землю священной, неприкос­
новенной; того, кто покусился бы на нее, ожи­
дала неминуемая гибель. Тем самым
заранее оказался разрешенным вопрос
войны — не было в мире силы, способной
одолеть Францию.

ГЛАВА 3
КОНВЕНТ.

ЖИРОНДА И ГОРА
(сентябрь—октябрь 92-го года)
Разобщенность Конвента. —
Она представляет самую большую опасность для Франции. — Взаим­
ные обвинения обеих партий, равно несправедливые. — Взаимное не­
доверие Парижа и департаментов. — Открытие заседаний Конвента
(21 сентября 92-го года). — Конвент поначалу поддерживает правых
(сентябрь—октябрь 92-го года). — Дантон и Робеспьер хотят успокоить
Конвент (21 сентября 92-го года). — Дантон требует гарантии прав
собственности. — Отмена королевской власти. — Первое противосто­
яние Дантона и Жиронды по вопросу о правоспособности народа
(22 сентября 92-го года). — Взаимные обвинения в дезорганизации и
расчленении Республики (23 сентября). — Защитительная речь Дан­
тона, его миролюбивые советы (25 сентября). — Защитительная речь
Робеспьера. — Защитительная речь Марата. — Защита Ком­
муны, которая отмежевывается от сентябрьских
деятелей.

е было в мире силы, повторим, способной одолеть
Францию. Но оставалась ли она столь же неуязви­
мой, когда ее раздирала внутренняя борьба? Вот в
чем вопрос.
Конечно, нация, создавшая разом миллион собствен­
ников, поставившая под ружье три миллиона наци­
ональных гвардейцев, имевшая в распоряжении де­
сятимиллиардный капитал, могла не бояться Евро­
пы.
Основной опасностью было не вторжение извне.
И не король — по крайней мере, не в тот момент.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 3. Конвент. Жиронда и Гора...

1609

Он сам признал себя лжецом еще в 91-м году, заявив в Варение, когда
корона на его голове пошатнулась: «Король никогда не лжет». В 92-м
году Франция считала его изменником, сообщником иноземного втор­
жения. В целом она стала если не республиканской, то по меньшей
мере противницей королевской власти, вызывавшей у нее гнев и воз­
мущение. Король в презрении был повержен на землю, до той поры,
пока сама Революция не возвела его на эшафот.
Франции угрожала лишь одна реальная опасность — раскол. Рели­
гиозный раскол на западе, война попов, поднимавших народ на борьбу
против народа.
Политический раскол в Конвенте между республиканцами и респуб­
ликанцами. Этот собор, призванный обеспечить единство Франции,
предписав ей новый закон, жестоко раздирали несогласие и ересь.
Где билось сердце Франции, как не в Конвенте? И что стало бы с
любым существом, если сердце, средоточие его жизни, разделилось бы
надвое?.. Смерть подступила бы вплотную.
Конвент оказался разобщен еще до начала своей работы. Он от­
крыл свои заседания 21 сентября, но уже до этого, когда избранные
представители прибывали в Париж, они начали обмениваться ярлыка­
ми «роялисты» и «люди Сентября». Будущие левые и правые адресова­
ли друг другу эти смертоносные слова. Их умонастроения уже предве­
щали непреодолимый поток крови, которая прольется в Конвенте, раз­
делив обе стороны. Напрасно Дантон от имени Горы неоднократно
протягивал руку Жиронде. Жирондисты сами вынудили его погубить
их, сдать их Робеспьеру, который затем одолел Дантона, но был сметен
в свой черед, и с ними погибла Республика.
Все эти ужасные события последовали одно за другим с роковым
ускорением глыбы, катящейся в бездну. Едва ли четыре месяца разде­
ляли между собой революции, которые при обычном ходе вещей за­
няли бы долгие годы. Здесь же каждый промежуток вместил в себя
больше, чем век. Что я говорю? Я позабыл о странном характере этого
кровавого морока... Не было больше ни века, ни года, ни месяца, ни
дня, ни часа... Времени не существовало, оно обрушилось. Революция,
чтобы ничто не стесняло ее, казалось, начала с уничтожения времени.
Освободившись от него, она могла более не вести счет.

1610

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Что потрясает, когда вновь переживаешь трагические судьбы этих
людей, что сегодня видится столь ясно, столь определенно, — они на­
носили удары, не ведая, совершенно не зная друг друга.
Теперь им известно, как несправедливы были их взаимные обвине­
ния, и они, несомненно, примирились между собой. Для меня было бы
слишком мучительно думать, что эти великие граждане, погибшие со­
всем молодыми, которые, что бы они ни совершили, всё же отдали
жизнь ради нашей родины, за гранью смерти не имели бы времени,
чтобы узнать друг друга и, озаренные светом истины и справедливости,
соединиться навеки.
Нет, они не заслужили подобных обвинений. Все они, мы готовы
поклясться, были прекрасными гражданами, пламенными друзьями
Отечества. И именно ревнивая, всесокрушающая любовь к Республике
толкнула их на путь несправедливых обвинений и взаимного истребле­
ния. Они ненавидели, потому что слишком любили.
Время расставило всё по местам, и — как это бывало слишком час­
то — Смерть рассудила их!
Во всём Конвенте не нашлось ни одного предателя, ни одного врага
Республики.
Никогда не существовало более бескорыстного, более искреннего
Собрания. Страх, ненависть повлияли на многих его членов, корысть
не затронула ни одного. За исключением двух или трех воров, изобли­
ченных и наказанных, все умерли честными и в бедности.
Что бы ни заставили их совершить ярость, гнев, неведомые прежде
обстоятельства, к каждому из них, как последнее слово истории, мож­
но отнести слова, которые во время религиозных войн в Швейцарии
сказал о мертвом Цвингли22 один из его убийц: «Ах! Ты был искренним
человеком, ты любил родину».
На этом — замкнем наше сердце, запретим ему говорить. Уважение
к этим героическим людям требует, чтобы мы сдержали слезы над их
судьбой и написали историю, достойную их. Если они мужественно
встретили смерть, у нас достанет мужества рассказать об этом.
Повторим, оба обвинения были равно несправедливы.
Жирондисты не были роялистами. Основатели Республики, они
были преданы ей всем сердцем. В ней сосредоточилась их вера, их на-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 3. Конвент. Жиронда и Гора...

1611

дежда, их бог. И Республика не оставила их в час высших испытаний;
она поддерживала их до последнего часа и оставалась с ними в роко­
вой телеге, проследовавшей от Консьержери до площади Революции.
Их последняя мысль, под ножом гильотины, была не о самих себе, а
о ней.
Монтаньяры23 неповинны в сентябрьских убийствах. Кроме Марата и
еще двух-трех человек, никто из левых к ним не причастен.
Среди них лучших друзей человечества оказалось не меньше, чем
самых ярых патриотов. Карно, Камбон, Мерлен из Тионвиля, Приёр и
многие другие не были людьми кровожадными. Подавляющее боль­
шинство левых осудило сентябрьские события, однако считало, что на­
казание виновных чревато опасностью, невозможно. Те, кто, подобно
Дантону, понимал, на каком вулкане заговоров находится Франция, не
говоря уже об иноземном вторжении, считали, что ей необходимы все
ее силы, что в такой момент провести чистку, осудить, покарать винов­
ных означало для нее верную гибель; позиция тем более разумная, что
в силу рокового заблуждения провинция обвиняла весь Париж: а если
бы она вздумала судить его? Тогда Дантон и Гора взяли ответствен­
ность на себя и отважно заявили правым: «Больше не говорите об
этом — это сделали мы».
Новоизбранные представители приезжали из своих департаментов,
исполненные страха перед Сентябрем. Рассказы о трагических событи­
ях, обраставшие зловещими подробностями, распространялись врага­
ми Революции и жадно подхватывались провинциалами. Зависть к Па­
рижу лишь способствовала их легковерию. Они без труда поверили в
двенадцать тысяч погибших, выдуманных роялистами. Вновь прибыв­
ших услужливые гиды водили из тюрьмы в тюрьму; в Аббатстве им
демонстрировали след крови в двенадцать дюймов высотой (его пока­
зали и моему отцу); кровь, как рассказывали, поднялась до второго
этажа. Также преувеличивалось и число убийц. Одни говорили — де­
сять тысяч, другие — сто и т. д. Вся столица, казалось, поучаствовала в
резне. Не без затаенного ужаса приезжали депутаты Конвента в Па­
риж, вступали в залитый кровью город; всё представлялось им мрач­
ным, и на стенах виделся траурный креп.

1612

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Огромное большинство этих новых представителей прибывало
обеспокоенными, неуверенными, склонными поддаться первому впе­
чатлению. Выборы происходили под знаком известий о сентябрьских
событиях, под влиянием вызванных ими эмоций. Конвент почти цели­
ком состоял из представителей буржуазии. Оказалось в нем и несколь­
ко дворян — из-за того, что идеи демократии позволили слугам участво­
вать в голосовании. Но в основном депутаты были мелкими буржуа,
врачами, адвокатами, преподавателями, литераторами, торговцами и
проч. Среди них имелся лишь один рабочий, чесальщик шерсти из
Реймса24. Эти буржуа были добрыми гражданами, друзьями блага и
человечности, защитниками народных интересов, гораздо менее склон­
ными к насилию, чем обыкновенно полагают.
Из семисот сорока пяти членов Конвента25 пятьсот не принадлежа­
ли ни к Жиронде, ни к Горе; первая внушала им зависть, вторая —
страх. Представлялось очевидным, что большинство и сила будут за
теми, кто сумеет привлечь на свою сторону колеблющуюся массу, кото­
рая, учитывая ее численность, и представляла собой собственно Кон­
вент. Естественная умеренность этих депутатов и их страх перед Сентяб­
рем склоняли их к поддержке правых, но еще больший страх заставлял
голосовать за предложения левых.
Их предубежденность против Парижа вовсе не уменьшилась после
первой встречи с толпой, в тот день, когда депутаты в полном составе
торжественно прошли по улицам города. По пути им пришлось услы­
шать такие странные и наивные речи:
*
«Зачем собирать отовсюду столь­
ко людей для управления Францией? Их и в Париже предостаточно!»
Эти слова, случайно вырвавшиеся у нескольких глупцов, распространи­
лись среди членов Конвента и утвердили многих из них в мысли, что
столица претендовала на королевскую власть, хотела царствовать над
Францией.
Подобная идея, неверная, несправедливая, возмутительная для па­
рижан, привела депутатов к не менее несправедливому обвинению Жи­
ронды и правых в том, будто они стремятся превратить Республику в
федерацию наподобие Соединенных Штатов, разделить ее на мелкие
* Дону рассказал мне, что слышал их своими ушами.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 3. Конвент. Жиронда и Гора...

1613

республики с центрами в Марселе, Бордо, Кальвадосе и т. д., разрушить нашу замечательную, едва возникшую централизацию, сокру­
шить единство Франции, что обернулось бы ее распадом.
Обе стороны одинаково поддались легковерию. Двадцать париж­
ских депутатов, управлявших Горой, двадцать или двадцать пять жи­
рондистов, руководивших правыми, уверились сами и заставили пове­
рить всех. С первого же дня они ринулись в бой, вовлекли в него Кон­
вент, использовали его и измотали этой роковой дискуссией. Столько
речей, столько усилий, столько грозовых дней и мрачных ночей, ужас­
ная борьба, тень которой легла на Францию, — всё сводилось к крат­
кому, простому диалогу.
Жиронда — Горё, депутатам от Парижа, Дантону и Робеспьеру: «Вы
хотите дезорганизации общества, чтобы крайности и беспорядки застави­
ли желать диктатуры».
Гора — Жиронде, Бриссо, Верньо, Ролану: «Вы хотите расчленить
Францию на несколько федеративных республик, чтобы гражданская
война привела к восстановлению монархии».
Обе ошибались, проявляли глубокую несправедливость. Если мон­
таньяры не желали препятствовать революционному порыву, который
один мог спасти Францию, это не делало их анархистами; они хотели
сильного правительства, мощной Республики, где бы строго соблюдал­
ся закон. Жирондисты, которые позже искали опоры в родных депар­
таментах, чтобы защищать права своих доверителей и Конвента, нару­
шенные в их лице, и помыслить не могли о расчленении Франции. Ни
тогда, ни позднее никто из них не обезумел настолько, чтобы мечтать
об этом. И те, и другие были прекрасными гражданами, сотню раз го­
товыми отдать жизнь за единство родины.
Вот что представляло собой Собрание, которому вскоре предстояло
разместиться в Тюильри, в небольшом зале, бывшем прежде помеще­
нием театра26.
Этот маленький придворный театр вместил в себя целый мир, мир
адских бурь, Пандемониум27 Конвента.
Чем теснее становилась арена, тем более яростные, беспощадные,
ожесточенные схватки разыгрывались на ней. С первого дня, с первого
взгляда все были недовольны, видя своих соперников так близко. Ma-

1614

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ленькое расстояние, разделявшее этих смертельных врагов, не позволя­
ло пропустить ни одно слово, ни один враждебный взгляд. И те, и дру­
гие в своих нападках били в упор. Даже в минуты передьппки в зале
царила нездоровая атмосфера ненависти, сдавливала каждую грудь,
кружила головы, застила глаза иллюзиями.
Это Собрание, столь разобщенное изначально, основывалось, одна­
ко, на принципе единства, который и создал его, — на принципе 10 авгус­
та. Оно несло в себе послание: отныне Франция — прежде всего; ее бы­
лая опора, монархия, повержена как сообщница неприятеля; король
более немыслим, ибо есть лишь один суверен — народ.
Всё это не подлежало обсуждению. Конвент сознавал, какое гроз­
ное движение, какой вулкан гнева породил его. И, какова бы ни была
данная ему власть, у него ни разу не возникло опасной мысли провоз­
гласить себя суверенным собранием; он скромно заявил, что его дело —
предложить конституцию народу, а не навязывать ее.
Всё, что хоть как-то походило на королевскую власть, вызывало
глубокое возмущение народных чувств. Конвент с презрением отверг
нелепое предложение Манюэля воздать председателю Собрания почти
что королевские почести. И покрыл аплодисментами слова одного из
депутатов: «Франция уже выразила свою волю, вновь избрав две сотни
членов Законодательного собрания, которые поклялись бороться с ко­
ролями и их властью... Нет, у Франции не будет президента!»
Конвент избрал своим председателем Петиона. Секретарями стали
два конституционалиста, Камю и Рабо Сент-Этьен, жирондисты Брис­
со, Верньо, Ласурс и близкий к Жиронде Кондорсе.
Среди них не оказалось ни одного левого. Этот выбор явно дикто­
вался ужасом перед сентябрьскими событиями, неприязнью к тем, кто
терпимо относился к их участникам. Подобное чувство заслуживало
уважения, но всё же следовало (учитывая охвативший Францию кри­
зис, ведь о победе при Вальми еще не стало известно) подчинить его
высшим интересам национального спасения. Возможно ли было это
спасение без энергичного легиона монтаньяров? Без поддержки двух
вождей Горы, Робеспьера и Дантона? Робеспьера, пользовавшегося не­
пререкаемым моральным авторитетом в бесчисленных якобинских

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 3. Конвент. Жиронда и Гора...

1615

клубах; Дантона, мощной силы, политического гения, державшего в
своих ловких руках нити дипломатии и полиции, одновременно ведше­
го переговоры с Пруссией об отступлении и раскрывавшего роялист­
ские заговоры на юге и в Бретани?
Большинство депутатов Конвента не понимало этого. Оно руковод­
ствовалось воспоминаниями о страшных событиях, уважением к Жи­
ронде, чувством соперничества к Парижу и его избранникам и доходив­
шей до содрогания неприязнью к Горе. Инстинктивно, не отдавая себе
отчета, центр склонился вправо. И оттуда, не в силах оторвать глаз,
взирал на грозную Гору. На ее скамьях ему виделась пресловутая Ком­
муна в лице своих самых решительных членов, ее недоброй памяти
Наблюдательный комитет. Вожди Горы были не теми людьми, чтобы
рассеять опасения депутатов. Робеспьер со своей инквизиторской ми­
ной, хилый, прячущий бесцветные глаза за стеклами очков, походил на
странного сфинкса, который помимо воли притягивал к себе насторо­
женные взгляды. Дантон, с искривленным ртом, получеловек-полубык,
величественный в своем трагическом уродстве, потрясал сердца; что
бы он ни говорил и что бы ни делал, его голос и поведение, казалось,
выдавали в нем тирана. Эту мрачную группу, отмеченную неистовыми
страстями, венчал странный, одновременно грозный и нелепый образ
Марата. Вырвавшийся из мрака подземелья, этот своеобразный персо­
наж с оливкового цвета лицом казался не от мира сего. Он прекрасно
сознавал, какое изумление вызывает у простых людей, и наслаждался
этим. Настороженный, тщеславный, держащий нос по ветру популяр­
ных веяний, с бледными, вывернутыми губами
*,
в любой момент гото­
выми изрыгнуть оскорбление или клевету, он вызывал отвращение,
возмущение и одновременно насмешку. Но за этим странным трио лю­
дям виделся Сентябрь, и смех затухал.
* Эти губы, кажется, были словно созданы для того, чтобы с тривиальной легко­
стью извергать потоки грязи. На замечательном потрете кисти Боза (коллекция СентАльбена) подчеркнута эта главная черта неистощимого журналиста. Ее не удалось
передать на гравюре (в остальном превосходной), сделанной с этого портрета. Что же
до крайней дисгармонии, которой отмечены как черты лица, так и идеи Марата, она
вызвана не только его эксцентричностью, но, возможно, и странным смешением рас,

1616

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Робеспьер и Дантон прекрасно понимали, что необходимо как мож­
но скорее успокоить колеблющееся большинство Конвента, опроверг­
ать обвинения в тирании и диктатуре, распространявшиеся на их счет.
Ничто так не способствовало живучести подобных слухов, как речи
Марата, который без конца требовал провозглашения диктатора. Мно­
гие монтаньяры действительно были склонны считать, что Францию
может спасти лишь временное сосредоточение всей власти в одних ру­
ках. Воспротивиться предложению диктатуры, трибуната28, триумвира­
та означало не согласиться с Маратом, дистанцироваться от него. Несо­
гласие по какому-либо вопросу с человеком Сентября было в тот момент
делом политической важности, которое могло бы способствовать сбли­
жению Горы с частью Конвента.
Робеспьер проделал это с исключительной ловкостью, постарав­
шись не задеть сторонников Марата. Он выступил не сам, а через по­
средство своего молодого друга и ученика29, паралитика Кутона, кото­
рый занимал место рядом с ним и получил, по общему мнению, его
благословение. Кутон предложил принести клятву в ненависти к монар­
хии, к диктатуре, ко всякой единоличной власти.
Затем взял слово Дантон и подал в отставку с поста министра юсти­
ции. «Прежде чем высказать свое мнение о том, что должно первым
делом предпринять Национальное собрание, позвольте мне сложить с
себя функции, которые возложило на меня собрание Законодательное.
Я получил их под грохот пушки. Теперь, после соединения наших ар-

совершенно несовместимых. Он был швейцарцем по матери и сардинцем по отцу.
Настоящая его фамилия — Mapâ. Вот выдержка из реестра прихода Бодри княже­
ства Невшатель: «Жан-Поль, сьш Жан-Поля Мара, новообращенного из Кальяри в
Сардинии, и Луизы Каброль из Женевы, родился 24 мая 1743 года, крещен 8 июня.
Крестного отца нет, крестная мать — госпожа Каброль, бабушка ребенка» (копия, за­
веренная Кеншем, пастором Бодри, и любезно предоставленная в мое распоряжение
Картероном). Я сожалею, что не располагал этими сведениями, когда писал главу
о Марате для тома П. Сардинцы относятся к той же расе, что мальтийцы и древ­
ние этруски; внешность их очень своеобразная, а чудовищные образы, сотворенные
этим последним народом, вызывают удивление; лица на их надгробиях напоминают
Полишинеля.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 3. Конвент. Жиронда и Гора...

1617

мий, когда собрались представители народа, я — всего лишь один из
них и именно в этом качестве буду говорить... Конституция должна
быть обязательно утверждена голосованием большинства первичных со­
браний. Развеем же бесплодные призраки диктатуры, которыми хотят
запугать народ. Заявим, что лишь он вправе принять конституцию. До
сих пор его побуждали восставать против тиранов. Пусть же теперь
законы будут так же беспощадны к тем, кто нарушает их, как народ
беспощаден к тирании, которую он поразил; пусть они покарают всех
виновных... Отбросим все крайности, провозгласим всякую собствен­
ность^ земельную и промышленную, установленной навечно».
Великие слова, весьма разумные в положении Дантона, прекрасно
отвечающие общей ситуации и тайным помыслам Франции.
Страна была обеспокоена вовсе не опасностью новой резни, как
можно было подумать после сентябрьских событий. Насилие грозило
лишь незначительному числу людей. Население опасалось не столько
за личную безопасность, сколько за собственность.
Париж боялся. Лавочники, конечно, с сожалением взирали на
убийства аристократов, но воровство на бульварах средь бела дня про­
изводило на них гораздо большее впечатление. Бакалейщик дрожал,
открывая свою лавку.
Франция боялась. В процессе колоссального перераспределения
собственности, дозволенного законом, последний нарушался множе­
ство раз. Когда незыблемости феодальных прав был положен конец,
когда старые стены рухнули и открылись бреши, многие утратили ува­
жение к оградам, почитание границ; ров уже не останавливал, межи не
внушали почтения прохожему.
Боялся не только старый, но и новый собственник. Крестьянин, не­
давно приобретший национальное имущество и еще не расплативший­
ся за него полностью, превратился в ярого защитника собственности.
Утром и вечером обходил он свои владения с ружьем на плече.
Ситуация была такова, что одно слово Дантона, направленное про­
тив собственности, любая неразумная болтовня (например, одного маратисга у якобинцев, о котором мы писали вьппе) могли сразу же пре­
вратить миллионы людей во врагов Революции.

1618

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Все хотели, чтобы собственность стала священной, даже те, кто ею
еще не владел. Они рассчитывали иметь ее завтра.
Так рассуждала Революция: «Пусть все станут собственниками — с
легкостью, за небольшую плату, ценой своего труда или сбережений, по
справедливости и надолго». То, что достается нам даром, мы не ценим, и
оно уходит так, как и приходит. И Революция не раздавала, а продава­
ла. Она требовала от человека делом доказать, что он достоин иметь
собственность. Приобретенная таким образом, она становится священ­
ной, как воля и труд, чьим законным плодом она является.
Конституанта и Легислатива заложили начала Свободы. Но Свобо­
да прочна лишь постольку, поскольку находится под естественной за­
щитой Собственности. Вот каким должно было стать (и стало бы, если
бы не наши ужасные разногласия) главное дело Конвента: сделать Соб­
ственность достоянием всех, чтобы даже бедняк имел свой дом, свое
семейное гнездышко. Оба предложения Дантона имели огромную зна­
чимость. Они заранее намечали путь, по которому предстояло идти
Революции. Его устами она сама среди всеобщих ужасных потрясений
провозгласила свой принцип, наметила себе предел: принцип — право
человека свободно распоряжаться самим собой; предел — право каждого
на плоды своей свободной деятельности.
Между свободой и собственностью не существует серьезных проти­
воречий, собственность — не что иное, как признание пользования пло­
дами свободной деятельности. И всё же видимая несовместимость этих
понятий представляла опасность для Франции, разделяла ее на две
партии. Одна опасалась за свободу, другая — за собственность. Гибель­
ное недопонимание вело к расколу и Францию, и Конвент — ее олице­
творение. В искреннем ослеплении обе стороны готовились к борьбе,
хотя по сути были согласны между собой. Дантон в первый же день
предложил закрепить это согласие в постановлении, объединив оба
принципа в одной простой формулировке, которая несла в себе при­
мирение. И формула мира, предложенная враждебным партиям, зву­
чала особенно сильно в устах Дантона. Этот человек, казавшийся
самой грозой, гением бури, явился, когда корабль уже уносило в море,
и бросил, намертво закрепив в скале, два несокрушимых якоря, удер-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 3. Конвент. Жиронда и Гора...

1619

жавших Францию. Партии тут же выступили с протестами противопо­
ложного содержания.
От левых взял слово Камбон, финансовый диктатор Революции, и
сказал, что Дантону следовало бы ограничиться первым предложени­
ем, провозглашающим право народа на утверждение конституции.
Камбон, который вовсе не был последовательным противником соб­
ственности, несомненно, хотел, чтобы в случае серьезной опасности за
народом всегда оставалось право управлять ею во имя общего спасе­
ния. В самом деле, что будет значить собственность, если она останется,
а владелец ее погибнет? И он напомнил верные слова Дантона: «Когда
Отечество в опасности, всё принадлежит Отечеству».
Правые, группа, носившая название Жиронды, выдвинула противо­
положный принцип. Жирондист Ласурс заявил, что Дантон, предло­
жив объявить собственность священной, подверг ее сомнению. Затро­
нуть ее, даже с целью упрочить, означало, по мнению оратора, пошат­
нуть ее устои. Собственность, сказал он, должна быть превыше всякого
закона.
Конвент принял оба предложения Дантона, но в следующей фор­
мулировке (по второму пункту не вдаваясь в разъяснение права соб­
ственности): (7) конституция обязательно должна быть утверждена на­
родом; (2) безопасность личности и собственности находится под охра­
ной нации.
«Это не всё, — заявил Манюэль, — вы провозгласили суверенитет
подлинного суверена — народа; необходимо избавить его от соперника,
ложного суверена, — короля».
На замечание одного депутата, что лишь народ вправе судить об
этом, Грегуар в порыве души возразил: «Разумеется, никто и никогда не
предложит сохранить во Франции пагубную расу королей. Нам пре­
красно известно, что все династии всегда были не чем иным, как раса­
ми, пожирающими человеческую плоть. Но друзей свободы необходи­
мо успокоить. Нужно уничтожить этот талисман, магическая сила ко­
торого способна еще одурманить немало людей. Итак, я прошу, чтобы
вы приняли высший закон об отмене королевской власти».
Монтаньяр Базир заявил, что не следует торопить события, что
нужно подождать, пока народ выскажет свое мнение. И тем самым

Манюэль

Грегуар

1622

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

предоставил Грегуару прекрасную возможность до конца развить свою
мысль. Не разум, а сердце, охваченное возвьппенными чувствами, про­
диктовало ему оригинальные слова, разрешившие вопрос: «В мораль­
ном плане король является тем же, что урод — в физическом».
Действительно, странное существо, царствующее вместо народа, по­
лагающее, будто воплощает собой народ, воображающее, что является
первопричиной всего, альфой и омегой, — кем считать его? Безумцем?
Уродом? Богом? По крайней мере, не человеком.
Королевская власть была отменена. Первыми, кто, войдя в Кон­
вент, узнал эту счастливую новость, оказались молодые добровольцы,
которым на следующий день предстояло отправиться в армию. Их
охватил неописуемый энтузиазм, они благодарили Конвент и, не в си­
лах сдержать чувств, бросились рассказывать об этом другим. Все пре­
красно понимали, какое препятствие, какую угрозу представлял собой
король, поэтому множество людей, даже не выступающих против мо­
нархии, разделило общую радость. Кредит окреп, банк заявил, что бо­
гатство возросло, а положение экономики упрочилось благодаря прос­
тому провозглашению того, что было свершившимся фактом и одно­
временно — политическим принципом.
Решительная отмена королевской власти имела еще одно важное
значение: она касалась не только свергнутого короля, но и любого пре­
тендента на трон. Являлся ли таковым герцог Орлеанский? Избранный
в Конвент, он вместе с остальными депутатами проголосовал за отмену
монархии. Однако интриганов вроде Дюмурье это не обескуражило.
Вместо отца они сделали ставку на сьша30, участника битв при Вальми
и Жемаппе, постарались, чтобы его заметили.
На втором заседании, где было принято решение об обновлении
всего административного, муниципального и судебного корпуса, прои­
зошел весьма показательный спор между Жирондой и Дантоном о том,
следует ли отбирать судей обязательно и только из числа юристов. Участ­
вовавшие в дискуссии жирондисты, адвокаты по профессии, в полной
мере показали себя; стало понятно, что, несмотря на всю их одарен­
ность, глубинный гений Революции — не в них.
Если Революция что-то значит, то инстинкт, вдохновение, есте­
ственный здравый смысл народа имеют такие же права, как знания и

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 3. Конвент. Жиронда и Гора...

1623

размышления. Ученому, священнику, юристу Революция противопоста­
вила человека, возвела его на их уровень. Человека, которым они пре­
небрегали, которого само христианство подчинило им как испорченное,
бессильное создание, отягощенное первородным грехом, человека,
нуждавшегося в духовном наставлении священника и мирском — юрис­
та, Революция возвысила, провозгласив его главенство.
Дантон с присущим ему здравым смыслом четко обозначил суть
вопроса.
«Законники, как и священники, — сказал он, — обманывали народ».
Дантона поддержал даже один из его оппонентов, признав: «Хоте­
лось бы, чтобы в каждом суде имелся эксперт, не знающий юриспру­
денции, который бы внушал простой и естественный здравый смысл
поднаторевшим в законах правоведам».
Тюрио предложил, чтобы только председатели судов были юриста­
ми, а остальные их члены — просто сведущими и честными людьми.
Замечательные слова произнес депутат Осселен: «В свое время хо­
тели избежать вопроса о мировых судьях. События показали, как ва­
жен этот институт. То же самое относится и к арбитражным судам.
Просвещенные этими примерами, мы должны нанести последний удар
по царству судейского крючкотворства».
Дантон поднял вопрос на высоту практической мудрости: он при­
знал права людей образованных, не стал их оспаривать и заявил, что
имеет в виду не юрисконсультов, а крючкотворов-прокуроров — необхо­
димо, чтобы народ, в случае нехватки законников-патриотов, мог изби­
рать в состав судов рядовых граждан.
Подобное объяснение должно было примирить всех и разрешить
спор. Однако жирондисты упорствовали. Выступил Верньо, но добился
лишь того, чтобы специальная комиссия изучила способы выполнения
решения, принятого в целом.
Борьба, начавшаяся с обсуждения темы скорее умозрительной, сра­
зу же поставила серьезную политическую проблему. Дискуссия более
походила на дуэль.
Сигнал дал Бриссо, уже 23-го написав в своей газете, что в Конвенте
существует партия дезорганизаторов.

Керсен

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 3. Конвент. Жиронда и Гора...

1625

Обвиняемые ответили упреками, сначала в Якобинском клубе.
Шабо уверял, что жирондисты хотят установить во Франции федера­
тивное правление, свести республику к простой федерации, которая бы
опустошила ее. Подобное обвинение, не слишком значимое в устах
Шабо, прозвучало гораздо серьезнее, когда через день в Конвенте его
повторил Робеспьер.
Жирондисты повели себя крайне неловко. В ответ на критику со
стороны парижских депутатов они напустились с нападками на Париж,
который был здесь совершенно ни при чем.
Двадцать четвертого сентября, воспользовавшись в качестве пред­
лога очередными кровавыми событиями, произошедшими в Шалоне,
Керсен, Бюзо и Верньо добились от Конвента назначения комиссии31
для подготовки закона, направленного против подстрекателей к убий­
ству и предписывающего сформировать департаментскую стражу, которая
будет предоставлена в распоряжение Конвента. Ранее Ролан в одном из
своих докладов настаивал на необходимости охранять Конвент, окру­
жить его солдатами.
Как неблагоразумно было подобное недоверие к Парижу! Что та­
кое Париж, население которого состояло из выходцев из различных
департаментов, если не сама Франция? Виновны ли все его жители по­
головно в сентябрьских событиях? Мы видели, что нет. Если Коммуна
спровоцировала резню и ничего не предприняла, чтобы остановить ее,
если Национальная гвардия не вмешалась, — на кого следовало возло­
жить вину? На Собрание. Только оно могло организовать Коммуну и
Национальную гвардию, чтобы гарантировать общественный порядок.
После завершения работы Легислативы вьшолнение данной задачи
возлагалось на Конвент. Именно это, а не спорный вопрос о департа­
ментской страже, следовало обсуждать. Безумно и несправедливо было
подозревать Париж — голову и сердце Франции. Напротив, следовало
воззвать к столице, выказать ей доверие, дать возможность говорить и
действовать подлинному Парижу, окоротить Коммуну, если она была
тиранической, поставить ее на место и возродить таким образом един­
ство.

1626

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Конвент в то время ничем не рисковал. На юное Собрание возлага­
лись огромные надежды. Ему поверяли все беды, доверяли ему, верили
в него. Чего оно могло опасаться, когда на первом же заседании вели­
кий смутьян, грозный народный трибун Дантон сложил свои министер­
ские полномочия, став простым его депутатом, отрекся от крайностей?
Чтобы липший раз успокоить умы, 25-го он предложил наказывать
смертью всякого, кто потребовал бы диктатора.
В тот день стороны ринулись в бой, сомкнув ряды. Жиронда ярост­
но, не разбирая, с большой страстностью, но малой ловкостью напала
на трех очень разных людей, которых стремилась поставить на одну
доску, — Дантона, Робеспьера и Марата. Их объединяли в возможный
триумвират, за который в сентябрьские дни ратовал последний. Атака
Жиронды не удалась, в особенности из-за того, что оказался затронут
Париж. Создалось впечатление, что в своих яростных обвинениях пар­
тия главным образом стремилась добиться создания департаментской
стражи, которая защитила бы Конвент от выступлений парижан.
Дантон ответил с большим достоинством и одновременно с изряд­
ной ловкостью. Он отмежевался от Марата, напомнив об их ссоре и
угрожающем письме, которое тот ему адресовал. Оратор подошел к
вопросу с позиции здравого смысла, показал, что не слишком серьезно
воспринимает пресловутого Друга Народа, сравнил его с памфлети­
стом-роялистом, смешным в своей ярости, назвал Марата «Руайю Рес­
публики» и намекнул, что гонения и вьшужденное затворничество в
подвале могли повредить его рассудок.
Речь Дантона стала не столько апологией, сколько символом веры,
провозглашением принципов. Их можно свести к следующему: Нет
дурному единству! (Диктатуре.) Нет дурной свободе! (Местничеству, духу
разобщенности и опустошения.) В этом сльппался упрек (пока беззлоб­
ный) Жиронде, намек на то, что обвинители сами могут стать обвиня­
емыми.
«День, который приводит нас к братскому объяснению между со­
бой, — прекрасный день для нации и для Республики. Если существует
испорченный человек, который желает деспотически управлять пред­
ставителями народа, то его голова падет тотчас, как он будет разобла­
чен. Говорят о диктатуре, о триумвирате. Подобное обвинение не до-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 3. Конвент. Жиронда и Гора...

1627

пускает недомолвок; тот, кто выдвигает его, должен под ним подпи­
саться; я бы поступил именно так... Нельзя обвинять всех депутатов от
Парижа. Мне не пристало оправдывать кого-то из них — я отвечаю
лишь за себя... Я не принадлежу Парижу, я родом из департамента, к
которому неизменно с приязнью обращаю взор; никто из нас не принад­
лежит тому или иному департаменту — мы представляем всю Фран­
цию. Пусть эта дискуссия послужит ее вящей пользе.
Будем карать смертью всякого, кто выскажется за диктатуру или
триумвират...
Утверждают, будто среди нас есть люди, которые вздумали расчле­
нить Францию; положим конец этим абсурдным измьпплениям, вьшеся
смертный приговор тем, от кого они исходят. Франция должна быть
единой и неделимой. Она должна иметь единое представительство.
Граждане Марселя хотят протянуть руку гражданам Дюнкерка. Итак,
я требую смертной казни для всякого, кто захочет разрушить единство
Франции, и предлагаю Национальному Конвенту постановить, что ос­
новой его правления станет единство представительства и исполнитель­
ной власти. Австрийцы затрепещут, услышав о нашем священном еди­
нодушии. И тогда, клянусь вам, наши недруги погибнут».
Робеспьер выступил в том же духе, поведав, по обыкновению, об
услугах, которые долгое время оказывал делу свободы, и заверив, что
никогда в Собраниях не делалось попыток посягнуть на собственность.
Он подчеркнул, что подозревает некую партию в желании свести еди­
ную Республику к «скопищу республик федеративных». Наконец, за­
метив, что Собрание прохладно принимает его речь, он обратился к
публике на трибунах, пал ниц перед ней, если можно так выразиться,
и, заявив, что не льстит народу, заметил: что бы там ни говорили, а на­
роду льстят «не больше, чем божеству».
Его речь была встречена неодобрительно. Однако Робеспьеру ока­
зала услугу невероятная оплошность одного жирондиста.
Барбару заявил, что готов подписаться под обвинением в диктату­
ре, напомнил о предупреждениях, будто бы диктатором собираются
объявить Робеспьера. Он обрушился с нападками на Коммуну, заметив
при этом, что вовсе не испытывает недоверия к самой столице. Однако
посоветовал собрать в каком-нибудь городе людей, призванных заме-

1628

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

сгить депутатов Конвента, чтобы Собрание продолжило свою работу, если
народные представители погибнут в Париже. Более того, он объявил, что
Марсель посылает в столицу двести кавалеристов и восемьсот пехотин­
цев, зажиточных ллолодых людей, каждого из которых отцы снабдили не
только лошадълли и оружиелл, но и треллясталли ливров ассигнаталли. Что
могло быть опаснее двух Собраний одновременно! Какой повод для
гражданской войны! Кроме того, какую тревогу должно было вызвать
в Париже известие об отправке из Марселя подобного аристократиче­
ского корпуса, призванного держать в узде парижан!
В самом начале заседания жирондист Ласурс сурово заявил, что
необходимо свести влияние Парижа к уровню департаллента — одного из
восъллидесяти трех.
Депутаты-южане явно не ведали, как работает организм Франции,
какую роль играет его главный орган в национальной физиологии. Ве­
ликий город подобен электрическому конденсатору, куда все устремля­
ются получить заряд электричества и магнетизма. Франция должна
постоянно соприкасаться с ним, и после каждого благодетельного кон­
такта она — нет, не меняется, а лишь полнее раскрывает свой подлин­
ный характер, еще больше становится самой собой.
Единственный депутат с Юга придерживался твердой и определен­
ной линии, независимой от обеих партий, — это был Камбон. От имени
представителей Средиземноморского побережья он заявил, что все же­
лают единства Республики; что если где-то и присутствует дух федера­
лизма, изоляции, эгоизма, так это в Коммуне Парижа. Он нападал не
на Париж, а исключительно на его муниципальные власти.
Верньо также удалось избежать этого подводного камня жиронди­
стов. Он пощадил Париж, не подверг критике ни Коммуну в целом, ни
столичных депутатов; признал, что среди них есть добрые граждане:
почтенный Дюссо, великий художник Давид и другие. Оратор нацелил­
ся на Робеспьера, напомнил, что в ужасную ночь со 2-го на 3 сентября
он предположил существование грандиозного заговора32, заявляя, буд­
то Бриссо, Верньо, Гюаде, Кондорсе предавали Францию Брауншвей­
гу... Кто-то опроверг слова Верньо, и он добавил сдержанно, но веско:
«Я всегда говорил о Робеспьере исключительно с уважением... И сего-

Гюаде

1630

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

дня в моих словах нет злобы; я буду только рад услышать опроверже­
ние, которое докажет мне, что Робеспьера также могли оклеветать...»
И стал ждать.
Настал момент для Робеспьера объяснить свое выступление 2 сен­
тября, навсегда очиститься от подозрений. Его противник заявил, что
поверит ему на слово. Именно тогда, перед Конвентом, Францией и
историей, ему следовало опровергнуть обвинения, а не после дискуссии,
в одной из своих длинных речей33. Тогда же он ничего не возразил Вер­
ньо, молча принял обвинение, оставив за собой право на ответ, — в бу­
дущем он им воспользуется.
Верньо также зачитал чудовищный циркуляр, подписанный Мара­
том, Сержаном, Панисом от имени Коммуны и разосланный по всей
Франции, чтобы вызвать в других городах бойню, подобную париж­
ской. Трепет возмущения пробежал по Собранию, но ропот перешел в
крик, раздались возгласы неодобрения, когда один депутат достал из
кармана статью Марата, датированную 21 сентября и опубликованную
22-го. В ней журналист заявлял, что на Конвент надеяться нечего и не­
обходимо еще одно восстание, что в противном случае следует ожидать
пятидесяти лет анархии, преодолеть которую позволит лишь диктату­
ра. Статья заканчивалась словами, исполненными жестокого смысла в
свете сентябрьских событий: «О болтливый народ, если бы ты умел
действовать!»
Уличение в этом призыве к убийству, пятнавшем кровью его руки,
должно было сразить Марата. Но произошло иначе. Он, всегда скры­
вавшийся, словно обрадовался возможности показать себя, дерзко при­
нял вызов и выступил на свет. Порождение тьмы красовалось под солн­
цем, улыбаясь огромным ртом, и как будто говорило всем, кто, подоб­
но госпоже Ролан, усомнился, действительно ли Марат реальное суще­
ство: «Вы сомневались? Вот я».
Одно его присутствие на трибуне возмутило всех; казалось, он
осквернил ее. Приземистая, коренастая, раздавшаяся вширь фигура,
широкие жирные руки, которые он опустил на трибуну, выпуклые гла­
за делали его больше похожим на жабу, чем на человека. Раздались
крики: «Долой! Долой!» Он, не растерявшись, произнес: «В этом Со-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 3. Конвент. Жиронда и Гора...

1631

брании у меня много врагов...» «Все! Все!» — закричали депутаты, вска­
кивая с мест. Но даже это его не смутило. На оскорбление он ответил
оскорблением: «Постыдитесь...»
Марат был дерзок, но вовсе не храбр. Его поддерживало сознание
того, что на него смотрят не только враги, но и сторонники. Схватки
следовало ожидать; ее предвещали несколько неосторожных слов Бар­
бару, сказанных накануне у якобинцев. Предупрежденные маратисты
заполнили трибуны: они прекрасно понимали, что здесь судят Сен­
тябрь, а значит — их самих. Все, кто был так или иначе замешан в событиях, явились посмотреть, осмелится ли Конвент стать на путь спра­
ведливости, осудив Марата. Они резонно полагали, что после него на­
станет и их черед. Были известны их имена, профессии, адреса. Этим
людям предстояло или победить, или погибнуть вместе со своим вож­
дем, их судьбы сплелись воедино. И они не преминули занять трибуны.
Еще с ночи они толпились у дверей, выстроились в очередь, приветство­
вали друг друга, оскорбляли и выталкивали всякого, кто принадлежал
к другой партии; если и удалось пройти внутрь кому-то постороннему,
то разве только какому-нибудь чернорабочему, простому человеку, ко­
торого группа быстро привлекала на свою сторону. Странный костюм
Марата, его сальный, неряшливо расстегнутый воротник произвели хо­
рошее впечатление на этих людей. Они не поняли, что его небрежная,
грязная одежда — тоже своего рода вызов.
Марат оказался гораздо хитрее, чем от него ожидали: его слова
были тщательно продуманы с расчетом на публику, заполнившую три­
буны. Он воздал похвалу Сентябрю: «Вмените ли вы мне в преступле­
ние то, что я навлек на головы изменников топор народного мщения?
Нет, если вы сочтете это преступным, народ возразит вам: ибо, повину­
ясь моему голосу, он понял, что лишь предлагаемое мною средство
могло спасти Отечество, сам стал диктатором и сумел избавиться от
предателей».
К величайшему удивлению Собрания, публика встречала эти жес­
токие, отвратительные слова ропотом одобрения; оно с ужасом осозна­
ло, что Марат находился не только на трибуне, но и над ним34, что оно
оказалось меж двух Маратов.

1632

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Один из жирондистов, не в силах сдержать возмущения, захотел
выйти из зала. Офицер охраны сказал ему: «Не выходите, прошу вас,
сударь; эти люди заметят вас, а они пришли сюда ради него; если его
обвинят, сегодня же вечером вновь начнется резня».
Марат, раздуваясь от гордости, наслаждался своим положением.
«Диктатура! — сказал он. — Дантон, Робеспьер и другие никогда не одо­
бряли эту идею; она принадлежит мне. Не нужно обвинять депутатов
от Парижа; если подобное обвинение в чем-то обоснованно, то лишь в том,
что я принадлежу к их числу... Да, меня самого заставило содрогнуться
беспорядочное возмущение народа; я попросил, чтобы назначили како­
го-нибудь доброго гражданина, справедливого и твердого, но одновре­
менно сковали его по рукам и ногам, не дали ему иной власти, кроме
как рубить головы... (Ропот.) Если вы еще не доросли до того, чтобы
выслушать меня, тем хуже для вас...»
И после того, как Марат в своем невероятном тщеславии столь
наивно дал понять, что хотел диктатора и видел на этом посту себя са­
мого, этот странный человек, рассчитывая вызвать восхищение публи­
ки, показал свой засаленный картуз, распахнул на груди грязный кам­
зол: «Вы обвиняете меня в честолюбии? Смотрите же и судите...»
Однако от него не укрылось негодование Конвента, и, опасаясь воз­
можного решения Собрания, он заявил, что номер его газеты от 22-го
числа был составлен за десять дней до того и вьппел в виде листовки,
что дополнительный тираж отпечатали по ошибке. «Читайте, — сказал
он, — первый номер моей газеты “Репюбликен” (“Республиканец”), вы
увидите, как высоко я оцениваю деяния Конвента. Она докажет вам,
что я хочу быть с вами, с друзьями Отечества».
Газету зачитали, в ней не оказалось ничего подобного. Марат же­
стоко критиковал Собрание, при этом обещая воздерживаться от обви­
нений. В числе прочего там говорилось: «Я сдержу свое негодование
при виде происков изменников... Я без гнева буду выслушивать расска­
зы стариков и детей, притесняемых подлыми убийцами» — и т. д. и т. п.

«Если вы примете обвинительный декрет, я застрелюсь
у подножия этой трибуны...»

—

1634

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Этим кровожадным фразам странным образом предшествовала стро­
ка из «Марсельезы» «Любовь к отечеству святая...», а дальше следовали
сентиментальные рассуждения в духе «Новой Элоизы».
За прочтением этого текста, ничуть не похожего на оправдание, по­
следовала жалкая комедия, которую Конвент не осмелился прервать в
присутствии публики, воспринявшей ее всерьез. Марат, казалось, рас­
трогался: «И вот плоды трех лет неволи и страданий!.. Как! Если бы не
было опубликовано мое оправдание, вы обрекли бы меня мёсти тира­
нов? Подобное ожесточение недостойно свободных людей, но я уже не
боюсь ничего под солнцем... — В этот момент он достал из кармана
пистолет и приставил его к виску. — Заявляю, что, если вы примете
обвинительный декрет, я застрелюсь у подножия этой трибуны». Мно­
гие засмеялись, другие возмутились; шарлатан только что хладнокров­
но повторил хорошо известный жест двух молодых марсельцев, кото­
рые накануне 10 августа в Ратуше угрожали покончить с собой, если им
не выдадут патронов.
Трибуны пришли в восторг, а отвращение Конвента достигло пре­
дела. Некоторые депутаты отвернулись, другие, размахивая кулаками,
закричали: «На гильотину!» — а Марат нахально ответил: «Ну ладно, я
останусь среди вас назло вашей ярости...»
Собрание утомилось. Опасаясь публики, центр склонился на сторо­
ну левых. Участник сентябрьских событий Тальен потребовал, чтобы
«сделали передышку в этих скандальных дискуссиях и перестали за­
ниматься отдельными личностями». По его настоянию Собрание поста­
новило перейти к порядку дня.
Депутаты одобрили второе предложение Дантона: «Французская
Республика является единой и неделимой».
Его первое предложение («смертная казнь для всякого, кто предло­
жит диктатуру») не было принято. Шабо добился перехода к порядку
дня. Многие определенно полагали, что в условиях столь острого кри­
зиса временная диктатура, возможно, стала бы единственным эффек­
тивным средством выхода из него.
Все атаки жирондистов провалились, даже Марат ускользнул от
них. Однако это бурное заседание имело один важный результат. Па-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 3. Конвент. Жиронда и Гора...

1635

риж взволновался. Если Конвент формально не осудил сентябрьские
убийства, то люди вьшесли решение в своих сердцах. Противники Сен­
тября потерпели поражение в зале Собрания из-за давления маратистской публики, из-за слабости — а возможно, и по доброй воле — центра.
Но не так считал народ, независимые массы, свободное общественное
мнение, в глазах которого Жиронда одержала победу во имя человеч­
ности.
В тот же вечер к решетке Конвента явилась депутация Коммуны,
чтобы принести публичное покаяние. Она отозвала полномочия комиссаров-маратистов, посланных от ее имени в департаменты, и сказала,
что единственной их целью была пропаганда Датского единения. Комму­
на дошла до того, что заявила: «Мы осуждаем перед вами городской
Наблюдательный комитет. Он действовал, не считаясь с нами. Часть
его членов мы сместили, участь остальных предстоит решить вам. Вам
следует их покарать».
Человечность была отомщена, Коммуна 10 августа осудила Сен­
тябрь.
Десятое августа и второе сентября, позор и славу, не следовало бо­
лее смешивать; общественное сознание возвратилось к неизменным и
вечным основам морали.

ГЛАВА 4
ЖИРОНДА ПРОТИВ ДАНТОНА
(сентябрь—октябрь 92-го года)
Жиронда уверена,
что Дантон стремится к тирании. — Жиронда, до сих пор демократи­
ческая, опирается на буржуазию против диктатуры. — Якобинцы за­
нимают место, принадлежавшее прежде Жиронде, в авангарде дви­
жения к равенству. — Неспособность жирондистов к практическим
действиям вынуждает Дантона взять на себя полноту власти. — Жи­
рондисты преследуют Дантона как соучастника сентябрьских собы­
тий. — Они преследуют Дантона и Коммуну за нечестное распоряже­
ние общественным достоянием. — Дантон не может отчитаться за
свои секретные расходы. — Как Дантону удалось выявить и положить
конец грандиозному заговору на западе страны. — Как Дантон вел
переговоры об эвакуации территории. — Дюмурье в Париже ( 12—
16 октября 92-го года). — Дантон и Дюмурье хотят примирения с Жи­
рондой. — Последние предложения, сделанные Дантоном жирон­
дистам (конец октября). — По важным вопросам Конвент
на самом деле сохранял единство.

оследнее голосование в Конвенте заставляло заду­
маться. Он ответил переходом к порядку дня на
предложение карать смертью всякого, кто заговорил
бы о создании диктатуры. Хотя оно было внесено и
поддержано вождями Горы, монтаньяры в большин­
стве своем проголосовали за переход к порядку дня.
Ссылаясь на уважение к народному суверенитету,
Шабо заявил, что Конвент не вправе предписывать су­
веренному народу ту или иную форму правления. Подоб­
ный аргумент мог завести очень далеко, даже, если бы
того захотели, к отказу от завоеваний 10 августа, от провоз­
глашенной всего три дня назад, 21 сентября, отмены монархии.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 4. Жиронда против Дантона...

1637

Жирондисты утвердились в своем подозрении, что Гора через анар­
хию стремилась к тирании, что Марат лишь откровенно выражал об­
щее мнение.
«Но даже Марат, высказался ли он до конца?.. Вспомните, что два­
дцать первого, когда Собрание с энтузиазмом провозгласило отмену
королевской власти, один человек сказал: “Пусть впредь Конвент осте­
режется принимать решения под влиянием порыва”. Этим осторожным
человеком был один из самых ярых монтаньяров, друг Дантона Базир».
Двадцать пятого в сражение вступили все три человека, которых
называли триумвирами Сентября. Но больше их не смешивали воеди­
но. Марат решительно казался невозможным. Бывший площадной
шарлатан, торговец средством от всех болезней проявил себя на первых
ролях так, что отвращение и насмешка возобладали над ужасом. Робес­
пьер не блистал; его лесть трибунам одновременно с заявлением, что
«никогда нельзя льстить народу», холодно приняли даже те, кому он их
адресовал. Его растущее влияние в якобинских клубах было известно,
но сами народные общества, вопреки мнению Робеспьера и его тщет­
ным предостережениям, всё больше склонялись к поддержке войны.

1638

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Потерпев поражение по этому вопросу первостепенной важности для
страны, опровергнутый самой победой, противник войны казался непод­
ходящим на роль диктатора, по крайней мере, в обозримом будущем.
Дантон на этом важном заседании показал себя ловким и умелым
политиком. Его искусно составленной апологии при всём ее внешнем
благодушии были присущи те же смелость и величие, что и другим его
выступлениям. Грозная политическая сила, он, оставаясь в рядах левого
авангарда и возглавляя неистовых, обретал влияние и на умеренных.
Это заставляло жирондистов задуматься, вызывало их беспокойство.
Они уверились, что Дантон стремится к тирании. «Разве вы не виде­
ли, — говорили они, — как в самом начале он (да, он, Дантон, друг са­
мых дерзких расхитителей!) потребовал гарантий неприкосновенности
собственности, опередив правых и лишив нас заслуги первыми выра­
зить эту идею? И в тот же день, когда он так по-королевски отказался
от власти, разве все мы не почувствовали, что на самом-то деле он ее
сохранил?»
Вот какие опасения охватили жирондистов; сила воображения,
страсти, домыслы и страх породили невероятные измьппления насчет
Дантона.
Впрочем, подобный образ мыслей был присущ обеим группам в
Собрании. Накал страстей вызывал одинаковый эффект. Воображение
расцветало пышным цветом, все сделались удивительно подозритель­
ными и легковерными, выдвигали самые невероятные догадки, а затем,
потрясенные, не считали нужным перепроверить их. У многих в таком
разгоряченном состоянии ума пошатнулось здоровье. Примером среди
левых можно считать Робеспьера; но и многие правые страдали не
меньше него. Некоторые, не произнося ни слова, на заседаниях не сво­
дили глаз со своих противников, худели, бледнели, неустанно стремясь
разгадать их мысли, и одно лишь слово или жест давали им повод вы­
страивать целые системы.
Двойной загадкой, над решением которой изо всех сил бились эти
несчастные Эдипы, были Робеспьер и Дантон. Относительно первого
они справедливо рассудили, что он не способен к действию, однако
сделали отсюда ложный вывод о том, будто он — лишь орудие своего

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 4. Жиронда против Дантона...

1639

сильного соперника. Поэтому некоторые полагали разумным сломать
прежде это орудие, напасть на Робеспьера. Другие же, считая, что Дан­
тон стоит на пороге тирании, не желали упускать момента, чтобы его
разоблачить. Причем всем им дальнейшее представлялось в очень
странном свете, что показывает, насколько далеко, вплоть до абсурда,
способны зайти самые рассудительные умы, охваченные такой стра­
стью, которая подчиняет себе разум. Кроме того, ужас 2 сентября, тень
кровавых ночей, опаливших дыханием смерти каждое сердце, несо­
мненно, еще больше затуманил умы, ослабил их и потряс, мешая от­
личить действительное от воображаемого.
Представляется, что Гора и люди Сентября смешались в больном
воображении их противников с историей про «горного старца» и ассасинов35. Идея состояла в следующем: начиная с 89-го года в пользу Орлеан­
ского дома замышлялась целая система преступлений. Кем? Задумал
ее якобы Лакло (жалкий литератор, автор «Опасных связей»). Агента­
ми заговора являлись Лафайет и Мирабо, тесно связанные между со­
бой (!), — они отправили герцога Орлеанского в Англию, чтобы обо
всём условиться с Питтом. «Дантон, Марат, кордельеры, подняв армию
сентябрьских убийц, вырежут однажды утром всех правых и провоз­
гласят королем герцога Йоркского. Герцог Орлеанский убьет этого ан­
гличанина, но сам будет убит Маратом, Дантоном и Робеспьером. Кто
из троих останется? Самый ловкий, который, уничтожив соперников,
сделается королем... Это будет Дантон».
Такое ужасное нагромождение бредовых идей никого не удивляло.
Его считали правдоподобным, и каждый, думая об этом, находил не­
кий факт, подтверждавший его правоту. Если какой-то жирондист и
сомневался, то лишь потому, что у него наготове имелась своя история,
не менее абсурдная. Единственным, кто сохранял способность спокойно
рассуждать, был Кондорсе, но к нему не прислушивались.
Верно лишь то, что Дантон, оставив министерство, ничего не поте­
рял. Он не занимал никакой должности, но всё, что представляло собой
какую-то силу среди всеобщего раздора, собиралось вокруг него. Он
сохранил нити управления дипломатией и полицией; очевидно, он
управлял Парижем и армией. Представляется, что он руководил Дю-

1640

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

мурье и его военной кампанией, а также направлял отступающих прус­
саков, с позиции силы ведя переговоры об эвакуации территории. Внут­
ри страны множество нечистых на руку людей чувствовали себя в без­
опасности под крылом Дантона: он защищал их, точно сообщник. Он
мог положиться на этих людей — они неизменно окружали его, жадно
ловили любое его слово или знак. Они как бы служили его придворны­
ми — и это не считая любопытствующего народа, который всегда следо­
вал за ним, любил его и восхищался им. Видя его в подобном окруже­
нии, можно было поверить, что диктатора и искать не надо, вот он —
король анархии.
Жирондисты полагали себя основателями Республики; защищать
ее от диктатуры их побуждал не только патриотизм, но и чувство, с
каким самолюбивый автор оберегает свое творение. Хотя Камиль Де­
мулен еще в 89-м году блестяще выступил в прессе в ее поддержку,
хотя, по мнению некоторых (см. воспоминания Гара36), Дантон, учитель
Камиля, разработал ее первую серьезную концепцию, однако именно
жирондистские авторы в 91-м году, в решающий момент распространи­
ли идею о грядущей отмене королевской власти. Их мистики, Фоше и
Бонвиль, их резонеры, Бриссо, Кондорсе, Томас Пейн, убедили в этом
своих читателей и действительно заложили первый камень в фунда­
мент Республики. Якобинцы и Робеспьер по данному вопросу не выска­
зывались. Кордельеры объявили себя республиканцами, но не все и не
самые влиятельные; Марат и Дантон, выступая яростно, но неопреде­
ленно, не заняли четкой позиции.
Жиронда защищала республику — свое детище — от диктатуры и
королевской власти, которые могли наступить вслед за анархией.
Против королевской власти Дантона, Парижа с его Коммуной, чер­
ни.
Против диктатуры Робеспьера и якобинских обществ, пока еще
буржуазных, как мы видели, но расширявших свое влияние и уже не
отталкивавших народ.
До сих пор жирондисты питали замечательное доверие к низшим
классам, ко всему народу. В большинстве своем буржуа, но прежде
всего мыслители, исполненные благородных идей, рожденных фило-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 4. Жиронда против Дантона...

1641

Софией ХУШ века, они поначалу полностью и безоговорочно пытались
реализовать идеалы равенства, которые всецело разделяли.
В 90-м году это ярко проявилось в городах, которыми они управля­
ли, — в Бордо и Марселе. Повсюду, по примеру Парижа и в духе Ла­
файета, создавалась Национальная гвардия; было рекомендовано вве­
сти в ней униформу. Эти славные города, находившиеся под влиянием
будущей жирондистской партии, объявили подобный знак отличия от­
вратительным, способным вызвать соперничество и ненависть; никакой
единой формы, достаточно одной ленты, простой трехцветной ленты
для того, чтобы узнавать друг друга, недорогого символа, который мог­
ли позволить себе и богач, и бедняк.
Жиронда, всесильная зимой 91-го — весной 92-го, оставалась верной
этим принципам; именно она, где добровольно, а где насильно, несмот­
ря на сопротивление якобинцев, заставила всех французов надеть кол­
пак Равенства, простой красный шерстяной колпак, который до 89-го
года носили в основном крестьяне и который 20 июня 92-го года был
водружен на голову короля.
Жиронда не ограничивалась внешними атрибутами; она осуществи­
ла равенство по-своему, равенство силы, раздав всем оружие; она под­
держала воинственный порыв нации; ружей не хватало, и она приказа­
ла всем ковать пики. Она понимала войну в двух ее священных ипоста­
сях (которые делают войну подлинной матерью мира): как благород­
ный крестовый поход свободы за освобождение всей земли и как
положенное новой Франции испытание, всеобщее посвящение народа в
равенство, уничтожение старой аристократии.
По-настоящему искоренить дворянство значило предоставить его
всем, опоясать шпагой каждого. И здесь Жиронда действительно уло­
вила желание всей Франции. Никто, почти никто не помьпплял о равен­
стве имуществ; немногие понимали, что означает равенство перед за­
коном; все хотели, жаждали равенства под знаменами.
Жиронде достаточно было бы лишь сохранять верность своим
прежним принципам.
Какая же странная и внезапная перемена побудила ее после Сентяб­
ря постепенно отступать с важнейших позиций авангарда равенства,
которые она до сих пор занимала в Революции?

1642

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Роковое отступление. В 90-м Марсель отказался от введения уни­
формы в Национальной гвардии как от признака аристократии. В 92-м
он угрожал Конвенту отправить аристократический корпус из восьми­
сот богатых молодых людей для усмирения Парижа.
Но требовалось как раз обратное. Зачем было обращаться к бога­
тым с призывом защитить Конвент, не допустить убийства и грабежей?
Нужны были просто французы. Но, если уж пришлось бы выбирать,
следовало бы обратиться к беднякам, воззвав к их чести.
Позднее мы рассмотрим аристократическую составляющую Жи­
ронды, а также многочисленных законников и чиновников, дворянский
и торговый патрициат южных городов. Здесь же отметим лишь ошиб­
ку, застилавшую ей взор: она постепенно заподозрила, что собствен­
ность находится в опасности. Несмотря на отдельные, пусть и весьма
серьезные, беспорядки, опасаться было нечего; напротив, собствен­
ность, обещанная всем, обретала основы прочные как никогда прежде,
ибо слой собственников расширялся. Под влиянием этого заблуждения
Жиронда обратилась за помощью к богатым и обеспеченным людям,
ища защиты от диктатуры и аграрного закона, который мог бы пред­
ложить диктатор; она доверилась тем, чьи изменчивые интересы спо­
собны были в один прекрасный день побудить к восстановлению монар­
хии; таким образом, стремясь не допустить установления революцион­
ной единоличной власти, она стала опираться на класс, который, по
существу, склонялся к поддержке монархии.
Провансалец Барбару с южным легкомыслием раскрыл карты. Его
заявление 25-го обернулось против его партии так, как не могли желать
даже злейшие ее враги. Он показал ее уязвимое место, куда лучше
всего нанести удар.
Он словно подсказал Робеспьеру программу его новой газеты, кото­
рую тот начал издавать через несколько дней («Письма моим доверите­
лям, всем французам»). Там говорилось: «Недостаточно свергнуть
трон — для нас важно установить на его обломках священное равен­
ство... Начинается царство равенства». Справедливая, верная мысль,
которую он развивал с благородством и величием. Но не столь удачны­
ми видятся средства установления этого равенства: «Как достичь его?

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 4. Жиронда против Дантона...

1643

Защищая слабого от посягательств сильного. Но сильнее всех в государ­
стве правительство...» Из этого делался вывод, что основной целью кон­
ституционного законодательства должна стать борьба против прави­
тельства; заключение тривиальное и ошибочное, превращающее госу­
дарство в нечто исключительно спорное и негативное, лишенное пози­
тивной сущности и плодотворной жизненной силы. Это значило иным
путем возвратиться к убогой английской политике, сводящей всё к идее
оппозиции и гарантии.
Так Жиронда, бывшая весной 92-го года подлинно национальной
партией, партией равенства, отказалась от подобной роли, уступив ее
своим противникам — Topé и якобинцам.
Каждый день эта партия являла разительный контраст между сво­
ими господствующими позициями и полным бессилием на деле. Она
имела большинство в кабинете министров и Конвенте; к ней принад­
лежали его новоизбранные председатель и секретари. Ее сторонники
занимали все ведущие административные посты. Она господствовала в
печати, ей принадлежало большинство газет. Казалось, она обладала
двумя сильнейшими орудиями: властью и словом. У нее было всё — и
не было ничего. Никакого серьезного влияния; власть находилась у нее
в руках, но ускользала между пальцами точно песок. В клубах с ней не
считались; почему же? Жирондистские клубы недостаточно проявили
себя в борьбе против церковного и роялистского заговора, разразивше­
гося на западе страны и угрожавшего повсюду. Партии, любящей по­
рассуждать и строго приверженной законам, недостало ловкости пой­
мать нить высшей политической полиции. Дантон передал эту нить
прямо ей в руки, как мы увидим ниже, и, обнаружив бессилие Жирон­
ды, был вынужден вновь подхватить ее, окружить себя нужными людь­
ми и действовать самостоятельно.
Жирондисты не сумели взять власть и не простили Дантону того,
что он получил ее и сохранил. И неблагоразумно набросились с ожесто­
ченными нападками на человека, который являл собой сам гений Рево­
люции, гений действия, общественного спасения, попытались погубить
его. Затея трудная, невозможная. И оставались ли при этом жиронди­
сты беспристрастными, руководствовались ли исключительно чистой и

1644

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

безупречной жаждой справедливости? В этом можно усомниться. Как
по своему красноречию, так и по влиянию Дантон был единственным
достойным их соперником. Казалось, в самый критический час лишь он
один не утратил надежду на спасение Отечества. Чету Роланов, людей
бесспорно мужественных, глубоко уязвляло то, что в минуту опасности
они не смогли сравниться отвагой с Дантоном, оказались не у дел, ниче­
го не предприняли. Это было большим несчастьем для них, для Жи­
ронды, и она жаждала реванша. Но следовало также знать, что на че­
ловеке, которому сопутствовала удача, которого не согнула буря, пе­
чать славы останется навсегда, и ничто ее не сотрет. Франция, что бы
ни произошло, никогда не бросила бы в беде, в самые роковые дни ге­
роического стража своей судьбы.
Двадцать первого сентября Дантон сказал: «Откажемся от переги­
бов... Сохраним собственность». А 25-го он решительно отмежевался от
Марата.
Он не мог пойти дальше, не отрекшись от роли вождя неистовых,
не уступив важную, авангардную позицию, где он способен был лучше
всего служить Республике, спасти ее. Огромная удача, что это место
занял разумный человек, который при всех своих решительных словах
и угрожающих жестах сохранял политический ум, готовый воспринять
любую дельную вещь. Он вовсе не был врагом жирондистов и не желал
войны с ними. В первой же своей речи, как мы видели, он попытался
протянуть им руку. Это был удобный повод отдалить Дантона от Робес­
пьера. Тогда в Конвенте возникла бы независимая партия — не партия
слабых и бессильных, каким был центр, а партия немощных, талантли­
вых, во главе с двумя деятелями, не зависящими друг от друга. Их под­
держали бы Камбон, Карно и другие специалисты, которые сами пред­
ставляли собой силу, но не хотели ни к кому присоединяться, не посе­
щали Якобинский клуб. С новой партией могли бы сблизиться Кондор­
се, Барер и еще многие, кого не устраивали ни Жиронда, ни Гора, но
кто вынужден был примыкать к той или другой, а на самом деле желал
служить лишь Франции и Революции, избавленной от всего дурного,
что к ней примешивалось. Под последним я разумею формализм и
пустословие одних, фарисейство и слепую ярость других, ненависть,
обуявшую всех вместе.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 4. Жиронда против Дантона...

1645

Нужно было любой ценой договариваться с Дантоном. Если он де­
лал шаг вперед, требовалось сделать два шага ему навстречу. Достаточ­
но уже того, что он отмежевался от Марата. На всё остальное, хотел ли
он прикрыть авторитетом своего имени Коммуну Парижа или нет, сле­
довало закрыть глаза. А если он признавал свою вину, нельзя было ве­
рить этому, обращать внимание на то, кем он, в силу своего характера
и политики, являлся или казался — неистовым из неистовых; не требо­
вать неразумно, чтобы он перестал быть Дантоном, а, наоборот, же­
лать, чтобы он оставался самим собой, чтобы его партийный пыл сопро­
вождался присущими ему благородством и величием.
Жирондисты не осознали необходимости подобной политики. Дан­
тон мог сколько угодно делать шаги им навстречу — они неизменно
отталкивали его. Они хотели, чтобы он скомпрометировал, погубил
себя в рядах Горы, сложил оружие, утратил силу.
Долгое время спустя один юный левый депутат стал настойчиво
убеждать его, что надо найти способ сблизиться с правыми, на что Дан­
тон ему мрачно ответил: «Им нельзя доверять». Молодой человек про­
должал настаивать, но Дантон лишь повторил свои слова: «Нет, им
нельзя доверять».
Трагический и, увы, более чем верный ответ!.. В нем — вся история
Конвента, его роковая судьба, положившая начало горестной Илиаде
наших последующих несчастий, очернившая свободу и надолго лишив­
шая притягательности Революцию. Гибельный разлад, лежавший в
основе всего, что произошло позднее: «Им нельзя доверять». Когда я
пишу эти мрачные слова, то вспоминаю все бедствия, обрушившиеся
на мою родину...
Встречаемый в Конвенте враждебными взглядами и горькими сло­
вами, подвергавшийся нападкам в газетах, Дантон вынужден был объ­
явить войну. Защищаясь, загнанный гончими кабан ответил смертонос­
ными ударами. Первый был нанесен 29 сентября, когда Ролан, став де­
путатом, подал в отставку с поста министра, но ему предложили остать­
ся в прежней должности. Дантон показал зубы. С дерзкой и грубоватой
веселостью, которая лишь подчеркнула его слова, он сказал: «Никто не
способен отдать должное Ролану так, как я; но, скажу вам, если вы
предложите ему остаться министром, сделайте такое же предложение

1646

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

и госпоже Ролан; ведь все знают, что Ролан управлял своим министер­
ством не один. Я-то в своем распоряжался сам... (Ропот.} Поскольку
необходимо говорить откровенно, напомню: был момент, когда дове­
рие к кабинету министров настолько упало, что он практически пере­
стал существовать, а сам Ролан вознамерился покинуть Париж».
Более чувствительного удара Дантон нанести жирондистам не мог.
В шутку или только делая вид, что шутит, он затронул святая святых —
госпожу Ролан! Особенность этой партии заключалась в том, что во
главе ее стояла женщина. Утверждать это открыто было жестоко, но
не лишено ловкости.
Партии, которая говорила ему: «Вы проливали кровь», он отве­
чал: «А сами-то вы кто? Вами руководит женщина... И вы хотели бе­
жать».
Жирондисты не слишком последовательно пеклись о чести Фран­
ции. Именно они 19 марта того же 92-го года добились, чтобы Законо­
дательное собрание объявило амнистию участникам ужасного Авиньон­
ского дела, по праву названного «Южным 2 сентября». Их марсельские
сторонники, Барбару и Ребекки, выступили в защиту Дюпра, Менвьеля
и иже с ними. Ребекки с триумфом возвратил их в Авиньон, а те, в знак
благодарности, способствовали избранию Барбару в Конвент. Вовсе не
доказано, что Дантон причастен к сентябрьским событиям, но не под­
лежит сомнению, что Менвьель более остальных несет ответственность
за Гласьер. Почему жирондисты амнистировали деятелей Гласьера?
Потому что внутренняя борьба между революционерами сыграла бы
на руку роялистам. В минуту гораздо более серьезного кризиса им сле­
довало руководствоваться теми же соображениями и отложить пресле­
дование участников сентябрьских событий, ограничить его определен­
ными предписаниями и, главное, оставить в покое человека, который
был их соперником по красноречию и влиянию, обладал политическим
гением, чье падение не могло не нанести урон Революции и ставило под
угрозу саму Францию.
Слова Дантона о Ролане и его супруге переполнили чашу злобы его
врагов. Жирондисты не собирались настаивать в Собрании на продле­
нии полномочий Ролана; для него было бы даже удобнее, если бы на

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 4. Жиронда против Дантона...

1647

пост министра номинально назначили другого члена его партии, а сам
он продолжал вершить дела, не подвергаясь нападкам прессы. Выступ­
ление Дантона изменило всё; чета Роланов, чье мужество оказалось
поставлено под сомнение, решила остаться в министерстве во что бы то
ни стало. Собранию, которое уже не просило Ролана сохранить за со­
бой министерский пост, он написал: «Я остаюсь».
Это письмо на самом деле было составлено для мужа госпожой
Ролан в выражениях живых и решительных, но его излишняя взволно­
ванность выдавала раздражение. Дискуссии в Конвенте и его явно вы­
раженные намерения, утверждал министр, не оставляют места колеба­
ниям... «Передо мной открывается карьера, и я с гордостью вступаю на
этот путь... Я остаюсь, поскольку опасность сохраняется... Я отказыва­
юсь от заслуженного отдыха, который стал бы благом в мои преклон­
ные годы; я иду на жертву и всецело посвящу себя порученному делу,
не щадя и своей жизни».
Ролан отрицал, что когда-либо хотел бежать, признавая, однако,
что ничего нельзя было исключать: «Если бы при приближении непри­
ятеля переезд Собрания, казны, короля, исполнительной власти не стал
спасительной мерой». Но исполнительная власть — это и есть кабинет
министров, в который входил Ролан; подобный переезд весьма смахива­
ет на бегство.
Затем в замечательных выражениях описывалось яростное ослеп­
ление партии террора и давался портрет ее вождя, «человека, силой и
талантом превосходящего эту безумную орду, которую он использовал
для достижения своих честолюбивых замыслов... Так поступали узур­
паторы, Сулла37, Риенци...»38 Каждый мог без труда продолжить этот
список именем Дантона.
В конце письма обращала на себя внимание короткая, но ядовитая
фраза: «Я не верю в гражданскую доблесть кого бы то ни было, если
он лишен нравственных принципов». Это значило готовить почву для
новых нападок Жиронды на объект ее ненависти. Она пожелала непо­
литической, невозможной вещи — не только погубить Дантона, но и
унизить его. Унизить же мощную силу нелегко; если без веских дока­
зательств ее выставляют преступной, то рискуют (ибо таково свойство

1648

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

рода человеческого, уважающего силу) лишь реабилитировать преступ­
ление.
Жиронда направила свои усилия на то, чтобы вовлечь Дантона в
тягостное финансовое дело вместе с Коммуной, потребовать от них
формальных отчетов за растраченные в час волнений и кризиса сред­
ства. На протяжении сентября и октября изо дня в день от членов Ком­
муны требовали предоставить счета, и они не могли этого сделать. Весь­
ма вероятно, что какие-то суммы были похищены и потрачены не по
назначению. Но даже если кража и не имела места, во времена волне­
ний и беспорядков отчетность представляла собой дело трудное, даже
невозможное. Коммуну преследовали не только ее политические про­
тивники. Суровый Камбон, неумолимый защитник общественного до­
стояния, неустанно обличал ее за эти проволочки. Изменчивый, чудо­
вищный, тиранический орган, Коммуна 10 августа, выбывших членов
которой заменили другие люди, решила, как представляется, стоять на
своем: не давать отчета и не допустить своего обновления на регуляр­
ных выборах.
Такое недостойное поведение бросало тень на друзей Коммуны, на
Дантона, который ее защищал. Он также не мог или не хотел отчитать­
ся. Между министрами было условлено, что за секретные расходы они
будут давать объяснения и отчет друг другу. На что Дантон и сослался
в Конвенте, когда его запросили по этому поводу. Но Ролан, в сей реша­
ющий момент отринувший всякую снисходительность, заявил, что не
только ни разу не получил подобного отчета, но и напрасно искал сле­
ды таких расходов в реестрах совета министров.
Дантон объяснил это весьма правдоподобно. Он признал, что не
может предоставить все квитанции39, однако напомнил, как в момент
опасности Собрание сказало ему: «Не пренебрегайте ничем, не жалейте
средств». И добавил: «Бывают такие расходы, когда неуместно слиш­
ком вдаваться в объяснения, революционные миссии, требующие боль­
ших жертв, эмиссары, о чьих делах политически неразумно оповещать
открыто...»
Подобный ответ Жиронда восприняла как признание поражения,
однако он не лишен был оснований. То, что тогда скрывала тайна, се-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 4. Жиронда против Дантона...

1649

годня стало явным. На самом деле Дантон руководил всеми тайными
делами, касавшимися спасения Франции, делами дипломатии и поли­
ции, когда политический деятель вынужден растрачивать деньги, не
имея возможности потребовать отчета.
Почему этими делами занимался один Дантон? Потому что Жи­
ронда, как до, так и после 10 августа, оказалась совершенно к ним не
способна. Ее уделом была пресса и речи, более ничего. В трудный мо­
мент, когда требовалось действовать либо погибнуть, когда минута про­
медления могла всё погубить, эта партия разглагольствовала. Бразды
правления взял Дантон.
Первой проблемой, на решение которой Дантон, несомненно, вы­
нужден был потратить деньги, стал грандиозный роялистский заговор
на юге страны и в Бретани. Еще до 10 августа счастливый случай по­
зволил раскрыть его.
Дантон, славный парень, бонвиван, человек легкий в общении, но на
которого всегда можно было положиться, притягивал к себе людей вся­
кого рода. В июле его разыскал молодой врач из Бретани по имени
Латуш40 и поделился с ним тяжкой для совести тайной. Некий Ларуэри,
его бывший пациент, попросил его переправить в Париж массу поддель­
ных ассигнатов и обменять их на золото, за которым должен был при­
ехать его племянник. Этот юный вертопрах посчитал, что Латуш тоже
участвует в заговоре, и поведал ему обо всех деталях. Врач не был пре­
дателем, он понял, какая бездна разверзается перед Францией; он не
мог хранить такую тайну, но и не хотел становиться доносчиком. Дан­
тон, не теряя ни минуты, отправился в Комитет общей безопасности;
это произошло в июле, при Законодательном собрании, и комитет со­
стоял из жирондистов. Они испугались, но как же поступить? Закон
сковывал их по рукам и ногам. Как можно арестовать людей, основыва­
ясь только на слухах? Они ничего и не предприняли.
Дантона это не обескуражило, он вновь встретился с врачом и убе­
дил его, что в его руках — спасение Отечества, что ему необходимо
побольше узнать о заговоре и получить доказательства. Каким обра­
зом? Отправиться в Бретань, повидаться с Ларуэри, который считал
его своим другом и доверял ему, получить от него всю информацию —
да, предать его и погубить... Но, погубив его, спасти Францию!

1650

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Миновало 10 августа. Ожидалось вторжение пруссаков, одновре­
менно стало известно, что английский флот собирается переправить в
Сен-Мало эмигрантов с острова Джерси, что значительно прибавило
бы сил бретонским соратникам Ларуэри. Те уже настолько уверились
в успехе, что назначили день своего вступления в Париж вместе с прус­
саками. Бретонцы должны были войти в столицу по Елисейским по­
лям, а пруссаки — через ворота Сен-Дени и Сен-Мартен.
Какие аргументы использовал Дантон, чтобы убедить врача? День­
ги? Красноречие? Вероятно, и то, и другое. В то время Дантон был ми­
нистром юстиции. Он обсуждал это дело со своими коллегами, но вско­
ре, увидев их медлительность и колебания, перестал советоваться с
ними, взяв на себя, как и в других случаях, инициативу решительных
мер, которых требовало спасение Отечества.
Постыдное и опасное поручение, которое министр дал врачу, состо­
яло в том, чтобы тот убедил своего друга и пациента Ларуэри, будто
Дантон — роялист, будто он, устав от эксцессов черни, мечтает о вос­
становлении Старого порядка, и сообщил ему, Латушу, о решении вы­
вести войска из Бретани. Действительно, в ожидании прусского вторже­
ния их переправили на восток страны. Этот маневр позволил обмануть
Ларуэри, он поверил Латушу, стал ждать — и дождался победы при
Вальми. Надежды больше не осталось, великая прусская армия отсту­
пила. Расстроенный и отчаявшийся заговорщик решил бросить всё и
удрать в Англию. В одном из бретонских замков состоялся тайный со­
вет вождей подпольщиков. Среди них находилась одна из тех прекрас­
ных амазонок, бесстрашных и романтичных, которые придавали роко­
вой шарм гражданской войне и, бросаясь в одну авантюру за другой,
награждая своей любовью самых безумных, еще больше разжигали
пламя, но своей ветреностью не раз помимо воли оказывали услуги Рес­
публике. Тереза де Моэлен устыдила Ларуэри, убедила его продол­
жать борьбу. По ее мудрому совету решено было, что в Англию отпра­
вится не он, а этот подозрительный Латуш, приехавший из Парижа и
утверждавший, будто является другом Дантона. Так роялистские заго­
ворщики назначили своим тайным эмиссаром при Калонне и англича­
нах агента Республики; удача, сопутствовавшая Франции, открыла Дан-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 4. Жиронда против Дантона...

1651

тону все намерения принцев и указала на их самых опасных сообщни­
ков внутри страны.
В это же время тайны Кобленца, сведения о сношениях эмигрантов
с роялистами на юге страны выдал авантюрист по имени Лалиньян-Морийон41. Он сообщил правительству о мощной подпольной организа­
ции, раскинувшей свои щупальца на территории в восемьдесят льё. За­
говорщики уже назначили губернатора Лангедока и Севенн, обосновав­
шегося в замке Жалес. Он был захвачен врасплох и убит.
Эти тайные дела государственной важности совершил либо сам
Дантон в качестве министра, либо те, кому он дал поручение.
Из деятелей того времени он один обладал необходимыми для это­
го качествами — ловкостью и пылкой энергией; только он, достойно ли
это похвалы или осуждения, умел быстро склонять на свою сторону
людей из стана врага, побуждать к предательству тех, кто в других об­
стоятельствах никогда бы на него не пошел. Ни Латуш, ни Морийон не
принадлежали к обычному типу изменников и шпионов: Латуш был
патриотом, Морийон действовал из гуманных побуждений. Чтобы при­
влечь их на свою сторону, надо было обладать мощной притягательной
силой, благодаря которой Дантон, воплощение Революции, увлекал за
собой всех — друзей и врагов. Он давал деньги не торгуясь, осьшал лю­
дей золотом; но не оно было его главным средством убеждения, еще
более расточал он свое необоримое красноречие, возвьппенные слова,
говоря одному: «Спаси Францию!», другому: «Положи конец борьбе,
разруби узел гражданской войны». А тем, кто не поддавался ни золоту,
ни словам, он протягивал руку, и они переставали сопротивляться; не­
ведомая сила увлекала их за собой. Их прошлое, будущее, честь и со­
мнения — всё исчезало перед дружбой Дантона.
Этот великий и грозный служитель Революции, взявший на себя
дело ее спасения любыми способами, занимавшийся многочисленными
тайными делами, не имел ни склонности, ни времени отбирать для сво­
их поручений честных людей. Он использовал, на многое закрывая гла­
за, самых пылких, наименее щепетильных, способных быстро справить­
ся с заданием. Они тем более рьяно брались за дело, что уже были за­
мешаны в сентябрьских преступлениях или в чем-то еще, и единствен-

1652

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ной надеждой на спасение являлась для них победа Революции.
В распоряжение Дантона предоставляли себя многие подобные люди,
не преступники по натуре, но ступившие однажды на скользкий крова­
вый путь и тайно желающие оправдать себя, проявив преданность и
самопожертвование, лишь бы им никогда не напоминали о тех роко­
вых днях, не указывали на кровь, которая пятнала их руки, — они же­
лали только одного: умереть за Францию. Дантон спокойно прибегал к
их услугам, использовал их, посылал с поручениями, вьшолнить кото­
рые люди не столь скомпрометированные могли не решиться. И потом,
хороши они были или дурны, Дантон просто не имел других в своем рас­
поряжении. Однажды некто упрекнул его в использовании подобных
агентов. «А кого я, по-вашему, должен посылать? — резко ответил
тот. — Кисейных барьппень, что ли?»
Такими средствами и с такими агентами Дантон вел трудные и де­
ликатные переговоры об эвакуации территории. Нет никаких данных о
том, что он подкупил пруссаков. Однако представляется весьма вероят­
ным, что участвовавшие в деле агенты трудились не бесплатно. Те, кого
использовал Дантон, — Вестерман, Фабр д’Эглантин, о которых мы
расскажем далее, — не привыкли ограничивать себя в расходах и, как
следствие, были готовы участвовать в любом предприятии, сулившем
барыши.
Бретонских заговорщиков удалось принудить к бездействию, под­
бросив им идею, что Дантон на их стороне, что он будет им содейство­
вать. Точно так же пруссаки предпочли иметь дело с двумя личностя­
ми с сомнительной репутацией, готовыми переметнуться, — с Дюмурье
и Дантоном, а не вести опасную борьбу против вооруженного народа.
Но если бретонское дело было скрыто покровом тайны, за событи­
ями в Шампани пристально наблюдали все. Вести переговоры с непри­
ятелем, заставить его отступить без боя представляло собой предприя­
тие крайне сложное и опасное. Хитрость чужда национальной гордо­
сти, достигшей пика после нежданной победы при Вальми. Франция
хотела сражаться. Пруссия являлась серьезным противником; Париж,
быстро оправившись после ужасной паники, приведшей к сентябрь­
ским событиям, был настроен крайне воинственно. Клубы мечтали

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 4. Жиронда против Дантона...

1653

лишь о войне и сражениях; их члены задавались вопросом, почему ко­
роль Пруссии до сих пор не пленен, не доставлен в оковах в столицу.
«Здесь что-то не то... Дюмурье изменник» — и т. д. и т. п.
На самом деле пруссаки не считали свое дело проигранным и даже
не отступили. В течение двенадцати дней после битвы они оставались
на прежних позициях. Продовольствие к ним наконец поступило, и они
не видели никакой необходимости уходить. Была затронута честь коро­
ля Пруссии, жестоко уязвлена его гордость, и это, казалось, приковыва­
ло его к французской земле. Два знаменитых старорежимных воена­
чальника, герцоги де Брольи и де Кастри, дневали и ночевали в его во­
енном совете, постоянно твердя о легкости похода, реальном превос­
ходстве прусских войск, высокой вероятности победы, ибо регулярной
армии противостоит простое ополчение.
Короля Пруссии раздирали противоречивые чувства. Война велась
в его лагере, в его палатке, даже в самом его сердце.
Вторжение во Францию представлялось ему делом второстепен­
ным по сравнению с тем, что заботило его гораздо больше: придворны­
ми интригами, сменой фаворитов. Последние разделились на два лаге­
ря — сторонников войны, оплаченных, возможно, Россией и Австрией,
подстрекателей, которые толкали короля на безумный крестовый по­
ход, и партию мира, заявлявшую, что отражает подлинные интересы
Пруссии; эти люди поддерживали отношения с любовницей короля,
графиней фон Лихтенау, передавали ему ее письма, залитые слезами;
она отправилась на воды Спа и жалобно звала к себе своего царствен­
ного любовника; она опасалась не только французских ядер, но и
француженок: королевское сердце непостоянно, и можно было не со­
мневаться, что, оказавшись во Франции, покоритель сам будет поко­
рён.
Неудача в Вальми окрылила сторонников мира в окружении коро­
ля Пруссии. Их поддержал Брауншвейг. Они не преминули напомнить
монарху, что всегда предупреждали его о трудностях, намекали, со
всем подобающим уважением, что Австрия обманула его, оказав столь
скудную помощь в важнейшем для нее предприятии. Эмигранты так­
же ввели его в заблуждение, не следовало уделять им слишком много

1654

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

внимания. «Да, но как же главная королевская миссия — освобождение
Людовика XVI? Разве может монарх позорно отказаться от вьшолнения дела чести?»
При короле Пруссии находились два француза, его секретарь Ломбар и генерал Хейман, недавно эмигрировавший и заделавшийся прус­
саком. Замечание их не обескуражило; они решили спасти честь коро­
ля, добившись освобождения Людовика XVI и его восстановления в
конституционных монарших правах. Ломбар попросил у короля дозво­
ления сдаться в плен к французам, чтобы переговорить с ними. Дю­
мурье, к которому его привели, сказал, что, если прусского короля за­
ботит спасение Людовика XVI, благоразумнее всего отступить; если он
перейдет в наступление, то лишь погубит его. Чтобы наверняка убедить
пруссаков, он послал к ним вместе с Ломбаром фактотума Дантона —
Вестермана, которому предстояло переговорить с эмигрантом, прус­
ским французом Хейманом под предлогом обсуждения обмена военно­
пленными.
Из этих переговоров Брауншвейгу стало известно, что 4 сентября
Законодательное собрание решительно выступило против всякой идеи
провозглашения королем иностранца, что один депутат сообщил, будто
бы монархом хотят сделать Брауншвейга или герцога Йоркского, и Со­
брание поклялось не допустить восстановления королевской власти;
что якобинцы, стремясь погубить Бриссо, вменяли ему в преступление,
достойное смерти, желание призвать на трон Брауншвейга. Последний
немало этому удивился. Еще не прошло и полугода с тех пор, как у не­
которых фельянов возникла странная идея пригласить его на царство.
Он благоразумно отказался. Однако порой с сожалением вспоминал о
неожиданном предложении. Этот князь, как и многие другие немецкие
властители, был связан не только с Пруссией, но и с Англией: его супру­
га приходилась сестрой английской королеве, и по сути он являлся анг­
лийским немцем. Англия могла оказаться весьма заинтересованной в
поддержке кандидатуры своего протеже. Одна из важнейших причин,
побуждавших его не ввязываться в бой, заключалась в том, что он ожи­
дал, какой ответ Англия даст Пруссии; прежде всего он хотел получить
указания от англичан: если они согласятся заключить союз с Пруссией,

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 4. Жиронда против Дантона...

1655

Брауншвейг будет воевать, но никак не вопреки желаниям своих хозя­
ев. Так что он выжидал.
Однако Дюмурье спешно отправил Вестермана в Париж, чтобы
узнать мнение Дантона, исполнительного совета, предупредить прес­
су — бойкие журналисты и клубы не должны были стать препятствием
важному и деликатному делу. Задача представлялась крайне трудной —
в условиях самого живого энтузиазма и фанатизма заставить принять
холодное и разумное практическое решение: нельзя испытывать удачу,
успех уже достигнут, и на этом надо остановиться; победа состоит не в
том, чтобы сражаться, а в том, чтобы посмеяться над неприятелем, вы­
проводить его восвояси, показать Европе, что он отказался поддержи­
вать Людовика XVI и эмигрантов, отказался не перед лицом пораже­
ния, а по своей воле, явив миру пример того, что можно договориться с
юной Республикой, с ее правительством, которое на самом деле еще
только формировалось.
Обо всём этом Дантон говорил на совете министров; они с удивле­
нием увидели, что под маской неистового и яростного оратора скрыва­
ется политический деятель. Убедить министров оказалось делом не­
трудным; сложнее было сдержать общественное мнение, заставить его
умолкнуть или, хотя бы, смягчить его лидеров. Дантон сделал это.
Дюмурье получил два послания одновременно. Одно — от совета
министров, написанное с нескрываемым высокомерием: Республика не
заключает соглашения с противником, пока он не покинул ее террито­
рию. Второе было от Дантона: оно разъясняло первое, не отвергало
идею переговоров и предупреждало Дюмурье, что к нему направляют­
ся три комиссара Конвента — Приёр из Марны (якобинец), Карра и
Сийери (жирондисты), чтобы предварительно договориться с ним о со­
глашении, которое предстоит заключить.
Следовало опасаться, что это мирное послание ни к чему не при­
ведет. Известие об отмене королевской власти вызвало гнев короля
Пруссии и погрузило его в самое дурное расположение духа. Он решил
сражаться и, несмотря на уговоры Брауншвейга, отдал приказ возобно­
вить боевые действия 29 сентября. Герцог сообщил об этом эмигран­
там, которые запрыгали от радости. 28-го, чтобы немного умерить гнев

1656

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

короля, он издал манифест, полный оскорблений и угроз. Дюмурье
также прервал перемирие, выразив сожаление, что не может восполь­
зоваться данными ему полномочиями вести переговоры. 29-го королев­
ский гнев, излившись в словах, немного поутих. Перед боем следовало
собрать военный совет, и Брауншвейг поведал о письмах из Англии и
Голландии, сообщавших, что эти государства отказываются вступать в
коалицию с Пруссией. Не меньшее влияние оказало и то, что один из
лейтенантов Дюмурье конфиденциально сообщил некоему прусскому
генералу о продвижении Кюстина на Рейн. Вся прусская граница была
оголена; французский генерал не встретил бы ни одного солдата между
Майнцем и Кобленцем. И что помешало бы ему занять эту важную
крепость? Возвращение короля Пруссии оказалось бы далеко не триум­
фальным.
Монарх был сильно разгневан, и, не имея возможности обрушить
свой гнев на врага, обратил его на друзей. Он набросился на эмигран­
тов, говорил с ними крайне сурово; более того, он решил ничего для
них не делать, даже не прикрыл их отступление; бросив их, он решил
вести переговоры от себя лично. Они с трудом выпутались из этого
предприятия, неся тяжкие потери, следуя за мощной прусской армией,
которая больше их не защищала.
Еще меньше короля Пруссии заботили австрийцы, что ясно дал по­
нять Брауншвейг. Келлерман на встрече с ним попросил объяснить, как
он представляет себе условия соглашения. «Нет ничего проще, — сказал
Брауншвейг, — мы разойдемся восвояси, как гости после свадьбы». «Хо­
рошо, — отвечал француз, — но кто оплатит издержки? На самом деле
император напал на нас первым, и он должен в качестве компенсации
отдать Франции Нидерланды». На это Брауншвейг холодно заявил:
«Отправляйте послов; пруссаки хотят мира, а пока они оставляют за
собой Люксембург или, возможно, Нидерланды». Он весьма ясно дал
понять, что не будет поддерживать их.
Король, покинув своих друзей, был озабочен лишь судьбой Людо­
вика XVI, но не как монарха, а как человека. Он поинтересовался, как
Кюстин

—

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 4. Жиронда против Дантона...

1659

с ним обращаются в Тампле. Дантон внимательно отнесся к запросу,
передал через Вестермана постановления Коммуны, показывающие,
что с узником обходятся хорошо. Если верить пруссакам, обеспокоен­
ным только сохранением чести своего короля, тот согласился покинуть
Францию, лишь заручившись обещанием со стороны Дантона и Дю­
мурье любой ценой спасти жизнь Людовика XVI.
Двадцать девятого сентября прусская армия отступила на целое
льё; еще на льё 30-го и в последующие дни. Не раз наши отряды, не
знавшие о достигнутой договоренности, беспокоили пруссаков и обхо­
дили их с флангов. Комиссары Конвента возвращали их обратно. Не­
приятель спокойно оставил Верден, затем Лонгви и перешел границу,
где ускоренным маршем двинулся к Кобленцу, стремясь опередить Кю­
стина.
Часть французской армии уже повернула с востока на север и, не­
смотря на непогоду, направлялась в сторону Бельгии. 12 октября Дю­
мурье, улучив наконец время, отправился в Париж под предлогом под­
готовки вторжения и обсуждения его планов, а на самом деле, чтобы
выяснить ситуацию, прощупать настроения партий и узнать, куда дует
ветер. И обнаружил, что все внимательно следят за его проектами и
догадываются о его намерениях более, чем он хотел бы. Генерал нанес
визит госпоже Ролан в тот самый особняк Министерства внутренних
дел, из которого несколько месяцев назад выпроводил ее мужа, отправ­
ленного в отставку Людовиком XVI. Чтобы расположить ее в свою
пользу, он преподнес ей красивый букет; она благосклонно приняла его
и поблагодарила, но одновременно с древнеримской прямотой сказала,
что его считают роялистам, что он особенно опасен, поскольку наделен
талантом, что Республика никогда не даст ему в подчинение других
генералов, дабы они от него не зависели. Подобное недоверие было со­
вершенно естественным. Выступая в Конвенте, Дюмурье уклонился от
того, чего от него с любопытством ожидали, — от принесения клятвы
верности Республики. Он заявил с дерзкой непринужденностью, кото­
рая ни на кого не произвела впечатления: «Я не буду давать вам новых
«- Неприятель... ускоренным маршем двинулся к Кобленцу...

Дюмурье преподнес госпоже Ролан красивый букет...

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 4. Жиронда против Дантона...

1661

клятву я выкажу себя достойным командовать сынами свободы и под­
держу законы, которые вы примете от имени суверенного народа».
В тот же вечер42 якобинцы оказали ему крайне холодный прием.
В остроумной речи Колло д’Эрбуа упрекнул его за то, что он «слишком
вежливо выпроводил короля Пруссии». Даже Дантон, который вместе с
Дюмурье выпроваживал прусского монарха, был вынужден учесть мне­
ние общества, в котором пожелал в тот вечер председательствовать.
И сказал Дюмурье: «Пусть твои победы над Австрией утешат нас за то,
что мы не видим здесь прусского деспота».
Какое бы недоверие ни внушали тайные помыслы Дюмурье, было
бы безумным, невозможным шагом удалить генерала, сослужившего
столь хорошую службу. С победой не торгуются; продолжать дело
должен тот, кто его начал. Опасность не миновала; Францию могло
спасти лишь блестящее наступление, победа над неприятелем на его
территории. Лишь один человек добился успеха, ему, казалось, сопут­
ствовала счастливая звезда, удача — вот первое и последнее качество,
которое требуется от генералов. Следовало положиться на него, заста­
вить поверить в единство Конвента, исполнительной власти и ее воена­
чальника, устрашить Европу этим единением трех сил: руки, головы и
шпаги.
Чрезмерное недоверие к амбициям военных, без сомнения, вполне
разумное для старой революции, утомленной и пресыщенной, несвой­
ственно революции юной, исполненной энтузиазма, находящейся на
подъеме. В такое время люди — ничто, а идеи — всё. Известно, что в
армии и Национальной гвардии Лафайет имел опору, которая пред­
ставлялась весьма прочной; но, как только он пожелал сдержать Рево­
люцию, он оказался в одиночестве. Дюмурье лишь недавно стал гене­
рал-аншефом; если какие-то линейные полки и кавалерийские корпуса
были преданы ему лично, то огромная масса армии, обновляемой и ра­
стущей день ото дня, эти потоки добровольцев, которые вливались в
нее отовсюду, не знали Дюмурье; их божеством была Республика, и
другого они не хотели. Какой человек в подобный момент безумно и
дерзко возжелал бы сравнить свою жалкую личность с Богом, поднять­
ся на алтарь!.. Такого бога бичом бы согнали на землю.

1662

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Скорее следовало опасаться обратного. В условиях всеобщего недо­
верия постоянно возникающая паника, крики о предательстве могли
лишить человека всякой моральной силы, оставить его безоружным
перед лицом врага. Дантону стоило большого труда поддержать гене­
рала. Если бы не он, Дюмурье дважды пал бы в глазах общественного
мнения: первый раз, когда он, покинув свои Фермопилы, объявил себя
французским Леонидом, а затем, когда вел переговоры с пруссаками
об отступлении, обедая с ними и посылая кофе в подарок королю Прус­
сии. Оба раза Дантон прикрыл генерала; пресса щадила его, за исклю­
чением Марата, который всегда готов был возмущаться по поводу и без
повода, и это не произвело впечатления.
Как только Дюмурье прибыл в Париж, Дантон не отходил от него
ни на шаг, направлял его, сопровождал повсюду, показывался вместе с
ним у якобинцев, в театрах, на дружеских вечеринках в честь генерала.
Эти празднества, всеобщая радость, вызванная счастливым избавлени­
ем от врага, нежданными завоеваниями Революции в Ницце, Савойе,
на Рейне, национальный энтузиазм в преддверии вторжения в Бельгию,
волнующее ожидание победы, казалось, возносили сердца в горние
выси, где утихала ненависть. Лишь этот момент благоприятствовал
сближению между прежними противниками. Жиронда чествовала Дю­
мурье, но он казался неотделимым от того, кто энергично поддерживал
его и способствовал его успеху, — неотделимым от Дантона. Ей следо­
вало если уж не простить своего недруга, то, по крайней мере, воздать
ему должное.
Два действительно выдающихся человека, Дантон и Дюмурье, пре­
красно понимали, что спасение Франции — не только в успешной войне
с внешним врагом, но и в прекращении войн внутренних, в примирении
между Дантоном и Жирондой. Они не пренебрегли ничем, чтобы до­
биться этого результата. Дантон прекрасно Знал трудный характер жи­
рондистов, их беспокойное самолюбие, печальную суровость Ролана,
чувствительность его супруги, ее добродетельную и чуткую гордость за
своего мужа, не позволившую простить грубость, с какой Дантон вы­
ставил Ролана на посмешище. Дантон с дерзким простодушием хотел
прежде всего разбить лед, без каких-либо переговоров и объяснений.
Вместе с Дюмурье появившись в театре, он прошел не в одну ложу с

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 4. Жиронда против Дантона...

1663

ним, а в соседнюю, откуда и беседовал с генералом. Это была ложа
министра внутренних дел Ролана. Дантон, как его бывший коллега, за­
просто расположился там вместе с двумя дамами, вероятно, своей ма­
терью и женой (которую страстно любил). Если мы не ошибаемся, по­
добный шаг, да еще сделанный вместе с семьей, означал предложение
мира. Известно, что роковые сентябрьские события ужасно потрясли
супругу Дантона — она заболела и вскоре умерла.
Можно было поспорить, что, если бы госпожа Ролан вошла в ложу,
дамы нашли бы общий язык: жена министра смягчилась бы. Впрочем,
как бы чета Роланов ни восприняла эту ситуацию, ее политические ре­
зультаты могли оказаться замечательными. Наутро все газеты написа­
ли бы, что в одной ложе, на пространстве в шесть квадратных футов,
соединились Гора и Жиронда, что партий больше нет и всякие разно­
гласия исчезли. Одна подобная видимость единения послужила бы
Франции больше, чем выигранный бой.
Госпожа Ролан действительно пришла, и у нее сразу испортилось
настроение, поскольку ее удержали у двери, сообщив, что ложа занята;
она приказала отворить ее и увидела на своем обычном месте Дантона,
беседовавшего с героем торжества. Госпожа Ролан недолюбливала Дю­
мурье, но всё же решила в тот вечер, по всей видимости, почтить его
своим любезным вниманием, увенчать его торжество проявлением
сдержанной симпатии; она одна полагала себя достойной молчаливо
поблагодарить его таким образом от имени Франции.
Она пришла под руку с Верньо и пожелала сесть между великим
оратором и генералом, соединив тем самым гения и победу и дерзко
связав последнюю с партией жирондистов.
Всё испортил Дантон. Госпожа Ролан не позаботилась о том, чтобы
усадить его рядом, между собой и Дюмурье. Это было несправедливо.
Ведь именно Дантон, после Дюмурье, больше всего способствовал успе­
ху. Жиронда же не сделала практически ничего. Ее военный министр
Серван даже после Вальми хотел, чтобы армия отступила к Шалону,
однако именно противоположный план увенчался удачей.
Как бы то ни было, госпожа Ролан воспользовалась присутствием
дам в качестве предлога. Она, по ее словам, увидела «двух женщин по­
дозрительной наружности». И даже не выяснив, достойны ли они ува-

1664

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

жения, несмотря на свой внешний вид, не стала заходить в ложу, при­
крыла дверь и удалилась.
Верньо не разделял предубеждения Жиронды по отношению к
Дантону. Любимая им и вдохновлявшая его красивая и добрая мадему­
азель Кандей предприняла трогательную попытку сблизить партии. По­
водом послужил торжественный вечер, который она устроила в честь
Дюмурье43. Приглашены были Дантон и Верньо. Артисты и писатели
общались с политическими деятелями разных направлений, помогали
им забыть взаимную неприязнь, отвлечься от партийной борьбы и оку­
нуться в мирную и доброжелательную атмосферу. Словно цивилизо­
ванная Франция накануне Террора просила у Франции политической
милости — не только к себе, но и к тем, кто готовился растерзать друг
друга. Большинству из присутствовавших на торжестве жить остава­
лось недолго: Верньо — год, Дантону — менее восемнадцати месяцев;
героя праздника, Дюмурье, ждала еще более несчастливая участь, ему
предстояло, в одночасье сорвавшись от славы к бесчестию, навсегда
погибнуть для Франции, которую он только что спас, и издали взирать
на самые славные наши победы, тридцать лет влача жалкую жизнь из­
гнанника.
К счастью, им всем не дано было знать грядущее. Ни тени предчув­
ствия не омрачило радости праздника, и они наслаждались миром и
приязнью, которые излучали глаза юной музы. Жирондисты и монтань­
яры смешались, радостное событие взволновало всех. Сангер, также
присутствовавший на вечере, в какой-то момент вышел из салона и
возвратился удрученный, переменившийся в лице. «В чем дело?» —
«Здесь Марат, он спрашивает генерала...» Как неожиданно всё закончи­
лось! Несколько человек перешли в другие комнаты, оставшиеся за­
мерли и побледнели.
Уже несколько дней Марат разыскивал Дюмурье. Якобинцы по­
ручили ему потребовать у генерала отчета за наказание, которому ар­
мия подвергла преступников-добровольцев, слишком ярых привержен­
цев доктрин Марата. Мы расскажем об этом деле в следующей главе.
Показалась невысокая, приземистая фигура, желтое лицо. Вошед­
шего сопровождали два якобинца, вьппе его на голову. Марат задумал

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 4. Жиронда против Дантона...

1665

«Ах, это вы Марат...»

произвести эффект, подвергнуть допросу генерала-победителя перед
трепещущими зрителями. Дюмурье не доставил ему такого удоволь­
ствия. При первых же обращенных к нему словах он смерил вошедше­
го презрительным взглядом. «Ах, это вы Марат, — произнес он. — Нам
с вами не о чем говорить». И повернулся к нему спиной. Затем спокой­
но переговорил с двумя якобинцами.

1666

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Хладнокровие Дюмурье передалось остальным. Военные бросили
журналисту несколько резких слов. Марат отправился жаловаться яко­
бинцам. Особенно возмутила его легкомысленная насмешливость, с
какой эту сцену описывали газеты его недругов. «Мы можем простить
им насмешки, — злобно добавил он, — потому что еще заставим их пла­
кать».
После ухода Марата праздник попытались продолжить. Но женщи­
ны оставались испуганными. Мужчины попробовали развеселить их,
чтобы успокоить. Но каждый видел, что сосед его бледен, что всё пере­
менилось. Почему?
Действительно, событие казалось слишком незначительным, чтобы
вызвать подобные эмоции. Смехотворное вторжение не могло напугать
этих людей, представлявших силу и светоч Франции. Угрозы, мрачные
предсказания кровавого астролога, сама смерть, которую он уверенно
предрекал, не волновали их. Их обеспокоило то, что вместе с Маратом
в салон ворвались непримиримые раздоры, фракционный дух, кото­
рый они на время заставили умолкнуть. Они оставались печальными,
молчаливыми, отдалились друг от друга. Дружеское общение закончи­
лось; каждый инстинктивно держался своих. Еще до того, как разой­
тись, присутствующие разделились на партии.
Дюмурье не хотел покидать Париж, не сделав последней попытки
примирения. Рассказывают, что он пригласил к себе Дантона и жирон­
дистов. Усадив Дантона рядом с ними и заставив таким образом вмес­
те преломить хлеб, он решил, что добился сближения, но ошибся. Жи­
ронда стояла на своем. Если она протягивала руку, то сердце за этой
рукой не следовало, она оставалась холодной и безжизненной, как у
мертвеца.
После отъезда Дюмурье Дантон в Конвенте дважды поддержал
Жиронду, желая показать, что не испытывает к ней ненависти, злобы
или предубеждения.
Двадцать третьего октября, во время обсуждения законов, направ­
ленных против эмигрантов, он поддержал мнение Бюзо, который за­
явил: «Факт эмиграции сам по себе не заслуживает смертной казни.
Изгоним эмигрантов навсегда и запретим им под страхом смерти воз-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 4. Жиронда против Дантона...

1667

вращаться на французскую землю». Дантон согласился, что одного из­
гнания вполне достаточно.
Еще более замечательный повод выразить поддержку жирондис­
там представился 16 октября. Один депутат некстати предложил вы­
нести отмену королевской власти и провозглашение Республики на
одобрение народа. Бюзо решительно отверг подобную идею, и Дантон
согласился с ним, произнеся великие слова: «Республика уже одобрена
народом, армией, гением свободы, осудившим всех королей. И так как
не подлежит сомнению, что Франция желает быть и вечно будет Респуб­
ликой; займемся же теперь составлением Конституции, которая являет­
ся следствием этого принципа; когда вы примете ее, когда в вашем лице
ее, так сказать, торжественно утвердит общественное мнение, вы не
встретите затруднений, и согласие всех властей гарантирует ее стабиль­
ность».
Серьезная инициатива. Имели ли право республиканцы, составляв­
шие меньшинство, навязывать Республику большинству населения? Да,
поскольку это большинство, даже если не понимало Республики, под­
держивало ее инстинктивно, было антироялистским, чувствовало, что
королевская власть, сообщница иноземного вторжения, отныне стала
невозможной. Республиканское меньшинство могло лишь объяснять и
формулировать то, что большинство ощущало, не отдавая себе в том яс­
ного отчета.
По этому вопросу огромной важности, который представлял собой
не что иное, как извечную проблему права власти, революционный ге­
ний Горы был полностью согласен с юридическим и философским ду­
хом Жиронды.
Так происходило при обсуждении любой важнейшей проблемы.
Несмотря на яростные споры, с восхищением замечаешь вполне реаль­
ное единство, царившее в этом Собрании.
С восхищением — но, добавим, и с горечью! Увы! Зачем им понадо­
билось губить друг друга?
Какое зрелище — видеть, как эти люди, обладавшие огромными
талантами и великими сердцами, ожесточенно бросались в борьбу, в
которой никому из них не суждено было остаться в живых! Видеть их

1668

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

зажатыми в этом маленьком зале смерти, на арене в несколько ква­
дратных футов, которая выпьет их кровь!
Чему послужили их знания, талант, даже гений! Они шли вслепую,
не замечая того, что видели все остальные. Великие граждане, любив­
шие отечество и желавшие умереть ради него, в ослеплении страстей
готовили ему гибель.
Именно это и сказали им однажды44 бедняки из предместья СентАнтуан, исполненные боли и тревоги, со всей энергией здравого смыс­
ла, видевшие в сто раз яснее, чем Конвент. Трудно описать более пате­
тическую сцену. Поистине суверенный и полноправный народ обру­
шился с упреками на мудрецов, ученых, краснобаев и со слезами на
глазах просил их стать проще, отказаться от своих гибельных манев­
ров, взглянуть в лицо действительности. И в самом деле, разногласия
между ними возникали лишь по вопросам второстепенным, касающим­
ся будущего, не требующим срочного решения во имя общественного
спасения, и их можно было спокойно отложить. В том, что касалось
разрешения насущных проблем, они были едины, и залогом их един­
ства являлась Франция, Отечество, любовь к которому билась в каж­
дом сердце
*.
Прежде всего эти честные труженики оправдывали город Париж,
говоря, что на него клевещут, что нет никакой надобности вызывать
солдат. Но при этом не отказывались принять провинциальных феде­
ратов: «Пусть они приходят, пусть не шесть, семь, восемь, двадцать че­
тыре тысячи, а миллион французов явится к нашим стенам... Мы при* Петицию зачитал простодушный Гоншон, обыкновенно выступавший глашатаем
предместья, которого агенты Жиронды усиленно обрабатывали и спаивали (как это
выяснилось позднее); в ней вовсе не осуждалась идея жирондистов призвать в Париж
федератов. Но петиция не была жирондистской по существу, недвусмысленно обли­
чала серьезные ошибки Конвента и Жиронды в частности, дух недоверия и слепой не­
нависти, ожесточенное стремление погубить политических противников. Обвинение
было прямо направлено против партии, которая только что отвергла последние мир­
ные предложения Дантона и проявила свою непримиримость. Именно это дает нам
основание предположить, что петиция не вдохновлялась никакой группировкой, а была
спонтанной — подлинным криком народа, который чувствовал, что разногласия между
его представителями погубят его.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 4. Жиронда против Дантона...

1669

мем их в наши объятья. Они будут встречены так же тепло, как во
время праздника Федерации».
Жители предместья Сент-Антуан, выказав благородные братские
чувства, вопрошали далее, почему Конвент не подает такой же пример:
«Нам больно видеть, как люди, созданные для взаимной любви и ува­
жения, ненавидят друг друга больше, чем тиранов... Эх! Разве вы, как
и мы, не ревнители Революции, бич тиранов, друзья справедливости?
Разве вам не предстоит вместе вьшолнить свой долг, избежать опасно­
стей, поразить общих врагов и сделать счастливыми двадцать пять мил­
лионов человек?.. Ах, поверьте гражданам, которым чужды интриги.
Не приписывайте друг другу воображаемые ошибки; если вожди пар­
тий в своем ожесточении пускаются во всевозможные козни, масса до­
бродетельна и обманута. Будьте уверены, что люди не так злы, как ка­
жется. Пусть умолкнет самолюбие, и тогда сразу же угаснет пламя
внутренних раздоров... Различные мнения легко вызывают подозрения,
и нет такого подозрения, какое предубеждение и зависть не обратили
бы в уверенность... Ах! Пусть свет равенства озарит наконец нашу не­
счастную отчизну; пусть граждане прекратят постоянно подлавливать
друг друга, расставлять друг другу ловушки, подогревать недоверие.
Вы, законодатели, должны подготовить к этому умы... Больше опасай­
тесь ненависти и упреков потомства, чем кинжала мятежников и меча
иноземцев».
Народ обоснованно обличал раздоры между своими представителя­
ми, и Конвент всё же дал ему ответ, который стал его завещанием бу­
дущему, его оправданием перед судом столетий. Это — слова Инара,
которыми 23 февраля 93-го года он завершил свое обращение о при­
зыве в армию трехсот тысяч человек. Хотя они были сказаны позже,
мы не можем не процитировать их здесь:
«Солдаты! Матросы! Пусть вами движет спасительный дух сопер­
ничества, и общий успех послужит вам наградой! Если вы погибнете на
поле брани, ничто не сравнится с вашей славой; ваши имена будут на­
вечно запечатлены на фронтоне великого здания свободы мира. Читая
их, будущие поколения скажут: вот герои, которые разбили оковы че­
ловеческого рода, они пожертвовали собой ради нас, когда нас еще не

1670

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

было на свете!..» Затем, от армии перейдя к Конвенту, от солдат к за­
конодателям: «И мы, стоя на своем посту, дадим пример мужества и
самоотверженности; если потребуется, мы умрем здесь, в своих куруль­
ных креслах...45 Вам говорят, что мы разобщены — остерегайтесь верить
этому. Если мнения наши различаются, нами движут одни и те же
чувства; предлагая разные средства, мы стремимся к одной цели. Наши
заседания проходят шумно; но как не воодушевляться, если речь идет
о столь важных вещах? Нам не дает покоя страстное стремление к до­
бру; но как только декрет принят, шум смолкает, а закон остается».
Благородные слова сами по себе, но ситуация только подчеркивала
их величие.
Инар писал их в тот момент, когда его партии предстояло погиб­
нуть, и они звучат словно из могилы. Умирающие оправдывают тех,
кто остается жить, весь Конвент, без различия партий, не исключая тех,
кто отправляет их на смерть. Честь и благородство граждан побуждает
их запретить армии думать о разногласиях, которые будут стоить им
жизни, и, став жертвой раздоров, они заявляют у края бездны: «Вам
говорят, что мы разобщены — остерегайтесь верить этому».
Эти возвьппенные, героически бескорыстные слова были одновре­
менно глубоко верными. Разногласия, хотя и могли привести к насилию
и крови, не затрагивали дело общественного спасения. Они касались
вопросов будущего, на самом деле еще преждевременных.
Проблема буржуазии и пролетариата не должна была тревожить
Собрание, которому предстояло распределить среди народа собствен­
ность на десять миллиардов. Споры в Конвенте касались также посту­
латов высшей политической философии, тонких нюансов революцион­
ной ортодоксии.
Это Собрание, которое мы по праву можем назвать Собором, раз­
решало текущие дела по ночам в комитетах, а свои дни, внимание и
усилия посвящало неустанным спорам о символике нового законода­
тельства. Самая яростная борьба разворачивалась в сферах чистой
мысли, в умах.
Странное, но действительно благородное зрелище явило оно миру.
По всем вопросам, представлявшим реальный, живой интерес, оно лег-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 4. Жиронда против Дантона...

1671

ко приходило к согласию. Дитя философии ХУШ века, оно придавало
подлинное значение лишь идеям, жило ими и умирало ради них.
Те его члены, которых оно столь жестоко исторгло из своего лона,
не устраивали заговоров, ничем не угрожали спасению Революции. Они
погибли как еретики.
Франция столь страстно стремилась к единству, что малейшие раз­
ногласия выделялись особенно ярко и внушали ужас. Порой легкие
нюансы представлялись чудовищными, достойными смерти аномалия­
ми.
Напротив, другие нации, действительно раздираемые внутренними
распрями, лишенные общественной и идейной гармонии, даже не со­
знавали этих глубинных противоречий. В слепоте своего варварства
они воспринимали как должное тот ужасающий разлад, который несли
в себе, и выживали в условиях хаоса, неспособного породить волю к
единству.
Какова Франция, таков и Конвент. Всякий, кто сумеет определить
фундаментальные принципы, на самом деле объединявшие это Собра­
ние, которое на первый взгляд раздирала внутренняя борьба, согласит­
ся с Инаром и воздаст Конвенту должное: «Нет, славное Собрание, нет,
ты не было разобщено».

ГЛАВА 5
ЖЕМАПП
(6 ноября)
Значение битвы при Жемаппе. —
Слабые шансы нашей армии. — Новая военная тактика возникла
инстинктивно, продиктованная чувством братства. — Какими были
наши великие армии. — Какой была армия Жемаппа. — Благородные
устремления этой армии. — Твердость, скромность и честность на­
ших офицеров незнатного происхождения. — Нетерпимость армии
по отношению к кровавым эксцессам. — Первое поражение ничуть
не обескуражило армию (4 ноября 92-го года). — Удачные позиции,
занятые австрийцами при Жемаппе (5 ноября 92-го года). — Битва на­
чинается с пения «Марсельезы» (6 ноября 92-го года). — Отвага наших
добровольцев на правом фланге. — Битва при Жемаппе, исход
которой предрешила «Марсельеза», вдохновила
«Песнь отправления».

разобщенном мире лишь Франция оставалась еди­
ной. Она не сознавала своего единства, но доказа­
тельством ему стала победа — б ноября, в битве при
Жемаппе.
На сей раз нельзя было сказать, как при Вальми, что
бой ограничился простой перестрелкой. Это была
кровавая сеча, где каждый французский воин сра­
жался врукопашную, холодным оружием, где наши
новобранцы, не получившие еще ни зимней обуви, ни
униформы, ни хлеба, ни водки, натощак, после морозной
ночи на заболоченной равнине, устремились через болото,
вскарабкались на гору и взяли штурмом тройной ряд редутов,
которые обороняли венгерские гренадеры под прикрытием трех огне­
вых линий.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 5. Жемапп {6 ноября)

1673

О, юность! О, надежда! Бесконечная сила осознания своей право­
ты!.. Кто способен одолеть ее? В какой-то момент напш добровольцы
заколебались, когда, преодолев тяжкий подъем, натолкнулись на ору­
дия, чьи бронзовые дула в упор стреляли по ним картечью. Солдаты
теснее сомкнули ряды и почувствовали, как некая сила словно вдохну­
ла в них несгибаемое, стальное упорство. Что за сила? Право человече­
ского рода и звонкий глас Франции: «Право не может отступить».
Право пошло на редуты и захватило их. Вместе с нашими воинами
оно ворвалось в ряды побежденных. Свобода, поразив своих противни­
ков, раскрепостила их, сделала свободными людьми. Франция, каза­
лось, разбила не столько их, сколько их оковы. Бельгийцы одним уда­
ром оказались избавлены от ярма. Немцы сделали первые шаги на но­
вом пути; поражение при Жемаппе открыло им дорогу к свободе. Отньше их князья должны были обращаться с ними как с людьми, ибо
непрестанно требовали от них того, что служит высшим проявлением
человеческой природы — преданности и самопожертвования
*.
Поистине, Господь пребывал во Франции! Сколь чудесные добро­
детели она тогда явила! Клинок, которым она разила, не ранил, а из­
лечивал народы. При его прикосновении они оживали с благодарно*В особенности близко к сердцу приняли дело Революции венгры. В 1794 году
некоторые из них пожертвовали жизнью ради нее. Бесценные — и не оцененные по до­
стоинству — факты, о которых нам недавно поведал один из наших соотечественников.
Слезы наворачиваются мне на глаза, когда я пишу это. Он только что покинул нас в
расцвете лет. Случай или Провидение соединили в нем три народа: Огюст де ЖирандоБарбери Телеки, француз по отцу, румьш по матери, венгр по жене; его дети — вен­
герские подданные. Умирая от болезни легких, он в критический час послужил своей
родине — как будто они вместе умерли и вместе похоронены. Похоронены, но не умер­
ли! Знамя, закопанное в Рабе, однажды извлекут из-под земли; Франция и Италия вос­
прянут вместе. И тогда, мой юный друг, вы возродитесь. Пусть этот союз будет хотя бы
здесь скреплен нашими слезами! Пусть он станет вам надгробным памятником, кото­
рого вы лишены! Спите под ним спокойно, в верности своим идеалам, в ожидании воз­
рождения трех наций. Обретя покой, вы лишили покоя нас. Юное героическое сердце,
прекрасная и возвышенная душа, вы оставили нам горькие сожаления, которые нас не
покинут. Читатель, прочти с благоговением книги, написанные молодым человеком,
они немало скажут твоему сердцу: «Трансильвания» (1845); «Об общественном духе в
Венгрии после Французской революции» (1848).

1674

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

стью за спасительный удар, пробудивший их ото сна, развеявший при­
скорбные чары, которые более тысячи лет заставляли их влачить суще­
ствование скота, щиплющего траву в полях.
Эта первая победа Республики, победа веры, казалась совершенно
невозможной. Даже якобинцы предрекали поражение. Впоследствии
военные специалисты (и немцы, и бонапартисты) старательно доказы­
вали, что она ничего не значила или по меньшей мере оказалась одер­
жана не по правилам.
Да, если рассуждать разумно, победа была невероятной и невоз­
можной, как любое чудо. На взгляд всякого военного, армия Жемаппа
казалась просто смехотворной, необученной, плохо экипированной, а
главное, действовала несогласованно, состояла из каких-то толп добро­
вольцев, либо вообще без формы, либо в разношерстных мундирах
Федерации 90-го года. Солдаты одного батальона (кажется, из Луаре)
вообще были в домотканых рубахах и крестьянских колпаках. И это не
всё. Некоторые отряды как только ни называли себя и национальными
стрелками, и браконьерами, и проч. Каждый из них формировался
жителями одного города, деревни, района или просто друзьями и при­
сваивал себе то наименование, которое хотел. Это была не армия, а сам
народ, вся Франция, явившаяся на поле битвы, совсем юная и наивная,
в первом смутном порыве.
Робеспьер еще за год до того убедительно доказал, что война была
абсурдной. И побудил Камиля Демулена написать, будто Жиронда —
партия изменников, ибо хочет войны. Якобинцы настолько разделяли
это мнение, что 25 июля 93-го года именно оно послужило для БийоВаренна основным доводом, чтобы требовать смерти жирондистов.
Да, война была абсурдной. Только безумец мог бы преследовать
неприятеля на его территории в тот самый момент, когда во Франции
менялось правительство. Именно тогда власть переходила от жиронди­
стов к якобинцам. В руководстве военного министерства, решающего
во время военной кампании, жирондиста Сервана сменил якобинец
Паш, который сразу же решил обновить персонал, что дезорганизовало
всю работу.
Война была абсурдной еще и потому, что генералы Республики
оставались роялистами. Дюмурье, Диллон, Кюстин это и не особенно

Герцог Шартрский

1676

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

скрывали. Мы видели, как Дюмурье, выступая у решетки Конвента,
уклонился от принесения клятвы верности Республики. Пятьдесят лет
проживший при монархии и вьшолнявший весьма двусмысленные по­
ручения, он не мог не бьпъ роялистам по своему складу; любил удоволь­
ствия, деньги, слишком привык к злоупотреблениям прежних правите­
лей, их легкомыслию, ему нужен был хороший хозяин. Он не раз отме­
чает в воспоминаниях, что своими республиканскими победами хотел
способствовать восстановлению королевской власти. А на всякий слу­
чай, если не удастся возвести на престол прежнего короля, у него про
запас имелся еще один кандидат, молодой герцог Шартрский.
Генералы-роялисты, воевавшие во имя Республики, в силу этой
двойственности неизбежно должны были действовать неуклюже, со­
вершать ошибки. Они нуждались в республиканском энтузиазме и од­
новременно опасались его; всякий раз, как разгоралось пламя, они бро­
сали в него лед. Когда, например, немецкие республиканцы, опьянен­
ные новыми идеями, встретились с Кюстином и спросили его, что будет
во Франции, он отвечал: «Монархия». — «А кто станет королем?» —
«Дофин».
Настроения Дюмурье проявлялись в том, какие поручения давал он
своим подчиненным. Перед генералом Балансом, убежденным орлеа­
нистом и другом герцога Шартрского, он поставил почетную задачу
занять берега Мааса и остановить шедших с подкреплениями австрий­
цев. Якобинцу Лабурдонне, командующему северным флангом, он от­
вел бесславную и незаметную роль — прикрывать Баланса издалека,
слева, и присоединиться к нему лишь после завершения кампании.
Ни Баланс, ни Лабурдонне не могли действовать эффективно. Оба
фланга, слишком удаленные от центра армии, не имели с ним доста­
точно связи. Баланс, не получивший ни лошадей, ни повозок, оказался
скован в своих передвижениях и пропустил австрийца. Лабурдонне,
недовольный отданным ему приказом, вьшолнил его спустя рукава.
Так оказалось потеряно значительное численное преимущество, кото­
рое имел Дюмурье. Объединив свои силы, он располагал бы сотней
тысяч солдат, но он рассеял их, и его центральная армия насчитывала
едва сорок пять тысяч. Столько же имелось у австрийца, но то были

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 5. Жемапп (6 ноября)

1677

старые, дисциплинированные сорок пять тысяч солдат; если бы он смог
собрать их вместе, то раздавил бы Дюмурье.
Генерал сам понимал это, у него еще не было опыта ведения войны
по-новому, массами людей' 46, что придало столь грозное единство арми­
ям свободы. Он прекрасно осознавал, какое орудие находилось в его
распоряжении. Эти войска, которые являлись народами, точнее даже,
самим Отечеством, всем, что было в нем исполнено воинственного
пыла, хотели идти в бой вместе, сражаться массами, друзья рядом с дру­
зьями^ как говорили солдаты. Друзья, родственники, соседи, французы
шли плечом к плечу, и трудно было не удержать их вместе, а разъеди­
нить. Это значило бы лишить их доброй части их силы. Мощные на­
родные легионы походили на живые тела; не дать им действовать со­
обща означало бы отрезать им конечности. И массы эти являли собой
не беспорядочные толпы; чем больше была их численность, тем успеш­
нее поддерживался порядок. Чем крепче дружба, тем лучше идут дела —
еще одна народная пословица. Как только генералы поняли это, к ним
возвратилась отвага. Они увидели, что с такими тесно спаянными груп­
пами людей, где общее настроение передавалось каждому сообразно
численности, необходимо действовать крупными соединениями. И миру
явилось невиданное зрелище сотен тысяч людей, шедших вперед на
одном дыхании, в едином порыве, с сердцами, бьющимися в такт.
* Дюмурье приписывает честь ее разработки Карно, чтобы лишить ее Наполеона.
На самом деле она принадлежит Франции. Великий военный организатор 93-го года и
победитель при Аустерлице ничего не смогли бы сделать, если бы Франция не предо­
ставила в их распоряжение свою мощную нравственную силу, о которой мы писали. Что
касается их учителя, Фридриха, то его действовать подобным образом вьшудила необ­
ходимость. Во время Семилетней войны этот ловкий военачальник, преследуемый многочисленными врагами, ни разу не давал себя окружить, отбивал стремительные атаки
русских, противостоял неприятелю, умело маневрируя войсковыми частями. Его меха­
нический гений обязан изобретательности, вызванной необходимостью. Выдающийся
генерал, который хотел стать членом Института, его отдела механики, следуя идеям
Фридриха, значительно превзошел его, ибо в его распоряжении были отнюдь не меха­
нические, замечательные армии, обладавшие одной уникальной особенностью: чем бо­
лее многочисленными они становились, тем с большей легкостью действовали; добавьте
к этому и живую традицию республиканских войск, столь сильную, что, истощенные,
разгромленные, уничтоженные, они не единожды возрождались.

1678

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Вот откуда на самом деле возникла современная война47. Вначале
не существовало ни искусства ее, ни системы. Она вышла из сердца
Франции, из единения ее воинов. Военные специалисты никогда бы не
изобрели подобной тактики. В ней не было ничего рассчитанного. Ум­
ные стратеги разглядели ее и воспользовались ею; их заслуга состояла
в умении увидеть новое, но, несомненно, лишь благодаря тому, что
огонь, воодушевлявший эти огромные массы, горел и в них: они сами
вьппли из народа. Генералы-монархисты никогда не сумели понять бла­
городную и глубокую тайну современной солидарности, войн, движи­
мых дружбой.
Предвестником этого явились федерации 90-го года. Когда вокруг
алтаря Отечества собирался целый кантон, целый департамент при
оружии, в них уже различались бессмертные полубригады Республики.
И когда возникали огромные федерации, объединявшие несколько де­
партаментов, притягивали к себе всё новых людей, и их празднества
скрепляли Францию узами дружбы, — нетрудно было представить, что
в 92-м именно эти люди, верные принесенной в 90-м году клятве, созда­
вали наши великие военные федерации: республиканскую Самбро-Маасскую армию, усмиряющую Западную армию48, твердую и непобедимую
Рейнскую армию, умевшую даже поражения обратить в победы, молние­
носноразящую армию Итальянскую.
Армии? Нет, личности. Каждая из них имела свои, присущие лишь
ей особенности. В походе людей воодушевлял трогательный дух пре­
данности и самопожертвования. Они забывали о себе, поглощенные
славными легионами, каждый из которых на неприятельской террито­
рии олицетворял для них Францию. Эти замечательные солдаты на
много лет уходили на войну, с которой большинству из них не суждено
было возвратиться, и огромные героические сообщества, называемые
армиями, становились для них отечеством, родным очагом. Где они,
там была и Франция. И сегодня, и навеки Франция пребывает там, где
эти верные друзья вместе сложили головы.
Иностранцы, с уважением и страхом взирающие на горы костей,
оставленные на вашей территории нашими великими легионами, —
знайте же, что эти грозные армии заслуживали глубокого уважения. Их

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 5. Жемапп (6ноября)

1679

победы обеспечило внушавшее ужас единство в бою, которое на самом
деле было единением сердец и узами братства. Не приписывайте их
честь тому или иному человеку. Когда Франция пробудится, этим слав­
ным армиям (а не генералам) будут воздвигнуты памятники. Расчетли­
вые и ловкие деятели не должны присваивать себе славу, по праву при­
надлежащую народу-герою. Достаточно (и немало) уже того, что имена
удачливых командиров будут запечатлены на постаменте памятника.
Взгляните внимательно на эти славные армии в их первом порыве,
младенческой наивности 92-го года. Если подходить к ним отстраненно,
сдерживая энтузиазм, то придется признать, что они являли собой зре­
лище странное, необычное: сам великий народ, без оговорок и церемо­
ний, бескорыстно и не щадя жизни, не задумываясь о прошлом, о преж­
ней дипломатии, о договорах и праве, нес миру философию XVIII века
на острие штыков. Эти принципы, к которым сами философы, как
представляется, слишком часто относились играючи, были восприняты
всерьез их вооруженными последователями, осуществлявшими их с та­
кой искренней волей, которую ничто не могло остановить. Восторжен­
ное желание Рейналя и Дидро облагодетельствовать человечество на­
шло выражение не на бумаге, не на словах, а в конкретных делах, в
которые выливались чувства, не знавшие меры и потому порой внушав­
шие трепет.
Философия, на наш взгляд, владела умами в виде смутных пред­
ставлений, но тем сильнее отзывались на нее сердца. Вот в чем состоит
трудноуловимая особенность Революции, столь юной, что она еще не
имела никакого определенного символа, литературного памятника, тра­
диций, на которые могла бы опереться мысль. Всё это тоже способство­
вало пробуждению чувств, смутных, слепых, сметавших все преграды
и порой доводы разума. У людей был лишь один революционный сим­
вол веры — песня «Марсельеза». Они пели ее постоянно, покуда хватало
голоса и сил. В ней заключалось всё их евангелие. И они буквально
следовали ее словам, в добре или зле. Под один куплет лилась кровь,
другой побуждал совершать деяния безмерно благородные.
И это правда. Когда они видели проезжавшие повозки с больными
пруссаками, бледными от голода и лихорадки, измученными дизенте-

1680

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

рией, они резко останавливались и пропускали их. А если и захватыва­
ли кого-то из неприятельских солдат, то помещали их на лечение во
французские госпитали. В Страсбурге воины и буржуа обращались с
пленниками как с братьями: делили с ними хлеб, мясо, суп, раздавали
патриотические газеты, а перед отъездом снабжали табаком. Славная
щедрость в то время, когда у наших не было даже обуви. И результаты
оказались замечательными. Пленные просили бумаги, чернил и писали
в Германию, что Рейн более не служит границей между Францией и их
страной, что все люди братья и в мире есть лишь одна нация.
Чувства непостоянны, экзальтация длится недолго. Но уже тогда в
этой армии проявил себя слой людей упорных и твердых. «Наши старо­
режимные унтер-офицеры, — писал Лафайет, — превосходили млад­
ших командиров всех армий Европы». Став при Революции офицера­
ми, они положили начало целой когорте храбрых, честных, безупреч­
ных людей, о которых генерал Фуа на страницах своей книги «Войны
за полуостров» оставил неоценимое и потрясающе правдивое свидетель­
ство, служащее чести Франции: «Офицеры нашей пехоты являлись
олицетворением самой порядочности и добродетельной скромности.
Идеалом этих славных людей, преданных долгу без честолюбия и обя­
занных своим возвышением лишь эпохе и смерти, был героический
Латур-д’Овернь, первый гренадер Республики и военный инструктор,
сражавшийся в Испании. Некоторые из офицеров, получавших, как
известно, очень скромное жалованье, были женаты, и их отважные су­
пруги, не желавшие разлучаться, следовали за ними на расстоянии, вы­
казывая при этом замечательное бескорыстие и порядочность, которые
сдерживали поползновения солдат, и безропотно проливали кровь не в
одной жаркой схватке, кои лишь способствовали обогащению генера­
лов Империи»49.
Эти честные люди, перед которыми Революция открывала карьеру,
были искренне преданы ей. Менее склонные к излиянию чувств, чем
солдаты, они питали к родине безмолвную, суровую и оттого еще более
глубокую любовь. Ревностные стражи чести Франции, они пытались
внушить прибывавшим каждый день недисциплинированным группам
молодежи стремление к порядку и преданность долгу. Эксцессы они

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 5. Жемапп (6“ «оя^иг)

1681

подавляли не столько своей властью, сколько взвешенными суждения­
ми и холодным презрением, а порой лишь опечаленным взглядом. Но
кто мог отказать им в уважении, когда они отдавали свой хлеб солда­
там, когда храбрейшие, идя в атаку, неизменно видели их в двадцати
шагах впереди?
Уже в период между битвами при Вальми и Жемаппе, когда грозя­
щая Франции опасность, избыток энтузиазма и крайний патриотизм
толкали недисциплинированных добровольцев на совершение актов на­
силия, в ее армии, под благотворным влиянием вьппедших из народа
офицеров, уже ощущалась твердость и порядочность, нетерпимость к
тому, что способно запятнать военный мундир. Юное, еще не сформи­
ровавшееся войско решительно очищало себя от скверны и карало за
преступления.
Весьма прискорбное событие произошло в Ретеле. В этот город
только что прибыли два батальона парижских добровольцев (Респуб­
ликанский и Моконсей), среди которых нашлось немало фанатиков.
Первым делом они расправились, несмотря на протесты генерала Шазо,
с четырьмя несчастными солдатами, бывшими лакеями эмигрантов, ко­
торые возвратились во Францию и поступили на военную службу. Дей­
ствительно, закон предписывал карать смертью всякого вернувшегося
эмигранта. Конвент, разделяя всеобщее негодование, постановил, что­
бы палач сжег захваченное при Вальми знамя эмиграции. Но недостой­
но и постыдно было убивать этих бедолаг, людей из народа, последовав­
ших за своими хозяевами, но затем решивших воротиться на родину и
служить нации. Преступление столь же варварское, сколь и политиче­
ски неразумное — оно показало всякому беглецу, что ему не следует
возвращаться, возвело стальную стену между нами и неприятелем.
Следует отметить, что не весь воинский корпус несет ответствен­
ность за это преступление. Из тысячи двухсот человек в нем оказались
замешаны едва ли четыре десятка, подстрекаемые свирепыми речами
своего подполковника, патриота Паллуа, бездарного художника, архи­
тектора-интригана, обогатившегося на продаже камней Бастилии. Этот
спекулянт в своем неистовом и убийственном красноречии превосходил
самых ярых фанатиков, умея извлечь выгоду из чего угодно, даже из

1682

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

разрушений и смерти. Несомненно, он воображал, что, если ему удаст­
ся убедить армию следовать за ним, генерал будет убит, а сам он займет
его место. Но дело приняло иной оборот. Солдат охватило негодование.
Паллуа пришлось спасаться бегством. Два батальона окружили, разо­
ружили добровольцев, отобрали их знамена и отправили в укреплен­
ный лагерь возле Мезьера. Затем туда явился генерал Бернонвиль и
заявил, что их поход будет окончен, если они не выдадут виновных.
Тогда эти сыновья Парижа, непостоянные и чувствительные, несмотря
на всю свою жестокость, горько раскаялись; их очищенные батальоны
послужили для всей армии примером не только достойного поведения,
но и храбрости.
С подобным войском, вдохновляемым столь чистым энтузиазмом,
успех казался обеспеченным. Сам гений Франции воодушевлял его в
одну из тех редких минут, когда человек превосходит самого себя, без
усилий совершает героические деяния, когда для него нет ничего невоз­
можного. Глядя на такую армию, не возникало сомнений: Нидерланды
будут завоеваны. Так же полагал и Дюмурье. Он писал Конвенту: «15-го
я буду в Брюсселе, 30-го — в Льеже». Он ошибался, ибо вступил в Брюс­
сель 14-го, а в Льеж 28-го.
С самого начала этому юному войску предстояло испытание, кото­
рое не всегда способны вынести и закаленные в боях ветераны. Начало
кампании оказалось неудачным. Находившиеся в нашей армии бель­
гийские беженцы, едва достигнув границы, горели нетерпением вновь
возвратиться на родную землю и бросались в атаку, не дожидаясь при­
каза. Не в силах удержать, в помощь им придали отряд гусар. Бельгий­
цы заняли аванпосты, а затем, увлекаемые удальством, спустились с
высот на равнину, где их окружила императорская кавалерия. Без на­
ших гусаров им пришел бы конец. Бернонвиль придерживался мнения,
что следует остановиться и сплотить ряды. Дюмурье же считал, что
необходимо любой ценой продолжать наступление. Солдаты Импе­
рии, несмотря на свое военное преимущество, отступили, оставив вы­
годные позиции. Они хотели завлечь нас к Жемаппу, который считали
неприступным благодаря естественному рельефу и укреплениям. Так
думал австриец Клерфе и убедил неприятельского генерал-аншефа,

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 5. Жемапп (6ноября)

1683

герцога Саксен-Тешенского, который желал смыть позор сдачи Лилля
решительной победой. Один из его подчиненных, бельгийский генерал
Больё, советовал ему не принимать бой, а ночью неожиданно обру­
шиться на французов, раздавить и рассеять это сборище необученных
солдат. Для такого дерзкого нападения достаточно было бы не более
двадцати восьми тысяч ветеранов; преимущество его состояло в том,
что опытные, дисциплинированные войска способны сохранять хлад­
нокровие. Герцог не решался нанести подобный удар, который более
подходил какому-нибудь партизанскому командиру. Князь, прибли­
женный императора, губернатор, а по существу король Нидерландов,
он не рискнул предпринять дерзкую атаку — и счел за лучшее дожи­
даться французской армии на господствующих высотах Жемаппа, уви­
деть, как она безуспешно атакует его укрепления, и раздавить ее.
Наша армия подошла 5-го вечером и смогла лицезреть это творе­
ние природы и военного искусства. Позиции неприятеля были не про­
сто мощно укреплены — они выглядели внушительно и торжественно,
поражая воображение, заставляли остановиться, не дожидаясь приказа.
На подступах к Монсу косогор возвышался амфитеатром между двумя
деревнями, Кюэмом справа, Жемаппом слева (если смотреть снизу).
Жемапп, расположенный на холме, прикрывал фланг. Кюэм был не
столь пригоден для обороны, и подступы к нему укрепили несколькими
рядами редутов, обороняемыми венгерскими гренадерами. Эти укреп­
ления и обе деревни образовали справа и слева своего рода цитадели,
которые следовало занять прежде всего. На центральном склоне пре­
жде рос лес, его вырубили и устроили засеку. За ней наших воинов
поджидали девятнадцать тысяч опытных бойцов — немного, но вполне
достаточно для обороны этой естественной крепости. Она казалась
столь неприступной, что несколько тысяч своих солдат герцог СаксенТешенский оставил гарнизоном в Монсе. Значительное численное пре­
имущество, которым располагал Дюмурье, оказалось практически бес­
полезным, ибо приблизиться к австрийским линиям можно было лишь
по узким проходам, не имея возможности развернуть все силы. Атако­
вать представлялось возможным только колоннами, и лишь отвага их
передовых рядов могла обеспечить победу. Захватить оборудованные

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 5. Жемапп (6 ноября)

1685

бойницами дома, укрепления, вражеские батареи предстояло в жесто­
кой схватке врукопашную.
Эта позиция чем-то напоминала Ватерлоо. Как англичанин при Ва­
терлоо, австриец имел в ближайшем тылу большой город, откуда мог
получать всё необходимое. Но разве можно сравнить мощные укрепле­
ния Жемаппа, преодоленные армией Республики, с крутой тропкой, на
которой Империя сломала себе хребет!
Сходство состояло и в том, что перед обеими битвами французская
армия ночевала на сырой равнине, а утром, ослабленную и вымокшую,
ее повели в бой. Такая ночь среди болот, с оружием в руках, в мунди­
рах не по погоде, предвещала бы нелегкий день для не привыкшей к
трудностям, незакаленной, только что созданной армии, если бы ее не
согревал энтузиазм, не укреплял фанатизм, не хранила вера.
Босые или обутые кое-как, они ждали среди тумана, поднимавшего­
ся ночью из болот; вода была повсюду. Долину прорезали каналы, вез­
де виднелись лужи, и у человека, ищущего твердую почву, земля неиз­
менно уходила из-под ног. Этот край сильно изменило развитие про­
мышленности; добыча угля увеличила число жителей деревни Жемапп
до двенадцати тысяч: ныне повсюду идет строительство, лес вырубили,
болото осушили. Но даже сегодня в низменностях по-прежнему стоит
сырость.
Оттуда наши солдаты, стуча зубами от утреннего холода, могли
разглядеть наверху, за редутами, в прорезях бойниц, проделанных в
стенах деревенских домов, своих грозных противников: гусаров в ото­
роченных мехом ментиках, венгерских гренадеров в необычных, вар­
варски замысловатых мундирах, австрийских драгун в элегантных бе­
лых шинелях.
У наших вызывало зависть и то, что неприятелю удалось позавтра­
кать. Австрийцы ждали республиканцев после сытного стола — заня­
тый ими Монс снабжал их всем необходимым. Французам же сказали,
что битва будет недолгой и лучше поесть после победы.

— Босые или обутые кое-как, французы ждали среди тумана,
поднимавшегося ночью из болот...

1686

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

В Жемаппе мы познакомились с почтенным старым бельгийцем,
который оказался единственным свидетелем сражения среди местных
обитателей: он наблюдал за происходящим с соседнего холма, тогда
как другие жители покинули деревню. Огарик поведал нам о бое, кото­
рый произвел на него неизгладимое впечатление. В тот момент, когда
наши колонны пришли в движение, ноябрьский туман, скрывший было
из виду французскую армию, рассеялся, и раздались звуки множества
инструментов. Торжественная, суровая музыка заполнила низину, под­
нялась к холмам; казалось, вместе с Францией шла в бой величествен­
ная гармония. Музыканты наших бригад заиграли одновременно, по
сигналу, и битва началась с «Марсельезы»; они исполняли ее неодно­
кратно, и сквозь грохот пушек слышался священный гимн. Вся мощь
артиллерии не в силах была заглушить возвьппенный мотив братской
военной песни. Сердце юноши, охваченное внезапной нежностью, каза­
лось, замерло. Артиллерия ничего не могла сделать против торжеству­
ющей музыки. Это было — но как выразить словами? — это была армия
Справедливости, явившаяся возвратить миру забытые им права; само
Братство шло освободить своих врагов и, невзирая на огонь их орудий,
возвестить о благодеяниях свободы.
Основной удар следовало сосредоточить на левом фланге, чтобы
захватить деревню Жемапп, а также на правом, где склон покрывали
мощные редуты. Левым флангом командовал старый генерал Ферран,
правым — храбрый Бернонвиль. Сражаться справа считалось наиболее
почетным, и туда направили парижских добровольцев; тяжкое испыта­
ние для юношей, только что прибывших в армию и никогда не участво­
вавших в бою. Рядом с Дюмурье, в центре, находился герцог Шартр­
ский, которого генерал-аншеф планировал отправить на тот фланг, где
наступление окажется наиболее успешным и откроет путь к победе —
кандидату на престол предстояло поддержать победителей и решить
участь битвы к вящей своей славе.
И справа, и слева атакующим предстояла нелегкая задача; на левом
фланге, у Жемаппа, действовать было несколько проще, и всё же генеМузыканты наших бригад заиграли одновременно, по сигналу,
и битва началась с «Марсельезы»...

1688

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

рал Ферран с восьми до одиннадцати предпринимал атаки без особен­
ного успеха. Но именно там следовало прежде всего одержать верх; на
правом фланге, перед Бернонвилем, высились почти непреодолимые
укрепления. В одиннадцать часов Дюмурье послал на смену Феррану
своего помощника, свое второе «я», отважного и умного Тувено, кото­
рый принял командование на себя и занял Жемапп. И тем не менее
главнокомандующий решил лично убедиться, можно ли форсировать
на правом фланге грозные позиции, которые задерживали Бернонвиля.
Генерал явился туда как никогда вовремя: парижские добровольцы,
ведомые Дампьером
*
под ужасным огнем, уже заняли нижний ярус
тройных редутов; Дампьер, идя впереди, увлекал их за собой. Опере­
див остальных, они подвергались величайшей опасности, но не отступа­
ли. И всё это на глазах линейных солдат Дюмурье, глубоко преданных
генералу, который не любил добровольцев и холодно взирал на то, как
твердо они держались. Именно на них сосредоточился весь огонь верх­
них редутов, к тому же один из наших генералов, не разобравшись,
обстреливал их издалека. Они не двигались — при малейшем шаге
вперед мощный корпус имперских драгун готов был изрубить их.
Только тогда Дюмурье подъехал к ним. Он обнаружил парижан в
мрачном замешательстве. Якобинские отряды считали, что их отпра­
вили на верную смерть. При этом рядом с ними находился батальон
Ломбар, состоявший из сторонников жирондистов. Соперничество
между двумя партиями, продолжавшееся на поле боя, не способствова­
ло тому, чтобы эти подразделения держались твердо. Кавалерия тоже
пребывала в нерешительности. В это время имперские драгуны нако­
нец решились перейти в контратаку и во весь опор помчались на па­
рижскую пехоту. И тогда наши добровольцы выказали замечательное
* Дюмурье имел дерзость заявить, что Дампьера там не было. Но я столько раз
с поличным ловил его на лжи, что не придал этому заявлению никакого значения.
Например, именно Келлерман, если верить генералу, дал уйти пруссакам. Другая ложь:
якобы в октябре Дюмурье разработал план по завоеванию Савойи, которая уже при­
соединилась к Франции в сентябре. Он также утверждает, будто бы жирондисты (ко­
торые начали войну и обеспечивали общее руководство) хотели, чтобы она сложилась
неудачно для Франции, и т. д. и т. п.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 5. Жемапп (6 ноября)

1689

хладнокровие: они инстинктивно поняли, что следует подпустить гроз­
ную конницу на расстояние ружейного выстрела, и лишь тогда откры­
ли огонь. Первым же залпом оказалась сражена сотня лошадей. Пре­
восходная кавалерия, преследуемая Дюмурье и его гусарами, бежала
до самого Монса.
Тогда он возвратился к пехоте: «Вперед, ребята!» И во весь голос
запел «Марсельезу». Воодушевление охватило всех. Генералу ответила
яростная «Ça ira!»50, и редуты были тут же взяты, канониров перебили
возле их орудий. Венгерские гренадеры, гиганты в роскошных мунди­
рах, не поняли, откуда взялась такая ярость, и оказались немедленно
смяты и порублены.
Дюмурье утверждает, что дело решили две бригады старых солдат,
три полка конных егерей и гусар (Бершени и Шамборан). О вкладе в
победу парижской пехоты он не пишет ни слова. Представляется, одна­
ко, что расположенными на склоне редутами невозможно было овла­
деть без пехотинцев. Впрочем, генерал испытывает к нашим парижа­
нам такое предубеждение, что, вынужденный признать в своем отчете
заслуги первого парижского батальона, в «Воспоминаниях» он всю сла­
ву приписывает своим линейным войскам. Между словами Дюмурье и
Дюмурье мы склонны выбрать третий документ — письмо, написанное
им собственноручно сразу же после битвы в секцию «Ломбар», где го­
ворится о том, что ее батальон занимал почетное место в первых рядах
нашей армии.
Одержав победу на обоих флангах, генерал мог уже не слишком
беспокоиться о центре. Впрочем, он покинул его лишь тогда, когда по­
лучил точные сведения, что Тувено овладел Жемаппом и решил сбли­
зиться с основными силами, чтобы совместно продолжить наступление.
Действительно, произошло следующее. Центральные части, стремясь
быстрее преодолеть равнину, ускорили шаг и не успели понести значи­
тельные потери. Однако две бригады дрогнули. Солдаты одной из них,
увидев мчащуюся на них имперскую конницу, метнулись в сторону и
укрылись за стенами дома. Другая под сильным огнем в какой-то мо­
мент остановилась и больше не двигалась. Тогда некий молодой чело­
век безо всяких знаков отличия, который на самом деле был не кем

1690

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

иным, как камердинером Дюмурье, по своему почину присоединился к
одной из бригад, повел ее на соединение с французским кавалерийским
корпусом, а затем в бой. Герцог Шартрский не менее успешно действо­
вал в другой бригаде, и его хладнокровие, неожиданное для столь мо­
лодого человека, придало ей мужества. Объединенный таким образом
центр при поддержке слева, со стороны Тувено, который занял Же­
мапп, форсировал редуты на самом крутом склоне
*.
Дюмурье хотел приписать всю славу центру армии в интересах мо­
лодого герцога Шартрского, который им командовал. Но послать его в
Париж означало слишком приоткрыть карты. Генерал воспользовался
другим средством. Адъютант, доставивший весть о победе Конвенту,
представил Собранию молодого камердинера генерала, который с
большим присутствием духа провел маневр в центре. Таким образом,
он привлек внимание к основным силам армии, давая понять, что имен­
но они решили исход боя.
Население Монса считало иначе. Когда на следующий день Дю­
мурье со своей армией вступил в город, его жители преподнесли один
венок генералу, а другой — Дампьеру, который под командованием Бер­
нонвиля во главе добровольцев первым атаковал грозные позиции не­
приятеля на правом фланге еще до того, как стало известно об успеш­
ном взятии Жемаппа. Несомненно, именно там бойцы с героическим
упорством встретили наибольшую опасность, и, возможно, гораздо
больше мужества требовалось, чтобы выстоять под ураганным огнем
редутов и перед атакой имперской кавалерии, чем захватить верхние
укрепления, чьи защитники были уже деморализованы, и тем самым
довершить победу.
В августе 1849 года мы посетили поле битвы, исполненные уваже­
ния и почтения.

* Мы тщательно исследовали поле боя. Подъем в центре амфитеатра действитель­
но наиболее крут и труднопреодолим. Возможно, поэтому укрепления здесь оказались
не столь мощными. Этим объясняется тот факт, что Дюмурье называет данный участок
самым сложным, в то время как немецкие авторы утверждают, будто трудностей он не
представлял.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 5. Жемапп (6ноября)

1691

Печально было видеть эту голую и пустынную равнину. Ни одного
памятника, ни одной могилы не возвышалось на ней, ни камня, ни па­
мятного знака.
Франция, которая неподалеку восстановила могилу древнего тира­
на Нидерландов Карла Смелого51, не поставила даже камня в память о
павших за свободу.
Бельгийцы, которых Жемапп освободил, открыв для них Шельду,
море и будущее и положив начало, по нашему мнению, войне с Англи­
ей — тоже не сочли нужным почтить память павших при Жемаппе.
Означает ли это, что событие не имело большого значения?
Несомненно, были и более великие, более кровавые или более ис­
кусно спланированные битвы, но ни одна не могла сравниться с этой по
своему моральному величию.
Ее нельзя спутать ни с одной из множества наших побед; она — сама
победа, породившая другие, вселившая победоносный дух в сердца на­
ших солдат.
Она стала Божьим судом над Революцией, ее высшим испытанием,
утвердившим ее в сознании собственной правоты.
Это была победа народа, а не армии. Армия возникла лишь после
нее.
Великая революция. Исход битвы решила французская пехота,
немецкая отступила. Жемапп стал в ХУШ веке тем же, чем была бит­
ва при Рокруа, завершившаяся поражением испанских войск52, в веке
ХУЛ. Каждый раз, когда пехота по-новому выступает на поле боя,
происходит не только революция в военном деле — начинается новая
политическая эпоха, новый этап жизни народа.
Значение подобных событий столь велико, что ни один монумент
не достоин напоминать о них.
Никакого памятника. И это правильно. Достаточно места, оно гово­
рит само за себя. Высокий, крутой амфитеатр стоит по-прежнему веч­
ным напоминанием о том, что никакое препятствие не сломит силы
Франции.
Ни один материальный знак, сработанный рукой человека, не име­
ет права олицетворять победу духа.

1692

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Лишь дух и вера выиграли эту битву. Всё было против нас. Разде­
тые, голодные, холодным утром после ноябрьской ночи, проведенной
среди болот, наши юные солдаты ринулись в бой. «В то время, — с бла­
городной гордостью писал один республиканский генерал, — еще не
было необходимости поить солдата водкой, прежде чем послать его на
врага».
То было иное опьянение — мощной, братской, воинственной гармо­
нией, звучащей в мелодии песни, с которой начался бой, опьянение
любовью к Родине, наполнявшей сердца.
И в момент высшего напряжения, когда правый фланг заколебался
и необходимо было ободрить его, Родина опьянила солдат своими пес­
нями. «Марсельеза» выиграла битву; «Ça ira!» взяла редуты.
В два часа дня усталые воины уселись на высоте среди убитых,
смогли наконец поесть, разломили столь заслуженный хлеб, ликующие
и серьезные. Вдалеке виднелся Монс, а кругом расстилались завоеван­
ные бесконечные равнины... Именно тогда новое слово вырвалось из
сердца Франции, слово простое и сильное, исполненное героической
надежды. Это слово стало песней, двадцать пять лет вдохновлявшей на
битву:
Победа с песнею раздвинула все стены,
Ведет Свобода за собой!..
*
’53

Новой эпохе положила начало эта трубная, пронзительная, резкая, возвьппенная песнь. Она пришла из армии;
**
народ вторил ей.
И вот теперь всё изменилось... Час рождения мира пробил, но ка­
кую судьбу он несет? Одному Господу ведомо.
* Пер. Вс.А. Рождественского.
** Первая строфа, по моим данным, датируется 92-м годом, она является не чем
иным, как словами, которые были тогда у всех на устах, точно отражая историю бит­
вы, выигранной с песнею. Кто автор этих слов? Все и никто. Шенье и Меполь писали
под диктовку Франции. Последующие строфы, красивые, но тщательно составленные,
полностью принадлежат выдающемуся поэту; они отражают спартанские усилия 93-го.
Мы еще вернемся к ним.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 5. Жемапп (6 ноября)

И, с севера на юг, призыв трубы военной
Нам близкий обещает бой!*

* Пер. Вс.А. Рождественского.

1693

ГЛАВА 6
ЗАВОЕВАНИЕ БЕЛЬГИИ.

БОРЬБА КАМБОНА И ДЮМУРЬЕ
(ноябрь 92-го)
Англия присоединяется к коалиции. —
Радость приморского населения Нидерландов. — Страх охватывает
Англию. — Англия против нас. — Бельгия подлинная и мнимая. —
Францию проклинают те, кого она освобождает. — Двуличие Дю­
мурье. — Он лично гарантирует неприкосновенность бельгийского ду­
ховенства. — Бельгийцы отвергают свободу во имя свободы. — Присо­
единятся ли Нидерланды к Франции? — Камбон против Дю)ье. — Финансовая диктатура Камбона. — Финан­
совые принципы Англии и Франции.

обеда при Жемаппе была одержана б ноября; 25-го
Англия присоединилась к антифранцузской коали­
ции.
Еще 25 сентября она ответила отказом на подобное
предложение Пруссии. Теперь она собиралась по­
просить Вену, чтобы Австрия способствовала ее
примирению с Северным союзом и чтобы Пруссия
отправила вспомогательный корпус на защиту Гол­
ландии54.
1^
Англия ничего не поняла, ничего не предусмотрела; это
самый яркий пример того, как великая повелительница меха­
нических сил недооценила силы нравственные.
Англия ни капли не верила в успех Революции. Она полагала, буд­
то наши ополченцы разбегутся при первых же выстрелах. Пигг опасал­
ся — чего же?.. Того, что Пруссия захватит Францию. Вот всё, что пигты и гренвиллы поняли в Революции.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 6. Завоевание Бельгии...

1695

Грандиозные события, победоносная Республика, торжество трех­
цветного знамени — издалека они их не замечали, а смогли разглядеть
лишь тогда, когда Революция вплотную приблизилась к прибрежным
дюнам Великобритании. Близорукие политики даже не увидели, а по­
чувствовали, когда юная нация, верившая в поддержку старой Англии,
не желая того, глубоко ее уязвила.
Нацию гордецов охватил великий страх при виде Франции, занима­
ющей Европу. Она глазам своим не верила. «Французы на Рейне! Фран­
цузы в Альпах! Это невозможно... Как! Французы перед нами! В Остен­
де! Антверпене! Они посмели тронуть мою Шельду! Мою Голландию!
Боже правый! Не вступят ли французы в Лондон?»
Всё побережье Бельгии пылало. Население этих обездоленных
краев, два столетия приносимое в жертву, приветствовало приход
французов даже радостнее, чем освобождение Голландии, свободный
выход к морю! Один американский капитан, состоявший на француз­
ской службе (Маултсон), оказавшись в Остенде, нашел его жителей в
столь странном возбуждении, «что решил, будто они лишились рассуд­
ка». Всё было как раз наоборот: это мир, это короли сошли с ума,
когда, к вящей выгоде голландцев и англичан, оскорбили природу,
перекрыв великую реку, впадавшую в море напротив Темзы. Пере­
крыть Шельду! Это значило выколоть глаз Европе, не дать ей увидеть
гнусный деспотизм Лондона на море, монополизировать свободную
стихию, которую Господь создал, чтобы все люди пользовались ею55.
Охватившая англичан паника носила особый характер, могущий
позабавить стороннего наблюдателя. Поскольку страна эта со всех сто­
рон омывается океаном и привыкла чувствовать себя в безопасности за
водной преградой, ее больше других беспокоила мысль о возможном
вторжении. Нация от природы храбрая, но не слишком воинственная и
не имевшая большого боевого опыта, при малейшей опасности прихо­
дила в неописуемое волнение.
Так и произошло в 92-м году, когда Франция торжествовала повсю­
ду, сажала во многих городах деревья свободы, даже не задумываясь о
том, что может внушить страх англичанам, и не помьппляя — упаси
Боже! — причинить ни малейшего зла своей возлюбленной старшей се­
стре.

1696

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

В 1805 году подобные опасения имели под собой больше оснований.
Но и тогда, когда за английскими военными кораблями не было видно
моря, когда флотилии Нельсона и Коллингвуда шныряли повсюду,
прикрывая собой трепещущую Англию, она вполне могла чувствовать
себя в безопасности.
Еще одна паника, на сей раз вызванная внутренней опасностью, слу­
чилась в 1842 году, когда собравшая три миллиона подписей петиция
чартистов была представлена парламенту, и казалось, будто для соб­
ственности настал последний час56. Бараны в грозу, и те не так жмутся
друг к другу. В подобные минуты ужаса пастух, как бы его ни звали,
Питт или Роберт Пиль57, чувствует свою особенную силу.
Этот наивный страх нашел выражение в преувеличенных похва­
лах, которыми осьшали спасителя, преклоняясь перед ним. В его рас­
поряжение готовы предоставить всё, что может принести успех, любого
человека, любые деньги, любые законы и свободы; в такие моменты
рассудок умолкает. А потом, сконцентрировав в одном лице огромные,
чудовищные силы, люди дивятся, любуются делом рук своих, молятся
на кумира, которого себе сотворили, на Мессию и Спасителя. Но зача­
стую этот спаситель — всего лишь обычный чиновник.
Так господин Питт, взбесившийся чиновник, впряг в свою колесни­
цу двух великолепных скакунов, две охватившие нацию страсти —
страх и ненависть, и двинулся прямиком к славе.
Странное зрелище явило собой открытие заседания английского
парламента. Не осталось больше ни вигов, ни тори — одно трепещущее
стадо вокруг Питта. Не покорность, не политические предпочтения, не
здравые рассуждения двигали ими — лишь слепое, ограниченное, хан­
жеское благоговение, словно по совету знаменитого янсениста: «От­
риньте разум!»58 Все каялись, вздыхали и били себя в грудь, уверяя, что
никогда не верили в свободу, не помышляли крамольно о парламент­
ской реформе. Фокс, не столь испуганный и менее поддавшийся обще­
му настроению, осмелился спросить, почему их совсем не беспокоят
успехи королей, спокойно разделивших Польшу, но так ужасно волну­
ет прогресс свободы.
Он заклинал членов парламента в этот важнейший момент, когда
решается вопрос о вступлении в великую войну, конца которой не вид-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 6. Завоевание Бельгии...

1697

но, взвесить всё, отправить посланцев в Париж и выяснить, действи­
тельно ли обиды двух наций друг на друга столь велики, что смыть их
можно, лишь когда одна уничтожит другую.
Но бесполезно было взывать к этим людям, которые уже себе не
принадлежали и видели ад, разверзшийся на другой стороне пролива,
преисподнюю якобинцев, якобинские шабаши, как тогда говорили, стра­
шась, что каждый прилив может вынести дьявольское воинство на по­
бережье их страны. И они чутко прислушивались к тому, что делается
на этом берегу, безумно боялись, что зараза проникнет к ним через
маленькие клубы, на французский манер возникавшие в Лондоне. Они
трепетали при мысли о приближении эпидемии и охотно подверглись
бы процедуре экзорцизма — позднее Суворов на самом деле изгонял
дьявола из своих пленников-якобинцев59.
Особенно приводила их в ужас одна фраза, сразу заставляя сбро­
сить лицемерную маску либералов и показать свое истинное лицо, свою
потаенную сущность (аристократизм), В ответ на поздравления одного
английского общества председатель Конвента Грегуар сказал: «Уважае­
мые республиканцы, королевская власть умирает под обломками фео­
дализма; они исчезнут, поглощенные пламенем, и пламя это — “Декла­
рация прав человека?'»
При этих словах — «права человека» — спадала маска, рассыпались
все прекрасные вымыслы старой Англии, знаменитые рассуждения
Блэкстоуна60. И старушка открывала Европе свое истинное лицо — лицо
аристократии.
Лишь один человек, Сийес, еще в 89-м году понял это и сказал:
между Францией и Англией нет никакого сходства, от заморского со­
седа ожидать нечего.
Не прислушались вовремя к словам глубокого мыслителя, к его
верным выводам. Франция наивно, неразумно протягивала руку своей
старшей сестре по свободе. Некоторые полусумасшедшие журналисты
доходили до того, что желали посадить на французский трон англича­
нина, герцога Йоркского! Или наполовину англичанина, Брауншвейга.
Говорят, к последнему мнению склонялась мудрая и дипломатичная
госпожа де Сталь. Министерство Сталь—Нарбонна направило к Питту
надежного человека, Талейрана, который начал плести сразу три интриги

1698

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

одновременно; кроме официальных переговоров он вел еще и тайные,
в интересах Революции, с британскими вигами, — и при этом, желая
сохранить путь к отступлению, пшионил для Людовика XVI.
Талейран, принятый Питтом (лисица на приеме у дога), своей изящ­
ной лестью не смог добиться ничего: ни оборонительного союза, к которо­
му стремился первоначально, ни посредничества, на которое рассчиты­
вал после объявления войны (апрель 92-го года). Англия настолько опа­
салась сыграть на руку России и Пруссии, что поначалу провозгласила
свой нейтралитет, отказалась, как мы видели, помочь пруссакам, увязшим в грязи Шампани (сентябрь 92-го). А когда Пруссия резко повер­
нулась на восток и заняла Польшу — вот тогда Англия, трепеща и рас­
каиваясь после Жемаппа, стала упрашивать Австрию и Пруссию не
оставлять без защиты любезную ее сердцу Голландию, через порты
которой и Северное море пролегал кратчайший путь из Антверпена в
Лондон.
Англия, «этот поборник, этот рьщарь свободы мира», говоря слова­
ми госпожи де Сталь, из-за мачт своих кораблей и тюков хлопка взира­
ла на континент, с которым ей предстояло сражаться и где союзниками
ее станут шпага и кинжал. Шпагой была Германия, бедная и воинствен­
ная, всегда тянувшая руки к английскому золоту. Кинжалом служил
старый католицизм, попы и монахи, оружие заржавевшее, но вполне
годное для удара в спину. Чтобы оградить себя от них, англичане со­
вершили не одну революцию — у себя они их вешали, а у нас поддержи­
вали.
На английских островах Джерси и Гернси, словно шипы вонзив­
шихся во французские бухты, во множестве обретались бретонские,
анжуйские, вандейские священники; это был одновременно собор и ге­
неральный штаб; у англичан под рукой оказалось настоящее средото­
чие роялистского заговора. Оттуда они играючи использовали просто­
душие бретонцев, которые со дня на день ожидали прибытия англий­
ского флота, — он всё никак не появлялся, но «вот-вот должен быть».
А Бельгия, в тот момент, когда мы освобождали ее, когда мы ради
нее разорвали отношения с Англией, обратилась против нас, подняла
против свободы ее собственное оружие, стала очагом интриг фанатиз-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 6. Завоевание Бельгии...

1699

ма, второй Вандеей, не столь воинственной, но доставлявшей немало
хлопот.
И всё же проведем различие; не будем скопом обвинять этот брат­
ский народ, среди которого у Франции нашлось столько настоящих
друзей.
Кто были истинные бельгийцы? Те, кто хотел, чтобы Бельгия жила
свободно, имея доступ к морю через Шельду и Остенде. Вот пробный
камень, разделявший Бельгию подлинную и мнимую. Те, кто желал,
чтобы их родина и дальше прозябала в неволе, не были ее сынами.
Кто были истинные бельгийцы? Те, кто стремился вырвать Бель­
гию из праздных рук монахов и вручить ее судьбу труженикам, твор­
цам, которые составляют и впредь составят ее славу.
Кто были истинные бельгийцы? Те, кто искренне, от всего сердца
отрекался от старого голландского предрассудка, тирании городов, те,
кто требовал свободы также и для деревень, кто не ограничивал отече­
ство рамками ремесленного братства или корпорации.
Именно они призывали Францию.
Но их слабостью являлось отсутствие единства. На западе и востоке
страны, в Остенде и Льеже, к ним принадлежал весь народ; большин­
ство составляли они и в Западной Фландрии. Но внутри страны, особен­
но в Брабанте, их было ничтожное меньшинство.
Французы вступали в Бельгию с мыслью о том, что ее народ, уже
поднимавший восстание против австрийцев61, весь как один человек
встанет на сторону свободы. К их великому удивлению, они словно по­
пали в Средневековье, обнаружили множество монахов, капуцинов и
прочих подобных созданий, уже почти позабытых во Франции, старые
ремесленные братства с готическими штандартами, невежественную,
ограниченную буржуазию, не видевшую дальше своей колокольни, за­
косневшую в старых предрассудках и привычках, подремывавшую в
кабачках за кружкой пива. Во всей стране имелась единственная сила —
духовенство, невежественное и грубое, но крайне склочное. Церковни­
ки, которых в 90-м году возглавляли Ван Эпен и его подручный, пло­
щадной крикун Ван дер Нот, подняли народ против Иосифа П, угро­
жавшего разогнать голландских монахов, как он сделал это у себя в

1700

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Австрии. Иосиф показал себя лучшим бельгийцем, чем его предше­
ственники: он попытался открыть Шельду для судоходства. Вся Европа
выступила против него. Тогда он повернул от Антверпена к Остенде,
который намеревался превратить в крупный морской порт. Внутренние
провинции, Брабант, Мехелен и Брюссель, не выразили ему за это ни­
какой благодарности. Они не желали мириться с его попытками цент­
рализации; издавна разделенные, они хотели оставаться таковыми.
И последовали за священниками; дерзким обманом было начертанное
на знаменах их привилегий слово «свобода».
Но когда свобода действительно вступила на их землю вместе с
французской армией, их стиль переменился. Самый известный бель­
гийский журналист, один из героев революции иезуит Феллер, тут же
опроверг свою прежнюю ложь, написав о клятве, которую требовала
Франция: «Пусть лучше погибнут тысячи людей, чем мы принесем эту
отвратительную присягу! Равенство? Безбожное, противное законной,
установленной власти! Свобода? Иными словами, распущенность, раз­
врат, чудовищный беспорядок! Суверенитет народа? Соблазнительная
выдумка князя тьмы!» Это кредо иезуитов, распространяемое попами,
слепо принимаемое на веру каждой женщиной и почти каждым муж­
чиной, было столь хорошо воспринято в Брюсселе и окрестностях, что
уже в ноябре обращенную к Конвенту петицию о сохранении привиле­
гий подписали тридцать тысяч человек. Смысл ее заключался в следу­
ющем: «Мы всегда жили при неравенстве; оставьте нам его».
Выборы прошли в том же духе. Временные представители в Брюс­
селе, узнав их результаты, пришли в отчаяние. «Горе вам! — написали
они в своем обращении к народу. — Горе тем, кто вас обманывает! На­
станет день, и правнуки их проклянут их память».
Дерзости реакционной партии способствовало и двусмысленное по­
ведение Дюмурье;62 двусмысленным оно казалось тогда, но сегодня,
если верить его собственному признанию, оно видится просто преда­
тельским. Командующий замечательной армией, которая только что
выиграла битву благодаря своей вере и энтузиазму, мечтал о том, что­
бы разложить ее и использовать в собственных целях, превратить в
орудие своих хитроумных планов. Он привел ее в Бельгию, но тут же

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 6. Завоевание Бельгии...

1701

спешно принялся формировать бельгийскую армию, которую хотел
слить с нашей, чтобы погасить ее республиканский пыл. Что он соби­
рался делать потом? Он и сам в точности не знал. Повернуть эту сме­
шанную армию против Франции и Революции? Использовать ее для
собственного безраздельного господства? Или предать не Францию, а
Бельгию — австрийцам, в обмен на мир? Пока это оставалось неясным.
Единственное, что можно утверждать с уверенностью, — это то, что
Дюмурье совершил измену.
Он послал вперед двух своих агентов, революционера и ретрограда.
Первый, знаменитый горлопан маркиз Сент-Юрюж, «рьшочный си­
лач», блиставший 20 июня и в другие славные дни, должен был прий­
тись по нраву народу, которому так полюбились вопли Ван дер Нота.
Второму было дано тайное поручение отыскать австрийца Меттерниха,
передать ему, что генерал воюет лишь для того, чтобы договариваться,
захватывает, чтобы вернуть, и просит указать кого-нибудь в Брюсселе,
с кем можно вести переговоры.
Дюмурье прибыл в Брюссель, ему поднесли ключи от города.
«Оставьте их себе, — сказал он. — Вы не должны больше терпеть у себя
иностранцев...» Так французский генерал в ущерб своей родине решил
вопрос о том, может ли в этой раздробленной стране, не способной объ­
единиться даже для самозащиты, возникнуть единый, самодостаточ ­
ный народ. Вопрос слишком ясен и давно разрешен на практике. Если
этот край не принадлежит Франции, он становится воротами во Фран­
цию, которые враг всегда держит открытыми для своих полчищ
*.
Бельгийцы вскоре поняли, что этот честолюбец, противник Рево­
люции, ищет опоры среди них, нуждается в них. С самого начала,
* Бельгия — английская выдумка. Ее никогда не было и не будет. Есть и всегда
будут Нидерланды. Именно во множественном числе. Бессмысленно создавать народ чи­
новников, в любую минуту готовых кричать: «Наша нация!» Эльзас, маленький клочок
земли, стал великим, явил образцы героизма и высокой нравственности, когда присо­
единился к Франции. И сама Франция вложила в это немало сил. Бельгия, несравненно
более обширная и важная территория, не добьется ничего, пока не будет с нами. Речь не
идет о проявлении недоверия с моей стороны. Я искренне люблю эти края, мне близка
сердечность их жителей. Моя мать родилась на берегах Мааса, у самой границы. Я по­
святил их истории немало лет своей жизни.

1702

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

вместо того чтобы для снабжения армии воззвать к чувствам призна­
тельности жителей освобожденной страны, он обратился к бельгий­
ским капиталистам, бельгийским поставщикам, предложил обложить
налогом бельгийское духовенство. И таким образом с макиавеллиев­
ской дерзостью разрешил основной вопрос Революции. Она могла
утвердиться в Бельгии лишь в том случае, если ее примет народ, и это­
му способствовала бы отмена налогов. Но отмена налогов была воз­
можна лишь при одновременной продаже церковных имуществ, в про­
тивном случае она привела бы к разорению страны. Договариваться с
духовенством значило признать его и гарантировать охрану его соб­
ственности, дать понять ему, что в отношении его не последует ника­
ких злоупотреблений, — то есть, едва посадив древо Революции, обру­
бить его корни.
Дюмурье мог делать что угодно — Бельгия не доверяла ему и оказа­
лась потеряна для Франции.
Он просил бельгийцев сделаться народом. Но стоглавый монстр
даже не понимал его; сто голов рассуждали каждая по-своему. Монстр
остался монстром, ибо его это устраивало.
Дюмурье хотел, чтобы они создали свою национальную армию,
призванную уравновесить нашу. В каждом городе имелось свое войско,
только армии не было.
Чтобы добиться хоть какого-то единства, им нужна была общая
система правосудия. Но каждый город сохранил свои суды, никак не
связанные между собою.
Дюмурье торопил бельгийцев созвать собственный Конвент в про­
тивовес Конвенту французскому. А тем временем Брюссель, когда воз­
никала необходимость, через своих представителей издавал решения,
которые никто не думал выполнять. Все города были настроены против
него. В качестве места сбора депутатов назвали Алост, и выборы нача­
лись в обстановке всеобщей враждебности и господства реакции. Пер­
вое, что бельгийцы сделали с отвоеванной свободой — убили ее.
Невиданный образец ослепления! Народ, которому Франция в ка­
честве благодеяния принесла полное освобождение бедняков от нало­
гов, хотел по-прежнему прозябать в бедности, лишь бы духовенство

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 6. Завоевание Бельгии...

1703

богатело и жирело за его счет. Он проголосовал против свободы, про­
тив ее хлеба, который Франция подносила ему ко рту.
Фанатичное население, которое в октябре молилось св. Гудуле и
преклоняло колена перед Святыми Дарами «за сокрушение Австрий­
ского правящего дома», с конца ноября возносило молитвы за пораже­
ние Франции, проклинало клубы и угрожало смертью бельгийским
патриотам. Дюмурье тщетно силился объяснить ему, в чем состоят его
действительные интересы. 27-го произошла первая попытка бунта про­
тив генерала. Люди чувствовали, что он не решится прибегнуть к силе.
Он попытался по-отечески упрекнуть их, но был позорно освистан.
Проходимцы, заправлявшие этими слепыми толпами и желавшие
вновь надеть на них ярмо, не упускали случая напомнить в своих пам­
флетах о народном суверенитете. «Разве бельгийский народ не является
сувереном, независимым и свободным?»
Они требовали для него свободы покончить с собой.
Народ? Но о каком народе может идти речь, когда это непонятное
скопление городов, даже не сумевшее как следует образовать провин­
ции, не проявляло ни малейшего признака единства, пусть даже на фе­
деративной основе?
Измена французского генерала предоставила им уникальную, не­
жданную возможность договориться, и они не преминули ею восполь­
зоваться. Давняя вражда и раздоры, в 92-м году столь же неистреби­
мые, как и в XV—XVI веках, вновь привели их под власть Австрии, как
в свое время подчинили их герцогам Бургундским, а затем испанцам.
Как всё это восприняли во Франции? Стремилась ли она во что бы
то ни стало извлечь выгоду из бессилия бельгийцев? Факты весьма по­
казательны. Они как ничто иное служат к чести Франции, памяти на­
ших отцов, свидетельствуя об их бескорыстии, незапятнанной чистоте
Революции.
Проследим внимательно за колебаниями и сомнениями наших госу­
дарственных деятелей. Совершенно очевидно, что никаких планов они
не замышляли.
В первый момент сердца их радостно забились. Они видели, как
Франция вступает в Европу, и величие родины опьяняло их. И в мо-

1704

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

мент битвы при Жемаппе, и в дни добровольного присоединения Са­
войи Бриссо взволнованно писал Дюмурье: «Ах, дорогой мой, что зна­
чит Ришельё, что значит Альберони63 и все их хваленые проекты по
сравнению с подъемом на целом шаре земном, который мы призваны
совершить!.. Не будем больше думать о союзе с Англией или Пруссией:
Novus rerum nascitur ordo
*
’64. Пусть же ничто нас не остановит... Этот
призрак иллюминатсгва65 (Пруссия) не станет для Вас Sta sol...**’66 Рево­
люцию в Голландии не остановить. Здесь всё шире распространяется
мнение, что границы Республики должны пролегать по Рейну».
Это мнение разделялось далеко не всеми. Поначалу подобная идея
воспринималась радостно и без всякой задней мысли. Однако позднее
даже многие жирондисты, то ли из опасения встревожить Европу, то ли
из уважения к принципу народного суверенитета, поддержали ходатай­
ства бельгийцев и Дюмурье, необдуманно настраивая против Франции
эту бледную тень народа, опасное орудие коалиции и тирании, прикры­
вающееся маской свободы.
Но два человека не ошиблись на сей счет и выказали в данном
случае замечательную твердость характера и здравый смысл; вопреки
мнению своих друзей они стремились присоединить Бельгию к Фран­
ции.
Дантон, который до той поры, казалось, был тесно связан с Дю­
мурье, разошелся с ним по этому вопросу, лично отправился в Бельгию
и попытался убедить генерала в необходимости присоединения ее к
Франции, а когда это не удалось, продолжил проводить свою линию
вопреки ему.
Камбон, который в тот момент, казалось, сблизился с жирондиста­
ми, в отличие от них не собирался церемониться с Дюмурье; он касси­
ровал его сделки, отменил введенные им налоги и расстроил его опас­
ные планы.
Дюмурье, как и кардинал де Рец, усвоил из жизнеописания Цезаря,
что главное в политике — иметь большие долги и множество кредиторов,
* Родился новый порядок вещей (лат.).
* Остановись, солнце (лат.).

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 6. Завоевание Бельгии...

1705

заинтересованных в процветании должника. Он стал решительно про­
водить в жизнь эту аксиому, делая займы не только у бельгийских бан­
киров, но и у крупнейшего собственника страны — духовенства. Не за­
ручившись гарантией Конвента, лишь под свое имя он получил огром­
ную сумму в сто миллионов франков67. Поддержало бы его Собрание,
полагаясь лишь на одно его слово, на уверенность в его долговременном
господстве над Бельгией? Дюмурье уже намеревался говорить с Фран­
цией свысока; он бросал ей подачку в два или три миллиона, чтобы у
него не отняли остальное, чтобы уважали его почтенных заимодавцев,
духовенство и банки, феодализм, все эти бедствия Бельгии.
При всём своем уме генерал совершенно не понял суровый гений
Революции. Он воспротивился ему, так и не постигнув тайны одновре­
менно финансовой и моральной.
Когда Дюмурье отправился в Бельгию, он написал одну вещь, при­
званную польстить главному делу Камбона и всякому искреннему рево­
люционеру: «Я берусь обеспечить хождение Ваших ассигнатов».
Это многое значило. Революция в идеях сопровождалась револю­
цией в собственности, ее грандиозными трансформациями, символом
которых стал ассигнат. И не просто символом — его можно было в
любой момент обменять на весьма ощутимые материальные блага,
предлагаемые нацией.
Получение ассигната превратилось в акт веры; это значило сказать:
«Я верю в Революцию». А тот, кто приобретал национальное имуще­
ство, тем самым как бы заявлял: «Я уверен, что она установилась на­
долго, навсегда».
Давняя религия земли, искреннее поклонение, с которым относился
к ней французский крестьянин, соединилась с революционной верой.
Ассигнат служил своего рода гостией.
Средоточие этой религии находилось напротив Вандомской площа­
ди, в бывшем саду Капуцинок, в том самом месте, где ныне располага­
ется Гербовое управление, на улице Мира. Две заряженные картечью
пушки, стерегущие вход в монастырь, предупреждали прохожих, что
за его стенами совершается серьезное таинство — ни много ни мало как
само общественное спасение. В большом мощном сейфе, запертом на

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 6. Завоевание Бельгии...

1707

хитроумный, неприступный для посторонних замок, хранилась сокро­
вищница, рака и мощи, то есть святейшая Конституция, тексты зако­
нов, не говоря уже о драгоценных матрицах для печатания ассигнатов,
и, наконец, ценные бумаги, имевшие чудесную особенность превра­
щаться в золото. Всем этим не распоряжался, но изо дня в день держал
под пристальным наблюдением Камбон, неподвластный колебаниям и
страстям верховный жрец национальной святыни.
Тем более суровый и бесстрастный, что больше кого бы то ни было
нес за нее ответственность, Камбон верил в торговлю, верил в ассигнат,
в то, что он равноценен золоту, что благодаря ему Франция станет бо­
гаче всех прочих стран, восторжествует над миром. Он как никто спо­
собствовал объявлению войны 20 апреля 92-го года, когда ответил тем,
кто опасался связанных с нею финансовых затруднений: «Деньги! Да у
нас их больше, чем у всех королей Европы!»
Они у нас есть! Поистине замечательная вера. Он выразился бы
точнее, сказав: «Мы их напечатаем».
Странная вещь. Почти в то же самое время Питт говорил в парла­
менте: «Чем больше мы должны, тем мы богаче». И привел в доказа­
тельство абсурдные цифры, которые ничего не доказывали. Доверчи­
вый парламент, казалось, мог бы ответить ему словами св. Августина:
«Credo quia absurdum»68.
И Франция, и Англия вступали в поединок, движимые верой.
Камбон в качестве обеспечения ценных бумаг действительно пред­
лагал землю69. Но можно ли было выкупить такое огромное количество
земли сразу?
Пигг же не предлагал вообще ничего. Впоследствии таким обеспе­
чением стала колоссальная производительная сила, которую только
что открыли два человека, Аркрайт и Уатт70. Залогом послужило не­
ведомое будущее, воздух и пар. Только тогда обрели основу абсурдные
построения Питта.

— Две заряженные картечью пушки, стерегущие вход в монастырь,
предупреждали прохожих, что за его стенами совершается серьез­
ное таинство...

Камбон

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 6. Завоевание Бельгии...

1709

Камбон верил истово, и ему это было необходимо. Его прочная вера
постоянно подвергалась испытаниям, на ее пути одна за другой возника­
ли препоны, разверзались пропасти. Он заполнял их чем угодно и лишь
на момент — ненасытная бездна зияла по-прежнему и требовала еще и
еще.
В 92-м глубину ее было трудно осознать. И когда потребовалось
создать армию, реальную, а не на бумаге, как поступил Нарбонн, воз­
никла очередная пропасть. Более того, другая, гораздо более много­
численная армия выросла словно из-под земли — следовало платить
жалованье бесчисленным национальным гвардейцам, которые отовсю­
ду направлялись к границам. Нация выдавала им всего по пятнадцать
су в день; как прокормиться, это было уже их дело. Пятнадцать су!
Крестьянин находил вполне славной жизнь, когда приходится только
маршировать, петь, веселиться и сражаться. Волонтеры являлись де­
сятками тысяч; отчаявшиеся казначеи не знали, как остановить этот
поток. Чем больше денег уходило на жалованье добровольцам, тем
больше волонтеров прибывало. Удивительное и грозное явление! Каж­
дое утро чиновники видели, как всё больше пустеет их касса, и одно­
временно за ночь словно из-под земли вырастал новый легион, весе­
лый, отважный, изголодавшийся, который, сверкая зубами в улыбке,
требовал сражения с неприятелем и хлеба Республики.
Эти кассиры хаоса, осажденные в своих кабинетах воинственными
толпами, загнанные в угол, взывали к Парижу. Именно туда стекались
их отчаянные жалобы. Грандиозное, увлекающее в свою орбиту движе­
ние, грозное обилие людей, ужасная нехватка денег, бушующий поток
оружия, ассигнатов и цифр образовывал гигантский водоворот, центр
которого находился в столице.
Бывшие служащие финансового ведомства, люди заурядные, не в
состоянии были разрешить кризис, лишь безмолвно и с трепетом взи­
рали на происходящее.
Финансисты, банкиры и прочие (компания весьма сплоченная и
больше похожая на стаю хищников) держались в стороне, надеясь, ко­
гда хаос усугубится, ринуться вперед и урвать свою долю.
В этой ситуации только один человек, Камбон, повел себя муже­
ственно. Бессменный председатель финансового комитета, он воцарил-

1710

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ся над этим хаосом и твердой рукой, преодолевая ожесточенное сопро­
тивление, начал наводить порядок. Неутомимый каменщик, из облом­
ков и развалин он выстроил Большую книгу государственного долга.
Если читателю любопытно знать, как выглядела эта упрямая голо­
ва, совершившая революцию в финансах, в которой Должно и Есть
выдержали немало битв, пусть он взглянет на портрет кисти Давида.
Эта грозная личность, в которой в формах Террора воплотилась
душа Кольбера, вовсе не выглядит мрачной, понурой, печальной, как
ее славный предшественник. В отличие от министра Людовика XIV,
который, умирая, произнес: «Идти вперед больше нельзя», — на облик
Камбона как будто наложил отпечаток мощный подъем, непобедимое
«Ça ira».
Чуть старше тридцати, очень смуглый, суровый, безупречный, не­
людимый — таким был этот человек. Осмотрительный, но честный,
прижимистый провинциальный купец — в нем чувствовалась крепкая
крестьянская порода, суровые традиции Лангедока, преподавшего в
свое время Франции урок отчетности71. Можно понять, почему постав­
щики Республики трепетали под его взглядом и чувствовали, что их
голова не слишком крепко держится на плечах.
В его резких, живых чертах отражалась сила новой Франции; одно­
временно в них чувствовалась какая-то грозная чистота и прозрачность:
такой человек не прощает ничего ни другим, ни себе.
Надо признать, что он был алчным, скупым, жадным, но лишь
ради Республики. Я держал в руках точный отчет о его состоянии до и
после Революции, бюджет, служащий его чести. В этом документе, со­
ставленном им собственноручно, он отмечал, что до Революции имел
б тысяч франков72 ренты, а после нее — 3 тысячи. Возвратившись к себе
на родину, под Монпелье, он управлял делами столь же твердо, как и
во время руководства финансами Франции. Путем очень суровой эко­
номии, не имея иных доходов, кроме продажи молока со своей фермы,
ему удалось за двадцать лет удвоить свой доход до первоначальных
б тысяч, унаследованных некогда от отца. Более всего поражает, что в
1815 году, изгнанный в Брюссель вместе с многими другими бывшими
депутатами Конвента, Камбон делился своими скромными средствами

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 6. Завоевание Бельгии...

1711

с некоторыми товарищами по несчастью. Тогда стало видно подлинное
величие этого казавшегося скупым человека.
«Я сотню раз обязан ему жизнью», — сказал герцог де Гаэт, в то
время поверенный в финансовых делах. Он спас и многих других, од­
нажды сразу сорок человек — генеральных сборщиков податей, кото­
рые, окруженные презрением, погибли бы без его поддержки.
В то время, о котором идет речь, в 92-м году, сталкиваясь с нескон­
чаемыми трудностями, вынужденный спешно продавать национальное
имущество, Камбон выступал как главный бухгалтер Революции. Он
торговал, собирал, сосредоточивал в своих руках средства, день и ночь
заботился о пополнении железного сейфа, ненасытного, как бочка Да­
наид. Он охранял его, словно сторожевой пес, в глухом рычании кото­
рого слышались голод и жажда фиска. Конвент время от времени, точ­
но кость, кидал ему декрет. В разгар Террора, в 93-м, он сам подвергал­
ся опасности. Но редко кто-нибудь осмеливался робко, окольными пу­
тями напасть на него, и нападки эти никогда не оставались
безнаказанными. Один раз он укусил Бриссо, другой — Робеспьера.
Каждый укус его был смертельным. Сам же Камбон оставался неуяз­
вим: он олицетворял то, чего боялись все и чему ничто не могло вну­
шить страх. Что же? Необходимость.
Полторы тысячи миллионов, вырученные за проданное в 91-м году
имущество, лишь усилили голод. В первые месяцы 92-го было добыто
еще 500 миллионов, а Камбону всё казалось мало. Он настоял на про­
даже части церковного имущества, которое оставили про запас, даже
зданий церквей и монастырей. Дерзкое предложение; мы увидим да­
лее, к чему оно привело.
Еще труднее было сподвигнуть наши собрания на продажу имуще­
ства эмигрантов. Легислатива выказала подлинный ужас перед конфис­
кацией. Поведет ли себя так же Конвент? Эмигранты вторглись с ору­
жием в руках на нашу территорию, и Камбон не упустил случая. Де­
легация одной арденнской деревни явилась к решетке Конвента жало­
ваться на разорение своих полей, разграбление и поджоги домов.
Конвент постановил оказать ей скромную помощь в 50 тысяч франков
из имущества эмигрантов. Разве не справедливо возместить потери

1712

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

жертвам войны за счет противника? Камбон только этого и ждал. Че­
рез крошечный лаз он подобрался к богатой добыче, которую представ­
ляло собой имущество изгнанников, оцениваемое в 4 миллиарда. В тот
же день по его предложению было решено, что в течение суток банки­
ры, нотариусы и другие распорядители собственности эмигрантов объ­
явят ее стоимость, а еще через сутки передадут соответствующие до­
кументы в кассы дистриктов.
По этому и другим вопросам Камбон сталкивался с сопротивлени­
ем правых и центра. Мы видели, как колебалась в октябре 91-го года
Легислатива по поводу продажи имущества эмигрантов. Наложить на
него руку значило нарушить Конституцию, которая запрещала конфис­
кацию. Не трогать — означало оставить силу, которую дают крупные
состояния, врагам, приведшим с собою иноземные армии. Многие эми­
гранты, несмотря ни на что, еще ухитрялись извлекать из них прибыль;
интенданты и дельцы, предвидя их возвращение, продолжали высы­
лать им средства за счет того, что еще не подпало под секвестр. Невоз­
можно было одолеть эмиграцию, не распродав ее имущество, причем
малыми долями, множеству людей, чтобы его, развеянное в неощути­
мую пыль, прошедшее через горнило Революции и возродившееся к
новой жизни, нельзя было бы вновь собрать воедино.
И здесь Жиронда в большинстве своем (во главе с Кондорсе) коле­
балась, отступала. Они хотели Революции, но поменьше. Хотели войны,
но не того, что было с нею сопряжено.
Камбон выступил их противником.
Но одновременно он настроил против себя и значительную часть
Горы, жестко и непреклонно требуя отчета от Коммуны.
Особенно ненавидел его Робеспьер, но по иным причинам. Его не­
доверие вызывал каждый, кто пользовался авторитетом в Конвенте; к
тому же играла роль и личная антипатия.
Человек слов и речей, неспособный к действиям, выходящим за
пределы клубной тактики, завидовал выдающемуся финансисту. Он не
смел открыто напасть на него, но исподволь критиковал в своих газе­
тах. К концу ноября он отважился на большее: как мы увидим далее,
он направил против него новую революционную силу, яростного СенЖюсга, который таким образом впервые заявил о себе в Конвенте.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 6. Завоевание Бельгии...

1713

Столкнувшись с нерешительностью и неодобрением Жиронды и
недоброжелательностью значительной части Горы, Камбон продолжал
идти своим путем, не обращая, казалось, внимания на препятствия.
Взоры его были прикованы к одной-единственной цели, от которой
он ни разу не уклонился, — к основному вопросу Революции: продаже
национального имущества (которая, давая землю всем, создавала для Ре­
волюции прочную основу, делала ее бесповоротной) и обращению этого
имущества в форме ассигнатов.
Друзьями Камбона могли стать лишь те, кто желал продажи имущесгв и выпуска ассигнатов.
Вторжение в Бельгию, страну, где господствовали аристократия и
духовенство, пробудили в нем огромные надежды. Камбон вообще лю­
бил деньги, но особенно деньги священников. А более всего в мире,
кроме поставщиков, он ненавидел попов и монахов. В его сердце ярким
пламенем пылала исконная галльская ненависть к этой породе бездель­
ников и ханжей.
Неприязнь имела и личные причины. В свое время Камбон из Мон­
пелье переехал в Шоле на границе Вандеи; он открыл фабрику в этом
процветавшем городе, который ужасная воинственность священников
впоследствии превратила в кучу пепла. Там Камбону пришлось непо­
средственно столкнуться с интригами тех, кто поднимал деревню про­
тив промьппленного и революционного города.
Он затаил на них злобу.
Бельгия показалась ему хорошей возможностью отплатить за Ван­
дею. Он уже предвкушал участие в обильном поповском банкете, где
мог бы насытить свой голод имуществом монахов и каноников. И то­
чил зубы.
Продажа всей этой собственности и введение в обращение ассигна­
тов навсегда привязали бы Бельгию к делу Революции. Она бы поддер­
жала Францию в великой войне за всеобщее освобождение и одновре­
менно обогатилась сама: бельгийцы покупали бы по хорошей цене цер­
ковное имущество, которое принесло бы пользу, в то время как в руках
церковников оставалось мертвым грузом.
Когда Камбон узнал, что Дюмурье, поспешно и ни с кем не посо­
ветовавшись, договорился с бельгийским духовенством и собирался за-

1714

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

владеть его добычей, финансист впал в неописуемую ярость. Он отка­
зался выдавать дерзкому генералу средства из казны, кассировал его
сделки с поставщиками, разрушив все проекты Дюмурье, и лишил из­
менника финансового господства, которое тот себе обеспечил, доби­
ваясь господства фактического.
Сломать шпагу победоносного генерала — дело серьезное.
И всё же это было необходимо.
Разрыв отношений с Англией мог сделать Дюмурье гораздо более
опасным.
На кого опирался Камбон, нанося столь решительные удары?
Чью сторону в Конвенте ему предстояло занять решительно и бес­
поворотно? Несомненно, сторону противников Дюмурье.
Жирондисты тянули время, колебались и не хотели рвать с генера­
лом.
По отношению к Камбону они повели себя легкомысленно и небла­
годарно; об этом пойдет речь в следующем томе. Он помог им в реша­
ющий момент, а они не поддержали его ни в борьбе против Дюмурье,
ни в отражении нападок Робеспьера и Сен-Жюста. Это стало одной из
причин их погибели.
Они сами подтолкнули Камбона влево; кроме того, его поддержи­
вало немало колеблющихся, не связанных ни с одной партией, которые
желали лишь упрочения Революции и понимали ее жизненную связь с
ключевой проблемой национальных имуществ — с этим тяжко нагру­
женным возом, который тащил вперед неутомимый финансист.

ГЛАВА 7
ВЕЛИЧИЕ И УПАДОК
ЖИРОНДЫ
(октябрь—ноябрь 92-го года)
Всемогущество Жиронды в октябре. —
Петион добивается единодушной поддержки Парижа ( 15 октября). —
Революция в опасности, если она остановится. — Ярые революционе­
ры требуют суда над королем. — Коммуна выпускает обращение, на­
правленное против Конвента {19 октября). — Свирепость Коммуны
компрометирует Гору и Якобинский клуб. — Безмолвное возмущение
Сийеса и центра. — Конвент наносит удар Дантону и Коммуне. — Раз­
ногласия в партии жирондистов. — Луве, принадлежащий к группи­
ровке Ролана, нападает на Робеспьера (29 октября). — Чувствуя угро­
зу, заправилы Коммуны приносят публичное покаяние (31 октяб­
ря). — Защита Робеспьера у якобинцев и в Конвенте (5 ноября). — Барер, оскорбляя, спасает его. — Жиронда утрачиваетсвое вли­
яние в Париже. — Она инициирует суд над королем
(7 ноября). — Опасность этого процесса
для Франции.

дно событие обострило борьбу между Конвентом и
Коммуной, и этой схватке предстояло стать битвой
за Францию. Париж, на поддержку которого полага­
лась Коммуна, совершенно ясно и недвусмысленно
выступил против нее. Впервые свободно проявив
свою волю на выборах, столица опровергла всё, что
говорилось от ее имени. Неистовые, чьи претензии
были разоблачены результатами голосования, с ужа­
сом увидели, как немногочисленны их сторонники, и
поняли, что их может спасти лишь собственная дерзость
и нарастание революционного движения.

1716

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Событием, столь радикально изменившим положение, стало избра­
ние 15 октября Петиона на пост мэра Парижа (прежде он был предсе­
дателем Конвента). Оно оказалось практически единодушным. Петио­
на поддержало четырнадцать тысяч из пятнадцати тысяч участвовав­
ших в голосовании73. А кандидаты Коммуны вместе взятые не получи­
ли и пяти сотен голосов.
Так Париж оправдал себя перед Францией и Европой, выказав воз­
мущение сентябрьскими событиями и уважение к умеренности и чест­
ности.
Но если бы Революции отныне пришлось опираться исключительно
на бездеятельную честность и бессильную умеренность, возникла бы
опасность застоя, который мог привнести в нее новоизбранный народ­
ный кумир. Годный на то, чтобы занимать любой пост, будь то кресло
председателя Собрания или трон Ратуши, «король Петион», как его
называли, обладал одним качеством, важным, скорее, для конституци­
онного монарха — полной неспособностью действовать, проявлять ини­
циативу. Он прекрасно подходил для выполнения чисто представитель­
ских обязанностей, которые английская конституция74 возлагает на ко­
роля или Сийес на своего «выборщика»75. Он был хорош как символ,
как знамя, как миф. Но безжалостная эпоха развеивала мифы. Ей тре­
бовалась реальность, требовался человек действия, способный быстро
принимать решения в условиях ужасного кризиса, охватившего Фран­
цию.
В этом смысле избрание Петиона (личности самой по себе честной
и уважаемой) вызывало тревогу. Оно означало открытое предпочтение
бездействия. Подавляющее большинство не только буржуа, но и наро­
да, «порядочных людей», уже крайне устало от Революции и не желало
более ничего — ни идти вперед, ни отступать. Голосуя за Петиона, они
рассчитывали, что под столь миролюбивым руководством всё останет­
ся как есть.
Они ошиблись в своих расчетах. Не двигаясь вперед, Революция
неизбежно должна была отступить — от Петиона к Байи, к людям 89-го
года, которые ни на мгновение не смогли бы остановить наступление
реакции. По наклонной плоскости она увлекла бы нас в бездну Старого

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 7. Величие и упадок Жиронды...

1717

порядка, к торжеству эмигрантов и иностранных войск, к бедствиям
иноземного вторжения, ибо откат произошел бы даже не к 88-му году,
а к 1815-му — году отказа от Революции и Империи, от славы и распро­
странения в Европе французских идей, попранных победителем.
Но что бы ни происходило, Революция продолжала существовать,
точно живой организм. Ей нужно было жить, действовать, бороться,
идти дальше. Тысячи опасностей ждали ее впереди. Но позади разверз­
лась пропасть. Отступить перед будущими опасностями означало вер­
ную гибель, падение в бездну.
Революция должна была жить, двигаться вперед по велению своей
природы, делать всё, что в ее силах и что превышало эти силы, в еди­
ном порыве. Какова была ее природа? Высшая справедливость — мы уже
отмечали это. В каком порыве? В великом, всеохватном велении серд­
ца, ведущем человечество путями героического бескорыстия, безгра­
ничной преданности и бесконечной самоотверженности.
Те, от кого Революция прежде всего требовала справедливости, те,
кому повезло в этом мире и кто до сих пор вольно или невольно жил
неправедно, должны были ответить ей: «Вы хотите лишь справедливо­
сти? Этого мало. Мы сделаем больше». Такой славный ответ дало не­
мало патриотов, замечательных людей, владевших крупными состояни­
ями. Но их было недостаточно. В 93-м, когда равенство оказалось в по­
чете, большинство богачей сошли со своего пьедестала. Им нужно было
сделать это в 92-м, не следуя за желаниями Революции, а упреждая их.
Речь шла вовсе не о том, чтобы обуться в деревянные башмаки, заде­
латься грубиянами, трусливо льстя народу, а о том, чтобы быть с ним
сердцем, идти впереди закона, чтобы Революция могла развиваться,
расширяться и упрочиваться, находя больший отклик в душах людей.
Достигнув единения в благородных чувствах, Франция должна
была обратить их ко всем людям, щедро черпая из этой неистощимой
сокровищницы. Горе ей, если бы она пожелала приберечь справедли­
вость и свободу для себя одной! Даром Божьим надо делиться со всеми.
Эта новая тактика позволила бы ей покорить народы, подобно тому,
как в Страсбурге французы поступили с немцами, как они поступали и
раньше с осажденными крепостями, жители которых умирали от голо-

1718

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

да; они вступали туда со шпагой в руке и с хлебом на острие шпаги. Так
шпага Франция должна была дать хлеб всей земле.
Вот каким путем Революции следовало идти вперед, быстро и не­
уклонно. Ее гений вовсе не был созерцательным. Поставить во главе ее
бездеятельного Петиона или краснобаев-жирондистов значило отдать
ее во власть буйства беспорядочных движений, которые Гора слиш­
ком часто принимала за реальные действия и прогресс общественной
жизни.
Глубоко верно сказал средневековый мудрец: «Сердце человече­
ское — мельница, она всегда вращается; если ей нечего молоть, она пе­
ремелет саму себя»76.
Между Вальми и Жемаппом нельзя было терять ни минуты; следо­
вало дать Революции что-нибудь молоть, чтобы она трудилась в согла­
сии со своей природой и подлинным смыслом.
Жернов вращался впустую, прогресс запаздывал. И тогда Револю­
ция принялась молоть саму себя. Сначала ей подбросили скудную
пищу, голову короля, которую она перемолола сразу же; колесо про­
должало вращаться, скреблось, растирая в пыль собственные облом­
ки.
Оно было запущено до битвы при Жемаппе, до великих революци­
онных законов Конвента, успокоивших народы и навсегда гарантиро­
вавших им торжество равенства. Если бы Революция сразу же, реши­
тельно и уверенно, ступила на эту священную стезю, ее не удалось бы с
такой легкостью подтолкнуть к опасной глупости — убийству человека,
который уже не был королем, и тем более к такому кощунственному
преступлению, как самоистребление Конвента.
Шестого ноября, в день победы при Жемаппе, был сделан доклад
против Людовика XVI. Если бы наши армии победили раньше, обще­
ственное мнение приняло бы иное направление. Либо процесс не состо­
ялся бы, либо не завершился столь жестоким приговором. Еще задолго
до битвы, вероятнее всего, в первых числах октября, якобинские клубы
в департаментах должны были получить указание из Парижа, от Горы
и Коммуны: «Мы в меньшинстве; необходимо действовать и внушать
ужас; заставить Жиронду погубить себя, спасая короля, либо унизиться,

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 7. Величие и упадок Жиронды...

1719

осудив его вопреки собственному, не раз заявленному мнению... Тре­
буйте смерти короля!»
Народный гнев, грозный в 91-м и 92-м, утих и сменился презрени­
ем. Нация вовсе не жаждала крови Людовика XVI. Весьма вниматель­
ный наблюдатель, Дюмурье, находившийся в Париже в середине ок­
тября, сообщал, что в то время ничто не указывало на грозившую
королю опасность. Требовалось немало ловкости и согласованности,
чтобы разжечь страсти. Якобинские клубы превосходно справились
со своей задачей: они действовали столь послушно и слаженно, что им
бы позавидовали религиозные и политические корпорации Средневе­
ковья.
Однако затея бы не удалась, если бы в народе не слышался ропот.
Прежде всего, крайнее и естественное беспокойство вызывал глубокий
кризис, в котором Вальми оказалась лишь временной передьппкой. Ре­
волюции всё еще угрожала гибель, и тогда король бы восторжествовал.
«Уничтожим сначала его самого, отмстим заранее за нашу погибель,
чтобы он не смог ею воспользоваться». Вот что говорил народ, мрач­
ный, страдающий, недовольный в преддверии зимних холодов. Еще
одна голодная зима без работы. Увы! Уже четвертая после 89-го года,
и с каждым годом они всё суровее, ибо запасы истощаются, помощи и
милосердия ждать неоткуда, даже богачи считают себя бедняками...
«Какова же первопричина стольких бедствий? Скажите нам, разве не
король?»
Во время выборов мэра, около 10 октября, к решетке Конвента
явился некий человек, якобы раненный 10 августа, с рукой на перевязи
и повязкой на глазу, и потребовал, чтобы Собрание воздало по заслугам
тому, кто его искалечил. Комитету было поручено составить доклад по
делу короля.
Пятнадцатого октября Петиона избрали мэром. А 16-го якобинцы
из Осера потребовали в своей петиции даже не суда, а смерти монарха.
Ее весьма решительно поддержал человек очень искренний и слепо
увлекающийся, передовой, если можно так выразиться (он доказал это
своими действиями в Вандее), монтаньяр Бурбот, которого, по всей ви­
димости, кто-то подталкивал без его ведома. Комиссия, занятая изуче-

1720

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

нием соответствующих документов, заявила, что ей требуется еще не­
которое время.
Девятнадцатого — новая интрига. Конвенту было представлено
грозное обращение Коммуны77, направленное против самого Собрания,
против новых королей, которым требуется охрана.
Так партия неистовых ответила на свое поражение на выборах ак­
том неожиданным по своей дерзости, подвергнув суду суверенную ас­
самблею, наделенную Францией абсолютной властью, — Собрание,
которое пока ничего не сделало.
Чтобы погубить его, использовали не только вопрос о департамент­
ской страже, но и еще более деликатное дело короля. Предметом дис­
куссии предстояло сделать судьбу Людовика XVI. Люди, которых Кон­
вент обвинял в пролитии крови, заставляли его поступить так же, вме­
няли ему это в обязанность. На Собрание, своего судию, они возлагали
ответственность, почти обвиняли его. Предлагали ему пройти испыта­
ние кровью, говоря: кто не убивает, тот изменник.
В обращении Коммуны о департаментской страже особенно пора­
жает то, что, говоря с Конвентом свысока и мня себя Суверенам (Наро­
дом), Коммуна оспаривала у Собрания право издавать законы.
Однако Конвент, наделенный неограниченными полномочиями,
всё же в своей благородной скромности пообещал представить новую
Конституцию на утверждение первичных собраний. Благородство
обернулось против него. Было заявлено, что декрет о полиции и безо­
пасности является конституционным, а следовательно, как и Конститу­
ция, должен получить одобрение народа. Коммуна не признавала за
Конвентом права издавать законы, даже носящие временный харак­
тер. Следуя подобной логике, Франция осталась бы без законодатель­
ства вплоть до того далекого времени, когда будет одобрена Конститу­
ция.
Если только обращение не являлось порождением больного ума, то
оно выглядело как призыв к восстанию против нового, только что из­
бранного Собрания, в котором состояла сила Франции. Вызов ему был
брошен даже не Парижем, а несколькими сотнями человек, которым
столица только что вынесла вотум недоверия.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 7. Величие и упадок Жиронды...

1721

Эти люди в тринадцати секциях, вопреки декрету Собрания, по­
требовали, чтобы голосование проходило открыто, но их предложение
отвергли. Лишь одна секция из сорока восьми последовала за ними до
конца и постановила, что, если Конвент утвердит тайное голосование,
ее члены с оружием в руках пойдут на Собрание.
Надо полагать, эти безумные демарши вовсе не были согласованы
с вождями Горы. Без сомнения, те с горечью осознали, что неразумное
обращение 19 октября настроило против них весь Конвент.
Молодчики, заправлявшие Коммуной (Тальен, Шометт, Эбер и
другие), увлекали Гору и ее лидеров на наклонную плоскость, где их
роль в Конвенте была бы сведена на нет и у них не осталось бы других
средств борьбы, кроме мятежа, другого поля битвы, кроме улицы:
тогда Робеспьер и Дантон превратились бы в подручных Эбера и Шометта.
Робеспьер оказался в очень непростой ситуации. Его влиянию при­
писывали всё, что делалось в Ратуше, а он не осмеливался сказать «нет».
Заправилы Коммуны всегда прикрывались его авторитетом, поднимая
его, словно знамя. Они прекрасно знали его и понимали: чтобы сохра­
нить свой высокий моральный авторитет и положение признанного ли­
дера, он поддержал бы самые неразумные их действия.
Их безрассудное обращение 19 октября не одобрил ни один депу­
тат, в том числе Робеспьер, и в тот же вечер Коммуна решила разо­
слать его по всем муниципалитетам. Собрание кассировало это реше­
ние. И тогда ей удалось добиться поддержки Робеспьера — не в Конвен­
те (он бы не посмел), даже не у якобинцев, а на заседании секции Пик
своего квартала.
Так его заводили всё дальше и дальше. Попросили одобрительно
высказаться о Марате. Он фактически выполнил просьбу, но таким об­
разом, чтобы снять с себя ответственность, — через своего брата, Робеспьера-младшего, в Якобинском клубе. Шабо оказался более сговорчив;
его побудили заявить, что Сентябрь был делом всего Парижа, и пре­
следовать участников этих событий значило бы отдать под суд всё на­
селение столицы. Когда путь оказался расчищен, на трибуну якобинцев
поднялся некто, представившийся добровольцем-федератом, и откро-

Сент-Этьен. Церковь

Площадь Ратуши

1724

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

венно заявил: «Лработал второго сентября и могу рассказать об этом...
Будьте спокойны, мы вырезали только заговорщиков и фальшивомо­
нетчиков».
Это оказалось уже слишком. Вместо того чтобы утихнуть, возму­
щение вспыхнуло с новой силой. Слова наглого злодея вызвали него­
дование. Клуб якобинцев всегда старался оставаться в рамках прили­
чий; в нем, разумеется, уже происходили перемены, но всё же цинизм
сентябрьского убийцы поразил, ошеломил его. Члены общества по­
чувствовали, что их, хотят они того или нет, толкают на путь насилия,
и провинциальные клубы совсем необязательно поддержат париж­
ский. Марсельское общество уже порвало с ним; якобинцы Бордо, как
и следовало ожидать, поступили так же; за ними последовали клубы
в других городах: Лорьяне, Сент-Этьене, Ажене, Монтобане, Байонне,
Перпиньяне, Рьоме, Шалоне, Валоне и др., а самое тревожное — в
Нанте и Ле-Мане, наших республиканских форпостах в Вандее и Бре­
тани78.
Волна недовольства докатилась и до Собрания. Хотя Гора не под­
держала безумное обращение Коммуны, отньше против нее были не
только три десятка жирондистов и сотня правых, но и шестьсот других
депутатов, то есть весь Конвент.
Собрание, обыкновенно бездеятельное, завидовавшее Жиронде, не
спешило поддерживать ее энергичными мерами. В нем заседало нема­
ло бывших членов Конституанты и Легислативы, которые перестали
выступать и считали себя слишком заслуженными ветеранами, чтобы
ими руководили двадцатипятилетние адвокаты. В центре («брюхе», как
тогда говорили) молча, не выделяясь, держался в тени боязливый и
скрытный Сийес. Он воплощал собою робость и злобную зависть этой
части Собрания. Сойдя с пьедестала Конституанты, он избегал света,
«ушел под землю». Не зря его называли кротам Революции. Сийес от­
крывал рот, лишь когда его к этому вынуждали. Он ненавидел жирон­
дистов как легкомысленных людей, посмеявшихся над его системами.
Но он считал их силой и был бы не прочь раздавить Гору с их помо­
щью — Сийес вовсе не являлся противником насилия. Когда молодые
коллеги обращались к нему с вопросами, что делать, добрый аббат от-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 7. Величие и упадок Жиронды...

1725

вечал им: «Сражайтесь и убивайте». Видя колебания жирондистов, он
не вмешивался, аплодировал или голосовал за их предложения.
В то время, о котором идет речь, Сийес еще не разочаровался в
Жиронде. Однажды вечером он посетил Ролана, и тот его выслушал.
Возможно, именно тихий аббат стал направлять жирондистов, вооду­
шевлять их своей религиозной ненавистью, побуждать их действовать
так ловко, как они сами никогда бы не сумели. Он помог точно опреде­
лить слабое место их противников, чтобы наверняка нанести удар, по­
следствия которого ощущались бы долго. Оставив в стороне политиче­
ский аспект, сосредоточились на вопросе финансов, ответственности за
денежные средства.
Весь Конвент (за исключением нескольких упрямых монтаньяров)
постановил, чтобы Коммуна представила свой отчет в течение трех
дней.
Собрание нанесло удар и Горе, потребовав, чтобы исполнительная
власть (а это касалось Дантона) на следующий день отчиталась за свои
секретные расходы.
Взять Дантона за горло, заставить его представить этот невозмож­
ный отчет и унизить царственную фигуру гения Революции до положе­
ния растратчика, вынужденного оправдываться, — ход бесспорно хи­
троумный, но последствия его оказались непродуманны.
Дантон, скомпрометированный навсегда, униженный и нейтрализо­
ванный, — это могло оказаться выгодным лишь Робеспьеру.
Гора, группировка, склонная к крайностям, что в то бурное время
составляло ее силу, имела одну слабость — двух вождей, оспаривавших
ее поддержку. Избавление от одного из них только усилило бы ее вли­
яние. Вот какую услугу оказала чета Ролан своим недругам.
Дантон, скованный по рукам и ногам и вынужденный защищаться,
выпустил знамя Горы, и его подхватил Робеспьер. Идейный вождь яко­
бинцев стал политическим лидером монтаньяров, а также Коммуны, и
отныне Революция, беспощадная и грозная, последовала за резонером,
который совершенно не отвечал ее благородным побуждениям.
Надо сказать, что сама ситуация выдвигала Робеспьера на первый
план. Его противники и соперники, уничтожая друг друга, работали на

Байонна

1728

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

него, способствовали его возвышению. В 91-м году ему расчистили путь
братья Ламет, уничтожив Мирабо, а в 92-м — жирондисты, нанеся удар
Дантону.
Однако Жиронда вовсе не была единодушна во мнении, стоит ли
нападать на Робеспьера и Дантона. Их гений, Верньо, уважал гений
Горы и не хотел, чтобы трогали Дантона. Бриссо, достаточно пылкий,
чтобы спорить с Робеспьером, не считал, что тому следует предъявить
формальное обвинение, отдать под суд, который закончился бы побе­
дой последнего. Рабо Сент-Этьен, знаменитый протестантский пастор
(сын севеннского мученика), которого привела в политику долгая тра­
диция религиозного противостояния, также понимал, что нельзя напа­
дать на врага, не будучи уверенным, что удар окажется нанесен навер­
няка, иначе можно погибнуть самому. Бриссо и Рабо в своих газетах
достаточно ясно отмежевывались от неразумных нападок, которые
предприняла чета Ролан, вероятно, даже не посоветовавшись с ними.
Надо сказать, что госпожа Ролан в своей ненависти к Робеспьеру и
Дантону дошла до такого яростного ослепления, какого трудно было
ожидать от столь сильной натуры. Она не имела иных пороков, кроме
тех, что присущи добродетели; я хочу сказать, что некоторым суровым
душам недостаточно осуждать тех, кого они считают дурными людь­
ми, — они начинают их ненавидеть; мир разделяется для них на черное
и белое, добро и зло, и всё, что уклоняется от прямой линии, которой
одни они, по их мнению, следуют, предается анафеме. В XVII веке по­
добным мировоззрением отличались безупречно честные, суровые и
истово ненавидевшие всех, кто с ними не согласен, янсенисты. То же
самое можно было наблюдать в добродетельном кругу господина и гос­
пожи Ролан. Супруга министра ожесточилась тем сильней, что ее пол
не позволял ей непосредственно участвовать в деятельности Собрания,
вмешиваться в схватку с присущим ей мужеством, и страсть ее не на­
ходила выхода, не истощалась в политических баталиях. Не покида­
ющее своего храма, окруженное коленопреклоненными друзьями бо­
жество, чтимое ими как воплощение самой добродетели и свободы,
неизбежно должно было слишком остро реагировать на грубости в
прессе. На фоне обожания всякое оскорбление казалось святотатством.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 7. Величие и упадок Жиронды...

1729

Это была война богов. Госпожу Ролан считали божеством все, кто
курил ей фимиам. Робеспьер также имел своих поклонников, главным
образом среди женщин. Дантона неистово любили те, кого любил он;
эти люди жадно ловили каждое его слово и взгляд, следовали манове­
нию его руки, подобно тому, как вьшолняют прихоти любовниц; лю­
бовь и страх, которые он вызывал, были поистине религиозны.
Общественный энтузиазм, связавший воедино Дантона и Дюмурье
в счастливое время побед, не слишком нравился госпоже Ролан, и без
того возмущенной словами, которые грубиян бросил ей с трибуны. Как
же должен был возмутить ее праздник, устроенный Жюли Тальма в
честь Дюмурье, на котором Дантон мирно беседовал с Верньо! Ей хоте­
лось проклинать его, порвать с ним все связи. Тогда же, 14 октября, она
в письме своему близкому другу Банкалю написала желчно и жестко:
«Не бойтесь сказать Верньо, что он немало сделал для того, чтобы вос­
становить свое доброе имя, так что его до сих пор почитают честным
человеком — в чем я лично сомневаюсь».
Что касается Робеспьера, она также его ненавидела, но в этой нена­
висти не было ничего личного. Дважды пыталась она повлиять на него,
дважды в интересах Отечества (и никак иначе) протягивала ему руку.
Робеспьер всегда отступал, и очень далеко. Она недооценила сильное
влияние, которое имели на него дамы Дюпле. Робеспьер совершенно
сознательно, что свидетельствует о его превосходстве, избегал салонов,
сторонился особы, не чуждой литературы, чистой и отважной Юлии79,
в которой всё буржуазное общество видело идеал Руссо. Он же, по­
дражатель Жан-Жака, его преданный ученик в политическом и бук­
вальном смысле, следовал заветам своего учителя также и в частной
жизни, с полным осознанием своей роли: он нашел свою любовь в на­
роде. Если он не стал столяром, как Эмиль Руссо80, то полюбил дочь
столяра. В то время как иные с трудом примиряли веления сердца со
своими принципами, в нем они составляли единое и нераздельное це­
лое; он проповедовал равенство не только на словах, но своей жизнью
являл его пример. Мы к этому еще вернемся.
Госпожа Ролан сочла, и не без основания, что Робеспьер неравно­
душен к женщинам, способен на нежные, возвьппенные чувства и что

1730

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

слово женщины, самой красивой и добродетельной, могло бы повлиять
на него. В 91-м году она обратилась к нему с очень учтивым письмом.
Он ответил вежливо и холодно. Новое письмо в 92-м, на сей раз сдер­
жанное и суровое, где она еще выражает надежду, что он окажется
достойным себя самого; накануне Сентября она хотела, чтобы он по­
рвал с роковой Коммуной. Послание осталось без ответа. И тогда она
объявила ему войну.
Двадцать пятого сентября он произнес слабую защитительную речь
и с тех пор не выступал. В октябре непродуманная, неразумная атака со
стороны Роланов вновь выдвинула его на первый план, возвела на свое­
образный пьедестал, с которого он больше не сходил.
Роли были распределены, нападение назначено на 29 октября. Сна­
чала Ролану предстояло выступить против Коммуны в целом. А затем
один из друзей министра, пылкий и порывистый молодой человек, дол­
жен был сосредоточить огонь своей критики на Робеспьере.
В прекрасном докладе Ролан нарисовал патетическую и более чем
правдивую картину царящей в Париже анархии. Он указал на злоупо­
требления властью, которые допускала Коммуна, и возложил на нее
вину за все беспорядки, вызванные общей ситуацией. Человеком, поль­
зующимся наибольшим доверием Коммуны, одобрившим ее обраще­
ние с угрозами Конвенту, был Робеспьер. Ролан не назвал его по имени,
но по сути доклад был направлен непосредственно против него.
Робеспьер попросил слова. Однако взволнованное Собрание не по­
желало его выслушать.
И тогда на трибуну поднялся молодой человек, невысокий, хрупкий
и светловолосый, уже начавший лысеть, с голубыми глазами и вкрад­
чивым голосом. Несмотря на свою женоподобную внешность, Луве (а
это был он, знаменитый романист) слыл пылким и отважным. Он до­
казал это своей деятельностью в секции Ломбар в самые грозные дни.
Сын чулочника, приказчик в книжной лавке, благодаря своей смаз­
ливой внешности он легко добивался успеха у модных красавиц. Его
роман «Фоблас», словно продолживший историю похождений Керубино из «Женитьбы Фигаро», был, как поговаривали, не чем иным, как
историей самого Луве, исповедью, которую он поведал читающей пуб-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 7. Величие и упадок Жиронды...

1731

лике. Как бы то ни было, он встретил настоящую любовь, чистую и
страстную, и позабыл Фобласа рядом со своей женой Лодоиской; ему
хотелось стать человеком и гражданином, и он предоставил себя в рас­
поряжение честной и суровой госпожи Ролан, начав по просьбе ее и ее
мужа издавать газету «Сантинель» («Часовой»).
Несмотря на метаморфозу, пылкий и блестящий писатель остался
поверхностным и романтическим. Серьезность была ему совершенно
чужда. Если бы он вдруг действительно обрел солидность, никто бы в
это не поверил. Его голос и манеры сами по себе вызывали мысль об
обратном. Его моложавое лицо, казалось, не способно стареть; кроме
того, Луве слишком хорошо знали; роковая известность его романа
преследовала его и на трибуне; его просто нельзя было воспринимать
всерьез. Как только он начинал выступать, по рядам проходил шепо­
ток, и даже друзья с улыбкой говорили: «Вот Фоблас!»
Такому человеку чета Ролан с поразительным неблагоразумием до­
верила роль обвинителя Робеспьера.
Выставить против деятеля, на бледное лицо которого наложили не­
изгладимый отпечаток суровость, серьезность и самые сосредоточен­
ные усилия, блондина Луве, романиста, рассказчика, поверхностного
человека, мужчину? Или же девицу?.. Подобный выбор могла сделать
только женщина. Действительно, Луве был человеком Роланов.
История Древнего Рима, о которой госпожа Ролан так много чита­
ла, должна была научить ее и ее друзей, что обвинение — важный обще­
ственный акт. Римляне прекрасно знали, что в таких делах решающую
роль играет не столько красноречие, сколько характер, авторитет обви­
нителя. Еще не начав говорить, он представал перед судьями во всей
своей важности, и даже взгляд его приводил в растерянность обвиня­
емого — каково бы ни было решение суда, обвинение обретало вес од­
ним тем, что исходило из усг Катона.
Но на трибуне Конвента предстал не Катон, а Луве! И вся его лов­
кость не могла компенсировать его личные недостатки. Луве выступал
живо и яростно, порой красноречиво, неизменно туманно. Он говорил
о грандиозном заговоре, о том, что комитеты располагают доказатель­
ствами его существования, но не привел ни одного. Всё, о чем он рас-

Барбару

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 7. Величие и упадок Жиронды...

1733

сказывал, было уже давно известно: в роковой день 2 сентября, когда
слова становились делами и разили точно кинжал, Робеспьер в Комму­
не указал на своих врагов, нанес им удар, как он умел, своими речами.
Назвал ли он их поименно или только намекнул — вот в чем состо­
ял вопрос. Протокол Коммуны (который лежит перед нами) краток,
всё выступление резюмируется в трех строчках; Конвент мог пролить
на это не больше света, чем мы сегодня. Но если судить по тому, что
мы знаем о Робеспьере, его привычке к туманной клевете, весьма веро­
ятно, что он никого не назвал и речь его не отличалась от тех, что он
произносил сотни раз: «Существует грандиозный заговор, Францию хо­
тят сдать врагу» — и т. д. и т. п. Однако подобные рассуждения, кото­
рые в обычное время остались бы без особенных последствий, могли в
тот момент привести к весьма зловещему результату.
Луве не сообщил Конвенту ничего нового, ограничившись намека­
ми. И сумел добиться только аплодисментов. Ни один из видных деяте­
лей Жиронды не выступил, чтобы поддержать его. Если Бриссо и Рабо
Сент-Этьен придерживались той линии, которую можно увидеть в их
вышедших на следующий день газетах, то они должны были хранить
ледяное спокойствие, и по их застывшим лицам Конвент мог догадать­
ся о внутренних разногласиях в партии, прочесть в них молчаливое
осуждение и этого заблудшего дитяти, и неблагоразумия его высокопо­
ставленных советчиков, и ослепления мудрейших.
Коммуна окончательно уверилась, что ни Жиронда, ни Конвент ни­
чего не предпримут, и более уже не сдерживалась. Ее наглые заправи­
лы, эберы и шометты, сочли, что могут обращаться с Собранием как
сыновья со старым болтуном-отцом, выжившей из ума Кассандрой, —
до такой степени дерзко, что старику приходится браться за палку.
Они, не колеблясь, опубликовали 19 октября оскорбительное обраще­
ние, а затем решили разослать его по департаментам. Ролан отменил
это решение и сообщил о нем Конвенту. Тот, казалось, наконец почув­
ствовал укол — когда острие пронзило его до кости. Если бы в тот мо­
мент Жиронда предложила просто сместить с должности членов Ком­
муны, она бы добилась своего. Их спас Барбару — он зашел слишком
далеко и потребовал чересчур суровых мер против них. Помимо вызо-

1734

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ва в Париж федератов, он предложил, «чтобы Конвент взял на себя
судебные функции», а также «постановил, что город, в котором нацио­
нальное представительство подвергнется унижению, лишится права
быть местом заседаний законодательного корпуса». Безумное требова­
ние, которое звучало как объявление войны Парижу именно в тот мо­
мент, когда столица, единодушно избрав своим мэром Петиона, про­
демонстрировала свое недовольство Коммуной и поддержку Собрания.
Даже среди членов муниципалитета следовало проводить различие.
Поразить без разбора всех, кто составлял Коммуну 10 августа, значило
выполнить пожелания роялистов; в ее лице республиканское Собрание
должно было уважать события 10 августа, давшие начало Республике,
а значит, следовало вывести из нее смутьянов и покарать только их.
Напрасно предлагал Камбон с присущим ему здравомыслием: «Поста­
новите доставить реестры, и вы увидите, виновен ли весь муниципали­
тет или только отдельные личности».
Конвент, имея возможность узнать факты, предпочел им слова. Он
вызвал десять членов Коммуны, чтобы они рассказали, каковы в дей­
ствительности были распоряжения этого органа. Ее вожаки, довольные
тем, что удастся отделаться пустыми фразами, необязательно правди­
выми, превзошли в этом смысле все ожидания. Шометт приполз чуть
ли не на брюхе, в своем лицемерном смирении скатился до того, что
осудил анархистов (то есть себя самого), подкрепляя свои разглаголь­
ствования охами и вздохами: «Ах! Увы, в Коммуне действительно име­
лись те, кто нарушил свой долг; честные люди добьются, чтобы их по­
карал меч закона... Ах! Не смешивайте виновных с невиновными!.. Если
доверие граждан к нам будет подорвано, как же, по-вашему, сумеем мы
остановить подстрекателей к убийству?..» И т. д. и т. п. Всё это вызыва­
ло тошноту. Даже жирондисты потребовали вернуться к порядку дня.
Затем последовала целая серия публичных покаяний. Тальен бы­
стро состряпал брошюру, в которой оплакивал Сентябрь и заверял,
что «если он к чему-то и причастен, то только к спасению нескольких
человек».
Робеспьер должен был выступить в Конвенте с оправданиями в по­
недельник 5 ноября. Он тщательно подготовился, написав речь «О влас-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 7. Величие и упадок Жиронды...

1735

ти Клеветы»^ которую также прочитал у якобинцев. История Клеветы,
написанная со знанием дела, охватывала весь период с начала Револю­
ции и была составлена столь ловко, что представляла Бриссо и Жирон­
ду как продолжателей дела аббата Мори; всё завершалось клеветниче­
ским обвинением в желании раздавить Париж. На речь наложила от­
печаток зависть: в ней рассказывалось, как жирондисты назначали на
все посты своих людей, отстраняя якобинцев. А сам Робеспьер действо­
вал в одиночку, не пользуясь ни влиянием, ни поддержкой партии, не
занимая ответственных постов, не владея богатством. И при этом его
осмелились обвинить в стремлении к диктатуре. «Горе патриотам, не
имеющим поддержки! Им придется еще труднее...» Можно предста­
вить себе, какой эффект произвели эти жалостливые слова на трибу­
ны, заполненные женщинами, сколько было слез и рыданий!
И вот настало 5 ноября, когда Робеспьер произнес перед Конвентом
свою смиренную и умело составленную защитительную речь. На не­
определенное обвинение, выдвинутое Луве, следовало ответить столь
же неопределенно. Так Робеспьер и поступил, уточнив лишь один мо­
мент. Он заявил, и это было правдой, что однажды имел встречу с
Маратом, и тот не поддержал его, «считая, будто он не обладает смело­
стью и другими качествами, необходимыми государственному деяте­
лю». Он не одобрил сентябрьские события, сожалел о произошедшем,
и вот по какой причине: «Уверяют, что погиб один невиновный... И это,
несомненно, уже слишком много».
Робеспьер пошел в своем выступлении на смелый шаг, который по­
губил бы человека, не пользующегося столь сильной поддержкой яко­
бинской партии, чей фанатизм был достоин идей Макиавелли и кото­
рая, подобно попам, не только считала обман допустимым, но еще
больше уважала за него. Он солгал дважды, причем его могли бы на
месте уличить во лжи, опираясь на неопровержимые доказательства.

1.

Он заявил, что не имел никаких отношений с Наблюдатель­
ным комитетом Коммуны. Он не бывал там, это правда, но
самый влиятельный член этого комитета, который 2 сентяб­
ря ввел туда Марата, Панис, и шагу не делал, не посовето-

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

1736

вавшись с Робеспьером; сотня свидетелей могла подтвер­
дить81, что каждое утро он отправлялся за указаниями в дом
Дюпле на улице Сент-Оноре.
2.

Вторую ложь, еще более дерзкую, можно было опровер­
гнуть при помощи письменных доказательств, «Протокола
Коммуны» (мы держали его в руках); ложь состояла в сле­
дующем: «Намекали, будто я поставил под угрозу жизнь не­
скольких депутатов, критикуя их в Коммуне во время рас­
правы. В ответ на эту гнусность напомню, что перестал по­
являться в Коммуне еще до этого...» Согласно протоколу, 1 и
2 сентября, во время резни, Робеспьер был в Коммуне и вы­
ступал там с критикой. Что означает слово «до»? Речь шла
не о том, чтобы установить, появлялся ли он там до событий
(например, 31 августа), а о том, что 1 сентября, накануне,
когда всё готовилось, 2-го, когда бойня началась82, он явился
туда и выступил, словесно изничтожив своих недругов.

Луве и Барбару, попросившие слова, несомненно, напомнили бы об
этом — и тогда Жиронда восторжествовала бы. Но большинство Кон­
вента этого не допустило. Один человек, необычайно умный, создан­
ный для того, чтобы неизменно поддерживать сильнейшего, понял, что
на этот раз сила — на стороне завистливой массы Конвента, 500 беспар­
тийных депутатов, и решил польстить центру. Это был Барер из Беар­
на. С проворством и прыткостью ловкого беарнского танцора он пнул
Робеспьера и тем самым спас его, заявив: «Не будем возводить пьеде­
сталы для пигмеев; не стоит придавать такого значения людям, кото­
рых общественное мнение сумеет поставить на место. Чтобы обвинять
человека в стремлении к диктатуре, надо полагать, что он обладает ха­
рактером, гением, смелостью, добился больших военных и политиче­
ских успехов. Если, например, какой-нибудь видный генерал, увенчан­
ный лаврами, явится сюда во главе победоносной армии и начнет учить
законодателей, оскорблять права народа, вы, несомненно, должны бу­
дете поступить с виновным по всей строгости закона. Но то, что вы
оказываете подобную честь тем, в чьи гражданские венки вплетен ки-

Барер

1738

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

парис, — этого я уразуметь не могу; подобные люди уже не представля­
ют опасности для Республики. Так не добиваются верховной власти в
стране, призванной впервые в мире воздвигнуть храм человечеству...»
Бареру аплодировали все: Гора была довольна, что он спас Робес­
пьера, центр и правые — что он его унизил, Конвент в целом — что те­
перь можно было ничего не делать, успокоиться, погрузиться в спячку.
Однако два депутата продолжали требовать слова: Барбару, которого
не пожелали выслушать, и Робеспьер, жестоко уязвленный и вовсе не
желающий быть спасенным подобным образом. Тогда Барер предло­
жил перейти к порядку дня под предлогом, в котором не было ровным
счетом ничего оскорбительного (постановив, что Конвент должен за­
ниматься лишь делами, представляющими общественный интерес). Ро­
беспьер, однако, воспринял это как оскорбление и потребовал убрать
из постановления данные слова, просто перейдя к порядку дня, что
значительно смазало в глазах общественного мнения эффект, произ­
веденный речью Барера. Робеспьер, который в начале заседания ока­
зался на скамье подсудимых, вышел с него триумфатором.
Хотя на него напала лишь одна фракция Жиронды, группировка
Ролана, скомпрометирована оказалась вся партия. Стало ясно, что
центр, подавляющее большинство Конвента, не поддерживает ее. Па­
риж прекрасно понял, что Жиронда, раздробленная на фракции, сама
по себе не может одержать верх, и, с инстинктивной осмотрительно­
стью, отступил, отказал ей в поддержке. 15 октября единая Жиронда, с
одобрения центра, добилась в Париже единодушного избрания Петио­
на. Разобщенная, сокрушенная собственными ошибками, разногласия­
ми и завистью центра, во второй половине ноября она увидела, как
Париж колеблется, отдаляется от нее, а если в какой-то момент при­
ближается вновь, то неохотно и явно ненадолго. За те несколько дней,
что длились выборы нового мэра (Петион отказался занять этот пост),
человек Робеспьера Люилье, бывший сапожник с улицы Моконсей,
шел на равных с кандидатом от жирондистов, врачом Шамбоном, ко­
торый лишь с большим трудом добился своего избрания83.
Тревожный знак для Жиронды. Она ступила на наклонную плос­
кость, а Гора увлекала ее еще дальше, на опасный, кровавый путь суда

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 7. Величие и упадок Жиронды...

1739

над королем. К тому же Жиронда оказалась разобщена. Многие ее
представители, яростные, пылкие, искренне считали короля достойным
смерти. Другие, уверенные в его виновности, приходили в ужас при
мысли об убийстве; они отдавали себе отчет, что ситуация развивается
с роковой неизбежностью
*,
ими двигали порывы, слабость характера и
соображения религиозного порядка, если не истовая набожность. Учи­
тывая такое разнообразие позиций, в бой предстояло идти не единым
фронтом, и внутренние разногласия в партии должны были дать себя
знать.
Шестого ноября, в день битвы при Жемаппе, жирондист Валазе
сделал первый доклад о предъявлении обвинения королю, доклад напы­
щенный, туманный и всё же исполненный ярости. Выйдя за пределы
поставленной задачи, докладчик уже задавался вопросом о возможном
наказании, заявив, что отречением нельзя ограничиться, — произнести
слово «смерть» он не осмелился.
На следующий день Гора представила свой доклад, не столь туман­
ный и более решительный. Якобинец Май от имени комитета по зако­
нодательству поставил вопрос: «Подлежит ли он суду? И какому?» — и
ответил на него: «Судить короля может один лишь Конвент», — развеяв
тем самым химеру неприкосновенности.
И в этом вопросе четко проявилось соперничество между двумя
партиями. Как будто в центре его находился уже не живой человек, а
мертвое тело, над которым предстояло биться, пронзая его насквозь и
веря, что каждый удар наносит рану противнику. Это могло вызвать к
нему лишь интерес и сочувствие. Король больше не существовал, он
пал 10 августа — оставался человек, положение которого взывало к
милосердию. Процесс велся так неловко, что подсудимый вызвал жа­
лость даже у деятелей Сентября: Эбер проливал слезы. Когда тиран
предстал перед решеткой Конвента и люди увидели, что он ничем не
отличается от многих других, похож на мещанина, рантье, отца семей* Этой роковой неизбежностью были отмечены их поступки. В момент грозившей
королю опасности они, позабыв об осторожности, поспешили обратиться к нему с со­
ветом и сами угодили в ловушку собственного великодушия. Я еще к этому вернусь.

1740

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ства, простоватый, немного близорукий, побледневший после пребыва­
ния в тюрьме, словно смерть уже наложила на него свою печать, — всех
охватило волнение; присутствующие почувствовали, что ослепление
инициаторов суда наносит урон Республике. Это сочувствие не смогла
умалить и неудачная линия защиты, которую адвокаты предписали об­
виняемому (не признавать собственноручных подписей, отрицать оче­
видное). Удар был нанесен — к вящей выгоде роялистов, со всеми вы­
текающими последствиями, ошибки короля позабыли, невинная Респуб­
лика навлекала на себя ненависть за преследование виновной монархии,
чьи преступления обелил эшафот!
Эта истина, сегодня столь простая и ясная, была понятна многим
еще тогда. Ее сознавали и жирондист Верньо, и монтаньяр Дантон. Но
кто посмел бы заявить об этом вслух, предупредить Францию об опас­
ности? Здесь требовалась сила, а сила заключалась в единстве. Обе
стороны были слабы и остались каждая на своих скамьях, не преодолев
узкое пространство, разделявшее в зале Собрания правых и левых, —
узкое, как трещины во льду Ледовитого океана, глубина которых без­
мерна.

ГЛАВА 8
ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ РАЗРЫВ
МЕЖДУ ЖИРОНДИСТАМИ И ДАНТОНОМ
(ноябрь 92-го года)
Нападки Жиронды
на Дантона {октябрь 92-го года). — Три врага Дантона: Лафайет, Ро­
лан, Робеспьер; их бездоказательные обвинения. — Характер Данто­
на, его беззаботность. — Дантон хотел быть только самим собой. —
Чем он отличался от жирондистов и якобинцев. — Его крестьянское,
а не буржуазное происхождение. — В нем не было ничего от фари­
сея. — Снисходительные: Дантон, Демулен, Фабр д’Эглантин. — Сме­
лые слова Дантона в защиту короля. — Замешательство Дантона. —
Болезнь его жены. — Заслуги и смерть госпожи Дантон. — Беспокойство Дантона. — Он не мог оставаться в Париже. — Его по­
следняя встреча с жирондистами {ноябрь или
декабрь 92-го года).

огда-то Жиронда еще имела возможность сблизиться
с Дантоном. Теперь время ушло, было слишком
поздно.
Процесс короля, который одни торопили из ярости, а
другие из страха, увлек жирондистов на наклонную
плоскость. Если и сохранялся еще какой-то шанс, не
для короля, а для них, он состоял в быстром заклю­
чении союза с одной из двух сил, на которые разделя­
лась Гора. Стояла ли между Жирондой и Дантоном
непреодолимая преграда, мешавшая им сблизиться? Не­
похоже. Ни Дантон, ни кто-либо другой не отдал приказа на­
чать сентябрьскую резню. Если диктатура Дантона и вызывала в
ком-то ужас, она перестала существовать с ростом влияния Робеспьера,

1742

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

которое обеспечили ему ошибки жирондистов. Самые разумные из них
понимали это. Ни Верньо, ни Кондорсе, ни Бриссо не отвергали оконча­
тельно мысли о переговорах; тем более Клавьер, министр финансов.
Это он вместе с министрами по морским и иностранным делам, Мон­
жем и Тондю-Лебреном, принял отчет Дантона. Женевский банкир
Клавьер как деловой человек прекрасно понимал, что в делах полити­
ческой полиции (тем более в разгар кризиса) нельзя, как в домашнем
хозяйстве, считать ливры, су и денье.
Дантон был бы вполне очищен от подозрений, если бы его основ­
ной обвинитель Ролан пожелал явиться в совет министров и утвердил
отчет вместе с остальными. Ролан воздержался. И после этого целый
месяц не желал там показываться.
Дантон так никогда и не смог полностью восстановить свое доброе
имя в глазах общественного мнения. Чете Ролан и их друзьям удалось
нейтрализовать в его лице одну из великих сил Революции, славно по­
служившую ей и способную еще не раз ее спасти. Они навсегда поколе­
бали доверие к нему и, что еще важнее, его веру в себя. Уже 29 октяб­
ря, когда Ролан обрушился с обвинениями на Гору, в ответных словах
Дантона мы не видим его обычной ясности и решимости. Он доволь­
ствовался неопределенными репликами: казалось, он шел по тонкому
льду, обходя трещины. Он уже не нападал на Жиронду, как 25 сентяб­
ря. Единственным четким и позитивным в его речи было то, что он
решительнее, чем прежде, отмежевался от Марата: «Я заявляю Конвен­
ту и всей Нации, что лично не люблю Марата; откровенно говорю, что
уже сталкивался с проявлениями его темперамента: мало того, что он
вулканический и сварливый, — с этим человеком совершенно невоз­
можно общаться...»
В роковой момент, когда тот, кто в свое время стал единственной
опорой Отечества, ослабел и стушевался, позволим себе задуматься,
действительно ли Франция во имя чести и справедливости должна
была проявить неблагодарность, отвернуться от того, кому столь мно­
гим обязана.
Все обвинения Дантона в непорядочности основываются на утверж­
дениях трех его врагов.

Монж

1744

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Только одно из них выглядит более или менее правдоподобно. Ла­
файет утверждает, что, когда Дантон продал свое место адвоката при
совете — за десять тысяч ливров, по его словам (действительно, сумма
слишком скромная), двор на самом деле заплатил ему сто тысяч84. То­
гда у королевы и особенно у принцессы Элизабет возникла надежда,
что Дантон будет защищать если не корону, то хотя бы жизнь королев­
ской семьи.
Второе обвинение исходило от Ролана и касалось растраты, совер­
шённой Дантоном в бытность министром. Мы уже писали о том, поче­
му в минуту жесточайшего кризиса возникла необходимость платить
не считая. О тайных переговорах во имя общественного спасения не
всегда можно рассказать, представить точный отчет. В такие критиче­
ские моменты деньги утекают, улетучиваются неведомо как; наличные
передаются из рук в руки. Каждый министр располагал четырьмяста­
ми тысячами франков на секретные расходы85. Только Дантон исполь­
зовал свои — и спас родину. Невозможно узнать, во что обошлись ему
переговоры с пруссаками, контрзаговор в Англии86, предательство пре­
дателей; но, как представляется, в таких делах четыреста тысяч фран­
ков — не так уж и много. Другие министры ничего не потратили, но и
ничего не сделали. В этом ли состояла цель? И не они ли сами тогда
нуждались в амнистии?
Третье обвинение без устали повторяли Робеспьер и его друзья.
Отправившись в Бельгию, Дантон конфисковал на нужды армии сере­
бряную церковную утварь и множество других ценностей, значитель­
ную часть которых присвоил себе87. Основания для обвинения? Жало­
бы бельгийцев. Доказательства сомнительные, если вообще считать их
таковыми; всем известна ненависть жителей Бельгии к тем, кто желал
ее присоединения к Франции. Но улики существуют? — Их больше
нет. — А где они находились? — В одном досье, у Леба, близкого друга
Робеспьера; позднее дантонисгы сожгли эти документы88. — Но что всё
это доказывает? Получается замкнутый круг. Слова Робеспьера
основываются на досье. А само существование досье? — На словах Ро­
беспьера.
Представляется странным подвергать сомнению честность челове­
ка, опираясь исключительно на утверждения его врагов.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 8. Окончательный разрьш...

1745

Скажут, что все трое заслуживают доверия. Да, если хотите, но ими
двигала ненависть, разжигавшая подозрительность.
Доказательства заменило единодушие и упорство, с каким бессчет­
ные якобинские клубы повторяли всё, что исходило из Парижа. Не раз
приходилось наблюдать, особенно в XVII веке, во время борьбы иезуи­
тов с Пор-Роялем89, какой необоримой силой становилось слово, повто­
ряемое изо дня в день тридцатью тысячами голосов. Здесь же было не
тридцать, а двести тысяч и даже больше. Как только ухо привыкает к
этому великому шуму, оно начинает принимать его за общее мнение,
голос народа, глас Божий. Главное, начать потихоньку, очень тихо, а
затем постепенно дойти до согласованного crescendo90, неудержимого,
подобно грому. Он гремит, враг оглушен и подавлен...
Состояние Дантона, детальными сведениями о котором я распола­
гаю (и еще вернусь к нему в рассказе о суде над ним), кажется, не слиш­
ком увеличилось в 91-94-м годах. Ему принадлежал дом и несколько
участков земли в Арси, а также в других местах;91 ими до сих пор вла­
деет его почтенная семья.
Я не берусь утверждать, что Дантон, как и многие люди, управляв­
шие делами в смутное время, не жил на широкую ногу, не тратил
средств понапрасну и бережно относился к общественному достоянию.
Но то, что они воровали, что в минуту величайшей опасности, когда
завтрашний день сулил верную гибель, они были столь неразумны и
мелочны, чтобы у подножия эшафота набивать свои карманы, — в этом
меня нелегко убедить.
Дантон, натура богатая и не лишенная своих пороков, расточитель­
ностью не отличался. Он не был ни игроком, ни пьяницей; не роскоше­
ствовал — эпоха не располагала к тому, чтобы выставлять роскошь на­
показ. Он любил женщин, это правда, но все-таки больше всех — свою
жену. Женщины были его слабым местом, и через них партии пыта­
лись оказать на него влияние. Так, сторонники герцога Орлеанского
попробовали завлечь его в сети красивой любовницы принца госпожи
де Бюффон. Воображение и бурный темперамент порой побуждали
Дантона уступать соблазнам. Но потребность в настоящей любви и при­
вязанности каждый вечер неизменно возвращала его на супружеское

1746

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ложе, к славной и любимой подруге юности, к скромному семейному
очагу прежнего Дантона.
На самом деле у него имелась лишь одна дорогостоящая склон­
ность — широкое гостеприимство, и за его столом неизменно могли со­
браться многочисленные друзья. Таким он был всегда, даже в бедности,
и совершенно не задумывался, что значат деньги. Адвокат без дела, не
имевший ничего, кроме долгов, так что его тесть, трактирщик с угла
Нового моста, выдавал ему, как рассказывали, по нескольку луидоров
в месяц, — он по-царски жил на мостовых Парижа, без забот и тревог,
мало зарабатывая, ничего не желая и повсюду на своем пути разбрасы­
вая золото своих слов. Он был весьма невежествен и ничего не читал.
Тем более не писал — перо приводило его в ужас, и невозможно найти
его собственноручных документов
*.
Когда жить семейной паре станови­
лось совсем не на что, они отправлялись погостить в принадлежавший
его тестю маленький домик в лесу Фонтене, близ Венсенна.
Предположить, что такой человек вдруг сделался расчетливым,
означало бы слишком польстить его предусмотрительности. Предпо­
ложить, что он неожиданно полюбил деньги, значило бы поверить в
метаморфозу, которая случается крайне редко. Гораздо более вероят­
но, что он, никогда не умея считать, так этому и не научился, и порядка
в его министерстве было не больше, чем в его квартирке в Торговом
дворе. Привыкший жить от случая к случаю, он относился к достоянию
Республики как к деньгам своего тестя с тем лишь отличием, что вме­
сто доброй и мудрой госпожи Дантон, вносившей немного упорядочен­
ности в их семейный уголок, в большом хозяйстве Республики распоря­
жались его друзья, Лакруа, Фабр, Вестерман и другие, которые, поль­
зуясь дружбой с ним, черпали полными пригоршнями.
Люди нашего времени, привыкшие искать в каждом человеке и
явлении позитивную цель, зададутся вопросом: «Чего хотел Дантон?
К чему он стремился?.. Если он не думал о деньгах, значит, искал влас­
ти? Диктатуры?» Именно так рассуждали жирондисты, и это доказыва* Существует приписываемое ему письмо к жене, но это явный апокриф, не соот­
ветствующий тем чувствам, которые он к ней испытывал и, главное, хотел показать.

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 8. Окончательный разрыв...

1747

ет поверхностность их ума, не способного проникнуть в глубины (про­
стые и порою наивные) натуры человека, за которым они столь при­
стально следили.
Внимательное и последовательное изучение этого характера вы­
нуждает нас повторить, пусть иными словами, вслед за двумя его со­
временниками: Дантон хотел быть только самим собой, то есть про­
явить ту великую силу, что таилась в нем. Он совершенно не стремился
к политическому могуществу, инстинктивно чувствуя, что сам являет­
ся естественной мощью, стихией, силой, подобной молнии или морю.
Быть королем? Какое убожество! Стать королем Революции, погубив
ее? Это значило бы принизить того, кто ощущал Революцию в себе
самом.
Госпожа Ролан так никогда этого и не поняла. Она совершенно не
знала того, кого ненавидела.
Госпожа Ролан и Жиронда, так же как Робеспьер и якобинцы, при­
надлежали 18-му столетию, веку Руссо и философствующей буржуа­
зии. Все они обладали аналитическим и логическим умом. Дантон был
органической силой: столь глубокое различие в природе и методе пуще
ненависти не допускало их примирения.
Дантон, несмотря на свое исключительное чувство реальности, не
был человеком только своего столетия. Он принадлежал глубинной,
неизменной стихии масс. Она подобна океану: поверхность его пере­
менчива и подвижна, и вам кажется, что сам океан непрестанно меня­
ется, но на глубине в двадцать—тридцать футов, если не считать тече­
ний, он недвижим. Таковы глубины народные, извечный французский
крестьянин.
Всё меняется — он остается прежним.
В Дантоне, адвокате, трибуне, великом ораторе, чувствовалась гру­
бая деревенская порода. Ее без труда можно было узнать по мощной
шее, широким плечам, сильным рукам. Лицо циклопа, жестоко изры­
тое оспой, напоминало о деревне, где о ребенке заботится лишь приро­
да. Коллеж немногое изменил в нем, поскольку ленивый школьник не
отличался прилежанием. Он родился и всегда оставался, независимо от
образования и ситуации, энергичным и хитрым человеком, каких не-

1748

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

мало встречается среди крестьян Шампани, лукавых земляков славного
Лафонтена. За их внешней грубоватой сердечностью и зачастую не­
сдержанностью кроется проницательный ум, способность при необхо­
димости превосходно вести дела.
Подобные люди, обыкновенно считающиеся простаками, весьма
быстро усваивают принципы, которые на самом деле таковыми вовсе
не являются. Занявшись делами, они без труда принимают глубоко
лживую доктрину, будто есть две морали: одна общественная, другая
частная, и первая при необходимости должна заставить умолкнуть
вторую. Эту теорию разделяли все политики того времени. Полагая
себя сынами Брута, на самом деле они были детьми Макиавелли.
Даже иезуиты утверждали то же самое: ради величайшего блага всё
позволено.
Принцип, разлагающий революционеров.
Но, к счастью, здесь Дантон, в отличие от других, не был последо­
вателен, ибо в нем ярко проявлялась противоречивость принципов,
ярость и гуманизм сменяли друг друга безо всяких половинчатых пере­
ходов. Он не всегда был искренен; как и остальные, он, когда требова­
лось, хитрил и лгал. Но никогда не пытался казаться лучше, чем он
есть. Что бы он ни говорил в различных ситуациях, в его словах невоз­
можно обнаружить ничего фарисейского.
Великодушие было свойственно ему от природы, и, как он ни скры­
вал его, порой оно проявлялось в его словах и, еще чаще, в поступках.
Множество спасенных им людей (а каждый день историку открывают­
ся всё новые факты такого рода) могли бы поведать о гуманности Дан­
тона.
Враги его на этот счет не обманывались. Они обнаружили его уяз­
вимое место, куда в то беспощадное время можно было нанести удар, —
его доброе сердце. И ударили в него без промаха, заклеймив его и его
сторонников словом «снисходительные», так что все их кровожадные
речи уже не могли им помочь.
Доказать свою неповинность в таком преступлении им не удалось.
Именно они, Дантон, Демулен, Фабр д’Эглантин, начали и закончили
Революцию опальным словом «Милосердие». В конце своей пьесы «Фи-

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 8. Окончательный разрыв...

1749

линт» Фабр выразил пожелание, рвущееся из самого сердца Франции:
ничто великое невозможно без сострадания*.
Цитируя слова Камиля Демулена (кн. П), мы видели, как он пытал­
ся уклониться от жестоких требований Марата, делая вид, что согласен
с ним, и уступал в малом, чтобы сохранить большее. В этом заключа­
лась их общая идея — и противоречие. Они признавали Террор как
принцип, восхищались им как грозной силой, необходимой для обще­
ственного спасения, и верили, что, организовав его, смогут положить
ему предел. Когда каждый день мог стать новым Сентябрем, они по­
лагали, будто трибуналы не допустят резни. Эти трибуналы их и осу­
дили.
В конце 92-го года требовалось немало мужества, чтобы произнести
слово «милость». В начале суда над королем Дантон попытался про­
щупать, можно ли пробудить в судьях если не милосердие, то хотя бы
великодушие победителей, благородный инстинкт, удерживающий от
того, чтобы прикончить поверженного врага. Этот факт, служащий
чести Дантона, я заимствую у весьма заслуживающего доверия истори­
ка, который вообще относится к нему враждебно.
Дело представлялось нетрудным, если бы можно было воззвать ко
всей Франции. Но каким образом? Через газеты? От этого Дантон все­
гда воздерживался, ибо успех здесь вовсе не гарантирован. Обыкновен­
но он обращался к клубам, будучи убежденным, что правильное и
сильное слово способно поразить толпу подобно лучу света, за секунду
преодолевающему миллион льё. Он верил, что для столь пылкого на­
рода достаточно одной искры — и благородное пламя преобразует всё.
Дантон благоразумно не стал предпринимать подобной попытки у яко­
бинцев, в центре революционной политики; он предпочел Клуб кордель­
еров, средоточие насилия и ярости, ибо верил в искренность неистовых.
В тот день, когда кордельеры упрекнули его в том, что он не настаивает
Добродетель, искренность и честь,
Справедливость, доброта, любовь —
Эти чувства в каждом сердце есть,
Но немыслимы без состраданья...
Пер. М. Миловой

1750

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

на суде над королем, не торопит смерть монарха, он резко ответил:
«Нация заботится о своем спасении, но не мстит за себя...»
Зал замер в восхищении, но слова остались словами. В этом деле
сторонники насилия уже заняли определенную позицию и стремились
перещеголять друг друга. Речь шла о революционной чести и вере, и
никто из них не считал себя вправе отступить хотя бы на шаг.
Дантон оказался в большом замешательстве. Не сумев повлиять на
неистовых, мог ли он обратиться к умеренным, протянуть руку Жирон­
де, присоединиться к правым и увлечь за собой центр? Явить удиви­
тельное зрелище умеренного Дантона, смириться с тем, что все друзья
с Горы сочтут его предателем, сдаться правым, на милость новых со­
ратников?.. Нет, это невозможно.
Несомненно, он погубил бы себя и толкнул на погибель Францию.
Подобное отступничество ослабило бы Гору, весь Конвент, и воспользо­
валась бы этим даже не Жиронда, а, скорее уж, роялисты... И с ними —
заграница, враги...
Жиронде следовало не тянуть его на свою сторону, а дать ему
остаться самим собой, остаться Дантоном, и тогда борьба по второсте­
пенным вопросам продолжалась бы, но по самым животрепещущим
проблемам, касавшимся жизни или смерти Республики, было бы до­
стигнуто доброе согласие.
Дантон предпринял последнее усилие, чтобы сохранить единство
родины. Около 30 ноября или чуть позже он попросил о встрече с вож­
дями Жиронды. Он считал необходимым сохранить ее в тайне. Если
бы в такой момент о ней стало известно, он бы погиб. Встреча состоя­
лась (вечером или ночью) в деревенском доме, в четырех льё от Пари­
жа, под Со. Этот лесистый край был тогда еще безлюднее, чем сегодня,
и вполне заслуживал свое название Валь-о-Лу (Волчий Дол). Как Дан­
тон, которого все знали в лицо, мог незаметно покинуть Париж? Весь­
ма вероятно, что сначала он отправился в Кашан, небольшую придо­
рожную деревню, навестить Камиля Демулена в доме его тещи, матери
Люсили, которая была подругой госпожи Дантон.
Встреча состоялась (вечером или ночью) в деревенском доме...

1752

ЖюХь Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Если мы не ошибаемся, именно она, имевшая сильное влияние на
мужа, во многом подвигла его на этот шаг. Дантон страстно любил
свою жену, а она умирала у него на глазах. Революция, ужасающе бы­
страя смена событий тяжким грузом ложились на сердце бедной жен­
щины — и сломили ее. Грозная репутация мужа, его ужасная похваль­
ба, будто Сентябрь — его рук дело, нанесли ей смертельный удар.
С трепетом вошла она в роковое здание Министерства юстиции и вы­
шла оттуда без жизни, сраженная насмерть. Лишь тень ее возвратилась
в маленькую квартиру в Торговом дворе, в печальный дом над аркой
между крытым проходом и улицей Кордельеров (столь же унылой);
сегодня там находится улица Эколь-де-Медсин92.
Это стало страшным ударом для Дантона. Он достиг роковой точ­
ки, когда человек ценой напряженнейших усилий совершает главное
дело своей жизни, и тогда, освобожденные от оков воли, в нем ожива­
ют иные побуждения, с силой начинает звучать голос природы и серд­
ца, простых, изначальных чувств. В обычной жизни человека так про­
исходит дважды, и моменты эти разделяет некоторый промежуток
времени. Но в ту эпоху времени больше не существовало: Революция
уничтожила его, как и многое другое.
Настал такой момент и для Дантона. Он сделал свое дело, спас Оте­
чество в 92-м, и, как только напряжение воли спало, природа восстала
в нем, захлестнула сердце, потрясла до глубины души, и гордыня и
ярость вырвали из груди его смертный вопль.
Люди, которые так щедро расточают свою жизнь, отдают народу
свои слова, жар своей груди, кровь своего сердца, нуждаются в тихом
приюте, домашнем очаге. Им нужно успокоить биение сердца, остудить
жар крови. И сделать это может только женщина, очень добрая, какой
и была госпожа Дантон. Судя по портрету и бюсту, она была сильная и
спокойная, красивая и нежная. Предание Арси, где она часто бывала,
описывает ее набожной, меланхоличной от природы и застенчивой.
Ей можно поставить в заслугу, что, ведя жизнь благополучную и
спокойную, она рискнула последовать за этим молодым человеком,
непризнанным гением без репутации и состояния. Для нее, доброде­
тельной, он стал избранником, несмотря на все свои пороки, словно

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 8. Окончательный разрыв...

1753

написанные на его мрачном и взволнованном лице. Она разделила его
смутную, неопределенную судьбу, рожденную грозой, если можно так
сказать. Простая, но исполненная великодушия женщина, она при­
соединилась к этому ангелу света и тьмы, чтобы последовать за ним
через бездну по Тончайшему мосту...93 Здесь силы оставили ее, и Го­
сподь принял ее к Себе.
«Женщина — это судьба», — сказал некогда восточный мудрец. Дан­
тон терял не только жену — с ней уходила его молодость и благосклон­
ность судьбы, чистый дар, который та дает человеку, когда он еще ни­
чего не заслужил. А также доверие — ведь она была первой, кто пове­
рил в него. Однажды жена арабского пророка спросила его, почему он
всегда сожалеет о своей первой супруге. «Потому, — отвечал он, — что
она поверила в меня, когда никто еще не верил»94.
Я ничуть не сомневаюсь, что именно госпожа Дантон взяла со сво­
его мужа обещание сохранить жизнь королю, если придется его сверг­
нуть, или хотя бы спасти королеву, благочестивую принцессу Элизабет
и двух королевских детей. У него тоже было двое детей: один зачат
(это видно по дате рождения) в священный момент после взятия Басти­
лии; другой — в 91-м году, когда умер Мирабо и угасающая Конституан­
та отворяла перед Дантоном двери в будущее, когда предстояло открьпъся новому Собранию и власть у короля перенимало слово.
Эта мать лежала больная меж двух колыбелей, вверенная заботам
свекрови. Каждый раз, когда Дантон возвращался, расстроенный, из­
раненный происходящим, и оставлял железные доспехи политика у по­
рога, раскрывалась еще одна рана, ужасная и кровоточащая — уверен­
ность в том, что вскоре этой жизни уже не будет, что с ней уйдет без­
возвратно часть его, словно отрезанная от сердца ножом гильотины. Он
всегда любил свою жену, замечательную женщину, но порой легкий
нрав и пылкость уводили его далеко от нее. А теперь уходила она, и он
осознал силу и глубину своей любви к ней. Но не мог сделать ничего,
она таяла, ускользала от него, как бы крепко ни сжимал он ее в своих
объятиях.
Самое тяжкое — то, что ему не дано было даже остаться с ней до
конца и услышать ее последнее «прости». Он не мог больше находиться

Жансонне

КНИГА ВОСЬМАЯ. Глава 8. Окончательный разрыв...

1755

в Париже; ему пришлось покинуть ложе умирающей. Его раздирали
противоречия, он не в состоянии был примирить Дантона с Дантоном.
Франция, весь мир обратили на него взоры в начале рокового процесса.
Он не мог говорить, не мог и молчать. Если он не нашел способа сбли­
зиться с правыми и через них с центром, с конвентской массой, ему
следовало удалиться, бежать из Парижа, отправиться в Бельгию и воз­
вратиться, лишь когда ход событий и судьба распутают или разрубят
узел. Но будет ли еще жива к тому времени его тяжело больная жена?
Найдет ли она в своей любви достаточно сил, чтобы вопреки всему до­
ждаться его и сохранить свой последний вздох для возвратившегося
мужа?.. Можно было предвидеть то, что произошло, — оказалось слиш­
ком поздно, он вернулся, чтобы обнаружить опустевший дом, осиротев­
ших детей, а тело той, кого он так неистово любил, покоилось в гробу.
Дантон не верил в душу, и именно тело он захотел увидеть вновь и
вырвал из земли, страшно изменившееся за семь дней и семь ночей,
чтобы хоть еще на мгновение отнять его у могильных червей, сжать в
безумном последнем объятии.
Но пока завеса времени еще скрывала это трагическое будущее.
И всё же (ибо грядущие муки предчувствием дают о себе знать) Дан­
тон, несомненно, испытывал смутную тревогу, отправляясь поздним
вечером в лес Со искать прощения своих недругов. Скорее необходи­
мость, чем надежда, влекла его по пустынной и мрачной декабрьской
дороге, над которой ощущалось первое леденящее дыхание зимы.
К сожалению, нам неизвестны все подробности этой встречи. Лишь
благодаря случаю можем мы судить о ее результате, столь роковом для
Франции.
Мы не знаем даже, кого из жирондистов пригласили на тайное ран­
деву. Представляется, что некоторые из них (несомненно, Верньо, Пе­
тион, Кондорсе, Жансонне, Клавьер, возможно, еще Бриссо) простили
Дантона, другие и слышать не желали о соглашении.
Это были личные друзья четы Ролан, Бюзо и Барбару.
А также три жирондиста в прямом смысле слова, адвокаты из Бор­
до — Гюаде, Дюко и Фонфред. Двое последних, юные ревнители чисто­
ты Республики, хотели, чтобы одеяния Революции, их святой девы,

1756

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

оставались незапятнанны. Гюаде, типичный боец правых, пылкий и не­
утомимый оратор, слишком часто выступал против Дантона, чтобы
лишить себя остроты борьбы.
Что говорил Дантон, что отвечал, какие слова нашел в своем серд­
це в этот решающий для родины момент, защищая себя и Францию
(ибо это было одно и то же) ? Никто не знает и не узнает никогда. Пусть
история здесь умолкнет и не пытается домыслить. Неизвестно, произ­
нес ли Дантон напоследок, смирив свою гордыню: «Гюаде, Гюаде, ты не
прав; ты не умеешь прощать. Ты не способен принести свою злопамят­
ность в жертву Отечеству... Упрямец, это тебя погубит».

ГЛАВА 1
ЛЮДОВИК XVI БЫЛ ВИНОВЕН
Предмет последующих глав. —
Смягчающие обстоятельства в защиту Людовика XVI. — Ложь коро­
ля, подтвержденная роялистами. — Обращение короля к инозем­
цам. — В 93-м году против него не имелось ни одной решающей ули­
ки. — Его политическое иезуитство, приверженность доктринам инте­
ресов государства и общественного спасения. — Королевское понима­
ние государственных интересов и общественного спасения. — Короли
и принцы, образующие одну семью, не считались с интересами своей
страны и легко предавали ее. — Нация подобна человеку, и на­
силие над ней есть тягчайшее из преступлений.

ы приближаемся к революционной драме, властно
предопределившей дальнейший ход событий. После
процесса над королем пути назад не будет, лишь впе­
ред, к краху жирондистов и Террору.
И всё же этот суд — еще не вся Революция.

I. Одновременно она совершает великое деяние, не
подвластное превратностям, ибо по сути своей подоб­
на мощному потоку, неизменно текущему прямо впе­
ред, необоримому, как силы природы. Это завоева­
ние Францией самой себя, завоевание земли тружени­
ком^ величайшее изменение в отношениях собсгвенности со времен аграрных законов античности и
вторжения варваров.

П.

Но и мощное движение вперед не рисует ее целиком. За
революционной драмой и завоеванием земли кроется за­
стывший мир, туманная область, куда нам также придется
сойти, — зыбучее и косное болото общественного равнодушия.
С конца 92-го года оно становится заметным, особенно в го-

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

1760

родах и даже в столице. В декабре Марат с сожалением го­
ворит о нем. В секциях всё меньше народу, клубы почти
опустели. Где огромные толпы 89-го, миллионы людей, окру­
жавших в 90-м алтарь Федерации? Неведомо. В 93-м году
народ возвращается по домам;1 в конце года придется вве­
сти вознаграждение, чтобы вернуть его в секции.

Ш.

Для преодоления растущей апатии населения создается и
организуется, начиная с 92-го года, грозная машина обще­
ственного спасения, основным рычагом которой становится
Якобинский клуб

Таковы три важных предмета, на которых мы должны остановиться,
прежде чем окончательно ступить в поток, из которого уже не выйдем.
Они проявили себя еще до суда над королем, и без понимания этого
невозможно в полной мере понять сам процесс. Но не будем долее дер­
жать в неопределенности читателя, несомненно уже испытывающего
интерес к проблеме, где столкнулись гуманность и право. И прежде
всего без обиняков заявим: мы убеждены в виновности Людовика XVI.
Ход процесса здесь совершенно ни при чем. В 93-м году суд был невоз­
можен: против короля не имелось ни одной решающей улики. Он воз­
можен сегодня, ибо мы располагаем неопровержимыми документаль­
ными доказательствами.
Людовик XVI был виновен. Чтобы убедиться в этом, достаточно
сопоставить его показания — и заявления противоположного характера,
бесспорные признания, сделанные главным образом после 1815 года,
французскими и иностранными роялистами, преданнейшими слугами
короля.
Поспешим, однако, заметить, что имелись и значительные смягча­
ющие обстоятельства в его пользу. Происхождение, образование, окру­
жение непреодолимо обусловили в нем полное неприятие происходив­
шего. Странная вещь: несмотря на все свои запирательства (которые
нам предстоит отметить), он ни в чем не упрекал себя и полагал себя
невиновным. Виновный более, чем он думал, король всё же был досто­
ин общественного сочувствия. Его робкие попытки реформ, назначение

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 1. Людовик XVI был виновен

1761

министром Тюрго, слава его флота, Шербур и помощь Америке в Вой­
не за независимость взывали к милосердию.
Сравним его показания и их опровержения роялистами.
I.

«Уменя никогда не возникало намерения покинуть пределы ко­
ролевства», — заявил он 26 июня 91-го года комиссарам
Учредительного собрания. 20 июня он сказал своему
телохранителю де Валори, сопровождавшему его в Варенн:
«Завтра я заночую в аббатстве Орвалъ», — оно находилось
на территории Австрии (опубликовано в 1823 году, на с. 257
сборника «Вареннское дело»). Ничто так не свидетельствует
против короля, как слова де Валори, который рисковал
ради него жизнью в этой опаснейшей поездке и, чудом вы-

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

1762

жив, в полной мере проявил свой фанатичный роялизм,
сделавшись в 1815 году председателем превотального суда
департамента Ду.

П.

«Я не поддерживаю никаких отношений с моими братьями», —
сказано тогда же, 26 июня 91-го года. А десять дней спустя,
7 июля, как пишет Бертран де Мольвиль («Mémoires», vol. П,
р. 1712), король послал свои доверенности Месье, В составленных
для суда докладных записках Фромана, первого организато­
ра контрреволюционного подполья на юге страны, которые
стали известны в 1820 году, сообщается, что король имел
постоянного уполномоченного при своих братьях, немца Флак­
сландена.

Ш.

«Я не поддерживаю никаких сношений с иностранными держа­
вами, я никогда не обращался к ним с жалобами» (заявление
26 июня 91-го года). В «Мемуарах государственного деятеля»
(vol. I, р. ЮЗ3) полностью приводится его жалоба, обращенная
к Пруссии 3 декабря 90-го года, и говорится, что подобные
документы были отправлены также в Испанию и другие
страны. В 91-м году Малле дю Пана специально послали к
прусским принцам, дабы он на словах передал то, что нель­
зя было доверить бумаге.
В тот же день, когда король высочайше одобрил Конститу­
цию и получил тем самым национальную амнистию, он воз­
вратился к себе, как мы писали, плача от ярости и униже­
ния, и в порыве чувств сразу же написал ab irato Императо­
ру (M-me Campan, vol. П, p. 1694). Довольно поверхностное
свидетельство горничной обретает весомость, когда речь
идет о разразившейся вдали от посторонних глаз порази­
тельной, волнующей сцене, при которой она присутствовала
вместе с несколькими другими особами.

IV.

Если король отрицал всякие сношения с заграницей, тем бо­
лее должен был он отрицать, что призывал европейских мо­
нархов с оружием в руках вторгнуться во Францию. Однако

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 1. Людовик XVI был виновен

1763

господа де Буйе в своих оправданиях, адресованных рояли­
стам, оказались вынуждены недвусмысленно, с присущей
им военной прямотой рассказать о том, как всё обстояло на
самом деле. Отец поведал об этом уже в 1797 году5. Сьш
(«Mémoires», 1823, р. 41) выражается еще более ясно; во вре­
мя подготовки бегства в Варенн он потребовал письменного
предписания от короля и королевы. «В своей записке коро­
лева писала о необходимости обеспечить помощь со стороны
иностранных держав, к чему следует приложить все усилия...
Собственноручное письмо короля было более подробным.
Он писал, что нужно заручиться помощью из-за границы, а до
тех пор выжидать».
Людовик XVI предоставил Бретёю полномочия для ведения перегово­
ров с заграницей. Это признают все авторы-роялисты.
В 1835 году журнал «Ревю ретроспектив» опубликовал письмо, ко­
торое королева 1 июня 91-го года написала своему брату, императору
Австрии, чтобы добиться от него вооруженной поддержки — десятитысяч­
ного войска для начала; как только король окажется на свободе, писала
она, он выразит свою радость по поводу помощи со стороны иностран­
ных государств.
Ю, королевский камердинер, который 10 августа сопровождал мо­
нарха из Тюильри в Собрание, слышал, как прямо на террасе Фельянов Людовик XVI повелел дворянину Обье отправиться к королю
Пруссии. С какой целью? Просьба о немедленном вторжении прусса­
ков представляется более чем вероятной. На протяжении всего их по­
хода, от Лонгви к Вердену, от Вердена к Вальми, короля Пруссии («Mé­
moires d’un homme d’Etat», vol. I, p. 418) неотступно сопровождал лич­
ный агент Людовика XVI Караман: несомненно, для того, чтобы урав­
новесить влияние вождей эмигрантов и сохранить неизменной цель
интервенции — помощь Людовику XVI, о которой он просил и которую
использовал к вящей своей выгоде.
Находясь в заключении в Тампле, король опасался эмигрантов и
своих братьев не меньше, чем якобинцев. И из предосторожности пред­
почитал обращаться непосредственно к другим монархам. Он внима-

1764

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

тельно читал Юма и хорошо знал историю Карла I6, погибшего из-за
того, что развязал гражданскую войну, а потому всеми силами стремил­
ся избежать ее. Король полагал, что иностранные войска, вступив во
Францию, будут выгодно отличаться от эмигрантов с их разгулом стра­
стей, мстительностью, заносчивостью и реакционностью. Его первона­
чальный план состоял в том, чтобы призвать иностранцев, но оставить
последнее слово за собой; он предпочел бы обратиться к швейцарцам,
чей двадцатипятитысячный корпус ему обеспечивали прежние догово­
ры, привлечь также армии испанцев и пьемонтцев и только двенадцать
тысяч австрийцев, пруссаков же не думал звать вообще — он не дове­
рял Австрии, тем более Пруссии. Лишь в последний момент, после
10 августа, Людовик XVI вверил свою судьбу пруссакам.
Можно сказать, что братья его и погубили. Беспощадные враги ко­
ролевы, они возвратились бы лишь для того, чтобы осудить ее, тем са­
мым унизив короля и сделавшись наместниками королевства. Особен­
но монарх опасался графа д’Артуа, принца-шалопая и питомца ковар­
ного Калонна. Ничто не могло так обрадовать этих придворных интри­
ганов, как смерть Людовика XVI. В Кобленце танцевали (если верить
одной весьма роялистской книге), узнав о произошедшем 21 января.
Конвент пребывал в абсолютном неведении относительно этих от­
ношений Людовика XVI с эмиграцией. Возможно, Собрание испытало
бы некоторое сочувствие к несчастному, если бы узнало, что он нахо­
дился меж двух огней и опасался собственных родственников.
Не располагали депутаты и реальными, серьезными уликами про­
тив Людовика XVI.
Ни один из тех, кто обвинял его в Конвенте, ни Гойе, ни Валазе, ни
Май, ни Рюль, ни Робер Ленде ничего не знали, не выдвинули против
него ничего конкретного. Они произносили общие слова, разглаголь­
ствовали, бродили в потемках, пытались поймать его ощупью, а он
ускользал от них. Они предъявляли ему три вида обвинений:7 либо в
том, что попадало под амнистию (Нанси, Варенн, Марсово поле) после
принятия им Конституции в сентябре 91-го года; либо в том, что явля­
лось неясным и труднодоказуемым (давал ли он деньги, чтобы добиться
принятия нужного ему декрета? специально ли пренебрегал организа-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 1. Людовик XVI был виновен

1765

цией армии? отдал ли первым приказ стрелять 10 августа?); либо, на­
конец, в том, что момо послужить лишь косвенным мотивом для обвине­
ния (например, ему ставили в вину, что он лишь один раз в неделю
принимал письма из Франции, тогда как прием посланий из-за границы
велся каждый день).
Теперь, когда нам известны факты, остается непонятным лишь
одно.
Как объяснить, почему человек от природы честный, который стре­
мился таковым оставаться и до конца заявлял о своей невиновности,
мог со спокойной совестью так много лгать? Не говорю даже о тех дея­
ниях, которые политики без стеснения склонны списывать на времен­
ные обстоятельства. Я имею в виду его обычные речи, продуманные
высказывания, призванные вплоть до июня 91-го года заставить пове­
рить в его желание Конституции, хотя в то же время он составлял де­
кларацию 20 июня, где отрицал, опровергал всё, что говорил раньше,
проклинал то, что прежде восхвалял, тем самым признавая себя дву­
личным лжецом.
Полученное им иезуитское воспитание и позволение лгать, данное
ему священниками, возможно, не объясняют этого в полной мере. Даже
находясь от них в зависимости, он знал им цену, не всегда прислуши­
вался к ним и не повиновался им, если находил их мнение не соответ­
ствующим своим монаршим представлениям.
В основе этих представлений, как нам известно со слов Мальзерба,
свидетеля, бесспорно заслуживающего доверия, лежала королевская
традиция, идущая прямо от Людовика XIV и даже еще более давняя:
принцип общественного спасения и государственных интересов. Во време­
на Филиппа Красивого использовалось первое выражение. Однако в
XVH веке, при Ришельё, Мазарини8, Людовике XIV, стали предпочи­
тать второе. С самой юности Людовик XVI пребывал в глубоком убеж­
дении, что общественное спасение есть высший закон и во имя него всё
позволено.
Камердинер Ю в своих «Воспоминаниях»9 рассказывает, как во вре­
мя Террора, находясь в заключении вместе с Мальзербом, он зашел к
нему однажды ночью и тщательно записал его последние слова. Знаме-

Мальзерб

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 1. Людовик XVI был виновен

1767

нитый старец постоянно говорил о Людовике XVI, его добродетелях и
благих намерениях. Однако признавал, что по одному вопросу, о реаби­
литации протестантов, он встретил со стороны короля решительное со­
противление. Закон, который не только запрещал протестантам зани­
мать государственные должности, но и лишал их правового статуса
вообще, действительно казался монарху слишком суровым. «Но, в кон­
це концов, — говорил он, — это закон государства, закон Людовика
Четырнадцатого; не будем раздвигать издавна установленные пределы.
Не следует доверять советам, продиктованным слепым человеколюби­
ем». «Государь, — отвечал Мальзерб, — то, что в свое время Людовик
Четырнадцатый считал полезным, может стать губительным; впрочем,
политика никогда не должна главенствовать над правом». «А где же
здесь, — возразил король, — нарушение права? Разве высииш законам не
является спасение государства?» Отступать от этого традиционного прин­
ципа монарх не пожелал. Мальзерб не сумел добиться отмены законов,
направленных против протестантов; их реабилитация была не столько
даже провозглашена, сколько вырвана силой десять лет спустя, при
Ломени, — можно сказать, самой Революцией, которая уже грозно сту­
чалась в двери.
Доктрина общественного спасения^ побуждающая бороться против
королей, лежала и в основе их собственной политики, будучи великой
тайной государства, arcanum imperii
*,
тайной, передаваемой из поколе­
ния в поколение в королевских семьях. Иезуиты внушали ее королям,
заставляя даже выступать против Пап, если те им не повиновались.
Людовик XVI усвоил эту доктрину двумя путями: восприняв от своего
гувернера Лавогюйона, иезуита в светском платье, и унаследовав от
Людовика XTV, поскольку чтил августейшую память великого короля
и его царствования.
Сей государь (подлинный иезуит в политике) в полном согласии с
религиозной иезуитской практикой и с легким сердцем считал, что ко­
ролям позволено всё, даже убийство. Благочестивый Австрийский ко­
ролевский дом, порядочный во всех других отношениях, обрек на
* государственных тайн (лат.).

1768

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

смерть Валленштейна10 и немало других, менее известных людей. Лю­
довик XVI, честный человек, во имя государственных интересов и бла­
гочестия оправдывал гонения, которым подвергались шестьсот тысяч
французов. Что бросало людей в бастилии при Людовике XV, что дер­
жало их там шесть десятков лет (и в столь спокойную эпоху)? Что, если
не государственные интересы?
Что, как не этот традиционный принцип, должен был в минуту ве­
личайших опасностей оправдывать в глазах Людовика XVI его лживые
клятвы, привычный обман, обращение к иноземцам?
Но тот же принцип обернулся против его носителя. Монархические
аргументы были безжалостно использованы для того, чтобы доказать:
государственные интересы требовали смерти монарха.
Революция, королевой вступив в Тюильри, подобрала это старое
королевское оружие и тут же воспользовалась им, обрушив на головы
монархов.
На самом деле король был менее виновен, чем королевская власть.
Она превращала суверенов в особый род личностей, которые заключа­
ли браки лишь между собой и образовывали единую европейскую ко­
ролевскую семью. Все они были родственниками, а для родных помо­
гать друг другу совершенно естественно, даже если помощь направлена
против народов. Ближайшим родственником французского короля
был король Испании (даже не семьи Орлеанских и Конде), так что
Людовик без зазрения совести обратился за поддержкой против Фран­
ции к своим ф^й^-испанцам.
По мере того, как в сознании людей всё больше укоренялась, ста­
новилась священной идея нации, короли, эта особая раса, отдельная от
человечества, предавали забвению понятие отчизны. Тем самым они
шли наперекор общему пути человеческого рода; и можно спокойно,
без всяких личных обвинений, отнести как к честнейшим из них, так
и к самым вероломным пылкие слова Грегуара: короли становились
уродами.
Особенность современного мира состоит в том, что, поддерживая,
крепя солидарность между народами, он одновременно подчеркивает
характер каждого из них, его национальные качества, вплоть до того,

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 1. Людовик XVI был виновен

1769

что народ как бы сливается в единую личность, обладающую собствен­
ной душой.
Идея Франции как отечества, в XIV веке смутная и затерянная в
католической религиозной общности, постепенно проясняется — она яв­
ляет себя в войнах с Англией, воплотившись в Орлеанской Деве. И сно­
ва уходит в тень в религиозных распрях 16-го столетия; есть католики,
есть протестанты, но существуют ли уже французы?.. Да, туман рассе­
ивается, Франция есть и будет; национальность утверждает себя с не­
преодолимой силой; нация уже не скопище различных людей, она по­
добна живущему своей жизнью существу, более того, она обретает все
черты личности; и вот раскрывается прекрасная тайна — великая душа
Франции.
Личность священна. По мере того, как нация обретает свойства
личности и душу, всё более явной становится ее неприкосновенность, а
насилие над нацией — величайшим преступлением.
Этого так никогда и не поняли ни принцы, ни крупные вельможи,
связанные, как и короли, родственными узами с заграницей. Известно,
с какой легкостью Немуры, Бурбоны, Гизы, Конде, Бироны, Монморан­
си, Тюренны приводили неприятеля во Францию. Самые суровые уро­
ки ничему не могли их научить. Людовик XIII и Ришельё пытались
действовать иначе; история, покорная рабыня на содержании вельмож,
исказила память этих суровых наставников аристократии... Но как без
их уроков вы поняли бы, что чувствовал весь народ, как сами стали бы
подданными и французами, вы, косные упрямые феодалы?
Прошло два столетия с тех пор, как Дева11 произнесла: «Сердце
мое кровоточит при виде того, как льется кровь француза». Но нацио­
нальные чувства столь мало затронули французскую аристократию,
что приказ Ришельё казнить Монморанси, союзника испанцев12, захва­
ченного с оружием в руках и щедро проливавшего кровь в граждан­
ской войне, пораженное дворянство восприняло как неслыханный
скандал.
А разве нации не неприкосновенны? Разве Франция не является
личностью, живым существом, жизнь которого священна и гарантиро­
вана законом? Или же в отношении нее позволено всё что угодно?

1770

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Убить человека — преступление. Но убить нацию? Как расценивать
это деяние? А унизить нацию, отдать во власть бесчинствующих ино­
земцев, совершить над нею насилие, обесчестить ее — это для нее
страшнее смерти.
У нации, как и у женщины, есть то, что она должна защищать даже
ценою жизни.
На этот счет не нужно обращаться ни к ученым трудам, ни к сбор­
никам законов. Взгляните на наши провинции, опустошенные инозем­
цами. Некоторые из них так и не возродились. Сегодня многие края
столь же пустынны, как и триста лет назад, во времена измены Бурбо­
нов13. После 1815 года нашим селам хорошо известно, какое это пре­
ступление — призвать иностранные войска. Если городской эгоист мог
запамятовать, то крестьянин никогда не забудет тот день, когда, воз­
вратившись домой, обнаружил зарезанный скот, сожженное гумно...
Горе тем, кто заставил нас пережить это, тем, кто открыл ворота каза­
ку, варвару, который по-хозяйски расселся в доме безоружного фран­
цуза, между его плачущей женой и дрожащей дочерью!
Ничто не снимает ответственности с тех, кто так или иначе навлек
на нас беду. Это преступление — единственное, для которого не суще­
ствует срока давности.
Многие верные роялисты, которые в 1813 году в своем ослеплении
готовы были на всё, лишь бы сбросить ставшее невыносимым ярмо
империи, оказались жестоко наказаны; победа не радовала их, и они не
могли простить себе, что, пусть даже косвенно, способствовали вторже­
нию иноземцев. Я располагаю на этот счет непосредственным свиде­
тельством, которое приведу здесь. Оно ярко демонстрирует, что если
порой возмущение, самообман, даже инстинктивное стремление к сво­
боде приводят людей к насилию над родиной, то за это приходится
расплачиваться бесконечными угрызениями совести, тревожным ожи­
данием суда будущих поколений.
Когда я опубликовал первые книги моей «Истории Франции», ко
мне явился человек почтенного возраста, известный и уважаемый, один
из лучших представителей роялистов, бывший министр Лене. Он при­
шел посоветоваться по поводу исследования, которое хотел провести в

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 1. Людовик XVI был виновен

1771

архивах в интересах одной коммуны, ибо некий человек вознамерился
разорить ее; к несчастью, и тогда было, и сейчас есть немало подобных
судебных дел. Эта проблема сблизила нас, и, несмотря на разницу во
взглядах, Лене говорил со мной о начатой «Истории Франции» и вы­
казывал свою поддержку моей работе. «Вы дойдете до тысяча восемь­
сот пятнадцатого года, — сказал он, — и не забудьте, что водрузить над
Бордо белое знамя мы решили потому, что многие хотели поднять
красный флаг и ввести в город англичан». Лене, уже смертельно боль­
ной, страдавший одышкой, иссохший, похожий на призрак (я вижу его
как сейчас), говорил на эту печальную тему с силой и жаром, которые
поразили и тронули меня; я понял, что те события оставили незажива­
ющую рану в его сердце, и почувствовал к нему уважение не только за
возраст и талант, но и за характер, порядочность и угрызения совести.

ГЛАВА 2
ФРАНЦИЯ ДЕЗОРГАНИЗОВАНА
(октябрь—декабрь 92-го года)
Почему суд над королем
представлялся необходимым. — Брожение на селе и общие изменения в
собственности. — Ничто не может остановить продажу национальных имуществ. — За них уже выручено три миллиарда. — Крестьянин никогда не
верил в возврат к прежним порядкам. — Теневая сторона происходяще­
го. — Городское население разочаровывается. — Его охватывает безразли­
чие к общественным делам {декабрь 92-го года). — Картина Парижа, ПалеРояль. — Парижское общество тревожит политиков. — Губительное влия­
ние мира финансов. — Раскол Жиронды. — Личности, которых мало что
объединяет. — Правоведы, писаки, южане. — Ни одна группировка в пар­
тии не обладает влиянием. — Ни решимости, ни способности действовать. — Верньо и мадемуазель Кандей (декабрь 92-го года). —
«Прекрасная фермерша».

юдовик XVI был виновен, но никаких доказательств
его виновности не имелось. Франция одерживала по­
беды, весь мир тянулся к ней — какая же опасность
могла угрожать ей с ноября по март? Извне, по всей
видимости, никакая. Требовало ли общественное
спасение скорейшего суда над королем, его смерти?
Чем же объяснить рвение и упорство, с какими не­
которые политики того времени стремились погу­
бить его? Ответ вроде бы лежит на поверхности: оже­
сточенное противостояние партий в Конвенте, мрачный
азарт игроков, поставивших на голову Людовика XVI и свои
жизни. Но справедливость к этим великим гражданам требует
признать, что они привнесли в эту борьбу истинный патриотизм и глу­
бокую убежденность в невозможности создать новое общество, не от-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 2. Франция дезорганизована...

1773

правив в небытие прежнее в лице его главного символа. Они верили,
что первое невозможно, пока живо второе, что смерть Людовика XVI
обеспечит жизнь Франции.
Охвативший страну беспорядок внушал тревогу всем. Люди хотели
твердого правления. Жирондисты полагали, что оно утвердится лишь с
наказанием сентябрьских убийц, монтаньяры — с наказанием тех, кто
несет ответственность за погибших 10 августа, в первую очередь короля.
Суверенитет утверждается законом. В прошлом всякий сеньор про­
возглашал свою власть как правовой акт, создавал свой суд, устанавли­
вал виселицу. Многие полагали, что Революции следует действовать так
же — утвердить свой суверенитет с мечом правосудия в руках. Это ста­
ло бы проявлением веры в себя, доказало ее уверенность в своем праве.
Им казалось, что общество распыляется, развеивается по воле ве­
тра. Требовалось срочно объединить, добровольно или силой, его непо­
корные элементы, выстроить новое общественное здание на фундамен­
те единения. Что должно было стать его первым камнем? Решительное
отрицание прежнего мира. Как поступили римляне, когда возводили
свой Капитолий, призванный стоять века? Они заложили в его фунда­
мент окровавленную голову — несомненно, голову короля14.
Более всякой опасности извне тревожили две вещи: растущее безраз­
личие в городах, где массы всё равнодушнее относились к общественным
делам, и брожение в селах, где отношения собственности были потрясе­
ны до самых основ; и то, и другое умаляло законные власти.
Деревню, эту спящую Францию, что пробуждается раз в тысячу
лет, охватило невиданное брожение, которое пугало и завораживало.
Старый очаг был разрушен, новый едва создавался. Прежние земле­
владения растерзаны на куски, поделены поровну, изгороди опрокину­
ты, помещичья мебель распродана, поломана, выброшена из окон, по­
золоченные кресла и портреты предков горели в огне не хуже дров.
Общинные земли, наследие бедняка, давно захваченное богачом, те­
перь принадлежали народу. И он, не ведая более преград, сам готов
был стать захватчиком, передать всё общине.
Покорные домашние животные ведут себя точно так же, как люди;
смьппленые подражатели, они словно понимают, что всё кругом пере-

1774

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

менилось; и, свободно следуя велению природы, потихоньку осуществ­
ляют свой 92-й год. Демократии животных, всеохватной и ненасытной,
нипочем ни рвы, ни ограды. Бык с важным видом ощипывает живую
изгородь помещичьего владения. Козочка, более смелая, пробирается в
вековой лес — ее не ведающие различий зубы наносят смертельную
рану феодальному дереву.
К национальным лесам относились не лучше. Народ, новый король,
не слишком заботился о своем домене. Чтобы сделать себе пару сабо,
крестьянин выбирал корабельную сосну, которая могла бы стать мач­
той, и валил ее. В горах он вырубал тот самый лес, который зимой
удерживал снег и защищал деревню, не давая сойти лавинам.
Но и невооруженному глазу было заметно, что среди всех этих слу­
чайностей и беспорядков рождался новый порядок.
На фоне всеобщего шума отчетливо слышался голос, молодой и
ликующий, беспредельно мощный — победная «Ça ira!», не имеющая
ничего общего с анархией.
Кроме ватаг босоногих добровольцев, весело шагавших на север,
повсюду можно было увидеть другие ватаги, не менее воодушевлен­
ные, — крестьян, идущих поучаствовать в распродаже национальных
имуществ. Солдат идет в бой с меньшей решимостью. Для них это
означает победу, реванш над Старым порядком; их переполняет двой­
ная радость от собственных успехов и торжества над врагом.
Свершение столь важное, поистине высшее для Революции, что
даже кризисы ее на нем не сказываются. Оно само воздействует на
кризисы и неподвластно их влиянию
*.
Оно идет своим чередом, невзи­
рая ни на что, слепо, неумолимо, с роковой неизбежностью, и ничто не
* В 91-м году, относительно мирном по сравнению с последующими, Собрание су­
щественно облегчило продажу национальных имуществ. В результате ее объем неве­
роятно возрос, достигнув за шесть месяцев восьмисот миллионов ливров. Следовало
ожидать, что в бурном 92-м, полном трагических событий, торговля приостановится.
Тем более что в тот год на продажу выставили недвижимость, которая должна была
пользоваться гораздо меньшим спросом, — например, церкви, приобретаемые под снос,
а также большие здания, купить которые могли лишь крупные компании, в то время
только возникавшие. Еще одно препятствие: 14 августа Легислатива приняла постанов­
ление о разделе общинных земель. Если бы этот аграрный закон исполнялся, он при-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 2. Франция дезорганизована...

1775

в силах заставить его отступить с раз избранного пути; это отвесное
падение водопада, который не повернуть вспять.
Покупать или умереть. Крестьянин, давший подобную клятву, бу­
дет покупать во что бы то ни стало. Никакое событие не может поме­
шать ему; объявляют войну — он покупает; рушится трон — он покупа­
ет; является неприятель — никаких эмоций, он покупает и глазом не
моргнув. При известии о нашествии шестидесяти тысяч пруссаков он
лишь пожимает плечами: что может сделать эта мелкая шайка, когда
народ приобретает собственность?
В то время было продано национальное имущество на ТРИ МИЛЛИАР­
ДА ЛИВЮВ (согласно докладам от 21 сентября и 24 октября)15. Из зако­
нодательной сферы Революция сошла на землю и укоренилась в ней.
Бесповоротность процесса обеспечило не только огромное число
покупателей, но и сам способ продажи имущества, поделенного на мел­
кие доли, на атомы. Практически ни один человек не остался в стороне.
В торговлю национальными имущесгвами оказались вовлечены — так
или иначе, даже не желая того — миллионы людей, если не в качестве
покупателей, перекупщиков, извлекавших выгоду, то как родственники
новых собственников или их возможные наследники. Множество, силь­
ное не только числом, но и владевшим им единым чувством, решимо­
стью защищать своих. Затронуть одного из них значило бы затронуть
всех. Суд над покупателем вызвал бы больший подъем, чем вражеское
нашествие. Интерес, предельно обостренный и тесно переплетенный с
другими, был так силен, что не стоило и посягать на него. Он стал проч­
ной основой для Революции. Вообразите себе огромный лес, живой и
столь бурно растущий, что вскоре все деревья сливаются воедино, пере­
плетаясь корнями и ветвями, врастая друг в друга, так что между ними
не остается ни зазора, ни просвета. Пусть все бури мира обрушатся на
такой лес, они не смогут выкорчевать его.
вел бы к приостановке торговли землей: зачем покупать, когда закон дает даром, когда
можно стать собственником, не потратив ни гроша? Значит, в 92-м году торговля шла
плохо? Ничуть не бывало. Она продолжалась, правда, не такими темпами, как пре­
жде, но объемы ее всё равно впечатляли — семьсот миллионов ливров за семь-восемь
месяцев.

1776

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Но именно потому, что в этом новом, невиданном процессе слиш­
ком многое сплелось и перемешалось, он казался не вполне понятным:
в нем видели случайность, внешний беспорядок, не замечая глубокой
внутренней упорядоченности, обусловленной самой природой вещей.
Опасения внушала именно сложность явления, на самом деле состав­
лявшая его силу.
Политики кричали: «Мы погибаем!» Крестьянин усмехался. У него
ни на мгновение не возникало сомнений. Сама идея, что Старый поря­
док может возродиться, казалась ему смехотворной.
Возродиться к жизни... А разве он жил? Средневековая шахматная
доска, жалкая и нелепая, она настолько противоречила природе, что на
следующий день после ее разрушения с трудом верилось, что она во­
обще существовала. Прошлое представлялось миром химер, дурным
сном слишком долгой ночью. Этот карнавал монахов, белых, коричне­
вых, серых, черных, и напудренных, завитых мужчин со шпагами под
руку с нарумяненными, украшенными мушками женщинами завершил­
ся, и окончательно; настал день, и маски сгинули. Трудно поверить, что
вся Европа жертвовала миллиардами бюджетных средств и миллио­
нами людей, чтобы возвратить монахов.
Бездельник! Суровое проклятие в усгах человека труда, слово, кото­
рым он подгоняет ленивый скот, ругает упрямого осла или непокорного
мула. Бездельник! Ты не работаешь, значит, не будешь есть!
Это его обычная присказка. А также слова отлучения, которыми он
клеймит весь Старый порядок.
Он даже помыслить не мог, что бездельники вернутся и начнут вновь
коптить небо. Что собственность, возвращенная труду, своему изна­
чальному творцу, снова будет отнята у него, попадет в руки недостой­
ных. Это представлялось чудовищным. Работник инстинктивно и глу­
боко понимал: собственность обязывает16.
Таким образом, Революция обрела основу, и очень прочную: и об­
щественное мнение, и крестьянские массы были твердо убеждены в ее
долговременности и незыблемости. Неудивительно, что эти основы за­
кладывались с немалой смутой. Таково свойство природы и кризисов,
что столь быстрым изменениям обязательно сопутствует множество
вспышек насилия, перегибов и беспорядков.

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 2. Франция дезорганизована...

1777

Законодателям следовало обратить внимание на то, чтобы движе­
ние не создало себе препятствий, не обернулось против себя самого.
Ему мешали собственные крайности, увлеченность участвовавших
в нем масс. Предоставив крестьянину имущество по такой низкой цене,
Революция удивительным образом усилила его привязанность к день­
гам. Стало трудно собирать налоги. Отдать су, когда оно, выгодно по­
мещенное, могло сделать его собственником, становилось слишком
тяжким испытанием. Он лелеял свои дорогие денежки, придерживал
до лучших времен, чтобы во время продажи городского дома гордо
выложить кубышку на стол под нос завистникам.
По той же причине многие припрятывали зерно, дожидаясь дорого­
визны, чтобы продать его. Монополия и самые суровые законы против
спекуляции оказались бессильны; таких людей не пугала и смертная
казнь: они предпочитали умереть, но не продавать. Одна крестьянка
говорила мне: «Хорошее было времечко для моего отца! Он умел пря­
тать свои мешки... Славное время! За мешок зерна тогда можно было
приобрести целое поле!»
Очень быстро возникли солидные объединения покупателей нацио­
нальных имуществ; друзья приобретали их вскладчину. Одному из та­
ких объединений покровительствовали Банкаль и Ролан.
Толчком к образованию собственно компаний послужило, как мне
представляется, выставление на продажу зданий бывших церквей и мо­
настырей, начавшееся весной 92-го года. Эти огромные помещения, ко­
торые трудно было поделить или приспособить подо что-либо (в то
время во Франции имелось немного мануфактур, способных занять
их), были скуплены по очень низкой цене, почти задаром, первыми
«черными бандами»17, которые затем их разрушали. Банды не ограни­
чивались невинными операциями по совместному приобретению неде­
лимых лотов, они спекулировали всем чем угодно, заключали союзы,
устраивали разнообразные махинации, чтобы господствовать на рынке,
урвать львиную долю, обобрать до нитки имеющих с ними дело.
Быстрота проведения операций, постоянная потребность казны в
средствах, беспорядок, присущий столь масштабному движению, толь­
ко облегчали задачу мошенникам; настало время для того, чтобы госу­
дарство оградило от их посягательств интересы народа.

1778

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Потребность в реальной власти обострялась и потому, что боль­
шинство жителей городов, в частности Парижа, забросили все обще­
ственные дела, как будто не желали больше участвовать в управлении.
Народ перестал ходить на собрания, в клубы, в секции и т. д.
Марат с горечью констатировал: «Скука и отвращение привели к
тому, что собрания опустели» (декабрь 92-го года, No 8418).
«Непрерывные заседания секций бессмысленны, — писал он позже
(12 июня 93-го года), — рабочие не имеют возможности участвовать в
них». Робеспьер утверждал в точности то же самое (17 сентября 93-го
года); он потребовал выплачивать вознаграждение секционерам.
Здесь Жиронда соглашалась с Горой, отмечая те же факты. В од­
ной секции, насчитывающей три-четыре тысячи человек, заседали
лишь двадцать пять (декабрь 92-го года). В другой — тридцать или со­
рок. Тогда же один из агентов Ролана сообщал ему в своем отчете:
«Иногда в секции не собирается и шестидесяти человек, из них десяток
смутьянов; остальные слушают и машинально голосуют».
Что значили эти перемены? Куда ушла жизнь? Куда исчезли мас­
сы? Неужели огромные толпы, принимавшие участие в начальных со­
бытиях Революции, растаяли, как снег под солнцем?
Массы, получая от правительства лишь пустые слова вместо реаль­
ных улучшений, разочаровывались. Далее мы расскажем, каким обра­
зом в дни решающих событий еще удавалось поднимать предместья.
После Сентября робкая порода буржуа забилась в свою нору. По­
рой она высовывала голову, чтобы окинуть улицу настороженным
взглядом, и быстро пряталась обратно. Национальная гвардия словно
оглохла: на призывы она более не откликалась. Ничто не помешало
ворам ограбить королевскую кладовую — сторожевой пост пустовал,
караулить было некому.
Но если кордегардии, клубы и секции пустели, то в местах развле­
чений недостатка публики не ощущалось. Кафе неизменно были запол­
нены, спектакли проходили с аншлагом, у игорных домов и прочих
злачных мест выстраивались очереди. Ни свежая память о резне, ни
кровавая драма суда над королем не могли помешать основному, само­
му важному занятию парижан — удовольствиям. Если роялисты и про-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 2. Франция дезорганизована...

1779

ливали слезы, то, несомненно, лишь по утрам; вечерами они, как и все
прочие, спешили предаться развлечениям, заполняли театральные
ложи, смеялись над комедиями, а еще больше — над серьезными пьеса­
ми на патриотические темы.
Дело короля плохо, зато с роялизмом всё в порядке — таково было
их мнение. Конвент охвачен раздорами. Коммуна завязла в сентябрь­
ской крови и не может оправиться. Департаменты с каждым днем всё
враждебней относятся к тирании Парижа. Сентябрь обернулся благом.
Возможная смерть короля, конечно, возмутительна, но и она тоже по­
служит на пользу.
Так рассуждали роялисты. Многие из них под чужими именами
возвратились на родину, движимые благородной и безумной идеей
освободить Людовика XVI. Затем, видя, что это невозможно, смири­
лись и решили воспользоваться своим пребыванием во Франции для
других дел; они полностью отдались своей жажде удовольствий. За­
щитники короля-мученика, рьщари королевы проводили время в ПалеРояле, деля его между азартными играми и девицами. Последними
двигали вполне благие намерения; храбрые, наивные роялистки, они
почитали за честь прятать друзей короля, помогать им всеми способа­
ми. А те, купив по сходной цене паспорта, добыв в секциях граждан­
ские удостоверения, могли не опасаться полиции; впрочем, причин для
беспокойства и не было. О проверках ею домов становилось известно
заранее, действовала она неторопливо и шумно, так что это могло про­
извести впечатление на посторонних, но реальной угрозы не представ­
ляло. Самые отъявленные роялисты дерзко шныряли туда и сюда.
Чаще всего они селились в самом центре города, вокруг Пале-Рояля;
тогда этот квартал был гораздо более населен, чем сегодня. Отдален­
ные районы, предместье Сен-Жермен, шоссе д’Антен, казались почти
пустынными. Во дворах покинутых особняков и даже на улицах про­
бивалась трава. Если бы взялись разыскать хозяев этих домов, находив­
шихся, как считалось, в Кобленце, их обнаружили бы в постели какойнибудь девицы, или в театральной костюмерной, или на банкетке игор­
ного дома. Они походили на насекомых или крыс, невидимых, но вез­
десущих, нашедших убежище прямо в мьппеловке.

Пале-Рояль

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 2. Франция дезорганизована...

1781

Разозленные патриоты время от времени устраивали облавы в теат­
рах, но публика продолжала валом валить туда. Врывались они и в
игорные дома, но посетителей там меньше не становилось. Кое-кого
арестовывали, однако других это не обескураживало. Когда патруль
радостно и шумно удалялся после того, как сжег карты, разбил или
выбросил в окно кости и шашки, всё приводилось в порядок, и игра
возобновлялась. «Вот и на этот раз гроза миновала». — «А если они
вернутся, начнут арестовывать?» — «Только не меня».
Слишком живые страсти, постоянная необходимость выбора, взле­
ты и падения не только сломили у многих людей моральный стер­
жень — они, кажется, притупили в них сильнейший инстинкт, жажду
жизни; считается, что она очень велика у людей, столь слепо преда­
ющихся удовольствиям, но зачастую верно обратное. Немало разоча­
рованных, охваченных отвращением, равнодушием к жизни, пуска­
лись в удовольствия с безоглядностью самоубийц. Это стало заметно с
самого начала Революции. По мере того, как политическая партия
ослабевала, двигалась к своему концу, ее представители начинали ду­
мать лишь о наслаждениях. У первого ресторатора Пале-Рояля, где
велась игра, можно было видеть Мирабо, Ле-Шапелье, Талейрана,
Клермон-Тоннера, членов Клуба 89-го года; блестящее сообщество пре­
вратилось в компанию игроков. Представители центра Легислативы и
Конвента, люди, подгоняемые роковой неизбежностью, искали утеше­
ния и забвения в этих прибежищах распада. Пале-Рояль, такой ожив­
ленный, сверкающий огнями, блеском золота и драгоценностей, где
прекрасные женщины подходили к вам, суля счастье и жизнь, — разве
не был он на самом деле юдолью смерти?
Она присутствовала там повсюду и не желала ждать. Скупщики
золота толклись у главного подъезда, девицы — в деревянных галереях.
Первые устраивались в углу винных магазинов, маленьких кафе и по
сходной цене предлагали разорить вас. Вы на месте обменивали свое
имущество на звонкую монету и оставляли часть ее у подъезда, часть в
кафе, а оставшееся — в игорных домах на втором и третьем этажах.
В итоге человек уходил без гроша, деньги словно испарялись.

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 2. Франция дезорганизована...

1783

Миновали те времена, когда кафе Пале-Рояля были храмами юной
Революции, когда в заведении «Фуа» Камиль призывал к крестовому
походу. Ушла в прошлое эпоха революционной невинности, когда слав­
ный Фоше проповедовал в Цирке доктрину «Друзей» и филантропиче­
ской ассоциации «Кружок Истины». Заполненные людьми кафе и ре­
стораны выглядели мрачно. В некоторых знаменитых заведениях ощу­
щалось дыхание смерти. В ресторане «Феврие» был убит Сен-Фаржо.
Рядом, в кафе «Корацца», замышлялась гибель Жиронды.
Жизнь, смерть, удовольствия, быстрые, грубые, неистовые, иссуша­
ющие, — таков Пале-Рояль в 93-м году.
Игорные дома, где, поставив на одну карту, можно было потерять
всё.
Девицы, но не той жалкой породы, которых мы сегодня встречаем
на улицах и один вид которых способен побудить мужчин к воздержа­
нию. Особы, прогуливавшиеся в то время в галереях, были избранны­
ми — в том смысле, как на нормандских пастбищах выбирают огром­
ных, пышущих жизнью животных для карнавала. С глубокими деколь­
те, открытыми руками даже зимой, с прическами, украшенными целы­
ми цветниками, они свысока взирали на мужскую толпу. Старики
вспоминают, что в эпоху между Террором и Консульством встречали в
Пале-Рояле четырех блондинок, огромных, исполинских, настоящих
Атлантов проституции, которые могли нести на своих плечах всю тя­
жесть революционных оргий. С каким презрением взирали они на роя­
щихся в галереях модисток, чьи лукавые мордашки и кокетливые
взгляды не могли искупить их худобу!
Вот видимые стороны Пале-Рояля. Но тот, кто прошел бы окружав­
шими его путями Гоморры, кто поднялся бы на десять этажей пассажа
Радзивилл, подлинной башни Содома, обнаружил бы нечто иное. Не­
которые предпочитали эти тайные вертепы, темные дыры, притоны,
тупики, подвалы, где и днем горели лампы и всё было пропитано гни­
лостным запахом старых домов, который даже в Версале, среди всей
роскоши, ударял в нос где-нибудь под лестницами. Старая герцоги...сжег карты, разбил или выбросил в окно кости и шашки...

1784

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ня Д., возвратившись в Тюильри в 1814 году, на поздравления с тем,
что вернулись прежние славные времена, печально ответила: «Да, но в
Версале пахло не так».
Таков был грязный, смрадный, окутанный мраком мир постыдных
наслаждений, где нашло прибежище немало людей, либо контррево­
люционеров, либо разочарованных, охваченных скукой и отвращени­
ем, сломленных вихрем событий, иссушившим их сердца и мысли. Они
твердо решили найти себе укрытие в игре и женщинах, пока не минует
гроза. И замыкались в этом мирке, предпочитая ни о чем больше не
думать. Народ умирал от голода, армия от холода; что им за дело?
Враги Революции, требовавшей от них самопожертвования, они, каза­
лось, отвечали ей: «Мы на дне твоем; ты можешь поглотить нас одного
за другим, сегодня его, завтра меня... Пусть так! Но превратить нас в
мужчин, пробудить наши сердца к благородству, к состраданию бес­
предельным бедствиям мира... Это тебе не удастся».
Мы только что погрузились на дно эгоизма, проникли в злачные
места, заглянули в сточную канаву... Довольно, отведем же взор.
Однако нам не удастся расстаться с ними окончательно. Можно
подняться вьппе, но подъем окажется не слишком заметен. Между пуб­
личными домами и игорными, коим несть числа, разница невелика,
последние, как правило, содержат особы сомнительного поведения.
Следующий уровень — салоны актрис и, наконец, литературных дам и
политических интриганок. Печальная иерархия, где выше не значит
лучше. И, возможно, нижний уровень ее наименее опасен. Девицы —
это отупение и путь к гибели. Дамы же чаще всего несут с собой иную
смерть, более страшную — угасание веры и принципов, упадок мысли,
фатальное искусство размягчать, разлагать характеры.
Представьте себе новых людей, ступивших на землю Парижа и ока­
завшихся в подобном мире, где все словно сговорились, чтобы ослабить
и принизить их, лишить их гражданского мужества, энтузиазма и суро­
вости. Под этим влиянием большинство жирондистов утратили даже
не боевой пыл, не отвагу, не бесстрашие перед лицом смерти, а волю к
победе, упорную решимость любой ценой одержать верх. Они смягчи­
лись, в них угас «жар крови, который приносит победу в бою». И удо-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 2. Франция дезорганизована...

1785

вольсгвия, и философия привели к тому, что они покорились судьбе; а
как только политический деятель покоряется судьбе, он погиб.
Эти мужчины, в основном очень молодые, до тех пор томившиеся
во мраке провинции, неожиданно оказались на свету, окруженные но­
вой для них роскошью, льстивыми словами и ласками столичного све­
та. Лесть и ласки тем более достигали цели, что чаще всего были со­
вершенно искренними; энергия новых депутатов вызывала восхищение,
в них так нуждались! А перед роковыми чарами прелестниц невозмож­
но было устоять. Они не только пользовались своей красотой, но и воз­
буждали трогательный интерес, желание успокоить их страхи, сделать
их счастливыми рядом с собой. Мужчина являлся настороженным, во
всеоружии, закованным в латы, неприступным для соблазнов; красота
оказывалась бессильна. Но как устоять перед женщиной, которая охва­
чена страхом, которая трепещет, прижимаясь к вам со словами: «Ах,
сударь! Ах, мой друг, вы еще можете нас спасти... Замолвите за нас
слово, прошу вас; успокойте меня, сделайте то-то, скажите то-то... Вы не
станете делать этого для других, я знаю, но для меня... Послушайте, как
бьется мое сердце!»
Эти дамы были весьма ловки. Поначалу они тщательно скрывали
свои намерения. В первый раз вы встречали в их салоне лишь добрых
республиканцев, умеренных и порядочных. На другой день вас уже
знакомили с фельянами, сторонниками Лафайета. Еще долгое время
дело этим и ограничивалось. И лишь когда хозяйка оказывалась полно­
стью уверена в своей власти, завоевав слабое сердце, приучив глаза и
уши к особенностям своего далеко не республиканского общества, она
раскрывала его подлинную личину, знакомила со своими давними
друзьями-роялистами, ради которых всё и затевалось. Если бедный мо­
лодой человек, с лучшими намерениями прибывший в Париж, не ока­
зался в одной компании с дворянами-шпионами, интриганами из Коб­
ленца, ему, можно считать, повезло!
Жиронда почти целиком попала в силки парижского общества. От
жирондистов не требовали становиться роялистами, лишь притворя­
лись их сторонниками. Постепенно эта партия становилась заповедни­
ком монархистов, защитной маской, под которой контрреволюция мог-

1786

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ла действовать в Париже, в самом сердце Революции. Финансисты и
банкиры разделились: часть поддерживала жирондистов, часть — яко­
бинцев. Однако переход от их прежних, слишком хорошо известных
убеждений к республиканским виделся проще на стороне Жиронды.
Салоны артисток и модных красавиц служили нейтральной территори­
ей, где банкиры как бы случайно встречались с политиками, беседова­
ли с ними, сговаривались без лишних слов и в итоге опутывали по ру­
кам и ногам.
Еще более тесно банковский мир сближался с Жирондой через же­
невского банкира Клавьера, ставшего министром финансов от этой
партии. Что бы о нем ни говорили, Клавьер был республиканцем и
честным человеком. Он, как и Бриссо, подставил себя под удар, оказав­
шись слишком во многое замешанным. По роду деятельности он имел
дела с другими министерствами, в частности, Военным и Внутренних
дел. Пылкий, наделенный богатым воображением, немного романтич­
ный, он в 82-м году был изгнан из Женевы за свой пламенный республи­
канизм и, разочаровавшись в существующем обществе, решил основать
новое — колонию где-нибудь в Ирландии или в Америке. С этой целью
он за свой счет послал Бриссо в Соединенные Штаты, чтобы прощупать
почву. Но вскоре произошла Революция, и он понял, что Франция —
прекрасное поле для его политических и финансовых экспериментов.
Клавьер сделался Джоном Ло19 Революции; он изобрел ассигнаты и
представил свою идею депутатам Учредительного собрания, в частно­
сти Мирабо, который добился ее проведения в жизнь. Отныне его вра­
гами стали те, кто сам выпускал банковские билеты, люди из Учетной
кассы, влиятельной корпорации, в которую входило несколько гене­
ральных откупщиков. Одновременно он настроил против себя ряд по­
литических банкиров, двуличных амфибий, которые, наряду с консула­
ми и разнообразными агентами иностранных правительств, сочетали
деловую активность с дерзкими интригами. Здесь в первую очередь
следует назвать представителя Соединенных Штатов Гавернора Мор­
риса, близкого друга Тюильри, неутомимого законодателя обществен­
ного мнения, врага Революции, который пользовался ее кризисами,
чтобы приумножить свое состояние на Бирже. Его письма опубликова-

Клавьер и Серван

1788

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ны20. Из них можно узнать о его сожалениях по поводу бойни на Мар­
совом поле: убили слишком мало народу. Он откровенно признаёт (17 мая
91-го года) законность долга США, упоминает о том, на каких кабаль­
ных условиях Франция заняла деньги, чтобы, в свою очередь, ссудить
ими американцев. В сентябре 92-го года, когда Франция на краю гибели
обратила к ним свой предсмертный стон, прося как о милости о выде­
лении ей хотя бы части тех средств, которые некогда спасли их, Мор­
рис холодно отказал в выплате, скрепив отказ своей подписью.
Все эти игроки на понижение торопили крушение Революции, по­
добно тому, как черви стараются проделать дыру в трюме корабля.
Опасные насекомые подтачивали и положение министра финансов, ко­
торого без того в пух и прах разносила враждебная пресса, Марат и иже
с ним. Клавьер давал повод к нападкам; в противоположность Бриссо и
Ролану, ходивших в протертых на локтях камзолах, он любил краси­
вую жизнь. Госпожа Клавьер, завидовавшая талантам госпожи Ролан,
стремилась превзойти ее хотя бы в роскоши. Видя ее царящей в раззо­
лоченных салонах, где ранее играла видную роль госпожа Неккер,
можно было подумать, что не произошло никаких перемен, что на дво­
ре еще 89-й год, канун Генеральных Штатов.
Жиронда стремительно распадалась у всех на глазах. Она остава­
лась партией, пока боевое воодушевление (против короля, против Евро­
пы) начала 92-го года сплачивало ее, обеспечивало единство если не
идей, то хотя бы действий. После 10 августа в ней возникли фракции,
группы, лучше сказать, котерии, которые объединяли лишь неприятие
Сентября и ненависть Горы. Сами эти группы раздирались внутренни­
ми разногласиями, о них мы расскажем ниже; распад продолжался.
Партия рассьшалась в прах.
Этому немало способствовала яркая индивидуальность некоторых
жирондистов. Верньо парил в горних высях, отдаляясь от своих друзей.
Мрачный Инар, замкнувшийся в своем фанатизме, держался нелюди­
мо. Госпожа Ролан, которая благодаря стольким достоинствам могла
привлечь, удержать, привязать к себе людей, объединенных общим по­
клонением ей, была надменна и порой сурова; в своей чистоте она не
прощала ничего; ее мужество не терпело компромиссов; к ней тяну-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 2. Франция дезорганизована...

1789

лись, но с опаской; в окружении многочисленных поклонников она
оставалась одинокой или почти одинокой.
То же самое можно сказать и о странном Фоше, мистике, филосо­
фе, трибуне, священнике, прожектере, ни в чем не знавшем меры, за­
частую казавшемся вульгарным или смешным; порою, когда его охваты­
вало озарение, он вещал подобно библейскому Исайе... Безумец? Про­
рок? Ни тот, ни другой, но определенно не способный никого увлечь за
собой. И действительно, кто мог за ним последовать? Любопытные?
Малые дети?
В Жиронде, непонятно почему названной именно так, присутствова­
ли всевозможные элементы, представители всех провинций, разделяв­
шие множество мнений. Только три ее видных деятеля происходили из
Бордо; остальные же вовсе не обязательно были южанами; кроме уро­
женцев Прованса и Лангедока, в ней можно было встретить парижан,
нормандцев, лионцев, женевцев.
Члены партии принадлежали к самым разным профессиям. Разу­
меется, преобладали адвокаты, судейский дух стал бичом Жиронды.
Странная вещь! В этих молодых, свободолюбивых людях, взращенных
философией ХУШ века, порой проявлялись узость законников, робкий
формализм, диаметрально противоположные революционному духу.
Это сполна проявилось в дискуссии о судах, когда они, в противовес
Дантону, настаивали, «что судья обязательно должен быть юристом».
Другим недостатком Жиронды было неудержимое словотворче­
ство, тяга к писательству, «беллетристике», как говорят немцы. Типич­
ным представителем здесь можно считать Бриссо; своим быстрым, не­
утомимым, легким пером он написал больше томов, чем все его про­
тивники вместе взятые. Госпожа Ролан, более сдержанная, также писа­
ла слишком много. Такой поток слов, пусть красноречивых и блестящих,
утомлял публику, вызывал зависть и неприязнь. Ничто так не истощает
партию, как растрата своих сил на слова, написание бесконечных ста­
тей, всегда дающих повод для споров. Добавьте сюда непродуманные
выходки одиночек, которых с трудом удавалось сдерживать. Супругам
Ролан пришлось сожалеть о том, что в своей борьбе против Робеспьера
они столь неразумно выпустили вперед Луве, обвинявшего без доказа-

1790

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

тельств, лаявшего не кусая. Подобный подручный имелся и у Бриссо;
это был дерзкий, блестящий молодой человек, обладавший таким
хлестким пером, какое и не снилось его старшему товарищу; этот юно­
ша, Жире-Дюпре, редактор «Патриота»21, однажды опубликовал рож­
дественскую песенку, в которой так жестоко ужалил Робеспьера, Дан­
тона и всю Гору, что боль от укуса должна была запомниться надолго.
Особенно досталось Дантону; в безжалостных стихах ему отвели роль
Понтия Пилата, который умывает руки и не говорит ни да, ни нет.
Дух законников, писательский зуд — вот два бича Жиронды.
Наконец, третьим были прошлые грехи депутатов-южан. Прован­
сальцы Барбару и Ребекки, эти неистовые среди умеренных, не раз
компрометировали Жиронду своими неразумными высказываниями,
но еще больше вредила ей их тесная связь с авиньонскими деятелями.
Последние, ярые патриоты и пламенные революционеры, добились
присоединения своего края к Франции — известно, какой страшной це­
ной22. Во главе марсельцев Барбару устроил торжественное возвраще­
ние в Авиньон гласьерских убийц — Дюпра, Менвьеля, Журдана. В бла­
годарность они посодействовали его избранию в Конвент, обеспечив
ему голоса авиньонцев. И когда Барбару требовал принятия мер против
людей Сентября, его могли бы спросить: «А вы сами? Вас кто сюда из­
брал?»
Старые обиды Юга накладывали отпечаток и на позиции по общим
вопросам. Докладчиком, добившимся от Легислативы амнистии для
участников авиньонских событий, был протестант Ласурс, знаменитый
пастор из Севенн, красноречивый, честный, искренний фанатик, кото­
рый, несомненно, не забыл, что Авиньон всего лишь подражал Ниму23.
В 90-м году в Ниме первыми начали католики; за ними последовали
революционеры в Авиньоне в 91-м и в Париже в 92-м. Но Ласурс, про­
стив одних, не имел права обвинять других.
Протестанты также внесли свой вклад в распад Жиронды. Наряду
с неистовым Ласурсом в нее входили тахте умеренные, как Рабо СентЭтьен и Рабо-Помье, бывшие депутаты Конституанты, исполненные
благих намерений, но совершавшие в политике ошибку за ошибкой.
Рабо Сент-Этьен не поддержал ни в Собрании, ни в своей газете напад-

Ласурс

1792

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ки Луве на Робеспьера. Однако опубликовал статью «Поп Робеспьер в
окружении своей паствы» — остроумный, язвительный портрет, испол­
ненный такой ненависти и презрения, что написать его мог только тот,
кто сам был священником. Удары Луве били мимо цели, но эта статья
Робеспьера действительно задела.
Бриссо, как мы видели, тем более не поддержал Луве и супругов
Ролан. Газеты Жиронды жили каждая своей жизнью, разили направо
и налево, не советуясь друг с другом. В какие-то моменты казалось, что
«Патриот» Бриссо, «Сантинель» Ролана и Луве, «Анналь» Карра, «Ами»
Фоше, «Кроник» Кондорсе представляют пять разных партий.
Где же было партийное руководство? Повсюду и нигде. Ни гений
Верньо, ни добродетель Ролана, ни изощренная ловкость Бриссо, ни
энциклопедический ум Кондорсе не играли определяющей роли.
А инициатива принятия общих решений, обеспечение их исполне­
ния в ответственные моменты? Об этом, разумеется, не могло идти и
речи.
Например, в октябре жирондисты пользовались очень большим
влиянием в Париже. Большинство победителей 10 августа, марсельцы,
бретонцы и другие, пока оставались на их стороне. Многие федераты,
съехавшиеся отовсюду, поддерживали только Жиронду. Марселец
Гранье, отважный человек, который первый вступил в Тюильри, стре­
мясь привлечь швейцарцев на сторону восставших и тем самым спасти
их (сам он едва не погиб), в октябре объявил себя заклятым врагом
Марата. Подобные чувства разделял и батальон секции Ломбар (кото­
рый в первых рядах сражался при Жемаппе). В октябре всё было в
руках Жиронды, но она не смогла этим воспользоваться. Федераты
перешли на сторону якобинцев и разъехались: Гранье, например, от­
правился подполковником в Савойскую армию, батальон Ломбар влил­
ся в Северную. Зимой Жиронде пришлось сильно пожалеть о потере
этих сил; ей не удалось обеспечить единства даже оставшихся в столи­
це федератов.
Полная неспособность действовать, добиваться результатов приве­
ла к тому, что умы, склонные к бесплодному прожектерству (Луве,
Фоше, даже Бриссо), еще глубже погружались в свои фантазии, безрас-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 2. Франция дезорганизована...

1793

судно следовали за далекими манящими огнями. Великий ум Верньо
парил в мечтах всё дальше от земли, от реальности, не думая о смерти,
наслаждаясь жизнью, встречая превратности судьбы меланхоличной
улыбкой.
Он открыл в себе новый, золотой мир, и окружающий мир желез­
ный почти утратил для него значение: его гений, его свободное сердце
полностью раскрылись в любви. Прелестная, очаровательная женщина,
исполненная приязни, вызывающая восхищение своим талантом и внут­
ренним достоинством, с дочерней нежностью полюбила этого праздно­
го гения, покоившегося в горних высях; окруженная толпой поклонни­
ков, она отринула их, чтобы возвыситься до него. Он увлекся ею, окру­
жил себя этой любовью словно коконом, где продолжал предаваться
мечтам. И всё же он слишком ясно сознавал, что оба они идут по краю
бездны, куда в любой момент могут сорваться. И еще одно огорчало
его: он не в силах был сберечь для себя одного эту совершенную жен­
щину, сделавшую его своим избранником. Она, увы, принадлежала
публике; забота о родителях и необходимость поддерживать их приве­
ла ее в театр, отдала во власть непостоянства и капризов зрителей. Ей
хотелось нравиться лишь одному, а приходилось нравиться всем, де­
лить с жадной до сенсаций, дерзкой, аморальной толпой сокровище
своей красоты, на которое лишь один человек имел право. Постыдно и
горько, но во время борьбы группировок еще и страшно, когда самопо­
жертвование женщины в любой момент может стать игрушкой, жесто­
ким развлечением насмерть схватившихся партий.
Любовь стала уязвимым местом великого оратора, заставляла тре­
петать его, не ведавшего страха. Здесь никакая броня не защищала его
сердце.
То было опасное время. В самый разгар суда над Людовиком XVI
убийственным взорам партий стало ясно, куда можно нанести удар.
Верньо только что пережил свой величайший триумф, триумф чело­
вечности. Мадемуазель Кандей вышла на сцену театра в пьесе собствен­
ного сочинения «Прекрасная фермерша». Она переносила очарован­
ную публику за сотню, тысячу льё от происходящего, в мир тишины и
покоя, где забывалось всё, даже опасности, грозящие родине.

1794

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Опыт удался. «Прекрасная фермерша» имела огромный успех;
даже якобинцы пощадили очаровательную женщину, которая излива­
ла на зрителей опиум любви, воды Леты24. Но постановка эта не смогла
расположить общественное мнение в пользу Жиронды. Пьеса подруги
Верньо слишком ясно показывала, что для этой партии человечность и
природа важнее родины, что она — прибежище побежденных и не об­
ладает непоколебимой суровостью, которой, казалось, требовало вре­
мя.

ГЛАВА 3
ЯКОБИНЦЫ СПЛАЧИВАЮТ РЯДЫ
ПЕРЕД ПРОЦЕССОМ НАД КОРОЛЕМ
(сентябрь—декабрь 92-го года)
Необходимость якобинцев
(конец 92-го года). — Их двоякая роль: цензура и революционная ини­
циатива. — Способны ли они были вьшолнить ее? — Они придали
Революции определенное единство. — Исключительность Общества,
его замкнутость в себе. — В 92-м году оно переживало ослабление. —
Сентябрьские выборы состоялись в помещении Якобинского клу­
ба. — Общество вновь обретает силу. — Оно наносит удар Жиронде в
лице Фоше ( 19 сентября) и Бриссо ( 10 октября). — Оно осуждает со­
вместные собрания депутатов разных взглядов и запрещает прово­
дить их в своем помещении (октябрь 92-го года). — Осторожность Ро­
беспьера, который воздерживается от выступлений (октябрь 92-го
года). — Робеспьер опасается слишком резких нападок на Конвент. —
Через Кутона он требует от якобинцев осудить допустивших переги­
бы (октябрь 92-го года). — Якобинцы осуждают их и каются
( 74 октября 92-го года). — Робеспьер уступает и сле­
дует за крайними революционерами.

аявить о распаде, бессилии Жиронды, о симптомах
дезорганизации во всём обществе — значит признать
необходимость якобинцев.
Поскольку не существовало естественного объедине­
ния, которое придало бы Революции живое единство,
необходимо было объединение искусственное, союз,
заговор, давший бы ей своего рода единство механи­
ческое.
Ей требовалась политическая машина, обладавшая
мощной действенной силой, могучий рычаг энергии.

1796

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Прессы для выполнения подобной роли было недостаточно. Она
обладала огромным влиянием, но высказывания в ней зачастую проти­
воречили друг другу, что делало ее устремления смутными, нереши­
тельными. За словами она зачастую упускала момент, не переходя от
них к делу. Многие удовлетворялись тем, что читали и перечитывали
газеты, забавлялись их крикливостью и ничего не предпринимали.
Собрание тем более не являлось такой силой. Большинство Конвен­
та, около пятисот депутатов, робких, неуверенных, осторожных, часто
думали одно, голосовали за другое, лавировали, колебались, не способ­
ные идти вперед.
В сложившейся ситуации требовалась сила, которая бы шла впере­
ди Собрания, вовсе не таща его за собой, удерживала бы его на прямой
и узкой стезе принципов, беспощадно сметая все препятствия, всё, что
могло бы ввести его в заблуждение, заранее очищала бы людей и идеи.
Великая роль, подразумевавшая наличие непререкаемого авторите­
та. Для выполнения ее необходимо было обладать двумя весьма раз­
личными свойствами, редко встречающимися вместе: моральной и по­
литической цензурой, силой негативной, и революционной инициативой)
силой позитивной.
Цензура требовала прежде всего от цензора, дабы он имел на нее
право, избегать всякого нечистого смешения, исповедовать ясные прин­
ципы, иметь очень простое и четкое представление о них и своей мис­
сии. Якобинцы, как мы увидим, постоянно колебались меж двумя идея­
ми. Они неоднократно обновляли свой состав, но от этого не станови­
лись более последовательными. Общество, созданное в свое время ад­
вокатами Дюпором и братьями Ламет с целью наблюдать и обсуждать
происходящее, с тех пор мало изменилось. И при Робеспьере ему недо­
ставало моральной стойкости. Нападки на конкретных лиц постоянно
уводили его от следования провозглашенным принципам.
Что же до великой революционной инициативы, якобинцы не про­
являли ее никогда; они не стали инициаторами ни одного решающего
деяния Революции. Возникнув после взятия Бастилии и событий 5 ок­
тября, Общество не откликнулось на призыв федераций. Оно реши­
тельно выступило против войны, против крестового похода всемирного

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 3. Якобинцы сплачивают ряды...

1797

освобождения, полагая, что Франции следует прежде всего заботиться
о себе и своем спасении. Оно сыграло лишь весьма второстепенную
роль в событиях 10 августа и в установлении Республики.
Революционная инициатива требовала особого дара, который редко
присущ обществу, спаянному дисциплиной, где единство достигается
лишь общим неприятием того, что слишком возвьппается над средним
уровнем. Дар этот — величие и гений.
Такие свойства высшего порядка, с трудом подчиняющиеся дисцип­
лине, не приветствовались якобинцами, вызывали у них подозрение.
Неприязнь, впрочем, была взаимной. Гении (Мирабо, Дантон) неуютно
чувствовали себя в Клубе. Такие выдающиеся специалисты, как Карно
или Камбон, и носу туда не казали.
Задача национального спасения (призванная служить путеводной
звездой в непроглядной ночи, но слишком часто забываемая в смер­
тельной борьбе) требовала прежде всего величия души, в свою очередь
возвышающего мысль. Благодетельные меры, которые вовремя успоко­
или бы умы и привели к торжеству Революцию, избежав ненужных
жестокостей, можно было осуществить, лишь вдохновляясь чувством,
начисто отсутствовавшим у якобинцев, — героической добротой.
Борьба поглотила их; отчаянные борцы, они уничтожали одно пре­
пятствие за другим, подкапываясь, подрывая их снизу. Следовало под­
чинить их, поразить сверху. Поразить? Нет, покорить великим чув­
ством Братства.
У них была вера, в том нет сомнения. Но их вера не притягивала,
не воодушевляла. Они были пламенными адвокатами и беспощадными
прокурорами Революции, ей же прежде всего требовались апостолы и
пророки.
Кто, при всём при том, посмеет отрицать огромные услуги, которые
якобинцы оказали Родине? Их беспокойное наблюдение за действиями
Собрания, недоверие к политикам, суровое неприятие слабостей и рав­
нодушия придали Революции невероятную энергию. Еще более к их
чести служит то, что, едва расставшись со Старым порядком, они нена­
видели развращенность роялизма, даже если порою сами бывали за­
тронуты ею, и стремились к нравственности. Они предпринимали не-

1798

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

мало усилий, чтобы изменить себя и других. Благородная попытка, ко­
торая, наряду с их пылким, искренним патриотизмом, должна зачесть­
ся им в будущем. Кто и сегодня без волнения, смешанного с уважением
и страхом, может взирать на три прохода в Якобинский клуб, сохра­
нившиеся на темной и сырой улочке, ведущей к рынку?25 Она проходи­
ла позади монастыря26. Главный вход располагался на улице СентОноре, но очень часто вожди предпочитали заходить внутрь из пере­
улка. По этой темной лестнице поднимались Робеспьер, Кутон, СенЖюст. Кованые перила в стиле XVII века, а со стороны стены старый,
потемневший от времени деревянный поручень, за который также
можно было держаться, — всё это сохранилось нетронутым; и железо,
и дерево до сих пор хранят следы прикосновения сухих горячих рук,
некогда опиравшихся на них и отметивших их навсегда.
В этом старом мрачном монастыре, опустевшем и обветшалом,
ощущалось какое-то трудноуловимое напряжение, отчего входящий на­
чинал чувствовать себя неуютно. Всё в нем было тесным, убогим. Уны­
лое, некрасивое здание, узкая лестница, на которой едва могли разой­
тись два человека, поддерживаемая четырьмя скульптурами евангели­
стов в половину человеческого роста
*,
тесная библиотека, где висела
единственная картина в духе янсенизма27, тоскливая часовня с голыми
стенами, загроможденная трибунами28, которые возвели прямо над мо­
гилами монахов, — всё производило тягостное впечатление. Помещение
плохо проветривалось, в нем всегда тяжело дьппалось.
Каков дом, таковы и гости. Как новые, так и прежние обитатели
исповедовали строгую ортодоксию. Монахи-якобинцы в узких рясах св.
Доминика считали, что лишь они одни придерживаются католической
веры в ее истинном понимании. А новые якобинцы похвалялись тем,
что только они служат воплощением веры революционной. Это была
совершенно особая, замкнувшаяся в себе компания. Они хорошо знали
друг друга и не признавали чужаков; всё, что не являлось якобинским,
вызывало у них неизменное подозрение; как бы их ни убеждали в об­
ратном, они не верили, отворачивались, не желали слушать, недоверчи* Приписываются Жану Гужону и находятся ныне в Лувре. Завсегдатаи клуба на­
дели на голову св. Иоанна красный колпак.

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 3. Якобинцы сплачивают ряды...

1799

во качали головой. У них были свои молитвы, святые, обряды и закли­
нания, которые они повторяли постоянно: «Прежде всего принципы!
Принципы!» «Главное, нужны люди чистые» и т. д. и т. п. Иного вы бы
не услышали в этой толпе людей с сальными волосами, в широких
плащах, какие носили в то время, одетых подчеркнуто бедно, когда они
к семи часам вечера с благоговением собирались послушать проповедь
Робеспьера.
Внешняя суровость и негибкость были им тем более необходимы,
что на самом деле их credo оставалось весьма расплывчатым. Каких бы
изменений ни требовала ситуация, какие бы сдвиги ни навязывала она
их доктринам, они неизменно выступали единым фронтом
*.
Это видимое единство, незыблемость ряда формул, нетерпимость
к тем, кто, воодушевленный теми же идеями, использовал иные слова,
не раз послужили Революции и порою становились для нее роковыми.
Франция 92-го года, охваченная грандиозным боевым порывом
юной республики, при первых звуках трубы, казалось, позабыла о сво* В связи с этим возникает любопытный вопрос. Почему якобинцы скрывали вну­
тренние разногласия в своей среде, в то время как раздоры среди жирондистов про­
являлись открыто, что доставляло им немало неприятностей? Один из возможных от­
ветов состоит в том, что жирондисты предпочитали действовать через прессу, которая
беспощадно высвечивает любое явление. Якобинцы же всегда рассматривали печать
лишь как средство второстепенное; они предпочитали личное общение, устную пере­
дачу от человека к человеку, от клуба к клубу слов, которые всегда можно по-разному
интерпретировать и даже опровергать. Они полагались главным образом на личное
участие, согласованные действия единоллышленников. Тексты, которые якобинцы хоте­
ли распространить, издавались малым тиражом, максимум три тысячи экземпляров,
если речь шла о речах Робеспьера. Но из этих трех тысяч две трети рассылались в
две тысячи обществ; таким образом, их аудитория становилась действительно огром­
ной. Речь могла быть туманной, без видимых угроз. Устная интерпретация заостряла ее
смысл. Подобные средства, отдающие Средневековьем, и использовались якобинцами.
Основное их преимущество состояло в том, что они позволяли легче сохранять види­
мость идейного единства. Пресловутого католического единства было бы невозможно
добиться под ярким освещением прессы, но не составляло труда создать его видимость
в сумерках словесной пропаганды, как делалось в средние века. Так поддерживалось
и якобинское единство, производя под неизменной маской одних и тех же слов быстрые
перемены, которых требовала Революция. Якобинцы весьма походили на священников:
они, что бы ни менялось вокруг, верно следовали своей ортодоксии.

1800

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

их докучливых наставниках. Громовые речи Дантона, ликующий гро­
хот пушек 10 августа вели ее к иным торжествам. «Марсельеза» звуча­
ла так громко, что за нею уже почти не слышалось якобинское бормо­
тание. (Принципы, прежде всего принципы!)
Десятое августа прошло без участия якобинцев, но, что любопытно,
готовилось у них. За оградой Якобинского монастыря находилось боль­
шое здание, которое некоторое время служило казармой. Там неза­
долго до 10 августа, а возможно, и до 20 июня, когда народ впервые
ворвался в Тюильри, собирались по ночам самые пылкие патриоты За­
конодательного собрания. Они приходили к полуночи, через час или
два после закрытия Легислативы и Клуба. Среди них были те, кто
позднее примкнул к Жиронде или Горе; рядом с жирондистом Петионом сидел монтаньяр-дантонист Тюрио. У нас нет никаких данных о
том, какой вклад внесли эти совещания депутатов в свержение коро­
левской власти. Одобряли ли они изменение состава Коммуны, давали
ли указания Манюэлю и Дантону, поддерживали ли связи с повстанче­
ским комитетом, готовившим восстание 10 августа? Нам это неизвест­
но. С уверенностью можно утверждать лишь то, что эти депутаты не
доверяли слишком разнородному Обществу якобинцев, которое упор­
но сохраняло официальное наименование «Друзей Конституции» и ни­
когда не взяло бы на себя ответственность за дерзкое предприятие, чей
успех отнюдь не предрешен. Мы видели, как упорно Робеспьер воздер­
живался от всяких контактов с повстанческим комитетом. Его домо­
владелица, опасаясь, как бы это не повредило ему, даже не пожелала
терпеть собрания этого комитета по соседству с его жильем и в прямом
смысле слова выставила Революцию за дверь.
Марсель, как и многие другие города, прекратил переписку с яко­
бинцами. Не посоветовавшись, а возможно, и не посчитавшись с ними,
он отобрал и отправил в Париж своих самых лучших, самых отваж­
ных бойцов, которые стали авангардом 10 августа. В этих обстоятель­
ствах бездействие Общества уже не имело значения. Многие его чле­
ны если не 10-го, то 11-го числа оказались избраны в новую Коммуну.
Они в полной мере воспользовались победой, заняв разнообразные,
преимущественно чиновничьи, должности: присяжных, уполномочен-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 3. Якобинцы сплачивают ряды...

1801

ных, председателей секций или сотрудников их секретариатов. Клуб
опустел.
Возникла реальная опасность, что якобинцы, преуспев как лично­
сти, прекратят существование как народное общество.
Переписка с провинциальными клубами уже пришла в полный бес­
порядок.
Что произошло бы с парижским Обществом, пустевшим день ото
дня, если бы происходившие в том же помещении ночные собрания
депутатов стали регулярными и начали играть роль в политике? Может
быть, они заменили бы собою прежний клуб, взяв его наименование
Якобинцев (которое, в конце концов, было лишь названием здания)? Вот
что грозило Обществу, и ему предстояло либо предпринять решающее
усилие, чтобы выжить, либо смириться и исчезнуть.
Но 2 сентября всё упростило и разрешило вопрос. С этого дня зда­
ние якобинцев стало штаб-квартирой избирательной кампании в Пари­
же. Робеспьер, не участвуя непосредственно в ужасных событиях, вос­
пользовался ими наилучшим образом.
Выборщики, в тот же день созванные Коммуной для избрания де­
путатов в Конвент, трепеща, явились в Ратушу; их насчитывалось всего
его двадцать пять
*.
Чтобы чувствовать себя увереннее, оробевшие деле­
гаты избрали председателем своей коллегии и его заместителем самых
видных патриотов, Колло д’Эрбуа и Робеспьера. Тогда их убедили, что
не стоит проводить выборы, как прежде, в зале архиепископства и луч­
ше отправиться в более спокойное место, подальше от бойни, в монас­
тырь якобинцев. Однако и там их не оставили в покое: 4-го и 5-го, когда
убийства еще продолжались, туда заявлялись так называемые добро­
вольцы, утверждавшие, что не смогут со спокойной душой отправиться
в армию, если из коллегии выборщиков не исключат того или иного
аристократа. Робеспьер провел решение, что всякий, кто подписал пре­
словутые конституционные петиции восьми и двадцати тысяч29, будет
лишен права голоса. Результаты выборов известны. Депутатами Собра* Эти важные подробности почерпнуты из реестров Коммуны, хранящихся в
Архиве префектуры Сены.

1802

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ния, помимо Робеспьера, Дантона, Демулена, стали люди Сентября
Сержан, Панис и Марат.
Это был мастерский ход — превратить опустевший клуб в народ­
ный театр, где разворачивается важнейшее действо момента, выборы в
Конвент. Старой лавочке удалось вновь привлечь посетителей; они яви­
лись, да так там и остались. После выборов общество якобинцев во­
зобновило заседания, правда, пока немноголюдные, но теперь оно взя­
ло за основу своей деятельности завет, оставленный ему коллегией вы­
борщиков, которой руководил Робеспьер: следить за чистотой Конвен­
та, оставив за избирателями право отзывать своих депутатов, и за
чистотой его декретов, которые подлежат изучению и одобрению наро­
*.
да
Будущее Собрание, до конца еще не избранное, уже подпадало под
опеку клубов, под угрозу мятежа.
* Такое пожелание Общество выразило в обращении, отправленном провинциаль­
ным клубам. К нему добавили и другое, изложенное в туманных выражениях, но идея
была совершенно ясна — речь шла о требовании смерти для короля: «Тот, кто стоит в
центре махинаций, тот, кто служит поводом для них, еще дышит» и т. п. Общественное
мнение пока не созрело для этого, и его готовили (см. предыдущий том), рассылая
обращения в секции и провинциальные клубы. Значимости парижскому Обществу
придали и разнообразные патриотические сцены, одна за другой разыгрывавшиеся
в его стенах. Посланец Дюмурье Вестерман преподнес клубу военный трофей, про­
демонстрировал ему первого немца, взятого в плен. Люди, которые чувствовали себя
ущемленными в чем-либо, жаловались якобинцам, обращались к ним за поддержкой.
Какой-то солдат попросил Общество предоставить официального защитника своему
товарищу (которого неизвестно за что преследовали власти). Коммуна Бри-сюр-Марн
просила якобинцев проследить за тем, на что идут уплаченные ею налоги. Иногда про­
водились сборы средств в пользу обездоленных или семей отправлявшихся в армию
добровольцев. Общество отказалось прямо поддержать рабочих, требовавших повы­
шения заработка, однако поручило своим адвокатам отстаивать их интересы. Оно с
живым вниманием выслушало малыша, наизусть рассказавшего «Декларацию прав
человека», и председатель под рукоплескания трибун обнял чудо-ребенка. После этого
один из членов Общества предложил всем детям поклясться, что они уничтожат коро­
лей, когда вырастут. Клуб выразил сочувствие канонирам из Орлеана, отряд которых
был расформирован после того, как они дали перебить в Версале порученных их охра­
не узников. Порою в клубе разыгрывались настоящие драмы, побуждавшие Общество
живо откликаться на чужую беду. Однажды к якобинцам привели слепую беременную
женщину, она жаловалась на администраторов секции Кенз-Вен. Отстаивать интересы
слепых клуб поручил суровым и грозным патриотам, Тальену, Лежандру и Бантаболю.

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 3. Якобинцы сплачивают ряды...

1803

Народ не скоро нашел дорогу к якобинцам. В течение сентября и
октября в клубе бывало немноголюдно. Еще в октябре один человек
удивлялся, видя в парижском Обществе меньше народу, чем на со­
браниях в его родном городке, в которых, по его словам, неизменно
участвуют шесть-семь сотен человек. Заседавшее по соседству Брат­
ское общество мужчин и женщин30 тоже жаловалось на слабую посе­
щаемость, просило у клуба совета и поддержки.
Лишь страх отлучения от якобинцев мог придать им силы. Обще­
ственное мнение по-прежнему прислушивалось к ним; клуб дерзко вос­
пользовался этим, чтобы запугать Конвент; хотя мишенью его критики
стали лишь депутаты — члены Общества, она призвана была заставить
всех трепетать перед якобинским судом.
Первой ее жертвой оказался Фоше. Этот поверхностный человек,
прожектер, считавший себя одновременно революционером и христиа­
нином, был епископом Кальвадоса и, соответственно, имел мало обще­
го со своими товарищами по партии (в большинстве своем вольтерьян­
цами). Он и стал первым жирондистом, по которому якобинцы нанесли
удар. Поначалу нападки на него не связывали с его принадлежностью
к Жиронде. Преступление его состояло в том, что он попросил у Коми­
тета общей обороны паспорт для министра Нарбонна. «Паспорт! — вос­
кликнул Бернар из Сента, председатель Комитета. — Паспорт! Я только
что отдал приказ об аресте — вот чего он заслуживает!» Фоше стуше­
вался, забормотал слова оправдания. На самом деле он вовсе не был
знаком с Нарбонном и настаивал, во что никто не поверил, что паспорт
для министра попросило некое неизвестное лицо. У якобинцев он всё
отрицал и был уличен во лжи. Бесспорно, вина Фоше состояла в том,
что он попытался помочь избежать следствия высшему должностному
лицу, министру, который отказался предоставить свой отчет. И всё же
в такой момент, когда нависла угроза сентябрьской бойни, когда оста­
лось так мало шансов на серьезное расследование и беспристрастный
суд, кто из нас не совершил бы подобного проступка, продиктованного
гуманностью?
Фоше был исключен из клуба 19 сентября. Несколько дней спустя
осмелевшее Общество напало на Бриссо и 10 октября также исключи­
ло его.

1804

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Таким образом, оно проявило себя непоколебимым и беспощад­
ным. Как-то один из самых яростных членов его, Альбит, посмел вы­
сказаться в гуманном духе, говоря, что эмигрантов, конечно, надо ка­
рать смертью, но тех, кто покинул родину из страха, следовало бы по­
щадить... Это вызвало всеобщее возмущение, ропот неодобрения. Аль­
бит струхнул и тут же покаялся, краснея за то, что инстинктивно
поддался слабости.
Клуб продолжал нагнетать страх. Он объявил, что исключит из сво­
его состава всякого депутата, состоящего в закрытая для публики обще­
стве, иными словами, не потерпит в Конвенте практики, сложившейся
при Легислативе. Многочисленные депутаты (почти две сотни), соби­
равшиеся отдельно от клуба в его помещении, не могли одновременно
быть якобинцами.
Настоящая тирания! Отринув всякий партийный дух, следовало
признать, что есть немало тем, относящихся к политике и дипломатии,
которые не следует обсуждать на открытых заседаниях Конвента, но
тем более нельзя это делать в присутствии весьма разношерстной пуб­
лики, собиравшейся у якобинцев.
Совещания (именно так назывались собрания двухсот депутатов), в
которых участвовали жирондисты и дантонисты, вызывали у клуба
ревность и опасения.
На одном из них, после 2 сентября, кто-то предложил отдать Ро­
беспьера под суд.
Так что никакой середины — воспрявшие духом якобинцы осмеле­
ли и показывали зубы: «Кто не с нами, тот против нас».
Первым сдался Гиро, получивший подряд на управление зданиями
бывшего монастыря. Опасаясь отлучения со стороны своих грозных
арендаторов, он обратился к двумстам депутатам с просьбой не ставить
его в неловкое положение и не собираться больше в подведомственном
ему помещении. Проявить нелюбезность по отношению к Конвенту —
это еще пустяки; но поступить подобным образом с вспыльчивым и
злопамятным Обществом, которое никогда ни в чем не ущупало, было
весьма опасно. Гиро отправился к якобинцам с извинениями.
Властное Общество, не довольствуясь изгнанием собиравшихся по
соседству депутатов, вынудило их покаяться и присутствовать на его

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 3. Якобинцы сплачивают ряды...

1805

заседаниях. Крайняя и настоятельная необходимость, видите ли, требо­
вала, чтобы члены нового Собрания, чья работа только налажива­
лась, — проводившие дни в Манеже, а ночи в комиссиях, — изыскали
еще и время ходить в клуб, чтобы слушать бесконечную болтовню его
разношерстных участников, неутомимых говорунов, почти не сходив­
ших с трибуны, Шабо и Колло, Колло и Шабо. Провинциальный коме­
диант, осмелевший от вьшитого вина, изрекал банальности. А затем
капуцин поддерживал его своими шутками; лицо его, принимавшее
сладострастное выражение при виде собравшихся на трибунах жен­
щин, само по себе вызывало смех, не успевал он и рта раскрыть. Значи­
тельно превосходивший Колло, являвший порою силу и здравый смысл,
превосходный фигляр, способный даже банальности подать остроумно,
он придавал остроту заседаниям; этот шустрый любитель соленого
словца умел своей стряпней потрафить толпе не меньше, чем некогда
его отец, повар из Родеза.
В томе IV31 мы писали, как 23 сентября открылись боевые действия:
Жирондой — в прессе, якобинцами — в клубе. Шабо в тот день занимал
кресло председателя, а Колло выступал: «Это скандал — видеть, как
депутаты, называющие себя якобинцами, устраивают совещания за
пределами нашего клуба. Что им там нужно, этим патриотам? Разве не
тут — теплица, где произрастает республиканское древо, простирающее
свою сень над французским государством? И где же ухаживать за ним,
как не здесь?..»
Предупреждение было услышано, и на следующий день Петион на­
конец явился в Общество, номинальным председателем которого яв­
лялся. Об этом заседании мы писали. Позиции обозначились предельно
ясно. Шабо заявил, что прежде всего нужно заставить Конвент обра­
зовать правительство. Отвечая на статьи Бриссо, в которых обличалась
партия дезорганизаторов, Шабо подверг критике партию федералистов,
стремящуюся расчленить Францию к вящей выгоде аристократии. Кле­
ветническое обвинение, но его как будто подтверждали неразумные
угрозы безрассудного Барбару.
Дантонисты, желая любой ценой остаться в авангарде Революции,
в то время заигрывали с якобинцами и льстили им, попутно нападая на
Жиронду. Однако весьма вероятно, что они сохраняли надежду на воз-

1806

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

обновление совместных совещаний, которые могли бы предотвратить
полный раскол в Конвенте. Тюрио (выражая, как мне представляется,
идею Дантона) 1 октября еще раз обратился к якобинцам с просьбой
отменить свое постановление, напомнив, что совещания происходили
только в полночь, после заседаний клуба; он не сказал прямо, но дал
понять, что на них обсуждались дела, которые следовало сохранять в
тайне и не разглашать среди членов Общества. Эти разумные слова
лишь дали Колло повод лишний раз блеснуть красноречием. Под апло­
дисменты трибун краснобай заявил, что от суверенного народа не
должно быть секретов, что всё должно происходить на его глазах и при
его участии, то есть предложил посвятить в тайные дела дипломатии и
полиции роялистских агентов и иностранных шпионов, смешавшихся с
публикой.
Общество подтвердило свое постановление. Двести депутатов усту­
пили и прекратили совещания. Это имело серьезное значение. Отныне
не допускались встречи на нейтральной территории, всё должно было
происходить на поле битвы, либо в Конвенте, либо у якобинцев, обяза­
тельно на глазах у трибун, в официальных масках и амуниции полити­
ческих гладиаторов. Всякая надежда на согласие между партиями угас­
ла. Правление, осуществляемое непосредственно самим Конвентом,
стало невозможным. Собранию пришлось действовать через комитеты,
группы, которые быстро подпадали под якобинское влияние, а порою
выходцы из клуба становились тиранами законодательного корпуса.
Что делал в это время Робеспьер? Ничего, ровным счетом ничего,
по крайней мере открыто. В то время как якобинцы оказывали жест­
кое давление на Собрание, он не подавал признаков жизни. Умелый
воскреситель, он воспользовался перемещением коллегии выборщи­
ков 2 сентября в помещение клуба, чтобы гальванизировать Обще­
ство, снова поставить его на ноги. Но, воспрянувшее, вновь начавшее
жить и действовать, оно хотело видеть себя самостоятельным, вещать
устами Колло, Шабо, кого угодно, только не зависеть от Робеспьера.
В глубине души каждого якобинца, за несомненным и искренним па­
триотизмом, крылись (и это Робеспьер знал по себе) гордыня и зависть.
И если бы с самого начала тот, кому Общество обязано своим возрож-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 3. Якобинцы сплачивают ряды...

1807

дением, не постарался сделаться незаметным, тихо и безмолвно дер­
жаться в тени, осмелевший якобинец вполне мог бы выступить против
своего отца и создателя, отплатить неблагодарностью тому, кто его
вскормил.
Итак, Робеспьер спокойно сидел на своем месте, дергая говорящих
марионеток за ниточки, но сам не выступал. Лишь 3 и 5 октября он
произнес несколько слов. 3-го зашел разговор о том, чтобы сделать его
мэром Парижа. «Нет, — возразил он, — никакая человеческая сила не
заставит меня покинуть пост народного представителя». 5-го предложи­
ли разослать в провинциальные клубы список депутатов, возвратив­
шихся в Общество, тем самым как бы осудив тех, кто этого не сделал.
Робеспьер с восхитившей всех умеренностью потребовал перехода к
порядку дня, заявив, что «всякая принудительная мера недостойна со­
общества свободных людей». Клуб посчитал, что Робеспьер чересчур
добр и обходителен, не прислушался к нему и разослал список.
Еще раз выказал он кротость и терпение, когда один якобинец
осмелился сказать, что парижские депутаты позорят столицу; Робес­
пьер успокоил страсти, попросил не тратить времени понапрасну и пе­
рейти к порядку дня.
Такое поведение принесло свои плоды. Робеспьер, не произнеся ни
слова, руками Колло и других нанес решающий, давно задуманный
удар, добившись исключения Бриссо из клуба и его осуждения Обще­
ством. Это произвело более убийственный эффект, чем если бы речь
шла об отданном 2 сентября приказе об аресте и заточении в Аббат­
ство. Каковы бы ни были ошибки Бриссо, его суетливый, беспокойный
характер, стремление расставить на все посты своих друзей, неразум­
ная доверчивость в отношении Лафайета и Дюмурье, — всё же обраще­
ние, составленное якобинцами, поражает. Разосланное в две или три
тысячи провинциальных клубов32, зачитанное с их трибун, повторяемое
из усг в уста, за неделю распространившееся в геометрической прогрес­
сии и доведенное до сведения миллиона человек, оно обрело неодоли­
мую силу убеждения и бесповоротно внушило мысль, что, если Непод­
купный счел дело решенным, его приговор следует, не рассуждая, при­
нять на веру, подобно словам Катона33.

Кутон

КНИГА ДЕВЯТАЯ Глава 3. Якобинцы сплачивают ряды...

1809

В памяти людской не сыскать ни одного примера столь клеветниче­
ского документа. Никогда еще ожесточение корпоративного духа, мо­
нашеского фанатизма, опьянение принадлежностью к узкому кругу по­
священных, которые доходят в своих измьпплениях до абсурда, не по­
рождало подобных наветов. В числе других преступлений Бриссо вме­
нялось в вину зловредное составление республиканской петиции
Марсова поля с целью дать роялистам возможность перебить народ. На­
кануне 10 августа Жиронда оклеветала федератов из департаментов —
действительно, странное, дерзкое, даже нахальное обвинение, демон­
стрирующее, до какой степени составители документа полагались на
легковерие провинциальных якобинцев. Кто не знал, что именно Жи­
ронда призвала в июне двадцать тысяч федератов и что недовольство
короля привело к отставке жирондистского министерства? Кому не
было известно, что федератов 10 августа, в частности марсельцев, при­
вели в Париж жирондисты Ребекки и Барбару? Как раз в то время,
когда составлялось обращение, Жиронда хотела собрать в столице фе­
дератов из департаментов, которых якобинцы не желали принимать.
Каковы были настроения Конвента, его большинства, центра?
Удар, нанесенный Жиронде, не слишком его обеспокоил. Словно ком­
пания шкодливых школяров, они забавлялись тем, что их наставника и
педагога, Бриссо, самого высекли у якобинцев. Гораздо меньше нравил­
ся им запрет двумстам депутатам разных взглядов, даже монтаньярам,
проводить свои совместные совещания в помещении якобинцев, в са­
мой святая святых. Что это за Общество, в которое мог вступить кто ни
попадя и которое самочинно судило Конвент, избранников Франции,
наделенных неограниченными полномочиями? Какую высшую власть
имело оно над ними? Разве это церковный Собор? Или сам Папа?
Робеспьер избрал очень удачную линию поведения, не обмолвив­
шись об этом ни словом. Он побуждал говорить других, а сам молчал.
Не выходя вперед, он без труда мог отступить — точно так же, действуя
чужими руками. Так он проделал и на сей раз, попросив выступить
своего друга Кутона, самого влиятельного из якобинцев после него. Это
был молодой депутат из Оверни, отличавшийся редкой серьезностью,
обреченный болезнью на неподвижность (он был парализован). Голос

1810

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

его звучал неизменно ласково, но в твердости характера ощущалась
сдержанная сила. Его называли не иначе, как «почтенный Кутон». Если
предстояло пойти на риск, никто лучше самого уважаемого члена Об­
щества не смог бы справиться с поручением.
Следует учитывать, что Робеспьер, преследуя Жиронду, чувствовал
за собой напор пылкой, неистовой партии, которая, возможно, пред­
ставляла для него большую угрозу, чем правые. Я имею в виду Комму­
ну, где обосновалась самая крайняя фракция кордельеров, Эбер, Моморо, Шометт. А позади Коммуны маячили странные фигуры подо­
зрительных агитаторов: священник Ру, дикий зверь, потрясавший сво­
им рыком секцию Гравилье, и юный Варле, трибун сточной канавы
(о них нам вскоре придется говорить), а также некий Гусман, испанец,
именовавший себя испанским грандом. Гусман был военным и предло­
жил свою шпагу на службу свободе; этого человека, пользующегося
влиянием в предместьях, неизменно можно было видеть во главе мас­
совых движений, а речи его далеко превосходили все прочие своей сви­
репостью; многие подозревали в нем иностранного агента34.
Первого октября эта опасная личность стала председателем секции
Пик (Вандомской площади), секции Робеспьера, в которой состояли
также многие преданные ему люди — Люилье, кандидат в мэры Пари­
жа, Дюма, будущий председатель Революционного трибунала, Дюпле,
домохозяин Робеспьера, которого тот впоследствии назначил присяж­
ным того же суда.
Волна определенно поднималась выше, чем того хотел Робеспьер.
План Гусмана и его друзей (согласованный с Коммуной), как представ­
ляется, состоял в том, чтобы проводить в помещении Епископства регу­
лярные встречи комиссаров секций, создав в противовес Конвенту поч­
ти постоянно действующее собрание, которое могло бы при необходи­
мости сокрушить Национальное собрание. Поначалу Робеспьер с трево­
гой следил за этой анархической силой. Затем, как мы увидим, ход
событий вынудил его действовать с нею заодно, с ее помощью искале­
чить Конвент, вырвав из него Жиронду.
Но в тот момент, о котором мы ведем речь (12 октября), он не мог
этого предвидеть. И счел необходимым устами Кутона осудить у яко­
бинцев сторонников крайностей.

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 3. Якобинцы сплачивают ряды...

1811

Кутон был очень храбрым человеком. Он не опасался исповедовать
теорию политического равновесия. Наряду с интриганами-жирондиста ­
ми, от которых следует избавиться прежде всего, заявил он, имеются
также крайние, стремящиеся к анархии. Якобинцы во все времена пре­
бывали в уверенности, что мудро поддерживают высший баланс поли­
тики Революции. Кутон выразил эту идею и указал им: именно они —
опора равновесия Горы, Конвента, Франции, а значит, всего мира. По­
добная постановка вопроса вызвала всеобщий энтузиазм. Даже дантонисты, не слишком довольные Обществом, поддались порыву. Тюрио
поддержал Кутона: «Мы были едины в восемьдесят девятом, девяно­
стом, десятого августа; мы сплотимся еще раз, когда потребуется».
После этих слов раздались радостные крики; Отечество спасено, и
спасено ими; высказывание Тюрио они восприняли как заявление дантонистов о безоговорочном присоединении к якобинцам. Присутству­
ющие устремились к бюро председателя; они не довольствовались ова­
цией, устроенной Кутону, и хотели все подписаться под его речью. Один
старик Дюссо решительно отказался сделать это, не согласный с тем,
что в речи, направленной на уничтожение Жиронды и подавление пра­
вых, где политической равнодействующей объявлен не Конвент, а ле­
вые, верно изложена доктрина равновесия.
Кордельеры также выразили недовольство, но по иной причине.
Некоторые якобинцы считали, что для Революции пока не пришло
время клеймить крайности, что в них еще может возникнуть нужда.
Собрания бурлили, и за два дня всё переменилось. Тальен, человек
Коммуны, Демулен от имени старых членов клуба Кордельеров, яко­
бинцы Бантаболь, Альбит, даже Шабо потребовали исправить текст,
который они подписали. Зачем говорить об экзальтированных? Их не
существует, за исключением, быть может, одного человека — Марата;
но одну экзальтированную личность нельзя считать партией. Общество
попросило Кутона внести изменения в его речь; он отказался, клуб пере­
шел к порядку дня, текст не одобрили и отказались рассылать в депар­
таменты.
Серьезный удар для Робеспьера. Было хорошо известно, что Кутон
выразил его идеи. Но якобинцы для себя решили: «Робеспьер проявил
излишнюю кротость и умеренность; мы не можем с ним согласиться;

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 3. Якобинцы сплачивают ряды...

1813

он, скорее, философ, мудрец, чем политик; это моралист, святой чело­
век...»
Экзальтированные, воодушевившись очевидным поражением Робес­
пьера у якобинцев, развили в Епископстве бурную деятельность и орга­
низовали подписание гневной петиции, составленной Гусманом и его
друзьями с одобрения Тальена, Шометта и Эбера; в ней у Конвента
оспаривалось право издавать законы, которые, по мнению авторов до­
кумента, следовало передавать на утверждение народу. Столь нера­
зумный шаг привел бы к временному торжеству безвластия (см. преды­
дущий том).
Это вызвало в Конвенте такое негодование, что даже Гора отнес­
лась к петиции с молчаливым неодобрением. Робеспьер не произнес ни
слова. Гусман, вовсе не чувствуя себя побежденным, отнес документ в
секцию, председателем которой являлся (в ней состоял и Робеспьер);
там его встретили поздравлениями и словами утешения
*.
Одному сек­
ционеру поручили сопровождать его к якобинцам, куда он тоже отпра­
вился жаловаться. Клуб оказал ему теплый прием, несмотря на проте­
сты нескольких депутатов. Не менее угрожающе, чем петиция, прозву­
чали слова толстяка Сангера, готового подло льстить каждой силе,
возникающей на горизонте. Видя, что «экзальтированные» решительно
берут верх, он в пьяном запале обрушился на Собрание: «Я им сказал,
так что они сльппали; уши у них длинные... Пусть убираются на Юг,
мы их кнутом погоним, они еще пожалеют о Париже» и т. д. И такому
человеку было поручено поддержание общественного порядка в столи­
це! Якобинцы аплодировали.
Робеспьер, к счастью для себя, не поддержал публично доктрину
равновесия; ее излагал другой, так что у него осталась возможность до* Эти сведения почерпнуты из «Журналь дез ами де ла Консгитюсьон», «Протоколов
Коммуны» (Архив префектуры Сены) и «Протоколов секций» (Архив префектуры по­
лиции).

—

Присутствующие... не довольствовались овацией, устроенной
Кутону, и хотели все подписаться под его речью...

1814

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

говориться с «экзальтированными». Действительно, мы увидим, как во
время суда над Людовиком XVI он опирался на обновленную фанатич­
ную Коммуну; наконец, в отчаянной борьбе против Жиронды ему при­
шлось обратиться за поддержкой к анархической силе, которую изна­
чально, как только она начала проявлять себя, он хотел подавить.

ГЛАВА 4
ПРОДОЛЖЕНИЕ
ИСТОРИИ ЯКОБИНЦЕВ.
РОБЕСПЬЕР (конец 92-го года)
В 93-м году на сцену выступает
уже третье поколение якобинцев. — Попытки Робеспьера подчинить
их дисциплине. — Он становится человеком более строгих нравов. —
В конце 91-го года Робеспьер поселяется в доме столяра. — Достой­
ное уважения стремление Робеспьера к скромности состояния и привычек. — Его подозрительность и желчность усиливаются. — Марат
упрекает его в инквизиторских замашках. — Добродетели и пороки
Робеспьера делают его беспощадным. — Якобинцы заставляют опа­
саться новой бойни, на сей раз в Конвенте [ноябрь 92-го года). —
Камбон убеждает Собрание оставить федератов
в Париже [10 ноября 92-го года).

ем объяснить то, что «экзальтированные» взяли верх
над Робеспьером в самом Якобинском клубе, — сле­
пым случаем, непостоянством, свойственным народ­
ным собраниям? Или недоверием к Робеспьеру,
стремлением освободиться от его морального автори­
тета? Ни тем и ни другим — причина коренится в
глубоких изменениях, произошедших в самом Обще­
стве.
Его члены продолжали называться якобинцами, но
это были уже совершенно другие люди, чем прежде.
В клуб пришло третье поколение, сменившее изначальный,
парламентский и дворянский якобинизм Дюпора, Варнава и Ламета, который погубил Мирабо. Затем настало время смешанного якобинизма, республиканских журналистов, орлеанистов, Бриссо, Лакло и
других, где не последнюю роль играл Робеспьер. Но и этот второй ле-

1816

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

гион в 92-м году сошел со сцены, его бойцы рассеялись по администра­
тивным службам, разъехались с поручениями, и на смену ему явился
якобинизм 93-го года, якобинизм Кутона, Сен-Жюста, Дюма, которому
предстояло увлечь за собою Робеспьера и сгинуть вместе с ним.
Этот третий легион, мобилизованный как бы во имя равенства, зна­
чительно отличался от двух прежних. Прежде всего, его состав помоло­
дел. Кроме того, большинство входивших в него были людьми не слиш­
ком образованными, как, например, столяр Дюпле, шорник Ригёр и
другие. Эти славные ребята, очень пылкие, как правило, честные и
бескорыстные, верили истово и глубоко. Им, фанатично преданным
делу спасения Отечества и признававшим свое невежество, нужен был
руководитель, человек честный, порядочный и надежный, который вы­
ражал бы их стремления, — и они положились на Робеспьера.
Они были, если я не ошибаюсь, более наивны и несдержанны, ме­
нее хитры и проницательны, чем сегодняшний народ. Когда вождь счи­
тал целесообразным, чтобы его мысль изложил кто-то другой (напри­
мер, Кутон, как мы видели в предыдущей главе), якобинцы как будто
не понимали этого. Впрочем, они столь высоко ценили Робеспьера,
свою политическую святыню, что зачастую хотели избавить его от не­
обходимости принимать такие суровые меры общественного спасения,
которые потребовали бы от него поступиться собственной честностью и
тяжким грузом легли бы на сердце. Если предстояло совершить какоелибо макиавеллиевское дело (в согласии с его политикой или нет), они
предпочитали сделать это без его участия, чтобы не очернить свое бо­
жество. И находились люди, готовые подтолкнуть их на этот скользкий
путь, заставить идти впереди самого Робеспьера, — дурные писаки, без­
дарные художники, подвизавшиеся в мастерской Давида и изображав­
шие высшую степень революционного энтузиазма; один из них впослед­
ствии стал пэром и бароном Империи.
Искренний, но дремучий фанатизм одних, подлинная или наигран­
ная свирепость других, соревнование в неистовстве, когда каждый хо­
тел затмить остальных в своем патриотическом исступлении, — всё это
делало Общество (каким бы дисциплинированным на вид оно ни каза­
лось) крайне трудноуправляемым. Зачастую оно заходило гораздо

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 4. Продолжение истории якобинцев...

1817

дальше, чем требовал момент. Робеспьер воспользовался сентябрьским
террором, чтобы организовать выборы в Париже. Его бы устроило,
чтобы Конвент пребывал в страхе, опасался мятежа, но угроза не долж­
на была исходить от якобинцев.
О том, какой смысл Робеспьер вкладывал в запугивание Собрания,
ярко свидетельствуют слова, которые он попросил передать депутату
Дюрану де Майяну на одном из первых заседаний Конвента. Этот быв­
ший галликанский священник, специалист по каноническому праву,
человек крайне робкий и боязливый, чего он и не скрывал, занял место
на скамьях правых, подле Петиона. Робеспьер прекрасно понял, что
Гора внушает бедолаге ужас, что, как и многие другие, он готов под­
держать любую партию, лишь бы чувствовать себя за ней в безопасно­
сти. Друг Робеспьера прошел через зал, подсел к Дюрану и сказал: «Вы
считаете, что Революция завершилась, и вы ошибаетесь. Сажая надеж­
ная партия — это та, которая решительнее всех борется с врагами сво­
боды».
Чтобы поколебать правых и центр, используя кнут или пряник,
осторожные советы или угрожающие пророчества, Робеспьер совер­
шенно не нуждался в мятеже. По его мысли, якобинцам, умеренным,
дисциплинированным при всём своем неистовстве, следовало стать по­
средниками между Собранием и улицей, попеременно то устрашать, то
успокаивать Конвент.
Таким образом, прежде всего необходимо было подчинить Обще­
ство дисциплине. Дело представлялось нелегким, учитывая только что
пережитое клубом нашествие варваров. Политическая дисциплина в
значительной степени связана с достойным и сдержанным поведением,
которое отражает либо изображает приверженность нравственным
принципам. Так что Робеспьер, как бы ни прислушивались к его сло­
вам, мог добиться успеха лишь своим личным примером. Одних слов
было недостаточно, но его манера поведения, его жизнь, окружавшая
его атмосфера порядочности и другим предписывала добрые нравы, по
крайней мере показные.
В этом смысле можно сказать, что каждый его поступок в личной
жизни был одновременно политическим актом. Своим влиянием он,

1818

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

возможно, лишь в малой степени обязан произнесенным речам. Значи­
тельно большее впечатление производила его личность, сама по себе
являвшая достойный пример.
Вся жизнь этого человека была рассчитанным усилием, непрерыв­
ным напряжением воли. Хотя нравы и принципы его менялись со вре­
менем, эти перемены были сознательными, ничуть не инстинктивными,
так что даже в них ощущалась определенная система, отражалась цель­
ность его натуры.
К счастью, никто более не предписывал, как ему жить, не мешал
совершенствовать себя. Став депутатом Конституанты и сдружившись
поначалу с Ламетами, он в компании этих молодых дворян соприкос­
нулся с испорченностью того времени. Возможно, он полагал, что и
здесь идет по стопам своего учителя Руссо, Руссо «Исповеди». Но вско­
ре отказался от подобного образа жизни
*.
«Эмиль», «Савойский вика­
рий», «Общественный договор» освободили и облагородили его лич­
ность — он стал самим собой. И с этого пути уже не свернул.
Мы видели, как в вечер бойни на Марсовом поле (17 июля 91-го
года) он нашел убежище у столяра — так распорядился счастливый
случай; но затем Робеспьер возвратился в этот дом, и на сей раз отнюдь
не случайно.
* В 90-м году он, очевидно, предпочитал «Элоизу»; у него была любовница. Что
же касается его поведения в 89-м, у меня есть сомнения, стоит ли рассказывать здесь
одну историю, не слишком правдоподобную. Мне поведал ее один знаменитый дея­
тель искусства, человек правдивый, восхищавшийся Робеспьером, но сам он услы­
шал ее от Александра де Ламета. Однажды художник сопровождал старого члена
Конституанты, и тот показал ему на улице Флерюс особняк, прежде принадлежавший
его семье. Однажды вечером, рассказал он, Робеспьер был в этом доме у него в гостях
и уже собирался возвращаться к себе, на улицу Сентонж, в квартале Маре, но тут за­
метил, что забыл кошелек, и попросил взаймы экю (десять ливров), сказав, что деньги
ему понадобятся, поскольку он намеревается посетить одну девицу. «Это лучше, — до­
бавил он, — чем соблазнять жен друзей». Если только Ламет не выдумал эту историю,
ее наиболее вероятное объяснение, на мой взгляд, состоит в том, что Робеспьер, только
недавно приехавший в Париж, хотел, чтобы его считала своим самая передовая на тот
момент партия Учредительного собрания — молодое дворянство, поэтому он подражал
его нравам, по крайней мере, на словах. Можно поспорить, что из гостей он прямиком
направился в свой скромный квартал Маре.

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 4. Продолжение истории якобинцев...

1819

Вернувшись в Париж после своего триумфа в Аррасе, по заверше­
нии работы Учредительного собрания, в октябре 91-го он вместе с се­
строй поселился на улице Сен-Флорантен, в квартале, считавшемся
аристократическим, хотя прежние его обитатели эмигрировали. Суро­
вая и чопорная Шарлотта де Робеспьер с ранней юности отличалась
неуживчивостью старой девы; со своими манерами и вкусами провин­
циальной дворянки она легко могла бы сойти за знатную даму. В Робес­
пьере, более живом и искреннем, в его суровом, сдержанном, хотя и
изысканном обхождении также ощущался некий налет парламентской
аристократии. Его речи, даже в кругу близких, звучали одухотворенно,
и в литературе он предпочитал авторов возвышенных и даже выспрен­
них, Расина или Руссо.
Он не был избран в Законодательное собрание. И отверг предложе­
ние стать общественным обвинителем, поскольку, как он заявлял, рез­
ко критиковал многих обвиняемых, и они дали бы ему отвод как лич­
ному врагу. Можно предположить, что ему стоило бы большого труда
преодолеть свое неприятие смертной казни. В Аррасе оно побудило его
оставить должность судьи епископального суда. В Учредительном со­
брании он выступал против смертной казни, введения чрезвычайного
положения и прочих жестоких мер общественного спасения, ибо про­
тив них восставала его совесть.
В тот год, с сентября 91-го до сентября 92-го года, Робеспьер, не за­
нимавший никаких государственных должностей и выступавший лишь
в качестве журналиста и члена Якобинского клуба, был не слишком
заметен. Первые роли играли жирондисты; их успеху способствовало
полное согласие с массовыми умонастроениями по вопросу о войне.
Робеспьер и якобинцы заняли мирные позиции, почти никем не разде­
ляемые, и это нанесло им немалый ущерб. Несомненно, в то время по­
пулярность великого демократа не нуждалась в укреплении. В течение
трех лет он постоянно, неутомимо выступал, неизменно привлекая к
себе внимание, и даже излишнее, — и в итоге заслужил свой венок три­
умфатора. Но возникало опасение, как бы публика, этот король, покоролевски своенравная и легко пресыщающаяся, не сочла бы, что он
уже достаточно вознагражден, и не обратила свои взоры на другого
любимца.

1820

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Слова Робеспьера оставались неизменными, как и его стиль; могла
измениться лишь мизансцена политического театра, роль в котором он
себе избрал. Необходима была перемена обстановки. Робеспьер не ис­
кал ее; случаи представился сам, и он, не медля, воспользовался им,
сочтя, несомненно, удачей, ниспосланной самим Провидением, возмож­
ность поселиться в доме столяра.
Мизансцена немало значит в жизни революционеров. Марат понял
это инстинктивно. Вместо того чтобы остаться в своем первом убежи­
ще, на уютном чердаке мясника Лежандра, он предпочел обосноваться
в мрачном подвале Кордельеров; это подземелье, откуда его жгучие
слова извергались подобно невиданному вулкану, очаровывало его во­
ображение и должно было произвести впечатление на народ. Склонно­
му к подражательству Марату было прекрасно известно, что в 88-м
году иезуит Феллер, прозванный «Маратом Бельгийским», во многом
обрел популярность благодаря тому, что поселился в ста футах под
землей, в глубине угольной шахты.
Робеспьер не подражал ни Феллеру, ни Марату, но охотно воспользовался возможностью пойти по стопам Руссо, на практике осуществить
идеи, о которых так много говорил, уподобиться Эмилю, насколько это
возможно.
В конце 91-го года он лежал больной у себя на улице Сен-Флорантен,
утомленный непривычным для него бездействием, а также присутстви­
ем своей сестры, когда явилась госпожа Дюпле и устроила Шарлотте
грандиозный скандал за то, что та не предупредила ее о болезни брата.
Она отказалась уходить без Робеспьера, который охотно уступил ее на­
стояниям. В своем доме она выделила ему тесную, но очень опрятную
мансарду, обставленную лучшей мебелью, какая у нее нашлась: доволь­
но красивой кроватью с бело-голубым покрывалом и несколькими доб­
ротными стульями. Совсем новые еловые полки предназначались для
книг оратора, впрочем, немногочисленных; остальное пространство за­
полняли его речи, доклады, записки и проч. Кроме Руссо и Расина, Ро­
беспьер читал только самого себя35. На стенах восторженная госпожа
Дюпле развесила портреты своего божества; куда бы он ни повернулся,
он мог видеть свое изображение; справа, слева — везде один только
Робеспьер36.

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 4. Продолжение истории якобинцев...

1821

Если бы самый хитроумный политик вздумал специально постро­
ить дом, полностью отвечающий его целям, он не смог бы добиться
такого эффекта, какой здесь явил счастливый случай. Это не был
подвал, как жилище Марата, но маленький темный двор походил на
погреб. Низенький дом37, с позеленевшей от влажности черепичной
крышей и садиком, куда не проникал свежий ветер, словно сдавливали
высокие строения по улице Сент-Оноре. Тогда это был смешанный,
банковско-аристократический квартал. С одной стороны, там, где на­
чиналось предместье, возвышались княжеские особняки, за углом на­
чиналась шикарная Королевская улица, воскрешавшая в памяти пол­
торы тысячи затоптанных во время празднования бракосочетания Лю­
довика XVI. С другой стороны, на Вандомской площади, располага­
лись дворцы генеральных откупщиков, выстроенные на нищете на­
родной.
Какое впечатление создавалось у посетителей Робеспьера, его по­
клонников и паломников, когда они являлись взглянуть на Праведника
в этот нечестивый квартал, где всё раздражало глаз? Дом проповедо­
вал, говорил сам за себя. Стоило лишь войти, и бедный, унылый двор,
навес, столярные инструменты говорили народу: «Здесь живет Непод­
купный». Когда гости поднимались по лестнице, мансарда производила
еще большее впечатление; чистое и скромное, трудовое жилище, ли­
шенное иных украшений, кроме бумаг великого человека на еловых
полках, оно свидетельствовало о безупречной нравственности, неутоми­
мом труде, о жизни, без остатка отданной народу. В нем не было ниче­
го театрального, никаких фантасмагорий маньяка Марата, копошаще­
гося в своем подвале, меняющего облик и речи. Здесь же всё без изли­
шества: честно и серьезно. Гости умилялись; им казалось, что впервые
в мире они увидели обитель самой добродетели.
При этом надо заметить, что дом, содержавшийся в образцовом
порядке, не был жилищем ремесленника. Об этом говорил уже первый
предмет мебели, бросавшийся в глаза при входе в гостиную. Там стоял
клавесин — инструмент в то время редкий, даже в среде буржуазии. Он
свидетельствовал об образовании, которое барьппни Дюпле поочеред­
но, по крайней мере в течение нескольких месяцев, получали в сосед­
нем монастыре. Столяр был не просто столяром, а предпринимателем,

1822

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

подрядчиком столярных работ, и этот дом являлся пусть небольшой,
но всё же его собственностью.
Так что жизнь в нем имела как бы две стороны: с одной, его обита­
тели принадлежали к народу, с другой — уже нет; они, если угодно,
представляли народ предприимчивый, трудолюбивый, благодаря уси­
лиям и непрестанному труду перешедший в разряд мелкой буржуазии.
Отец, суровый, пылкий, но добродушный, мать, волевая и вспыльчи­
вая, оба исполненные энергии и сердечности, несомненно, были людь­
ми из народа. Младшая из четырех дочерей38 унаследовала их живость
и порывистость; остальные уже утратили эту простоту и непосредствен­
ность, особенно старшая, которую патриоты с уважительной галантно­
стью величали мадемуазель Корнелия39. Она решительно являлась бла­
городной девицей; Расин находил отклик в ее душе, когда Робеспьер
порой читал вслух в семейном кругу. За домашними делами или за
клавесином она неизменно пленяла своей благородной сдержанностью;
помогала ли она матери во дворе под навесом, стирала или готовила
обед для семьи — она всегда оставалась Корнелией.
Робеспьер прожил год в этой семье вдали от парламентской трибу­
ны, как писатель и журналист, составляя каждый день статьи и речи, с
которыми должен был выступать по вечерам у якобинцев — на самом
деле единственный год, когда он жил в мире и покое.
Госпожа Дюпле была очень довольна своим постояльцем и всяче­
ски старалась уберечь его от беспокойства. Об этом можно судить по
решимости, с какой она заявила комитету 10 августа, избравшему ее
дом местом своих совещаний: «Убирайтесь, вы скомпрометируете Ро­
беспьера».
Он стал любимым ребенком, божеством семьи. Все домочадцы
обожали его. Сьш служил ему секретарем, переписывая набело исчер­
канные поправками черновики речей. Папаша Дюпле и его племян­
ник готовы были бесконечно слушать его. Барышни относились к
нему как к брату; а младшая, живая и очаровательная, не упускала
Расин находил отклик в душе мадемуазель Корнелии, когда
Робеспьер порой читал вслух в семейном кругу.

1824

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

случая развеселить бледного оратора. Подобное гостеприимство на­
полнило бы радостью любой дом. Присутствие домочадцев и рабочих
оживляло маленький дворик. Робеспьер из своей мансарды, когда пи­
сал за еловым столом, подняв глаза, мог увидеть сновавшую из-под
навеса в дом, из дома под навес мадемуазель Корнелию или одну из
ее милых сестриц. Как должно было укрепить его в демократических
воззрениях столь трогательное зрелище жизни народа! Народа, дале­
кого от вульгарности, бедности и пороков, этих спутников нищеты.
Жизни простой и благородной, придающей своей добродетелью не­
кую возвышенность даже хлопотам по хозяйству. Красота, заботящая­
ся о доме, отменная еда, приготовленная любящими руками!.. Кто не
знает, как много это значит? И мы не сомневаемся, что несчастный
Робеспьер, которого судьба с рождения обрекала на мрачную, труд­
ную, полную лишений жизнь, наслаждался в такие моменты, словно
ласковыми лучами солнца, окружавшей его приязнью.
Само собой разумеется, что в этой семье и речи не могло идти об
оплате пансиона. Сужу по упреку, высказанному однажды Робеспьеру
неким неправоверным якобинцем: «Ты эксплуатируешь семью Дюпле,
кормишься у них — так Оргон кормил Тартюфа». Упрек низкий и гру­
бый, исходящий от недостойного человека, неспособного испытывать
братские чувства и счастье дружбы. Если бы Робеспьер и осмелился
предложить что-то подобное, он немедленно получил бы суровый вы­
говор от четы Дюпле, расстроил бы их дочерей, так что больше не стал
бы к этому возвращаться.
Удивляет лишь одно — то, что год, проведенный в такой обстанов­
ке, не изменил его характер, не смягчил сердце. Странная вещь! Про­
изошло обратное.
При соприкосновении с кислотой всё окисляется. И в этой душе,
родившейся печальной, на которую с самого детства наложили свой
отпечаток бедствия, постоянная необходимость преодолевать препят­
ствия, утверждать себя, то, что для другого человека стало бы сча­
стьем, вызвало иные чувства. Его сознательное стремление быть на сто­
роне народа, укрепленное общением с этой замечательной семьей, как
будто обострило в нем ненависть к тому, что народу враждебно; друж-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 4. Продолжение истории якобинцев...

1825

ба и, быть может, любовь, самые нежные чувства, лишь усилили его
горечь. Он сделался беспощадным, как никогда прежде. Возросшая
нетерпимость заставляла его требовать, желать смерти своих врагов,
врагов Революции; для него это значило одно и то же.
К их числу он относил всех, кто не следовал четко намеченной им
линии. Золотая середина Горы, которую, как ему казалось, он нашел,
была прямой, бесконечно тонкой чертой, словно проведенной лезвием,
и от нее нельзя было уклоняться ни вправо, ни влево. Оба уклона равно
подлежали осуждению.
Золотая середина, его идеал в политике, в состоянии, в привычках,
во всём, постоянно поминалась в его высоконравственных и сентимен­
тальных речах, где к диатрибам примешивались поучения; еще ярче
проявлялась она в нем самом, в его манере вести себя и одеваться.
Идеальная белизна чулок, жилета и галстука, за которой строго следи­
ли дамы Дюпле; нанковые кюлоты и полосатый камзол;
*
напудренные,
приподнятые на висках волосы — всё придавало ему вид небогатого
рантье. Робеспьер часто повторял: «Не нужно иметь больше трех ты­
сяч ливров ренты» (сегодня это составило бы пять тысяч).
С первого взгляда можно было заподозрить, что в этом рантье оста­
лось что-то от Старого порядка. Так оно и было. Он сохранил натяну­
тые, чопорные манеры прежнего судейского сословия. Наивные рево­
люционные ребячества (красный колпак равенства, братское обраще­
ние на «ты») вызывали у него отторжение; он долго пытался противить­
ся их распространению среди якобинцев, считая чем-то неподобающим.
Прежде всего — достойный внешний облик. Сам он выглядел, скорее,
не как трибун, а как моралист Республики, как цензор, с грустью взира­
ющий на мир, который не в силах изменить. Если он смеялся, то смех
его звучал горько; улыбался он одними губами, и улыбка его была
столь печальна, что заставляла сжиматься сердце.
Робеспьер считал, и, по существу, справедливо, что если возвести
статую Республики наполовину из золота, наполовину из грязи, то грязь
* Сменивший оливковый камзол и предшествовавший знаменитому небесно-голу­
бому, который он надел на праздник Верховного Существа.

1826

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

потянет за собой золото, и всё рухнет. Но как не допустить подобного
смешения, унаследовав немало дурного от Старого порядка? Как от­
личить золото патриотизма и добродетели, по каким признакам узнать
их? Всё извратили и оболгали. И чем больше ширился Террор, тем
старательней недруги напяливали на себя маску патриотизма. В 89-м
году такой маской стала трехцветная кокарда. В 91-м году простые тем­
ные костюмы, не пудреные, гладкие волосы стали носить самые отъяв­
ленные аристократы. Речи — но кто их только не произносил? Челове­
колюбие — кто им не злоупотреблял? Не следует слишком сурово су­
дить Робеспьера за недоверие к людям, зная, какие недостойные союз­
ники изо дня в день заявлялись к нему после 2 сентября. Особое
подозрение вызывали у него «экзальтированные»; он считал их преда­
телями на содержании у Питта и Кобленца, стремящимися опорочить
Революцию.
Все эти горестные мысли постоянно угнетали его и наложили на
него свой отпечаток. С 89-го года страдая от насмешек и отчуждения
депутатов Конституанты, он ожесточился, аплодисменты народа за­
ставляли его напрягаться. Он словно окаменел, его жесты стали нелов­
кими, точно автоматическими. Глаза обрели светлый стальной блеск
*,
взгляд становился всё более тревожным, настороженным, как у близо­
рукого, который силится разглядеть даже то, что таится в сердце, и
одновременно в нем ощущалась беспощадная отстраненность человека,
стремящегося преодолеть свою природу и стать живым принципом.
Тщетное усилие! Он оставался человеком — человеком, которого всё
более обуревала ненависть, а принципы не позволяли прощать.
Еще в 90-м (24 октября) Марат сказал ему, что он склонен к инкви­
зиторству. В то время он предложил считать виновными в оскорблении
нации тех, кто угрожал не только ее физическому, но и моральному

* Голубоватый или зеленоватый. Когда один молодой человек (ныне ставший депу­
татом) спросил у старого Мерлена из Тионвиля, как он мог осудить Робеспьера, старик,
казалось, выказал некое сожаление. Но затем, неожиданно резко подавшись вперед,
воскликнул: «Робеспьер!.. Ах, если бы вы видели его зеленые глаза, вы бы осудили его,
как и я».

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 4. Продолжение истории якобинцев...

1827

существованию. Тогда, верно заметил Марат, вы должны будете пре­
дать смерти распутников; они определенно подрывают нравственность
нации. Даже Евангелие окажется под подозрением — оно учит повино­
ваться властям, а это можно счесть прямым покушением на политиче­
скую мораль нации.
Подобные ультраморалистские наклонности Робеспьера не нашли
бы проявления, если бы не оказались востребованы в силу чисто поли­
тических обстоятельств. То Якобинский клуб, то Коммуна уже начина­
ли рассматривать дела об адюльтере и другие, относящиеся к сфере
нравов, которыми в средние века занимались церковные власти.
Робеспьер обладал одним свойством, характерным для священни­
ков: добродетели в нем прекрасно уживались с пороками, как бы до­
полняя друг друга. Огрогость его нравов и идей служила в его глазах
оправданием ненависти. Врагами, соперниками, даже слишком свое­
вольными друзьями, теми, кого называли «снисходительными» (Дан­
тон, Демулен, Лакруа, Фабр д’Эглантин), он жертвовал с тем большей
легкостью, что мог осуждать их с позиции нравственности
*.
Со временем он стал всё охотнее верить любому обвинению в адрес
тех, кого стремился погубить. В нем постепенно укоренялась жестокая
идея об абсолютном очищении Республики. Грубый подражатель по
своей натуре, он, казалось, начал вдохновляться не только суровыми и
горькими строками Руссо, но и книжицей, которую знал наизусть, пара­
доксальным «Диалогом Суллы и Евкрата». Он любил повторять знаме­
нитую фразу из нее (о которой столь сожалел Монтескьё, ибо догады-

* Вот какую историю поведал мне один сторонник Робеспьера и противник Камиля
Демулена. Какой бы сомнительной она ни казалась, я считаю нужным привести ее
здесь. Однажды Камиль с достойным порицания легкомыслием дал книгу скабрезного
содержания младшей из барышень Дюпле. Робеспьер увидел ее у девушки в руках и,
как поступил бы всякий разумный человек, осторожно забрал, отдав взамен другую,
богато иллюстрированную, в которой не было ничего непристойного. Внешне он не вы­
казал ни гнева, ни огорчения. Но то ли ненависть к распутству, то ли глубокая рана, на­
несенная его самолюбию наглецом, посмевшим проявить неуважение к святая святых,
заставили его позабыть все услуги, оказанные ему давним другом, который столько
сделал для его репутации, и «с этого момента он стал желать его смерти».

Монтескьё

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 4. Продолжение истории якобинцев...

1829

вался, с какими целями ее могут использовать): «Возможно, потомство
сочтет, что мы пролили недостаточно крови, что не все враги свободы
подверглись гонениям»
*.
Робеспьер считал себя достаточно чистым, чтобы решиться на вы­
полнение подобной задачи. Увы! Кто вообще достаточно чист?
Неужели не мог он различить в своей страдающей душе, исполнен­
ной патриотизма, крывшуюся в ней скверну? Скверну, которая измени­
ла его за столь короткий срок? Я имею в виду обострившийся дух со­
перничества и конкуренции. Завистливое сожаление, что он никак не
проявил себя в великие дни Республики, ни в июле 91-го, ни в августе
92-го, стало для него роковым. Жирондистская пресса без устали напо­
минала ему об этом, заставляя жестоко страдать. Как бы он ни владел
собой, он живо ощущал укусы этих разъяренных ос. Вот что толкало
его на крайности, побудило возложить на Бриссо вину за бойню на Мар­
совом поле, объявить его убийцей народа и тем самым обречь на рас­
праву.
Этим же объясняется и удивительная легкость, с какой он, поза­
быв о собственном стремлении к политическому равновесию, протя­
нул руку самым неистовым, которых хотел окоротить еще до того,
как они составили свое неразумное обращение, направленное против
Конвента.
Якобинцы опускались всё ниже. Одна неожиданная сцена показа­
ла, до чего они могли дойти, чтобы обрести союзников. Среди самых
низменных крикунов был парень по фамилии Варле, едва достигший
двадцати лет, которого постоянно видели там, где текла кровь. Марат
не раз ужасался кровожадности молодого тигра; он сам не был против
* 06 этом удивительном ожесточении Робеспьера говорит один ужасный случай.
Человек, несомненно виновный, но покрывший себя славой, один из основоположников
нашей свободы депутат Конституанты Ле-Шапелье скрывался в Париже. В конце 93-го
года, не в силах более вьшосить мук добровольного заточения, он написал Робеспьеру,
своему бывшему коллеге, с просьбой спасти его, и сообщил, где он находится. Робеспьер
немедленно переслал письмо властям, которые схватили бывшего депутата, осудили
и отправили на гильотину. Об этом рассказал Пийе, в то время служащий Комитета
общественного спасения, который передавал письмо40.

1830

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

убийств, но убийств политических, по его же собственным словам, как,
например, в сентябре. Варле же шел своим путем, посмеиваясь над доб­
ряком Маратом. Обыкновенно он ходил с пикой в одной руке, а в дру­
гой держал небольшую подставку; если представлялся случай, он
вспрыгивал на нее и начинал вещать. Особенно охотно выступал он на
террасе Фельянов, у входа в Собрание, и излюбленной темой его была
резня. Поначалу якобинцы освистывали Варле. Но как-то раз, 7 ноября,
он явился в клуб с пикой, увенчанной красным колпаком, добился сло­
ва и заявил, что он, со своей передвижной трибуной, объявляет себя
защитником Робеспьера, врагом Жиронды и т. д. и т. п. При виде такой
дерзости со стороны бездельника многие покраснели; но лишь один
человек, честный мясник Лежандр, посмел заставить его замолчать.
Тогда остальные осмелели и прогнали Варле. Печальный факт, но вли­
ятельный член Конвента и Горы Базир взял его под защиту, потребовал
дать ему договорить. Варле возвратился победителем, занял трибуну,
разливался соловьем и добился аплодисментов.
Было ли случайностью, мимолетным и зловещим отблеском кин­
жала убийцы это шокирующее появление площадного балагура, при­
зывавшего, как обычно, вырезать Собрание? Вовсе нет. За два дня до
этого, 5 ноября, записной оратор Общества, часто срывавший аплодис­
менты, Колло д’Эрбуа, объявил: «Наше кредо — Сентябрь!»
*
Клуб всё быстрее скатывался вниз. Даже Дантон, вовсе не испыты­
вавший враждебности к самым неистовым, больше не желал ходить
туда, разочарованный разгулом болтовни и суеты. Избранный в октя­
бре председателем Общества, он появился в нем лишь два раза — что­
бы поприветствовать победоносного Дюмурье и делегацию савояров,
чей край только что присоединился к Франции.
* Согласно «Журналь дез ами де ла Консгитюсьон», вольно обращающейся с вы­
ступлениями и предпочитающей обтекаемые формулировки, он сказал следующее: «Не
надо скрывать от себя, что именно в этом — сущность, кредо нашей свободы... Мы —
люди чувствительные и хотели бы возродить к жизни невиновного, который погиб,
однако мы отвергаем саму мысль о том, что в тот день закон был нарушен...» Впрочем,
в циркуляре от 15 октября, который Марат опубликовал в своей газете (см. Nq 58 от
27 ноября), Общество возносит восторженные похвалы событиям 2 сентября.

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 4. Продолжение истории якобинцев...

1831

Часть представителей Горы, Камбон, Карно, Тибодо и другие, не
могли преодолеть свое инстинктивное отвращение к якобинцам — к
свирепости одних, к лицемерию других. У входа в вертеп ощущался
пресный и сладковатый запах крови, который многие не переносили.
Никто в то время не сомневался, что среди якобинцев есть партия,
замыслившая повторить сентябрьские события, на сей раз в самом Кон­
венте. Если она льстила мятежному сброду в лице его самых низмен­
ных представителей, значит, вынашивала недобрые замыслы. Департа­
ментская стража образована не была. Но из провинции прибыло боль­
шое число федератов, одни — чтобы защитить своих подвергающихся
опасности депутатов, другие — чтобы затем отправиться в армию; их
удерживали в столице для подавления возможного мятежа. Втайне
Конвент почти единодушно желал оставить их в Париже, но потребо­
вать этого открыто не осмеливался. На Собрание произвели большое
впечатление пророческие слова Бюзо, вырвавшиеся из глубины души
человека отнюдь не робкого, но чувствовавшего приближение смерти.
В связи с докладом Базира, в котором оратор пытался обелить Сен­
тябрь, Бюзо обратился к центру: «До каких пор вас будут заставлять
голосовать за переход к порядку дня? Какого же правления вы хотите?
Какой погребальный убор себе готовите?..»
По Собранию пробежал холодок, депутаты смолкли. Но вскоре об­
рели мужество, когда человек, не зависящий от жирондистской котерии, Камбон, неожиданно положил конец всем тщетным уговорам и
раскрыл им действительное положение, опасность, бездну, куда они
соскальзывали, зачарованные насилием. Якобинцы хотели вывести фе­
дератов из столицы, иными словами, разоружить Конвент. Свою прось­
бу они лицемерно, под предлогом общественной необходимости, попро­
сили изложить военного министра. Тогда Камбон произнес краткую и
грозную речь, словно заявляя: нет, я умирать не хочу. Конвент не удов­
летворил просьбу министра, то есть постановил, чтобы федераты оста­
лись в Париже.
Камбон в своей речи, простой и безыскусной, сказал примерно сле­
дующее: кто сверг монархию 10 августа? Не те, кто похваляется этим,
а мы, Законодательное собрание, мы разоружили короля, изгнали его

1832

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

гвардию. А Конвент, изгоняя федератов, готовит не что иное, как новое
10 августа, направленное против него самого. Затем он с яростным не­
годованием говорил о Сентябре, признал, что для него, как и для всех
остальных, это стало ужасным потрясением. Он горько сожалел о том,
что Легислативе не удалось всего предусмотреть, в ее распоряжении ока­
залось недостаточно сил. «И сегодня, пугая Сентябрем, военного мини­
стра заставили попросить удаления федератов, разоружения Конвен­
та... Говорят, что южане хотят превратить Францию в федерацию. Если
бы они желали подобного правления, нас бы здесь не было. Если бы
они захотели, они бы добились своего. Но нет, напротив, когда мы, де­
путаты юга, уезжали в столицу, они сказали нам на прощанье: “Мы
хотим быть французами вместе с нашими братьями с севера, чтобы
Франция была едина... Вы головой отвечаете за это...” Говорили о дик­
татуре, о Кромвеле, и кто-то сказал: “Мы не видим Кромвеля”. Ну ко­
нечно, не видите. Но вдруг однажды какой-нибудь честолюбец одер­
жит победу и явится вам сказать: “Сделаете меня королем, и вы станете
счастливее?..” Нет, этому не бывать! Да погибнут короли, диктаторы,
протекторы, кромвели!»
Так одним ударом он поразил Дюмурье как предателя и Робеспье­
ра как бессильного человека.

ГЛАВА 5
суд НАД КОРОЛЕМ.
ПОПЫТКА ЛЕВЫХ ЗАПУГАТЬ ПРАВЫХ.
СЕН-ЖЮСТ (13 ноября 92-го года)
Моральная идея Революции. —
Моральное единство революционной Франции вплоть до последних
месяцев 92-го года. — Невиданное и ужасное испытание, которое при­
шлось перенести Франции. — Но были и причины для оптимизма. —
Процесс, неудачно начатый Жирондой ( 75 ноября 92-го года). — Убий­
ственная речь Сен-Жюста. — Облик Сен-Жюста. — Его становление
и первые шаги в политике. — Он избран в Конвент до достижения
положенного возраста. — Его речь прозвучала угрозой Кон­
венту (75 ноября 92-го года). — Правые запуганы
дерзостью Горы.

едераты из департаментов остались в Париже; Фран­
ция охраняла Конвент. Угроза физической расправы
отступила. Теперь Собранию необходимо было убе­
речь себя морально. На Конвент могло повлиять об­
щественное мнение, если бы он продолжил колебать­
ся, не утвердил себя и свой суд на основе определен­
ного и неизменного принципа, сделавшего бы его не­
уязвимым для смуты.
Это важнее всего в серьезный момент, когда начина­
ется уголовный процесс, осуждение на смерть. Судья по­
ложа руку на сердце должен быть уверен в законе, своем
принципе и вере, идее столь священной, что ради нее можно
допустить насилие над тем, что кажется неприкосновенным — я
имею в виду человеческую жизнь.
Идея права едина, уголовное и политическое право имеют одну и ту
же основу. Определить принцип, в силу которого обвиняемый, возмож-

1834

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

но, должен будет погибнуть, означает определить принцип существова­
ния общества, которое судит его. Именно так Революции предстояло
судить Людовика XVI, а значит, решить для себя, какая моральная
идея определяет ее жизнь и ее право.
Какова была моральная идея Франции?.. При слове «идея» все
наши знаменитые политики с улыбкой покачают головой. Да будет им
известно, что прославленный враг идеологов погиб, потому что у него
не было идеи. Живущие живут идеей, остальные — мертвы.
Жизненная идея Революции воссияла ярким, несравненным светом
в 89—92-м годах.
То была идея Справедливости.
Впервые люди узнали, что значит Справедливость. Раньше эту выс­
шую добродетель представляли сухой и узкой. До того, как Франция
открыла ее миру, никто не ведал ее безграничности.
Справедливость широкая, благодетельная, человечная, притяга­
тельная, исполненная нежной любви к страдающему человечеству.
Вся земля, до Сентября, восхищалась Справедливостью Франции,
которая словно вобрала в себя всё лучшее, что было в прежнем, средне­
вековом принципе. Подобная широкая справедливость несла добро и
Милость. Она сама являлась Милостью, не произволом и не капризом;
Милостью Того, Кто неизменен, Милостью Божьей.
Впервые в этом мире закон и религия воссоединились и составили
одно целое.
Учредительное собрание воспользовалось своим правом, правом
героев-спасителей, благодетелей рода человеческого, и решило воздвиг­
нуть первый подлинный алтарь, посвященный человечности. Оно при­
казало установить такой алтарь в каждом муниципалитете, чтобы на
нем составлялись акты гражданского состояния, три великих акта, от­
мечающих жизнь человека — рождения, брака и смерти. Первым веру­
ющим, который принес туда своего ребенка, был Камиль Демулен.
Увы! Алтаря не было. Его не возвели.
Если он и существовал, то в законодательстве. Нельзя без умиления
читать эти человечные и благодетельные законы, проникнутые любо­
вью к людям. И сегодня с уважением перелистываешь протоколы дис-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 5. Суд над королем...

1835

куссий, предшествовавшие их принятию. Если тех законодателей и
можно в чем-то упрекнуть, то лишь в чрезмерной вере в совершенство
человеческой природы, — законы, призванные судить и карать, оказа­
лись слишком добры и милосердны. Они отменяли право на помилова­
ние, понимая его гораздо глубже: оно отражено в каждой строчке за­
конодательства.
В нем воплотилась душа XVIII века, лучшие, самые гуманные и
мягкие идеи, вдохновлявшие ее, идеи Вольтера, Монтескьё, Руссо, а по­
рою — утопия Бернардена де Сен-Пьера.
Расходясь между собой по множеству вопросов, вожди Революции
были полностью согласны по двум основным пунктам: ( 7) полезно
лишь то, что справедливо; (2) нет ничего священнее человеческой
жизни.
Прочитайте Адриена Дюпора, Бриссо, Кондорсе, прочитайте Ро­
беспьера (времен Конституанты) — вы увидите глубокое и полное со­
гласие.
«Пусть человек уважает человека». Эту великую идею Дюпора раз­
делял Робеспьер, когда произнес речь против смертной казни. Он на­
стаивал по меньшей мере на том, чтобы решение присяжных об осуж­
дении было единогласным.
Еще до 89-го года Бриссо издал книгу «Исправительные учрежде­
ния», вдохновившись идеями Беккариа и миролюбием американских
квакеров, которых ранее посетил.
Кондорсе в своих последних работах пошел еще дальше. Угрожав­
шая ему опасность лишь обострила в этом великом гуманисте чувство
милосердия, любовь к людям и к жизни. Он выразил пожелание и на­
дежду на то, что благодаря научному прогрессу человечество в буду­
щем победит смерть.
Человечество, а как же животные? Они всегда будут умирать; их
смерть необходима для того, чтобы жизнь продолжалась. В последних
своих строчках Кондорсе сожалеет об этом. Смерть останется неизбеж­
ным законом мира, и нет ему утешения.
Ах! Добрый гений Франции и Революции... Если бы я мог сломать
свое перо и здесь закончить мою книгу!

1836

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Человечность в Справедливости — уже не абстрактная, а обоснован­
ная идея, абсолютное царство Справедливости; вот кредо, вера новой эры,
ее трижды святой, святее Никейского, символ41.
«Право, — сказал Мирабо, — суверен мира».
Робеспьер: «Справедливо литтть то, что честно; полезно лишь то, что
справедливо» (16 мая 91-го года).
Кондорсе: «Ошибочно полагать, будто общественное спасение мо­
жет потребовать несправедливости» (25 октября 91-го года).
Те же слова в 92-м. И лишь тогда все оказались введены в искуше­
ние.
Опасность грозила отовсюду — ужасная необходимость, угрозы Ев­
ропы, предательство внутри страны. О справедливости стали говорить
меньше; каждый рассуждал про себя: «Кто знает? Мы наверняка по­
гибнем, если останемся справедливыми... Спасем Францию сегодня, а
справедливость отложим на завтра».
Жиронда первой поддалась искусу и первой пала.
Двуличие двора и ее научило двуличию. Король играл ею, а она
играла королем, делала вид, что заодно с ним, пытаясь сокрушить его.
Честь была скомпрометирована. Но еще оставалась гуманность,
уважение к человеческой жизни. Вторым искушением стал Сентябрь;
что бы сказали человеколюбцы? Затем настал суд над королем, воз­
можность проявить или попрать Справедливость. И что же, погибнуть
или остаться справедливыми?
Погибнуть? Необходимо понимать, что речь шла не об индивиду­
альной опасности, даже не об угрозе Отечеству. Если революционная
Франция и опасалась, то не за себя одну. Апостол и хранительница
прав человеческого рода, неся через бурные моря священный ковчег
вечных законов, могла ли она хладнокровно допустить, чтобы ее по­
глотила пучина? Могла ли она позволить ледяным волнам загасить
вместе с собою долгожданный свет, воссиявший после многовекового
мрака? Поистине, он имел право на жизнь, ибо смерть его стала бы
смертью человечества.
Вот как складывалась ситуация. Но бесспорно то, что первым и по­
следним словом нового закона, который Франция стремилась спасти,
было слово Справедливость.

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 5. Суд над королем...

1837

Абсолютная Справедливость и абсолютное право, проникнутые человеч­
ностью, — вот в чем состоял новый закон, ни больше, ни меньше. Спра­
ведливость, слепая ко всему, что пристрастно. Справедливость, глухая
к политике. Справедливость, со своей божественной выси не внемлю­
щая резонам государственного деятеля.
Ах! Никогда еще ни один народ, кроме французского, не подвер­
гался столь ужасному искушению. Франция, юная, неопытная в начале
новой жизни, не имея времени укрепить в сердце и совести своей не­
зыблемость права, в один прекрасный день оказалась перед лицом не­
виданного испытания. Как бы поступили вы, те, кто сегодня холодно и
расчетливо оценивает прошлое? Найдется ли среди вас хоть один, кто
с сугубо гуманной и героической верой способен сказать: «Да погибнет
Франция! Да погибнет род человеческий — в тот самый момент, когда
Справедливость только начала приносить свои плоды!.. И да здравству­
ет чистая Справедливость! Абстрактная или живая, не важно. Она не­
прикосновенна и всегда сумеет создать где-нибудь свое царство».
Ужасная, нечеловеческая вера! Презреть очевидное, отринуть прав­
ду и здравый смысл! Убрать руку помощи, и пусть Революция, брошен­
ная на произвол судьбы, спасается сама!.. У наших отцов не было такой
веры. И кто вообще способен решиться на это? Они верили, что спаса­
ют Францию, и ради ее спасения готовы были пожертвовать своим, от­
дать свою душу и жизнь, свою честь и даже принести в жертву соб­
ственные принципы.
Они, да и никто в то время, не ведали того, что так ясно сегодня,
того, о чем мы говорили выше: Революция, среди враждебных волн,
создала себе бесконечно прочную, неизмеримо глубокую основу, как на
земле, так и в вере народной.
Тот, кого буря застигает на Шербурской дамбе, видит, как порывы
ветра разрывают над его головой шквалистые облака, заставляют со­
дрогаться стены, и уже не думает о том, что под ногами у него мощная
и нерушимая гранитная скала, которой нипочем буйство водной стихии.
Собственность на три миллиарда ливров, уже поделенная и распро­
данная! Три миллиона штыков! Вот что я называю основой, гранитной
скалой. Живой скалой. Если бы она пришла в движение, мир бы со­
дрогнулся.

1838

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Нет, для Франции не было никакой необходимости обращаться к
варварству, приносить Страху человеческие жертвы. Она могла остать­
ся справедливой. И милосердной? Нет, ибо настал момент великих
опасностей и смут, которым не было видно конца. Требовалась сталь­
ная, непреклонная, но всё же справедливость.
Робеспьер в одной из январских речей сказал, что в сердце своем
колебался. Я верю, что так оно и было. Эти слова, казалось, вырвались
из глубины души, измученной борьбой с самой собой. И как не терзать­
ся сомнениями, сознавая, что гибель одного человека, действительно
виновного, проторит для смерти путь, на котором ее уже не остановить.
Увы! В первые месяцы 92-го и Робеспьер, и все остальные говорили
о человечности! Еще не успели просохнуть чернила на написанных ими
пылких, искренних речах, в которых провозглашалась неприкосновен­
ность человеческой жизни, в стенах Собрания еще слышался их отзвук.
Эти идеи продолжали жить в сердцах, терзая их, восставая против
того, чему предстояло свершиться, и приходилось с корнем, по живому,
вырывать лучшее в себе, чтобы одним шагом преодолеть пропасть, от­
деляющую человечность от варварства.
Железная рука коснулась Франции, исполненной доброты и любви
ко всему человечеству, — и погрузила ее в хладные воды смерти.

Дебаты начались 13 ноября. И Петион попросил, чтобы прежде всего
обсудили вопрос, является ли особа короля неприкосновенной.
Нелепая просьба, которая нанесла Жиронде и правым роковой
удар, вызвала подозрение в том, что они хотят сорвать процесс.
Неприкосновенность! Она была потоплена в крови на Карусельной
площади, и о ней следовало окончательно позабыть. Как мог Петион не
понимать, что между 10 августа и нынешним моментом за несколько
месяцев пролегли целые века? Было известно, что некогда существова­
ла Конституция 91-го года, древняя и устаревшая, уже погребенная в
катакомбах истории рядом с законами Ликурга и Миноса. А о непри­
косновенности вообще более не вспоминали.
Чтобы уничтожить жирондиста, достаточно было, чтобы роялисты
поддержали его. Нашлись ли такие в Конвенте? Трепеща от собствен-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 5. Суд над королем...

1839

ной дерзости, взял слово некий вандеец; он отозвался о Людовике XVI
с пренебрежением, сказал, что не собирается защищать его, но при
этом заявил, что, «несмотря на жестокость своих злодеяний», король
является неприкосновенным.
Неудачное, пагубное начало, способное лишь унизить и скомпроме­
тировать добрую половину Собрания. Народ на трибунах негодовал,
вновь закипела кровь 10 августа. Его возмущение придало неистовым
неисчислимую силу. Среди депутатов Горы не насчитывалось и шести­
десяти человек, желавших смерти короля; но в тот момент, когда не­
разумные сторонники неприкосновенности попытались прикрыть его
щитом закона, шестьдесят представителей сделались выразителями
гнева народа, который готов был последовать за ними; более не могло
идти речи ни об умеренности, ни о милосердии.
Но кто возьмет в свои руки меч? Вожди Горы воздержались, оста­
лись на своих скамьях. Меч поднял Сен-Жюст.
Нужен был совершенно новый человек, которому не могло поме­
шать былое человеколюбие, который не произнес ни одного слова, ис­
полненного мягкости и милосердия, и даже не слышал благородных
дискуссий в наших Собраниях, оставшихся в памяти своей гуманно­
стью и уважением к человеческой жизни.
Сен-Жюст медленно поднялся на трибуну и бесстрастно произнес
жестокую речь, в которой заявил, что не стоит тратить время на суд
над королем — нужно просто его убить.
Нужно убить его, ибо нет больше законов, на основании которых
можно было бы его судить, — он сам их уничтожил.
Нужно убить его как врага; суду подлежит лишь гражданин; чтобы
осудить тирана, его следовало бы прежде признать гражданином.
Нужно убить его как виновного, застигнутого на месте преступле­
ния, с руками в крови. Впрочем, сама королевская власть преступна;
она противоречит природе; между народом и королем нет никаких
естественных отношений.
Видно, что Сен-Жюста мало заботила логическая согласованность
его аргументов; он без различия заимствовал их из противоположных
систем; чтобы убить, годилось всё.

Сен-Жюст

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 5. Суд над королем...

1841

Он произнес ужасные, крайне жестокие, совершенно кровожадные
слова: «Когда-нибудь люди, далекие от наших предрассудков, удивятся
варварству столетия, где осуждение тирана представляется чем-то рели­
гиозным...» И продолжил с убийственной иронией: «Пытаются возбу­
дить жалость; скоро начнут покупать слезы, как на похоронах в Древ­
нем Риме...»
Когда так насмехаются над состраданием, начинается эпоха варвар­
ства.
Сен-Жюст добился от Робеспьера и Горы ужасного права первым
нанести удар. Однако мы склонны полагать, что содержание речи ста­
ло его собственной инициативой. В двух местах он прямо заявлял, что
даже суверенный народ не может заставить гражданина простить тира­
на, что каждый должен стать ему судьей; он напомнил, что для осуж­
дения Цезаря не потребовалось иных формальностей, кроме двадцати
двух ударов кинжала, и т. п. Хотя он закончил свое выступление, посо­
ветовав Собранию судить по совести, можно было опасаться, как бы
кто-нибудь, вдохновившись этими жестокими словами, не возомнил
себя одновременно судьей и палачом. Такое опасение возникло и у Ро­
беспьера, и в своей речи 3 декабря он заявил, что необходимо вынести
соответствующее постановление, которое не следует упреждать.
Отньше стало ясно, что этот молодой, очень молодой человек будет
не просто учеником Робеспьера, что он сравняется с ним или даже пре­
взойдет его в жестокости, а однажды, возможно, станет ему опасным
соперником. Так бы и произошло, если бы не случился термидориан­
ский переворот.
Беспощадность Сен-Жюста произвела сильное впечатление. Несмо­
тря на классические реминисценции в школярском духе (Людовик
сравнивался с Каталиной и т. д.), никто и не подумал смеяться. Моло­
дой человек показал себя незаурядным оратором, в его речи чувство­
вался подлинный фанатизм. Его неторопливая, сдержанная манера го­
ворить придавала словам особый вес, они заставляли содрогаться, об­
рушиваясь на зал, точно тяжелый нож гильотины. Поразительно, но
эта холодные, беспощадные слова звучали из почта что женских уст.
Если бы не пристальный, суровый взгляд синих глаз и прямые, резко

1842

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

очерченные брови, Сен-Жюста можно было бы принять за девушку.
Дева Таврическая?42 Нет, ни глаза, ни кожа, белая и нежная, не произ­
водили впечатления чистоты. Кожа его, очень аристократическая, слов­
но сияющая изнутри, казалась слишком красивой, чтобы быть вполне
здоровой. Огромный, туго затянутый галстук, который тогда никто,
кроме него, не носил, заставил его врагов злословить, возможно, без­
основательно, что он скрывает следы золотухи
*.
Этот галстук и высо­
кий жесткий воротничок зрительно укорачивали шею и производили
тем более странное впечатление при его высоком росте. У него был
небольшой лоб, низкий свод черепа
,
**
так что волосы, не слишком длин­
ные, почти спадали на глаза. Но больше всего поражала в нем какая-то
механическая негибкость движений, присущая только ему, которая не
шла ни в какое сравнение со скованностью Робеспьера. Была ли она
вызвана физическими особенностями, гордьшей или сознательным
стремлением держаться с достоинством? Не важно. Она вызывала ско­
рее трепет, чем насмешку. Чувствовалось, что человек, такой негибкий
в движениях, должен обладать столь же несгибаемой волей. Когда он
во время своего выступления перешел от короля к Жиронде и повер­
нулся вправо всем корпусом, обратив на депутатов суровый убийствен­
ный взор, каждый из них почувствовал холод стали.
Следует знать, каким был этот молодой человек, который с самого
начала взял на себя мрачную роль выступать от имени смерти, от име­
ни народного мщения, чтобы через голову Горы и Робеспьера навязать
Собранию политическое убийство. Его прошлое сильно контрастирова­
ло с подобной дерзостью. И месяца не прошло с тех пор, как вышла в
свет книга «Мое времяпровождение, или Новый Органт 1792 года, на­
писанный депутатом Национального собрания», поэма, составленная в
подражание «Орлеанской девственнице» Вольтера; автором ее был
Сен-Жюст.
* Заболевание, впрочем, весьма распространенное в Реймсе, где он прожил долгое
время. Этой болезни особенно подвержены дети и молодые люди лимфатического тем­
перамента, и для их лечения в городе даже существует специальная больница.
** Эта особенность заметна на прекрасном портрете, принадлежащем госпоже Леба,
и сначала я подумал, что она вызвана случайностью, неловкостью художника. Но эта
почтенная дама, хорошо знавшая Сен-Жюста, подтвердила, что таким он и был.

Замок Куси

1844

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Это произведение, которое, что бы там ни говорили, не лишено
определенных достоинств, умерло еще в 89-м, когда впервые увидело
свет; в 92-м году ему тем более не суждена была долгая жизнь. Грозная
известность молодого автора не способствовала успеху книги. Надо по­
лагать, его друзья еще больше, чем враги, стремились похоронить ее,
предать забвению.
Сен-Жюст родился в Ньевре43, суровом краю, который дал Фран­
ции немало людей жестких, пылких и язвительных (в их числе де Без44,
правая рука Кальвина). Его отец был офицером из рядовых, одним из
тех военных старого режима, которые с величайшим упорством и энер­
гией в течение двадцати пяти — тридцати лет служили верой и правдой,
совершали невозможное, добивались к старости ордена Святого Людо­
вика45 и в конце концов получали дворянство. Все эти накопленные
усилия нашли воплощение в Сен-Жюсте, олицетворении твердости и
упорства. От природы серьезный, настойчивый, трудолюбивый — это
всё, о чем говорят его школьные тетради, сохранившиеся до сих пор.
Та, что лежит передо мной, свидетельствует лишь о точном, немного
тяжеловесном уме, о способности к работе, требующей немалой эруди­
ции. Это старательно написанная история знаменитого замка Куси46.
Семья Сен-Жюста поселилась в принадлежавшем ей небольшом владе­
нии в департаменте Эна47, в Блеранкуре, под Нуайоном.
Отправившись в Реймс изучать право, юноша обнаружил в универ­
ситете, пребывавшем в то время в совершенно плачевном состоянии,
лишь пустоту, скуку идурные нравы. Время от времени он возвращал­
ся в свою деревню Блеранкур и вел там (если судить по стихам, кото­
рые он тогда писал) довольно безалаберную жизнь, подобно многим
молодым провинциальным дворянам. Иного засосала бы рутина; СенЖюст сложил об этом поэму
*.
* Он стремился подражать Вольтеру, не думая, что «Орлеанская девственница»
представляет скорее политическую сатиру, вдохновленную отвагой и опасностями, не­
жели либертинаж. Если Латюд тридцать лет провел в каменном мешке за простую
шутку, нельзя не признать бесстрашия человека, гонимого из страны в страну, не имев­
шего ни крова, ни очага, который осмелился подвергнуть яростной критике королей
и их фавориток. «Органт» в целом не является поэмой непристойной; лишь три или
четыре отрывка отличаются грубой откровенностью. Поэма, вся пронизанная скукой —

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 5. Суд над королем...

1845

Автор имел больше достоинств, чем его произведение. Не для того
он появился на свет. Он по складу своему стремился к великим делам,
обладал очень сильной волей, возвышенной и отважной душой. Бес­
цельность жизни жестоко терзала его. Говорят, в Реймсе он обил свою
спальню черной материей с белыми блестками, закрывал ставни и дол­
гие часы проводил в этом своеобразном склепе — как будто ему нрави­
лось думать, что он уже умер в настоящем и перенесся во времена ан­
тичности. Тени героев Рима посещали эту комнату и неистовую душу
юноши. Он часто повторял: «После римлян мир опустел». И ему не
терпелось наполнить его вновь.
Чтобы вырваться из провинции и безвестности, Сен-Жюсг сначала
обратился к своему земляку, блестящему журналисту Камилю Демуле­
ну; тот сразу же почувствовал к нему антипатию, не слишком хорошо
принял и лишь посмеялся над римлянином и поэтом, сочтя его высоко­
парным школяром, исполненным пафоса и самомнения. И вновь он
остался в одиночестве со своим Плутархом, Марием48 и Суллой49, сжи­
гаемый жаждой действия, возмущенный тем, что не может заявить о
себе. Однажды видели, как он, подобно Тарквинию, сбивал тростью
головки маков, быть может, думая о Демулене? Или о Дантоне?
*
и усталостью, представляет собой старательное подражание наиболее неглубоким пи­
сателям, Вольтеру и Ариосто. Основной темой книги, как представляется, было легко­
мыслие молодых дворян, и автор, несомненно, рассчитывал на нее, чтобы стать своим
в этой среде. При всём своем сознательном цинизме поэма, возможно, свидетельствует
не столько о распутстве, сколько об амбициях автора. «Органт» 92-го года, как утверж­
дают, был всего лишь переизданием книги под новым заголовком. Мне удалось найти
лишь издание 89-го года.
* Письмо Сен-Жюста к д’Обиньи (20 июля 92-го года): «Прошу Вас, дорогой друг,
приехать на праздник... С тех пор, как я здесь, мне не дает покоя республиканская лихо­
радка, она терзает и пожирает меня. С той же почтой посылаю второе письмо, Вашему
брату. Когда-нибудь Вы оцените меня по достоинству. Жаль, что не могу остаться в
Париже. Я знаю, как пробиться в наше время. Вам сопутствуют слава и свобода, призы­
вайте к ней секции; пусть опасность воодушевляет Вас. Повидайте Демулена, обнимите
его за меня и скажите ему, что больше он меня не увидит; что я уважаю его патриотизм,
но презираю его лично, поскольку постиг его душу, и теперь он боится, как бы я его не
выдал. Передайте ему мой совет не оставлять правое дело, ибо ему еще не хватает сме­
лости для высших добродетелей. Прощайте, я вьппе всех несчастий. Я вьшесу всё, но

1846

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Но вскоре Сен-Жюсту представилась возможность на деле про­
явить свои благородные устремления. Над Блеранкуром нависла угроза
потерять рынок, за счет которого существовала деревня. Сен-Жюсг на­
писал Робеспьеру, которого совсем не знал, и попросил поддержать
требования деревенских жителей; ради этого он выразил готовность
пожертвовать своим небольшим состоянием, всем, что имел.
Был ли дар принят, мне неизвестно. Но можно утверждать с уве­
ренностью, что Робеспьер, ценивший в людях бескорыстие, запомнил
молодого человека, готового ради других на столь благородное и безо­
глядное самопожертвование. Теперь он мог рассчитывать в департа­
менте Эна на этого юного фанатика, способного противостоять таким
видным уроженцам здешних мест, как ненавистный ему Кондорсе или
не слишком надежный Демулен. Не подлежит сомнению, что именно
благодаря его всесильному влиянию Сен-Жюст был избран в Конвент,
хотя ему исполнилось лишь двадцать четыре года50.
Напрасно протестовал председатель коллегии выборщиков Жан
Дебри.
Величие обстоятельств, а также благородство, которое придают
душе бескорыстие и самоотверженность, преобразили Сен-Жюста.
Если его поэма была переиздана в 92-м году, то винить в этом следова­
ло скорее издателя, нежели автора. К этому времени он прошел через
очищение.
Он явился в Париж, исполненный возвышенных и мужественных
помыслов. Стал близким другом Робеспьера, разделяя его суровые воз­
зрения.
А также, и это ясно чувствуется, сделался столь же нетерпимым и
подозрительным сторонником строгой цензуры и беспощадного очище—

скажу правду. Вы подлецы, потому что не желали меня понять. Но все-таки моя пальма
возвысится и, быть может, вас затмит... Бесчестные вы люди! По-вашему, я мерзавец,
злодей, потому что у меня нет денег, чтобы дать их вам? Вырвите же у меня сердце и
сожрите его — может, тогда вы наконец станете великими? Администрация опасается
меня, я окружен завистью, и, раз судьба не может защитить меня от моих земляков,
мне придется действовать осторожно. О боже! Неужели Брут должен томиться, по­
забытый, вдали от Рима? И всё же я сделал свой выбор: если Брут не сможет убить
других, он убьет себя. Прощайте, приезжайте. Сен-Жюст».

Реймс. Ратуша

1848

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ния Республики. Он полностью поддерживал программу, выдвинутую
Робеспьером еще во время выборов в Париже и воспринятую якобин­
цами, — очистить Конвент.
Вступив в Собрание, Сен-Жюст огляделся по сторонам и, кажется,
решил для себя, кто должен жить, а кто — умереть.
Это стало понятно во время первой же его речи, когда, обрушива­
ясь на короля, он угрожал и самому Конвенту, осуждал как Людови­
ка XVI, так и судей, которые колебались, прежде чем вынести приго­
вор. Для него они уже превратились в обвиняемых, в той или иной
степени виновных. Он с горечью упрекал их в том, что они препят­
ствуют единству Франции, которое способна обеспечить лишь смерть
тирана.
Одних, говорил он, заставляет колебаться страх, других — сожале­
ние о монархии. «Иные боятся совершить акт добродетели, который
скрепил бы единство Республики». Итак, связующим раствором един­
ства должна была стать кровь. То, что комедиант Колло осмелился
заявить у якобинцев, молодой и серьезный Сен-Жюст повторил, откры­
то признал в Конвенте; кровь являлась знаком, испытанием, роковым
шиболетом51^ единственной метой, по которой следовало узнавать па­
триотов.
Эта речь оказала на процесс колоссальное воздействие, которое
сам Робеспьер, несомненно, не мог предвидеть; в противном случае он
бы усомнился, стоит ли предоставлять своему юному ученику возмож­
ность вьшести знамя так далеко вперед.
Прямолинейная жестокость идей, классическая ораторская форма
речи, властная непреклонность — всё это потрясло трибуны. Они по­
чувствовали руку мастера и затрепетали от радости.
До сих пор их кумирами были краснобаи, проповедники, настав­
ники.
Теперь перед ними стоял тиран.
Жирондисты снисходительно улыбнулись. Пытаясь обрести утра­
ченную было уверенность, они предпочли сделать вид, что имеют дело
всего лишь с юнцом, школяром. Бриссо даже решился похвалить его в
своем «Патриоте». «Среди преувеличенных идей, свидетельствующих о

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 5. Суд над королем...

1849

молодости оратора», он обнаружил в его речи «блестящие мысли, та­
лант, который может сделать честь Франции».
Пусть юный и склонный к преувеличениям, Сен-Жюст обладал до­
статочной силой, чтобы задать тон всему процессу. Он определил его
диапазон; остальные были принуждены с этим считаться. Лишь робкие
голоса раздавались в защиту умеренности. Первостатейный оратор
Фоше нашел только один жалкий, смехотворный аргумент, чтобы спа­
сти короля: его преступления столь велики, что смерть стала бы слиш­
ком мягким наказанием; надо приговорить его... к жизни.

ГЛАВА 6
ПРОЦЕСС.
ПОПЫТКА ЛЕВЫХ ЗАПУГАТЬ
ЦЕНТР И НЕЙТРАЛЬНЫХ ДЕПУТАТОВ.

БОРЬБА КАМБОНА И РОБЕСПЬЕРА
(ноябрь—декабрь 92-го года)
Барер, испугавшись,
склоняется на стерону левых (5 ноября). — Сильная позиция Камбона. — Он
выступает за войну и революционную экспансию. — Его враждебное отноше­
ние к Робеспьеру и Коммуне. — Он подвергается нападкам якобинцев, свя­
щенников и банкиров. — Он принимает смелые меры, чтобы вынудить Дю­
мурье революционизировать Бельгию (15 ноября). — Якобинцы критикуют
его (16 ноября). — Робеспьер поддерживает священников, а не Камбона. —
Его статья против Камбона. — Он желает ограничить войну определенными
рамками. — Сен-Жюст критикует Камбона и его политику эмиссии ассигна­
тов (29 ноября). — Жиронда отказывает Камбону в поддержке. — Камбон не
подчиняется якобинцам, он идет дальше. — По его инициативе война объяв­
ляется революционной ( 15 декабря). — Власть генералов ограничена. — Дан­
тон поддерживает постановление, предложенное Камбоном. — Отныне
Камбон занимает место среди левых. — Камбон и его друзья
проголосуют за смерть короля.

ерзость Горы глубоко потрясла правых. А что ду­
мал, как собирался поступить центр, пятьсот депута­
тов из почти семисот пятидесяти, составлявших
Конвент?
Эта тяжеловесная, безмолвная масса была сильна
числом; количество и молчание служили ей гаран­
тиями безопасности. Как повлиять на нее?
Непосредственно — невозможно, но существовали
окольные пути, через влиятельных людей, которые,

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 6. Процесс. Попытка левых...

1851

не принадлежа к центру, действовали по своему усмотрению, поддер­
живая то правых, то левых. Назовем их нейтральными или колеблю­
щимися. В первую очередь я имею в виду двух человек: Барера, ловко­
го, обладающего даром слова, обаятельного любимца Собрания, и гроз­
ного Камбона, деятеля не менее влиятельного, на которого депутаты
полностью полагались в области финансов. Если бы они оба заняли
место среди левых, можно было поспорить, что весь центр, подобно
стаду баранов, последовал бы за ними.
Сладить с Барером оказалось нетрудно. В тот самый день (5 нояб­
ря), когда он, удачно воспользовавшись моментом, спас Робеспьера,
оскорбив его, чем привел депутатов в восхищение (см. том IV52), он
испугался собственного успеха и после заседания Конвента бросился в
Якобинский клуб с объяснениями и извинениями. Перед ним высту­
пал Колло, восхвалявший сентябрьские события и видевший в них
кредо якобинцев. Барер заявил, что полностью согласен с Колло и что
«в глазах государственного деятеля» 2 сентября имело положительное
значение.
Барера побуждали опасаться за себя два обстоятельства. Во-первых,
Лапорт в одном из писем королю (в феврале 92-го года) выразил на­
дежду, что он может оказать услуги роялистам. Во-вторых, благодаря
отношениям с госпожой де Жанлис он был вхож в дом герцога Орле­
анского и получил должность наставника очаровательной Памелы, вне­
брачной дочери принца, которую тот воспитывал вместе со своими за­
конными детьми. Барер, молодой, остроумный, отличавшийся легко­
стью характера и нравов, не слишком подходил для подобной роли.
Чем он расплатился за нее? Деньгами? Или любовью? Неизвестно
*.
С уверенностью можно утверждать лишь одно: вскоре, когда жиронди­
сты обрушились с резкими нападками на герцога Орлеанского, Барер,
потеряв голову от страха, спрятался среди левых, в самом сердце Горы,
а во время суда над королем повел себя как генеральный прокурор и
способствовал вынесению смертного приговора.
* То, что пишут об этом Барер и госпожа де Жанлис, ясности не вносит. Но стоит
ли придавать значение их запирательствам?

1852

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Камбон был сделан из иного теста, о том, чтобы запугать его, и ду­
мать не приходилось. Он обладал весьма прочным положением в Кон­
венте, поскольку занимался ассигнатами и продажей национального
имущества — ключевым вопросом Революции, который потрясал осно­
вы, менял условия, переворачивал всё с ног на голову. Необходимость
продолжать эту политику делала его сторонником войны (в отличие от
Робеспьера), которая позволила бы расширить сферу использования
ассигнатов. Жирондисты также желали войны и освобождения наро­
дов; однако из преувеличенного пиетета перед свободой, губительного
для нее самой, они не хотели подталкивать эти народы к революции.
Камбон не отличался такой щепетильностью; он выступал за коренные
революционные перемены во всей Европе и революционную экспан­
сию, стремился (по точному выражению Адриена Дюпора) глубоко вспа­
хать почву. Здесь он не признавал никаких сделок, ни с якобинцами, ни
с жирондистами, понимая, что превзошел первых в вопросе о войне и
вторых — в захватных, уравнительных стремлениях к ассимиляции дру­
гих народов в единой Франции. Пребывавший в нем гений великой
аграрной революции заставлял его без различия презирать политиче­
ские группировки. Главным для него было разделить землю, разделить
ее между тружениками. Раздать? Нет, продать, по низкой цене и в рас­
срочку, так, чтобы она неизменно служила наградой за труд, проделан­
ный или предстоящий.
В тот момент его основным стремлением (которое разделял и Дан­
тон) было революционизировать Бельгию, распродать всё имущество,
принадлежащее тамошним церковникам и феодалам, и за счет этого
покрыть военные расходы, чтобы в стране воцарилось равенство. «Но
тогда, — спросил его Дюмурье во время совещания, — вы, очевидно,
хотите, чтобы они стали такими же бедными, нищими, как мы?» «Да,
сударь, именно так, — не моргнув глазом, ответил финансист. — Надо,
чтобы все они стали бедными, как мы, нищими, как мы; они потянутся
к нам, и мы их примем...» — «А потом?» — «Мы пойдем дальше; всю
землю, подобно нашей стране, охватит Революция». Генерал отшатнул­
ся и произнес: «Да он буйнопомешанный». В подобном безумии Револю­
ции заключалась ее мудрость: ее деяния ничего не значили, если она не

Госпожа де Жанлис

1854

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

свершала их везде, где могла. Чтобы не остановиться, она должна была,
во-первых, охватить весь мир. А во-вторых, развиваться вглубь, повсюду
потрясая отношения собственности и обретая опору в земле.
Камбон, этот неистовый гений, воплощение самой Революции в ощу­
тимой, материальной, земной форме, был подобен неуязвимой и грозной
каменной глыбе посреди Конвента. Следовало найти нож или напильник,
чтобы подточить гранит снизу и обрушить на землю.
Робеспьер кружил вокруг каменного основания, пытаясь расколоть
его. Мы увидим, как в столь трудном деле он прибегнул к новому ору­
жию, острому кинжалу Сен-Жюста.
Если идеи, принципы Камбона были тверды как гранит, то сам он
являлся человеком, человеком из плоти и крови, следовательно, смерт­
ным. Многих раздражало озлобление, вызванное ненавистью к тем, кто
обворовывает Республику, постоянной необходимостью преодолевать пре­
пятствия, нескрываемым отвращением к бесконечной говорильне, а так­
же нехваткой средств на бесчисленные нужды и воплями множества лю­
дей, отовсюду взывавших к нему. Обусловленное всем этим постоянное
напряжение не поколебало его разум, но сделало его раздражительным,
в любой момент готовым вспылить. Особенно терзало его душу унизи­
тельное воспоминание о бессилии и страхе, охвативших Законодательное
собрание 2 сентября. Вину за это он возлагал на Коммуну, которая еще
раньше угрожала Собранию устами Робеспьера. Когда Луве напомнил о
тех трагических событиях, а Конвент и даже многие жирондисты оказали
ему слишком слабую поддержку, Камбон не выдержал, вскочил со ска­
мьи, бросился на середину зала и, угрожающе замахнувшись, закричал на
Робеспьера: «Негодяй! Вот приговор диктатору!»
К Коммуне Камбон был беспощаден и на всё, что она говорила, от­
вечал: «Отчеты! Сначала сдайте ваши отчеты». Какие бы кризисы ни про­
исходили, ничто не могло заставить его отступить, вплоть до расследова­
ния в марте месяце, когда из уст Сержана и некоторых других вырвались
столь печальные признания
*.
* Полученные следствием показания, весьма любопытные, свидетельствуют о том,
что Майяр принял все предосторожности, дабы имущество и драгоценности погибших

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава б. Процесс. Попытка левых...

1855

Таким образом, против Камбона выступали очень разные люди и
силы.
Коммуна стремилась погубить своего настойчивого обвинителя.
Якобинцы не могли простить ему, что он перестал посещать Клуб,
отдалился от него, относился к нему с видимым презрением.
Погибели его желали и священники. Он продавал их имущество во
Франции и хотел делать то же самое в Бельгии.
Но больше всех ополчились на ассигнаты и Камбона банкиры. Банку
был нанесен удар в Бельгии, угроза нависла над ним в его столице, то есть
в Голландии, даже в Англии, и он сопротивлялся; рука его чувствовалась
повсюду, незримая и неуловимая. Камбон понимал это, но ничего не мог
поделать. Из окон Казначейства ему был виден лишь парадный вход в
Пале-Рояль, где толклись скупщики драгоценностей, торговцы золотом и
кровью. Чуть ли не у него на глазах они строили свои козни, распускали
ложные слухи, дискредитировали ассигнаты, тихой сапой убивали Фран­
цию. Он смотрел на них и порою обменивался с ними взглядами, полны­
ми ярости.
И тогда решительно, невзирая на риск, Камбон выступил против мира
дельцов, банкиров и поставщиков. 15 ноября он добился принятия поста­
новления, согласно которому прежнее управление армейскими поставка­
ми прекращалось, а новое вступало в силу лишь с 1 января следующего
года. Это означало, что в течение шести недель армии предстоит самой
заботиться о своем снабжении. Дюмурье поднял крик, заявил, что Камбон
сошел с ума. Но тот прекрасно понимал, что с войсками, занимающими
самую богатую страну в мире, ничего не случится; он рассчитывал, что
нужда заставит их воспользоваться имуществом церковников и феодав Аббатстве находились в полной сохранности. Затем эти вещи, несмотря на протест
Майяра, поступили в Наблюдательный комитет, без описи и прочих процедур, и вы­
звали (как признаёт Сержан) большой интерес у его членов; Сержан, Панис, Дефорг
и другие выбрали каждый себе часы (не считая пресловутого агата). Сержан отнес часы
знакомому часовщику, чтобы тот оценил их, пообещал выкупить, обменял на другие,
решил расплатиться в рассрочку и т. д. Каким постыдным маклерством занималось это
грозное и в то время всесильное ведомство! (Архив [префектуры] Сены, Генеральный
совет Коммуны, бухгалтерия, т. 39, оп. 13.)

1856

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

лов и обратить его в ассигнаты. Так этот важнейший вопрос, к которо­
му Конвент не осмеливался подступиться, разрешила бы сама необхо­
димость. В Бельгии, вопреки Дюмурье, произошли бы глубокие револю­
ционные перемены. Честолюбивый генерал, напротив, хотел, чтобы
страна осталась прежней, со своим духовенством, дворянами, средневе­
ковой системой, и договорился со священниками и банкирами о том,
как избежать революции. Камбон оказался в очень непростой ситуации,
подвергнув опасности армию и умудрившись настроить против себя три
мощные силы одновременно — банк, священников и якобинцев.
Якобинцы решили, что настал благоприятный момент для нападе­
ния на того, кто прежде казался неуязвимым. 16 ноября член Финансо­
вого комитета, коллега Камбона, подверг его критике в Клубе. «Мы
считали Камбона врагом банкиров и спекулянтов, но мы ошибались.
Они облагаются налогом только на движимое имущество. Камбон хо­
чет освободить их от этих выплат, отменить торгово-промышленный
налог. Кроме того, он подготовил проект постановления о лишении свя­
щенников государственного жалованья. Что еще нужно, чтобы возму­
тить народ, вызвать гражданскую войну?»
На самом деле торгово-промышленный налог в условиях почти пол­
ного упадка промьппленности и торговли не приносил в казну значи­
тельных средств, как и налог на движимое имущество. Богачи либо
эмигрировали, либо обеднели, и на получение с них крупных сумм рас­
считывать не приходилось. В таких условиях самым простым и разум­
ным представлялось обложить налогом собственность, тем более что
она переживала столь благотворные перемены. Новые собственники,
довольные своими приобретениями, особенно земельными, должны
были согласиться больше выплачивать государству.
В отношении священников Камбон занял твердую позицию. Он по­
лагал, и не без оснований, что попы, даже принеся клятву, остаются
попами. Действительно, последующие события показали, с какой легко­
стью Церковь, которую считали революционной, вновь склонилась под
папское ярмо. Три четверти духовенства были врагами Революции,
главным препятствием на ее пути; оставшаяся четверть, не обладая ни
силой, ни моральным авторитетом, служила слишком шаткой опорой,

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава б. Процесс. Попытка левых...

1857

и, если бы Революция попыталась воспользоваться ею, падение оказа­
лось бы неминуемым.
Камбон, долгое время живший на границе Вандеи, считал, что во­
прос о жалованье никак не повлияет на кризис. Дантон придерживался
иного мнения. Он опасался, как бы подобная экономия не послужила
предлогом для взрыва недовольства.
Для Робеспьера это дело оказалось как нельзя кстати. Мы видели,
что во время Учредительного собрания он постоянно выступал в защи­
ту священников. Эта сторона его политики почти не претерпела изме­
нений; он продолжал ее и в разгар Террора; во многом ради духовен­
ства, ради сохранения прежнего культа он пожертвовал Эбером и Шометтом. Церковники были ему за это бесконечно благодарны и до по­
следнего момента возлагали на него свои надежды. Сильная поддержка
для политика, который опирался одновременно на два объединения,
существовавших во Франции: он был действующим лидером Общества
якобинцев и возможным покровителем духовенства, не утратившего
своей прочной основы.
Дело было сопряжено с определенным риском, и Робеспьер, напа­
дая на Камбона, действовал крайне осторожно; свою точку зрения он
изложил не устно, а письменно. В «Письме моим доверителям» он вы­
двинул против проекта чисто политические возражения, напомнив, что
прежде законодатели считались с предрассудками своих сограждан, и
посоветовал «подождать, пока церковные основы общественной мора­
ли не будут заменены законами, нравственностью и просвещением».
Впрочем, он, казалось, не придавал большого значения религиозности
народа, его приверженности прежней вере, признавая, что «перестать
выделять средства на Церковь и дать ей умереть означает примерно
одно и то же».
В конце письма он как бы мимоходом выдвигал прямое обвинение,
направленное против Камбона лично. Если хотят сэкономить, писал он,
есть иные способы — «те, которые сделали бы невозможными растраты
в правительстве... которые бы не допустили, чтобы управление всем об­
щественным имущества^ зависело от произвола одного человека, пре­
вратилось в нелепую, чудовищную диктатуру».

1858

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Слова «управление» и «имущество» были весьма коварны; никогда
Камбон не желал ничем управлять, не распоряжался самовольно ника­
ким общественным имуществом, через его руки не прошло ни одного
гроша, принадлежавшего государству. Он лишь надзирал, вот и всё. Он
был генеральным цензором финансов, если можно так выразиться, бес­
пощадным и суровым оком, неотступно следящим за счетоводами, по­
ставщиками и др. Эти слова, «управление» и «имущество», не отража­
ли действительного положения вещей, но были весьма ловко использо­
ваны, чтобы разжечь воображение. Надо признать, что они звучали
очень неопределенно, о конкретных обвинениях и речи не шло. Но
комментарий напрашивался сам собою, и читатели могли бы добавить:
«Робеспьер не всё сказал, видно, что он щадит Камбона. Это не имеет
значения, ведь нетрудно догадаться, что человек, который управляет
всем общественным достоянием, отнюдь не бедствует...» Предположе­
ние тем более естественное, что слово «растраты» предшествовало
упреку в управлении имуществом по произволу, их разделяли только две
строчки.
Удар был нанесен мастерски. Использовать железо и огонь, чтобы
свалить могучий дуб, — слишком грубо, это вызовет шум, скандал. Го­
раздо лучше мимоходом подсадить червячка, который подтачивал бы
корень, а затем спокойно продолжить путь и заниматься своими дела­
ми. Червь останется и потихоньку поведет свою долгую и безмолвную
разрушительную работу.
В письме также содержался совет: ради необходимой экономии
«определить разумные пределы для наших военных операций». Подоб­
ные политические соображения Робеспьер не раз излагал у якобинцев,
и они заставляют нас сомневаться в том, что этот мастер клубной так­
тики обладал революционным гением. Сдержать Революцию в разум­
ных пределах! Не понимая, что запереть ее в четырех стенах невозмож­
но, нелепо и несправедливо!.. Она принадлежала всему миру, никто не
мог давать ей указания. Она должна была либо распространяться, со­
крушая все преграды, либо погибнуть. Действительно, пытаться сдер­
жать ее — всё равно, что приказывать Этне: «Ты извергнешься, но до
определенного предела...» Это значило бы обращаться с грозной горой как

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава б. Процесс. Попытка левых...

1859

с маленьким очагом, вырытым в земле, какой используется в Китае для
домашних нужд, безобидным вулканчиком, на котором осмотритель­
ная хозяйка готовит обед.
Робеспьер, как обычно, предлагал для исправления общественных
бедствий лишь весьма неопределенные средства: следовало опасаться
интриг, избегать поверхностных мер, обладать общим и глубоким пони­
манием происходящего. Он и не думал касаться деликатной, непростой
проблемы конкретных путей и средств. Эту задачу он поручил отваж­
ному Сен-Жюсту, который 29 ноября, в связи с продовольственными
волнениями, подверг критике саму экономическую систему Камбона и
особенно ассигнаты.
Конвент выслушал его речь с благожелательным вниманием. Она
позволила Собранию отвлечься от уже утомивших его тем, перенестись
в совершенно иную сферу — политической экономии, в застывший мир,
в основе которого лежало положение о том, что земельные участки не
могут ни отчуждаться, ни служить предметом купли-продажи. Это был
незыблемый принцип ряда античных законов, воспринятый нашими
философами; так считали Ликург и Мабли. Слова оратора звучали
властно, уверенно, весомо, стиль речи своей прерывистой афористично­
стью напоминал Монтескьё. Время от времени среди утопичных идей
встречались пассажи, исполненные практического здравого смысла,
свидетельствующие о том, что молодой человек долго жил в сельской
местности и хорошо знал ее проблемы. Например, его тревожила не­
ограниченная вырубка лесов под распашку, сокращение пастбищ и
стад. Но в том, что касается подлинной причины дороговизны продо­
вольствия, он ошибался, возлагая вину на ассигнаты, которые крестья­
не будто бы неохотно принимали. В то время ассигнаты имели широкое
хождение, лишь незначительно теряли в стоимости53 при коммерче­
ских расчетах; их без ущерба можно было возвратить государству в
виде налогов или уплаты за национальное имущество. Дороговизну вы­
зывали препятствия, чинимые коммунами при перевозке зерна, жад­
ность крестьян, которые предпочитали выжидать, пока поднимутся
цены, чтобы завтра, послезавтра продать свой товар еще дороже, полу­
чить, как они сами говорили, «целое поле за мешок зерна».

1860

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Какие экономические меры предлагал принять Сен-Жюст для пре­
одоления этих трудностей? Старое средство Бобана, натуральный про­
довольственный налог. Не вдаваясь в рассуждения о том, с какими за­
труднениями оно сопряжено на практике, достаточно заметить лишь,
что оно резко замедлило бы работу государства. Это означало в мо­
мент острейшего кризиса, когда необходимо удовлетворять самые
срочные потребности, когда ни звонкая монета, ни легкий бумажный
ассигнат не обращаются достаточно быстро, предлагать возвратиться к
медлительности эпохи варварства. Всё равно, что советовать человеку,
со всех ног бегущему спасать свой горящий дом и молящему Бога дать
ему крылья, замереть в неподвижности.
На следующий день Бриссо в своем «Патриоте» воздал речи СенЖюста безмерную похвалу:
Сен-Жюст рассматривает вопрос по существу, во всех его политических

и моральных аспектах; его речь исполнена ума, чувства, знания фи­
лософии, он делает честь своему таланту, отстаивая свободу торговли
(No 1207).

То, что самый видный деятель Жиронды столь легкомысленно, нераз­
умно поддержал противника Камбона, должно было доказать финан­
систу, что от правых нечего ждать поддержки. Они восторженно при­
ветствовали выступление молодого человека, не заметив, что оно опро­
кидывает краеугольный камень Революции — ассигнат. Поколебать
веру в это бумажное основание, подорвать его прочность в момент кри­
зиса, когда требовалось удовлетворить насущные нужды, не предло­
жив взамен, по сути, ничего существенного, — значило поступать край­
не легкомысленно, совершенно не понимая происходящего.
Тройная ошибка. Робеспьер хотел маленькой ограниченной войны
вместо всемирного революционного крестового похода. Сен-Жюст при­
зывал остановить печатный станок, который только и позволял вести
эту войну, а также способствовал обороту земель; так он подрезёл кры­
лья Революции. А Жиронда, доселе бывшая поборницей войны и ассиг­
ната, как поступила она? Невероятно, но она аплодировала.

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава б. Процесс. Попытка левых...

1861

Мы склонны полагать, что ею двигал также пагубный дух соперни­
чества, недостойная зависть. Весьма вероятно, что жирондистам не
слишком нравился надзор Камбона за Клавьером, их министром фи­
нансов.
Камбону, от которого отвернулась Жиронда, предстояло сделать
выбор — либо, подобно Бареру, отправиться с покаянием в Якобинский
клуб, подчиниться Робеспьеру, руководствоваться в делах указаниями
ораторов, политической экономией Сен-Жюста, либо стать выше всего
этого, двигать вперед колесницу Революции, способствовать продолже­
нию войны и рассматривать завоевания как развитие Революции, не
обращая внимания на осторожность якобинцев.
Он обратился не к Жиронде, не к Горе, а к самому Конвенту и, не
считаясь с советами Робеспьера, 15 декабря предложил принять вели­
кий и грозный декрет о революционной войне, хартию завоевания или,
точнее, освобождения.
Никто не возражал.
В тот день его устами говорила сама Революция; во второй раз об­
ратила она к народам свой трубный зов.
Восемнадцатого ноября54 Конвент объявил войну политической, за­
явив, что окажет поддержку каждому народу, стремящемуся к свободе.
Пятнадцатого декабря он придал войне социальный характер, про­
возгласив себя защитником народов, бедняков всего мира; правитель­
ства предлагалось избирать всеобщим голосованием и, наконец, как
выразился Камбон, ударить в набат в каждой завоеванной стране.
Доклад, сделанный им от имени трех комитетов (финансового, ди­
пломатического и военного), — это величественный манифест, вечный
завет революционной Франции, не случайный акт, а символ пробужде­
ния и обретения себя.
В основе манифеста лежало не что иное, как полное отрицание
старого мира. «Когда в 89-м году Франция поднялась, она заявила: Вся­
кая привилегия меньшинства есть узурпация; своею волей я отменяю всё,
что было при деспотизме. Вот как следует поступить каждому народу,
который хочет быть свободным и заслужить, чтобы Франция взяла его
под защиту.

1862

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Всюду, куда она вступает, она должна открыто объявить революци­
онное правление, ударить в набат... Если она не сделает этого, не перейдет
от слов к делу, народы не в силах будут разбить свои оковы... Вы уже
видите, что происходит в Бельгии: ваши враги торжествуют, грозят,
говорят о Сицилийской вечерне55. Ваши друзья разгромлены; они яви­
лись сюда, робкие и трепещущие, не смея даже признать свои убежде­
ния; они протянули к вам руки и воззвали: “Неужели вы оставите нас?”
Нет, не так надлежит поступать Франции. Когда генералы вступа­
ют в страну, они должны собрать народ, дать ему судей, временных
администраторов, новую власть, а прежнюю — отправить в небытие...
Хотите ли вы, чтобы ваши недруги продолжали вершить дела? Необ­
ходимо повсюду привлекать в администрацию санкюлотов, (Гром апло­
дисментов^
Наши генералы должны гарантировать безопасность личности и
собственности. Но имущество государства, принцев и их приспешни­
ков, мирских и церковных общин им следует захватить (в счет покры­
тия военных расходов), причем распоряжаться им будут не они, а адми­
нистраторы, которых назначит освобожденный народ.
Они должны отменить любые формы порабощения, всякие при­
вилегии, феодальные права, десятины, все прежние налоги. Ежели воз­
никнет необходимость в новых налогах, вводить их будут не генералы,
а временные администраторы, ваши комиссары, и облагать ими следу­
ет только богатых; обездоленный не должен платить ничего. Мы не
мытари и не собираемся притеснять народ.
Успокойте завоеванные нами народы; торжественно объявите им,
что никогда не пойдете на сговор с их прежними тиранами. Если среди
них найдутся трусы, готовые самолично сговориться с тиранией, Фран­
ция заявит им: Отныне вы мои враги*. И поступит с ними соответствую­
щим образом».
Никто, даже Робеспьер, не осмелился выразить несогласие. Было
понятно: этот декрет, объявляя войну революционной и в определен­
ном отношении социальной, придавал ей универсальный характер.
Франция провозглашала себя наставницей других народов, обяза­
лась поддерживать их, если они последуют по стезе свободы. Дело их

Буайе-Фонфред

1864

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

освобождения она брала на себя. Она не верила, что рабы, ослабевшие
от долгого угнетения, с руками, отягощенными цепями, пленники, вы­
шедшие на свет и ослепленные солнцем, сумеют самостоятельно проти­
востоять силе и хитрости ополчившегося на них старого мира. Она не
без основания опасалась, как бы они не пали духом, не отступили в
трепете, испугавшись самой жизни, во тьму и смерть. И громовым го­
лосом заявляла: «Живите и будьте самими собой; если вы предпочтете
смерть, я никогда этого не прощу!»
Возражений не последовало — лишь весьма разумная поправка, ис­
ходившая от Жиронды. Бюзо предложил, и с ним согласились, чтобы в
каждой завоеванной стране дворяне и члены привилегированных корпора­
ций не могли быть избраны в новые органы управления, впрочем, только
на первых выборах.
Другой жирондист, Фонфред, даже пожелал включить в число ли­
шенных права избираться (что весьма примечательно для депутата
от Бордо) «банкиров, любителей наживы, всех врагов свободы».
Некоторые друзья Робеспьера, не осмеливаясь подвергнуть критике
сам манифест Камбона, попытались взять реванш, выступив против
поправки Бюзо. Но Ребель и другие монтаньяры, рассуждавшие более
разумно, поддержали ее, приведя в пример Бельгию, где дела пошли
плохо именно потому, что на первых выборах большинство получили
дворяне и священники, аристократы. Волков избрали стеречь овец.
Декрет 15 декабря поднял знамя Франции выше всех партий. Что­
бы развеять любые сомнения в этом, достаточно посмотреть не на от­
дельные клубы или собрания, а на то, что думало о нем самое великое
собрание — народ. Он затрепетал, всем сердцем приняв высшую необ­
ходимость, о которой заявили его представители. Новый манифест про­
возглашал крестовый поход за освобождение всего земного шара; он
возвещал тиранам, что Франция идет в бой во имя спасения мира...
Когда должна была завершиться эта война? И что могло остановить
ее? Этого никто в то время не ведал.
Народ затрепетал, всем сердцем приняв высшую
необходимость...

-

1866

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Но если Франция затрепетала, то, поверьте, и старый мир тоже. Он
ожидал, что мы будем действовать смело, но не настолько. Он с ужа­
сом увидел, как одно наше слово рождает к жизни союз безымянных
племен, неисчислимых как пылинки и подобно им попираемых ногами.
Приниженные, забытые, безгласные по зову Франции пробуждались,
готовились выйти из смертной тени.
Англия отбросила лицемерие, теперь оно ей было ни к чему. Она
начала вооружаться.
Мощный удар уже обрушился на Бельгию и Голландию. Что стало
бы с Англией, если бы край на другом берегу Ла-Манша, чье ничтоже­
ство способствовало британскому величию, возродился под дыханием
Революции?
Дюмурье и его союзники, банкиры и попы, были ошеломлены. На
честолюбивого генерала один за другим обрушивались... декреты? Нет,
кинжалы. Еще не сделавшись Цезарем, он столкнулся с Брутом.
Вместе с декретом от 15 декабря он получил еще один, от 13-го, за­
прещавший генералам заключать какие-либо сделки и создававший
при них институт комиссаров-распорядителей, которым обо всех своих
предписаниях следовало информировать министра, а тот, в свою оче­
редь, должен был еженедельно докладывать о них Конвенту. Мини­
стром же был Паш, бывший друг Ролана, обратившийся в якобинизм и
набравший сотрудников исключительно из числа якобинцев.
Но при всей своей революционной правоверности министр вызывал
у Собрания не больше доверия, чем генерал. Еженедельный доклад
был отменен. Камбон сумел намертво закрепить рычаг ведения войны
в руках Конвента, не позволив ему слепо верить ни одной, ни другой
стороне, ибо тогда Жиронда доверилась бы Дюмурье, а Гора — Пашу,
министру-якобинцу.
К решетке Собрания были вызваны люди Дюмурье, крупные дель­
цы, полагавшие, что покупается всё, по крайней мере безнаказанность.
Их поведение подверглось придирчивому разбору. Камбон утверж­
дал, что один из них, аббат из Гаскони56, умудрился делать на армей­
ских поставках прибыль весьма достойную — 21 тысячу франков57 в
день.

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава б. Процесс. Попытка левых...

1867

Дантон находился в Бельгии, рядом с Дюмурье, когда тот получил
потрясший его декрет от 15 декабря. Расстроенный генерал показал
комиссару постановление и спросил, что он о нем думает. Тот ответил:
«А что может думать о нем его автор?»
Огромной заслугой Дантона можно считать то, что он если не раз­
работал, то поддержал великую революционную меру, которую пред­
ложил Камбон. Последний в своем стремлении к жесткой экономии,
зачастую неверно понимаемой, оказал слишком большую услугу вра­
гам Дантона, потребовав от него невыполнимого отчета. Великий чело­
век постарался забьпъ об этом. Именно благодаря его влиянию в зна­
чительной мере удалось добиться принятия декрета 15 декабря. Дантонисты проголосовали за него под аплодисменты народа, а робеспьеристы не смогли выступить против, ибо это навлекло бы на них всеобщее
недовольство.
Вскоре для наблюдения за Дюмурье прибыл генеральный распоря­
дитель, и принадлежал он к крайним^ которых Робеспьер в октябре
подверг критике у якобинцев. Это был близкий друг деятелей Комму­
ны и их будущий генерал Ронсен, поэт и военный; позднее Робеспьер
отправил его вместе с ними на гильотину. У меня нет никаких сомне­
ний, что комиссар получил назначение с согласия Камбона. В таком
случае это означает, что грозный диктатор аграрной революции, отверг­
нутый Жирондой, подвергавшийся нападкам якобинцев, не погнушался
искать союзников в самой глубине Горы (помимо Робеспьера), за преде­
лами самой Горы и даже Конвента.
Отныне Камбон окончательно и бесповоротно занял место среди
левых, обреченный во всём следовать за ними, не только голосуя за
смерть короля, которая, как мне кажется, не вызвала у него больших
сожалений, но и во всех их крайностях, во всех бедствиях 93-го года. Он
вынес и принял всё, кроме 31 мая, которое стало для него жестоким
потрясением и которое он никогда не простил.
Пятнадцатого декабря Камбон увлек за собой Гору и сам присоеди­
нился к ней. С ней вместе он убил короля — в уверенности, что тем са­
мым сметает преграду, удерживавшую Революцию в границах Фран­
ции. Король представлялся античным Термом58, пределом, препятстви-

1868

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ем. Многие полагали, что перейти границу можно лишь через его труп,
принеся человеческую жертву богу воины.
Авторитет и пример того, кто олицетворял аграрную революцию,
значил немало. Этой революции, до сих пор не пролившей ни капли
крови, сопутствовала трагедия; продажа национальных имущесгв ока­
залась связана с судом над королем, его приговор стал гарантией ее
развития; голова Людовика XVI сделалась залогом ассигната.

ГЛАВА 7
ПРОЦЕСС.
КОРОЛЬ В ТАМПЛЕ. ЖЕЛЕЗНЫЙ ШКАФ
(ноябрь—декабрь 92-го года)
Суд над королем
должен был стать судом над монархией. — Мнения Грегуара и Тома­
са Пейна. — Неосторожные действия Горы и Коммуны вызывают со­
страдание к узникам. — Положение королевской семьи в Тампле. —
Значительные расходы на содержание узников. — Чем питался ко­
роль. — Интерес Коммуны к слугам Людовика XVI. — Насколько
можно верить тампльской легенде. — Бумаги короля в железном
шкафу. — Ролан забирает документы с собой. — Они уличают
лишь короля и священников. — 9 декабря суд
возобновляется.

ели уж процесс начался, то для Франции, для всего
человеческого рода было важно придать ему подлин­
ное величие, не ограничиться осуждением одного че­
ловека, место которого легко мог занять другой, а
навечно осудить сам институт монархии.
Тогда процесс принес бы двойную пользу: передал
высшую власть тому, кому и следует ею обладать, — на­
роду, утвердил его суверенное право и положил на­
чало его царствованию на всей земле; и одновременно
’fi W
разоблачил жалкую тайну, тайну помазания Божия, в ко­
торую так долго веровало человечество, пребывавшее в со­
стоянии варварства, нелепую выдумку, будто мудрость великого
народа может бьпъ сосредоточена в голове глупца, это и называют еди­
ноличным правлением, хотя эта бедная голова служит обыкновенно
игрушкой тысячи противоположных влияний, оспаривающих ее друг у
Друга.

1870

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Необходимо было выставить королевскую власть на всеобщее обо­
зрение, ничем не прикрытую, чтобы все увидели изъеденные червями
внутренности идола и насекомых, кишащих под слоем позолоты в его
голове.
Осуждение монархии и короля могло принести огромную пользу.
Но следовало ли обрушить занесенный над ними меч? Это уже другой
вопрос. Короля не стало со смертью института королевской власти,
осталась лишь оболочка, лишенная содержания. Но если нанесенный
ей последний удар исторгал хоть каплю крови, значит, там оставалась
жизнь; и с нею возрождалась вера в то, что, коли был жив король, не
умерла и монархия.
Наиболее благоразумное с этой точки зрения, наиболее мудрое мнение
из всех, прозвучавших на процессе короля, было высказано людьми, не
принадлежавшими ни к Жиронде, ни к Горе, — Грегуаром и Томасом
Пейном.
Грегуар голосовал вместе с левыми, но не был ни якобинцем, ни
монтаньяром. Томас Пейн был близок к Жиронде, но не принадлежал
к жирондистам.
Оба они отличались независимым умом и слыли чудаками. Грегуар,
полнокровный, вспыльчивый, брызжущий энергией, что составляло
резкий контраст с его священническим облачением; Пейн, необычайно
флегматичный, более чем англичанин, более чем американец; респуб­
ликанские убеждения этого невозмутимого бывшего квакера были, воз­
можно, глубже и тверже, чем у самых громогласных ревнителей Рес­
публики.
В своей речи Грегуар буквально уничтожил Людовика XVI. Короля
нужно судить, говорил оратор, но он вызывает такое презрение, чтоужг
не остается места для ненависти. Один только факт свидетельствует о
его ничтожестве: 10 августа он обрек верных ему людей на смерть; на­
ходясь в безопасности за стенами Собрания, он обедал, в то время как
они умирали за него.
Пейн в адресованном Конвенту письме (он не говорил по-фран­
цузски) также выступил против принципа неприкосновенности. Он же­
лал суда — не над Людовиком XVI, который того не стоил. По его

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 7. Процесс. Король в Тампле...

1871

мнению, процесс должен был положить начало юридическому расследова­
нию деяний всей монаршей шайки. «Один из ее участников, — писал
Пейн, — находится в нашей власти. Он раскроет нам планы заговорщи­
ков. Существуют также серьезные подозрения в отношении господина
Гвельфа Ганноверского59, занимающего английский престол. Если на
общем процессе над королевской властью будет установлено, что он
подкупал немцев, платил английским золотом ландграфу Гессенскому,
отвратительному торговцу пушечным мясом60, то и над Англией совер­
шится правосудие. Франция, став республикой, заинтересована в том,
чтобы Революция охватила весь мир. На примере Людовика XVI нуж­
но показать всем необходимость революций».
Какой бы странной ни казалась форма этого послания, в основе его
лежит глубокая мудрость. Нужно было превратить суд над королем в
суд над королевской властью, над всеми монархами. Единственный на­
род, основавший республику, по праву старшинства, ради своих млад­
ших собратьев выступал против их недостойных наставников, держав­
ших их в повиновении. Процесс поднялся бы на новую ступень и возвы­
сил саму Францию; как верховный судия, разрешила бы она общую
тяжбу народов и заслужила признательность человечества.
Ни Гора, ни Жиронда, кажется, не поняли этого. И та, и другая
предпочли судить конкретного человека.
Можно было усомниться в необходимости вообще начинать про­
цесс. Но, приняв решение, следовало идти вперед, без колебаний и
проволочек. К этому Жиронда оказалась не готова. События увлека­
ли ее словно помимо воли, и это подрывало доверие к ней. Она искала
обходных политических маневров и порою вела себя столь неловко,
что в итоге создалось впечатление (ошибочное), будто она поддержива­
ет монархию, стремится обелить короля и доказать его невиновность
(это тоже не соответствовало действительности). К недоверию добавил­
ся дух противоречия; многих людей, умеренных поначалу, возмутила
сама мысль о том, что виновный может избежать правосудия, и они
стали желать смерти Людовика XVI.
Гора, со своей стороны, выказала такую яростную ожесточенность,
что это вызвало к ней необычайный интерес. На самом деле именно
она обеляла короля; когда человека столь жестоко преследуют, в его

1872

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

виновности возникают сомнения — ибо в сердце сострадание берет верх
над доводами разума. Гора одержала победу над Жирондой, подавила
ее и унизила. Но она возвысила Людовика XVI, восславила его, окру­
жив ореолом мученичества. Она выиграла партию в Конвенте, но про­
играла в глазах рода человеческого.
Однако самый тяжелый, самый жестокий удар, несомненно, нанес­
ла Революции глупость тех, кто постоянно держал короля на виду, вы­
ставлял его на всеобщее обозрение как человека и узника, возбуждал
интерес к нему, показывал его в окружении прекрасной семьи, тоже
томившейся в узилище, — кто, казалось, не упустил ничего, чтобы вы­
звать к нему сочувствие, исторгнуть из глаз слезы.
Дайте мне заключенного, самого заурядного из людей, пусть даже
повинного в преступлениях, перед которыми умолкает голос милосер­
дия, поместите его в такие условия, какие Коммуна создала в Тампле, —
я всех вас заставлю плакать.
Ежедневно Коммуна посылала в Тампль новых чиновников. Каж­
дые сутки на внутренних и внешних постах сменялись отряды нацио­
нальных гвардейцев. В большинстве своем эти люди в духе времени
изначально были настроены против короля, едва сдерживали готовые
сорваться с уст оскорбления. И какими же они покидали темницу на
следующий день? Совершенно переменившимися. Многие входили
туда якобинцами, а выходили роялистами.
Вот какой разговор состоялся однажды вечером между вернувшим­
ся со службы гвардейцем и его сгоравшей от любопытства женой. «Ну
что, ты видел короля?» — «Да», — отвечал удрученный муж. «Ну и как
он? Что он делал?» — «Ей-богу, иначе не скажешь, но тиран выглядит
как славный человек. Если бы меня не предупредили, я принял бы его
за почтенного рантье из Маре. Время он проводит в молитвах, а после
занимается со своим сыном латынью...» — «А еще?» — «Ну, еще он от­
гадывает загадки из “Меркюр”, чтобы развлечь жену...» — «А еще?» —
«Признаться, ночью он прислуживает своему камердинеру; сегодня он
встал в одной сорочке, чтобы подать ему травяной чай...» Судите сами,
Король спал ежедневно по два часа после обеда...

—

1874

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

какое впечатление производили эти наивные детали; жена разражалась
рыданиями, да и муж порою пускал слезу.
Что больше всего поражало национальных гвардейцев и заставля­
ло их думать, что король и впрямь может бьпъ невиновным, так это его
глубокий и спокойный сон. Он спал ежедневно по два часа после обеда,
не обращая внимания на ходивших через комнату посторонних, и сон
его был сном праведника, чья совесть совершенно спокойна.
Человек полнокровный и упитанный, он нуждался в воздухе и дви­
жении и тяжело переносил заключение. С наступлением зимы сырая
атмосфера башни вызвала у него кашель и насморк. Его сестра, прин­
цесса Элизабет, полная двадцативосьмилетняя девушка, обладала та­
ким же темпераментом; она сильно страдала от венозной недостаточ­
ности, и ей даже пришлось делать прижигание. Время она проводила
за шитьем и штопкой или же за чтением богослужебных книг. Если
судить по ее девичьим тетрадям, которые лежат передо мной, бедная
принцесса была не слишком набожна и не получила хорошего образо­
вания. В Тюильри с ней пытались заниматься английским языком, а
еще итальянским, который она изучала по самой глупой из религиоз­
ных книг, «Канонизации блаженного Лабра»61.
Бдительный надзор Коммуны, слишком юной и неопытной в этом
деле, не мешал тысячами способов под самым ее носом проникать к
королевской семье. Для этого достаточно оказывалось походить на яро­
го патриота, выкрикивать оскорбления и угрозы в адрес короля. В ко­
ролевскую тюрьму могли войти не только гвардейцы и чиновники, но
и рабочие, трудившиеся в Тампле, а также вообще неизвестные люди,
не имевшие для этого никакого видимого повода. Разыгрывая комедию
патриотического исступления, многие получали возможность видеть
короля, оказывать ему услуги. Этого королевская семья никогда не по­
нимала. Она высказала свое недовольство Клери, верному камердине­
ру, за то, что он, не таясь, ел скоромное, когда король постился, отказа­
лась от услуг одного врача, искренне преданного ей и просившего для
нее милостей у Коммуны, после его рассуждений о том, что дофину
пристало получить демократическое воспитание. Но самую острую не­
приязнь вызывал у монаршей семьи привратник Тампля, бывший са-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 7. Процесс. Король в Тампле...

1875

пер Роше, державшийся крайне заносчиво. При этом он был агентом
Петиона, ставленником Жиронды, то есть принадлежал к партии, же­
лавшей избежать пролития королевской крови. Несмотря на ненависть
к нему семьи короля, на него донесли народным обществам, и ему сто­
ило немалого труда объясниться перед якобинцами. В декабре его уда­
лили из Тампля.
Дурное обращение, на которое мог бы пожаловаться король, вовсе
не было вызвано злой волей Конвента. В свое время у Петиона возник­
ла идея, несомненно гуманная и политически оправданная, содержать
его в Центральной Франции, вдали от мятежей, от Парижа, где его
присутствие разжигало страсти, в резиденции, достойной ушедшего на
покой монарха, — замке Шамбор62, дабы он вел там праздную жизнь.
Однако возникло опасение, что туда по Луаре смогут добраться вандей­
цы. Тогда подумали о Люксембургском дворце — но из него можно
было бежать через катакомбы. Коммуна потребовала, чтобы короля
поместили в Тампль, и Конвент одобрил такое решение, полагая, что
речь идет о дворце.
И лишь в тот момент, когда Петион доставил королевскую семью в
замок, Коммуна, встревоженная полученным доносом, постановила,
что узников следует заключить в донжон. Исполнить приказ оказалось
непросто, поскольку ничего не было подготовлено. На протяжении сто­
летий в башне жили лишь привратники или слуги. В убогом, заброшен­
ном жилище из всей мебели имелись только старые, очень грязные
кровати. Даже Манюэлю пришлось краснеть, когда он привел туда ко­
роля. Немедленно началась уборка и необходимые работы, чтобы сде­
лать башню более пригодной для жилья.
Конвент не скупился в расходах на содержание короля. Изначаль­
но он выделил на это 500 тысяч ливров. Из них за четыре месяца рас­
ходы на питание составили 40 тысяч, то есть 10 тысяч в месяц, или
333 ливра в день (в ассигнатах, но в то время они почти не потеряли
своей стоимости); сумма более чем достаточная в эпоху голода и ни­
щеты.
В Тампле в распоряжении Людовика XVI были трое слуг и трина­
дцать личных поваров. Ежедневно на обед ему подавали «четыре за-

1876

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

куски, два жарких из трех кусков каждое, четыре десерта, три компо­
та, три тарелки с фруктами, маленький графин бордо и еще один маль­
вазии63 или мадеры» (отчет от 28 ноября). Вино предназначалось ему
одному; его домочадцы спиртного не пили.
Такое питание, подходящее человеку, который проводит дни за
охотой в лесах Рамбуйе или Версаля, было слишком обильным для уз­
ника. Гулять разрешалось не во дворе, не в саду, а на маленькой уны­
лой площадке с двумя-тремя чахлыми газонами и несколькими скрю­
ченными деревцами, облетевшими под осенним ветром. Туда ежеднев­
но в два часа королевская семья выходила подышать свежим воздухом.
Она тут же становилась объектом не слишком уважительного любо­
пытства сменявшихся каждый день национальных гвардейцев. Ей при­
ходилось выслушивать грубые угрозы и даже скабрезности, неподоба­
ющие для ушей принцесс. Надо сказать, что поведение королевы (по
свидетельству моего отца, служившего стражником в Тампле) было
возмутительно высокомерным. Юная дофина, несмотря на очарование
молодости, не вызывала сочувствия; еще большая австриячка, чем ее
мать, она была до кончиков ногтей принцессой и Марией-Терезой64, а
взор ее сверкал гордостью и презрением.
Король, со своим близоруким, отсутствующим взглядом, тяжело­
весной походкой вразвалку, типичной для Бурбонов, напоминал моему
отцу богатого фермера из Боса65.
Дофин, очаровательный ребенок, вызывал умиление; но глаза его
(если судить по сохранившимся портретам) были того холодного, рез­
коватого голубого цвета, какой обыкновенно присущ принцам Австрий­
ского правящего дома. Воспитанный матерью, он прекрасно понимал
происходящее, и зачастую сообразительность мальчика, невинная дет­
ская дипломатичность удивляла до глубины души.
Каким на самом деле было обращение Коммуны с королевской
семьей? Бесспорно, суровым и проникнутым недоверием. Не обходи­
лось и без притеснений. Однако следует учитывать, что кругом только
и говорили о попытках похищения, вокруг Тампля постоянно крути­
лись подозрительные лица, а в ежедневно сменявшиеся гвардейские
караулы проникали роялисты. Можно прекрасно понять обеспокоен-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 7. Процесс. Король в Тампле...

1877

ность муниципалитета, отвечавшего перед Францией за столь ценных
узников.
Не стоит также забывать, что чиновники тиранической Коммуны
были наименее свободными из людей; им постоянно приходилось под­
чиняться иному тирану, гораздо более грозному — капризам черни, при­
ходившей в волнение от любого ложного слуха или оговора. Усльппав
краем уха какие-то слова и по-своему их истолковав, люди тут же бежа­
ли в Ратушу и требовали от Коммуны принять новые меры по охране
Тампля. Той оставалось лишь повиноваться.
Королевский камердинер Ю рассказывал, что в сентябре, когда его
привели в Ратушу и заперли в одном из помещений, он встретил самое
гуманное отношение со стороны Манюэля. Однако вскоре, к великому
огорчению камердинера, Манюэлю пришлось отлучиться, и его заме­
нил Тальен. Однажды к узнику в камеру явился молодой человек с
миролюбивым выражением лица и произнес обнадеживающие слова
сочувствия и утешения; этим молодым человеком и был Тальен.
Выйдя из тюрьмы, Ю с достойным уважения упорством стал до­
биваться, чтобы ему позволили находиться в Тампле подле своего гос­
подина. Он попытался заручиться поддержкой Шометта, ставшего в ту
пору, как известно, прокурором Коммуны. Шометт принял его наилуч­
шим образом и даже закрыл дверь в кабинет, чтобы никто не помешал
их разговору. Он подробно рассказал собеседнику о своей жизни, о за­
ключении в Бастилию за газетную статью, как будто хотел перенесен­
ными гонениями оправдать свою ньшешнюю жестокость. Он сооб­
щил Ю о предателях в окружении короля и с сочувствием говорил о
маленьком дофине: «Я позабочусь о том, чтобы мальчик получил ка­
кое-нибудь образование; но его необходимо удалить из семьи, и тогда
он постепенно забудет о своем происхождении. Что касается короля, он
обречен». А затем, глядя Ю в глаза, произнес: «Король любит вас».
Камердинер разразился слезами. «Плачьте, — сказал ему Шометт, —
дайте излиться своему горю... Я бы презирал вас, если бы вы не сожа­
лели о своем господине».
Шометт погиб на гильотине, как и вся Коммуна. Значительную
часть Горы постигла та же участь. У них не было времени писать вое-

1878

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

поминания, и судить о себе они предоставили будущему. Роялисты, на­
против, выставляли себя единственными жертвами и требовали обще­
ственного сочувствия лишь к себе. Они выжили и имели достаточно
свободного времени, чтобы переписать историю этих событий по свое­
му усмотрению. О ней не оставил рассказа ни один якобинец, ни один
монтаньяр, ни один член Коммуны. Подробности о пребывании короля
в Тампле известны нам лишь от его камердинеров: Ю напечатал вос­
поминания в Королевской типографии в 1814 году, в разгар реакции;
Клери издал свой дневник в Лондоне в 98-м66, при поддержке англичан
и эмигрантов, весьма заинтересованных в канонизации человека, чья
смерть сослужила им столь хорошую службу. Надо заметить, что не­
которые чересчур наивные эпизоды впоследствии не вошли во фран­
цузское издание. Есть еще апокрифические воспоминания герцогини
Ангулемской67, написанные в Тамплъской башне, где она вообще не име­
ла возможности писать, поскольку ей не давали ни бумаги, ни чернил.
Те, кто явились освободить ее, были весьма растроганы, увидев сделан­
ные ею надписи углем на стене.
Роялисты столь чудесным образом использовали благочестивые
подтасовки и святую ложь при составлении житий мучеников (особен­
но вандейских), мы столь часто ловили их с поличным при проверке их
писаний, что да будет нам позволено усомниться во множестве деталей
Тампльской легенды, составленной исключительно ими в их же соб­
ственных интересах. Порой они противоречат друг другу, и тогда их
утверждения можно оспорить. Я не стану этого делать. Жаль только,
что многие историки послушно копировали и даже творчески развива­
ли пространные измышления пристрастных хронистов.
Вскоре стало понятно, что неловкие и грубые действия правитель­
ства, зависевшего от случайных прихотей толпы, а также вымыслы,
умело распространяемые партией роялистов, способны самым пагуб­
ным образом повлиять на общественное мнение, вызвать в революцион­
ной Франции сочувствие к виновному и ненависть к его судьям. Тираны
действуют более ловко: они скрывают свои жертвы, прячут как можно
надежнее, замуровывают в башне Шпильберга68 или каменных мешках
Венеции. В тюрьме, открытой взорам посторонних, и даже на эшафоте

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 7. Процесс. Король в Тампле...

1879

Людовик XVI продолжал царствовать. А кто знал и оплакивал горь­
кую участь борцов за свободу, которых Екатерина П в то время гноила
в Сибири?
Было немало причин ускорить ход этого рокового процесса, кото­
рый с каждым днем множил число приверженцев короля. Примеча­
тельно и весьма неожиданно, что именно Гора приостановила его (до
3 декабря).
Прежде всего, она настаивала, — имея веские основания, надо при­
знать, — на тщательном изучении обнаруженных в Тюильри докумен­
тов, поскольку ходили слухи, что некоторые депутаты Легислативы,
ставшие членами Конвента, скомпрометировали себя связями с дво­
ром. С этой целью была создана специальная комиссия, и жирондисты
чувствовали себя настолько уверенно, что согласились назначить ее до­
кладчиком одного из самых ярых монтаньяров, старого законника из
Эльзаса, ставшего одним из столпов якобинцев, депутата Рюля.
Эти бумаги вызывали живейшее любопытство. Людовик XVI само­
лично спрятал их в стене дворца. Царственный слесарь при помощи
своего учителя слесарного дела смастерил железную дверцу для тайни­
ка, которую скрывала деревянная панель. Помощник короля, человек
малодушный, оказался не способен сохранить столь важную тайну. Он,
несомненно, слышал немало старых народных сказок о государях, ко­
торые заставляли исчезнуть тех, кто хранил их секреты или знал, где
зарыто сокровище. Поразмыслив обо всём этом, несчастный слесарь
потерял сон и стал чахнуть день ото дня. Он вообразил, будто король
сглазил его или отравил. И действительно вспомнил, как тот, видя, что
его помощник устал, сам налил ему чаю; с того дня его самочувствие
начало ухудшаться. Жена лишь утвердила его в этой мысли. Тогда он
решил отомстить за себя, прежде чем умереть, поспешил к министру
внутренних дел и всё ему рассказал.
Супруги Ролан решили, что нельзя терять ни минуты. Они никому
не сообщили о том, что им стало известно. Ролан бросился в Тюильри,
открыл потайной шкаф, сложил бумаги в портфель и отнес своей жене.
Лишь после того, как супруги бегло просмотрели их и Ролан сделал
пометку на каждой пачке бумаг, написав сверху свою фамилию, о ро­
ковой находке было доложено Конвенту (20 ноября).

Царственный слесарь при помощи своего учителя слесарного
дела смастерил железную дверцу для тайника...

1882

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Подобное поведение министра представляется странным и трудно­
объяснимым: разве он не должен был созвать депутатскую комиссию и
только в ее присутствии вскрыть тайник? Разве не следовало сразу же
передать документы в Национальное собрание? По закону, по сложив­
шейся практике, по логике министру надлежало действовать именно
так. Но в подобном случае бумаги, попавшие в руки комиссии и запер­
тые каким-нибудь ее членом в одном из бюро, могли быть частично
изъяты и даже фальсифицированы. Эти бюро являлись местом весьма
ненадежным. Любой входивший в комиссию депутат мог прийти туда
в отсутствие остальных, открыть дверь своим ключом и делать с доку­
ментами всё что угодно. Бумаги уже неоднократно пропадали, а порою,
более или менее умело подделанные, служили орудием вражды. Изве­
стен случай, когда в Конвенте была неловко состряпана постыдная
фальшивка; некий недруг Бриссо воспользовался сходством написания
его фамилии с другой и, поменяв в ней одну-две буквы, попытался по­
губить знаменитого жирондиста, представить его предателем. Но кого
обвинять в подлоге? Служащих бюро или самих депутатов, которые,
ежедневно работая в комиссиях, имели доступ к любым бумагам и
могли как угодно использовать и толковать их?
На документах из железного шкафа, хранящихся сегодня в Нацио­
нальном архиве, стоит подпись Ролана. Я склонен думать, что осторож­
ный министр решил передать бумаги в чужие руки лишь после того,
как предпринял эту меру предосторожности против самого Конвента,
то есть против тех неизвестных, кому Собрание поручило бы их хране­
ние.
Внимательно изучив эту массу разнообразных документов, писем,
докладных записок, я пришел к выводу, что они служат серьезными
уликами лишь против самого короля и его советников-церковников.
Эти бумаги не компрометируют ни одного сколько-нибудь значимого
политического деятеля. Они показывают священников подлинными за­
чинщиками гражданской войны. Начиная с пугающих пророчеств епис­
копа Клермонского, находившегося в постоянной переписке с королем
с 89-го года, вплоть до убийственных филиппик духовенства департа­
мента Мен и Луара, которые в 92-м воодушевляли сторонников монар-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 7. Процесс. Король в Тампле...

1883

хии и ускорили ее падение, эта корреспонденция раскрывает то, что
творилось за кулисами Революции, низкие и постыдные трюки, толкавшие короля к пропасти.
Монарх предстает в самом жалком виде: ограниченным, злопамят­
ным, неблагодарным, ненавидящим лишь тех, кто желал ему добра;
особую неприязнь вызывали у него Неккер, Мирабо и Лафайет.
Печальнее всего видеть, как легко сей благочестивый король одоб­
рял планы подкупа, которые предлагали ему и доверенный министр
Лапорт, и Талон, имевший особую склонность к тайным операциям и
выкравший роковые бумаги у Фавр^ и всякого рода интриганы и аван­
тюристы вроде Сент-Фуа и проч. Людовик, казалось, не испытывал ни
угрызений совести, ни отвращения — подобные сделки его вполне
устраивали. Вызывает удивление, с какой легкостью переходил он от
исповеди к политическим интригам.
Итак, планы коррупции существовали на бумаге, но воплотились
ли они в жизнь? Имела ли под собой основание похвальба посредников
о подкупе тех или иных людей? На самом деле ничто на это не указы­
вает: расписок я не обнаружил. Зато из документов становится ясно,
что ловцы продажных душ сами были проходимцами, ни одному слову
которых верить нельзя. И не осело ли золото, которое они вызывались
передать другим, в их собственных карманах?
Единственный, кому мы склонны доверять, — это Лапорт, посколь­
ку он приводит договор с Мирабо и называет суммы, запрошенные де­
путатом на обработку общественного мнения.
Госпожа Ролан, несомненно, горячо желала найти что-нибудь про­
тив Дантона. Поиски оказались напрасными. И сегодня в нашем рас­
поряжении нет ничего, кроме утверждений его врагов, Лафайета и Бер­
трана де Мольвиля69.
Рюль, надо полагать, жаждал отыскать сведения, компрометиру­
ющие Жиронду, но также ничего не обнаружил. Лишь один документ
можно было вменить в вину Керсену. На самом деле эта записка дела­
ла ему честь: некий доброхот, желавший избавиться от скверны, доведя
ее до крайности, советовал сделать министром морского флота ярого
патриота, и речь шла о Керсене.

1884

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Некие тайные спасители монархии писали королю, что, если им
выдадут скромную сумму в два миллиона, они сумеют подкупить шест­
надцать самых талантливых депутатов-патриотов, лидеров Собрания.
Мимоходом упоминались также Гюаде и Барер (против которого,
как мы видели, выдвигались туманные обвинения). Ничто не уличало
депутатов Легислативы, а значит, ее бывшие члены могли участвовать
в процессе короля. Барбару немедленно потребовал начать следствие
против Людовика XVI.
«Нет! — воскликнул монтаньяр Шарлье. — Следует предъявить ему
обвинение».
«Но сначала, — предложил один правый депутат, — его нужно вы­
слушать».
«Людовик Канет был осужден десятого августа, — ответил ему
Жан-Бон Сент-Андре. — Поставить его осуждение под сомнение значи­
ло бы отдать под суд Революцию, объявить вас мятежниками».
Робеспьер подхватил и развил эту идею в длинной, тщательно про­
думанной речи, ставшей для всех неожиданностью. Он ждал три неде­
ли (после выступления Сен-Жюста) и выступил с ней в тот момент,
когда только что обновленная Коммуна потребовала немедленной
смерти короля. В подобных обстоятельствах речь Робеспьера прозвуча­
ла особенно грозно и внушительно.
Скажем несколько слов об этом обновлении Коммуны, которое из­
менило положение вещей.

ГЛАВА 8
ПРОЦЕСС.
КОРОЛЬ ПРЕДСТАЕТ ПЕРЕД КОНВЕНТОМ.
(11 декабря 92-го года)
Новая Коммуна (2 декабря). —
Речь Робеспьера против короля (3 декабря). — Удивительное непо­
стоянство Жиронды и Горы (4—9 декабря). — Обвинения принимают­
ся на веру. — Госпожа Ролан в Конвенте (7 декабря). — Обвинитель­
ные акты, составленные Ленде и Барбару. — Король у решетки Кон­
вента ( 7 7 декабря). — Он не заявляет отвод Конвенту. — Его очевидная
ложь. — Возвращение короля в Тампль. — Он вызывает сочувствие. —
Защитники короля. — Мальзерб. — Жизнь Мальзерба. — Его ги­
бель в 93-м году. — Олимпия де Гуж просит позволить
ей защищать короля (декабрь 92-го года). —
Ее гибель в 93-м.

торого декабря Коммуна 10 августа уступила место
новой, знаменитой Коммуне 93-го года.
В Генеральный совет пришло совершенно другое по­
коление: в большинстве своем это были всякого рода
ремесленники, люди простые и грубоватые. Они
мало походили на сегодняшний народ, боевитый, об­
ладающий живым остроумием и порою слишком
увлекающийся; тем более не было (и не могло быть)
у них за плечами того опыта, который накоплен за
последние шестьдесят лет богатой событиями истории!
Эти люди, привыкшие работать руками, выражавшие свое
мнение жестами и громкими выкриками, как всегда, находились
под влиянием тех, кто умел хорошо владеть пером. Я имею в виду трех
персонажей, ставших весьма влиятельными деятелями уже в Коммуне
10 августа: прежде всего, Люилье, человека Робеспьера, бывшего са-

Член Коммуны Парижа

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 8. Процесс. Король предстает...

1887

пожника, недолго прослужившего клерком, что дало ему основание
именовать себя правоведом, а также отличавшихся крайними взгляда­
ми борзописцев, Эбера и Шометта. Они добились своего назначения
соответственно прокурором и прокурором-синдиком новой Коммуны.
Жирондистом являлся лишь мэр, врач Шамбон, но в сентябре на при­
мере Петиона мы видели, что пост этот был скорее почетным, нежели
давал реальную власть.
Второго декабря, накануне выступления Робеспьера, новоизбранная
Коммуна обрушилась на Конвент, точно бурный поток. Был ли ее гнев
подлинным или наигранным? Нелепая выспренность выражений отда­
ет фальшью, и мы с уверенностью предполагаем, что это обращение,
исполненное холодной ярости и напыщенное до шутовства, написано
лицемерной рукой (возможно, Эбером). Новый король, народ, подобно
средневековым властителям, имел при себе шута, бессовестного и ци­
ничного, который насмехался над своим хозяином. Составитель доку­
мента, вдохновляясь самыми дурными стихами Корнеля, тянулся на
цьшочках, чтобы с высоты народного авторитета диктовать свою волю
Собранию, и, однако, среди разных банальностей, в тексте есть такие
многозначительные слова: «Народу может прискучить.,.» И еще:
«Смерть может вырвать у вас жертву... и тогда повсюду станут гово­
рить, что французы не осмелились судить своего короля...»
Речь Робеспьера, произнесенная 3-го числа, выглядела как литера­
турный, академический перевод этой варварской риторики. Текст вы­
ступления тщательно проработан с учетом восприятия слушателями и
(за исключением нескольких антитез) отличается печальной и сдержан­
ной серьезностью, в нем практически не найти острых, резких высказы­
ваний. Для меня лично предпочтительнее римский кинжал Сен-Жюста,
жестокий и не столь одиозный.
Сен-Жюст, казавшийся более свирепым, на самом деле действовал
искуснее, ибо не настаивал на правосудии. По его мнению, королевская
власть противна природе; король и народ не связаны никакими есте­
ственными отношениями; король — чудовище, которому нет места сре­
ди людей, — но раз он человек, то является врагом, и его необходимо
уничтожить как можно быстрее.

1888

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Робеспьер согласен с этим утверждением, но извращает его логику;
стремясь глубже обосновать его и быть справедливым, он обращается
к тому, в чем видит источник правосудия. По его мнению, этот источ­
ник — воля народа. В народе он видит не естественного глашатая из­
вечной справедливости, что можно было бы понять, а, похоже, прямо
отождествляет его с самой справедливостью. Безрассудное обожествле­
ние народа, ставящее право в зависимость от него.
В речи немало и других смутных, спорных идей: о порядке в природе,
принимаемом нами за беспорядок, о естественном состоянии, которое,
по словам оратора, является состоянием войны, и прочие банальности,
характерные для 18-го столетия; восхваления грандиозных движений ве­
ликого народа, которые по неопытности кажутся извержениями вулка­
на, и т. п.
Более серьезным представляется утверждение об общественном ин­
тересе (который Сен-Жюст обошел вниманием), и Робеспьер ставит его
выше правосудия: «Король ведет против вас войну; он борется с вами
из глубин своей темницы... Что произойдет, если процесс затянется,
если он продлится до весны, когда деспоты поведут против нас гене­
ральное наступление?» Действительно, сильные слова, заставляющие
задуматься о том, не является ли жизнь короля угрозой нации. «При­
мем же решение немедленно, — продолжил Робеспьер. — Никакого
суда — речь идет об акте национального спасения. Людовик должен
умереть, потому что Отечество должно жить... Объявленный изменни­
ком нации, преступником против человеческого рода, да погибнет он
на том самом месте, где пали десятого августа мученики свободы...»
В своей речи Робеспьер произнес слова, которые могли обернуться
против него, послужить его недругам: «Король был сражен... Кто вправе
возродить его к жизни, чтобы использовать как предлог для волнений
и мятежей?»
То же самое утверждала и Жиронда: Король был сражен... Желая
поразить его еще раз, вы возрождаете его к жизни... Действительно, так
и произошло. Король, поверженный 10 августа, воскрес на суде, а 21 ян­
варя остался живым в душе и сердце Европы.
«Я требую, — заявил Бюзо 4 декабря, — чтобы всякий, кто заговорит
о восстановлении монархии, карался смертью... Тогда мы узнаем, есть

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 8. Процесс. Король предстает...

1889

ли в этом Собрании роялисты». Поднялся шум, Гора потребовала, что­
бы народу оставили право принимать решения на первичных собраниях.
Тогда Жиронда закричала: «Вы что, роялисты?» Собрание аплодисмен­
тами поддержало предложение Бюзо и одновременно согласилось с
Горой, что суд над королем должен начаться немедленно. Робеспьер
потребовал, чтобы подсудимому даже не давали слова. Но Бюзо насто­
ял на необходимости выслушать его, по крайней мере для того, чтобы
он мог назвать своих сообщников.
Так 4 декабря Гора провозгласила верховенство народа на его пер­
вичных собраниях, его абсолютное право решать любой вопрос и даже
выступить против республики. Идея, доведенная до абсурда, ибо это
означает, что народ имеет право отречься от себя, совершить самоубий­
ство, перестать бьпъ народом.
Будем снисходительны к человеческой природе! Ведь грандиозный
вихрь способен вскружить голову каждому!.. Опасное утверждение о
неограниченном праве народа Жиронда сама поддержала 9-го числа,
по другому вопросу. Но тогда Гора позабыла о своих абсурдных словах,
сказанных 4-го, рассудила разумно и отказалась от теории, которую от­
стаивала пятью днями раньше.
На сей раз речь зашла о весьма вредном принципе, погубившем
Конвент. Робеспьер с самого начала провозглашал его в Якобинском
клубе: Пусть народ сохраняет за собою право отзыва своих депутатов до
окончания их мандата, пусть он в любой момент сможет отказаться от
сделанного выбора. Из этого следует, что никакое избрание не являет­
ся окончательным, никакое собрание не может бьпъ уверенным в сво­
их полномочиях, а трепещущий депутат будет заседать и голосовать
под контролем трибун, изо дня в день вынужденный повиноваться
приказам толпы. К чему Марат предложил сделать милое добавление,
что суверенный народ будет приходить и слушать своих депутатов,
набив карманы камнями, чтобы, вздумай его представители уклонить­
ся в сторону, он мог не только отменить их избрание, но и забить из­
бранников.
Девятого жирондисты использовали якобинский принцип отзыва
депутатов как оружие против Горы. В тот день они подписали свой
смертный приговор.

1890

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Оружием этим они хотели поразить апостола Сентября, Марата.
Но, каков бы он ни был, он носил на себе священный знак народного
представительства; лишить его одного человека значило отнять его у
всех, сорвать с них тогу представителей народа и отдать, обнаженных,
безоружных, на растерзание насилию и ярости политических клик.
Тем более неразумно было затрагивать этот вопрос, что Конвент
избирался не всеобщим голосованием: выборы проходили не на первич­
ных собраниях, а в две ступени. Его сформировали собрания выборщи­
ков, избираемые в свою очередь, но обладал ли он в таком случае тем
же полновластием, как если бы полномочия ему дал непосредственно
народ? Опасно было поднимать подобный вопрос, ибо это могло при­
вести к поистине ужасным последствиям, долгим годам безвластия.
Жиронда в лице Гюаде совершила недопустимую оплошность, под­
держав призыв департамента Буш-дю-Рон лишить Марата, в соответ­
ствии с якобинским принципом, депутатских полномочий.
Гюаде потребовал, и Конвент под аплодисменты постановил: «Пер­
вичные собрания выскажутся об отзыве представителей, которые из­
менили родине».
К счастью, в различных партиях нашлись люди, обладавшие здра­
вым смыслом, и предотвратили опасность. Манюэль, Барер, Приёр по­
казали Конвенту, какая бездна разверзается перед ним. Приёр заявил,
что такой поступок именно сейчас поставил бы судьбу Собрания в за­
висимость от интриг аристократов, что оно попросту погубило бы себя,
усомнившись в долговременности и незыблемости своих полномочий.
Гюаде сам отказался от внесенного им предложения, и Конвент отозвал
декрет.
В промежутке между 4 и 9 декабря, когда обе партии странным
образом поменялись ролями и одна поддержала принцип, отвергнутый
другой, 7-го в Конвенте разыгралась жалкая интермедия, показавшая,
до чего может довести людей излишняя доверчивость или необуздан­
ная ярость.
Некий интриган по имени Виар поведал Фоше и министру Лебрену
о связях, которые он, по его словам, имел в роялистской партии, и вы­
звался разузнать ее секреты. Соответствующее поручение было ему

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 8. Процесс. Корольпредстает...

1891

дано, однако по возвращении, сознавая, что не может рассчитывать на
ожидаемое вознаграждение, он разыскал Шабо и Марата и внушил им,
будто держит в руках нити грандиозного заговора жирондистов, в ко­
тором замешаны Ролан и его жена. Марат схватил наживку с жадно­
стью акулы; известно, что эта хищная рыбина, не разбирая, заглатыва­
ет всё, что ей бросают, будь то деревяшки, камни или железки. Шабо
же был человеком поверхностным, простофилей, не обладавшим ни
здравым смыслом, ни тонким умом; он охотно поверил сообщенным
сведениям, не потрудившись даже проверить их. Конвент целый день
потратил на разбирательство, сопровождавшееся спорами и взаимны­
ми оскорблениями. Виару оказали честь, пригласив его в Собрание, и
стало понятно, что сей достойный свидетель, представленный Шабо и
Маратом, является шпионом и, вероятно, двойным или тройным аген­
том. Тогда решили вызвать и заслушать госпожу Ролан, которая очаро­
вала всё Собрание своим изяществом, умом, скромностью и тактом.
Шабо расстроился, а Марат пришел в ярость и в тот же вечер написал
в своем листке, что всё было подстроено сторонниками Ролана, чтобы
разыграть патриотов и выставить их в смешном виде.
Прошел уже почти месяц, а суд над королем не сдвинулся с мерт­
вой точки, по существу, уступив место другому, более широкому про­
цессу. Я разумею борьбу не на жизнь, а на смерть, в которую вступили
Гора и Жиронда. Они неловко схватывались друг с другом, наносили
запрещенные удары, подобно неискушенным борцам, топтались на ме­
сте, ожидая, когда противник раскроется и можно будет поразить его
клинком в самое сердце.
Наконец, 10 декабря от имени комиссии двадцати одного, которой
была поручена организация суда над королем, Робер Ленде сделал
исторический обзор поведения монарха начиная с 89-го года, — по сути,
умело составленный обвинительный акт, в котором чувствовалась рука
законника из Нормандии, осторожного и благоразумного, как боль­
шинство уроженцев этого края. Было два брата Ленде, Робер и Тома,
адвокат и священник — оба принадлежали к Горе. В своем историче­
ском обзоре Робер постарался сосредоточить все обвинения на лично­
сти короля, тщательно избегая затрагивать его министров. Он утверж-

1892

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

дал, и это было правдой, что последние оказывали на Людовика XVI
лишь весьма незначительное влияние. Но Ленде не сказал ни слова о
том, что гораздо сильнее влияли на него королева, двор и особенно ду­
ховенство; об этом очень красноречиво свидетельствуют материалы
процесса.
Каждая партия хотела внести свой вклад в обвинение. Комиссия,
предоставив монтаньяру изложить историческую часть, поручила жи­
рондисту Барбару представить обвинительное заключение. Каждая
статья этого документа призвана была помочь председателю Собра­
ния сформулировать вопросы, которые предстояло задавать обвиняе­
мому.
Одиннадцатого декабря Людовик встал в семь часов. Три четверти
часа он молился. В восемь до его слуха донесся барабанный бой, он
начал встревоженно расхаживать по комнате и прислушиваться.
«Мне послышался цокот копыт», — сказал он. Затем вся семья по­
завтракала; их лица выражали самую живую обеспокоенность. По­
сле завтрака вместо обычного урока географии Людовик сыграл с
сыном партию в кегли. Тогда ему сообщили, что скоро прибудет
мэр, который собирается поговорить с ним наедине. Людовик обнял
ребенка и отослал его. Мэр приехал лишь через час и зачитал де­
крет, предписывающий привести Людовика Калета к решетке Кон­
вента. «Мое имя не Калет, — ответил тот, — его носили мои предки,
но меня никогда так не называли... Впрочем, это еще один пример
обращения, которое я вынужден терпеть в последние шесть меся­
цев...» И добавил: «Вы отняли у меня час общения с сьшом». Затем
он попросил, чтобы поверх камзола на него надели редингот орехо­
вого цвета. Когда он спустился по лестнице, его как будто встрево­
жили вооруженные ружьями и пиками всадники в небесно-голубой
форме, род войск которых был ему незнаком. Во дворе он бросил
последний взгляд на башню, где осталась его семья, и кортеж тро­
нулся в путь. Шел дождь.
По дороге Людовик не казался опечаленным и разговаривал
мало. Проезжая мимо арок Сен-Мартен и Сен-Дени, он спросил, ко­
торую из них собираются снести70. Когда вошли за ограду Фельянов,

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 8. Процесс. Король предстает...

1893

Сангер взял его за локоть, отвел к решетке и усадил в то же самое
кресло, на котором он восседал, когда одобрил Конституцию.

Хотя король до тех пор ни с кем не советовался, он, определенно, раз­
мышлял о том, что ему предстоит. Особенно внимательно изучал он
историю Карла I, который поначалу отказывался отвечать на вопросы
и попросил слова, когда уже было поздно. Это побудило Людови­
ка XVI избрать противоположную линию поведения. Он не заявил от­
вод судьям и, хотя в самом начале дал понять, что вьшужден уступить
силе, признал в председателе представителя законной власти.
На первый вопрос: «Почему двадцать третьего июня восемьдесят
девятого года вы окружили Собрание войсками и хотели диктовать на­
ции законы?» — король ответил: «Никакой закон не запрещал мне это.
Я был волен распоряжаться войсками, но не желал кровопролития».
Король отвечал на вопросы с достаточной ловкостью и присутстви­
ем духа, перекладывая ответственность на министров или ссылаясь на
Конституцию, которая позволяла делать то, что ему вменялось в пре­
ступление. Что же до более ранних деяний, он заявил, что своим одо­
брением Конституции в сентябре 91-го года вполне искупил вину. По
поводу 10 августа он утверждал, что всего лишь защищал конституци­
онные власти, собравшиеся во дворце.
Большинство его ответов, явно неискренних, могли сильно уронить
его в глазах общественного мнения. Когда, например, ему напомнили,
что он выделил миллионные суммы на подкуп, Людовик холодно от­
ветил: «Для меня нет большего удовольствия, чем давать деньги тем,
кто в них нуждается».
Он уверял, что никогда не слышал ни о каких планах контрреволю­
ции.
Когда ему предъявляли его собственные письма, приказы и контр­
революционные меморандумы с его пометами, ответ его был неизме­
нен: «Я их не признаю».
Жалкие попытки опровергнуть собственные деяния при помощи
очевидной лжи не могли вызвать сочувствия. Но напряженность ситуа­
ции, ее роковой трагизм заставляли позабыть о неловкости защиты.

1894

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Все были растроганы, даже те, кто больше всего выступал против коро­
ля и подталкивал его к гибели.
Выйдя из Конвента, Людовик прошел в зал для совещаний, и, по­
скольку было около пяти часов, мэр спросил, не желает ли он под­
крепиться. Тот ответил: «Нет». Но через минуту, увидев, как один
гренадер достал из кармана хлеб и отдал половину Шометту, Людо­
вик подошел и тоже попросил кусочек. Шометт отстранился: «Ска­
жите громко, что вам нужно, сударь». Капет повторил: «Я прошу у
вас кусок хлеба». «Охотно, — ответил Шометт, — держите, ломайте,
это спартанский обед. Если бы у меня был корешок, я бы тоже по­
ровну разделил его с вами». Спустились во двор; Людовика встретил
мощный хор рьшочных грузчиков и угольщиков, которые во всю
глотку распевали припев «Марсельезы»: «Пусть крови вражеской на­
пьются наши нивы!» Капет поднялся в экипаж и съел только корку
хлеба. Он не знал, куда девать мякиш, и сказал об этом сидевшему
рядом чиновнику; тот выбросил кусок в окно кареты. «Ах! — заме­
тил Капет. — Нехорошо так бросать хлеб, особенно сейчас, когда его
не хватает». «А откуда вы знаете, что его не хватает?» — спросил
Шометт. «Потому что он слегка пахнет землей». Прокурор Комму­
ны немного помолчал, а затем произнес: «Моя бабушка всегда гово­
рила мне: деточка, нельзя бросать ни крошки хлеба, ты ведь и этого
кусочка не смог бы достать». «Господин Шометт, — ответил Людо­
вик Капет, — ваша бабушка, как мне кажется, была весьма мудрой
женщиной».

Наступило молчание. Шометт не проронил ни слова и откинулся на
подушки сиденья. Возможно, из-за того, что ему, так же как королю,
не удалось пообедать, или же из-за усталости после столь тяжелого,
насыщенного мрачными впечатлениями дня, он через некоторое вре­
мя признался, что чувствует себя нехорошо. Король предположил, что
его спутника укачало в карете, поскольку лошади шли шагом. «Вы

Грузчики во всю глотку распевали припев «Марселье­
зы»: «Пусть крови вражеской напьются наши нивы!»

1896

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

бывали на море?» — спросил он Шометта. «Да, — ответил тот, — я во­
евал вместе с Ламотом-Пике...» «Ламот-Пике! — воскликнул король. —
Храбрый был человек». И сам на некоторое время замолчал, несомнен­
но, погрузившись в приятные воспоминания о своем любимом детище,
морском флоте, славной эпохе своего царствования, уже ушедшей в
прошлое, когда его корабли торжествовали повсюду, а сам он давал
указания Лаперузу и намечал строительство Шербурского порта. Ах!
Трудно представить себе в тот момент более разительный контраст —
воспоминания о далеком дне, когда король, молодой, пышущий жиз­
нью, всемогущий, в блестящем, красном, отделанном золотом адми­
ральском мундире, приветствуемый залпом сотни пушек, проплывал
по рейду основанного им великого порта к знаменитой дамбе, знамену­
ющей собою победу Франции (более полную, чем английская) над океа­
ном.
Кто бы узнал его в тот долгий зимний день 11 декабря в жалком
обличье, в мрачном коричневом камзоле, проплывавшего, если можно
так выразиться, под струями проливного дождя по грязи бульваров?..
Печально, но приходится признать, что его несчастный вид вовсе не
вызывал сочувствия, а, напротив, сводил его на нет, ибо во внешности
короля не было ничего подлинно трагического. Он совершенно не по­
ходил на бледный призрак, мрачного Уголино71, черты которого при­
писывало узнику народное воображение. Он немного похудел, но еще
оставался тучным, нездорово бледные щеки опали и обвисали на плис­
сированный воротник. За день до этого у него отобрали бритву и нож­
ницы, и трехдневная русая щетина, грязная и неаккуратная, пятнами
покрывала его лицо, придавая ему диковатый вид. Особенно жалко
выглядел он по возвращении, голодный, ослабевший и усталый. Этот
казавшийся крепким человек был очень тяжеловесным и мягким, со­
вершенно не способным переносить лишения; мы видели, как ночь
10 августа, решающую для монархии, он не смог провести без сна и
улегся спать. 11 декабря узник словно в растерянности вдыхал свежий
воздух, близоруко щурился на дневном свете. Он невидящим взором
глядел на толпу. Лишь когда карета проезжала мимо улиц, выходив­
ших на линию бульваров, в нем заговорила вошедшая в поговорку ме-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 8. Процесс. Корольпредстает...

1897

ханическая память Бурбонов, и он перечислял: «Вот такая-то улица, вот
такая-то», — как полусонный ребенок, твердящий старый урок, или
часы, машинально, бесстрастно отбивающие время. Лишь один случай
как будто пробудил его от дремы: он назвал Орлеанскую улицу. «Те­
перь это улица Равенства», — поправили его. «Ах да, — пробормотал
он, — она названа так из-за того, что...»72 Он не докончил, замолчал и до
конца пути не произнес ни слова.
Прохожие реагировали совсем не так, как можно было предполо­
жить; карету встречало молчание, только изредка слышались призывы
к смерти. Народу попадалось немного, никаких сборищ. Люди молча
наблюдали, держа при себе свои мысли, каковы бы они ни были.
И всё же порыв жалости охватил сердца. Менее всего опасались
проявлять ее как раз те, кто неизменно требовал смерти короля. Газе­
та «Революсьон де Пари», в которой Шометт прежде сотрудничал и,
возможно, сохранял с ней отношения, не побоялась выразить общее
мнение. Она подвергла справедливой критике отчет комиссара Ком­
муны, «позволяющего себе острить над узником, которого ждет смерт­
ный приговор». Не пощадила она и саму Коммуну: «Людовик обосно­
ванно жаловался на то, что его слишком рано разлучили с сыном.
А ведь примирить правосудие и человечность совсем нетрудно! С узни­
ками Тампля поступают так, что в итоге они будут вызывать сочув­
ствие».
Таково было общее умонастроение. Оно не замедлило проявить
себя и в самом Конвенте. Депутаты еще более решительно высказались
за проведение суда по всем правилам. 12-го Тюрио потребовал ускорить
процесс, чтобы «тиран взошел на эшафот» как можно раньше. Собра­
ние охватило негодование, оратору закричали: «Вспомните, что вы —
судья!» Ему пришлось объясняться: «Я только хотел сказать, что, если
вина Людовика будет доказана, он должен умереть...»
Один депутат настаивал, чтобы обвиняемому предоставили время
ознакомиться с документами, прибавив: «Мы боимся не ненависти ко­
ролей, а отвращения народов...»
Пятнадцатого представитель, который до сих пор считался одним
из самых ярых монтаньяров, участник событий б октября73, Лекуантр

1898

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

из Версаля немало удивил Собрание, потребовав, чтобы Людовику по­
зволили видеться с семьей, детьми.
Этому предложению яростно воспротивился Тальен, посмевший за­
явить: «Напрасно этого добивается Конвент, если не желает Коммуна».
Его слова возмутили депутатов, которые поддержали Лекуантра и по­
становили, что обвиняемый будет видеть своих детей, но тогда с матерью
и теткой они смогут общаться лишь после допросов.
Еще более показательно, что на посту председателя Собрания Баре­
ра сменил Фермой, который 11-го попросил, чтобы королю предостави­
ли кресло и он мог сидеть во время заседаний. Секретарями избрали
Луве, Крезе-Латуша и Осселена, жирондистов и умеренных.
Король поручил свою защиту адвокатам, поднаторевшим в крюч­
котворстве и запирательстве, бывшим депутатам Конституанты Тронше и Тарже. Последний заявил, что болен и переутомлен; это было
правдой. Вместо него король обратился к весьма известному адвокату
де Сезу.
Возвратиться во Францию и защищать Людовика пожелал дворя­
нин Обье, которого тот отправил с поручением к королю Пруссии.
Предложил свои услуги и некий Сурда из Труа, отважно заявив, что
«выступить в защиту Людовика XVI его подвигла убежденность в не­
виновности монарха».
Просьба Обье запоздала, однако обеспечила ему пенсию в 12 тысяч
ливров от прусского короля.
Что же касается еще двоих человек, предложивших себя в защит­
ники, каждый из них имел заслуги перед Революцией и не мог похва­
литься близостью ко двору. Им повезло меньше, чем королевскому
посланнику, и единственной наградой за мужество стал для них эша­
фот.
Одним из них был Мальзерб.
Другой оказалась женщина, блестящая южанка, о которой нам уже
приходилось писать, Олимпия де Гуж.
Я расскажу о дальнейшей судьбе этих благородных людей, не до­
жидаясь повествования о конце 93-го года, — тогда они затерялись бы
среди других на повозках смертников. Мне хотелось бы написать о них

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 8. Процесс. Корольпредстает...

1899

отдельно в этой главе, ибо во время суда над королем они проявили
героизм, который впоследствии обернулся для них бедой.
Мальзерб, как известно, принадлежал к семье Ламуаньон, честным
и неутомимым труженикам, он разрабатывал законодательные рефор­
мы в годы правления Людовика XVI и при всей своей преданности
монархии не способен был на низость и раболепие. Он приходился
внучатым племянником печально известному Ламуаньону де Бавилю,
тирану Лангедока, палачу протестантов, усеявшему край виселицами и
кострами. Племянник, вероятно именно из-за этого, стал философом,
впал в противоположную крайность и, если верить одному из его бли­
жайших друзей, отличался крайней недоверчивостью.
В то время не найти было человека лучше, честнее, благороднее.
Не веря в загробную жизнь (где получила бы вознаграждение его до­
бродетель), не ища утешения в религии, он неизменно и твердо шел
своим путем, руководствуясь идеей добра и долга. Никогда в судебных
залах не звучали слова благороднее ремонстраций Мальзерба, предсе­
дателя высшего податного суда. Он был министром при Тюрго и ушел
в отставку вместе с ним. Не приспособленный к руководящей работе,
начисто лишенный ловкости и обходительности, он не умел ладить с
людьми, да и не разбирался в них.
Среди немалых услуг, оказанных им Отечеству, одна должна была
обеспечить ему вечную благодарность людскую: без него не смогли бы
увидеть свет ни «Эмиль», ни «Энциклопедия», ни многие другие вели­
кие творения ХУШ века. В то время он служил главным директором
книжной торговли, отстаивал свободомыслие и помогал авторам обой­
ти абсурдные тиранические требования той эпохи. Он самолично вы­
читывал, не цензурируя, а лишь корректно правя, сочинения Руссо.
Время не изменило Мальзерба. В 92-м, в свои семьдесят два года, он
сохранял твердый ум и горячее сердце юности. Внешность этого ма­
ленького, кругленького человечка, немного грубоватого (в своем парич­
ке весьма походившего на аптекаря), трогательно контрастировала с
его героической натурой. Речи его отличала язвительность, порою на­
смешливость и колкость, присущая старорежимным чиновникам, но
при этом в них ощущались благородство и возвышенность души.

1900

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Во время процесса он продолжал называть своего подзащитного
«королем» и «государем». «Что придает вам такую смелость?» — спро­
сил его один депутат. «Презрение к жизни».
В 93-м году Мальзерб спокойно жил у себя в деревне. Подобный
человек и помыслить не мог об эмиграции. Разве не защищали его ве­
ликие тени 18-го столетия? Боже мой, и что сказал бы Руссо, если бы
ему сообщили, что его неразумные ученики убьют его благожелателы
ного цензора, издателя «Эмиля», и всё во имя его доктрин!
В октябре 93-го арестовали его зятя, бывшего президента парламен­
та Розамбо, за протест суда в 89-м году; вина бесспорная, но за давно­
стью лет этот проступок человека, в остальном безобидного, можно
было бы и предать забвению. На следующий день безо всяких причин
взяли и Мальзерба. Он держался спокойно и даже шутил; ему хотелось
поскорее со всем этим покончить. Единственным свидетелем обвине­
ния оказался слуга, который будто бы сказал ему в 89-м году, что вино­
градники померзли, на что тот якобы ответил: «Тем лучше! Если не
будет вина, мы станем вести себя мудрее». Старик не пожелал защи­
щаться и спокойно, беседуя с товарищами по несчастью, отправился на
гильотину.
Сторож кладбища Монсо (где тогда хоронили казненных)74 обнару­
жил доказательство спокойствия Мальзерба. Когда он обыскивал его
тело, то нашел в кармане часы, заведенные в полдень. Обыкновенно
Мальзерб заводил их в это время, так же он сделал и за два часа до
гибели.
Возможно, сочтут неуместным, что рядом со столь почтенным че­
ловеком я ставлю Олимпию де Гуж, поверхностную, очень поверхност­
ную женщину — так сурово судили о ней. Но ее сближает с Мальзербом
ее преданность — и ее смерть. Поэтому пусть на этих страницах он от­
несется к ее обществу с отеческой добротой и снисходительностью, при­
сущими ему при жизни.
В отличие от него, ее не могли защитить многочисленные услуги,
оказанные Отечеству; тем больше она рисковала. Несчастную женщи­
ну во многом можно было упрекнуть, ей следовало бы позаботиться о
том, как защитить себя саму. Многие друзья, в том числе Мерсье, давно

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 8. Процесс. Король предстает...

1901

советовали ей остановиться. Но она никого не слушала, неизменно гово­
рила то, что думала, порхая от партии к партии по велению чувстви­
тельности и порывов сердца. Будучи по природе и по складу революци­
онеркой, 6 октября75 при виде короля и королевы, пленниками возвра­
тившихся в столицу, она сделалась роялисткой. Вероломство двора и
его очевидное предательство вновь вернули ее к республиканским
убеждениям, и о своем обращении она наивно поведала публике в бла­
городном памфлете «Гордость невинности». Олимпия начала создавать
общества женщин-республиканок, пытаясь поддерживать непростой
баланс между якобинцами и фельянами. Ее связи с Жирондой, издание
«Предсказания о Робеспьере» и без того подвергали ее серьезной угро­
зе, когда волнующие события 11 декабря заставили ее позабыть о гро­
зящих ей опасностях, и она предложила королю стать его защитницей.
Предложение принято не было, но оно ее погубило.
Женщины, в своей общественной деятельности бросающие вызов
партиям, рискуют гораздо больше мужчин. На тех, чей героизм мог
вызвать энтузиазм, варвары революционной эпохи поднимали руку с
отвратительной низостью, чтобы выставить их на посмешище при по­
мощи оскорблений, которые легко нанести слабому полу. Мы писали
об опасениях госпожи Ролан и реальном насилии, совершённом над
Теруань в 93-м году. С Олимпией тоже едва не обошлись подобным
образом, и даже более жестоко. Однажды ее окружила группа людей,
и один грубиян схватил ее за голову, сорвав чепец — волосы ее рассыпа­
лись... совершенно седые, хотя ей было всего тридцать восемь лет;76
насыщенная страстями жизнь преждевременно состарила ее. «Кто хо­
чет голову Олимпии за пятнадцать су?» — закричал варвар. Она тихо и
спокойно произнесла: «Дружок, даю тридцать». Все рассмеялись, и она
избежала гибели.
Не надолго. Когда она предстала перед Революционным трибуна­
лом, от нее с презрением отрекся собственный сьш. Удар оказался
слишком страшен, и силы оставили ее. Бывают потрясения, которые не
способны вынести даже самые стойкие натуры. Боль подкосила Олим­
пию, прорвалась слезами, она снова стала женщиной, слабой, трепещу­
щей в преддверии смерти. Ей сказали, что беременным предоставляет-

1902

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ся отсрочка казни. Она захотела забеременеть. Один друг со слезами
на глазах оказал ей эту печальную услугу, бесполезность которой мож­
но было предвидеть. Повитухи и хирурги, которых запросил трибунал,
не выказали милосердия и заявили, что если беременность и имеет
место, то слишком ранняя, чтобы ее можно было констатировать.
У подножия эшафота мужество возвратилось к ней, и она умерла,
завещав Отечеству помнить о ней и отомстить за нее.

ГЛАВА 9
ПРОЦЕСС.
ДИСКУССИЯ О ПРОСВЕЩЕНИИ.
МАНЕВР ПРОТИВ ГЕРЦОГА ОРЛЕАНСКОГО
(декабрь 92-го года)
План просвещения,
разработанный жирондистами (декабрь). — Священники и якобинцы
сходятся в том, что необходим лишь один уровень образования (де­
кабрь 92-го года). — Крайности философии жирондистов. — Робеспьер
разбивает бюст Гельвеция (5 декабря). — Недостатки просветительских
проектов обеих партий. — Продолжение процесса. — Маневр против
Орлеанского дома (76декабря). — Как возникло и приумножи­
лось состояние Орлеанского дома. — Гора спасает гер­
цога Орлеанского (19 декабря 92-го года).

промежутках между слушаниями по делу короля
Конвент занимался не менее важной проблемой — ор­
ганизацией системы народного просвещения.
На протяжении всего своего существования Консти­
туанта не нашла времени на то, чтобы заложить этот
^ первый камень нового общества. В наследство Легислативе она оставила лишь цветистый доклад Талей­
рана обобразовании вообще. В этом изящном литера­
турном произведении провозглашались исключи­
тельно общие, весьма неопределенные принципы.
К нему Законодательное собрание добавило труд скорее
философский — доклад Кондорсе об образовании. В этом важ­
ном документе, отмеченном как возвышенностью идей, так и практи­
ческим подходом, говорилось о четырех уровнях образования — от на­
чальной школы до института. В начале декабря на обсуждение Конвен-

1904

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

та был предложен проект организации начальных школ, разработан­
ный Комитетом народного образования и составленный в духе доклада
Кондорсе.
В проекте, представленном Лантена, другом Ролана и начальником
канцелярии его министерства, воплотились наиболее демократические
воззрения Жиронды и предлагался способ, призванный, по мнению
партии, установить равенство в обществе
*.
Бесплатная для всех началь­
ная школа открывала трудолюбивому сыну бедняка путь в ряды вос­
питанников отечества^ которые имели бесплатный доступ ко всем
остальным ступеням образования. Учителя избирались всеобщим голо­
сованием отцов семейств. Священник мог стать учителем, лишь отрек­
шись от сана. Обучение было общим для всех, без различия вероиспо­
веданий. «То, что касается религии, преподается не в школе, а только в
храме».
Как мы видим, проект жирондистов основывался на разделении
Церкви и государства. Священники, даже конституционные, лишались
доступа в школы и могли вести религиозное обучение исключительно
в церквах; им оставили лишь Бога — как представляется, лучшую часть
(ибо, по сути, в ней содержится всё).
* Социальные идеи Жиронды, как они изложены в статьях Бриссо (декабрь 92-го
года) и важной речи Жана Дебри (24 декабря), представляются следующими: (7) осво­
бождение бедняка от всех податей; (2) прогрессивный налог на собственников; (5) отмена
всякого наследования по побочной линии; (4) усыновление, возведенное в ранг института и
организованное таким образом, чтобы улучшить положение бедных.

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 9. Процесс. Дискуссия о просвещении...

1905

Но этой частью они ограничиваться не желали. Священник Дюран
де Майян, сидевший справа, среди жирондистов, решительно выступил
против их проекта. Он потребовал, чтобы церковникам предоставили
право преподавать в школах, и поддержал популярную точку зрения,
что необходим лишь один уровень образования. Здесь он полностью
соглашался с Робеспьером, который также полагал, что образователь­
ная иерархия нарушает принцип равенства, ибо высшие школы, безус­
ловно, не будут общедоступными. Какой же из этого следовал практи­
ческий вывод? Сторонники подобной точки зрения должны были из­
брать одно из двух: либо отмену высшего образования вообще, развен­
чание науки, закрытие философских школ, определяющих ее общие
тенденции, и школ специальных, развивающих ее, нивелирование зна­
ний во имя равенства людей, принижение, выхолащивание науки, кото­
рая в итоге утратила бы свою суть, либо ввести в начальной школе из­
учение серьезных наук, преподавать (читающим по складам!) исчисле­
ние бесконечно малых величин и сложнейшую метафизику
.
*
Дюран де Майян сам был ученым, галликанским специалистом по
каноническому праву. Тем удивительней было слышать из его усг, что
достаточно литтть одной, единой школы, - иными словами, что высшие
школы необходимо ликвидировать. Здесь священник засвидетельство­
вал свое почтение якобинцам и Робеспьеру. Он хорошо усвоил совет
последнего: «Слева безопаснее» (см. вьппе). Дюран не примкнул к ле­
вым, но, оставаясь в рядах правых, счел нужным подчеркнуть, что мыс­
лит независимо от них и по теоретическим (притом злободневным) во­
просам на самом деле принадлежит к якобинцам, в общество которых
счел за благо вступить.
* Эта точка зрения абсурдна, ее нельзя воспринимать всерьез, скажете вы, — и
ошибетесь. Таким было и остается христианское обучение; Церковь безо всякой под­
готовки, без предварительного посвящения забивает головы несведущим удивительно
беспредметным изложением византийских тонкостей, которые с трудом поняли бы
Аристотель и Платон. Особый род обучения, который более всего способствовал со­
хранению упорного и длительного невежества, более того, вводил в заблуждение, выхо­
лащивал умы на протяжении многих столетий. См. мою книгу «Народ» и важный труд
Кине «Народное образование».

1906

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Ему возразили как справа, так и слева. Шенье, хоть и левый, но от­
нюдь не прихожанин якобинского храма, яростно воспротивился за­
крытию высших школ и принижению науки.
Правый депутат Дюпон так же горячо возразил клерикальным и
якобинским выпадам Дюрана против философии. Речь свою он начал
довольно удачно: «Вы — депутат от Марселя... А известно ли вам, что
подвигло ваших земляков восстать против трона десятого августа?..
Философия, сударь!.. Вы, словно варвар, задаетесь вопросом, не следу­
ет ли развивать ремесла пуще наук? Вам неведомо, что всё связано
между собой, что строительство корабля, труд плотника опирается на
самые сложные, самые отвлеченные научные знания...»
Затем, растеряв в пылу полемики против священника всё свое хлад­
нокровие, Дюпон обрушился с гневной диатрибой на Дидро, неразум­
ной философски и политически, ибо она могла серьезно скомпромети­
ровать его партию: «Как! Троны повержены, короли издыхают, а алта­
ри стоят!.. При том, что рухнувшие троны оставили алтари без под­
держки и опоры; достаточно одного дуновения Разума, чтобы они
исчезли... Разве вы собираетесь основать Республику с иными алтарями,
кроме алтаря Отечества?..» Здесь его голос перекрыли выкрики справа
и слева: священников и конституционных епископов немало было в
Конвенте.
Тогда, еще больше распаляясь, он повторил слова Инара: «Природа
и Разум — боги человека, мои боги...» (Аббат Одрен бросил: “С ними
уже не считаются...” — и вьппел из зала.) Дюпон, окончательно выйдя
из себя: «Заявляю перед Конвентом — я атеист. (Шум; голос с места:
“Ну и что? Вы порядочный человек...”) Но пусть хоть кто-нибудь по­
смеет посягнуть на мой образ жизни, на мои убеждения... Не уверен,
что христиане Дюрана способны бросить подобный вызов».
Выходка жирондиста, который полагал, что отрицать клерикализм
можно, лишь отрицая самого Бога, обернулась против его партии; в
результате от Жиронды отвернулись и перешли на сторону ее против­
ников многие верующие, значительная часть народа.
Робеспьер, гораздо более ловкий, во время этой дискуссии объявил
себя у якобинцев врагом аморальной, нерелигиозной философии

КНИГА ДЕВЯТАЯ Глава 9. Процесс. Дискуссия о просвещении...

1907

ХУШ века. Он предложил Обществу бороться с этой философией так
же, как и с политической коррупцией. Один якобинец потребовал раз­
бил» бюст Мирабо, Робеспьер предложил поступить аналогичным обра­
зом и с бюстом Гельвеция: «Интриган, жалкий остроумец, гонитель слав­
ного Жан-Жака... Гельвеций пополнил бы толпу интриганов, опустоша­
ющих Отечество...» Тут же подняли приставные лестницы и сняли оба
бюста; их разбили, попрали ногами, а венчавшие их лавровые венки со­
жгли под аплодисменты.
Жирондисты, как мы видели, встали на защиту философии
XVIII века (не слишком хорошо разбираясь в ее тонкостях), и удар по
Гельвецию, казалось, был нанесен и Жиронде.
Мы уже писали о том, сколь малое единство духа отличало эту
склонную к колебаниям партию, поэтому понятно, что она не могла
обладать простой, цельной верой. Это — самый серьезный упрек, кото­
рый можно сделать плану Кондорсе, проекту Лангена и четы Ролан.
В них не ощущается глубокой убежденности в верности идеи морали,
силы, которую дает вера. Кондорсе полагает, что изучение физики и
математики должно занимать больше времени, чем изучение наук мо­
ральных, не отдавая себе отчета, что математика является лишь ин­
струментом, методом, не оказывающим никакого влияния на сущность
личности, которую призвано сформировать обучение. Что же касается
естественных наук, они, несомненно, способствуют формированию
нравственной сущности при условии, что соответствующим образом
преподаются, проникнуты тем, что вдыхает жизнь во всё окружаю­
щее, — душой.
Впрочем, моральной силы и простоты, религии Права, возведенно­
го в абсолют, не хватало обеим партиям, Жиронде и Горе, Кондорсе и
Робеспьеру.
Именно в это время Робеспьер, отказавшись от прежней примитив­
ной доктрины (полезно лишь то, что справедливо), объявляет высшим
законом общий интерес, общественное спасение.
Если он говорит о Провидении, то не как о гаранте абсолютного
Права, но как об утешении здесь, на земле, где в общем интересе за­
ключается надежда на будущее, еще далекое.

1908

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Он колеблется, подобно своему учителю Руссо, который в «Эмиле»
возводит право, независимое даже от Бога, в такой абсолют, что под­
чиняет ему самого Создателя, — и который в «Общественном договоре»
осознает необходимость придать праву иную основу, кроме него само­
го; такую основу он видит в интересе (общественный интерес, частный
интерес, кн. П, гл. IV).
Пробный камень сердец и доктрин заключался в двух вопросах,
которые занимали Собрание, вопросе суда (убить? на основании какой
идеи?) и вопросе образования (воспитывать? руководствуясь какой иде­
ей?). Ни одна, ни другая партия не давали четкого ответа.
Какое воспитание предлагает Кондорсе в своем докладе об образо­
вании, какую пищу духовную, которая придала бы личности жизнен­
ную силу и сущность? Немного морали и истории. Какой морали? Об
этом следовало сказать. Общество может стать совершенно различным
в зависимости от того, какую мораль положите вы в основу воспитания.
Лепелетье Сен-Фаржо в своем замечательном плане образования,
зачитанном с трибуны Робеспьером, также высказывается на эту тему
весьма кратко и неопределенно. По его словам, он разделяет мнение
комитета о выборе предметов обучения; ученикам будут преподавать
принципы нравственности и запечатлеют в их памяти самые прекрас­
ные примеры из истории свободных народов.
Сен-Жюст в своих «Политических установлениях»77 даже не затра­
гивает эту проблему. Он пишет лишь об условиях обучения, но не о его
содержании. О морали ни слова.
Проект Лаканаля, составленный при участии Сийеса и принятый
Конвентом после 9 термидора78, также не вносит ясности в этот важней­
ший вопрос. Все рассуждают о внешних формах, но никто — о том, что
можно назвать содержанием, сущностью, душой образования. Здесь
все авторы умолкают либо выражаются весьма неопределенно.
Неудивительно, что при нечеткости моральных принципов полити­
ческие дискуссии велись путано, а их участников бросало в крайности.
Бури в Конвенте вызывало не только исступление страстей и ненависти,
но прежде всего расплывчатость принципов, отсутствие их твердых и
прочных основ.

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 9. Процесс. Дискуссия о просвещении...

1909

Однако историк, который попытался бы систематизировать эти
разрозненные споры, неизбежно впал бы в заблуждение, погрешил про­
тив истины; нужно просто, не умствуя излишне, шаг за шагом следить,
к чему они вели.
Шестнадцатого, когда распространились смутные слухи о роялист­
ской измене и соглашении с заграницей, неожиданно выступили с пред­
ложениями два депутата.
Тюрио: «Смерть всякому, кто попытается разрушить единство рес­
публики, правительства и присоединить часть французской территории
к другой стране!»
Весь Конвент без колебаний поддержал этот призыв Горы. Декрет
был принят.
Однако одновременно правые устами Бюзо потребовали, чтобы
Францию покинули все Бурбоны и, в частности, их орлеанская ветвь.
Оратор весьма точно и убедительно поведал о том, каким образом
представители этого семейства намеревались занять трон: с одной сто­
роны, они имели прочные связи с дворами Европы (прежде всего Анг­
лии), с другой — предпринимали усилия, чтобы завоевать популярность
в самой Франции, — имя Эгалите, которое принял герцог Орлеанский,
честолюбие и интриги его сьшовей, молодых, да ранних.
Луве и еще один депутат поддержали предложение, отметив, что
опасность сохраняется, пока во главе армий стоят генералы-орлеанисты
(Дюмурье, Бирон, Баланс).
Бюзо и Луве были глашатаями не всей Жиронды, а литтть фракции
Ролана.
Остальные жирондисты не поддержали их. Бриссо счел неуместны­
ми нападки, которые затрагивали Дюмурье, удачливого генерала, чье
присутствие необходимо в Бельгии. Петион и другие жирондисты, а
также нейтральные депутаты, в частности, Барер, имели личные при­
чины щадить Орлеанский дом, будучи тесно связаны с госпожой де
Жанлис. Женщины, имевшие отношение к этому семейству, казалось,
распределили между собой задачи политической коррупции.
Госпожа де Жанлис самолично и через своего мужа Сийери оказы­
вала воздействие на Жиронду. Госпожа де Бюффон, любовница герцо-

Филипп Эгалите (Орлеанский)

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 9. Процесс. Дискуссия о просвещении...

1911

га, имела, как говорили, влияние на Дантона и даже на Гору, к которой
принадлежал и сам принц крови.
Предложение об изгнании, внесенное только сторонниками Ролана
(а не от имени всей Жиронды), выглядело как проявление личной
враждебности. Гора тоже ответила персональным выпадом: «Нужно
изгнать Ролана», — намекая, что следует опасаться, как бы министр не
стал королем!
Ответ на самом деле смехотворный и вряд ли искренний. Ролан,
при всех своих добродетелях и умнице жене, сам по себе не являлся
политической силой; похоже, именно в тот момент Жиронда весьма
слабо поддерживала его. Одно время он пользовался популярностью —
вот и всё. Было глупо сравнивать ее с колоссальной и грозной мощью
Орлеанского дома, который благодаря не столько даже многочислен­
ным друзьям и клиентам, сколько деньгам, своему огромному, круп­
нейшему в Европе состоянию по-прежнему обладал безраздельным
могуществом.
Неразумно было рассчитывать создать республику, пока в ней оста­
вался подобный финансовый король.
Он обладал бесспорной, неограниченной властью, гораздо более
эффективной и реальной, чем Людовик XVI, властью необременитель­
ной и ни к чему не обязывающей, он бесконтрольно использовал любые
средства исключительно в личных интересах, тайно заправляя полити­
ческими делами.
Нам известно, как возникло это огромное состояние — подобное
притягивало подобное, золото к золоту, богатство к богатству, точно
гигантский снежный ком, вызвавший в итоге лавину, которая смела
трон.
О, тщетная людская предосторожность! В основе всего лежало опа­
сение королей, как бы их младшие братья, законные и незаконные, не
начали гражданскую войну, притязая на королевскую власть. Откупа­
ясь от них, насыщая их жадность, монархи полагали, что насытят тем
самым и их честолюбие. Именно богатство, при помощи которого на­
деялись удалить их от трона, прокладывало им дорогу к верховной
власти.

1912

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Людовик ХШ боялся своего брата и завалил его благодеяниями.
Людовик XIV боялся своего брата и завалил его благодеяниями.
Этот братец, предок сегодняпших герцогов Орлеанских, сосредоточил
в своих руках оба состояния — всего литтть каких-то сто пятьдесят мил­
лионов.
Всё тот же Людовик XIV, желая создать противовес орлеанскому
семейству, облагодетельствовал двух своих незаконнорожденных
братьев, выделив каждому по пятьдесят миллионов. Оба они сконча­
лись, оставив единственную наследницу, внучку одного из них, мадему­
азель де Пентьевр, которая, выйдя замуж, принесла эти его миллионов
в качестве приданого Орлеанскому дому. Таким образом, состояние
его составило двести пятьдесят миллионов.
Орлеанский-Эгалите получил от своего отца семь с половиной мил­
лионов ренты и четыре с половиной приданого за женой — всего, по
самым скромным подсчетам, двенадцать—тринадцать миллионов.
Бесспорно, значительную часть этих средств он потратил на Рево­
люцию, но вполне окупил их удачными спекуляциями, в частности, при
строительстве Пале-Рояля.
Крупные состояния имеют свойство сохраняться в неприкосновен­
ности. Регентство ничуть не приуменьшило богатство Орлеанского далла —
регент не потратил ни гроша из своих средств на нужды государства,
более того, он добился, чтобы король, его подопечный, дал приданое
его дочерям. Не тронула это состояние и Революция 93-го года. Герцогиня
Орлеанская вступила во владение личным имуществом в 95-м году,
остальное досталось ее сыну — либо как не проданное к 1814 году, либо
в счет миллиарда возмещения79. Наконец^ не коснулась его и Революция
1830 года: король, как известно, вступил в Тюильри в одной рубашке,
передав всё своим детям. Революция 1848 года также оставила его в не­
прикосновенности^ объявив это состояние, о происхождении которого
было известно всем, частной собственностью
*.
* Это понимание имущества королей и принцев как частной собственности во мно­
гом воспрепятствовало восстановлению королевской власти во Франции и способство­
вало свержению ее в других странах Европы. Примеры старого короля Нидерландов

—*

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 9. Процесс. Дискуссия о просвещении...

1913

Совершенно понятно, что такое королевство в королевстве требует
огромного аппарата управления, слуг, работников, сторожей, всякого
рода служителей; одних лесников набралась бы целая армия. Добавьте
к ним бесчисленный легион поставщиков, торговцев, мелких кредито­
ров, зависящих от этого всесильного должника, который любит застав­
лять их ждать, чтобы крепче привязать к себе. А также иной народец —
просителей, готовых дожидаться, пока для них освободится место, и
тем самым еще более зависимых, чем постоянные работники.
И сегодня эта власть, данная богатством, огромна. Однако при Ота­
ром порядке и Революции она носила почти феодальный характер,
который только приумножал ее. В отличие от нынешних времен долж­
ности служащих переходили по наследству от отца к сыну, создавая
целые династии преданных слуг. В таких обездоленных краях, как кня­
жество Домб или герцогство Пентьевр, мощь этой феодальной, коро­
левской власти троекратно усиливалась благодаря непререкаемому ав­
торитету, каким в бедных районах обладают деньги.
Благодаря своему состоянию герцог вполне мог почитать себя коро­
лем и не желать большего. Нет никаких свидетельств, что он всерьез
лелеял честолюбивые мечты. К участию в Революции его подтолкнуло
легкомыслие, советы женщин и стремление отомстить за насмешки ко­
ролевы.
Его мщение было утолено 6 октября, когда с террасы своей усадьбы
в Пасси он наблюдал за возвращением ненавистной ему особы из Вер­
саля по дорожной грязи, пленницей зловещего кортежа торжеству­
ющих пьяниц, которые несли насаженные на пики головы.

с его 200 миллионами частной собственности, Христины с ее 136 миллионами (в золо­
тых дукатах, помещенных в 136 сундуков, обитых красным сафьяном), богатейшего
неаполитанского короля и многих других принцев более чем наглядно демонстрируют,
что монархия ньше — насос, перекачивающий общественную собственностъ в частную.
Короли это понимают. Они пакуют чемоданы. С похвальной предусмотрительностью
они готовы даже променять свою роль собственников на роль капиталистов, дающую
больше свободы для маневра. Они не видят, что полностью лишились своих корней.
А кто поверит людям, всегда готовым дать тягу?

1914

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Это зрелище резко охладило и его пыл, и прихоть стать вторым
человеком в королевстве; переписка герцога с королем свидетельствует
о стремлении примириться с ним любой ценой: он боялся Революции и
обращался к брату в самых униженных выражениях. Чтобы добиться
его милости, он срочно отправился в Тюильри. Король принял его хо­
лодно, королева повернулась к нему спиной, а ее доверенный человек,
Гогла (из Варенна), видя это, обнаглел настолько, что плюнул в него с
лестницы.
Герцог совсем растерялся. Попытка добиться от Конституанты вы­
деления ему приданого дочери Регента (см. т. П) — свидетельствующая
о невероятной жадности — низко уронила его в глазах общественного
мнения. Он спрятался на Горе и принял имя Эгалит^ — странное, пря­
мо-таки карикатурное! Его прозвали «Принц-Равенство»'.
В 93-м году сохранить богатство было делом непростым. Орлеан­
ский не пренебрег ничем. Он сидел рядом с Маратом. Сделав над со­
бой немалое усилие (ибо от природы не был человеком жестоким),
проголосовал за смерть Людовика XVI. В общем, ему удалось добиться
желаемого — он спас деньги и потерял лишь голову.
Сам по себе он не представлял большой опасности, чего нельзя
было сказать о его сыновьях. Мы видели, как в отчетах о битвах при
Вальми и Жемаппе всячески подчеркивались и преувеличивались их
заслуги. Сийери, муж госпожи де Жанлис, добился своего назначения
одним из трех комиссаров, отправленных в армию после Вальми, несо­
мненно, с целью разузнать у пруссаков, как воспримут Орлеанских в
Европе.
Именно тогда или чуть позже в назидание читающей публике был
опубликован любопытный дневник молодого герцога Шартрского, где
примерный ученик госпожи де Жанлис изо дня в день расписывал ей,
как родной матери, свои славные деяния: посещение госпиталей, уход
за больными, спасение утопающих и жертв народного гнева, и т. д. и
т. п.
Супруги Ролан не ошибались, видя в нем претендента на престол.
Они полагали, что определенные силы дожидаются лишь смерти Лю­
довика XVI и анархии, которая за ней последует, чтобы явить в каче-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 9. Процесс. Дискуссия о просвещении...

1915

стве спасителя Отечества этого молодого человека, чью популярность
раздували столь ловко и старательно. Ошибка министра и его жены
заключалась лишь в том, что они считали Гору соучастницей заговора;
Гора — как и Жиронда — была к нему совершенно непричастна. Один
из жирондистов, Сийери, и, возможно, один из монтаньяров, Дантон,
некоторое время были орлеанистами. Что касается последнего, мне
трудно поверить, будто могучий организатор Республики мог иметь по­
добную заднюю мысль. Тем более заставляет меня усомниться в этом
та решимость, с какой он, вопреки Дюмурье, настаивал на глубоких
революционных преобразованиях в Бельгии, на превращении ее в рес­
публику и присоединении к республиканской Франции; это значило
разбить еще одну надежду Орлеанского дома.
Возвратимся к дискуссии в Собрании. Шабо фактически выступил
в защиту Эгалите, напомнив о том, что он избран народным представи­
телем. Конвент решил отложить принятие решения на два дня. 19-го
после долгой и излишне бурной дискуссии Жиронда разделилась. Один
жирондист свел на нет все усилия партии. Петион предложил снять с
обсуждения предложение Бюзо, к которому постановили вернуться по­
сле суда над королем.

ГЛАВА 10
ПРОЦЕСС.
ЗАЩИТА КОРОЛЯ.
РОБЕСПЬЕР И ВЕРНЬО
(декабрь 92-го года)
Поляки
взывают о помощи (30 декабря). — Союз королей против Польши. —
Революции следовало осудить всех королей. — Защита короля (26 де­
кабря). — Людовик считает себя невиновным. — Он по-прежнему
мнит себя королем. — Его вправе был судить лишь Конвент. — Кон­
вент не мог определиться, вершит ли он суд или принимает меру
безопасности. — Он должен был объявить, что судит, руководствуясь
исключительно правом, а не общественным интересом и соображе­
ниями безопасности. — Обе партии руководствовались скорее обще­
ственным интересом, нежели правосудием. — Робеспьер заявляет,
что судить короля должен именно Конвент (2 7 декабря). — От имени
Горы он отстаивает права меньшинства. — Мрачное проро­
чество Верньо о бедствиях, которые последуют
за смертью короля (30 декабря).

ридцатого декабря депутат польского Сейма передал
Конвенту обращение народа своей страны. Никогда
еще ни один народ столь подло и постыдно не пре­
давали. Никогда еще короли не демонстрировали
столь ярко и наглядно, что в обращении с народами
они не считаются ни с моралью, ни с правом. Коро­
левская власть, порождая существа, противные при­
роде, одновременно выводит их и за пределы мора­
ли. Грозные слова Сен-Жюста: «Между народам и коро­
лем нет никаких естественных отношений» — всего лишь
отражение неписаного принципа, которому следуют монархи:

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 10. Процесс. Защита короля...

1917

«Короля не связывают с народам никакие естественные отношения, ежу
чужды справедливость и милосердие».
Россия, объявив себя в 92-м году защитницей свободы, Польши, созда­
ла в этой несчастной стране объединение изменников и легковерных
людей, которые в стремлении к национальной независимости уповали
на благородство врагов.
Пруссия и Австрия, которые еще накануне поддерживали Польшу
и обещали ей свою помощь, предательски отвернулись от нее. Король
Понятовский, которому не терпелось отречься от престола, воззвал к
милосердию жестокой Екатерины, умолял ее прекратить долгие муче­
ния польского народа, пусть даже ценой возведения на трон российско­
го принца.
И что ответила на это Россия? Она возмутилась! Боже правый! Как
можно недооценивать бескорыстие императрицы? Разве она действует
в своих интересах? Нет, исключительно ради Польши она терзает и
мучит эту страну. Дайте охотнику дичь — и он отвернется от нее; дайте
кошке мышь — и она ее отпустит, закроет глаза, добрый и ласковый
хищный зверь! Добыча хороша, но еще лучше обмануть ее, поиграть с
ней, заставить ее поверить, что ей удастся ускользнуть... Для старухи с
византийским сердцем не было более сладостного удовольствия. На­
кануне Второго раздела Польши ее молодой фаворит, будто бы узнав­
ший ее заветный секрет на ложе любви, заверял поляков, что сразу же
после принятия республиканской конституции российская армия спо­
койно и честно покинет страну
*.
Так было в 92-м году. В 93-м всё переменилось81. Императрицу охва­
тил внезапный страх перед польскими якобинцами. Она ошибалась,
возлюбив свободу, но вовремя опомнилась. И начался новый фарс. До­
пускаю, что в городах встречались отдельные якобинцы. Но города,
затерявшиеся среди обширных польских равнин, играли незначитель­
ную роль, едва ли большую, чем в самой России. От подобных идей
* Я не могу понять, как поляки настолько увлеклись своими внутренними раздо­
рами, что позабыли о Европе и не издали, не распространили множество книг, кото­
рые вызвали бы живое сочувствие к их родине: «Воспоминания» Немцевича, перевод
«Воспоминаний» сапожника Килиньского и др.

1918

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

крестьян отделяли сотни льё. Шляхетство, ядро нации, вряд ли могло
серьезно исповедовать якобинские воззрения, настолько не соответство­
вали они его положению.
Эта гнусная комедия, которая никого не могла обмануть, должна
была бы вызвать ненависть всего мира к трем коронованным грабите­
лям. Но произошло обратное. Англия, до тех пор ревниво следившая за
успехами России, неожиданно преисполнилась к ней глубокими друже­
скими чувствами. К этому склонила ее лояльность Пруссии и Австрии.
Разногласия в Европе утихли. Между монархами воцарилось полное
взаимопонимание. Какое трогательное зрелище! Лишь Франция досад­
ным образом портила эту умиротворяющую картину.
Нельзя сказать, что в то время короли были хуже, чем в другие
эпохи. Их поведение свидетельствует лишь о том, что во все времена
сущностью королевской власти, этого чудовищного института, было
глубокое презрение к человеческому роду
*
.
Прошло шестьдесят лет, и подобные бедствия с новой силой обру­
шились на народы82. Но их предупреждали задолго до этого. Какими
медленными шагами движется просвещение! В 92-м году сама Франция
не вполне еще осознавала роль, которую ей предстояло сыграть. Рево* Сегодня, когда мы пишем эти строки, вся земля покраснела от крови, пролитой
королями. Мир оделся в траур. Непросто историку продолжать свою книгу, отведя гла­
за от бедствий невинных народов и сострадая одному королю, бесспорно виновному.
Нет, я не могу заключить свое сердце в Тампле. Оно — на дорогах Европы, по которым
бесконечной вереницей бредут женщины и дети в черном, оно — с этими сьшовьями му­
чеников, вынужденными просить корку хлеба. Семьи героев Дуная, которые в 1848 го­
ду с неслыханной щедростью отдали народу всё, что имели, сегодня протягивают руку
за подаянием. Я даю им то, что у меня есть — эти строки, эти слезы... Они — для вас, го­
рода, превращенные в руины беспощадными бомбежками, — вопиющие свидетельства
сговора королей! Они — для вас, безымянные, безмолвные, бесчисленные могилы, от­
мечающие собой путь Радецкого от Апеннин до Альп... Я не в силах заглянуть в венские
рвы, ибо знаю, что придется там увидеть: зверски убитых детей, тела, изувеченные хор­
ватскими ножами, истерзанные стаями псов... Ах! Злосчастный академический легион,
вы, храбрейшие из храбрых и славнейшие из славных, двадцатилетние, пятнадцатилет­
ние солдаты, только что вырванные из объятий безутешных матерей, герои Германии,
цвет ее поэзии и мысли, слишком жестокий след оставили вы в мире!.. Начать легко, но
кто сумеет закончить?..

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 10. Процесс. Защита короля...

1919

люция пока не ведала о своем величии. Не знала она и своего глубинно­
го, тайного смысла, заключающегося в суде над королями.
Приходится признать: ей не хватало смелости. Суда над одним ко­
ролем недостаточно. В тот момент, когда Франция объявила революци­
онную войну, подняла меч на королей, дело Людовика XVI стало лишь
эпизодом более широкого процесса. Этой борьбе следовало придать
характер суда над королевской властью как таковой, превратить евро­
пейскую войну в исполнение приговора. Франция, в силу принятых ею
декретов, становилась великим судией наций.
Она должна была заявить: «Право есть право, оно одно для всех.
Суд мой — на всей земле.
Я думаю не только и не столько о себе. Я выступаю ради всех угне­
тенных народов, не имеющих ни защитника, ни возможности выска­
зать свои жалобы. Вместо них, за них буду говорить и действовать я.
И я же буду вершить суд.
Екатерина Анхальтская, немецкая авантюристка, обманом и убий­
ством завладевшая короной великого русского народа83, предстаньте
пред судом и дайте ответ!..»
Простой пристав у дверей Конвента поименно вызывал бы коро­
лей. Нашлись бы бесстрашные патриоты, готовые развесить его поста­
новление на стенах своих столиц, в Риме, Вене или Москве... И как бы
побледнели монархи, эти надменные идолы, когда утром, покинув
дворцы, прочли бы на их воротах: «Вам надлежит явиться в такой-то
день и держать ответ перед Богом и Республикой...»
Такой суд имел бы огромное поучительное значение. Мир пора­
зился бы, узнав, какие жалкие люди вершили судьбы человечества;
достаточно напомнить постыдные и жестокие интриги Пруссии, тол­
кнувшие Турцию и Польшу к кровопролитной авантюре, в результате
чего пруссакам удалось заполучить Данциг.
«Но разве такой широкий процесс не вызвал бы всеобщие насмеш­
ки? Не безумием ли было бы со стороны Франции, неспособной снаб­
жать свою армию в Бельгии ни продовольствием, ни чулками, ни
обувью, адресовать крупнейшим державам мира бессильные, неосуще­
ствимые угрозы? Не посмеялись ли бы короли над странным Дон Кихо­
том, вздумавшим призвать их к ответу за все бедствия рода людского?»

1920

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Нет, не посмеялись бы... Скажут, что наши армии были бессильны­
ми, без средств и амуниции? Неправда, они были прекрасно вооруже­
ны, накормлены, экипированы... ибо обладали маленьким, но грозным
талисманом, декретом 15 декабря, обращенным ко всем народам мира,
который призвал бедняков не платить налоги, а угнетенных — обрести
полные права и подчиняться лишь избранным ими самими магистра­
там. Если бы этот декрет был реализован на деле
*,
он словно таран
пробил бы стены крепостей, смел форты, разрушил укрепления. Безо
всякой армии, лишь в силу провозглашенного Францией принципа, все­
мирный социальный крестовый поход уничтожил бы королей.
Двадцать шестого декабря в своей речи адвокат Людовика XVI с
необычайной дерзостью опроверг все предъявленные королю обвине­
ния. Это говорило о том, что обвиняемый чувствует себя вполне уверен­
но. Он прекрасно видел, что Конвент не располагает ни одной серьез­
ной уликой против него, ничем, что доказывало бы его преступные
связи с заграницей. Весьма вероятно, что адвокатам де Сезу, Тронше и
славному Мальзербу было известно не больше, чем Конвенту. Этим
объясняется самоуверенность первого и бурные эмоции последнего, ко­
торый не смог выступить из-за душивших его слез.
Удивляют слова, которые король произнес после речи де Сеза. Он
заявил, что совесть его спокойна и ему не в чем себя упрекнуть.
Но что же тогда значит совесть католика? Какой убийственной си­
лой обладают наставники-священники, чтобы заставить ее умолкнуть,
окаменеть, даже исчезнуть? Если совесть монарха, его убежденность в
* Чтобы реализовать его на деле, следовало убедить народы в бескорыстии
Франции, использовать средства, полученные в результате контрибуций, исключитель­
но на нужды народа, например, тратить деньги, взимаемые с прирейнских городов,
исключительно на потребности войны, которая велась на Рейне. Я понимаю, насколько
это непросто, но подобный акт оказал бы замечательное воздействие на общественное
мнение. Камбон совершил большую ошибку, не последовав этому принципу и потратив
собранные в Майнце средства на военные нужды вообще, передав деньги, полученные
Кюстином, бельгийской и итальянской армиям. Это вызвало у покоренных народов
огромное и, надо сказать, несправедливое недоверие к Франции. Разве не понятно, что
в ведении такой войны всё взаимосвязано, что богатства Рейнской области могут бьпъ
использованы в Бельгии к вящей пользе самой этой области, и т. д.?

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 10. Процесс. Защита короля...

1921

неограниченности собственных прав позволяла ему обратиться за под­
держкой к иностранным штыкам, неужели его совесть христианина
могла мириться с постоянной ложью, к которой он прибегал (и сам
признал это в своей декларации 20 июня 91-го года)?
Чтобы объяснить это удивительное душевное спокойствие, это пол­
ное отсутствие угрызений совести, приходится предположить, что Лю­
довик охотно соглашался с доводами священников, ибо в глубине души
пребывал в твердой уверенности: он — король, хозяин своих дел и слов и
обладает абсолютным правом царствовать, используя либо силу, либо,
если необходимо, обман. Именно эту уверенность разглядел в нем 11 де­
кабря один проницательный журналист: «Казалось, он говорит нам: вы
можете делать что угодно, я остаюсь вашим королем. Весною я возьму
реванш».
Да, покинув Версаль, лишившись трона, один, без придворных и
королевского государственного аппарата, Людовик XVI полагал себя ко­
ролем вопреки всему, вопреки суду Божьему, вопреки своему заслужен­
ному падению, вопреки своим преступлениям, в которых, несомненно,
отдавал себе отчет, но считал их простительными, ибо оправданием им
служил тот единственный высший принцип, который он признавал.
Именно этот принцип стремились уничтожить.
Именно эту кощунственную идею (присвоение прав народа одним
человеком) Революция осуждала в лице Людовика XVI.
Заключенный в Тампле, окруженный тюремщиками, он продол­
жал считать себя центром событий, воображал, будто весь мир враща­
ется вокруг него, а его происхождение имеет мистическое, едва ли не
божественное значение. Как-то он сказал одному человеку: «Разве не
видели возле Тампля Белую даму?..^ Она всегда появляется, когда комуто из моего рода предстоит умереть».
Заявив о своей невиновности, он добавил после защитительной речи
де Сеза, «что никогда не хотел проливать кровь». Действительно, надо
признать: несмотря на холерический темперамент, ему было присуще
то, что обыкновенно называют добродушием, точнее сказать — мяг­
кость характера. Немец по матери, он унаследовал от нее свойственные
этому народу мягкосердечие, сентиментальность и даже некоторую

1922

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

слезливость. Однако в двух случаях Людовик, похоже, сумел преодо­
леть свои естественные наклонности. 10 августа он отдал приказ пре­
кратить огонь, остановить кровопролитие лишь через час после взятия
дворца, когда сторонники его были разбиты и дело проиграно. Весьма
запоздалая гуманность! События в Нанси, как мы видели, явились ре­
зультатом сговора между двором, Лафайетом и Буйе; восстание с само­
го начала планировали жестоко подавить, причем явно не без ведома
Людовика XVI. После того, как пролилась кровь, он написал Буйе, что
весьма удовлетворен результатом этого прискорбного, но необходимого дела,
выразил маркизу благодарность за достойное поведение и посоветовал
продолжать в том же духе (см. т. П).
Весь смысл речи де Сеза заключался в упреке, который он адресо­
вал Конвенту: «Я ищу судей, но вижу лишь обвинителей».
Вызов отважно принял бретонец Ланжюине: «Вы — судьи и сторо­
ны... Как, по-вашему, должны судить его заговорщики десятого авгу­
ста?» Эти слова вызвали настоящую бурю в зале, и оратор пояснил
свою мысль: «Существуют священные заговоры...»
Священные? Да, ибо направлены на восстановление справедливо­
сти; настоящий хозяин вступает в свои права, изгоняет самозванца, за­
нявшего его место. Кто может рассудить между народом, который яв­
ляется всем, и королем, который полагает себя всем? Или вы желаете
найти иного судию, кроме народа? «А к кому тогда обращаться? — вос­
кликнул кто-то с места. — Наверно, к другим планетам?»
Значит, продолжил Ланжюине, короля будут судить восставшие?
Да, несомненно. А как иначе? Человеку, который присвоил себе всю
власть в обществе, душу народа, его genius
*,
как говорили древние, во­
зомнил себя богом на земле, нечего ждать пощады от людей. Он без­
умно высоко вознесся и должен быть низвергнут; он полагал, что его
могуществу не видно конца — бесконечным станет его падение.
Кто настоящие цареубийцы? Те, кто создают королей. Представьте
только, что значит взвалить на одного человека такую огромную ответ­
ственность, навязать ему безумную роль Гения народа... И тогда, оказав* дух (лат.).

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 10. Процесс. Защита короля...

1923

шись в столь немыслимом положении, от которого голова идет кругом
и в мыслях наступает разлад, он теряет человеческий облик!..
Факты говорят сами за себя. Здравый смысл берет верх. Пройдет
какое-то время, и невозможно будет сыскать (так нам кажется) лич­
ность, настолько неосторожную и неразумную, чтобы воспользоваться
подобной опасной возможностью. Упрямым роялистам, не допуска­
ющим и мысли о том, чтобы троны пустовали, придется немало под­
суетиться и в итоге похитить какого-нибудь уличного бродягу, предна­
значенного на роль человеческой жертвы, которого назовут королем,
будут несколько дней ползать перед ним на коленях, а затем заставят
испить адскую чашу до дна... Ибо тот, кто смеет равняться с Богом,
всегда жестоко расплачивается за это... Монархия и короли превратят­
ся в странный парадокс, и критики будущего усомнятся в том, суще­
ствовали ли они вообще.
Судить короля должен народ, иного судии нет. Представлял ли на­
род Конвент? С этим трудно не согласиться, но наделил ли народ Со­
брание судебной властью? Чтобы ответить, необходимо напомнить, в
каких условиях было оно избрано.
Выборы прошли под сильнейшим впечатлением от событий 10 ав­
густа, когда пролитая кровь еще не остыла, когда иноземные армии
шли на Париж и никто не сомневался, что призвал их король. Людо­
вик XVI был заключен в Тампль не только как заложник, но и как
преступник, призванный ответить перед нацией. Избирая депутатов,
выборщики должны были понимать, что избирают судей. Однако надо
отметить, что в некоторых департаментах, например Сены и Марны,
полагали, что назначают не судей, а присяжных.
К октябрю народный гнев утих, и весьма сомнительно, что нация
желала немедленного суда над королем, но подобная перемена в умо­
настроениях никак не влияла на характер полномочий, данных Конвен­
ту на сентябрьских выборах.
Когда Собрание объявило себя судией, ему попытались помешать,
поставив перед дилеммой, смысл которой состоял в том, что тот, кто
обладает абсурдной привилегией всемогущества, к тому же еще и без­
грешен: «Король он или гражданин? Если он король, значит, он непри-

1924

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

косновенен и неподсуден. Если он гражданин, то и судить его надо как
гражданина». Последнее значило бы использовать в суде все возмож­
ные проволочки, сложные приемы крючкотворства, которые замедли­
ли бы ход дела, вызвали изменение политической обстановки, отвели и
смягчили удар. В первом случае суд незаконен и невозможен; во вто­
ром ему чинятся всяческие препятствия, делающие его опять же невоз­
можным. Так или иначе, король уходит от ответственности; пусть он
истреблял народ, он безгрешен — и что ему за дело до народа!
Каков бы ни был суд, его следовало вершить быстро. В подобной
ситуации проволочки не остаются безнаказанными. Требовалось выяс­
нить, достаточно ли доказательств, а затем судить, не теряя ни минуты.
Этот животрепещущий вопрос слишком волновал народ. Безучастный
к проблемам общего характера, он живо откликался на трагедию одно­
го человека. Возбуждение охватило не только секции и народные обще­
ства — в семьях во время процесса короля бушевали не меньшие стра­
сти, чем в клубах. Если муж, как правило, оставался равнодушен или
поддерживал республику, то жена выказывала себя пылкой роялист­
кой; вопрос о монархии выливался в спор о гуманности и добросерде­
чии, и здесь позиция женщины была особенно сильна; иногда даже ре­
бенок вмешивался, поддерживая мать. Самый убежденный республи­
канец обнаруживал у себя дома открытую контрреволюцию, бунт со
слезами и воплями.
Ланжюине и Петион, глашатаи правой партии, внесли странное
предложение: не судить Людовика XVI, грешить его участь, приняв меру
общественной безопасности. Также они потребовали трехдневной отсроч­
ки процесса для изучения доводов защиты.
Поднялся ужасный шум. Монтаньяр Жюльен из Тулузы поклялся
от имени левых, что, коль Республику хотят убить, они будут стоять до
последнего, Гора станет Фермопилами Революции и умрет за нее.
Кутон спокойно и сдержанно, что придало еще больше веса его раз­
умным доводам, напомнил, что Конвент избрали для суда над Людови­
ком XVI, и добился немедленного продолжения слушаний.
Самый убежденный республиканец обнаруживал у себя дома
открытую контрреволюцию...

1926

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Однако Собрание так и не осмелилось высказаться однозначно по
предложению Петиона: будет ли оно судить Людовика XVI или вьшесет решение о его судьбе, приняв меру безопасности.
Весьма знаменательная нерешительность Собрания, настолько не
уверенного в своих правах, что не могло определиться, является ли оно
судом или политическим органом! И огромная уступка роялистам, ко­
торым Конвент оставлял правовую сферу.
За серьезнейшим вопросом о жизни и смерти Людовика XVI стоял
другой, еще более важный: именно на суде ложный король должен дер­
жать ответ перед истинным властителем — Народом, который, обретя
суверенитет, тем самым устанавливал незыблемость своей юрисдикции.
Что такое юрисдикция? Проявление воли Божьей на земле, а ей под­
властны даже короли.
Отказаться от суда, подменив его мерой безопасности, общественного
спасения или чем-то иным, значило не признать высшую юрисдикцию
народа, лишить его права судить, заявить, что, не будучи судией, он
руководствуется лишь своими интересами и действует теми способами,
которые видятся необходимыми.
Те, кто так ставил вопрос, неосознанно следовали, вероятно, побуж­
дениям гуманности, полагая, что, не допустив суда, не допустят и смерт­
ного приговора, что человека не осмелятся убить из соображений безо­
пасности. Гора могла вернуть вопрос в правовую сферу. Ей следовало
твердо стать на позиции права, а не переменчивой общественной поль­
зы или необходимости, не ведающей ни различий, ни морали.
Следовало заключить процесс в правовые рамки, которые огради­
ли бы его от политических бурь. И во имя правосудия заявить народу:
«Мы судим этого человека не в твоих интересах, не в интересах кого бы
то ни было. Да не возникнет у тебя и мысли о том, что мы приносим
человеческую жертву ради твоего спасения... Не о тебе мы думаем, но
лишь об одной справедливости. Будет он жить или умрет, его участь
решит только закон». Народ, мы уверены, был бы за это признателен:
он понял бы, что такой суд достойно представляет его. Огромное боль­
шинство населения (а не сотни крикунов, заполнявших трибуны) испы­
тывало моральную потребность, которую не сумели удовлетворить ни

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 10. Процесс. Защита короля...

1927

та, ни другая партия, — потребность в уверенности, что не чьим-то инте­
ресом продиктован смертный приговор Людовику XVI.
Необходимо было успокоить взволнованный народ, указать ему
прочную опору — право, закон, не допустить, чтобы хоть на мгновение
охватила его тревога и сожаление из-за того, что слишком ревностные
наставники убили ради него человека.
Немало членов Конвента, как представляется, были достойны за­
ложить подобные стоические основы, призванные навсегда успокоить
совесть общества.
Так мог бы поступить великодушный Верньо и немало сильных
духом представителей Горы.
В какой-то момент к пониманию этого высшего принципа, казалось,
приблизился Сен-Жюст.
Самый молодой народный представитель (который по возрасту не
имел права занимать эту должность85) напомнил Конвенту, в чем со­
стоит его долг. 27-го86, видя, что Собрание колеблется и не может ре­
шить, вправе ли оно судить, он обратился к депутатам со словами, ис­
полненными торжественной суровости: «Вы позволили оскорбить вели­
чие Народа, величие Суверена... Положение вещей изменилось. Людо­
вик превратился в обвинителя; теперь вы — обвиняемые... Хотят дать
отвод тем, кто ранее выступал против короля. А мы, от имени отчизны,
не признаём права судить за теми, кто ни слова не сказал в ее защиту.
Имейте же мужество говорить правду; она горит в каждом сердце как
лампада в склепе». (Аплодисменты.)
Сен-Жюст в стихийном, героическом порыве вплотную приблизил­
ся к сути вопроса. Можно было ожидать, что он пойдет дальше и с
присущим ему величием души провозгласит единственный незыбле­
мый принцип — абсолютное верховенство права. Но нет, он не делает
этого шага и пускается в общие рассуждения о политике и обществен­
ном интересе.
Ни один оратор, ни жирондист, ни монтаньяр, не смог подняться
вьппе. Два основных политических бойца, Робеспьер и Верньо (вызыва­
ющие восхищение своим страстным упорством и величием души), не
покинули низших сфер, сосредоточив свое внимание либо на обще-

1928

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ственном спасении, либо на гуманности и подчинив им правосудие как
нечто второстепенное, скрытое в тени.
Рассуждая таким образом, обе партии ставили вопрос не о виновно­
сти Людовика XVI (все объявляли его виновным), а о том, кому пред­
стоит вынести окончательный приговор.
Монтаньяры хотели, чтобы судьей стал Конвент, жирондисты —
чтобы им стала Нация. По крайней мере, большинство последних по­
лагали, что приговор, вынесенный Собранием, следует утвердить на
первичных собраниях граждан.
Итак, роли переменились. Жиронда, обвиняемая в аристократизме,
взывала к народу. Гора, партия по существу народная, народу словно не
доверяла.
И именно поэтому оказалась в весьма двусмысленном положении.
Отсюда ее крайнее ожесточение. Отсюда ее ужасные обвинения в адрес
Жиронды, убийственные и клеветнические. Жирондисты не были ни
предателями, ни роялистами. Некоторые из них позднее ими стали, но
и немало монтаньяров закончили как монархисты. Всё это ничуть не
позволяет усомниться в искренности обеих партий в 92-м году.
Многие жирондисты голосовали за смерть короля безо всяких от­
срочек и условий. Те же, кто высказался за обращение к народу, впол­
не искренне верили, что народный суд — высшая инстанция, и вслед за
своими учителями-философами полагали, будто народ обладает абсо­
лютной мудростью.
Да, если рассматривать историю в целом, глас народа, несомненно,
является гласом Божьим, но, если речь идет об определенном времени
и месте, о деле особом, кто посмеет утверждать, что народ не способен
ошибиться?
Особенно велика вероятность ошибки, когда толпа судит о делах,
требующих здравого размьппления. Отберите присяжных, небольшое
число людей из народа — ради бога; изолируйте их от сиюминутных
страстей; они в своем решении будут инстинктивно руководствоваться
доводами здравого смысла и разума. Но весь народ, охваченный бро­
жением, является самым ненадежным и, возможно, наиболее опасным
из судей. Множество не поддающихся расчету случайностей влияют на

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 10. Процесс. Защита короля...

1929

его решения, неуверенные и продиктованные страстями; никому не ве­
домо, что вырвется из этого огромного сосуда, в котором заключены
бури. Скорее уж гражданская война, чем правосудие.
Гора не осмелилась ясно выразить первую мысль — о неспособности
нации в целом судить беспристрастно; она высказала лишь вторую,
бросив жирондистам обвинение: «Вы хотите гражданской войны!»
В своей речи Робеспьер решительно и обоснованно указал на опас­
ность абсурдной идеи перепоручить вынесение вердикта сорока четы­
рем тысячам судов: тем самым каждая коммуна превратилась бы в
арену споров и, возможно, в поле битвы.
Чтобы обосновать свое опасное предложение, жирондистам провоз­
гласили ложный принцип: народ не может никому делегировать часть
своего суверенитета, не оставив за собой права на утверждение приня­
того решения. Поскольку Конституцию должен был утверждать народ,
они делали вывод, что эта практика распространяется на любую поли­
тическую или юридическую меру.
Робеспьер оказался в нелегком и опасном положении, ибо ему при­
шлось опровергать принцип неограниченных прав народа, отстаива­
емый Жирондой. Отрицать власть большинства — не значило ли это
поколебать опору самой Революции? Он воздержался от прямой по­
становки столь опасного вопроса и подошел к нему с другой стороны —
рассуждая о праве меньшинства, весьма красноречиво, хотя и в общих
словах: «Разве добродетель не всегда была на земле в меньшинстве?
И не потому ли наш мир населяют рабы и тираны? Сидней87 оказался в
меньшинстве — и погиб на эшафоте. Анит88 и Критий89 принадлежали к
большинству, в отличие от Сократа, — и он выпил цикуту. Катон был в
меньшинстве — он вспорол себе живот90. Я вижу здесь немало людей,
которые, если понадобится, послужат свободе, подобно Сиднею, Сокра­
ту и Катону...»
Благородный протест, встреченный аплодисментами и большин­
ства Собрания, и трибун.
Все чувствовали, что после этого суда, каким бы он ни был, про­
льется не только кровь Людовика XVI. Если сторонники снисходи­
тельности опасались кинжала якобинцев, обвинители короля ощуща-

1930

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ли у своей груди клинок роялистов, который позднее поразил СенФаржо.
Позиция Робеспьера была сильна, когда он требовал, чтобы суд со­
стоялся и вершил его Конвент. Можно даже сказать так: если в этом
вопросе он представлял меньшинство в Собрании, его поддерживало
огромной большинство народа.
Франция хотела немедленного суда, суда Конвента.
Но по вопросу о приговоре Гора, требовавшая смертной казни, дей­
ствительно находилась в меньшинстве, здесь ее поддерживала лишь
незначительная часть народа. Франция не хотела смерти короля.
Именно это придало огромную силу, невероятную весомость ответ­
ной речи Верньо. Ему на несколько дней удалось увлечь за собою Кон­
*.
вент
Эта речь, слабая в основе своей, как и все выступления жиронди­
стов, произвела необычайный эффект благодаря искренности и стра­
сти, а также словам, которые никто не осмеливался произнести и кото­
рые сам Верньо сказал походя, но они озарили всё: святая гуманность.
Такие вещи нельзя цитировать в сокращении, причем к речам Вер­
ньо это относится в большей степени, чем к выступлениям других ора­
торов.
Их сила кроется главным образом в их многословии, они льются
неистощимым мощным потоком, обрушиваясь, подобно великим ре­
кам Америки, с грохотом водопада, чей шум разносится далеко окрест.
Приведем лишь мрачное пророчество, которым завершается речь:
Мне слишком дорога слава моей отчизны, чтобы в столь ответствен­
ный момент предлагать Конвенту поразмыслить о том, что предпри­
мут или не предпримут иноземные державы. Но поскольку постоян­
но приходится слышать, будто мы выступаем на этом суде как по­
литическая власть, я подумал, что ни вашему достоинству, ни разуму
не будет претить, если мы немного порассуждаем о политике. Если
осуждение Людовика Шестнадцатого не станет причиной новой вой* Его огромный успех совпал по времени с успехом его подруги, мадемуазель Жюли
Кандей, которая поставила пьесу, проникнутую тем же духом, — о ней мы рассказывали
выше.

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 10. Процесс. Защита короля...

1931

ны, можно не сомневаться, что его смерть послужит для нее пред­
логом. Вы одолеете многочисленных врагов, я верю в это: но как
отблагодарит вас Отечество за то, что вы пролили потоки крови и
обесчестили его имя актом мщения, ставшего причиной стольких
бедствий? Посмеете ли вы тогда гордиться своими победами? Я не
говорю сейчас о возможных невзгодах. Но даже если ход событий
будет наиболее благоприятным, сами успехи Отечества лягут на не­
го непосильным бременем.
Вам следует опасаться, как бы Франция, восторжествовав, не
оказалась похожа на знаменитые египетские монументы, победив­
шие время. Издали чужеземец поражается их величию; но что обна­
ружит он, проникнув внутрь? Безжизненный прах и могильное без­
молвие.
<...>
Разве не слышите вы, как изо дня в день у этой решетки и на
улице люди в ярости кричат:
«Если хлеб дорог, то причина в Тампле; если звонкой монеты не
хватает, если наши армии плохо снабжаются, то причина в Тампле;
если мы изо дня в день с горечью видим беспорядок и нищету на­
родную, то причина в Тампле».
Те, кто так говорит, тем не менее, прекрасно знают, что дорого­
визна хлеба, недостаток подвоза съестных припасов, исчезновение
звонкой монеты, растраты в армии, неприглядное положение народа
и солдат имеют иные причины; и что же они предлагают? Кто по­
ручится мне, что после смерти Людовика те же самые люди не за­
кричат с удвоенной яростью:
«Если хлеб дорог, если звонкой монеты не хватает, если наши
армии плохо снабжаются, если бедствия войны множатся после
вступления в нее Англии и Испании, то причина в Конвенте — ведь
именно он навлек на нас все эти бедствия, поторопившись осудить
Людовика Шестнадцатого».
Кто поручится мне, что, когда разразится новая буря, когда из
своих логовищ вылезут сентябрьские убийцы, вам не явят преслову­
того защитника с руками по локоть в крови, вождя, о необходимо­
сти которого станут твердить?.. Вождь! Ах, если только они посмеют
предложить его, на него тут же обрушатся тысячи ударов...

1932

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Но какие бедствия постигнут Париж! Кто сможет жить в горо­
де, где царят разрушение и смерть!..
А вы, предприимчивые граждане, на чьем труде зиждется бо­
гатство, что произойдет с вами, если средства производства будут
уничтожены? На что вы станете жить? Кто протянет руку помощи
вашим отчаявшимся семьям? Обратитесь ли вы тогда за поддерж­
кой к ложным друзьям, гнусным льстецам, которые подтолкнут вас
к пропасти?
Ах! Лучше избегайте их, не верьте их посулам; я скажу вам, что
делать: «Идите ко рвам, там найдете вы окровавленные останки
жертв, которых мы погубили... Или вы хотите крови? Берите, вот
кровь и трупы — другой пищи мы вам дать не можем». Вы трепеще­
те, граждане... О Отечество! Я требую принять меры, чтобы спасти
тебя от этого ужасного кризиса.

ГЛАВА 11
ПРОЦЕСС.
УГРОЗЫ коммуны.

ПОПЫТКА ПРИМИРЕНИЯ,
ПРЕДПРИНЯТАЯ ДАНТОНОМ
(декабрь 92-го года — январь 93-го года)
Мужество обеих партий. — Героическое
благородство Жиронды. — Неукротимая отвага Горы. — Обе партии оши­
бались. — В чем ошибалась Гора. — В чем ошибалась Жиронда. — Жиронду
обвиняют в сношениях с королем (5 января 93-го года). — Конвент издерган
и унижен уловками центра (январь 93-го года). — Коммуна пытается запу­
гать Конвент. — Конфликт между ними из-за пьесы «Друг законов». — Яко­
бинцы привлекают на свою сторону не жителей предместий, а федератов
из департаментов. — Столкновение кажется неминуемым ( 14 января 93-го
года). — Мирные предложения Дантона. — Дантон сообщает о настроениях
армии в Бельгии. — Героизм армии вопреки обстоятельствам. — Деятель­
ность Дантона в Бельгии. — Он опасается всплеска религиозного фанатиз­
ма. — Шуаны. — Легенда о короле. — В рождественскую ночь церкви пол­
ны народа. — Дантон делает шаг навстречу Жиронде. — Хотел ли
он спасти короля? Или Конвент? — Его попытка оканчи­
вается неудачей (14 января 93-го года)91.

этих жестоких спорах обе партии выказали муже­
ство, которое нельзя отрицать. Конечно, его требова­
лось немало, чтобы защищать жизнь короля в при­
сутствии свирепых фанатиков на трибунах: они во­
пили, прерывали ораторов, грозили им кулаками и
подстерегали их у входа в зал, выкрикивая угрозы.
Не меньшим мужеством должны были обладать и
яростные обвинители Людовика XVI, ибо Париж ки­
шел тайными роялистами, которые приходили послу-

1934

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

шать дебаты, переодевшись в платье простонародья; все они были воен­
ными и завзятыми дуэлянтами, которым ничего не стоило пролить
кровь за неугодное слово. Разве не следовало ожидать, что однажды
кто-нибудь из них не выдержит и в припадке фанатизма и ярости на­
несет удар?
И нависшая опасность, и огромное мужество, необходимое обеим
партиям, — вот что, как мне кажется, доводило до крайности их взгля­
ды, которые могли стоить им жизни.
Жирондисты знали, что их имена стоят первыми в проскрипцион­
ном списке Кобленца. Если Лафайет, ярый защитник короля, после
крови, пролитой им на Марсовом поле, всё равно был брошен австрий­
цами в застенок Ольмюца, что же ожидало Бриссо, автора первого
документа Республики, составителя петиции, сторонников которой рас­
стрелял Лафайет? Чего следовало опасаться тем, кто носил красный
колпак и 20 июня надел его на голову Людовика XVI?.. Человек, кото­
рый в тот день выломал дверь в королевские покои, сапер Роше, став­
ший тюремщиком в Тампле, был сторонником Жиронды... Эмиграция
жаждала крови патриотов, и в первую очередь крови жирондистов.
В своих яростных памфлетах эмигранты заранее смаковали смерть
Бриссо, мысленно купались в крови Верньо и Ролана. Жиронда знала
всё это. Именно поэтому, как представляется, она защищала Людови­
ка XVI. Было что-то рьщарское, безумно героическое в том, чтобы ри­
сковать жизнью ради спасения короля, прекрасно сознавая, что если
роялисты возвратятся, то первым делом истребят жирондистов. Спасе­
ние Людовика XVI, которое, по сути, так мало заботило эмигрантов, не
искупило бы в их глазах преступления основателей Республики.
Эта защита жизни короля самой Республикой может показаться
абсурдной, но нельзя не признать ее благородной.
Не следует также забывать, что Жиронда защищала монарха, на­
ходясь между двумя эшафотами. Кто бы ни победил, роялисты или
якобинцы, ее ожидала гибель.
Но при этом нельзя не восхищаться отвагой и величием Горы. Для
нее принципиально важно было основать Республику, нанеся удар ко­
ролям, продемонстрировать в суде, что король должен нести ответ-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 11. Процесс. Угрозы Коммуны...

1935

ственность за свои деяния, как и всякий другой человек, показать на­
родам, что престиж ничего не значит, что голова короля стоит не боль­
ше любой иной и если этот живой бог погибнет, то чуда не произойдет
и небеса не разверзнутся. Наконец, она полагала, и не без основания,
что человек — прежде всего плоть, а не дух, и нельзя быть уверенным
в смерти монархии, не увидев своими глазами мертвое тело Людови­
ка XVI, его отрубленную голову. Лишь тогда Франция перед лицом
очевидного сказала бы: «Я видела, я верю... Король умер... Да здрав­
ствует Республика!»
Монтаньяры прекрасно сознавали, что после этого каждый из них
обретет жестоких, смертельных врагов в лице всех королей Европы,
что царственные фамилии, теснейшим образом связанные между со­
бой, обладающие бесконечными возможностями благодаря своему по­
ложению, богатству и многочисленным приверженцам, будут преследо­
вать их в веках с беспощадной, неутихающей ненавистью — не только
их самих, но и их детей. Всё это надо учитывать, чтобы в должной мере
оценить мужество Горы. Сегодня монтаньяр стоял у власти, но что
ожидало его завтра? Он снова стал бы частным лицом, слабым и без­
оружным, как до 89-го года, врачом, безвестным адвокатом, бедным
школьным учителем... и жил бы под постоянной угрозой мести, под
неотступным наблюдением тиранов, доказывающих миру, что на их
священные головы нельзя покушаться безнаказанно. Что сталось бы с
ним, если бы королевской власти удалось, ловко внушая сострадание к
поверженному монарху, полностью изменить общественное мнение,
привлечь на свою сторону искренних людей, наивные и поэтические
души (вроде Балланша), которые заклеймили бы позором бесстраш­
ных судей?.. Гора понимала, что, осуждая короля, она разверзает перед
собой бездну смерти и ненависти... Она видела эту бездну — и броси­
лась в нее, веря, что спасает Францию, если такой ценой королевская
власть будет отправлена в небытие.
Мы воздаем должное героизму и самоотверженности обеих партий.
И монтаньяры, и жирондисты прекрасно сознавали, что обрекают себя
на гибель. И верили, что умирают ради будущего, ради нас.
Но, признавая это, мы должны заявить: обе партии ошибались.

1936

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Гора ошибалась в оценке последствий смерти Людовика XVI.
Не подлежит сомнению, что кара, постигшая одного из королей,
глубоко уязвила их гордость. Но она отвечала их политическим интере­
сам. Убийство короля — дело не новое; Карл I погиб, но монархическая
религия устояла. Гибель Людовика XVI придала ей сил. Монархи 18-го
столетия опошлили ее, ей требовался святой, мученик. Это обветшалое
учреждение выжило благодаря двум легендам — о святости Людови­
ка XVI и славе Наполеона.
Смерть Людовика XVI настолько соответствовала интересам коро­
лей (и, быть может, их тайным чаяниям), что они, даже из приличия,
не стали делать вид, будто озабочены его судьбой.
Король Испании, его кузен, не пошевелил пальцем. Существует
письмо, запоздалое, его поверенного в делах Окариса, написанное в
стихийном благородном порыве сердца, но оно не носит официального
характера; он сам признавал, что не согласовал этот шаг со своим мо­
нархом, и просил дать ему время связаться с ним, чтобы побудить его
вмешаться.
Тем более не стал ничего предпринимать император, племянник
королевы92. Англия с радостью взирала на падение Людовика XVI,
видя в этом отмщение за войну в Америке; не без удовольствия наблю­
дала она, как Франция всё глубже погрязает, по ее мнению, в пучине
злодейства.
Россия обрадовалась, что Франция явила ужасы анархии, которые
послужили оправданием действий самодержавия против Польши и
польских якобинцев.
Впрочем, братья Людовика XVI и не просили другие государства
вмешаться. Его смерть была им только выгодна. Месье, не теряя ни
минуты, добился от императора своего провозглашения регентом Фран­
ции, а граф д’Артуа поспешил получить от брата должность королев­
ского наместника. Власть Калонна стала столь прочной, что француз­
ские эмигранты, взбунтовавшиеся против нее, тотчас же были броше­
ны в тюрьму Трира и другие бастилии Рейнской области.
Повторяем еще раз — Гора ошибалась. Смерть короля не привела
к тем результатам, на которые рассчитывала партия, — напротив, на-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 11. Процесс. Угрозы Коммуны...

1937

строила против Франции европейское общественное мнение. Нанеся
удар, но не убедив мир в своем праве на это, Гора позабыла, что Право­
судие действенно лишь тогда, когда несет свет. Меч его потому внушает
трепет, что его яркое сияние вынуждает всех опустить глаза, смирить­
ся, повиноваться... Возражения умолкают, остается лишь признать:
«Удар жесток, но нанесен свьппе!»
Однако Жиронда тоже ошибалась, полагая, будто Конвент не мо­
жет быть последней судебной инстанцией, и желая, чтобы окончатель­
ный приговор вынес народ. Это было бы столь сложно осуществить на
практике, исход дела был бы столь непредсказуем, что сам суд обра­
тился бы в ничто.
Жирондисты, искренние республиканцы, компрометировали Рево­
люцию. Не вынеси Конвент окончательный приговор, Республика под­
верглась бы опасности.
Если бы Верньо и Жиронда добились желаемого, ситуация корен­
ным образом изменилась бы. К чему бы это привело? К торжеству
жирондистов? Нет, роялистов.
Жирондисты совершенно не отдавали себе отчета в сложившемся
положении. Они слишком полагались на всеобщий патриотизм и не
ведали, что в департаментах множество роялистов прикидываются их
сторонниками и ждут своего часа. Они не подозревали о заговоре свя­
щенников, которые, затаившись в Вандее, чутко прислушиваются к
этим роковым спорам, выискивая в неосторожных благородных речах
предлог для гражданской войны.
В столь напряженной ситуации малейшая слабость отозвалась бы
страшными последствиями. Уступив в мелочи, можно было потерять
всё. Передышка, отступление означали бы внезапный упадок сил, паде­
ние, поражение, бегство, крах, «спасайся, кто может». Гора инстинктив­
но чувствовала это; она не без оснований упрекала Жиронду в том, что
та ослабляет Революцию. В момент исступления, когда смешались во­
едино патриотизм, личная ненависть и месть, она попыталась ответить
Верньо ударом на удар.
Третьего января Гора обрушила на своих противников грозное ору­
жие, которое превратило жирондистов из судей в обвиняемых.

Священники
готовят восстание в Вандее

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 11. Процесс. Угрозы Коммуны...

1939

Один уважаемый, хотя и не слишком влиятельный депутат, офи­
цер Гаспарен, которому, подобно Лепелетье Сен-Фаржо, посчастливи­
лось пасть от роялистского кинжала за свои убеждения93, заявил Со­
бранию, что придворный живописец Боз, в чьем доме он жил прошлым
летом, рассказал ему о докладной записке, составленной жирондиста­
ми по просьбе Тюильри и подписанной Верньо, Гюаде, Жансонне.
В ней, по словам депутата, они потребовали, чтобы король вновь на­
значил на министерские посты представителей Жиронды.
Гаспарен узнал об этом еще в июне и молчал пять месяцев. Очевид­
но, он полагал, что данный факт не имеет большого значения. Если бы
он усмотрел в нем измену, разве не разоблачил бы он изменников в тот
момент, когда Конвент изучал бумаги Тюильри и политику деятелей
Легислативы?
На Гаспарена определенно снизошло озарение: он неожиданно осо­
знал всю важность документа. Кто же открыл ему глаза? Несомненно,
вожди Горы, которые поначалу умолкли, сраженные речью Верньо, а
затем извлекли на свет божий этот случай, воспользовавшись им в ка­
честве крайнего средства, кинжала милосердия94^ как говорили в средние
века, которым поверженный в последний момент может пронзить по­
бедителя.
Верньо нанес им сокрушительный удар. Выступивший вслед за ним
и поддержавший его Жансонне словно встряхнул, расшевелил их своей
колкой язвительностью. В словах его не было гнева, лишь ирония и пре­
зрение. Особенно беспощаден он был к Робеспьеру: «Успокойтесь, Ро­
беспьер, вас не убьют, и вы никого не убьете, это-то для вас обиднее
всего...»
На следующий день против Жиронды выставили Гаспарена.
Отрицать произошедшее никто не стал. Обвиненные депутаты спо­
койно заявили, что действительно, когда Боз попросил их указать, ка­
кими средствами, по их мнению, можно было бы избежать грядущих
бедствий, они воспользовались подобным предложением. Жансонне
составил письмо, Гюаде и Верньо подписали его. Что дурного было в
том, что они попытались предотвратить кровопролитие, когда исход
событий оставался еще неясен, когда двор располагал столь мощными

1940

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

вооруженными силами в Париже? Битва близилась; от недисциплини­
рованной, плохо вооруженной толпы зависел единственный шанс на
будущее свободы и Франции. Впрочем, инкриминируемый документ
был не докладной запиской королю, а письмам к Бозу. В чем заключа­
лась его основная идея? В четком и однозначном заявлении: король
может потерять всё, для него лучше отступить, чем пасть, и ему следу­
ет разоружиться, отдать свою шпагу, пока ее не вырвали силой.
Показания Боза, которого вызвали в Собрание, полностью под­
тверждали, что жирондисты действовали совершенно лояльно. Кроме
того, он заявил, что письмо было адресовано ему, Бозу, а не коралю.
Было очевидно, что этот своеобразный посредник играл троякую
роль. Он был добрым роялистом и хотел спасти короля; добрым жи­
рондистом, ибо, как сам заявил, «подал троим идею потребовать вер­
нуть министров-жирондистов»; добрым монтаньяром — поселил у себя
Гаспарена, любовно и вдохновенно писал портреты знаменитых деяте­
лей Горы, например, портрет Марата, который, возможно, является его
шедевром.
Но времена и взгляды менялись быстро; под сиянием Республики
отступало во мрак непонимания недавнее прошлое, когда будущее сво­
боды еще крылось в тумане. Чувство тревоги и даже память о нем ушли
безвозвратно, и людям не прощали того, что они не оказались пророка­
ми. При всей неловкости предпринятого против жирондистов демарша
им непросто было защищаться перед лицом нового мира, хранившего о
событиях пятимесячной давности лишь смутные воспоминания и не же­
лавшего их понимать. Когда Гюаде, пытаясь объясниться, заявил: «Со­
бытия двадцатого июня оставили досадный осадок, так что можно было
сомневаться в исходе десятого августа...» — левых охватило негодова­
ние, как будто каждый хотел сказать: «Маловеры, вы посмели усом­
ниться в народе!»
Конвент перешел к порядку дня и вскоре выказал высочайшее ува­
жение Верньо, избрав его своим председателем. Секретарями и члена­
ми Наблюдательного комитета также стали жирондисты. Собрание от­
вергло обвинения Коммуны, выдвинутые против Ролана. Оно заслуша­
ло обращения департаментов Финистер и Верхняя Луара; в первом со­
держалось требование изгнать Марата, Робеспьера и Дантона; второе

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 11. Процесс. Угрозы Коммуны...

1941

предлагало направить отряд для охраны Конвента, чтобы помочь ему
покинуть Париж. Опасные предложения, в которых, по мнению многих,
из-под жирондистской маски проглядывал роялизм; однако их как буд­
то обуславливало опасное положение Собрания в столице. Наигранная,
нарочитая ярость публики на трибунах, которая постоянно прерывала
ораторов и угрожала депутатам, свирепость выкриков и памфлетов ис­
тощили всякое терпение. Наиболее порядочные монтаньяры возмуща­
лись этим не меньше правых; Ребель потребовал, чтобы из Тюильри
изгнали торговцев, распространяющих пасквили против Конвента, на
что жирондист Дюко посоветовал вернуться к порядку дня. Лежандр с
видом честного человека и настоящего патриота пожаловался на пре­
ступное легкомыслие своего коллеги, монтаньяра Бантаболя, который
жестами и взглядами подавал публике сигнал аплодировать, чтобы по­
мешать говорить правым депутатам.
Вызваны ли были подобные оскорбления влиянием момента? Или
же отвратительной системой, призванной унизить Конвент? Неужели
недовольные полагали, будто каждодневными безнаказанными напад­
ками смогут уронить власть в глазах общественного мнения, и тогда
можно будет не считаться с Собранием, столь неразумным, что при
всём своем могуществе позволяет вертеть собой и терпеливо сносит
плевки?
Что же подрывало силы Конвента? Чем объяснить его беспомощ­
ность? Страхом? Действительно, вокруг него постоянно слышался шум
угроз; однако крикуны никогда не переходили от слов к делу. Пятьсот
депутатов центра, находясь под защитой своей безвестности, могли тай­
ным голосованием одобрить решительные меры, которые им нередко
предлагали. Что останавливало их? Боязнь излишнего усиления тех,
кто вносил подобные предложения, будь то правые или левые. У без­
молвной массы центра были свои безмолвные вожди, большим влияни­
ем у нее пользовались Сийес и другие политики; впрочем, она, скорее,
следовала инстинкту, руководствуясь смешанным чувством патриоти­
ческого недоверия и зависти бездарей.
Отсюда ее колебания, как правило, совершенно сознательные; про­
голосовав за левых, она считала нужным поддержать затем и пра­
вых — для равновесия. Она не понимала, что, сама себе противореча,

1942

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

дискредитирует себя и унижает Собрание больше, чем любые злобные
крикуны. А те, обнаглев от возмущения, приписывали эту непоследо­
вательность трусости и, не колеблясь, прибегали к самым преступным
средствам запугивания. Конвент не осознавал, что ошибочная полити­
ка искусственного равновесия, топтания на месте лишь поощряет тер-

Р^’
В это время, 27 декабря, Коммуна предприняла крайне дерзкий
шаг. Она вызвала в суд народного представителя.
Этот депутат, Шарль де Виллет, напечатал в одной жирондистской
газете весьма опасный совет — оказывать вооруженное сопротивление
революционному насилию. Этим могли воспользоваться роялисты. Со
статьей следовало разобраться, но лишь с разрешения Собрания. Ком­
муна обошлась без него.
Еще один зловещий инцидент. Муниципалитет никак не отреагиро­
вал, когда прямо под окнами Ратуши, по Гревской площади и по набе­
режным протащили тело убитого человека. 31 декабря некий Лувен,
бывший агент Лафайета, вздумал высказаться на публике в защиту
короля, и один федерат зарубил его саблей.
Это убийство, и в такой момент, когда Коммуна посмела вызвать в
суд депутата, показалось отвратительной, преступной интригой, при­
званной запугать Собрание. Всех охватило возмущение. Даже Марат
яростно набросился на Шометта, говоря о нем с ужасом и презрением.
Тот испугался в свой черед, отозвал вызов в суд и извинился перед Кон­
вентом. Виллет, которого у входа в Конвент окружила толпа, угрожав­
шая убийством, только посмеялся и спокойно прошел внутрь. Эти гор­
лопаны никогда не отличались смелостью. Когда угрозы стали разда­
ваться в адрес другого депутата, Тибо, он схватил одного из грозивших
за грудки, и тот запросил пощады.
Коммуна принесла Конвенту свои извинения, но одновременно на­
несла ему новое оскорбление. Французский театр поставил драму
«Друг законов», довольно посредственную, но в сложившейся ситуации
весьма смелую. В тексте пьесы не содержалось никаких нападок на
Революцию, но по духу своему она была во многом контрреволюцион­
на95. В обществе разгорелись жаркие споры. Конвент, изучив дело, по­
становку разрешил — Коммуна запретила.

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 11. Процесс. Угрозы Коммуны...

1943

Этот невероятный конфликт, вызванный столь незначительным по
виду событием, едва не перешел в открытое столкновение. К нему гото­
вились обе стороны. Якобинцы ринулись в бой, позабыв о своей преж­
ней сдержанности. Печать единодушно выступила против них. Ничуть
не встревожившись, они заговорили о том, чтобы не пускать журнали­
стов на свои собрания — заседать за закрытыми дверями предпочти­
тельнее. Главным для них было увеличить свою популярность, при­
влечь новых людей, недовольных Конвентом, ибо в этом им не прихо­
дилось слишком рассчитывать на предместье Сент-Антуан. Хотя его
жители страдали от крайней нищеты и активно откликались на полити­
ческие события, они с гораздо большим уважением относились к зако­
ну, чем обыкновенно полагают. Передо мной лежат протоколы трех
секций предместья (Кенз-Вен, Попенкур и Монтрёй
*).
Нет ничего более
поучительного. В них идет речь в основном не о политике, а о благо­
творительности; перечисляются бессчетные пожертвования вдовам,
* Архив префектуры полиции. Здесь, как часто бывает, документы противоречат
сложившимся представлениям, так называемым мемуарам и проч. Воспоминания обык­
новенно приписывают предместью 93-го года то, что характерно, скорее, для секций
Гравилье, Моконсей и Французского театра. Как правило, я предпочитаю докумен­
ты рассказам. Среди последних лишь очень немногие имеют отношение к истории.
«Мемуары» Левассёра, познавательные и превосходные там, где он рассказывает о сво­
их командировках в армию, не содержат ничего нового в том, что касается внутренних
событий; кажется, будто они писались на основе газет96. «Мемуары» Барера, изданные
двумя весьма почтенными людьми97, тем не менее, полны ошибок — ошибок намерен­
ных, расчетливой лжи, при помощи которой автор надеялся обмануть историю и вос­
становить свою испорченную репутацию. Воспоминания Жоржа Дюваля — не что иное,
как роялистский роман. В интересном труде Грия (о 1-м батальоне департамента Мен-иЛуара)98 кроме подлинных документов опубликовано немало писем, явно сочиненных
позже, впрочем, написанных довольно умело и позволяющих понять дух времени и
господствовавшие умонастроения. Я уже говорил о подложной «Переписке Людови­
ка XVI», грубой подделке, которую Ру и Бюше опубликовали как коллекцию подлин­
ных документов. «Мемуары» Барраса, естественно, весьма сомнительны в том, что ка­
сается Директории, однако этого нельзя сказать об описании событий 93-го года; здесь,
напротив, они свидетельствуют о полной беспристрастности автора; проводя почта всё
время при действующей армии, он оказался почта не подвержен влиянию внутренних
раздоров в Конвенте. Я хотел бы выразить благодарность Гортензиусу де Сент-Альбену,
предоставившему в мое распоряжение первые книги этого важного источника.

1944

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

старикам, сиротам. Впрочем, предместье было неоднородным; настро­
ения в трех секциях весьма различались, между ними происходило сво­
его рода состязание. Их собрания проходили, как правило, мирно, на­
роду присутствовало немного, сто—двести, в исключительных случаях
пятьсот человек. Вопреки сложившимся представлениям, якобинцам
нелегко было расшевелить этих тружеников. 5 ноября, во время выбо­
ров мэра, человеку Робеспьера, Эрману99, с трудом удалось побудить к
действиям секцию Попенкур.
Якобинцы и Коммуна привлекали на свою сторону не жителей
предместья, а приезжих, федератов. Участники событий 10 августа уже
разъехались; в большинстве своем люди с положением и отцы семейств,
они не могли остаться надолго, каков бы ни был их революционный
энтузиазм и стремление защищать Собрание. Провинциальные якобин­
ские клубы прислали других, либо фанатиков, либо голодранцев, же­
лавших воспользоваться гостеприимством парижан. Министры, Ролан
и его коллеги, напуганные нашествием этих банд, постарались по воз­
можности осложнить им жизнь, дабы они не остались в столице надол­
го. Жирондисты надеялись, что голод, который привел их в Париж,
побудит их и покинуть его. Заботу об этих людях взяли на себя якобин­
цы. Они селили их у себя, обрабатывали каждого, поддерживали в по­
стоянной боеготовности. Коммуна тоже благоволила им, считала свои­
ми и поручала им патрулировать кварталы, сея страх.
Якобинцы заодно с Коммуной! Все различия между сторонниками
крайностей ушли в прошлое! И те, и другие могли рассчитывать на не­
организованную вооруженную силу, людей неизвестных, чужаков для
населения столицы. Трудно представить более опасную ситуацию.
Восьмого января секция Гравилье, гораздо более склонная к край­
ностям, чем предместье Сент-Антуан, собирает в Епископстве наблюда­
тельный комитет, призванный помогать аналогичному комитету Кон­
вента, разбирать доносы, арестовывать заподозренных и отправлять их
в Собрание. 14-го эта же секция требует образовать коллегию присяж­
ных, чтобы судитъ членов Конвента, проголосовавших за обращение к
народу. В тот же день по предложению секции Арси в церкви собира­
ются вооруженные люди, частью федераты, гордо именующие себя Фе-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 11. Процесс. Угрозы Коммуны...

1945

деративной ассамблеей департаментов^ частью секционеры, главным
образом кордельеры; среди них и члены Коммуны. Почему взялись
они за оружие? Предлог выбран странный и невнятный: дать клятву
защищать Республику и уничтожать тиранов.
Битва казалась неминуемой. Министр внутренних дел написал Кон­
венту, что не может и не будет ничего предпринимать. «Ну что ж, — за­
являют Жансонне и Барбару, — пусть Собрание само обеспечивает по­
рядок в Париже». Но Конвент отказывается: он опасается восстания, но
не меньше опасается усиления Жиронды. Он постановляет... и опять
словА, он требует отчета министра... Но что может сказать ему ми­
нистр, который только утром горько сетовал на свое бессилие?
В этот мрачный час, когда крушение казалось неизбежным, из
Бельгии прибыл Дантон, вызванный декретом, как и другие команди­
рованные представители. И смог убедиться, как много теряет политиче­
ский деятель, удалившись от арены борьбы. Париж и Конвент измени­
лись, он не узнавал их.
Прежде всего, его должно было поразить, что его личные друзья —
Камиль Демулен, Фабр д’Эглантин — стали слепо идти за якобинцами
и голосовать, как укажет Робеспьер. Робеспьер и якобинцы протягива­
ли руку сторонникам крайностей — дантонисты поддерживали их.
И еще один признак указывал ему, какой путь пройден за время
его отсутствия. Председателями Якобинского клуба обыкновенно из­
бирались люди весьма влиятельные, пользовавшиеся заслуженной ре­
путацией, — Петион, Дантон, Робеспьер. Теперь это место занимал СенЖюст. Значит, якобинцы предпочли видеть своим главой двадцатиче­
тырехлетнего юношу, получившего известность после двух выступле­
ний в Конвенте? Нет, они избрали не человека, а меч. Только так
можно было истолковать подобный выбор. Общество, прежде занятое
обсуждением принципов, теперь стремилось к действиям. Дело феде­
ратов имело для него первостепенное значение, сам Робеспьер признал
это 20 января; главной задачей клуба стало привлечение новых сторон­
ников.
Дантон явился с совершенно иным настроем — с тем, который раз­
деляла армия.

1946

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

К великому вопросу жизни и смерти, столь легко разрешаемому
клубными политиками, армия подходила сдержанно. Никакие инсину­
ации не могли побудить ее ясно высказаться за или против короля. С ее
стороны это было весьма осмотрительно. Она не располагала никаки­
ми сведениями, позволявшими вынести определенное суждение по
столь неясному вопросу. Армия считала короля виновным, но прекрас­
но понимала, что доказательств тому не имеется. Смерти его она не
*
желала
’ 10°.
Умеренность войск тем более замечательна, что они находились в
непростом положении. Франция оставила их. Ожесточенная борьба
между Камбоном и Дюмурье, полный беспорядок в министерстве
ввергли наших солдат в крайнюю нужду. Многие прежде занимались
ремеслами, имели свой кров и никогда не сталкивались с суровостью
природы, с холодными северными зимами. Среди них немало было
ремесленников, художников, например, один батальон целиком со­
стоял из живописцев и скульпторов. Эти молодые люди, отправивши­
еся воевать во фраках, белых кюлотах и хлопковых чулках, замерзая
под северными ветрами, не имели в своих походных ранцах ничего,
чтобы подогреть свой энтузиазм, — ничего, кроме «Марсельезы» и ка­
кой-нибудь пылкой патриотической газеты. Никогда еще столь нищая
армия не вступала в столь богатый край. Этот контраст подчеркивал
бедственное положение воинов. Казалось, изголодавшиеся солдаты
явились в самую сытую страну мира, чтобы еще острей ощутить голод.
В Нидерландах роскошь и изобилие благ земных, бросающиеся в глаза
в церквах, дворцах и аббатствах, великолепие монастырских кухонь
вполне естественно вызывали зависть, искушали наших отощавших со­
.отечественников
**
* В числе прочего доказательством этому, и неопровержимым, служит тот факт,
что человек, изо всех сил льстивший армии, стремясь заручиться ее поддержкой, моло­
дой герцог Шартрский, не одобрил смерть короля, за которую проголосовал его отец.
** Благоустроенный быт зажиточных обывателей, плотно питающихся и запива­
ющих обильные кушанья пивом, достаток, даже богатство, простых пасторов заставляли
о многом задуматься наших солдат-философов. Нетрудно догадаться, какое у них скла­
дывалось впечатление, когда вечером, явившись на постой к какому-нибудь славному

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 11. Процесс. Угрозы Коммуны...

1947

Эта армия, исполненная энтузиазма и наивной веры в революцион­
ные догматы, с самого начала встала перед выбором: брать съестное
или умереть с голоду. Однако Дюмурье признаёт (и ему следует верить,
поскольку его нельзя заподозрить в излишней симпатии к армии, кото­
рая изгнала его), что она еще сохраняла верность принципам, перво­
зданную чистоту своего порыва и страдала, необходимостью принуж­
денная грабить. Бойцы краснели из-за своего дурного поведения, воз­
мущались им и сами попросили генерала уберечь их от искушения, ка­
рая смертью за мародерство и нарушения дисциплины.
Отправляясь в Бельгию, Дантон хотел бежать от двусмысленной
ситуации, в которой оказался в Париже, но столкнулся с не меньшими
трудностями. Не было никакой возможности примирить Дюмурье с
министром и с Революцией. Друзьями генерала, явными или тайными,
были банкиры, аристократы, попы. Единственное, что мог сделать Дан­
тон для противостояния ему, — усилить до крайности революционный
энтузиазм. И это удалось, особенно в Льеже. Храбрые жители города,
которые сами завоевали свободу, сердцем принадлежали Франции и
единодушно пожелали присоединиться к ней. Они приняли Дантона
как бога. Он отправился на правый берег Мааса к кузнецам, которые
раздували огонь, ковали оружие, переплавляли на металл богатства
Церкви: статуи святых бросали в плавильную печь, ибо это требовалось
для армии. Слова Дантона звучали грозно, убийственно, но дела были

священнику, они видели, как над сильным огнем на вертеле, который поворачивают кра­
сивые руки рубенсовской кухарки, жарится поповский каплун. Француза-освободителя,
изгнавшего из страны австрийцев, принимали далеко не лучшим образом. Оказанный
ему прохладный прием свидетельствовал о том, что священник предпочел бы ему нена­
вистных австрийцев. И как должно было раздражать, когда жирный фарисей, потчуя
своего гостя, сопровождал это раздражающими рассуждениями, которые мы уже при­
водили вьппе: «Если вы несете нам свободу, то освободите нас от своего присутствия».
Это значило призвать австрийцев, отречься от свободы. Наши солдаты не были святы­
ми. Их добродетельная сдержанность, и без того сильно поколебленная контрастом ни­
щеты и процветания, еще тяжелее страдала от таких слов. Слишком сильно было для
революционера-бедняка искушение отведать каплуна, которого предлагал столь дурно
рассуждающий человек.

1948

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

гуманны; он хорошо знал тайные чаяния людей*. Доведенный до край­
ности народ, лучшие люди которого год назад подвергались пыткам,
хотел мести — но не эшафота.
Вернувшись в Париж, Дантон с сожалением убедился, что узел про­
блем так и не был распутан. Ни армия, ни Франция не желали смерти
короля — ее требовало лишь незначительное меньшинство; и тем не
менее ситуация зашла столь далеко, вопрос стоял столь остро, что спа­
сение Людовика XVI ставило под угрозу саму Республику.
Но разве смерть короля не была тоже сопряжена с риском? Для
такого предположения имелись основания. На западе назревало нечто
серьезное. Друг Дантона Латуш, который в то время находился в Лон­
доне и наблюдал за роялистами, сообщал ему всё более тревожные
сведения об их подпольной работе в Бретани и Вандее.
Существовала реальная опасность, единственная в своем роде. Ге­
нию Революции нечего было опасаться на земле, кроме одного... Чего?
Своего же зловещего зеркального отображения — Революции религиозно­
го фанатизма.

* Руже де Лиль рассказал нашему знаменитому поэту Беранже историю, которую
тот поведал мне. В одном бельгийском городе, внезапно занятом нашими быстро на­
ступавшими войсками, жил некий эмигрант, ставший бакалейщиком. Он умирал от
страха, но покинуть город не было возможности. Бедняга обратился к Руже, автору
«Марсельезы», в то время служившему адъютантом генерала Баланса, и попросил его
замолвить словечко перед комиссарами Конвента, чтобы они выдали ему подорожную.
Поэт терпеть не мог Дантона и решил отправиться к Камю. Суровый янсенист ответил
решительным отказом. Руже не знал, чем еще может помочь эмигранту. Но бедолага
так боялся, так слезно умолял, что поэт наконец решился пойти к ужасному Дантону,
рассказал ему о своей неудаче и черствости служителя Господа. «Вы правильно посту­
пили, — ответил ему тот. — Зачем ходить к святошам? Почему вы сразу же не обрати­
лись к человеку Сентября?» И выдал подорожную.
Гара в своих воспоминаниях писал: «Дантон спас бы всех, даже Робеспьера». Фaбâ
в превосходной (хотя и излишне суровой к Дантону) статье для «Новой энциклопедии»
Леру и Рейно высказал весьма верное и глубокое суждение: «Его силу в революции
умаляло лишь то, что он никогда не верил, будто его противники действительно могут
быть виновны».

Фужер: замок и церковь

1950

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Что сталось бы со страдающей от тягот Францией, если бы в ней
разразилась ужасная эпидемия, заразное смертоносное поветрие, нося­
щее название фанатизма?
Лишь два столетия минуло с тех пор, как всё население, старатель­
но обработанное священниками, вдруг охватил немыслимый приступ
бешенства, оставшийся в истории как Варфоломеевская ночь. Даже в
конце цивилизованного XVII века в Севеннах распространилось клику­
шество: на мирном и благочестивом собрании люди, которых считали
разумными, неожиданно начинали биться в судорогах и кричать; жен­
щины с растрепанными волосами вскакивали на камни и истошно во­
пили; дети пророчествовали. Их религиозному бреду посвящены целые
книги.
Дантон плохо знал историю. Но это знание заменял ему гениаль­
ный инстинкт: он глубоко понимал происходящее, и понимание это сто­
ило исторических штудий. У нас нет никаких сомнений, что уже тогда
он чувствовал опасность, исходившую из Вандеи.
Странные и очень нехорошие вести поступали с запада страны. Чис­
ло чудес, сотворенных Пресвятой Девой, удвоилось. После Шатийонского дела открытые вооруженные стычки уступили место убийствам
из-за угла. В диких окрестностях Мена, Лаваля и Фужера ушли в леса
башмачники братья Шуан. К ним присоединялись фанатичные или не
желавшие трудиться крестьяне; они называли себя «шуанами». Первым
их делом стало убийство мирового судьи. Духовным авторитетом для
них был аббат Легж, управлявший бандитами как библейским племе­
нем, — при этом Самуиле имелся свой Давид, его брат, бывший офицер.
Судите сами, какое ужасное впечатление произвела Тампльская ле­
генда на столь подготовленных людей. В их священных текстах коро­
лей называли Христами; Христос именовался королем. Любые детали
из жизни царственного узника трактовались по аналогии со Страстями
Господними. «Страсти Людовика XVI» вскоре превратились в своего
рода народный эпос, передаваемый из уст в уста женщинами, крестья­
нами, — эпос варварской Франции!
*
* Трудно даже вообразить, с какой быстротой создаются легенды. Не так давно в
одной из областей Греции турки обезглавили молодого грека по имени Николай. Спус-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 11. Процесс. Угрозы Коммуны...

1951

Суеверия торжествовали не только в дебрях запада страны. В са­
мом Париже страх заставлял их умолкнуть, но не лишал влияния. Рево­
люция видела, чувствовала, как враг ведет свою подрывную работу.
Отсюда жестокая взаимная ненависть обоих фанатизмов. С каким
сердцем женщины в январе, в пять или шесть часов утра собирались на
перекрестках, чтобы послушать неприсягнувшего священника, который
рассказывал им очередную легенду и возносил молитвы за узников
Тампля? В их молчании было то же, что на устах у ярых революционе­
ров, — ненависть к противнику, месть, яростное неприятие иной догмы...
Однажды вечером Марат, отправившийся по обыкновению пона­
блюдать за распространителями газеты «Ами дю пёпль», встретил свою
домовладелицу, даму пожилую и далеко не бедную. «Ага, вот ты где, —
сказал он ей, — молиться, значит, идешь... Иди, иди, скоро пойдешь на
гильотину». Но не причинил ей никакого зла*.
В рождественскую ночь 92-го года церковь Святого Стефана, что
на Холме, являла собой удивительное зрелище. Собралось столько на­
роду, что тысяча человек осталась за дверьми, не имея возможности
войти внутрь. Отчасти такой наплыв объяснялся тем, что окрестное
население стекалось на девятидневные молитвы, которые продолжа­
лись с 25 декабря до 3 января, от Рождества до Дня святой Женевьевы.
Рака покровительницы Парижа находилась в церкви Святого Стефана.
Ни одна другая святая, как известно, не творит столько чудес. Матери
приводили детей-калек, слепых, кривых; многие деревенские женщи­
ны, надо думать, смутно надеялись, что заступница вполне может со­
творить какое-нибудь великое чудо.
тя всего несколько лет путешественник слышал в том краю эту историю, превратившую­
ся в поэтическое сказание; погибшему посвящались часовни, он стал Agios Nicolaos
(святым Николаем). В конце 1849 года в некоторых районах Бретани легендой оказа­
лось овеяно временное правительство. Ледрю-Роланд — воин необычайной силы, непо­
бедимый борец за справедливость и защитник слабых. Ламартина — всемогущая вол­
шебница, вроде Мелюзины; очарованию ее невозможно противиться. Такова легенда
Финистера. В департаменте Иль-и-Вилен Ледрю-Роланд — возлюбленный Ламартины;
он женится на ней.
* Эту историю старушка сама рассказала знаменитому физиологу Серу, а он пере­
дал мне.

*—

Лаваль

1954

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Печальный факт! Все свершения Революции привели к тому, что
церкви вновь наполнились прихожанами! Пустые в 88-м году, они были
полны в 92-м, и люди молились за погибель Революции, за то, чтобы
народ не одержал победу!
Подобная болезнь — вовсе не шутка. Она связана с лучшими качест­
вами человека. У многих замечательных людей суеверность вызвана
состраданием, слишком живой чувствительностью. Следует щадить
чувства этих несчастных. Суд над Людовиком XVI был необходим, но
поразить его значило поразить множество религиозных и чувствитель­
ных душ, создать им новое суеверие, возможно, вызвать очередную
вспышку эпидемии кликушества, а самое малое — заложить основы
губительного для Республики культа короля-мученика.
Жирондист Фонфред, отвергнув предложение Дону101, которое мог­
ло спасти Людовика XVI, согласился с Горой в том, чтобы свести вер­
дикт к ответу на три ужасных в своей простоте вопроса:
Виновен ли Людовик?
Должен ли народ ратифицировать наше решение?
Какое наказание?

ГЛАВА 12
ПРИГОВОР ЛЮДОВИКУ XVI
Нельзя обвинять в варварстве тех,
кто голосовал за смертную казнь. — Нельзя обвинять в слабости тех,
кто подал голос за отсрочку исполнения приговора, изгнание и т. д. —
Жиронда ненавидела короля не менее, чем Гора. — Жиронда щадила
короля из уважения к воле народа. — Республиканское завещание
Жиронды. — Роялистские россказни о трусости Верньо. — Обе партии
требуют открытого голосования. — Подавленное состояние Дантона
(15 января 93-го года). — Король единогласно признан виновным. —
Приговор не выносится на утверждение народа ( 15 января). — Дантон
возвращается в первые ряды Горы (16 января). — Король приговорен
к смерти (18—19 января). — Дискуссия об отсрочке (18—19 января). —
Отсрочка отвергнута. — Убийство Лепелетье (20 января). —
Твердость якобинцев (ночь с 20 на 21 января).

и одно событие так жестоко не извращено в истории,
как суд над Людовиком XVI. Маститые писатели осе­
нили своим авторитетом самые предвзятые, самые
оскорбительные для Франции утверждения.
Мы просим читателя не следовать проторенной исто­
риками тропой, а судить самому, как подсказывает
совесть. Мы хотели бы предостеречь его от преду­
бежденности и легковерия в том, что касается Фран­
ции, нашего отечества.
Хотя и Жиронда, и Гора, по нашему мнению, ошибались,
обе они, тем не менее, заслуживают нашего глубокого уваже­
ния за свою искренность, мужество и героизм.
Прежде всего, может показаться удивительным и наводит на раз­
мышления тот факт, что самые гуманные, благородные и добросердеч­
ные люди голосовали за смертную казнь. Трудно было сыскать челове­
ка более чуткого, чем великий организатор армий Республики, славный

1956

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Карно. Никто не мог сравниться героическим великодушием со связан­
ными родственными узами депутатами из Бордо Дюко и Фонфредом,
ни в ком столь ярко не проявились мягкий блеск, обходительность, гу­
манность соотечественников Монтескьё. Они были из тех, кого Фран­
ция явила миру, чтобы соблазнить свободу очарованием цивилизации.
Их отличала редкая независимость суждений, сформированная свобо­
долюбивой философией; они не раз выступали против торговой аристо­
кратии, хотя сами принадлежали к ней по происхождению. Их замеча­
тельная чистота, искренность и простодушие тронули даже Марата. Он
попытался спасти их от участи, грозившей всем жирондистам. Велико­
душие не позволило им принять его предложение. Они бесстрашно сра­
жались в рядах своей партии и разделили ее судьбу — и ее венец.
Не обвиняйте в варварстве тех, кто голосовал за смерть. Не был вар­
варом выдающийся поэт Жозеф Шенье, автор победной песни102. Не
был варваром Гитон-Морво, знаменитый химик Республики. Не был
варваром скромный Лаканаль, внесший огромный вклад в великое
дело революционного просвещения: при его участии были созданы Му­
зей, Высшая педагогическая школа, Французский институт, он стал од­
ним из основателей новой системы образования
.
*
Не был варваром
Камбон; решительность произведенной им революции в финансах об­
условлена эпохой, а не его личными качествами. Не будем судить Гору
по свирепым речам ее записных ораторов, в которых не раз столь дур­
но отражались ее умонастроения. Гораздо больше говорят о ней при­
надлежавшие к партии великие люди, без лишнего шума работавшие
на пользу Отечеству, энергичные труженики, которые перед лицом
величайших опасностей строили Республику, защищали ее рубежи в
первых рядах наших войск, героически прикрывали целые армии своей
грудью и трехцветной перевязью, которой не смели коснуться даже
вражеские пули
**
.
* См. его брошюру «О моих трудах во время Революции» и статьи Изидора Жоф
фруа-Сент-Илера, Лелю и Минье. Лаканаль также написал важное исследование «О Со­
единенных Штатах», где отстаивал мнение, отличное от точки зрения Токвиля.
** Я вижу свой долг в том, чтобы взять под защиту тех, кто подвергся столь ужас­
ным нападкам. Эти люди глубоко близки мне, даже если их родственники постарались —

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 12. Приговор Людовику XVI

1957

Однако, серьезно изучив все исторические памятники, я не вижу ни
лютейшего основания утверждать, будто те, кто голосовал за изгнание, за­
ключение, обращение к народу или отсрочку смертного приговора, руковод­
ствовались страхом или слабостью.
Здесь я остаюсь в одиночестве, мне это известно, историки со мной
не согласятся. Но что мне до их мнения! На моей стороне история.
Только к ней, к истории, я прислушиваюсь, только документы эпохи и
надежные свидетельства принимаю в расчет.
Роялисты положили начало постыдной традиции, которая сдела­
лась общепринятой.
Привыкшие предавать Францию, они торговали не только ее тер­
риторией, но и честью; они посмели дерзко утверждать, будто Конвент
испугался: одни депутаты голосовали за смерть короля, потому что
боялись народа, другие — против смертного приговора, ибо опасались
мести роялистов, возвращения эмигрантов.
Любопытно отметить, что главным объектом ненависти роялистов
стала именно та партия, которая пыталась спасти короля. Робеспьер
как будто вызывает у них меньшую неприязнь. К якобинцам они еще
снисходительней; они целовали руку свирепому герцогу Отрантскому103 — хотя надо признать, что руководствовались при этом стремлени­
ем заручиться поддержкой влиятельного человека, чтобы вернуть себе
еще не проданные имения.
Для Жиронды они не в силах найти достаточно сильных выраже­
ний и проклятий. Что ж, такое отношение делает ей честь.
Жирондисты вполне заслужили такую ненависть. Это их пресса
способствовала основанию Республики. Еще в 91-м году якобинцы по­
лагали, что вопрос о форме правления — несущественный, второстепен­
ный. Робеспьер в то время говорил: «Я ни республиканец, ни монар­
хист».
предать их забвению. Семьи не спешат выполнять их волю, публиковать их воспомина­
ния и оправдания. Многие оставили записки, но почти ничего не увидело свет. Пусть же
знают те, кто хранит их бумаги под замком, кто сделался тюремщиком их мысли, что
она принадлежит одной лишь Франции; Франция — их единственная дочь и наследница;
перед нею придется нести ответственность за эти бесценные источники.

1958

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Дважды Жиронда явила мужество, проводя свои идеи в жизнь.
Взращенная философией XVIII века, она принесла ее дух в Конвент.
Свержение монархии было для партии делом принципа, тот же прин­
цип повелел ей щадить короля.
Принцип этот заключался в признанном нацией суверенитете на­
рода. Именно его начертали они в 91-м на алтаре Марсова поля, а затем
10 августа — на стенах Тюильри ядрами и пулями призванного ими
марсельского легиона. Жирондисты остались верны ему на процессе
короля, считая (с большим или меньшим на то основанием), что не
могут начать свою деятельность в Республике с нарушения принципа,
который провозглашали еще вчера, объявить себя сувереном против
воли народа.
Гора открыто отстаивала право меньшинства; она стремилась спа­
сти народ, не заботясь о его суверенитете. И при всём своем искреннем
и героическом патриотизме вступала на опасный путь. Если большин­
ство ничего не значит, то превыше всего должны стать лучшие, сколько
бы их ни было, пусть десять, как Совет десяти104 в Венеции, пусть даже
один — как Папа или король. Гора поражала короля, опираясь на тот
же принцип, что и монархия, — принцип власти. Для нее следствием
его был эшафот — но им мог стать и трон.
Нужно совершенно не понимать реалии и умонастроения людей
той эпохи, чтобы поверить, будто Жиронда ненавидела короля меньше,
чем Гора. Роялисты, хорошо информированные, утверждают прямо
противоположное. Гору ничто не связывало с Людовиком XVI; она не
приходила к власти и не теряла ее. В отношении к нему она выказыва­
ла больше ярости, но никак не враждебности. Двор и Жиронда хорошо
знали друг друга, их взаимная ненависть имела серьезные основания.
Монтаньяры преследовали короля, не зная его, как какое-то неведомое
чудище. Жирондисты ненавидели его лично, как человека. Для многих
из них смерть его явилась бы своего рода личной местью
*.
Именно это
и стало еще одной причиной, помимо уважения к принципу народного
* Сен-Жюст и Фабр д’Эглантин не отрицали этого, однако не поняли, что именно
правые склонялись к вьшесению смертного приговора.

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 12. Приговор Людовику XVI

1959

суверенитета, которая побудила их щадить его. Он был их личным
врагом.
Госпожа Ролан испытывала к Людовику естественную, инстинктив­
ную неприязнь. Ее сильной натуре слабохарактерность и лживость пре­
тили более всех прочих дурных качеств. Ученица спартанцев и рим­
лян, вскормленная Плутархом, питала глубокое отвращение к питомцу
иезуитов. Она не допускала никаких смягчающих обстоятельств в от­
ношении человека, родившегося королем и воспитанного в глупых ко­
ролевских традициях.
Если бы госпожа Ролан заседала в Конвенте, она заняла бы при
голосовании весьма решительную позицию.
Мнения ее друзей разделились. Кто выражал ее точку зрения?
Трудно сказать. Несомненно, тот, кого она любила. Это не означает
желания узнать тайну ее сердца; ни один человек не находился на вы­
соте ее абсолютного идеала. Кто же из друзей проголосовал так, как
хотела она? Отважный Барбару? Он подал голос за смерть. Блестящий
Бюзо, подлинная душа Жиронды, к которому она также испытывала
сердечную склонность? Он выступил за смертный приговор и против
обращения к народу. Лангена, живший в ее доме как младший това­
рищ, famulus
*
семьи, проголосовал за отсрочку исполнения смертного
приговора. Банкаль, которого она любила, высказался за тюремное за­
ключение. Такую же позицию занял преданный ей журналист, пылкий
романтик Луве105.
Те, кто видел, как умирал Луве, точно сгорая на медленном огне, в
то время как роялисты ежедневно осьшали оскорблениями его и даже
его жену, — те должны в конце концов понять, почему он проголосовал
именно так. В глубине его сердца запечатлелась пылкая преданность
Республике; короля он ненавидел. Лишь фанатическая привержен­
ность принципу народного суверенитета могла заставить его пощадить
монарха. Он предпочел сохранить жизнь Людовику XVI, но принцип
не нарушить. Народ не хотел смертного приговора, и Луве подал голос
против него.
* слуга (лат.); здесь: помощник.

1960

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Почти десять лет назад один монтаньяр сказал мне: «Увы! Как мы
этого не понимали!»
Какими кровавыми слезами должны были обливаться сердца под­
линных республиканцев, когда они обнаружили в написанных в пеще­
рах Юрских гор «Мемуарах» Луве106, так называемого роялиста, литтть
страстную, непоколебимую любовь к Республике, ненависть к федера­
лизму и религиозную веру в единство!
И сегодня сердце мое сжимается при воспоминании о том, как
30 сентября 1849 года, роясь в «железном шкафу», среди множества
незначительных бумаг я обнаружил два красных листка, которые за­
печатлели последние мысли Бюзо и Петиона, их завещание107. Страни­
цы покраснели не от крови. Эти несчастные носили алые жилеты, их
тела долгое время пролежали под дождем, и краска пропитала бумагу.
По углам остались одни клочки, но середина уцелела. Петион в письме
жене прощается с ней и с жизнью, уверяя, что совесть его чиста и он
«никогда не изменял себе». Бюзо в своей оправдательной записке, на­
писанной твердым и четким почерком, протестует «в час смерти» про­
тив обвинений, которыми запятнали честь его партии, против гнусного
упрека в том, будто бы она желала расчленить Францию. Любовью к
родине проникнута каждая строчка этих писем.
Священные реликвии! Разве можно не верить им?.. Стоит только
подумать, что это было написано в тот момент, когда несчастные, слов­
но дичь, преследуемые сворой (да, буквально сворой собак), мужествен­
но покинули свое убежище, чтобы не подвергать опасности человека,
приютившего их, и ушли умирать в единственное оставшееся у них при­
станище, под открытое небо!.. Но ни ропота, ни упрека не сорвалось с
их уст. Не виня свою злосчастную судьбу, воззвали они к Провидению.
И Провидение усльппало их... Хрупкие бумажные листки, которым
доверили они свои последние слова, уцелели. Собаки, растерзавшие их
тела, разорвавшие одежду, не тронули жалкие, размокшие странички...
Они сохранились, грязные, покрасневшие, покрытые пятнами плесени,
точно извлеченные из гроба...
Презренные, осмельтесь утверждать теперь, что люди, принявшие
смерть с таким героическим смирением, были трусами, что Конвентом
двигал страх, что Ролан, погибший как Катон, что Верньо, погибший

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 12. Приговор Людовику XVI

1961

как Сидней, запинались и дрожали, заслышав крики с трибун... Шум и
угрозы могли напугать какого-нибудь Барера или Сийеса, охотно верю.
Но по какому праву, на каком основании смеете вы заявлять, что герои,
как среди правых, так и среди левых, голосовали, повинуясь страху?
Кому, в самом деле, я должен верить: вам, их заклятым врагам, вашим
бездоказательным, предвзятым утверждениям — или самим этим лю­
дям, чье мужество в жизни и смерти не позволяет нам столь дурно ду­
мать о них? Вы скажете мне, что они отступали перед смутной, неопре­
деленной, возможной опасностью. А я отвечу вам, что они не испуга­
лись, глядя в лицо самой смерти, что они улыбались на повозке смерт­
ников, а многие из них пели песнь свободы у подножия гильотины. Вам
не удастся убедить меня, что те, кто не склонил головы, идя на казнь в
октябре или термидоре, затрепетали от страха при криках толпы во
время суда в январе.
С явной целью унизить Конвент в лице его великих людей враги
его, за неимением точных фактов, не побрезговали сочинением красоч­
ных, мелодраматических историй, прекрасно сознавая, что их не пре­
минут пересказать хоть ради красного словца. Например, по их утверж­
дениям, накануне решающего голосования Верньо поклялся любимой
женщине, что не отдаст голос за смертный приговор. Он будто бы до
самого последнего момента собирался именно так и поступить. Но ко­
гда медленно поднялся на трибуну, встреченный молчанием, под при­
стальными взглядами Горы и публики, то опустил глаза и, несомненно,
поддавшись слабости, глухим голосом произнес: «Смерть».
Постыдные, возмутительные россказни! Какие доказательства, ка­
кие свидетели заставят поверить в столь прискорбный факт, унизитель­
ный для Франции и человеческого достоинства!
Никаких источников, никаких доказательств, кроме одного реакци­
онного памфлета! Единственным свидетелем выступает человек, кото­
рый во время процесса короля неоднократно менял свое мнение, кото­
рый ради собственной выгоды не гнушался любыми увертками и с лег­
костью необыкновенной отрекался от прежних воззрений...
*
Что ж,
* Рассказом о том, будто бы Верньо не сдержал свое слово, мы обязаны члену
Конвента, выдающемуся по своей способности отстаивать прямо противоположные

1962

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

кое-кого предвзятость побудила выдать желаемое за действительное,
но правда известна и она такова:
Верньо считал короля виновным — виновным в оскорблении нации
и в государственной измене, преступлении, бесспорно достойным смер­
ти. Но существовали смягчающие обстоятельства, который Суверен
должен был учитывать; народ имел право миловать. Несомненно, Вер­
ньо желал помилования и потому выступил за обращение к народу.
Это предложение не прошло, и он проголосовал за смертную казнь,
как и другие депутаты из Бордо, Дюко и Фонфред, добавив, что допу­
скает возможность отсрочки исполнения приговора. Всё это не свиде­
тельствует ни о слабости, ни о противоречиях.
мнения чуть ли не одновременно. В течение двух дней Арман из департамента Маас
умудрился трижды поддержать предложения различных партий: вместе с левыми про­
голосовал против обращения к народу; вместе с правыми за изгнание; вместе с левыми
против отсрочки исполнения приговора. Рьяный бонапартист, заделавшийся в 1814 го­
ду фанатичным роялистом, он опубликовал исторический памфлет, в котором задним
числом пытался доказать, что всегда был верным приверженцем монархии. В 1821 году
он выпустил его второе, дополненное издание и только тогда вспомнил вдруг о трусости
Верньо. Его достойно отблагодарили за то, что он опорочил основателей Республики,
и назначили префектом. Вот из какого надежного источника почерпнул этот факт
Ламартин. Да позволит мне достопочтенный собрат выразить здесь мое глубочайшее
сожаление. Чтение его труда огорчило меня. «Это импровизация, — утверждает он, —
книга, не имеющая последствий». Он неправ; всякая ошибка, допущенная Ламартином,
обретает бессмертие. Отныне всегда будут повторять его жестокие слова о Тарже, ко­
торый, тем не менее, выступил в защиту короля (письменно); будут цитировать опи­
сание кары, постигшей адвоката, его гибели во время Террора — а между тем Тарже
участвовал в работе над Гражданским кодексом и умер в своей постели при Империи,
в 1806 году. Особенно удручило меня то, что столь благородная рука извлекла из не­
бытия и воспроизвела роялистские пасквили, которых должна касаться лишь рука
палача. Отсюда искажение самых славных событий Революции, описание 10 августа,
позаимствованное у Пельтье!.. Если бы Ламартин ссылался на свои источники, стало
бы понятно, что ими служили даже не печатные издания, с которыми можно спорить,
а просто-напросто слухи, да что там, откровенная ложь людей пристрастных, порою —
гнусные наговоры, продиктованные неутихающей злобой к недругам, клевета убийц
на их жертв! Ламартин, который ни к кому не испытывает ненависти и ничего не по­
нимает в этом чувстве, не погнушался принять на веру то, что говорили о Дантоне те,
кто осудил его на смерть, о Жиронде — родственники и друзья ее злейшего врага. Так
история, бессмертная история, была отдана на откуп тайной ненависти; то, что никогда

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 12. Приговор Людовику XVI

1963

Даже если предположить, что Верньо страшился гражданской вой­
ны, что он намеревался пощадить виновного из опасения пролить по­
токи невинной крови, я бы мог, возможно, порицать его. Но не могу
осудить его за суровость, продиктованную соображениями гуманности.
Я считаю, что несправедливо называть подобное поведение трусо­
стью!108
Отстаивая открытую подачу голосов, обе партии соперничали в от­
ваге. Жиронда устами Биротто потребовала, чтобы каждый депутат
высказал свое мнение с трибуны. Монтаньяр Леонар Бурдон присово­
купил, что все должны подписаться под своим решением. Представи­
тель правых Руйе предложил (и его поддержал левый Жан-Бон СентАндре) составить списки отсутствующих, и, если выяснится, что кто-то
не явился на голосование без уважительной причины, их имена сооб­
щат в департаменты*.
—

бы не посмели напечатать, дерзко говорили тет-а-тет, не опасаясь беспощадного света
критики. В отношении мертвых, которые не могут возразить, позволено всё, особен­
но под прикрытием авторитета уважаемого писателя; безжалостная посредственность
охотно воспользовалась доверчивостью гения. А он летит дальше на своих могучих
крылах, позабыв о содеянном. Не говорите ему о его книге, он уже не помнит о ней.
Но люди помнят; они продолжают увлеченно читать его труд и охотно верят ему.
Помню и я, и это глубоко меня удручает, ибо забота о чести Франции не дает мне по­
коя. Я не могу спокойно взирать, когда умаляют славу моей родины. Какая прихоть
побудила Ламартина, известного своей мягкостью и великодушием, столь варварски
отнестись к людям, которыми нашей стране следует гордиться, которые спасли ее?..
Увы! Несчастные, погибшие во цвете лет во имя отчизны, неужели ваши беспощадные
враги, отправившие вас на гильотину, в довершение несправедливости должны подвер­
гать вас вечной казни в бессмертной книге?!
* Единодушное требование открытого голосования, делающее честь Конвенту, мало
вяжется с жалким зрелищем, предстающим на страницах книги Ламартина. Он рисует
какое-то сборище несчастных, охваченных ужасом, заранее терзаемых угрызениями
совести. На самом деле Людовик XVI не вызывал у депутатов никакого сочувствия.
Заседание продолжалось семьдесят два часа, все страшно устали и испытывали невыно­
симое отвращение к тяжкой борьбе за человека, чья лживость отнюдь не способствова­
ла расположению к нему судей. Мерсье, свидетель-очевидец, оставил нам описание зала
Конвента в эти долгие и мучительные часы. «Вы, несомненно, представляете себе, что в
нем царила собранность, тишина, своего рода религиозный трепет. Ничего подобного.
В ложах в глубине зала дамы в самом очаровательном неглиже ели апельсины и моро- —

1964

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Это распоряжение стало неприятной неожиданностью для Данто­
на. В решающий день 15 января, когда проводилось голосование о ви­
новности и обращении к народу, он остался дома.
Неудача 14-го числа привела его в глубокое уныние — только так
можно объяснить его отсутствие109. Его беспрестанно терзала мысль об
умирающей жене, и в этих условиях политическое поражение оказа­
лось для него слишком тяжким ударом. Правые раскололись, обрати­
лись в ничто, и нетрудно было понять, что слабый, колеблющийся
центр определенно склонялся к поддержке левых; равновесие в Собра­
нии нарушилось. Отныне оно утратило себя, перестало быть Собрани­
ем. Осталась лишь Гора. Но и Гора, как бы она ни метала громы и
молнии, испытывала давление извне, гнет якобинцев. Якобинская кор­
порация, мощное орудие Революции, стоя на страже ее, извращала ее
дух, подменяла его духом полиции, инквизиции, тирании. Революция,

женое, пили ликер. Депутаты подходили поздороваться с ними и возвращались на свои
места». Весь высший свет собрался на трибунах, возвышавшихся прямо над скамьями
Горы. Там, под покровительством Марата и Робеспьера, заседали владельцы огром­
ных состояний: герцог Орлеанский, Лепелетье, Эро де Сешель, маркиз де Шатонёф,
Анахарсис Клоотц и многие другие весьма обеспеченные люди. Их любовницы с трех­
цветными лентами в волосах заполнили специально отведенные им места на трибу­
нах. «Приставы, — пишет Мерсье, — выполняли роль театральных билетерш и галантно
провожали дам на их места. Хотя подавать какие-либо знаки одобрения запрещалось,
герцогиня-мать, амазонка якобинских банд, демонстративно ахала, если слово “смерть”
звучало слишком тихо. <...> Высоко расположенные трибуны, предназначенные для на­
рода, заполняли иностранцы и люди всех сословий; они распивали вино и водку, точно
в кабаке. Во всех соседних кафе делались ставки. <...> На лицах присутствовавших
были написаны скука, нетерпение, усталость. Каждый депутат в свой черед поднимался
на трибуну. Другие спрашивали: “Моя очередь уже скоро?” Привели одного больного
депутата; он явился прямо в ночном колпаке и домашнем платье. Появление этого при­
зрака вызвало смех в Собрании. <...> Слабое освещение придавало еще более мрачный
вид поднимавшимся на трибуну; многие медленно, замогильным голосом произносили
лишь одно слово: смерть. Различные физиономии, на которых отражалась целая гамма
чувств, сменяли друг друга; когда Орлеанский потребовал смертной казни для своего
родственника, его освистали и ошикали. А в это время другие прикидывали, успеют
ли они перекусить, прежде чем настанет их черед высказать свое мнение. Женщины,
считая голоса, накалывали карты на шпильки; некоторые депутаты дремали, их при­
ходилось будить, чтобы вызвать на трибуну» — и т. д.

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 12. Приговор Людовику XVI

1965

переходя в руки якобинцев, обрекала себя со временем на неминуемую
гибель; она обретала новую силу, но сила эта в грядущем сулила ей
смерть. Так несчастные дикари, изголодавшись, поедают ядовитые рас­
тения — им удается на время обмануть голод, но затем яд губит их.
Такие ужасные мысли, несомненно, одолевали проницательного ге­
ния. Он ясно видел то, что начинали замечать и другие, менее дально­
видные политики: дело правых проиграно, и с ними погиб Конвент. Он,
Дантон, со всей мощью своего духа, обречен был подчиниться инквизи­
торской и схоластической посредственности Якобинского общества,
терпеть Робеспьера в качестве начальника, врача и педагога, нести этот
невьшосимый груз, глядя, как наставник всё крепче сжимает челюсти,
чтобы в конце концов раздавить его.
Всё кончено бесповоротно — эта жестокая, унизительная мысль
удерживала сокрушенного Дантона весь день 15 января подле умира­
ющей жены110, у потухшего очага.
Но роковые события развивались своим чередом. С Дантоном или
без него, их ход уже нельзя было изменить. Единогласно признан винов­
ными (тридцать семь человек не участвовали в голосовании) — такой
вполне предсказуемый ответ дали депутаты на первый поставленный
вопрос. Решение, принятое по второму пункту, предвидеть оказалось
сложнее: вердикт не будет вынесен на утверждение народа. За это про­
голосовали около четырехсот человек, против — чуть менее трехсот111.
И здесь правые раскололись: некоторые из них, как Кондорсе, Дюко,
Фонфред и другие, выступили против обращения к народу, которого
добивалась Жиронда.
Шестнадцатого ярость придала Дантону силы; рычащий и грозный
явился он в Собрание, твердо решив в жестокой борьбе за смерть Лю­
довика XVI, а если потребуется, то и Жиронды, вновь стать в авангарде
Революции. Разве не оставался он самым влиятельным человеком в
Коммуне? А кем были деятели Коммуны? Якобинцами? Нет, корделье­
рами, и в большинстве своем они с радостью последовали бы за Данто­
ном, если бы он, как прежде, стал олицетворением революционного
мщения, ярости и расправы.
В тот день над Конвентом собиралась гроза. Говорили о повторении
2 сентября; в городе распространялась паника, население стремилось

1966

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

покинуть столицу. Ролан обратился к Конвенту с отчаянным послани­
ем. Левый депутат Леба, человек пылкий и простодушный, признавал,
что разделял обеспокоенность правых, и писал: «Пусть наши замести­
тели соберутся за пределами Парижа... Отньше нам угрожает смерть,
но мы останемся на своем посту, бросая вызов убийцам».
Коммуна потребовала, чтобы секциям выделили пушки. Она рас­
считывала на федератов. Каждую минуту поступали всё более мрач­
ные известия, а Марат посмеивался.
Именно тогда Дантон и явился в Конвент, решив поддержать Ком­
муну. Говорили о пьесе «Друг законов». «По-вашему, обсуждается коме­
дия! — заявил он. — Речь идет о трагедии, которую вы явите народам; о
голове тирана, которого по нашему повелению поразит меч закона».
После этого он открыто похвалил Коммуну за ее действия и потребо­
вал, чтобы суд продолжался без проволочек. Устами Лакруа, своего
друга, сопровождавшего его в поездке в Бельгию, он настоял на том,
чтобы отклонить предложение жирондистов, которое лишало Комму­
ну права распоряжаться вооруженной силой и передавало это право
министерству, то есть Ролану.
Возникла дискуссия, каким большинством должен быть вьшесен
вердикт. Несколько человек предложили, чтобы решение принималось
двумя третями голосов. Тогда Дантон громовым голосом произнес:
«Как! Вы решили судьбу нации простым большинством; этого оказа­
лось достаточно, чтобы провозгласить Республику, чтобы объявить вой­
ну... А теперь вам нужно большинство в две трети, чтобы осудить одно­
го человека! Видимо, кое-кто не желает вьшесения окончательного при­
говора, после которого возврата назад не будет... А разве кровь наших
солдат, спрашиваю я вас, не проливается безвозвратно на поле брани
по вине этого человека?» Грозные слова Дантона напомнили о недав­
нем письме Ребеля и Мерлена из Тионвиля, которые из армии, среди
погибших и раненых, вопрошали Конвент, почему виновный в этих
бедствиях до сих пор жив. Было решено, что простого большинства,
половины плюс один голос, достаточно для вьшесения смертного при­
говора.
Началось третье поименное голосование по вопросу «Какого нака­
зания заслуживает Людовик XVI?». Было восемь часов вечера. Скорб-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 12. Приговор Людовику XVI

1967

ный опрос продолжался всю ночь, долгую январскую ночь, и весь сле­
дующий день, холодный и пасмурный; он завершился в восемь, ровно в
тот час, в который начался накануне. В этот момент, когда голосование
окончилось, но результаты его еще не были объявлены, доставили пись­
мо от испанского министра. Дантон возмущенно поднялся с места и
заговорил, не попросив слова. На что Луве ему крикнул: «Ты пока не
король, Дантон!»
Но тот, не смутившись, продолжил: «Меня удивляет дерзость дер­
жавы, которая воображает, будто может влиять на ваши решения...
Как! Республику отказываются признать и при этом желают диктовать
ей законы, ставить условия, оспаривать ее приговор!.. Я бы объявил
Испании войну!.. Ответьте ему, президент, что победители при Жемаппе не отступают, что они найдут в себе силы уничтожить всех королей».
Жирондисты потребовали, чтобы письмо не зачитывали, и пере­
шли к порядку дня.
Защитники Людовика попросили выслушать их до объявления ре­
зультатов голосования. Дантон согласился. Робеспьер выступил против.
Депутат от департамента Верхняя Гаронна Жан Май, умеренный
монтаньяр, при голосовании внес предложение, которое разрешило ко­
лебания многих представителей правых и центра и обеспечило Горе их
поддержку. Он проголосовал за смертную казнь, а затем высказал идею,
по его словам, не связанную с его мнением по данному вопросу:112
«Я прошу Собрание, в случае вьшесения смертного приговора, обсу­
дить, надлежит ли в интересах общества привести его в исполнение немед­
ленно или принять решение об отсрочке».
Нетрудно догадаться, что это предложение стало для короля ро­
ковым. Можно ли думать, будто проголосовавшие так, как Верньо, не
задумывались о последствиях своего решения, будто они были на­
столько недалекими, что им и в голову не приходила столь естествен­
ная и возможная вещь? Кто осмелится это утверждать? Каждый из
них специально уточнял, вслед за Маем, что они подают голос за
смерть, каково бы ни было последующее решение об отсрочке исполнения
приговора.
За смертную казнь проголосовало 387 человек. За тюремное заклю­
чение или условное наказание — 334. Большинство в 53 голоса113.

1968

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Президент (Верньо) с болью в голосе произнес: «Объявляю от име­
ни Конвента, что Людовик Капет приговаривается им к смерти».
Впустили защитников, и они зачитали письмо короля, который за­
являл о своей невиновности и призывал в свидетели нацию. Де Сез и
Тронше отметили, и не без основания, что слишком жестоко разрешать
подобный вопрос столь незначительным большинством голосов. Если
исключить из этого числа 46 депутатов, проголосовавших за отсрочку,
то остается перевес в 7 голосов.
Несчастный Мальзерб был глубоко потрясен, он начинал говорить
и от волнения не мог закончить фразы; в конце концов он попросил,
чтобы ему позволили выступить на следующий день и высказаться по
данному вопросу на основании своего многолетнего опыта работы в
суде. Все были глубоко тронуты словами старика. Робеспьер признал,
что также растроган, но резонно заявил, что, если апелляция короля
будет принята, нация окажется в еще более пагубном положении, чем
прежде, а неопределенность может быть чревата неисчислимыми бед­
ствиями. И добавил сурово, что тех, кто стремится вызвать жалость к
тирану лично «в ущерб общему чувству гуманности», нужно преследо­
вать как нарушителей общественного спокойствия.
Гюаде также высказался против подачи апелляции, но попросил
заслушать Мальзерба на следующий день. Конвент отверг и апелля­
цию, и просьбу защитника — решение разумное с политической точки
зрения: слишком опасны проволочки, когда земля горит под ногами.
Долгое заседание закончилось в одиннадцать часов вечера. В инте­
ресах общественной безопасности был отдан приказ иллюминировать
город. Зловещее зрелище! Свет изо всех окон заливал безлюдные ули­
цы; эта видимость праздника заставляла тоскливо сжиматься сердце.
Лишь крики «смерть!» разносились по пустынным площадям и пере­
кресткам.
Восемнадцатого обсуждался важнейший вопрос об отсрочке. Она
позволила бы пренебречь результатами голосования, предоставить вре­
мя роялистам, открыть путь к гражданской войне. Отсроченная смерть
одного человека могла привести к гибели тысяч людей.
В таком духе и рассуждали представители Горы, но весьма неудач­
но. Они на разные лады повторяли слова Робеспьера («в ущерб общему

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 12. Приговор Людовику XVI

1969

чувству гуманности»). «Никакой отсрочки, — заявил Тальен, — этого
требует гуманность. Не нужно продлевать его предсмертные муки;
было бы варварством заставить его дожидаться своей участи...» «Ника­
кой отсрочки, — сказал Кутон, — во имя гуманности приговор следует
привести в исполнение, как и положено, в течение суток». Робеспьер,
уж не знаю в который раз, повторил слово «гуманность»... Конвент те­
рял терпение. Ларевельер-Лепо, Дону, Шамбон осмелились выразить
свое возмущение этим отвратительным милосердием, столь похожим
на лицемерие.
Заседание закончилось в половине одиннадцатого вечера, несмотря
на протесты Горы, которая осталась в зале до полуночи и пребывала в
таком яростном возбуждении, что один монтаньяр предложил пере­
бить депутатов-роялистов и бриссотинцев. Лакруа, которого попросили
занять кресло президента, пристыдил депутатов за эту бешеную вы­
ходку. Лежандр убедил их не волновать Париж и покинуть зал заседа­
ний.
Дебаты 19-го числа отличались крайней бессвязностью. Жиронди­
сты в явном замешательстве несли какую-то околесицу. Бюзо и Барбару
обрушились с очередными нападками на герцога Орлеанского, абсурд­
ными и совершенно неуместными в тот момент. Кондорсе перечислил
законы, которые следует принять, дабы доказать народам, что вьшесенный накануне суровый приговор не является бесчеловечным. Один
Бриссо попытался худо-бедно обосновать свою позицию. Он обрисо­
вал положение в Европе и заявил, что немедленная казнь короля под­
толкнет народы к поддержке антифранцузской коалиции тиранов.
Странно было увидеть на трибуне охваченного возбуждением Со­
брания безмолвную, словно скованную льдом фигуру Томаса Пейна,
чьи разумные доводы зачитали по его просьбе. Он выразил сожаление,
что не может говорить сам, и предложил то наказание, за которое про­
голосовала бы нация: тюремное заключение и изгнание из страны после
окончания войны. Он спросил, хочет ли Франция потерять своего един­
ственного союзника, Соединенные Штаты, испытывающие признатель­
ность к Людовику XVI. По его словам, английский король и мечтать не
мог о подобном отмщении освободителю Америки. И Пейн добавил с
замечательной мудростью: «Привлеките на свою сторону общественное

1970

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

мнение, станьте великими в своей справедливости, и вам не надо будет
опасаться войны. Мнение людское одолеет армии. Война продолжает­
ся, лишь пока тиранам удается вовлекать в нее народы...» Затем с уди­
вительной прозорливостью, точно ясновидец, он предсказал то, что и
произошло впоследствии — короли воспользуются чувством сострада­
ния в сердцах людей, и возмущение обманутых народов придаст им
невиданную силу.
Здравому смыслу Томаса Пейна ответил разум в лице Барера. Он
искусно, с большой проницательностью обобщил все доводы против
отсрочки, подобно тому, как в свое время подвел итог дискуссии об об­
ращении к народу. Он тоже воззвал к гуманности, но сделал это гораз­
до более ловко, чем монтаньяры. Тех, кто желал сохранить Людовика
как заложника, он вопросил: разве не ужасно, не бесчеловечно оставлять
человека в живых, постоянно держа занесенный меч над его головой?
Затем, оставив эту печальную тему, он заговорил о благодетельных
реформах, которые Конвент сможет проводить, ни на что не отвле­
каясь, и открыл перед Собранием бесконечные горизонты обществен­
ного блага. Депутаты словно воспрянули, услышав этот бравурный мо­
тив; спеша достигнуть сей земли обетованной, они готовы были преодо­
леть любое препятствие, пусть даже таким препятствием была жизнь
короля. За отсрочку проголосовали лишь около 300 человек, против
нее — почти 400. На этот раз Людовик XVI погиб, погиб решительно и
бесповоротно.
Заседание завершилось в 3 часа утра воскресенья 20 января. В тот
же день один из тех, кто подал голос за смертный приговор, был убит
королевским гвардейцем.
Погибший, Лепелетье Сен-Фаржо, вызывал особенную ненависть
роялистов, ибо они считали его перебежчиком и предателем. Он, как
и герцог Орлеанский, был для них воплощением Иуды. Лепелетье, в
прошлом приближенный короля, принадлежал к тем семействам дво­
рянства мантии, которых монархия одарила всевозможными благами,
полагая, будто заручилась тем самым их преданностью. Люди короля —
этим всё сказано. Лепелетье имел шестьсот тысяч ливров ренты. И посвоему оставался верен монарху. Будучи депутатом Генеральных шта-

Томас Пейн

Лепелетье Сен-Фаржо

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 12. Приговор Людовику XVI

1973

тов от дворянства, он оказался почти единственным, кто воспротивил­
ся объединению дворян с третьим сословием. Когда после взятия Ба­
стилии власть перешла к народу, он принял его сторону и стал служить
новому монарху, как служил бы всякому иному. Такие семьи всегда
становились на сторону власти — и свершившегося факта. Здесь нет
ни малейшего лицемерия. Лепелетье не кривил душой; это был чело­
век мягкий, добрый и великодушный, весьма скромных дарований, но
порой достигавший величия благодаря искренней любви к человече­
ству. В своем проекте Уголовного кодекса он выступал против смерт­
ной казни. В его плане народного просвещения, о котором мы еще
будем говорить и который столь часто извращали, есть множество
замечательных практических идей. Лепелетье признал первенство Ро­
беспьера, покорно следовал за ним и часто замещал его на посту пред­
седателя Якобинского клуба. Робеспьер нередко прибегал к его услу­
гам; он поручил ему написать брошюру против обращения к народу.
И всё же роялисты сохраняли надежду на то, что он не проголосует за
казнь короля. Они упорно считали, что бывший магистрат, обласкан­
ный монархом, не посмеет осудить своего повелителя. Лепелетье, ка­
кая бы борьба ни происходила в его душе при выборе между повели­
телем и принципом, предпочел принцип и проголосовал за смерть.
Многие роялисты лелеяли надежду похитить короля. Дело затева­
ли пятьсот человек, но в роковой день удалось собрать лишь двадцать,
что признаёт сам исповедник Людовика XVI. Не все эти монархисты
были дворянами; значительную часть их составляли королевские слу­
жащие, бывшие конституционные гвардейцы. В гвардию, как мы уже
писали, набирали рубак, очень отважных и дерзких, — впрочем, годных
не столько для открытого боя, сколько для дуэли или убийства. Эти
bravi скрывались обыкновенно в центре Парижа, один день здесь, дру­
гой там, в случайных убежищах, у женщин, чаще всего девиц или тор­
говок, исполненных сочувствия к их нелегкой доле. Лавочки тогдашне­
го Пале-Рояля и особенно его деревянные галереи, низкие и темные, и
его черные ходы как будто специально были созданы для того, чтобы
служить им убежищем. Под ними располагались многочисленные под­
валы. В этих дырах, точно опасные скорпионы, скрывались порою

1974

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Убийство Лепелетье

люди с кинжалами. Один из них, Пари114, сын служащего графа
д’Артуа, прятался по ночам в одном из таких логовищ, у своей любов­
ницы, молоденькой парфюмерши. Это был настоящий головорез, стат­
ный, ловкий, невероятно отважный и дерзкий. Не имея возможности
похитить короля и возмущаясь бездействием своих единомышленни­
ков, Пари решил предпринять хоть что-нибудь, пусть в одиночку. Са­
мым лучшим, по его мнению, было убить герцога Орлеанского, и он
целыми днями рыскал по Пале-Роялю. 20-го приятель привел его в одно
из полуподвальных заведений, к ресторатору Феврие. В это время там
обедал Сен-Фаржо. По-видимому, он зашел в ресторан, желая послу-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 12. Приговор Людовику XVI

1975

шать, что говорят люди о голосовании в Конвенте. Когда депутат рас­
плачивался у прилавка, кто-то назвал его по имени. Пари приблизился
к нему: «Вы Сен-Фаржо?» — «Да, сударь.» — «Но вы, кажется, человек
благородного происхождения... Вы не голосовали за смерть?» — «Голо­
совал, сударь, ибо так велела мне совесть...» — «Так вот тебе за это!»
И тут Пари выхватил короткую пшату и вонзил ему в грудь. Убийце
удалось скрыться. Но дерзость его была столь велика, что в тот же ве­
чер он вновь явился в Пале-Рояль и прогуливался там, поджидая герцо­
га Орлеанского. Обнаруженный затем в Нормандии, он не пожелал
сдаться и застрелился.
Это трагическое событие могло привести к самым непредвиденным
последствиям. А если бы якобинцы ответили террором на террор роя­
листов? Основания для таких опасений были. Но якобинцы выказали
замечательную твердость. Можно сказать, что они взяли дело общества
в свои руки. По предложению Тюрио заседание клуба было объявлено
непрерывным и продолжалось всю ночь за закрытыми дверями, так
что никто не мог ни покинуть его, ни догадаться о том, что происходит
внутри, пока не будет принято окончательное решение. Дантонисты,
патриотически присоединившиеся к якобинцам, предложили потребо­
вать от Коммуны усилить посты городской стражи и предупредить все
сорок восемь секций, что им следует арестовывать и, если необходимо,
уничтожать врагов общества. Якобинцы взяли на себя осмотр кордегар­
дий, направили туда своих людей, стремясь обеспечить всё необходи­
мое для подавления роялистского заговора.
Робеспьер предложил предупредить о принятых мерах корделье­
ров и призвать командующего Национальной гвардией усилить бди­
тельность. С замечательным присутствием духа он успокоил слабых и
робких, не допустив, чтобы обсуждали гибель Лепелетье. «Над одним
депутатом было совершено насилие, — сказал он. — Оставим это, воз­
дадим тирану по заслугам... Завтра вокруг эшафота должно царить
внушительное и грозное спокойствие».
Но странная вещь! Даже в такой момент эти замечательные граж­
дане демонстрировали накал страстей и слепые предрассудки. Тюрио,
ничтоже сумняшеся, предположил, что интриганы (Жиронда) являют-

1976

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ся сообщниками роялистов. Робеспьер, всегда склонный к подобного
рода подозрениям, потребовал принять обращение, в котором якобин­
цы разоблачили бы маневры интриганов, направленные на истребление
патриотов после казни короля!

ГЛАВА 13
КАЗНЬ ЛЮДОВИКА XVI
(21 января 93-го года)
Сочувствие, которое король вызывает
у своих стражников. — Отношение королевы к нему меняется. — Она страст­
но привязывается к нему. — Несчастье облагораживает короля, но не спо­
собно избавить его от главного порока королевской власти. — Он вручает
свою совесть неприсягнувшим священникам. — Ему внушают, что он свя­
той. — Казнь короля. — Исповедник сравнивает его с Христом. — Его смерть
вызывает мучительные сожаления. — Гнев Горы против Жиронды. —
Дантон требует единства — Суд над судом.

пасность была весьма реальна, но исходила она не от
Жиронды и не от роялизма — даже если бы четырепять сотен монархистов попытались похитить коро­
ля, охраняемого армией. Опасность представляла
жалость людская.
Угроза исходила от безоружных, вздыхающих и пла­
чущих женщин, смущенных мужчин из числа нацио­
нальных гвардейцев и народа. Хотя Людовик XVI и
был виновен, об этом практически не вспоминали —
люди видели несчастного человека. За время своего мно­
гомесячного заточения он сумел растрогать и вызвать сочув­
ствие почти всех, кто видел его в Тампле: национальных гвар­
дейцев, муниципальных офицеров, членов самой Коммуны. Накану­
не казни оказалось, что лишь два муниципальных офицера способны
устоять перед чувством жалости. Одним из них был грубый каменотес,
такой же бесчувственный, как его камни; другим — молодой человек,
почти ребенок, охваченный нездоровым любопытством. Вскоре ему
пришлось в этом раскаяться — король обратился к нему с добрыми
словами, которые поразили его до глубины души.

1978

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Как-то один национальный гвардеец наивно поделился с Клери сво­
ими чувствами. Это был человек из предместья, которому очень хоте­
лось увидеть короля. Клери добился этой милости. «Как, сударь, и
это — король! — воскликнул бедняк. — Какой он добрый! Как он любит
своих детей!» И добавил, ударив себя в грудь: «Никогда не поверю, что
он причинил нам столько зла!»
Король охотно беседовал с офицерами, расспрашивал каждого о
его делах и работе с видом человека знающего и понимающего. Он
интересовался их семьями и детьми. Тема семьи естественным образом
сближала этих людей — свергнутого монарха, рабочих и лавочников.
Семья была уязвимым местом Людовика XVI, что не могло не вызвать
к нему всеобщего сочувствия.
Всех взволновали его слова 11 декабря: «Вы слишком рано отняли
у меня сына». Во время процесса разлучать его с близкими было совер­
шенно бессмысленно, ибо не стоило опасаться общения обвиняемых
друг с другом. Это привело к мучительным сценам, вызвавшим к коро­
лю всеобщую жалость. 19 декабря он сказал Клери в присутствии му­
ниципалов: «В этот день родилась моя дочь... Сегодня день ее рожде­
ния, и не видеть ее!..» И на глаза его навернулись слезы. Офицеры
умолкли, уважая его отцовские чувства; они друг другу не доверяли и
сами плакать не осмелились.
Большим утешением в несчастье стала для него полная перемена в
отношении к нему королевы. Очень поздно, на краю гибели, он узнал
то, что значит больше жизни, что облегчает смертные муки, — быть
любимым теми, кого любишь.
Королева обладала романтическим складом характера
.
*
Некогда
она заявила: «Мы будем спасены лишь после того, как проведем не­
сколько месяцев заточенными в башне...» И духовно она была спасена.
Заключение в Тампле возвысило ее натуру, очистило в горниле испыта* Она казалась романтичной даже в Тампле, но тому способствовала сама обста­
новка. Один из участников 10 августа, муниципальный комиссар Тулан, стал ее предан­
ным помощником и предпринял, совместно с роялистами, немало усилий для спасения
королевской семьи. Королева подарила ему локон своих волос вместе с написанным
по-итальянски афоризмом: «Тот мало любит, кто страшится смерти». Тулан погиб на
эшафоте.

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 13. Казнь Людовика XVI...

1979

ний. В ней произошла замечательная перемена, пробудилась чистая и
священная любовь к близким людям, от которых она была так далека
в прежние годы. Тогда она глубоко презирала своего мужа, не замечая
в нем иных черт, кроме тяжеловесности и вульгарности. Его нереши­
тельность во время бегства в Варенн и 10 августа внушила ей уверен­
ность, что он начисто лишен мужества (Кампан, гл. XVIII и XXI).
В Тампле она поняла, что он обладает немалой стойкостью, пусть даже
пассивной, которую черпал в религиозном смирении. Она не могла не
разделять общего сочувствия к нему, видя, как он сохраняет спокой­
ствие в опасном положении, как терпеливо сносит оскорбления, как
мягок он к людям и тверд перед лицом судьбы. Черствость, естествен­
ная для легкомысленной светской дамы, смягчилась, растаяла под вли­
янием нежности, чуткости супруга, отца ее детей, который так любил
ее и которому оставалось слишком мало времени для этой любви!
И она полюбила его нежно и страстно. Когда он был болен, она не от­
ходила от его постели. Эта новая любовь и разлука вызвали в ней на­
стоящую бурю чувств. Она заявила, что хочет умереть, что откажется
от еды. Не жалобы, не слезы, а исполненные боли крики вырывались
из ее груди. Один муниципальный офицер не выдержал и под свою
ответственность, с согласия сотоварищей, разрешил королевской семье
хотя бы один день собраться вместе за обедом. Услышав об этом, коро­
лева словно обезумела от радости; она бросилась обнимать своих детей,
а принцесса Элизабет, воздев руки, возблагодарила Господа. Никто
уже не мог сдерживать чувств, расплакались все свидетели, вплоть до
сурового стражника Тампля сапожника Симона. «По правде говоря, —
произнес он, поднеся руку к глазам, — эти чертовы бабы засгавят-таки
меня плакать!»
Горькая радость как будто озарила перед самой смертью несчаст­
ное существование короля... Это заставляло разрываться его душу, о
чем он поведал священнику на своей последней исповеди: «Увы! Зачем
нужно, чтобы я так любил и был столь нежно любим!»
В своем завещании с благородством и великодушием, которые де­
лают ему честь, он выразил опасение, как бы дорогая ему женщина, не
всегда любившая его, не испытывала сожалений о прошлом. Он выра­
зил это очень деликатно, попросив прежде прощения за те огорчения,

1980

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

которые мог ей причинить: «Пусть знает она, что я не держу на нее ни­
каких обид, если она полагает, будто может в чём-то себя упрекнуть».
В минуту тягчайших испытаний поддержкой для короля стала ре­
лигия. Сразу по прибытии в Тампль он попросил купить ему молитвен­
ник. Каждый день Людовик подолгу читал его и молился на коленях.
Часто обращался он и к книге «Подражание»115, черпая в описании
Страстей Христовых силы для того, чтобы вьшести свои несчастья.
В этом его поддерживало мнение семьи и слуг, относившихся к нему
как к святому. Он очищался от своей слабости и недостатков. Рассказы­
вали о его невероятном самоограничении за обедом; он спокойно ска­
зал: «И одного хлеба довольно...» О его христианском самоотвержении
свидетельствует и такой эпизод: когда ему сообщили, что стоит только
попросить Конвент, и ему разрешат увидеться с детьми, он сказал: «По­
дождем несколько дней... Скоро они не смогут мне отказать». Он пред­
чувствовал близкую смерть и готов был лишить себя последней радо­
сти, повинуясь стремлению к умерщвлению плоти.
Но полностью ли очистилась его душа? Это было бы удивительно,
учитывая узкое понимание им веры. Рассказ его исповедника, жалобы,
с которыми он обращался к архиепископу Парижскому, словно при­
хожанин к своему пастырю, говорят о том, что он остался скорее прос­
тым богомольцем, нежели искренним верующим в Царство Божие.
Молитвы могли очистить душу, но не избавляли от главного порока.
Таким пороком Людовика XVI была сама монархия: я имею в виду его
убежденность, что он по праву обладает абсолютной властью, а следо­
вательно, для ее сохранения допустимы любые средства, будь то сила
или хитрость. Вот почему он, умирая, ни разу не раскаялся во лжи, в
которой его уличили. В завещании, советуя сыну править по закону, он
добавляет: «Король может творить добро, лишь когда он имеет власть,
когда он ничем не связан». Если он правит по закону и при этом ничем
не связан, значит, он сам издает законы или стоит превыше их, как аб­
солютный монарх. Так Людовик XVI умер без покаяния, с преступной
мыслью, которая является приговором монархии — о подчинении на­
рода одному человеку.
Мы полагаем также, что губительным для его совести, способным
утвердить его в более чем королевской гордьше, было его нелепое обо-

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 13. Казнь Людовика XVI...

1981

жествление окружающими, их жадное стремление заполучить чтолибо, принадлежавшее ему. «Всё, что оставалось от него, — утверждал
Клери, — было священным, даже в глазах его стражей». Одному он
отдал свой галстук, другому — перчатки. Что должен был думать о себе
человек, когда он видел, какую ценность представляла для других лю­
бая принадлежавшая ему безделица, всё, к чему он прикасался? Это
весьма далеко от христианского смирения. Худшего искушения для
умирающего нельзя и помыслить.
Конвент позволил ему избрать себе духовника, и он остановил свой
выбор на духовном наставнике принцессы Элизабет, воспитаннике ту­
лузских иезуитов ирландском аббате Эджворте де Фермонте. Этот
клирик принадлежал к неприсягнувшему духовенству, которое погуби­
ло короля и до июня 92-го года жестоко преследовало священников,
ставших на сторону Революции. Их Церковь существовала, загнанная в
подполье, но не уничтоженная и готовая продолжать преследование
инакомыслящих, что она и сделала, как только вновь подняла голову
*.
Ей принадлежало сердце Людовика XVI, и последним деянием его ста­
ло выражение симпатии и доверия к этим врагам закона.
*
В дневнике Клери можно найти горестный рассказ о последнем
свидании Людовика XVI с семьей. Если мы не приводим его здесь, то
не потому, что эти исполненные муки строки оставили нас равнодуш­
ными. Увы! Не раз еще предстоит нам испытать подобные чувства,
следуя дорогой смерти, на которую привел нас 93-й год, и нам известно,
что не всем, кто погиб тогда, даже самым славным, имевшим неоцени­
мые заслуги перед отчизной, дано было то утешение, что получил ко­
роль: обнять в последний час родных и любимых, привлечь к себе од­
ному сочувствие сердец, чтобы вся земля оплакивала его.
* Чем занималась она и ее король вплоть до 92-го года, до того момента, когда ока­
залась повержена? Подвергала гонениям священников, которые, следуя закону и веле­
нию природы, желали жениться. Так, 27 мая 92-го года она по этой причине ополчилась
на одного кюре из Сент-Антуанского предместья. Бедствия не изменили ее... Как только
появилась возможность, Церковь вновь начала гонения. Это она обрекала на голодную
смерть, довела до самоубийства женатого священника, единственного писателя эпохи
Империи, обладавшего даром эпического сказания, — Гренвиля, автора «Последнего
человека».

1982

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Как глубоко несправедливо, что высшая несправедливость, коро­
левская власть, существовала и в смерти, что короля жалели больше,
чем любого другого человека! Кто оставил подробный, полный волну­
ющих деталей рассказ о гибели героев Жиронды и Горы, которые по­
казали человечеству, как надо умирать? Никто. О каждом лишь не­
сколько слов, чаще всего оскорбительных. Вот благодарность рода
людского!
Король с замечательной твердостью выслушал приговор, зачитан­
ный ему в Тампле министром юстиции. В ночь перед казнью он спокой­
но спал, проснулся в пять часов утра и на коленях выслушал мессу.
Какое-то время он стоял у печки, не в силах согреться. Он сказал, что
уповает на правосудие Господне.
Накануне вечером Людовик пообещал королеве, что повидается с
нею утром. Исповеднику удалось уговорить его не подвергать близких
столь тяжкому испытанию. В восемь утра, собравшись с силами и полу­
чив благословение священника, он вышел из своего кабинета и напра­
вился к солдатам, ожидавшим его в спальне. Все были в головных убо­
рах; он заметил это и попросил шляпу. Клери он отдал свое обручаль­
ное кольцо со словами: «Передайте это моей жене и скажите ей, что
мне больно разлучаться с нею». Для сьша он передал свою печать, пе­
чать французского королевства — главный атрибут монархии.
Свое завещание он хотел отдать представителю Коммуны. Но этот
человек, неистовый Жак Ру из секции Гравилье, вышел из комнаты, не
проронив ни слова. Характерным свидетельством времени является то,
что в своем отчете Ру приводит жестокие слова, которые в действитель­
ности не произнес: «Я здесь лишь для того, чтобы препроводить вас на
эшафот». Завещание забрал другой член муниципалитета.
Людовику предложили надеть редингот — он ответил: «Мне он
больше не нужен». На нем был коричневый камзол, черные кюлоты,
белые чулки, жилет из белого мольтона116. Он сел в карету зеленого
цвета по ходу движения вместе со своим духовником; два жандарма
уселись напротив. Король читал псалмы.
Несколько человек закричали палачам: «Делайте свое дело!»

1984

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Улицы были малолюдны, многие лавки закрыты. Никого у дверей
и окон.
Карета прибыла на площадь в десять часов десять минут. У колон­
нады Министерства морского флота находились комиссары Коммуны,
которым предстояло составить отчет о казни. Вокруг эшафота остави­
ли обширное пустое пространство, с пушками по краям; за ними в не­
сколько рядов стояли солдаты. Таким образом, зрители находились на
значительном отдалении. Король властным тоном заявил, что препо­
ручает чиновникам своего исповедника. Затем вышел из кареты, само­
стоятельно разделся, снял галстук. Согласно одному донесению, он,
казалось, возмутился, увидев солдат, топнул ногой, грозным голосом
крикнул барабанщикам: «Замолчите!» Но барабанный бой продолжал­
ся, и тогда он произнес: «Я погиб! Я погиб!»
Палачи хотели связать ему руки, он воспротивился. Они не скрыва­
ли, что намерены применить силу. Тогда король обратился за советом
к своему исповеднику. Тот от ужаса и горя не мог вымолвить ни слова.
Наконец он сделал над собою усилие и произнес: «Государь, это послед­
нее оскорбление придает вашему величеству еще больше сходства с
Господом нашим, Который вознаградит вас за всё». Людовик поднял
глаза к небесам и перестал сопротивляться. «Делайте что хотите, — ска­
зал он, — я выпью чашу до дна».
Лестница, ведущая на эшафот, была очень крута. Священник под­
держивал короля. На последней ступеньке Людовик вырвался и бро­
сился на другой край помоста. Кровь прилила к его лицу; он оглядел
площадь, ожидая, что барабаны на время смолкнут. Несколько чело­
век закричали палачам: «Делайте свое дело!» Они схватили его вчетве­
ром, и, когда стали надевать на него ремни, он издал ужасный крик.
Тело поместили в большую корзину, отвезли на кладбище Мадлен
и опустили в яму с негашеной известью. А на эшафоте солдаты и дру­
гие люди, в знак то ли оскорбления, то ли почитания, обагряли пролив­
шейся кровью оружие, бумагу, платки. Англичане охотно покупали эти
реликвии новомученика.
Когда короля везли на казнь, лишь несколько женщин осмелились
слабым голосом взывать к милосердию, но потом мучительные сожале­
ния овладели многими. Одна женщина бросилась в Сену, парикмахер

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 13. Казнь Людовика XVI...

1985

перерезал себе горло, букинист сошел с ума, бывший офицер умер от
потрясения. Можно было увидеть нечто роковое в том, что королевская
власть, уничтоженная вареннским маскарадом, униженная эгоизмом
Людовика XVI10 августа, возродилась силой жалости, силой крови.
В понедельник утром, сразу после казни, когда пролитая кровь еще
не остыла, в Конвент, только что открывший свое заседание, пришло
письмо, ужасное в своей простоте и звучавшее горьким упреком. Некий
человек просил выдать ему тело Людовика XVI, «чтобы похоронить
подле его отца». Он отважно подписал письмо своим именем.
На скамьях Горы царило крайнее возбуждение. Оно охватило пар­
тию после того, как Тюрио сообщил о гибели Лепелетье. Оратор не
успел еще закончить свое выступление, как Дюкенуа (монах-расстрига,
готовый вскипеть по любому поводу) попытался взвалить ответствен­
ность на Жиронду: «Разве не они совсем недавно оскорбляли нас, угро­
жали нам? Дошло до того, что на меня даже замахнулись шпагой!..»
Гора не упустила возможности нанести удар и потребовала обновления
Комитета общей безопасности, большинство в котором составляли жи­
рондисты. Их лишали силы в тот момент, когда она была им жизненно
необходима.
Затем Гора обрушила град обвинений на всех правых скопом. Ро­
беспьер, оплакивая Лепелетье и призывая к единению, нанес новый
удар: он потребовал, чтобы обновленный Комитет безопасности рас­
следовал деятельность Ролана. Конвент не решился поддержать мини­
стра и ликвидировал отдел печати в его министерстве.
Петион, человек удивительно неловкий, неосторожно попытался
ввязаться в бой; он поднялся на трибуну и посетовал на взаимное недо­
верие, царящее в Собрании. Тотчас же на него обрушились обвинения:
Тальен, Тюрио, Колло д’Эрбуа закричали одновременно, со всех сто­
рон послышались оскорбления и яростные вопли. Бедняга умолк, не
зная, кому отвечать.
Дантону стало жаль его. Кроме того, он, без сомнения, понимал,
что не следует добивать прежнего народного кумира, представлявшего
в Собрании гуманную эпоху Революции. Он попросил Петиона сойти с
трибуны, занял его место и сказал, что тот, несомненно, совершил от­
дельные ошибки, но сам он, Дантон, не станет обвинять его. Ибо сейчас

1986

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

как никогда необходимы единение и мир; насильственные меры недо­
пустимы; проведение обысков, кем-то предложенное, представляется
нецелесообразным. Оратор потребовал отправить в отставку мини­
стров-жирондистов, в частности, сместить Ролана с поста министра
внутренних дел; но одновременно он предложил якобинцу Пашу раз­
делить обязанности министра обороны с кем-нибудь еще. Дантон вы­
разил пожелание, чтобы Конвент и вся нация заставили утихнуть внут­
ренние раздоры и обратили свою энергию на борьбу с внешним вра­
гом; пусть каждый отринет личные предубеждения и целиком посвя­
тит себя Отечеству, готовый отдать за него жизнь. Он заговорил о
гибели Лепелетье, но не для того, чтобы сожалеть о его участи. «Счаст­
ливая смерть! — произнес Дантон с глубокой, искренней горечью в го­
лосе. — Ах, если бы мне суждено было умереть так же!..» В Собрании
воцарилось молчание; эти слова проникли в сердце каждого, заставив
задуматься о том, что ожидает их в грядущем, и, быть может, не было
человека, который не повторял бы про себя пожелания Дантона.
Когда могила засыпана землей, она требует тишины; но эта остает­
ся отверстой, она зияет и ждет...
Известь кладбища Мадлен ненасытна, она дымится и жаждет пло­
ти. Людовик XVI ничто для нее. Ей нужны другие люди, наши великие
граждане, герои Отечества.
И, раз земля не сомкнулась над могилою, мы скажем еще слово —
то будет наш суд над судом.
Процесс, как мы писали, имел то роковое последствие, что явил
короля народу, позволил узнать его, установил между ними связь.
В Версале, в окружении придворных льстецов, за стеной швейцарских
гвардейцев, Людовик XVI был от народа бесконечно далек.
И вот в Тампле он оказался открыт для других, как и подобает на­
стоящему королю, ел, читал, спал у всех на глазах: по-товарищески,
если можно так выразиться, разделял трапезу с торговцем и рабочим.
Так преступный монарх представал пред толпой невинным, трогатель­
ным, достойным уважения. Человек, отец семейства — всё остальное
оказалось позабыто. Естественное сочувствие разоружило правосудие.
Короля не просто явили публике — в нем произвели удивительные
перемены. Процесс сделал из властителя человека. В Версале это был

КНИГА ДЕВЯТАЯ. Глава 13. Казнь Людовика XVI...

1987

заурядный, вульгарный субъект, не злой, не добрый, но мягкосердеч­
ный и покладистый, раб привычек, целиком поглощенный своей се­
мьей, ограниченный, набожный и, как многие святоши, грешивший
чревоугодием. Таким он и остался в темнице. Но жестокое заточение,
притеснения и оскорбления возвысили и укрепили его дух. Смирение,
мужество и терпение в страдании облагородили его тяжеловесную и
вульгарную натуру, раскрыли в ней новые черты. Не власть, а несча­
стье окружило его романтическим ореолом, обаяние которого почув­
ствовали даже его близкие. Кто бы мог подумать в 88-м году, что коро­
лева полюбит Людовика XVI?
Но изменилась ли сущность человека? Нет, ничто не говорит об
этом. Перед лицом Конвента он продолжал изворачиваться и лгать;
новоявленный святой остался тем, кем и был — двуличной натурой, до­
стойным учеником иезуита Лавогюйона.
Вокруг него инстинктивно возник своего рода моральный заговор,
призванный утвердить его в убеждении, что он вправе поступать как
угодно, что его монаршая власть неограниченна, что ему не в чем ка­
яться. Людовик XVI умер, совершенно не осознав свою вину. Он пола­
гал себя безгрешным и правым во всём — уверенность, немыслимая для
христианина. Да что говорить: окружающим удалось внушить ему веру
в собственную святость, сравнивая его страдания со Страстями Христо­
выми, и он настолько уверовал в это, что перед смертью произнес:
«Я выпью чашу до дна».
Неправым является тот суд, который вместо очищения (подлинной
цели всякого правосудия) отправляет на смерть человека, нуждающего­
ся во времени на осознание и искупление своей вины, тот суд, который
укрепляет его во зле, ведет его не к раскаянию, а, наоборот, к убежден­
ности в собственной святости! Такое извращение разума, быть может,
делает его более виновным в час смерти, чем он был в жизни.
Гибель этого лжемученика на эшафоте привела к пагубному ре­
зультату — единению двух великих обманов. Пришедшая в упадок старая
Церковь и давно отринувшая Бога Монархия завершили свою долгую
борьбу: страсти королевские примирили их.
Бессильные, пустые тени, они уносились уже в небытие. Но про­
лившаяся человеческая кровь вдохнула в них жизнь, позволила обре-

1988

Жюль Мишле. ИСТОРИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

сти плоть. Мало того, они начали плодиться! И вот уже целый мир
нарождается из их окаянного соития, мир заблуждений и глупости,
мир лживой лирики, отродье бессовестных софистов, терзающих чре­
во Франции.
Но, каковы бы ни были результаты суда над Людовиком XVI, акт
этот достоин глубокого и неизменного уважения. Подобные деяния сле­
дует оценивать не столько по их последствиям, сколько по мужеству и
самоотверженности, которые требовались, чтобы совершить их. Те, кто
вьшосил приговор, слишком хорошо понимали, какую цену им придет­
ся заплатить за это в дальнейшем. Им было известно, что, обрекая ко­
роля на смерть, они ступают на путь, откуда не будет возврата. Они
принесли в жертву и свою жизнь. Многие совершили это скрепя сердце
и могли повторить вслед за Карно: «Ни один долг не обошелся мне так
дорого».
Да, как бы ни терзались их сердца, они всё же вьшесли решение...
Почему? (Задумайтесь об этом, друзья врагов...) Они полагали: если
простить Людовику XVI обращение за помощью к иноземцам, приняв
во внимание смягчающие обстоятельства, Отечество
будет поставлено под угрозу. Они считали, что не
могут иначе утвердить веру, которой живут нации:
Отчизна священна, и тот, кто предает ее, должен
умереть.
Уважение к Франции, целостность ее террито­
рии, нерушимость границ, безопасность будущих по­
колений, нас, еще не появившихся тогда на свет, —
вот что стремились они обеспечить, вынося свой
приговор. Они заблуждались? По крайней мере, не
нам, кого они хотели спасти, упрекать их за это. Нет,
героические мужи, ваши признательные сьшовья
сквозь время протягивают вам руку... Даже ваши
враги, враги Франции, побежденные вами, вынужде­
ны чтить в вашем лице основателей Республики, ибо
за вами — будущее.

Содержание

Жюль Мишле

ИСТОРИЯ
ФРАНЦУЗСКОЙ
РЕВОЛЮЦИИ
Перевод с французского
Ю.В. Гусевой

В шести томах
ТОМ

ТРЕТИЙ

КНИГА СЕДЬМАЯ

Глава 1
10 августа........................................................................................................

1363

Глава 2
10 августа в Собрании. Борьба Собрания и Коммуны
(конец августа).............................
1392
Глава 3
Вторжение. Террор и народный гнев (конец августа) ............................

1423

Глава 4
Накануне резни (7 сентября Т792 года) ....................................................

1444

Глава 5
2 сентября.......................................................................................................

1461

Глава 6
3 и 4 сентября ................................................................................................

1490

Глава 7
Париж после резни. Завершение работы Законодательного собрания
(5—20 сентября 1792 года) ...... 1516

Глава 8
Битва при Вальми (2 0 сентября 1792 года).............................................

1540

КНИГА ВОСЬМАЯ
Глава 1
Мир на стороне Франции. Вандея против Франции (сентябрьноябрь 1792 года).......................
1565

Глава 2
Священник, женщина и Вандея (август—сентябрь 92-го года) ............

1579

Глава 3
Конвент. Жиронда и Гора (сентябрь—октябрь 92-го года).....................

1608

Глава 4
Жиронда против Дантона (сентябрь—октябрь 92-го года).....................

1636

Глава 5
Жемапп (б ноября)........................................................................................

1672

Глава б
Завоевание Бельгии. Борьба Камбона и Дюмурье (ноябрь 92-го) ........

1694

Глава 7
Величие и упадок Жиронды (октябрь—ноябрь 92-го года) .....................

1715

Глава 8
Окончательный разрыв между жирондистами и Дантоном
(ноябрь 92-го года) ......................
1741
КНИГА ДЕВЯТАЯ
Глава 1
Людовик XVI был виновен ........................................................................

1759

Глава 2
Франция дезорганизована (октябрь—декабрь 92-го года) ........................

1772

Глава 3
Якобинцы сплачивают ряды перед процессом над королем (сен­
тябрь-декабрь 92-го года)..........
1795
Глава 4
Продолжение истории якобинцев. Робеспьер (конец 92-го года) ...........

1815

Глава 5
Суд над королем. Попытка левых запугать правых. Сен-Жюст
(13 ноября 92-го года).................. 1833
Глава б
Процесс. Попьпка левых запугать центр и нейтральных депутатов.
Борьба Камбона и Робеспьера (ноябрь—декабрь
92-го года)...................................... 1850
Глава 7
Процесс. Король в Тампле. Железный шкаф (ноябрь—декабрь
92-го года)...................................... 1869

Глава 8
Процесс. Король предстает перед Конвентом ( 77 декабря 92-го года) ...

1885

Глава 9
Процесс. Дискуссия о просвещении. Маневр против герцога
Орлеанского (декабрь 92-го года). 1903
Глава 10
Процесс. Защита короля. Робеспьер и Верньо (декабрь 92-го года) ......

1916

Глава 11
Процесс. Угрозы Коммуны. Попытка примирения, предпринятая
Дантоном (декабрь 92-го года — январь 93-го года) ....

1933

Глава 12
Приговор Людовику XVI ...........................................................................

1955

Глава 13
Казнь Людовика XVI (21 января 93-го года) ............................................

1977

Научное издание

Жюль Мишле
ИСТОРИЯ
ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
В шести томах
III
Утверждено к печати
Редакционной коллегией серии «Литературные памятники»

Редакторы Е.Н. Иваницкая, ГА. Велигорский
Корректор О.Г. Наренкова
Компьютерная верстка и препресс О.Л. Кудрявцевой
ИД № 02944 от 03.10.2000 г. Подписано в печать 16.05.2022 г.
Формат 70 х 90У1б. Бумага офсетная Ns 1. Печать офсетная.
Гарнитура «Баскервиль». Печ. л. 39,75
Тираж 500 экз. Зак. No К-3375.

Научно-издательский центр «Ладомир»
124365, Москва, ул. Заводская, д. 4
Тел. склада: 8499-729-96-70. E-mail: ladomirbook@gmail.com

Отпечатано в соответствии
с предоставленными материалами в АО «ИПК “Чувашия”»
428019, г. Чебоксары, пр. И. Яковлева, 13

IIIIIIIIIIIIK
IIIIIIIIIIIIIHIIIIII
НЕЗАВИСИМЫЙ
АЛЬЯНС

Сайт
Научно-издательского центра «Ладомир»
https://ladomirbook.ru