11

I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 23 , № 11 , 1 – 2 8 8

2023

SCIENCE FICTION:
“ПУТЕШЕСТВИЕ
К САТУРНУ”
ФРАНСИСКО
КАМПОСА
ВЛАДИМИР АВЕРБУХ,

11
2023

РОМАН
ДЖЕНИС ЛИ
“ УЧИТЕЛЬНИЦА
МУЗЫКИ”

МИХАИЛ ГОРЕЛИК
“РАЙНЕР МАРИЯ
РИЛЬКЕ:

DER OLBAUM-GARTEN.
ОПЫТ ПРИСТАЛЬНОГО
ЧТЕНИЯ”

[11]
2023
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Science Fiction

Рильке

Юбилей
Статьи, эссе
Ничего смешного
БиблиофИЛ
Авторы номера

3 Дженис Ли Учительница музыки. Роман.
Перевод с английского и вступление Аллы
Мелентьевой
130 Гурген Баренц Стихи
138 Сантьяго Ронкаглиоло Красный апрель.
Роман. Перевод с испанского Ольги Кулагиной
[Окончание]
165 Франсиско Кампос Путешествие к
Сатурну. Роман. Перевод с испанского Ольги
Лагутенко
217 Владимир Авербух, Михаил Горелик
Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”.
Опыт пристального чтения
255 Ида Витале Стихи. Перевод с испанского и
вступление Анастасии Гладощук
261 Константин Львов “...Половина восьмого,
сэр, и мистер Поукс убил мистера Кертиса”
276 Эйми Бендер Помнить. Рассказ. Перевод с
английского Ульяны Долгой
280 Среди книг с Ольгой Балла-Гертман
285

© “Иностранная литература”, 2023

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 г. —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
Т. А. Ильинская
заместитель главного редактора,
ответственный секретарь

К. В. Львов
Д. Д. Сиротинская

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Клаудио Магрис
Андрес Неуман
Иштван Орос
Роберт Чандлер

Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
Е. Е. Дмитриева
О. Д. Дробот
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Дженис Ли
[ 3 ]
ИЛ 11/2023

Учительница музыки
Роман
Перевод с английского и вступление Аллы Мелентьевой

Больше не белое пятно
Однажды Дженис Ли, молодая, подающая надежды писательница и, по совместительству, редактор журнала “Elle”, написала рассказ, навеянный историями Гонконга, города, в котором она родилась и выросла. Рассказ был построен на вывернутом наизнанку клише об отношениях колонизаторов и
колонизированных — о том, как англичанка со всем набором сословных
предрассудков примерила на себя роль приходящей учительницы музыки в
доме богатых китайцев. Сюжет не отпускал автора, и вскоре перерос из рассказа в роман, продержавшийся девятнадцать недель в списке бестселлеров
“Нью-Йорк таймc” и переведенный впоследствии на двадцать шесть языков.
Теперь это была уже совсем другая история — история любви, начавшаяся в Гонконге в 1941 году, в самые последние дни перед тем, как туда добрался пожар Второй мировой. Она — наполовину китаянка, наполовину
португалка — девушка из сливок местного общества, он — молодой обеспеченный англичанин с широкими взглядами, случайно заехавший в Гонконг
да так там и оставшийся. Труди и Уилл, блестящая пара, наслаждающаяся
жизнью в декорациях колониальной роскоши. Но вот налетает суровый ветер перемен. Во время оккупации Труди становится любовницей начальника
японской военной жандармерии, рожает от него ребенка и погибает при не-

© Viking, New York, 2009
© Алла Мелентьева. Перевод, вступление, 2023

[ 4 ]
ИЛ 11/2023

выясненных обстоятельствах, а Уилл отправляется в лагерь для интернированных, где стойко претерпевает все выпавшие на его долю превратности
судьбы, благополучно дожидается конца войны и, выйдя на волю в бурный
послевоенный мир, ведет скромный и одновременно вызывающий образ
жизни в качестве шофера богатого китайца — немыслимое для тех времен
понижение статуса для уважающего себя представителя метрополии.
Расклад понятен, роли персонажей очерчены. Но так ли все однозначно
на самом деле? Действительно ли Труди Лян была эгоистичной коллаборанткой, распутницей, ради бытовых выгод и мелких привилегий пошедшей по
рукам японских солдафонов? Настолько ли безупречен был Уилл в своем лагерном затворничестве и почему его благородная скорбь по сгинувшей в
хаосе войны любимой женщине так сильно смахивает на муки совести?
Ответы на эти вопросы, с одной стороны, оказываются вполне конкретными, а с другой — двусмысленными и многозначными, ибо мы с вами живем в благословенные времена, когда постмодернистские практики стали
общераспространенным литературным приемом, с помощью которого автор дает читателю возможность взглянуть на описываемые события из
многих ракурсов и с многих точек зрения — и в первую очередь, с точки
зрения Клэр, той самой учительницы музыки, в честь которой назван роман — наивной, опутанной предрассудками, но неглупой английской домохозяйки, дающей со скуки уроки музыки дочери богатых китайцев, у которых есть шофер-англичанин с таинственным прошлым.
Получится ли у Клэр вырвать Уилла из объятий трагически погибшей
возлюбленной? Возможно — да, ведь Труди мертва, а даже самые блистательные мертвецы в таких делах обычно проигрывают живым. Возможно —
нет, потому что ситуация осложняется материальным фактором: Труди была
наследницей большого состояния, которое она, кажется, завещала Уиллу.
Впрочем, “кажется” здесь — главное слово: не стоит забывать, что мы имеем дело с постмодернистическим произведением, где читателю предстоит
самостоятельно составлять картину происходящего на зыбкой канве сплетен, намеков, недомолвок — как со стороны персонажей, так и высказанных
непосредственно автором, ведь, по сути, постмодернизм и сам по себе — это
слухи, догадки, версии, мельком замеченные жесты, иллюзии, интерпретации
иллюзий, — любые аберрации восприятия, перенесенные из жизни в текст.
Отдельно следует упомянуть о месте действия. Гонконг — город, угодивший в общемировой литературный тренд. Это негласная мода последних десятилетий — создавать сюжеты о городах, подвергшихся оккупации во времена Второй мировой. Джеймс Грэм Баллард рассказал об оккупированном
Шанхае, Дженис Ли подхватила эстафету и создала историю об оккупированном Гонконге. Мы все что-то слышали о захвате японцами китайских колоний Британии, о лагерях для интернированных, но вскользь, краем уха, для
нас это слишком большая абстракция, мы слишком далеко от всего этого.
Гонконг получился у Ли живым и одновременно эпичным — чего стоят
сцены вроде той, где гонконгская элита в своих виллах на Виктория-пике, самой высокой горе острова, с ужасом ждет, когда до нее доберутся неистовствующие японские завоеватели, наблюдая, как далеко внизу вода в бухте
окрашивается кровью казненных и утопленных горожан. И пейзажи, откры-

вающиеся на извилистой дороге, ведущей вверх к Пику — я видела их своими глазами, когда искала те места на гугл-карте, — не потеряли своей живописности до сих пор, несмотря даже на уродливые многоэтажные свечи, которыми их застроили с момента возвращения Гонконга в Китай. И сливочный
торт, заказанный в белоэмигрантском “Ресторане Ткаченко”, который подают к чаю на одном из послевоенных приемов, он тоже, представьте, был в реальности, как и ресторан, в котором его пекли, — в Интернете отыскались
даже отзывы тех, кто когда-то пробовал его в своей далекой юности.
Усилиями Дженис Ли Гонконг навсегда перестает быть белым пятном.
Это бонус, щедрый подарок писательницы, для которой этот город — не экзотика, а реальность, часть жизни, она привыкла дышать его воздухом,
она — из местных, все про него знает и позаботилась о том, чтобы для нас
он тоже отныне стал реальностью.

[ 5 ]
ИЛ 11/2023

Часть 1

Клэр приехала с мужем в Гонконг девять месяцев назад. Мужа
перевели сюда на работу по госпроекту; у него была должность в Департаменте службы водоснабжения. Они получили
извещение о переводе, когда Черчилль уже отменил карточную систему и страна стала возвращаться к нормальной жизни. До этого Клэр даже не мечтала о жизни за границей.
Мартин входил в группу инженеров, руководивших работами по строительству водохранилища в долине Тай Лам
Чун — оно должно было частично избавить город от перебоев водоснабжения во время засух, которые случались в этих
местах каждые несколько лет. Водный резервуар Тай Лам
Чун предназначался для четырех с половиной миллиардов
галлонов воды. Клэр с трудом представляла себе такой объем,
но Мартин сказал, что этого запаса воды едва-едва хватит для
нужд гонконгцев. Он был уверен, что, как только строительст-

Дженис Ли. Учительница музыки

Май 1952 года
Все началось из-за случайности. Маленький фарфоровый
кролик фирмы “Херенд” свалился в сумку Клэр. Кролик стоял
на пианино, и она сшибла его, когда собирала ноты после
урока. Фигурка слетела с кружевной салфетки (подумать только — кружевная салфетка на пианино “Стейнвей”!) прямиком
в ее большую кожаную сумку. После этого началась какая-то
чертовщина, сбившая с толку даже саму Клэр. Локет в тот момент сидела и пялилась на клавиши, так что ничего не заметила. И Клэр просто... ушла. Она спустилась по лестнице, вышла к автобусной остановке и лишь тогда осознала, что
натворила. Но предпринимать что-либо было уже слишком
поздно. Она отправилась домой и спрятала дорогую фарфоровую безделушку под стопкой кофточек.

[ 6 ]
ИЛ 11/2023

во завершится, их перебросят на другой похожий объект.
“Без работы не останусь”, — с азартом говорил он. Мартин занимался анализом топографии холмов, подыскивал места, в
которых можно разместить водоприемники для сбора осадков. Уж Клэр-то знала, как много делало для колоний правительство Великобритании. Англичане улучшили жизнь местных жителей, да только благодарности от них не дождешься.
Перед отъездом мать предостерегла Клэр насчет китайцев:
бессовестные двуличные людишки наверняка попытаются
воспользоваться ее наивностью и добросердечием.
Во время переезда она отмечала, как влажность воздуха с каждым днем становится выше обычной. Ветер с моря усилился,
прорывавшиеся сквозь завесу облаков солнечные лучи обжигали. Когда в августе круизное судно “Кантон” наконец вошло
в бухту Гонконга, Клэр по-настоящему ощутила, что попала в
тропики: волосы начали виться, лицо теперь всегда было немного липким и блестело от пота; кожа под мышками и под коленями постоянно становилась влажной. Когда Клэр показывалась из каюты, ее обдавало ударной волной тепла, так что ей
приходилось прятаться в тень и обмахиваться веером.
За время путешествия, продлившегося целый месяц, их судно заходило в шесть портов, но после нескольких часов на
грязных улицах Алжира и Порт-Саида Клэр предпочитала оставаться на борту, чтобы не сталкиваться со все более пугавшими ее народами и обычаями. Она и вообразить себе не могла
подобные сцены. В Алжире она видела человека, целовавшего
осла, и не поняла, от кого из этих двоих исходит больше едкой
вони. Рынок, который она посетила в Египте, был воплощением антисанитарии: на ее глазах торговец рыбой, потрошивший свой товар, дочиста облизал нож. Она поинтересовалась,
не на местных ли рынках пополняется запас продуктов на их
корабле, и ответ ее не успокоил. Ее дядя умер в Индии от пищевого отравления, поэтому Клэр осторожничала с едой. Она
воздерживалась от общих блюд и перебивалась в основном говяжьим бульоном, который ближе к полудню подавали на верхней палубе. В их ежедневное меню входили самые обычные
продукты: репа, картофель и то, что могло храниться в трюме.
В первые дни после захода в очередной порт в рацион включали мясо и салаты. Каждое утро Мартин разминался, расхаживая по палубе, и пытался вовлечь в эти прогулки Клэр, но безуспешно. Она предпочитала сидеть в шезлонге в большой
широкополой шляпе, завернувшись в колючее шерстяное
одеяло и пряча лицо от вездесущего солнца.
Не обошлось и без скандальной истории: одна дамочка, собиравшаяся воссоединиться с женихом в Гонконге, провела слишком много лунных ночей на палубе в обществе другого мужчины

[ 7 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

и сошла с новым возлюбленным в Филиппинах, не оставив своему суженому ничего, кроме письма. Путешествие подходило к
концу, и ее приятельница Лизель, которой было поручено передать то письмо, нервничала все сильнее. Мужчины шутили, что
она сама может занять место сбежавшей Сары, но Лизель была
девушкой иного склада. Эта серьезная молодая особа ехала к сестре и ее мужу в Гонконг, где намеревалась преподавать Искусство Несчастным Китайским Девушкам: именно так (каждое слово
непременно с заглавной буквы) в памяти Клэр отпечатались разглагольствования Лизель о ее будущих занятиях.
Готовясь сойти на берег, Клэр сложила в отдельную стопку
все тонкие ситцевые платья и юбки: стало ясно, что только их
она и будет носить в ближайшее время. В порту уже поджидала
шумная веселая толпа; люди бросались серпантином, крикливые торговцы наперебой предлагали встречающим свежевыжатые соки, напитки из соевого молока и аляповатые цветочные
украшения. Среди собравшихся открывали шампанское и поднимали тосты в честь прибытия друзей и родственников.
“Как завидим корабль на горизонте, тут же бутылку —
хлоп! — и пошло веселье! Мы здесь целый день баламутим!” —
объяснял своей девушке молодой человек, встречавший ее с
лайнера. Клэр смотрела, как полная тревоги Лизель спускается по трапу и исчезает в толпе. После нее шли они с Мартином. Они шагали по размягченным влажным доскам, а двое
полуголых, невесть откуда взявшихся китайских мальчишек
тащили следом багаж.
Их обещал встретить Джон, старый школьный друг Мартина, работавший в торговой компании “Додвелл”. Он привел с
собой двух приятелей и угостил новоприбывших напитками из
свежевыжатой гуавы. Клэр делала вид, что отпивает по чутьчуть — мать предупреждала ее о холере, которая свирепствовала в этих местах. Встречавшие — Джон, Найджел, Лесли — оказались холостяками с очень приятными манерами. Они
рассказали, что живут в корпоративном гостиничном комплексе — здесь было много гостиниц, названных по компаниям, которым они принадлежали: гостиница “Додвелл”, гостиница
“Джардин” и так далее. В “Додвелле”, по их словам, устраивали
лучшие вечеринки во всем городе.
Все вместе они отправились в район Чимсачёй, в отель, входивший в список гостиниц, официально рекомендованных британским правительством. Китаец в замызганном белом кителе с
длинной косичкой и неимоверно длинными ногтями провел их
к номеру. Договорившись завтра утром собраться той же компанией и позавтракать, друзья распрощались и оставили Клэр и
Мартина наедине. Супруги с измученным видом сидели на кровати и смотрели друг на друга. Они были не так уж хорошо знакомы. Прошло всего четыре месяца со дня их свадьбы.

[ 8 ]
ИЛ 11/2023

Клэр приняла предложение Мартина, потому что ей хотелось сбежать из темных комнат своего дома, от вечно недовольной матери, тяжелый характер которой, казалось, с возрастом
становился еще хуже, и от унылой работы регистраторшей в
страховой компании. Мартин был старше: ему было за сорок, и
он никогда не пользовался успехом у женщин. Когда он впервые
ее поцеловал, она еле сдержалась, чтобы не вытереть губы. Он
напоминал корову, медлительную, спокойную корову. Пусть и
добрую. Клэр знала, что он добрый, и была благодарна ему за это.
Шансов на удачное замужество у нее было мало. Ее родители
вечно сидели дома, и ей ничего не оставалось, как сидеть вместе
с ними. Начав встречаться с Мартином — он был старшим братом одной из ее приятельниц с работы, — Клэр начала ходить в
рестораны и пить коктейли в барах при отелях. Там-то она и увидела, как другие молодые женщины и мужчины общаются, смеются и держат себя с уверенностью, которую она не в силах была постичь. Они высказывали мнение о политике, читали
книги, о которых она никогда не слышала, смотрели иностранные фильмы, рассуждая о них с глубоким знанием дела. Общество этих людей приводило ее в восторг, но также и в немалой степени смущало. А потом Мартин обратился к ней с серьезным
предложением: его отправляют на Восток по работе, не поедет
ли она с ним? Девушка была не слишком им увлечена, но выбирать не приходилось, — рассудила она, услышав где-то в подсознании голос матери. Она позволила себя поцеловать и кивнула
в знак согласия.
Когда Клэр отправилась набирать ванну, в номер опять постучали. За дверью стояла маленькая китаянка-служанка, или,
как их здесь называли, ама. Она кинулась было распаковывать их чемоданы, но Мартин ее прогнал.
Так они и оказались в Гонконге, не похожем ни на одну из
фантазий, которые возникали в воображении Клэр. Не считая
обычных заведений, где собиралось все колониальное общество, — это были белоснежные здания, внутри которых царила тишина, а на отполированном паркете стояли горшки с аккуратно
посаженными пальмами, — Гонконг был шумным, грязным, многолюдным и оживленным. Дома стояли вплотную друг к другу; на
выставленных из окон бамбуковых палках сушилась одежда. Повсюду пестрели вертикальные вывески c рекламой массажных
салонов, пабов и парикмахерских. Клэр слышала, что где-то в
глухих закоулках по-прежнему попадались опиумные курильни.
Часто на улицах лежали отходы, в том числе и человеческие экскременты; повсюду стоял резкий, острый, странно прилипчивый запах: он приставал к телу и не уходил до тех пор, пока не
вернешься домой и не ототрешь его с себя щеткой в ванне. Кого
здесь только не было. Местные женщины носили своих младен-

[ 9 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

цев в черных перевязях на спинах. Сикхи, одетые в униформу,
служили охранниками и частенько дремали на деревянных скамейках у дверей банков: голова в тюрбане тяжело свесилась на
грудь, винтовка небрежно зажата между коленями. Индийцев,
разумеется, завезли сюда британцы. Пакистанцы торговали коврами, португальцы работали врачами, а евреи владели молочными фермами и другими прибыльными видами бизнеса. Здесь
встречались английские коммерсанты и американские банкиры,
русские аристократы и предприниматели из Перу — все они успели постранствовать по миру и набраться опыта. И, конечно же,
повсюду были китайцы, которые, как объяснили Клэр, очень отличались от китайцев из других частей Китая.
К своему удивлению, она не возненавидела Гонконг, как
предрекала ее мать, хотя Клэр и сбивали с толку его оживленные улицы, совсем не похожие на улицы Кройдона, где ей никогда бы не встретились такие люди и магазины с такими товарами. Ей нравилось пробовать выпечку в местных пекарнях —
булочки с ананасами или желтые яичные тарталетки — и иногда
забредать в удаленные от центра районы, где все казалось незнакомым и вокруг, кроме нее, сновали одни китайцы. Фруктовые
ларьки в таких местах были забиты не только апельсинами и бананами, все еще считавшимися роскошью в послевоенной Англии, но и странными колючими плодами: дурианом, личи, карамболой, — она распробовала и оценила их вкус. Купит, бывало,
на доллар фруктов в маленьком коричневом пакетике из вощеной бумаги, гуляет и потихоньку ест. В маленьких будках, грубо
сколоченных из дерева и гофрированной жести, размещались
магазинчики, где было полно всяких мелочей: в одной лавке
продавали штампы — печатки из камня, которые китайцы используют вместо подписей, в другой торговали только ключами,
а в третьей уличный парикмахер или дантист арендовал на полдня кресло для клиентов. Местные жители обедали прямо на
улице в крошечных закусочных, которые назывались “дай пай
дун”. Клэр видела однажды, как трое рабочих в грязных штанах
и майках поедали целую рыбину с общей тарелки, сплевывая
кости на землю. Один из них, заметив, что она наблюдает за ними, демонстративно подцепил палочками рыбий глаз и, ухмыльнувшись, показал ей перед тем, как отправить его в рот.
Раньше Клэр редко видела китайцев. Те, которые встречались ей в больших английских городах, работали официантами
в ресторанах или гладили одежду в химчистках. Таких, конечно,
хватало и здесь, но для нее стало откровением, что существуют
богатые китайцы, которые, за исключением цвета кожи, выглядят совсем как англичане. Было крайне необычно увидеть
китайца, выходящего из “роллс-ройса” — такое зрелище она наблюдала однажды, поджидая знакомых на ступеньках отеля
“Глостер”, — или китайцев-бизнесменов в деловых костюмах,

[ 10 ]
ИЛ 11/2023

обедавших в компании с англичанами, которые разговаривали с
ними на равных. Она не знала, что существуют миры, где такое
возможно. Позднее, благодаря девочке по имени Локет, ее тоже
прибило к миру богатых китайцев.
Через несколько месяцев, когда они обустроились, нашли
квартиру и наладили быт, Клэр стала разузнавать, нет ли возможности подработать уроками музыки. Просто так, для развлечения, чтобы занять чем-то время, объясняла она знакомым, но, по правде говоря, им с мужем совсем бы не помешал
дополнительный доход. Клэр выучилась по большей части сама и играла на пианино почти всю свою жизнь. Амелия, ее
знакомая по курсам шитья, обещала поспрашивать.
Через несколько дней она позвонила.
— Есть тут одна китайская семья, Чэнь. Они всем городом
заправляют. Похоже, ищут для дочки учительницу музыки,
желательно англичанку. Что скажешь?
— Китайская семья?.. — переспросила Клэр. — Я как-то не
думала о таком варианте. Может, кто-то из англичан подыскивает?
— Нет, — сказала Амелия. — По крайней мере, я таких не
знаю.
Клэр колебалась. Она не могла представить себе, что обучает музыке китайскую девочку.
— Ну не знаю... Это как-то странно... Она хоть по-английски говорит?
— Возможно, лучше, чем мы с тобой, — нетерпеливо сказала Амелия. — И платят очень даже неплохо.
Она назвала большую сумму.
— Ладно, — протянула Клэр. — Думаю, познакомиться не
помешает.
Виктор и Мелоди Чэнь жили в районе Мид-Левелс в огромном белом двухэтажном особняке на Мэй-роуд. К дому вела
подъездная аллея, вдоль которой стояли горшки с растениями. Внутри кипела бурная деятельность и стоял гул, дававший
понять, что недостатка в слугах здесь не было. Клэр добиралась на автобусе и успела вспотеть, пока дошла от остановки
к дому. Ама провела ее в гостиную; там стоял вентилятор, от
которого исходила блаженная прохлада. Мальчик-слуга задернул шторы так, чтобы Клэр оказалась в тени. Ее голубая
льняная юбка — совсем недавно из ателье — измялась, а на муслиновой белой блузке проступили влажные пятна. Клэр надеялась, что Чэни дадут ей время прийти в себя. Поменяв позу, она ощутила, как по бедру стекает капелька пота.
Ей не повезло. Дверь отворилась, и миссис Чэнь с подносом, уставленным напитками, впорхнула в комнату, словно

[ 11 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

видение в холодном розовом ореоле. Она оказалась маленькой изысканной китаянкой с нарочно небрежной стрижкой,
из-за которой ее волосы колыхались по строго определенной
траектории. Блуза без рукавов подчеркивала хрупкие плечи и
маленькое овальное личико.
— Здравствуйте! — прощебетала миссис Чэнь. — Как мило,
что вы приехали! Я Мелоди. Локет сейчас выйдет.
— Локет? — растерянно повторила Клэр.
— Моя дочь. Она только что из школы, переодевается во
что-нибудь полегче. Жара — просто жуть, да? — Она поставила на стол поднос с высокими стаканами, наполненными чаем со льдом. — Выпейте немного, охладитесь, прошу вас.
— Ваш английский невероятно хорош, — заметила Клэр,
взяв стакан.
— В самом деле? — беспечно спросила Мелоди. — Полагаю,
после четырех лет в колледже Уэллсли любой заговорит поанглийски.
— Вы учились в американском университете? — спросила
Клэр. Она и не думала, что китайцы ездят учиться в Америку.
— Каждая минута там была для меня сказкой, — ответила
Мелоди. — За исключением ужасной, ужасной еды. Американцы считают, что сырный сэндвич на гриле — это еда! А вы
ведь знаете, как серьезно относятся к пище у нас в Китае.
— Вы и Локет отправите учиться в Америку?
— Мы еще не решили, но давайте лучше поговорим о вашем образовании, — сказала миссис Чэнь.
— О-о... — смущенно выдавила Клэр.
— Ну, знаете, где вы учились музыке и все такое, — любезно подсказала хозяйка.
Клэр выпрямилась на стуле.
— Я много лет очень серьезно занималась музыкой. Я училась у миссис Элоизы Поллок и собиралась подавать документы в Королевскую консерваторию, но изменились семейные
обстоятельства.
Миссис Чэнь сидела, ожидая продолжения ее истории:
птичьи щиколотки скрещены, сведенные вместе колени слегка наклонены в сторону.
— Так что мне не удалось продолжить образование, — закончила Клэр. Она не знала, стоит ли вдаваться в подробности перед незнакомым человеком. Ее отца тогда уволили из типографии, и семье пришлось несладко, пока через пару месяцев он не
устроился страховым агентом. Зарплата на новой работе была,
мягко говоря, нерегулярной — отец не имел деловой жилки, —
поэтому о роскоши вроде уроков музыки и думать было нечего.
Миссис Поллок, добрейшей души женщина, предложила продолжить занятия за символическую плату, но мать Клэр из-за
мнительности и глупой гордыни отказалась это даже обсуждать.

[ 12 ]
ИЛ 11/2023

— И на каком уровне вы остановились?
— Я готовилась к экзаменам седьмой степени.
— Локет еще новичок, но я хочу, чтобы она получила серьезное образование с серьезным специалистом, — сказала миссис
Чэнь. — Она должна сдать все экзамены с отличием.
— Поверьте, я очень серьезно отношусь к музыке, а что касается отметок, то это зависит только от Локет, — ответила
Клэр. — Свои экзамены я сдавала очень успешно.
В комнату вошла, вернее, ввалилась Локет. Все, что было
у ее родительницы миниатюрным и утонченным, у Локет
имело упитанный и округлый вид: полные руки и ноги, пухлые щеки. Уже сейчас она перегнала вширь свою мать. Ее блестящие волосы были собраны в толстый конский хвост.
— Здравствуйте, — сказала девочка. У нее был очень заметный английский акцент.
— Локет, это миссис Пендлтон. — Мелоди потрепала дочку
по щеке. — Она пришла решить, будет ли она учить тебя музыке, поэтому ты должна вести себя с ней очень почтительно.
— Тебе нравится твое пианино, Локет? — спросила Клэр,
тут же осознав, что для разговора с десятилетним ребенком
она произносит слова слишком медленно. У нее не было опыта общения с детьми.
— Ну, не знаю, — ответила Локет. — Наверное.
— Локет! Ты же сказала, что хочешь научиться играть! —
воскликнула ее мать. — Для этого мы и купили тебе новый
“Стейнвей”.
— У тебя красивое имя, Локет, — сказала Клэр. — Почему
тебя так назвали?
— Не знаю, — Локет взяла стакан чая со льдом и сделала несколько глотков. Тонкая струйка заструилась по ее подбородку.
Мелоди взяла с серебряного подноса салфетку и вытерла каплю.
— Когда приедет мистер Чэнь? — спросила Клэр.
— О, Виктор слишком занят, чтобы вникать в домашние
дела. Вечно в работе, — сказала Мелоди, усмехнувшись.
— Понятно. — Клэр не была уверена, как себя вести.
— Сыграете нам что-нибудь? — попросила Мелоди. — Мы
только что купили пианино, было бы чудесно услышать, как
играет профессионал.
— Конечно, — согласилась Клэр, не зная, что следует говорить в таких случаях. По особенным ноткам в голосе миссис
Чэнь она уловила, что ей навязывают роль артистки, развлекающей публику, но не смогла придумать причину для вежливого отказа.
Она исполнила простой этюд, и Мелоди он, похоже, понравился. Локет ерзала, но вытерпела.
— Думаю, вы нам подходите, — сказала миссис Чэнь. — Вы
свободны по четвергам?

Клэр ответила не сразу. Она не знала, стоит ли браться за
работу.
— У нас свободен только четверг. В остальные дни у Локет
другие занятия, — объяснила миссис Чэнь.
— Хорошо, — сказала Клэр. — Я согласна.

[ 13 ]
ИЛ 11/2023

За неделю до того, как фарфоровая безделушка свалилась в сумочку Клэр, Виктор и Мелоди заглянули к ним, когда она уже
собиралась уходить. На высоких напольных часах из красного
дерева, сплошь украшенных виньетками и перламутровыми
китайскими фигурками, пробило пять. Клэр складывала свои
вещи, когда родители девочки вошли в комнату. Они напоминали миниатюрных фарфоровых куколок — оба с сияющей кожей и угольно черными глазами.
— Что, уже убегаете? — сухо спросил мистер Чэнь. Он был
одет с иголочки, в костюм из темно-синей ткани в полоску, из
кармашка с вызывающей небрежностью торчал платок винного цвета. — Сейчас ровно пять!
Он говорил по-английски с еле различимым китайским акцентом.
Клэр вспыхнула.
— Сегодня мы начали пораньше, кажется, без десяти четыре, — сказала она. Она гордилась своей пунктуальностью.
— Ой, да бросьте, Виктор просто дразнит вас. А ну-ка прекрати! — миссис Чэнь шлепнула мужа своей маленькой ручкой.

Дженис Ли. Учительница музыки

Мать Локет была уроженкой Гонконга. Клэр видела похожих на
нее женщин в ресторане “У Анри”, где они смеялись и сплетничали во время посиделок за ланчем. Их называли “тай-тай”. Таких женщин можно было встретить в роскошных бутиках, где
они примеряли наряды последнего сезона, а потом уезжали в автомобилях с личным водителем. Иногда, вернувшись домой,
миссис Чэнь заглядывала к дочери и, положив изящную надушенную руку на плечо девочки, мурлыкала что-то в унисон исходящим от пианино звукам. В такие моменты Клэр просто не могла совладать с собой, прямо-таки не способна была сдержать
поток мыслей в духе: “А ведь вы своих дочерей топите, как котят!” Об этом ей рассказывала мать. Она говорила, что китайцы
не слишком-то отличаются от животных. Раньше они топили
своих дочерей, потому что в семье нужны были только сыновья.
Как-то раз миссис Чэнь обмолвилась, что собирается с мужем на
прием в жокей-клуб. Вся в бриллиантах, одетая в черное струящееся платье, с красной, невероятно красной помадой на губах
она вовсе не напоминала животное. Директор отдела водоснабжения Брюс Комсток и его супруга однажды приглашали Мартина и Клэр в тот клуб. Они пили розовый джин и смотрели на
скачки, а вокруг на трибунах кричали зрители.

— Вы, англичане, всегда такие серьезные, — ухмыльнулся
он.

[ 14 ]
ИЛ 11/2023

— Мы с Локет сегодня хорошо поработали, — неуверенно
сказала Клэр.
Локет соскользнула со стула и прижалась к руке отца.
— Привет, папочка, — робко сказала она. Она выглядела
младше своих десяти лет. Виктор потрепал ее по плечу.
— Как поживает мой маленький Рахманинов?
Локет радостно захихикала.
Миссис Чэнь переминалась рядом с ними, цокая высокими каблуками.
— Миссис Пендлтон, — обратилась она к Клэр, — не хотите
пропустить с нами бокальчик?
Наряд Мелоди выглядел, будто едва сошел со страницы
модного журнала. Клэр была почти уверена, что это настоящий парижский покрой. Жакет из золотистого шелка был по
моде застегнут до подбородка, а поблескивающая из-под него
желтая юбка струилась и обвивала фигуру, словно паутина.
— О нет, вы очень любезны, но мне пора домой готовить
ужин, — ответила Клэр.
— Я настаиваю, — сказал мистер Чэнь. — Я должен узнать об
успехах своего маленького гения, — его голос не допускал возражений. — Беги к себе, Локет. Взрослые хотят поговорить.
В гостиной стояли большой бархатный диван и несколько
стульев, обтянутых красным шелком. Обстановку дополняли два
черных лакированных стола в одном стиле. Клэр села в кресло.
Оно оказалось гораздо более скользким, чем можно было предположить. Провалившись слишком глубоко, Клэр неуклюже выкарабкалась и кое-как примостилась на краешке. Пришлось опереться на руки.
— Ну, как вам Гонконг? — спросил мистер Чэнь, когда Мелоди вышла на кухню отдать аме распоряжение насчет напитков.
— Он замечательный, — сказала Клэр. — Тут все совсем подругому, но в этом и прелесть.
Она улыбнулась ему. Внешний вид у Чэня был холеный:
выглаженный костюм и черно-красный шелковый галстук.
На картине, под которой он сидел, был маслом написан китаец в китайских одеждах и маленькой черной шапочке.
— Какая интересная картина, — заметила Клэр.
— А, эта, — сказал он, оглянувшись, — это дедушка Мелоди,
у него было большое красильное производство в Шанхае.
Очень известная личность.
— Красильное производство? Надо же!
— Да, а ее отец основал Первый шанхайский банк и очень
преуспел, — он улыбнулся. — Мелоди у нас из семьи предпринимателей. Все в ее семье получили образование на Западе: в
Англии и в Америке.

[ 15 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Миссис Чэнь вернулась в комнату. Она уже сняла свой жакет — под ним оказалась переливчатая блузка перламутрового
оттенка.
— Что будете пить, Клэр?
— Мне только содовую, пожалуйста, — попросила Клэр.
— А мне шерри, — сказал мистер Чэнь.
— Да знаю я. — Миссис Чэнь снова вышла.
— Ну, а ваш муж, он тоже связан с банковским делом? — поинтересовался Виктор.
— Он из Департамента службы водоснабжения. Разрабатывает новый водный резервуар. — Клэр сделала паузу. — Он
руководит работами.
— Отлично, — равнодушно сказал мистер Чэнь. — Вода в
самом деле важна. У англичан хорошо получается следить за
тем, чтобы вода в наших кранах текла без перебоев. — Он откинулся на спинку стула, забросил ногу на ногу и неожиданно
вздохнул: — Скучаю я по Англии.
— Вы там были? — вежливо полюбопытствовала Клэр.
— Учился в Оксфорде, в Бейлиоле, — ответил он, помахав
перед ней кончиком галстука, носившем, как вдруг стало понятно Клэр, цвета колледжа. У нее появилось ощущение, будто он специально ждал момента сообщить об этом. — А Мелоди ездила учиться в Уэллсли. Мы с ней — продукты двух
разных систем. Я стою грудью за Англию, а она носится со
своими Штатами.
— В самом деле? — пробормотала Клэр.
Миссис Чэнь вернулась в комнату и села рядом с мужем. За
ней вошла ама и подала Клэр салфетку с васильками.
— Какая красивая, — Клэр повертела в руках расшитую
льняную ткань.
— Этот комплект только что из Ирландии! — сказала миссис Чэнь.
— Я недавно купила очень милые китайские скатерти в
“Китайском универмаге”, прелестная вышивка мережкой, —
поделилась Клэр.
— Слишком простенько. С ирландскими наборами — ни в
какое сравнение, — возразила миссис Чэнь.
Мистер Чэнь с усмешкой взглянул на жену.
— Ох уж эти женщины! — сказал он, обращаясь к Клэр.
Ама внесла поднос с выпивкой.
Клэр потягивала напиток, чувствуя во рту пузырьки. Виктор Чэнь выжидающе смотрел на нее.
— Коммунисты представляют большую угрозу, — сказала
она. Об этом она то и дело слышала в гостях.
Мистер Чэнь рассмеялся.
— Разумеется! И что же вы с Мелоди собираетесь по этому
поводу предпринять?

[ 16 ]
ИЛ 11/2023

— Перестань, дорогой. Хватит уже дразниться, — пожурила его жена, отпив глоток из бокала.
— Что это ты пьешь, милая? — спросил Виктор, приглядываясь к напитку.
— Коктейль. У меня был сложный день, — в голосе Мелоди
зазвучали нотки оправдания.
Повисла пауза.
— Локет — хорошая ученица, — сказала Клэр. — Но ей нужно больше практиковаться.
— Это не ее вина, — беззаботно откликнулась миссис
Чэнь. — Я не всегда успеваю за ней приглядывать.
Мистер Чэнь рассмеялся.
— Она справится. Я уверен, она знает, что делает, — сказал он.
Клэр кивнула. Все родители одинаковые. Когда у нее будут
дети, уж она им спуску не даст. — Она отставила бокал.
— Мне пора идти. После пяти в автобусе невозможно сесть.
— Вы уверены? — уточнила миссис Чэнь. — Пай сейчас
принесет печенье.
— Нет-нет, спасибо, — запротестовала Клэр. — Мне в самом деле пора.
— Мы попросим Трусдейла отвезти вас домой, — пообещал
мистер Чэнь.
— Нет-нет. Неудобно вас обременять.
— А вы его знаете? — уточнил мистер Чэнь. — Трусдейл —
англичанин.
— Не довелось познакомиться.
— Если говорить о знакомствах, Гонконг — маленький город. Это даже утомляет, — посетовал мистер Чэнь.
— Вы ни чуточки не обремените Трусдейла, — заверила миссис Чэнь. — Он все равно собирается домой. Где вы живете?
— В Хэппи-Вэлли, — ответила Клэр, чувствуя, что ее застигли врасплох.
— Ой, да это же совсем рядом с его домом! — воскликнула
миссис Чэнь, обрадовавшись удачному совпадению. — Значит, договорились.
Она на кантонском диалекте велела Пай позвать водителя.
— Китайский такой интересный язык, — сказала Клэр. — Я
надеюсь ему подучиться, пока мы здесь живем.
Мистер Чэнь вскинул бровь.
— Кантонский диалект очень трудный. Один звук может
произноситься с девятью разными интонациями. Наш язык намного сложнее вашего. Мне хватило года, чтобы заговорить на
элементарном английском, но я уверен, что, будь у меня вдвое
больше времени, я бы не смог выучить путунхуа, кантонский
или шанхайский диалекты.
— Ну, надежда есть всегда, — задорно ответила Клэр.
Вошла Пай и что-то сказала хозяйке. Миссис Чэнь кивнула.

[ 17 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Ужасно жаль, но водитель, кажется, уже уехал, — извинилась она.
— Ничего страшного, я доберусь на автобусе, — сказала
Клэр.
Мистер Чэнь поднялся, когда она взяла свою сумку.
— Был очень рад познакомиться.
— Я тоже, — ответила Клэр и вышла, чувствуя их взгляды
за спиной.
Когда она вернулась, Мартин уже был дома.
— Привет, — сказал он. — Ты сегодня припозднилась.
Он был в майке и в заляпанных домашних штанах, лоснившихся на коленях. В руках он держал стакан с каким-то напитком.
Она сняла жакет и поставила чайник.
— Я была сегодня у Чэней, — объяснила она. — Родители
девочки попросили остаться выпить с ними.
— Ты видела Виктора Чэня? — Мартин впечатлился. — Он
здесь большая шишка.
— Да уж, я догадалась. Он — нечто. Не какой-то там китаёз.
— Не употребляй это слово, Клэр, — заметил Мартин. —
Так уже давно никто не говорит, да и звучит резковато.
Клэр покраснела.
— Но я просто... — она на миг умолкла. — Я просто никогда
не видела таких китайцев.
— Ты же в Гонконге, — добродушно напомнил Мартин. —
Тут всякие китайцы бывают.
— Куда это запропастилась ама? — Клэр хотелось сменить
тему.
Ю Линь пришла, услышав, что ее зовут.
— Не могли бы вы помочь мне с ужином? — попросила
Клэр. — Я купила на рынке мясо.
Ю Линь равнодушно взглянула на Клэр. В ее присутствии
Клэр часто чувствовала себя неловко, но никак не могла решиться уволить ее. Она всегда поражалась, как другим домохозяйкам
давалось это непривычное и недостижимое для нее искусство —
управляться с прислугой просто и уверенно. Некоторые даже
перекидывались со служанками шуточками и обращались с ними как с членами семьи, хотя она слышала, что такие отношения стали входить в норму под влиянием американцев. Ее подруга Сесилия заставляла свою аму расчесывать ей волосы перед
сном, пока она накладывала увлажняющий крем за туалетным
столиком.
Клэр отдала Ю Линь купленное по дороге мясо. Поручив
аме ужин, она пошла в спальню и легла на кровать, положив
на глаза холодный компресс.
Как она оказалась здесь, в этой маленькой квартирке на другом конце света? Она вспомнила свое тихое детство в Кройдоне. Она была единственным ребенком, всегда сидела рядом с

[ 18 ]
ИЛ 11/2023

матерью и слушала ее болтовню, когда та чинила одежду. Ее
мать очерствела из-за выпавших на ее долю невзгод, из-за полуголодного существования, особенно после войны, а отец слишком много пил, возможно, по тем же причинам. Клэр никогда
бы не подумала, что жизнь может стать другой, но замужество
все перевернуло вверх дном и в корне изменило.
Но самое главное: в Гонконге изменилась она сама. Тропический климат придал ее внешности зрелость, а чертам гармонию. Пока другие англичанки увядали от жары, она расцветала, будто тепличный цветок. Ее волосы выгорели на
тропическом солнце до настоящего золотого оттенка. Ее кожа, покрытая легкой испариной, казалась не мокрой, а усеянной росой. Она сбросила вес, тело стало поджарым, а глаза заблестели васильковой голубизной. Мартин замечал, что жара
ей к лицу. На посиделках в ресторане “Гриппс” или на обедах
с друзьями она замечала, что мужчины смотрят на нее дольше,
чем следовало бы, подходят заговорить и, касаясь ее спины,
не спешат убирать руку. Она училась поддерживать разговор
на вечеринках и с непринужденным видом делать заказы в
ресторанах. Она чувствовала, что больше не та девушка, которой была, когда покидала Англию, что она наконец становится женщиной. Она ощущала себя женщиной, которая вот-вот
вступит в пору зрелости.
А через неделю фарфоровый кролик свалился после урока
в ее сумочку.
Еще через неделю зазвонил телефон. Локет вскочила и умчалась поднять трубку, обрадовавшись, что нашелся предлог отвлечься от прелюдии, которую она перед этим играла. Пока она
взахлеб болтала со школьной подружкой, Клэр заметила лежащий на стуле шелковый шарфик. Это оказался чудесный женский платочек с узором, такие обычно повязывали на шею. Она
положила его в сумку. На нее снизошло удивительное чувство
спокойствия. А когда Локет вернулась в комнату, промямлив:
“Извините, миссис Пендлтон”, вместо того чтобы высказать
девчонке все, что она думает о ее поведении, Клэр улыбнулась.
Вернувшись домой, она ушла в спальню, заперла дверь и достала вещицу из сумки. Шарфик от “Hermfs”, из Парижа, с зебрами и львами в ярком сочетании оранжевого и коричневого.
Она повязала его на шею несколькими разными способами, а
потом накрутила на голову, словно миллионерша на сафари.
Она показалась себе эффектной.
В следующем месяце миссис Чэнь упомянула, что отослала
все дорогое белье на стирку в Сингапур.
— Прислуга не умеет его правильно стирать, из-за этого,
само собой, приходится держать белья в три раза больше, такая морока, — пожаловалась она.

[ 19 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

После этого разговора Клэр поймала себя на том, что уносит из дома Чэней в кармане юбки две салфетки из того самого
набора прелестного ирландского столового белья. Ю Линь получила задание постирать салфетки вручную и выгладить утюгом, чтобы Клэр и Мартин могли пользоваться ими за обедом.
Когда Локет однажды внезапно отлучилась в туалетную комнату, Клэр прикарманила три французские статуэтки черепашек,
выполненные в технике клуазоне. Как будто девочка не могла
разобраться со своими естественными потребностями до прихода учительницы! Солонка и перечница из серебра высшей
пробы очутились в сумочке Клэр, когда она проходила через
столовую; затем забытый в гостиной флакон из муранского
стекла оказался в ее ладони и незаметно скользнул в карман юбки — наверное, Мелоди Чэнь воспользовалась духами, проносясь по прихожей, чтобы отправиться на какое-то торжество.
На другой раз, проходя после очередного урока мимо кабинета хозяина дома, Клэр услышала голос Виктора Чэня, он громко
разговаривал по телефону. Дверь была слегка приоткрыта.
— Это все из-за тех чертовых англичан, — сказал он, прежде чем перейти на кантонский диалект, а немного погодя добавил: — Нельзя позволять им соваться в это дело.
Далее последовал ряд неразборчивых и, скорее всего, непристойных слов.
— Они хотят всех переполошить, вытащить скелеты, которым бы и дальше оставаться в шкафу, и все ради своих целей.
Королевская коллекция уж всяко им не принадлежит. Это наша
история, наши произведения искусства, они просто прибрали
их к рукам. Понравилось бы им, если бы много лет назад китайские исследователи приехали к ним страну и разграбили их сокровищницы? Возмутительно! Говорю тебе, на Даунинг-стрит
мутят воду. Сейчас нет необходимости поднимать этот вопрос.
Его голос звучал крайне взволнованно. Клэр притаилась у кабинета, задержав дыхание и ожидая, не удастся ли ей услышать
продолжение разговора. Она стояла там, пока проходившая мимо Пай не окинула ее вопросительным взглядом. Клэр сделала
вид, что рассматривала картину в коридоре, но по пути к двери
почувствовала, что Пай сверлит ее взглядом. Она вышла на улицу и отправилась домой.
Приехав на урок через две недели после этого случая,
Клэр обнаружила, что Пай исчезла. Дверь ей открыла новая
горничная.
— Это Су Мэй, — сказала Локет, когда они вошли в комнату. — Она откуда-то из Центрального Китая. Только что с фермы приехала. Хотите что-нибудь выпить?
Новая ама была низенькой и смуглой. Ее можно было бы
назвать симпатичной, если бы не большое родимое пятно на
правой щеке. Она прислуживала, не отрывая взгляд от пола.

[ 20 ]
ИЛ 11/2023

— Семья отослала ее, потому что из-за этой отметины на
лице ее трудно выдать замуж. Считается, что это к несчастью.
— Это тебе мама сказала? — спросила Клэр.
— Да, — ответила Локет, но, поколебавшись, созналась: — Ну,
я слышала, как она говорит об этом по телефону. Она сказала,
что из-за пятна на лице Су Мэй ей очень дешево обошлась. Су
Мэй бестолковая! Она пыталась сходить в туалет за кустами, А
Вин побила ее и назвала тупой скотиной. Она не умеет открывать кран, у нее никогда не было водопровода.
— Я бы выпила “Биттер лемон”, если можно, — сказала
Клэр, желая сменить тему.
Локет быстро заговорила с новой горничной. Та бесшумно вышла.
— Пай оказалась воровкой, — сообщила Локет, округляя глаза, чтобы подчеркнуть скандальность новости. — Мамочке пришлось ее выставить. Пай все ревела, а потом стала колотить кулаками по полу. Мамочка сказала, что это истерика. Она дала ей
пощечину, а то бы Пай не успокоилась. Пришлось позвать мистера Вона, чтобы он выволок ее из дома. Он забросил ее на плечо, как мешок с картошкой, а Пай дралась и била его по спине.
— О боже! — вырвалось у Клэр, прежде чем она успела подавить восклицание.
Локет удивленно уставилась на нее.
— Мамочка говорит, что все слуги воруют.
— Правда? — переспросила Клэр. — Ужас какой. Хотя, знаешь, Локет, я не уверена, что это правда.
Она вспомнила взгляд Пай, когда та наткнулась на нее в
коридоре, и в ее груди что-то сжалось.
— Ты не знаешь, где она теперь? — спросила она у девочки.
— Понятия не имею, — весело сказала Локет. — Ушла, и
скатертью дорожка.
Клэр взглянула на безмятежное выражение лица девочки,
не обремененное муками совести.
— В городе должны быть приюты или ночлежки для таких,
как она, — голос Клэр дрогнул. — Она ведь теперь не на улице,
как думаешь? У нее есть семья в Гонконге?
— Откуда мне знать?
— Как же можно не знать таких вещей? Она ведь жила в
твоем доме!
— Она была горничной, миссис Пендлтон, — Локет снова
с удивлением взглянула на нее. — Разве вы знаете что-нибудь
о своих слугах?
Клэр пристыженно замолчала. Ее щеки покраснели.
— Ладно, хватит об этом. Ты разучивала гаммы?
Локет замолотила по клавишам. Клэр пристально смотрела на пухлые пальцы девочки, стараясь не моргать, чтобы слезы не катились из глаз.

[ 21 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Июнь 1941
Вот так все и начинается. Мелодичный смех девушки на консульской вечеринке. Пролитый напиток. Мокрое платье и поспешно протянутый платок. На фоне остальных, полных крикливых женщин определенного класса, она выглядит как холеная
борзая. Ему не хочется с ней знакомиться, он не доверяет девицам ее сорта: один шифон и шампанское, внутри же — пустышки. Но она опрокинула его бокал на свое шелковое платье (“Ну
вот, как всегда, — сокрушается она. — Я самый неуклюжий человек в Гонконге!”) и теперь силой тащит его в дамскую комнату,
где засыпает вопросами, пока наносит на лицо штукатурку.
Она знаменита, ее родители — известные личности. Мать —
португальская красавица, отец — шанхайский миллионер, сделавший состояние на торговле и денежных займах.
— Наконец-то новое лицо! Сразу, знаете ли, видно, что вы
только что с корабля. Я давно маюсь тут с этими старыми перечницами. Мы всегда чуем запах свежей крови. Городишко
ужасно маленький, и мы друг другу смертельно надоели. Мы
ждем корабли чуть ли не на пристани, чтобы поскорее стащить
новоприбывших с палубы. Вы ведь совсем недавно у нас, да? Работу нашли уже? — расспрашивает она, усадив его на край ванны, пока обновляет помаду. — Вы работаете ради денег или для
развлечения?
— Я устроился в “Азиатик Пэтрол”, — осторожно говорит
он, не желая пополнять ее коллекцию “забавных знакомых”. — Ради денег, само собой.
Это не совсем правда, строго говоря. У него состоятельная матушка.
— Приятно слышать! — отзывается она. — Я сыта по горло
этими толстосумами. У них ни образования, ни амбиций.
— Люди без средств тоже зачастую не обладают этими качествами, — говорит он.
— А вы, оказывается, вздорный ворчун, — укоряет его она. —
Но, согласитесь, беднякам глупость куда простительнее. — Тут
она делает паузу, как бы предлагая ему задуматься над услышанным. — Имя-то ваше как? И откуда вы знаете Троттеров?
— Я — Уилл Трусдейл, и я играю с Хью Троттером в крикет.
Он приятель маминых родственников. В Гонконге я недавно, и
он помогает мне устроиться, что крайне любезно с его стороны.
— Я знаю Хью лет десять, и ни разу за все это время он не
показался мне любезным, — хмыкает она. — Ну, а Гонконг вам
нравится?
— Сойдет на первое время, — отвечает он. — Я сошел с корабля, решил задержаться тут, подыскал работенку. Вроде
приятное местечко.
— А, так вы еще и авантюрист. Очаровательно! — бросает
она без всякого намека на заинтересованность.

[ 22 ]
ИЛ 11/2023

Захлопнув сумочку, она крепко перехватывает его запястье и вальсирует (другого слова и не подберешь: складывается впечатление, что музыка сопровождает ее повсюду) из туалетной комнаты.
Сознавая, что она таскает его по залу в качестве мимолетного развлечения, как пуделя, он сбегает в сад — якобы покурить.
Но в покое его не оставляют. Она находит его и там, прикуривает у него сигарету и доверительно к нему подсаживается.
— Скажите, почему ваши женщины так сильно толстеют после замужества? Будь я англичанином, я бы расстроилась, если
бы миловидная девушка, которой я сделал предложение, раздалась после нескольких месяцев брака или рождения ребенка.
Понимаете, о чем я? — Она выпускает струйку дыма вверх, в темноту неба.
— Совершенно нет, — говорит он. Она его забавляет, хоть
он себе и не признается.
— Я не такая взбалмошная, как вам кажется, — уверяет
она. — Вы правда мне очень нравитесь. Я позвоню завтра, и
мы придумаем, чем заняться.
После этого она уходит. Источая очарование и клубы дыма,
она изящно шагает в дом, хозяева которого категорически не
приемлют курения — Хью не выносит запах сигарет. Через час
Уилл замечает, как она легкомысленно щебечет, перепархивая
от одной компании к другой. Своим блеском она затмевает женщин, ослепляет мужчин.
На следующий день в его офисе звонит телефон. Он как
раз рассказывает Симондсу о прошедшей вечеринке.
— Она евразийка, так ведь? — говорит Симондс. — Будь начеку. Это поприличней, чем связь с китаянкой, но наше начальство не в восторге, когда служащие якшаются с местными.
— Что за бред ты несешь? — До этих слов Симондс Уиллу
даже нравился.
— Здесь так заведено, — продолжает Симондс. — В Гонконгском банке тебе укажут на дверь, если женишься на китаянке. Но эта девушка, видимо, другая, явно уровнем повыше,
чем местные. Не из тех, кто торгует лапшой в ларьке.
— Да, она другая, — подтверждает Уилл и добавляет, беря
трубку. — Но это неважно. Я же не собираюсь на ней жениться.
— Дорогуша, это Труди Лян, — звучит голос на другом конце. — На ком ты не собираешься жениться?
— Ни на ком, — смеется он.
— А то смотри, дело нехитрое.
— Даже для тебя?
— Я просто в ужасе от того, сколько женщин было вчера
на вечеринке, — говорит она, игнорируя его замечание. Власти настаивают, чтобы все женщины покинули колонии и уехали в эвакуацию в безопасные места, пока закипающая вой-

на не обрушилась на здешнее захолустье. — Между прочим,
я — лицо особого значения, — хвастается Труди. — Я медсестра вспомогательной медицинской службы.
— Никогда не видел таких медсестер.
— Уж поверь, будь ты ранен, ты бы не захотел, чтобы я
оказалась твоей медсестрой, — заверяет она и после короткой паузы продолжает: — После обеда я еду с Вонами на скачки. Не хочешь присоединиться?
— С Вонами?
— Да. Они мои крестные, — нетерпеливо объясняет Труди. — Ну так поедешь или нет?
— Поеду, — сдается он.
Это уступка становится первой из длинной череды последующих уступок.

[ 23 ]
ИЛ 11/2023

Уилл кое-как пробирается через жокей-клуб и поднимается на
верхний ярус трибун, где толпится весело болтающая публика — дамы в шелковых платьях, мужчины в жокейской экипировке. Он входит в ложу под номером двадцать восемь, и Труди,
мгновенно выцепив его взглядом, тут же подлетает и представляет всем присутствующим. Среди них есть и китайцы из Перу,
и поляки проездом из Токио, и француз, женатый на русской
аристократке. Разговор ведется по-английски.
Труди тянет его в сторону.
— Ох, боже мой, — говорит она. — Ты такой же красавчик, каким мне и запомнился. Кажется, у меня проблемы. Уверена,
сложностей с женщинами у тебя нет. Или, наоборот, их было
слишком много, — она делает паузу и, набрав в грудь побольше
воздуха, словно актриса на подмостках, начинает: — Я объясню
тебе расстановку сил на этой карте. Вот там — мой кузен Домми, — она указывает на элегантного худощавого китайца, который держит в руке золотые карманные часы. — Он мой лучший
друг и всегда меня защищает, так что поосторожнее с ним. А вот
ту дамочку избегай любой ценой, — она указывает на субтильную
женщину европейской внешности в очках. — Это ужас. Она битых двадцать минут рассказывала мне немыслимую и при этом
невероятно нудную историю о лающих оленях с острова Ламма.
— Правда? — переспрашивает он, вглядываясь в овал ее лица и большие золотисто-зеленые глаза.
— А вот тот типчик — зануда, — она показывает на англичанина, похожего на сову. — Искусствовед или кто он там. Постоянно
заводит речь о Королевской коллекции, которая, судя по всему,
есть в большинстве колоний. Экспонаты для нее то ли покупают
у местных, то ли завозят из Англии и размещают в госучреждениях. В нее попадают ценные картины, статуи и все в этом духе.
Гонконгское собрание, по всей видимости, весьма внушительно,

Дженис Ли. Учительница музыки

***

[ 24 ]
ИЛ 11/2023

вот он и волнуется, как бы с ним ничего не случилось, когда до
нас доберется война, — она морщится. — А еще он ханжа.
Она всматривается в толпу, ища знакомых, и слегка щурится.
— Вон там другой мой кузен, вернее, свояк, — она указывает на
приземистого китайца в двубортном пиджаке. — Виктор Чэнь.
Считает себя важной-преважной персоной, но, как по мне, он
просто зануда. Он женат на моей кузине Мелоди. Она была милой, пока не встретила его. А сейчас она... — Труди осекается. —
Что ж, теперь ты всех знаешь. Что же я за сплетница такая!
И она тянет его к первым рядам — туда, где раздобыла два
лучших места. Они наблюдают за скачками. Труди выигрывает
тысячу долларов и верещит от восторга. Она настаивает на том,
чтобы раздать весь выигрыш официантам, уборщикам в туалете, маленькой девочке, которая попадается им на пути к выходу.
— Все-таки, согласись, детям здесь не место, — неодобрительно замечает она. Позднее она рассказывает ему, что практически выросла на ипподроме.
Ее настоящее имя — Пруденс. “Труди” появилось позже, когда
стало очевидно, что имя, данное при рождении, совершенно
не подходит маленькому эльфу, изводящему своих ама и силой обаяния заставляющего всех официантов приносить ей
запретную шипучку и кусочки сахара.
— Но ты можешь называть меня Пруденс, — говорит она.
Ее длинные руки обвиваются вокруг его шеи; запах жасминовых духов сводит его с ума.
— Скорее всего, не буду, — отвечает он.
— Я ужасно сильная, — шепчет она. — Надеюсь, я тебя не
погублю.
Он смеется.
— Не волнуйся, — заверяет он.
Позднее он задумается над ее словами.
Почти все выходные они проводят в доме ее отца на полуострове Шек О, где сморщенные от старости слуги носят им ведерки
со льдом и лимонадом (они мешают его с плимутским джином)
и блюда с солеными креветочными чипсами. Труди лежит на
солнце в огромной широкополой шляпе — она считает, что загар вульгарен, что бы там ни утверждала эта Коко Шанель.
— Но я обожаю греться на солнышке, — говорит она и тянется его поцеловать.
Усадьба семьи Лян стоит на мысе, с которого открывается
вид на безмятежное море. Ради свежих яиц Ляны держат кур; курятник, конечно, далеко на задворках, откуда не доносятся неприятные запахи. Немного побитый жизнью, но все еще воинственный павлин бродит по территории, хорохорясь перед

У Труди тело ребенка: узкие бедра, крошечные ступни. Она плоская, как доска — ее груди даже нельзя назвать нераскрывшимися
бутонами. Ее руки не толще запястий, гладкие волосы пепельнокаштанового оттенка, глаза большие, с европейским разрезом и
тяжелыми веками. Она носит облегающую одежду: туники в обтяжку, узкие брючки; иногда наряжается в ципао. На ногах всегда шелковые туфельки без каблука. Губы подкрашивает помадой
золотистого или коричневого цвета. Стрижка — прямое каре до
плеч. Черные глаза подведены кайалом. У нее нет ничего общего с другими женщинами на приемах, которые ходят в неряшливых бесформенных юбках в цветочек, с тщательной химической
завивкой и красной помадой на губах. Она ненавидит комплименты. Когда ей говорят, что она красива, то сразу вскидывается: “Да ведь у меня усы!”. Они у нее действительно есть: тонкие золотистые волоски, заметные только на солнце. О ней постоянно
пишут в газетах, но интерес прессы, как она объясняет, вызван
скорее богатством отца, чем ее красотой. “Гонконг очень удобный в этом плане, — говорит она. — Богатство может сделать из
женщины красавицу”. Она часто оказывается единственной китаянкой на светских вечеринках, хотя не считает себя китаянкой; да кто она такая, в сущности, — говорит она о себе. Она —
все, она — везде. Французский спортивный клуб, американский
кантри-клуб, немецкий Садовый клуб — всюду ее приглашают,
везде делают почетным членом.
Своим лучшим другом она считает троюродного брата Домми, Доминика Вона, — молодого человека, которого Уилл видел на скачках. Они встречаются каждое воскресенье на ужине
в ресторане “Гриппс” и сплетничают обо всем, что произошло
на приемах за прошедшие выходные. Они выросли вместе. Ее
отец и его мать — кузены. Уилл начинает понимать, что все в
Гонконге так или иначе связаны друг с другом родственными
узами, по крайней мере, среди влиятельных лиц. О деловых
операциях Виктора Чэня, другого кузена Труди, постоянно пишут в газетах; он и его жена Мелоди вечно улыбаются с фотографий светских хроник.

[ 25 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

любым незваным гостем, за исключением принадлежащего
смотрителю датского дога, с которым у него заключен пакт о ненападении. Отец Труди здесь не появляется — он по большей части живет в Макао, где у него, по слухам, самый большой особняк
в бухте Прая-Гранди и любовница-китаянка. Никто не знает, почему он до сих пор на ней не женился. Когда Труди было восемь,
ее мать пропала без вести. Дело наделало много шуму, но тайну
ее исчезновения так и не раскрыли. В последний раз ее видели,
когда она садилась в автомобиль перед отелем “Глостер”. Это ему
нравится в Труди больше всего: ее собственная жизнь — сплошные тайны, поэтому она никогда не задает ему лишних вопросов.

[ 26 ]
ИЛ 11/2023

Доминик — изящный молодой человек с немного женственными манерами, за которым увивается длинная вереница
заискивающих неудовлетворенных подружек. Труди никогда
не приглашает Уилла на свои ужины с Домми.
— Не обижайся, ты бы там заскучал, — говорит она, проводя холодным пальцем по его щеке. — Мы болтаем о разной чепухе на шанхайском диалекте. Растолковывать все тебе было
бы утомительно. Да там и слушать нечего — Домми болтает
только о девочках.
— Я и не набиваюсь, — говорит он, стараясь держаться достойно.
— Конечно, дорогуша, — смеется она и притягивает его к
себе. — Я расскажу тебе секрет.
— Какой?
От ее жасминового парфюма в воображении возникает
желтоватый восковой цветок; ее кожа такая гладкая, такая
плотная...
— Домми родился с одиннадцатью пальцами. На левой руке
их было шесть. Ему удалили лишний еще во младенчестве, но
он продолжает расти! Это просто невероятно! Я говорю ему,
что у него внутри сидит демон. Ты его подрезаешь, а он все равно появляется, — шепчет она. — Только — никому. Ты первый
человек, которому я рассказала! Доминик оторвет мне голову,
если узнает. Он страшно стесняется этого пальца!
Гонконг — маленькая деревня. На бале в честь британских
ВВС в отеле “Глостер” доктора Ричардса застукали с горничной
в подсобке для белья; на праздничном обеде компании
“Сьюэллс” Бланка Морхаус напилась до чертиков и начала стаскивать с себя блузку — вы ведь наслышаны о ее прошлом? Труди,
его крайне категоричный и предвзятый наставник по выживанию в светском обществе, считает англичан ханжами, американцев — утомительно серьезными, французов — скучными и самодовольными, японцев — жутковатыми. Он вслух размышляет,
как она до сих пор его терпит. “Ну, в тебе есть что-то от полукровки, — поясняет она. — Ты человек из ниоткуда, прямо как я”.
Когда он приехал в Гонконг, у него не было ничего, кроме рекомендательного письма старому другу семьи. Не успел он определиться, как его судьбу решила случайная встреча с женщиной,
которой от него не нужно было ничего, кроме него самого.
В обществе о Труди постоянно судачат — ее поведение вечно
кого-то возмущает. Они говорят о ней в его присутствии или обращаясь к нему лично, будто подначивая. Он всегда держит рот
на замке. Она приехала из Шанхая, где в свои двадцать с небольшим проводила дни в номере отеля “Катэй”, в котором когда-то останавливался Ноэл Кауорд, закатывая роскошные вечеринки на крыше. Говорят, она сбежала туда от главаря

Биддлы арендуют беседку на пляже в Рипалс-Бэй и приглашают их провести денек у моря. Там они курят как паровозы и
пьют лаймовые коктейли, пока Анджелина жалуется на жизнь.
Анджелина Биддл, низенькая неказистая китаянка, — давняя
подруга Труди, они дружат с младших классов. Анджелина вышла замуж за очень предприимчивого коммерсанта из Англии
и держит его в ежовых рукавицах, их сын учится где-то в пансионе. Они живут на широкую ногу на пике Виктория. Присутствие Анджелины создает там некоторый дискомфорт, поскольку китайцам требуется разрешение на проживание в этом
районе. Только одна китайская семья из-за своего непомерного богатства стала исключением из правил. “Такое ощущение,
будто Анджелина чем-то досадила тамошним англичанам, вот
они и хотят ее выжить”, — чуть позднее объясняет Труди Уиллу, признавая, что Анджелина — вовсе не подарок.
На пляже Труди снимает топ и наслаждается солнечными
лучами. Ее маленькая грудь выглядит вопиюще бледной на
фоне остального тела.
— Я думал, ты считаешь, что загар — это вульгарно, — замечает Уилл.
— Заткнись, — отмахивается она.
Он слышит ее разговор с Анджелиной.
— Он просто сводит меня с ума, — говорит она. — Он самый строгий и солидный человек из всех, кого я знаю.
Он делает предположение, что речь идет о нем. Окружающие возмущены из-за их связи гораздо меньше, чем можно

[ 27 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

шанхайской мафии, который с ума по ней сходил; говорят, она
дни и ночи напролет играла в казино; говорят, она водится с
чаньсань; говорят, она продавала ночи с собой; говорят, она сидит на опиуме. Она лесбиянка. Она поддерживает радикалов.
Она уверяет его, что почти все эти слухи — вранье. Говорит,
что Шанхай — отличное место, там-то и стоит жить, а Гонконг
ужасно провинциален. Она бегло щебечет на английском, на
мандарине, на шанхайском и кантонском диалектах, может поддержать беседу на французском, чуть-чуть знает португальский.
По ее словам, в Шанхае день начинается после четырех: сперва
чай, потом алкогольные напитки в “Катэе” или на какой-нибудь
вечеринке, затем ужин, на котором подают китайского мохнорукого краба и рисовое вино для тех, кто предпочитает местную
кухню. Потом опять алкоголь и танцы, и дальше в том же духе, а
ночь такая длинная... И вот уже подходит время завтрака — яйца
и жареные томаты в ночном клубе “Дель Монте”. Затем отсыпаетесь до трех, перебиваете похмелье бульоном с лапшой и
идете одеваться для следующего раунда увеселений. О, вот было
веселье! Когда-нибудь она снова туда вернется, уверяет она, пускай только отец разрешит.

[ 28 ]
ИЛ 11/2023

было бы ожидать. Симондс признает, что ошибался насчет
Труди. Только девицы из английской колонии разочарованы — еще одного холостяка сняли с брачного рынка. “Она
сразу же налетела и заграбастала его себе еще до того, как о
его приезде узнали в городе”, — шепчутся они.
У него были и другие женщины: дочь миссионера в НьюДели, вечно больная и бледная, но все равно красавица, и
добродушная, метящая в старые девы особа, с которой он познакомился на корабле по пути из Пинанга. Она была из тех,
кто уверяет, что заводит связи для развлечения, хотя на самом деле ищет мужа. На протяжении долгого времени превратности любви обходили его стороной, но, кажется, в этом
невероятном городе любовь его все-таки настигла.
Женщины не любят Труди.
— Наверное, так и должно быть, дорогуша, — отвечает она,
когда он необдуманно спрашивает, что она об этом думает. —
Странно, что этот вопрос волнует именно тебя. — Она легонько
треплет его по подбородку и продолжает смешивать в графине
джин с лимонадом. — Я никому не нравлюсь. Китайцы не любят
меня, потому что я веду себя недостаточно по-китайски, европейцам не нравится, что я выгляжу не по-европейски. Отец считает, что я плохая дочь. Но тебе-то хоть я нравлюсь?
Он уверяет ее, что да.
— Занятно получается. Я знаю, почему всем нравятся такие
люди, как ты. Если, конечно, опустить тот факт, что ты красивый
холостяк с загадочными планами на будущее. Люди видят в тебе
все, что хотели бы увидеть. А во мне они видят все, что им не нравится.
Она макает палец в жидкость, облизывает его, чтобы распробовать, и морщится.
— Идеально, — говорит она. Она любит кислые коктейли.
Труди начинает потихоньку делиться своими маленькими
секретами. Храмовая предсказательница истолковала ей, что родинка на лбу означает смерть ее будущего мужа. У нее когда-то
был жених, но помолвка по загадочным причинам не состоялась.
Она рассказывает эти секреты, но отказывается вдаваться в подробности, полагая, что он бросит ее. Кажется, она не шутит.
У Труди две амы. Она объясняет: “Они связали свои волосы
вместе”. Обе женщины решили не выходить замуж и, почти как
клятву, поместили в газету объявление о том, что будут навеки
вместе. А Лок и Мэй Син уже старушки, обеим под шестьдесят,
но они живут в комнатке со сдвоенными кроватями. “Ты не подумай, — лениво предупреждает Труди, — китайцы смотрят на
вещи такого рода пренебрежительно. Кому какая разница, в самом деле?” Настоящая счастливая пара, если не считать, что
обе — женщины.

[ 29 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Так даже лучше, — говорит Труди. — Многие женщины
знают, что никогда не выйдут замуж, а тут хоть что-то. Вот
они, цивилизованные отношения. Все, что нужно человеку, — это компаньон по жизни. Заморочки с сексом только мешают. Сестринство у них, в общем. Я сама подумываю о такой
перспективе.
Она платит каждой по двадцать пять центов в неделю, и
они ради нее в лепешку расшибутся. Однажды он вошел в гостиную и увидел, что Мэй Син натирает лосьоном руки спящей на диване Труди.
У него не получается к ним привыкнуть. Они его полностью игнорируют, всегда говорят с Труди о нем в его же присутствии. Они говорят ей, что у него большой нос, что он
странно пахнет, что у него безобразные руки и ноги. Он начинает понемногу понимать их речь, хотя неодобрительные интонации не нуждаются в переводе. А Лок — кухарка; она готовит блюда с большим количеством соли и масла. Уиллу они не
нравятся, он считает их вредными, но Труди ест с удовольствием — она выросла на такой пище. Труди уверяет, что Мэй Син
отвечает за уборку, но Уилл повсюду видит пыль. Старушка к
тому же коллекционирует разный мусор: использованные пивные бутылки, пустые банки из-под крема, выброшенные зубные щетки — все это она прячет под своей кроватью в ожидании некоего апокалипсиса. Все три женщины неряшливы.
Труди питает полное безразличие к своему быту, какое обычно
развивается у людей, которых с рождения кто-то обслуживает.
Она никогда не занимается уборкой, никогда даже пальцем не
пошевелит, и амы тоже. Они понабрались у нее привычек, так
что получился своеобразный симбиоз. Труди отстаивает их с
яростью ребенка, заступающегося за своих родителей.
— Они же старые, — говорит она. — Оставь их в покое. Я не
выношу людей, которые лезут в дела своей прислуги.
Сама она в них лезет. Она ругается с ними, когда цветочник приносит цветы, и А Лок хочет дать ему пятьдесят центов, а Труди говорит, что нужно дать столько, сколько он просит. Цветочника зовут Фа Вон, он — король цветов. Он
появляется в их районе раз в неделю с гигантскими тяжелыми корзинами, которые несет на своих крепких бронзовых
плечах, повторяя “fa yuen, fa yuen” низким монотонным голосом, а люди из окон жестами зовут его подняться в квартиру.
И он, и обе амы любят торговаться, они бесконечно препираются, кричат и жестикулируют, пока не приходит Труди, чтобы угомонить спорщиков и отдать продавцу деньги. А Лок себе
места от злости не находит и ругает Труди за то, что она пошла
у цветочника на поводу. Старуха и красивая молодая женщина
набирают полные руки цветов и идут на кухню, где распределяют растения по вазам, а потом разносят по всему дому. Он на-

блюдает за ними из кресла, опустив на колени раскрытую книгу; глаза прикрыты, будто он заснул. Он наблюдает за Труди.

[ 30 ]
ИЛ 11/2023

Теперь он почти никогда не остается один, Труди все время
рядом. Раньше такого не бывало. Раньше он любил уединение, а сейчас без конца жаждет ее присутствия. Он жил без
этого наркотика слишком долго, он уже забыл, насколько неодолимо влечение. Когда он сидит в офисе, настукивая текст
на пишущей машинке, он думает о ее смехе, о ее манере пить
чай, курить, ему видятся колечки дыма, возникающие перед
ее лицом.
— Зачем ты работаешь? — спрашивает она. — Это же так
скучно.
“Дисциплина необходима, — думает он, — нельзя позволить себе упасть в кроличью нору”. Но это не помогает. Она
всегда рядом, всегда названивает ему по телефону, чтобы обсудить планы на вечер. Когда он смотрит на нее, то чувствует
себя слабым и счастливым. Разве это плохо?
Они читают воскресную газету за бранчем в Рипалс-Бэй. Внезапно Труди поднимает на него взгляд.
— Почему они позволяют этим гадким фирмам делать рекламу? — спрашивает она. — Только послушай: “Зачем страдать
от мучительного геморроя?” Ну куда это годится? Разве нельзя выразиться как-то более обтекаемо? — Она трясет перед
ним газетой. — Тут и картинка есть: мужчина мучается от геморроя. Разве нельзя обойтись без подробностей?
— Душа моя, — говорит он. — Я не знаю. Ну не знаю я.
За его спиной русский эмигрант в смокинге играет на пианино.
— Ах да, — она делает вид, будто только что вспомнила. —
Мой отец хочет встретиться с тобой. Он хочет познакомиться лично с человеком, с которым я провожу столько времени, — она сообщает это с чересчур равнодушным видом. — Ты
свободен сегодня вечером?
— Конечно, — отвечает он.
Они отправляются ужинать в “Глостер”. Пока они коротают
время в баре до прихода ее отца, Труди рассказывает, как познакомились ее родители. Она заказывает бренди, что для
нее несвойственно. Он предполагает, что она нервничает
больше, чем старается показать. Она покачивает бокал с напитком, вдыхает аромат, делает глоток.
— Моя мать была невероятной португальской красавицей.
Ее семья давным-давно жила в Макао. Там они и встретились.
Мой отец тогда не был так богат, как сейчас, хотя он из состоятельной семьи. Он только-только начинал свой бизнес,

[ 31 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

продавал какие-то штуковины. Мой отец очень умный. Непонятно, как я получилась такой бестолочью. — Ее лицо озаряет
улыбка. — А вот и он!
Она спрыгивает со стула и бежит поцеловать отца. Уилл
ожидал увидеть крупного, уверенного в себе мужчину властной наружности, а мистер Лян оказывается маленьким, застенчивым, миловидным человечком в плохо сидящем костюме. Кажется, неуемная энергия дочери сбивает его с ног.
Он позволяет Труди выплеснуть эмоции, выдерживает их,
как стихийное бедствие, — так поступают практически все в
Гонконге, кажется Уиллу. Метрдотель усаживает их за столик
и нависает над ними, услужливо размахивая руками. Похоже,
ни Труди, ни ее отец его не замечают. Они разговаривают между собой на кантонском диалекте, из-за чего Труди кажется
совершенно другим человеком.
В этом ресторане ничего не заказывают. Еду здесь приносят так, будто все предупреждены заранее.
— Может быть, сделаем заказ? — осторожно предлагает
Уилл. На лицах отца и дочери написано изумление.
— Здесь подают только определенные блюда, — растолковывают они ему. Труди требует шампанского.
— Сегодня знаменательный день, — заявляет она. — Мой
отец не так уж часто знакомится с моими ухажерами. Ты прошел первое испытание.
Ван Ки Лян не задает Уиллу вопросы о его жизни или работе. Вместо этого они обмениваются любезностями, говорят о скачках и о войне. Когда Труди отлучается в дамскую
комнату, ее отец жестом показывает Уиллу, чтобы тот придвинулся поближе.
— Ты ведь не богат, — говорит он.
— Не так богат, как вы, но с деньгами у меня все в порядке, — отвечает Уилл. Странно, что он об этом заговорил.
— Труди очень избалованная девушка, ей много нужно. —
На лице мужчины не отражаются эмоции.
— Да, — соглашается Уилл.
— Нехорошо, когда женщина платит.
Отец Труди протягивает ему конверт.
— Это деньги на ваши свидания. Тут надолго хватит. Нехорошо, когда Труди все время платит.
Уилл поражен до крайности.
— Я не могу их взять, — говорит он. — Я не приму ваши
деньги. Я никогда не позволял Труди платить в ресторанах.
— Все равно, — отмахивается мужчина. — Так лучше для ваших отношений.
Уилл твердо отказывается и кладет конверт на стол, где он
остается до появления Труди. Ее отец убирает деньги в карман пиджака.

[ 32 ]
ИЛ 11/2023

— Не хотел вас обидеть, — говорит он. — Я только хочу,
чтобы у Труди было все самое лучшее. Лучшее для нее — лучшее и для тебя. Эти деньги для меня пустяк, а для вас двоих —
порядочная сумма.
— Я вам весьма признателен, — отвечает Уилл. — Но денег
не приму.
Больше он к этой теме не возвращается.
На следующей неделе Уиллу приходят письма от местных
ресторанов и клубов, где сообщается, что везде у него открыты счета, которыми он может пользоваться по своему усмотрению. На полях одного извещения нацарапано: “Заглядывайте просто так, без записи. Мы всегда вам рады”. Они будто
заранее извиняются перед обычными клиентами за то, что
руководствуются предпочтениями привилегированных.
Он слегка раздражен, но не то чтобы сильно, — скорее озадачен. Он убирает письма в ящик стола. Вероятно, Ван Ки Лян
считает, что все вокруг нищие и ждут не дождутся подачек. Мудрые же эти китайцы, думает он. А может, дело в семье Труди.
Труди нравится бывать в “Парижском гриле”; она водит дружбу с его владельцем, греком. Он женат на местной португалке,
которая не видит ничего смешного в том, что он подает блюда самой лягушачьей в мире кухни. Труди наотрез отказывается ходить с Уиллом в китайские рестораны — туда она пойдет
только с китайцами. Китайцы — единственные, говорит она,
кто ценит еду должным образом.
Владелец “Парижского гриля” (сейчас его зовут Анри, бог
знает, какое его настоящее имя) любит Труди, как родную
дочь, а его жена Элсбета относится к ней, как к сестре. Почти
каждый вечер Труди заглядывает к ним пропустить первый бокальчик и зачастую здесь же завершает свои ночные похождения. Анри и Элсбета обращаются с Уиллом вежливо, но с некоторой сдержанностью. Он догадывается, что они повидали
слишком много ее поклонников. Ему хотелось бы крикнуть им
через красные диванчики из искусственной кожи, через пелену дыма от бесформенно расползшихся свечей, что опасность
грозит скорее ему, чем ей, но так и не решается.
В “Парижском гриле” можно встретить кого угодно. Сюда
ходят и те, кто только что прибыл в Гонконг, и те, кто давным-давно тут осел, и те, кому все уже надоело. Гонконг — город маленький, рано или поздно здесь оказывается каждый.
Как-то вечером в баре они знакомятся с группой заезжих американцев, которые приглашают их на ужин.
Труди признается новым приятелям, что ей нравятся американцы, нравится их бескорыстная расточительность, громкие
голоса и напористая самоуверенность. Когда кто-то заводит разговор о войне, она делает вид, что и знать про нее не знает, от-

махивается и продолжает рассуждать о тех качествах, которые,
как ей кажется, присущи каждому американцу. Их представление о мире намного шире, говорит Труди, они знают, что способны даже не колонизировать все страны, а рассеяться по ним,
соря деньгами направо и налево без чувства вины или слишком
долгих раздумий. Ей это по душе. Американские мужчины — высокие и поджарые, у них вытянутые лица, они мгновенно принимают решения. Американки не трясутся над своими мужчинами, — разве это не замечательно? — потому что вечно заняты
своими комитетами и собственными планами. Кого только они
не приглашают на свои мероприятия! А какие бесподобные закуски на них подают: картофельный салат, сэндвичи с ветчиной
и сыром! Не будь здесь одного необыкновенного англичанина
(она кивает на Уилла), американцы затмили бы всех присутствующих мужчин. Это очень странно, но она сама свидетель. А вы
не заметили? Если бы ей пришлось прожить жизнь заново, заявляет она всем сидящим за столом, она бы вернулась в этот мир
американкой. Ввиду отсутствия такой возможности она собирается выйти замуж за американца. Или, может, просто переехать
в Америку, если кто-то будет препятствовать ей выйти за американца, — шутит она, смущенно потупив взгляд. Уилл только улыбается, вспоминая, как она жаловалась на утомительную серьезность американцев. “У нее есть свобода воли”, — говорит он без
лишнего пафоса. Он никогда не сделает ничего, что могло бы
помешать ей поступать, как ей заблагорассудится. Американцы
аплодируют. Женщина в оранжевом платье с красной помадой
называет его просвещенным человеком.

[ 33 ]
ИЛ 11/2023

Живется ему легко. В офис положено являться к девяти тридцати, затем ланч, который нередко затягивается на пару часов, а
в пять они уходят пропустить пару стаканчиков. Он может каждый вечер бывать в обществе, проводить выходные за играми и
делать все что захочет. Друзья Труди уезжают в Лондон, им нужен кто-то, кто мог бы приглядеть за их квартирой. Уилл перебирается на Мэй-роуд со смехотворной арендой в двести гонконгских долларов, но даже на эту сумму Сьюди и Фрэнк Чэнь
удается уговорить с большим трудом — отказываются.
Все вместе они идут ужинать. Вечер проходит очень культурно.
— Как же ты нас выручил! — восклицают они, подливая
ему шампанского.
— Чистая правда, — поддакивает Труди. — Уж поверь, никто в Гонконге не согласился бы оказать им такую услугу. У
Чэней здесь ужасная репутация. Потому-то они и уезжают.
— Как бы то ни было, — вставляет Уилл. — Я должен заплатить хоть что-то.

Дженис Ли. Учительница музыки

***

[ 34 ]
ИЛ 11/2023

— Обсудим позже, — настаивают Чэни, но “позже” так никогда и не наступает. Вместо этого они выпивают четыре бутылки шампанского и в полночь отправляются на пляж охотиться со свечами на крабов.
Мэй-роуд отличается от Хэппи-Вэлли, где он жил раньше.
Здесь полно экспатриантов, домохозяек и их слуг. Похоже на
буржуазное английское предместье, каким он его себе представлял. Дети послушно плетутся рядом с амами, хозяйки забираются на задние сиденья автомобилей. Здесь гораздо тише, чем в суматошном районе его прежней берлоги. Он
скучает по Хэппи-Вэлли, по его кипучей энергии, по грубым
выкрикам местных, по шумным лавчонкам.
Но зато здесь есть Труди. Труди живет в большом доме в нескольких минутах ходьбы. Каждый день, едва переодевшись
после работы, он направляется по извилистой дороге к ее
апартаментам.
— Ну разве не чудесно, разве не восхитительно, что ты теперь так близко, а не в этом ужасном Хэппи-Вэлли? — говорит
она, с порога щедро одаривая его поцелуями. — До того как
мы познакомились, я была там всего раз, когда мне понадобились парусиновые туфли для пляжа. Там есть один изумительный магазинчик...
И тут же ее мысли перескакивают на другое: она кричит А
Лок, что цветы в вазах уже почернели или что на полу в прихожей лужа. В доме Труди не говорят о войне, здесь не бывает никаких ссор, если не считать мелких пререканий со служанками, никаких реальных проблем. В доме царит праздность и
звенит нежный заливистый смех Труди. Уилл с благодарностью сбегает в ее мир.
Июнь 1952 года
Каждую ночь Клэр просыпалась в одно и то же время: в три
двадцать два. Она уже знала, сколько на часах, даже не глядя на
них. И каждую ночь, просыпаясь, она искала глазами очертания
грузного тела спящего мужа, после чего, придя в сознание, успокаивалась. Грудная клетка мужа мерно поднималась и опускалась, ноздри подрагивали от негромкого храпа. Спал он всегда
крепко, чему способствовали ежедневные несколько пинт пива
перед сном. Она села и дважды громко хлопнула онемевшими
ладонями. Посреди ночи хлопки прозвучали, будто выстрелы.
От шума Мартин заворочался и перестал храпеть. Одна из немногих уловок для замужней жизни, которыми поделилась с ней
мать. На часах было три двадцать три.
Клэр снова попыталась заснуть. Пару раз ей уже удавалось такое, и она засыпала прежде, чем успевала окончательно пробудиться. Теперь она лежала на спине и тихо дышала. Льняная

[ 35 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

простыня под ней вся взмокла, сверху навалилось хлопковое
одеяло. Стояла такая духота, что Клэр спала в одной тонкой батистовой сорочке, но даже та через день-два начинала липнуть к
телу. Нужно купить новый вентилятор. Старый покрылся пушистой плесенью, и на прошлой неделе его заклинило. Нужны вентилятор и электрический провод. И лампочки, не забыть бы
про лампочки. Она с облегчением вздохнула, услышав приглушенный рокот, который снова начинал доноситься от Мартина.
Может, стоит записать? Да я запомню, попыталась уговорить
Клэр саму себя, зная, что сейчас встанет и запишет, чтобы ничего не забыть и прогнать навязчивую мысль; подъем ее взбодрит,
и спать она больше не ляжет. Так тому и быть. Она тихо встала
и наощупь выбралась из-под подвесной москитной сетки, потревожив комара, который сердито зажужжал ей в ухо, перед тем
как улететь прочь. Блокнот лежал на тумбочке рядом с кроватью. Клэр взяла карандаш и записала, что нужно купить.
Теперь пора было заняться истинной причиной бессонницы. Она запустила руку в ящик комода и осторожно нащупала матерчатую сумку. Она досталась Клэр даром на благотворительной ярмарке. Большая, набитая всякой всячиной.
Клэр тихонько вытащила ее.
Войдя в ванную, она включила свет. Ванна была наполнена водой: уже несколько месяцев не было дождя, и власти ограничили водоснабжение. Каждый вечер, когда между пятью
и семью давали воду, Ю Линь набирала полную ванну на следующий день.
Клэр бросила сумку на пол, зачерпнула ведерком воду, намочила тряпочку и протерла лицо. Затем присела на холодный кафель и задрала ночную сорочку выше колен, чтобы
сумка уместилась между ног.
Она вывалила на пол ее содержимое.
Перед глазами запестрело больше трех десятков реликвий,
дорогих ожерелий, шарфиков, безделушек, флаконов с духами.
Сваленные в кучу на белом кафеле под резким электрическим
светом, они выглядели почти как дешевая мишура, поэтому
Клэр расстелила полотенце и разложила их по отдельности,
чтобы у каждой вещички появилось немного пространства на
подстилке, отделявшей их от пола. Теперь они выглядели дорого, как им и подобало. Там лежало кольцо — широкое, искусной
работы по золоту, с камнем, похожим на бирюзу. Клэр надела
его на палец. А вот носовой платок — настолько тонкий, что через него видно ее бледно-розовую ладонь. Она спрыснула ткань
духами “Джаз” из маленькой круглой бутылочки. На флаконе
были нарисованы две танцовщицы в платьях в стиле чарльстон. Она помахала надушенным платком. Жасмин. Тяжеловат.
Она пригладила волосы черепаховым гребнем, нанесла на руки
французский лосьон и аккуратно подвела рот губной помадой.

[ 36 ]
ИЛ 11/2023

Потом вдела в уши тяжелые золотые серьги и повязала на голову шарфик. Затем встала перед зеркалом, на нее глядела утонченная и ухоженная женщина, которая уже успела повидать
мир и разбиралась в искусстве, книгах и яхтах.
***

Ей хотелось стать другим человеком. Прежняя Клэр казалась
ей невежественной провинциалкой. Она уже побывала на вечеринке в Доме правительства, сидела, потягивая шампанское, в ресторане “Гриппс”, пока вокруг вертелись разодетые в
шелка знакомые англичанки. Прижавшись лицом к стеклу, она
подглядывала за другим миром, о существовании которого
раньше не догадывалась. Она не знала, как его назвать, но чувствовала, что готова занять в нем свое место, словно внутри
нее сидела другая Клэр, ожидавшая случая вырваться на волю.
В короткие утренние часы, надевая на себя чужие украшения,
она могла воображать, что тоже принадлежит этому миру: как
будто и она бывала в Коломбо, ела лягушачьи лапки во Франции или каталась на слоне в Дели в компании махараджи.
В семь утра, выпив чашку чая и съев тост с маслом, она
вернулась в спальню и наклонилась над спящим мужем.
— Просыпайся, — прошептала она.
Он заворочался, потом перевернулся и посмотрел на нее.
— Ку-ку, — сказала она уже громче.
— С днем рожденья, дорогая, — заспанно прохрипел он.
Опершись на локоть, он потянулся, чтобы поцеловать ее. Запах у него изо рта был кислым, но не противным.
Сегодня Клэр исполнялось двадцать восемь лет.
Была суббота, только наступило лето. Жара пока не достигла
пика, по утрам дул легкий ветерок, и до полуденного солнцепека, когда приходилось включать вентиляторы и вытаскивать шляпы, еще можно было урвать толику прохлады. По
субботам Мартин работал половину смены, но в тот день их
пригласили на вечеринку к Арбогастам на пик Виктория. Реджинальд Арбогаст был очень успешным бизнесменом и взял
за правило собирать всех англичан из колонии на своих приемах, славившихся размахом и роскошным столом.
— Встретимся у фуникулера в час, — напомнил ей Мартин.
В час Клэр стояла на станции фуникулера. На ней было новое
платье из белого поплина по парижской выкройке — портной
прислал его накануне. Она нашла недорогого мастера по имени Хао в Козуэй-Бей. Он приходил на дом снимать мерки и
просил за пошив восемь гонконгских долларов. Платье удалось на славу. Клэр брызнула на него духами “Джаз”, хотя попрежнему находила их запах слишком сильным. Она чуть-

[ 37 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

чуть надушила ткань, а потом промокнула, чтобы приглушить
аромат. В десять минут второго Мартин прошел через ограждение к платформам и поцеловал ее.
— Хорошо выглядишь, — сказал он. — Новое платье?
— Угу, — буркнула она.
Они сели в вагон, и он повез их на вершину пика Виктории; крутой подъем казался почти вертикальным. Держась за
поручни и подавшись всем телом вперед, они смотрели по
сторонам и могли даже заглянуть в окна ближайших домов на
Мид-левелс, где за отдернутыми занавесками виднелись столы с горами газет и грязной посуды.
— Мне кажется, — заметила Клэр, — если бы я знала, что
люди в фуникулере будут целыми днями заглядывать ко мне в
окна, то старалась бы держать дом в чистоте. А ты что думаешь?
На вершине горы выяснилось, что Арбогасты наняли
рикш, чтобы те подвозили гостей от станции до усадьбы.
Клэр забралась в коляску.
— Мне всегда жалко этих людей, — тихонько сказала она
мужу. — Разве для подобных целей нет мулов или лошадей?
Странные обычаи в Гонконге, скажи?
— Дело в том, что человеческий труд здесь часто стоит дешевле, — ответил Мартин.
Клэр подавила приступ раздражения. Мартин вечно воспринимал все буквально.
Рикша, крякнув, взялся за оглобли. Повозка покатилась, и
Клэр устроилась на неудобном сиденье. Вокруг буйствовала
зелень. Ветви тропических деревьев склонялись под тяжестью листьев, из которых, если поскрести, начинала сочиться влага. Склоны утопали в бугенвиллеях и в других цветущих
растениях всех мастей. Иногда у Клэр появлялось чувство,
что Гонконг слишком живой. Казалось, он не способен сдерживать свою энергию. Повсюду ползали насекомые, по холмам бродили дикие собаки, неистово сосали кровь комары.
На склонах прокладывали дороги, здания будто вырастали из
земли, но природа охраняла свои границы: потным, голым
по пояс рабочим приходилось без конца вырубать побеги, которые всходили за ночь. Здесь все не так, как в Индии, подумала Клэр, и уж точно не так, как в Англии. Перед ней надрывался, истекая потом, рикша; его майка взмокла и посерела.
— Арбогасты, похоже, основательно взялись за усадьбу после войны, — сказал Мартин. — Смитсон мне рассказывал, как
японцы ее распотрошили. Ничего не осталось, кроме стен, да
и они не все уцелели. Дом раньше принадлежал местному представителю корпорации “Байер”, Торп его звали. После войны
его репатриировали, и больше он сюда не возвращался. Он
продал дом за бесценок — был сыт здешней жизнью по горло.

[ 38 ]
ИЛ 11/2023

— А до войны люди жили здесь с размахом, — заметила
Клэр.
— Арбогаст к тому же потерял на войне руку. Теперь вместо нее крюк. Старайся на него не глазеть, говорят, он очень
болезненно на это реагирует.
— Само собой.
Когда они вошли в дом, вечеринка была в самом разгаре.
Раскрытые двери вели в большую приемную, за ней находилась
огромная гостиная с распахнутыми стеклянными дверями, выходившими на лужайку, с которой открывался потрясающий
вид на гавань далеко внизу. Под аккомпанемент фортепиано самозабвенно играл скрипач. Дом был обставлен в том стиле, который всегда выбирали жившие на Востоке англичане: посреди персидских ковров кое-где стояли деревянные китайские
столики с серебряными бирманскими чашами и прочими экзотическими диковинками. Женщины в легких ситцевых платьях
порхали навстречу друг другу, мужчины в костюмах “сафари”
или пиджаках спортивного покроя стояли, засунув руки в карманы. Шустрые официанты на ходу балансировали подносами,
уставленными пиммсом и шампанским.
— Зачем ему это нужно? — спросила Клэр Мартина. — Зачем ему приглашать к себе целый свет, я имею в виду?
— Он тут неплохо устроился, хотя раньше перебивался
кое-как. Вот и хочет теперь сделать что-нибудь для здешнего
общества. Так я, по крайней мере, слышал.
— Здравствуйте, здравствуйте, — поприветствовала их
миссис Арбогаст в фойе, где она встречала пришедших гостей. Это была хрупкая элегантная дама с резкими чертами лица. В ушах у нее побрякивали сверкающие сережки.
— Спасибо за приглашение, — сказал Мартин. — Очень любезно с вашей стороны. Это большая честь.
— Я вас не знаю, но, возможно, позднее мы получим удовольствие от общения, — миссис Арбогаст отвернулась и стала высматривать очередного гостя. Их она больше не задерживала.
— Принести тебе выпивки? — спросил Мартин жену.
— Да, пожалуйста, — сказала Клэр.
Она увидела свою приятельницу Амелию и направилась к
ней. Слишком поздно она заметила в группе гостей миссис Пинтер, которую частично закрывал цветок в горшке. Все старались
избегать миссис Пинтер. Однажды она загнала Клэр в угол и
полчаса истязала ее рассказом о муравейниках. Клэр старалась
быть вежливой с пожилыми людьми, но всему есть предел. Сейчас миссис Пинтер была одержима созданием общества эсперантистов и собиралась втянуть ничего не подозревавших новоприбывших гостей в свои планы, которые раз за разом
становились все более мудреными и нелепыми. Она верила, что
универсальный язык спасет их всех от войны.

[ 39 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Я подумываю нанять дворецкого, — говорила миссис
Пинтер в тот момент, когда Клэр приблизилась к ним. — Ктонибудь из китайских мальчишек отлично справится, если
слегка его подучить.
— Вы собираетесь учить его эсперанто? — с насмешкой
спросила Амелия.
— Мы должны учить всех, кроме коммунистов, — невозмутимо ответила миссис Пинтер.
— Разве вас не пугает проблема беженцев? — сказала, не
слушая никого, Марджори Уинтер, обмахиваясь салфеткой.
Это была добродушная толстушка с мелкими кудряшками, похожими на колбаски.
— Cлышала, они бегут к нам уже тысячами, — сказала Клэр.
— Я открываю лигу помощи беженцам, — заявила Марджори. — Эти несчастные китайцы рвутся через границу целыми
стадами, бегут от своего жуткого правительства. Они живут в
кошмарных условиях. Вы должны заняться волонтерством! Я
уже нашла место для офиса и всего, что потребуется.
— А помните, как в пятидесятом году некоторые из местных
содержали гостиницы, в сущности, ради друзей и родственников, которые к нам сюда сбежали? — спросила Амелия. — И это
были еще самые богатые беженцы, у которых нашлось, чем заплатить за проезд. Что тогда творилось!
— Почему они уезжают? — спросила Клэр. — Куда они думают отсюда ехать?
— В том-то и дело, дорогая, — сказала Марджори. — Им некуда бежать, представь себе. Потому-то моя лига помощи необходима.
Амелия опустилась на стул и продолжила:
— Китайцы то приезжают во время войны, то уезжают обратно, а потом опять заявляются сюда. Голова от них кругом.
Настоящее переселение народов. А их диалекты! Как по мне,
все-таки мандарин из них — самый неприятный, с этими его
“эр-вэр” и другими странными звуками. — Она обмахнула себя
веером. — В такой жарище не до лиг. Твоя энергия всегда меня поражает, Марджори.
— Вечно тебе жарко, Амелия, — с неприязнью откликнулась Марджори.
Амелии в самом деле всегда было то холодно, то жарко, то
немного не по себе. Она была физически не приспособлена к
жизни за пределами Англии, — что забавно, поскольку в Англии
она не жила уже почти три десятилетия. Она нуждалась в благах
цивилизации и чрезвычайно переживала — во всеуслышание —
по поводу их отсутствия. Ее семья поселилась в Гонконге до
войны. Ее муж Ангус, получив должность помощника секретаря
в министерстве финансов, привез Амелию в Китай из ненавистной ей Индии в тридцать восьмом году. Закоснев в своих

[ 40 ]
ИЛ 11/2023

взглядах, она громко возмущалась теми невыносимыми, по ее
мнению, дамами из британской колонии, которые хотели походить на китаянок, укладывали волосы в шиньоны, украшали
прически палочками из слоновой кости, надевали облегающие
ципао и нанимали местных учителей, чтобы научиться общаться с прислугой на отвратительном кантонском диалекте. Она не
понимала таких женщин и постоянно напоминала Клэр, что та
не должна стать одной из них.
Амелия давно взяла Клэр под свою опеку, представляла ее
знакомым и приглашала на ланчи, но Клэр часто чувствовала
себя неловко в ее обществе, в атмосфере ее резких суждений и
язвительных намеков. Однако она цеплялась за нее, как за проводника, способного помочь ей освоить тот странный новый
мир, в котором очутилась. Клэр знала, что ее мать одобрила бы
знакомство с кем-то вроде Амелии, и, наверное, ей бы даже
польстило, что дочь завела общение с такой персоной.
Громкий стук теннисного мяча, доносившийся снаружи, врывался в тихое гудение разговоров и звяканье бокалов с коктейлями. Компания, к которой примкнула Клэр, переместилась под большой тент сбоку от двора.
— Кто-то готов играть в теннис? — удивилась Клэр.
— Да, даже в такую погоду, представляешь?
— Я и не представляла, что у них есть теннисный корт, — с
удивлением сказала Клэр.
— А я не представляла, что ты не представляла, — игриво
парировала Амелия.
Клэр вспыхнула.
— Я просто никогда...
— Знаю, милочка, знаю, ты у нас святая простота, — Амелия подмигнула, смягчая желчность реплики.
— Вы слышали, что на днях учудила Пенелопа Дэвис? —
вмешалась в разговор Марджори. — Она ходила с переводчиком в храм Вонтайсинь погадать на судьбу. Говорит, что поразилась, как много знала о ней старуха-прорицательница.
— Как интересно, — сказала Амелия. — Схожу-ка и я туда со
своей Вин. Клэр, нам обязательно нужно пойти погадать!
— Звучит здорово, — согласилась Клэр.
— Вы слышали о том ребенке из Малайи, который икал
три месяца? — спросила Марджори у Мартина, который присоединился к их компании с бокалами в руках. — Сын Бриггсов. Его отец заведует чем-то по части электричества. Мать
чуть с ума не сошла. Они приглашали знахарку, но все без толку. Они не знают теперь, то ли отправить его в Англию, то ли
положиться на волю случая.
— Представить не могу, как это возможно — икать больше
часа, — поразилась Клэр. — Я бы с ума сошла. Бедный ребенок.

[ 41 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Мартин присел на корточки, чтобы поиграть с мальчуганом, который бродил среди взрослых.
— Привет, как тебя зовут? — спросил он мальчика.
— Мартин хочет детей, — тихонько сказала Амелии Клэр.
Она часто ловила себя на том, что слишком откровенничает
с Амелией. Ей не с кем было больше поговорить.
— Все мужчины хотят детей, милая, — ответила Амелия. —
Приходится заранее оговаривать количество, прежде чем
производить их на свет, иначе мужчины не остановятся. До
того, как я забеременела, мы с Ангусом сошлись на двух.
— Ох, это звучит как-то... неромантично, — испуганно сказала Клэр.
— А какой, по-твоему, должна быть жизнь в браке? — Амелия вопросительно приподняла бровь.
Клэр покраснела и сбежала под предлогом, что ей нужно
припудрить носик.
Когда она вернулась, Амелия уже болтала с каким-то высоким мужчиной, которого Клэр раньше не видела. Амалия помахала Клэр. Ее собеседнику было около сорока, он опирался
на трость настолько грубой работы, что казалось, будто ребенок выстругал ее из сосновой доски. У мужчины было красивое лицо с резкими чертами и копна растрепанных черных
волос, в которой пробивались седые пряди.
— Ты знаешь Уилла Труcдейла? — спросила Амелия.
— Нет, — сказала Клэр, протягивая руку для приветствия.
— Рад познакомиться, — сказал Труcдейл.
Его ладонь оказалась сухой и холодной, будто из папье-маше.
— Уилл в Гонконге уже целую вечность. Старожил, как и
мы, — отрекомендовала Амелия.
— Да уж, мы тут знаем, что к чему, — подтвердил он.
Вдруг он словно бы насторожился.
— Мне нравятся ваши духи, — сказал он Клэр. — Это, кажется, жасмин?
— Да. Спасибо.
— Вы у нас недавно?
— Да, всего месяц.
— Ну и как, нравится?
— Никогда и вообразить не могла, что буду жить на Востоке — и вот я здесь!
— Ох, Клэр, надо было воображать лучше. — Амелия жестом попросила у официанта еще один такой же напиток.
Клэр снова покраснела. Амелия была сегодня в ударе.
— Приятно встретить неискушенного человека, — сказал
Уилл. — У вас, дам, столько житейского опыта, я устал от него до смерти.
Амелия отвернулась, чтобы взять бокал, и не расслышала
его упрек. Повисла пауза, но Клэр она не смутила.

[ 42 ]
ИЛ 11/2023

— У Клэр сегодня день рождения, — сказала Амелия, вновь
повернувшись к Уиллу. Она нервно ухмыльнулась, из-за чего
на передних зубах остался след от помады. — Она у нас новорожденная.
— Как мило, — ответил он. — Нам в наших краях нужно
больше новорожденных.
Он вдруг протянул руку к лицу Клэр и неспешно заправил
выбившуюся прядь ей за ухо. Жест собственника, как будто
они давным-давно знакомы.
— Прошу прощения, — сказал он.
Амелия, с пристрастием изучавшая толпу, ничего не заметила.
— Прощения за что? — рассеянно спросила она, обернувшись.
— Ни за что, — ответили оба.
Клэр уставилась в пол. Они оба притворились, что ничего
не произошло, и этот негласный сговор внезапно показался
ей невероятно интимным.
— Что-что? — нетерпеливо переспросила Амелия. — В этом
гвалте ни черта не слышно.
— Мне сегодня исполнилось двадцать восемь, — сказала
Клэр, сама не зная зачем.
Уилл кивнул.
— Мне сорок три. Я очень стар.
Клэр не могла понять, шутит он или нет.
— Никогда не забуду, как мы отмечали твой день рождения
на набережной Стэнли, — сказала Амелия. — Славно покутили.
— Да уж.
— Ты по-прежнему у Мелоди с Виктором? — спросила Амелия.
— Да, — ответил Уилл. — Меня это пока устраивает.
— Виктора, думаю, тоже устраивает, что по городу его возит англичанин, — ехидно сказала Амелия.
— Да, похоже, все устроились как нельзя лучше, — подтвердил Уилл, не поддаваясь на провокацию.
Амелия доверительно придвинулась к нему.
— Я слышала, опять начали болтать о Королевской коллекции и о том, как она пропала во время войны. Ангус говорит,
ситуация накаляется. Люди начали интересоваться. Ты слышал что-нибудь?
— Слышал, — сказал он.
— Намечается охота на коллаборационистов.
— Поздновато за них браться, тебе не кажется?
Снова повисла пауза. Когда стало очевидно, что Уилл сказал что хотел, Амелия снова завела разговор:
— Надеюсь, Чэни хорошо с тобой обращаются?
— Не жалуюсь.
— Так странно, что ты у них работаешь.

[ 43 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Амелия, — сказал он, — перестань утомлять Клэр.
— Ой, нет, — запротестовала Клэр. — Я просто...
— Тогда перестань утомлять меня, — сказал он. — Жизнь
слишком коротка, чтобы скучать. Клэр, вы побывали уже во
всех уголках нашей прекрасной колонии? Что вам понравилось больше всего?
— Да, я тут уже немножко освоилась. Сёнвань — замечательный район, мне нравятся рынки. А еще я была в Чимсачёе на
полуострове Коулун, пускай пришлось добираться на пароме. Я
заглянула во все лавки, которые там есть. Очень живенько!
— Видишь, Амелия, — сказал Уилл. — Перед тобой англичанка, которая рискнула выбраться за пределы Пика и Центрального района. Не мешало бы кое-чему поучиться у новичка.
Амелия закатила глаза.
— Ей все это быстро надоест. Я насмотрелась на этих новеньких: поначалу глаза горят, а заканчивается все тем, что
они приходят пить со мной чай в “Хелена Мэй” и жаловаться
на своих ама.
— Клэр, не слишком-то поддавайтесь радужным настроениям Амелии, — сказал Уилл. — В любом случае было приятно
познакомиться. Удачи вам в Гонконге.
Он вежливо кивнул им обеим и удалился. Клэр ощутила
жар его тела, когда он проходил мимо. Она почувствовала
разочарование. Судя по его словам, он не предполагал, что
они встретятся снова.
— Странный он, правда, — вопрос Клэр прозвучал, как утверждение.
— Ты даже не представляешь, насколько, — ответила Амелия.
Клэр украдкой бросила взгляд на Трусдейла. Он плавно,
пускай и слегка прихрамывая, переместился к теннисному
корту и стал наблюдать за тем, как Питер Уикхем перебрасывается мячом со своим сыном.
— Это сейчас он стал серьезным, — сказала Амелия. — Даже
не поговорить с ним толком. До войны, знаешь ли, он был
очень общительным, не пропускал ни одной вечеринки, крутил роман с самой привлекательной девушкой в городе. Его ценили в “Азиатик Пэтрол”. Но после войны он так и не оправился. Теперь вот шофер, — она понизила голос. — У Чэней.
Слышала о них?
— Амелия! — сказала Клэр. — Я же учу их дочь играть на
пианино! Ты же сама меня к ним пристроила!
— Ах, боже мой! Правду говорят: память изменяет первой.
И ты никогда его у них не встречала?
— Ни разу. Хотя Чэни однажды предлагали, чтобы он подбросил меня до дома.
— Бедняжка Мелоди, она такая хрупкая, — произнесла
Амелия с нежностью в голосе.

[ 44 ]
ИЛ 11/2023

— Ну да, — поддакнула Клэр, вспомнив, какими жадными
быстрыми глотками Мелоди пила алкоголь.
— Все дело в том, что Уиллу вообще нет нужды работать. Я
совершенно в этом уверена, — после некоторых колебаний
сообщила Амелия.
— В каком смысле? — спросила Клэр.
— Я просто кое-что знаю, — загадочно произнесла Амелия.
Клэр воздержалась от расспросов, решив, что не доставит
Амелии подобного удовольствия.
Сентябрь 1941
Пока Труди наряжается к ужину, он наблюдает за ней с
кровати. Она уже покончила с таинственным обрядом принятия ванны с маслами и бальзамами и теперь благоухает, словно долина в цвету. Она сидит за туалетным столиком в персиковом атласном халате в пол, собирающемся шелковистыми
складками на талии, и втирает в кожу лица ароматный крем.
— Тебе нравится? — она встает со стула и прикладывает к
себе длинное черное платье.
— Нравится.
Он не может думать об одежде, когда видит улыбчивое личико Труди.
— А это? — она показывает платье по колено цвета апельсинового шербета.
— Тоже.
Она дуется. Ее кожа сияет.
— Никакой от тебя пользы.
Она рассказывает, что в ближайшие выходные Мэнли Хаверфорд устраивает вечеринку в честь конца лета, и ей хочется туда пойти. Мэнли — старый хмырь; когда-то он вел ток-шоу
на радио, а потом женился на богатой, но уродливой португалке, которая очень кстати скончалась через два года после
свадьбы. Мэнли же перебрался на полуостров Сайкун, где с тех
пор вел жизнь сельского сквайра.
— Жутко хочу туда сходить, — говорит она.
— Ты терпеть не можешь Мэнли, — напоминает он. — Ты
сама мне об этом сказала на прошлой неделе.
— Да знаю я. Но у него шикарные вечеринки, и на них всегда полно выпивки. Давай пойдем и прямо перед ним будем
обсуждать, как он ужасен. Давай пойдем, а? Ну пожалуйста,
пожалуйста!
Она берет его измором. Конечно, они пойдут.
***

Во второй половине дня в пятницу он сбегает с работы, и они
до наступления темноты купаются в океане на вилле Мэнли.
Они добираются до нее на автомобиле по узкому серпантину,

[ 45 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

высеченному прямо в покрытых растительностью скалах: по
правую руку синеет океан, по левую зеленеют склоны. Дом стоит за пошарпанными деревянными воротами в конце длинной
подъездной дорожки, совсем у воды. От выходящей на пляж
крытой веранды ведут вниз грубые каменные ступени. Мэнли
распорядился, чтобы на берег небольшой песчаной бухты вынесли ящики со льдом, напитками и сэндвичами. Солнце и вода, еще по-летнему теплые, пробуждают в гостях зверский аппетит, и они жуют без остановки, ругая хозяина виллы за то,
что еды недостаточно.
— А я-то причем? — удивляется Мэнли. — Я думал, что приглашаю цивилизованных людей, которые уже успели позавтракать, пообедать и поужинать.
Виктор и Мелоди Чэнь, родственники Труди, приходят к
ним на пляж из дома, в котором отдыхали сами.
— Ну, чем займемся? — спрашивает Мелоди.
Уиллу она нравится. Когда поблизости нет ее мужа, она кажется довольно милой.
Женщина, которая недавно прибыла из Сингапура и которую они раньше не видели, предлагает сыграть в шарады. Все
обреченно стонут, но соглашаются.
Одну команду возглавляет Труди, другую — женщина из
Сингапура. Участники, сгрудившись, пишут слова на обрывках промокшей бумаги и складывают их в пустую корзинку изпод сэндвичей.
Труди начинает. Она смотрит в свою бумажку, на ее щеках
появляются ямочки.
— Легче легкого, — ободряюще сообщает она своей команде. Она изображает жестом оператора, крутя одной рукой невидимый рычаг кинокамеры.
— Кино! — выкрикивает какой-то американец.
Она показывает два пальца, затем внезапно пригибает голову, раскидывает руки и изображает полет.
— “Унесенные ветром”, — говорит Уилл.
Труди раскланивается.
— Так нечестно, — заявляет кто-то из другой команды. —
Попахивает фаворитизмом.
Труди подходит к Уиллу и целует его в лоб.
— Умный мальчик, — говорит она и присаживается рядом.
Женщина из Сингапура встает.
— Она тебе сейчас покажет, — предостерегает Уилл.
— Не волнуйся, — отмахивается Труди. — Она дура.
Вечер проходит славно: они дразнят друг друга, пьют и дурачатся, как могут. Кто-то заводит разговор о том, как власти
агитируют добровольцев.
— Их служба не добровольная, а обязательная, — говорит
Уилл. — Ради бога, это же закон о воинской повинности. Все с

[ 46 ]
ИЛ 11/2023

точностью до наоборот. Почему бы им не назвать вещи своими
именами? Доубиггин со своими добровольцами смешон.
— Не будь занудой, — просит Труди. — Делай, что должен,
и все.
— Да, наверное, надо бороться за правое дело, — он думает, что подготовка к войне идет как-то по-дурацки.
— А есть добровольческая организация для тех, кто любит
крикет? — спрашивает кто-то, словно подтверждая мысль Уилла.
— Почему нет? — отвечают ему. — Создай собственную.
— Сомневаюсь, что так можно, — говорит Мэнли. — Я выбрал курсы военной подготовки при нашем клубе. У них занятия по выходным. Что-то вроде набора в полицию. Хотя, думаю, полиции будет не до нас, если на нас нападут.
— А ты не староват для этого? — спрашивает Труди. — Ты
же старая развалина.
— В этом-то и прелесть, Труди, — отвечает он, выдавливая
из себя улыбку. — Добровольца нельзя уволить. И, во всяком
случае, при клубе добровольцем быть удобно.
— Я отправлю Мелоди в Америку, — внезапно заявляет
Виктор Чэнь. — Не хочу, чтобы здесь ей угрожала опасность.
Мелоди беспокойно улыбается, но ничего не говорит.
— Власти готовятся, — уверяет Джейми Биггз. — Они закупают провизию для складов в районе Тин Хау и обеспечивают защиту британского имущества.
— Уж не Королевской ли коллекции? — спрашивает Виктор. — Что они собираются с ней делать? Это ведь часть английского наследия.
— Уверен, они уже приняли меры, — говорит Биггз.
— Провизия испортится быстрее, чем кто-нибудь ее получит, — заявляет кто-то из мужчин.
— Циник, — укоряет Труди.
Она грациозно встает и идет к океану. Ее утомляют разговоры о войне. Она думает, что ничего не будет. Все завороженно
смотрят, как она окунается и выходит из воды мокрая и блестящая. Ее стройный вертикальный силуэт выглядит как укор
плоскому горизонту, разделяющему небо и океан. Она подходит к Уиллу и трясет над ним мокрыми волосами. Капли воды
сверкают и брызгают в разные стороны. Затем кто-то спрашивает, где ракетки для тенниса. Чары разрушены.
За обедом Труди объявляет, что собирается заняться поставками военной формы для добровольцев.
— А Уилл будет моим манекеном, — говорит она. — Он идеальный образец мужчины.
Колин Торп, управляющий американским офисом большой фармацевтической компании, кажется, сомневается.
— Да он же мелкий и уродливый, — говорит он, хотя вовсе
не Уилл, а сам Джон больше подходит под это описание.

— Уилл! — восклицает Труди. — Тебя оскорбили! Защищай
свою честь!
— Я буду защищать кое-что получше, — отзывается он, и
все замолкают. Вечно он что-нибудь брякнет курам на смех. —
Эм-м, простите, — извиняется Уилл, но за столом уже перевели разговор на другую тему.
Труди рассказывает про портного, который будет шить
им форму.
— Он обшивает нашу семью целую вечность. Он может за
пару дней склепать копию с парижского платья, а если хорошо попросить, то и за день!
— Как его зовут?
— Понятия не имею, — беспечно признается она. — Он просто Портной. Но я знаю, где его мастерская, по крайней мере,
мой шофер точно знает. Мы с ним не разлей вода. Какого цвета
сделать форму, как думаете? Оранжевой или ярко-розовой?
В результате все останавливаются на оливковом оттенке с
оранжевыми полосками. “Скукотища”, — вздыхают женщины, и им уступают, согласившись на оранжевый. Труди спрашивает, кто будет снимать мерки с мужчин.
Эту обязанность возлагают на нее.
Труди сперва соглашается, невинно спрашивая: “А больше
ничего не надо будет сделать?”, а затем перепоручает задание
Уиллу. Уилл уже замечал, что Труди хоть и легкомысленна,
но меру знает.

[ 47 ]
ИЛ 11/2023

Софи Биггз пытается заманить присутствующих на пикник
при луне.
— На них всегда так весело, — говорит она. — Мы берем паром и лодки, а когда подходим к островам, то нагружаем лодки провизией и везем всех к берегу под гитару, аккордеон или
что-то в этом духе.
Софи — девушка крупная, и Уиллу интересно, не наедается ли она втайне от всех, потому что за общим столом она всегда ест крошечными порциями. Прямо сейчас она лениво мешает ложкой луковый суп.
— Слишком много мороки, — вздыхает Труди. — Может,
проще устроить пикник в Рипалс-Бэй?
Софи смотрит на нее укоризненно.
— Но ведь это будет не то. Все дело в путешествии.
Муж Софи утверждает, что занимается морскими перевозками, но Уилл думает, что тот работает на разведку. Когда
позже он делится своим предположением с Труди, она восклицает:
— Этот неотесанный верзила? Да он не сможет выбраться
даже из бумажного пакета!

Дженис Ли. Учительница музыки

***

[ 48 ]
ИЛ 11/2023

Но Джейми Биггз всегда только слушает и никогда не болтает, из-за чего создается впечатление, что он за всеми следит.
Если он так выдает себя, неважный же из него шпион, думает
Уилл. В прошлом году после отъезда Чарльза Поттингера Уиллу рассказали, что тот работал в разведке. Уилл не мог поверить. Крупный краснощекий Чарльз много пил и совершенно
не подходил под понятие “скрытный”.
Эдвина Сторч, дородная англичанка, работающая директрисой в хорошей гонконгской школе, приехала к Мэнли вместе со своей компаньонкой Мэри Уинкл. Они уселись в конце
стола и тихонечко ели, не разговаривая ни с кем, кроме друг
друга. Уилл видел их раньше. Они везде бывают, но мало с кем
общаются.
За трайфлом Джейми рассказывает, что всем гонконгским
японцам разослали секретные директивы о том, как вести себя в случае вторжения. Парикмахер-японец из отеля “Глостер” давно шпионит за посетителями, добавляет он. Власти
вот-вот выпустят очередной указ о том, чтобы все без исключения жены и дети эмигрантов покинули колонию, но на корабли пускают только белых англичан с чисто европейским
происхождением.
Труди пожимает плечами.
— Ко мне это не относится, — заявляет она, хотя у нее британский паспорт.
Уилл знает, что если она захочет, то местечко на корабле
для нее найдется: у ее отца есть нужные связи.
— Да и что я забыла в Австралии? — продолжает она. — Мне
там никто не нравится. И потом, это касается только чистокровных англичан — просто неслыханное оскорбление!
Она меняет тему разговора.
— Что произойдет, если направить два пистолета друг на
друга и спустить курки одновременно? Оба стрелка пострадают? Или пули при столкновении разорвутся?
За столом начинается оживленное обсуждение, которое
ей очень быстро надоедает.
— Ради всего святого! — кричит она. — Разве больше не о
чем поговорить?
Гости, присмирев, заводят разговоры на другие темы. В компании Труди играет роль тирана, отнюдь не склонного к великодушию. Собеседнику, недавно прибывшему из Конго, она заявляет, что не может понять, почему люди ездят в такие богом
забытые страны, когда есть приятные во всех смыслах места
вроде Лондона и Рима. Путешественник выглядит крайне озадаченным. Мужу Софи Биггз Труди внушает, что тот не ценит
свою жену, а Мэнли заявляет, что терпеть не может трайфл. Однако на Труди никто не обижается, все ей потакают. Она самая
милая из всех грубиянок на свете. Людям лестно ее внимание.

В течение следующих нескольких недель война подступает все
ближе: жен и детей, которые не уехали в предыдущую эвакуацию, отправляют на кораблях в Австралию и Сингапур. Труди
обязана появляться в больнице, чтобы доказать, что она действительно медсестра. Через силу пройдя обучение, она заявляет, что безнадежна, и переходит в отдел снабжения. Складировать провиант ей кажется крайне забавным занятием.
— Я бы застрелилась, если бы мне пришлось есть то, что у
них хранится, — говорит она. — Там только тушенка и прочая
гадость.
В колонии полно одиноких мужчин, внезапно оставшихся
без жен. Они собираются в “Гриппсе” и “Парижском гриле”,
назойливо напрашиваются на ужин в те немногие дома, где
еще теплится семейный очаг. Они создают особый клуб,
“Клуб холостяков” (“Почему англичане так любят создавать
клубы и общества? — спрашивает Труди. — Нет, погоди, не от-

[ 49 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

В конце обеда, после кофе и ликера, слуга вносит большую
чашу с орехами и изюмом. Мэнли широким жестом наливает
в нее бренди, а Труди зажигает спичку и швыряет ее в напиток. Огонь разом охватывает чашу, на поверхности пляшут
языки белого и голубого пламени. Гости пытаются выхватить
из чаши орехи и фрукты так, чтобы не обжечь пальцы. Игра
называется “Кусающий дракон”.
По пути в уборную Уилл краем глаза замечает, как в гостиной Труди и Виктор о чем-то горячо спорят на кантонском диалекте. Он на секунду замирает, но потом все-таки уходит. Когда
он возвращается, спорщиков уже и след простыл. Труди, заняв
свое место за столом, рассказывает пошлый анекдот.
После ужина они отправляются спать. Мэнли выделил им
комнату рядом со своей спальней. Они занимаются любовью
тихо. Труди будто утопает в процессе — она цепляется за Уилла и утыкается лицом в его плечо с такой силой, что сама бы
рассмеялась, увидев себя со стороны. Следы ее ногтей еще
долго остаются на его коже.
Проснувшись посреди ночи, Уилл видит, что Труди всхлипывает. Лицо опухшее и встревоженное; он замечает, что по
ее щекам текут слезы.
— Что такое? — спрашивает он.
— Ничего, — машинально отвечает она.
— Тебя расстроил Виктор?
— Нет-нет, он хочет, чтобы... Мой отец...
Она снова засыпает. Он укрывает ее одеялом; у нее холодные и словно обмякшие плечи.
Наутро она ничего не помнит и дразнит его за то, что он
все принимает слишком близко к сердцу.

[ 50 ]
ИЛ 11/2023

вечай, это будет слишком мрачно”), и подают петицию губернатору, требуя вернуть им жен. Самые бесстрашные внезапно
обзаводятся “дочками” или “подопечными” — китаянками, которые ходят с ними ужинать и пить шампанское, а затем исчезают в ночи. Уилл считает, что это забавно, но Труди его
мнения не разделяет.
— Вот постой, я до них доберусь! — кричит Труди, когда
Уилл шутливо подначивает ее, размышляя, какая из китаянок
в клубе первая приберет его к рукам.
— Ты как прокаженный, дорогуша, — наносит она встречный удар. — Вы, англичане, выходите из моды. Видимо, мне
придется подыскивать кавалера среди немцев или японцев.
Уилл хорошо помнит те дни: происходящее всех забавляло, война была еще далеко-далеко, о ней только судачили каждый день, и никто даже не представлял, что на самом деле
может случиться.
Сентябрь 1952
Клэр ждала автобус на остановке после урока с Локет, когда рядом притормозил автомобиль Уилла Трусдейла.
— Вас подвезти? — спросил он. — Я как раз еду с работы.
— Спасибо, не хочется вас обременять, — ответила она.
— Вы меня не обремените. Чэни не возражают, когда я уезжаю вечером на машине. Это очень удобно. Большинство нанимателей требуют, чтобы водители оставляли автомобили в гаражах, а сами возвращались домой на общественном транспорте.
Поколебавшись, Клэр села в машину. В салоне пахло сигаретами и лаковой кожей.
— Очень любезно с вашей стороны.
— Как вам вечеринка у Арбогастов? Хорошо повеселились?
— Там было очень мило, — ответила она.
Она настолько приучилась сдерживать эмоции, что казалась из-за этого простоватой.
— Реджи — неплохой человек, — сказал он. — И с вами пересечься тоже было приятно. Вокруг слишком много женщин, от которых один гвалт и никакого толку. Вам следует сохранить способность смотреть на жизнь свежим взглядом.
Все здешние женщины... — он умолк.
Она подумала, что он хорошо водит — без резких поворотов руля, спокойно и без спешки.
— Сегодня от вас не пахнет теми духами, — заметил он.
— Нет, они только для особых случаев, — осторожно сказала она.
— Я был удивлен, что вы выбрали именно их. Мало кто из
англичанок ими пользуется. Этот запах предпочитают
стильные китаянки. Им нравится его несколько тяжелая на-

Затем случился эпизод с булочкой. Булочкой с начинкой из
сладкой каштановой пасты. Из-за нее они снова встретились.
Клэр шла к автобусной остановке по Поттер-стрит, когда начался ливень. Бурные потоки дождя тяжело обрушились на
город, и она вмиг промокла до нитки. Взглянув на небо, Клэр
увидела, что оно угрожающе посерело. Чтобы переждать грозу, она нырнула в китайскую булочную. Заказала чай и булочку с каштановой пастой и, отойдя от прилавка, чтобы сесть за
один из маленьких круглых столиков, заметила Уилла Трусдейла, который глядел на нее и неторопливо откусывал от булочки с красной фасолью.
— Здравствуйте, — сказала она. — Тоже попали под дождь?
— Присесть не желаете?
Она села. Во влажном воздухе чувствовался исходивший
от него запах сигарет и чая. На столе лежала газета с частично заполненным кроссвордом; работающий вентилятор ворошил ее страницы.
— Льет как из ведра. И так внезапно хлынуло!
— Как поживаете?
— Все в порядке, большое спасибо. Я иду от Лиггетов — заглянула к ним за выкройками. Вы знакомы с Джаспером и Хелен? Джаспер работает в полиции.
— Садюга Лиггет? — он вопросительно наморщил лоб.
Она неловко засмеялась. Его пальцы барабанили по столу,
хотя сам он оставался неподвижен.
— Вы так его называете? — спросила она.

Дженис Ли. Учительница музыки

сыщенность. Англичанки носят что-то полегче, с цветочными нотами.
— А я и не знала, — рука Клэр непроизвольно потянулась к
тому месту на шее, куда она наносила духи.
[ 51 ]
— Все равно здорово, что вы их носите.
ИЛ 11/2023
— Вы, видимо, хорошо разбираетесь в женских духах.
— Нет, — его взгляд, потемнев, скользнул поверх нее. — Я
раньше знал кое-кого, кто ими душился.
Они ехали в молчании, пока не добрались до ее дома.
— Вы учите девочку Чэнь, — сказал он, когда она потянулась
к ручке дверцы. В его голосе внезапно послышалось волнение.
— Да, Локет, — подтвердила она, опешив.
— Она хорошо учится? — спросил он. — Старается?
— Трудно сказать, — ответила она. — Ее родители не требуют от нее многого, вот она и не пытается. В таком возрасте
это нормально. И все же девочка довольно милая.
Он кивнул. В тусклом салоне невозможно было различить
выражение его лица.
— Спасибо вам большое, что подвезли, — поблагодарила она.
Он кивнул и умчался в сгущающиеся сумерки.

[ 52 ]
ИЛ 11/2023

— Почему бы и нет? — сказал он.
Он решал кроссворд, а она ела свою булочку, запивая ее
чаем. Она слышала, как он пережевывает и глотает еду. Она
выпрямилась на стуле.
Трусдейл поднял на нее глаза, бормоча себе под нос какойто мотивчик.
— Гонконг вам идет, — отметил он.
Покраснев, Клэр начала бестолково плести что-то про неуместность подобного замечания.
— Не скромничайте. Я считаю, что... — начал он таким тоном, будто собирался поведать историю ее жизни. — Мне кажется, вы всегда были красавицей, но ваша красота вам не
принадлежала, вы никогда не пользовались ей в своих интересах. Вы не знали, что с ней делать, а ваша мать никогда не
помогала вам в этом. Может быть, она вам завидовала, может,
она тоже была привлекательной в юности, но ей было горько
сознавать, что красота так быстротечна.
— Совершенно не представляю, о чем вы говорите, — сказала она.
— Я встречал немало девушек, похожих на вас. Вы все приезжаете из Англии и не знаете, куда себя деть. А ведь вы могли бы изменить себя. Вам следует воспользоваться возможностью попробовать что-то новое.
Она пристально посмотрела на него, а затем принялась
играть с бумажной оберткой от булочки, гоняя ее по столу.
Влажная обертка прилипала к столешнице. Клэр ощущала на
себе его взгляд.
— Ладно, — сказал он. — Должно быть, вы совсем озябли. Мой
дом тут недалеко, если хотите переодеться во что-нибудь сухое.
— Мне бы не хотелось...
— Может, набросите мой пиджак? — он посмотрел на нее
так пристально, что она почувствовала себя голой. Существует
ли что-то более интимное, чем взгляд, пронзающий насквозь?
Она отвела глаза.
— Нет, я...
— Вы меня не обремените, — оборвал он. — Пойдемте.
И она, беспомощно повиновавшись, отправилась за ним.
Они поднялись по мокрым, блестящим от дождя ступенькам;
от жары вода начала постепенно испаряться. Ее одежда липла
к телу, влажная блузка неприятно приклеилась к лопаткам. В
воцарившейся после дождя тишине Клэр слышала его дыхание, медленное и размеренное. Он ловко управлялся с тростью, опираясь на нее при подъеме по ступенькам, и что-то тихо насвистывал себе под нос.
— В хорошую погоду один китаец продает здесь сверчков
из травяных стебельков, — он показал на угол дома. — Я их по-

купал дюжинами. Прелестные штучки, но, когда высыхают,
крошатся просто в пыль.
— Как мило, — сказала Клэр. — Хотелось бы на них взглянуть.

[ 53 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Они добрались до его дома и поднялись по неопрятной лестнице, напоминавшей лестницу в промышленных зданиях. Он
остановился у одной из дверей.
— Я никогда не запираю дверь, — неожиданно признался он.
— Думаю, в вашем районе достаточно безопасно.
В его квартире почти не было мебели. На голом полу стояли только диван, стул и стул. На пороге он снял промокшие
туфли.
— Босс говорит, что нельзя носить обувь в помещении.
В прихожей тут же появилась маленькая жилистая китаянка лет сорока. Она была одета в форму, которую носили ама:
черная туника поверх брюк.
— Вот кто здесь босс — А Ик, — сказал Уилл. — А Ик, это
миссис Пендлтон.
— Такая мокрая! — воскликнула маленькая китаянка. —
Сильный дождь!
— Да, — подтвердил он. — Сильный-пресильный дождь, —
он что-то быстро сказал женщине на кантонском.
— Чай для мисси? — спросила А Ик.
— Да, спасибо.
Ама ушла на кухню.
Они взглянули друг на друга, чувствуя себя неловко в мокрой одежде, в которой становилось холодно.
— Вы хорошо говорите на местном наречии, — скорее констатировала, чем спросила она.
— Я тут уже больше десяти лет, — сказал он. — Было бы позорно, если бы я не научился находить с ними общий язык,
согласитесь?
Он взял с крючка кухонное полотенце и начал вытирать
волосы.
— Полагаю, вы не прочь подсушиться, — сказал он.
— Да, если можно.
Когда он вышел, она села. В комнате царила какая-то странная атмосфера, которой она не могла подобрать определение,
пока не поняла, что в квартире нет ни одного предмета интерьера. Ни картин, ни ваз, ни старинных безделушек. Суровость его жилища доходила до аскетизма монашеской кельи.
Вошел Уилл с полотенцем и простым розовым платьем из
хлопка.
— Подойдет вам такое? — спросил он. — У меня найдется и
другая одежда.
— Не нужно, я не буду переодеваться, — сказала она. —
Чуть-чуть подсохну и пойду по своим делам.

[ 54 ]
ИЛ 11/2023

— Вам лучше переодеться, в мокром сидеть неприятно.
— Нет, не надо, все в полном порядке.
Он двинулся к выходу.
— Ладно, — сказала она. — Где тут можно?..
— О, где угодно. В любом месте, где вы не шокируете моего босса своим видом, я имею в виду.
— Разумеется, — она забрала платье. — Вроде бы размер
подходящий.
— А еще у нас тут есть телефон, если желаете позвонить
мужу и отчитаться, где вы находитесь.
— Спасибо, — поблагодарила она. — Вообще-то Мартин
сейчас в Шанхае.
Клэр ушла переодеваться в ванную.
Ванная была маленькой, но чистой. Сверху над унитазом
располагалось окошко, заделанное шероховатым матовым
стеклом с проволочной сеткой внутри. Рядом в стену был вмонтирован вентилятор со шнурком-выключателем. Было сыро, на
улице шумел дождь, в воздухе пахло затхлостью, как если бы помещение плохо проветривали. Рядом с ванной стояла низкая
деревянная табуретка с керамической раковиной. Клэр, наклонившись, взглянула на себя в зеркало. Волосы торчали в разные
стороны, тонкие светлые пряди растрепались; пока они взбирались на холм, она запыхалась, лицо горело до сих пор. Однако она выглядела на удивление оживленной: ее губы заалели,
стали пухлыми и влажными, кожа засияла от влажного воздуха.
Клэр разделась и бросила мокрую блузку на пол, посередине которого находилось углубление со сливом. Она вытерлась и натянула платье через ноги. Крой облегающий, но не чрезмерно.
Откуда у Уилла взялось платье? Оно было очень хорошего качества, с отлично обработанными швами и аккуратной вышивкой. Она вышла в комнату, где, попивая чай из термоса, ждал
Уилл.
— Оно вам идет, — заметил он равнодушно.
— Да, большое вам спасибо.
Внезапно терпение Клэр кончилось. Она не могла больше
выносить этого человека с его странными паузами и с легкой
насмешкой в голосе.
— Вы, наверное, есть хотите? — сказал он. — А Ик сейчас
нажарит огромную миску риса.
— Думаю, мне уже пора.
— А, — Уилл растерялся. Она почувствовала удовлетворение, застав его врасплох, как будто взяла верх. — Конечно, пора, значит, пора.
Клэр поднялась со стула и направилась к выходу. Пока она
надевала туфли у порога, Уилл оставался в гостиной. Заглянув в комнату, чтобы попрощаться, она увидела, что он читает книгу. Это вывело ее из себя.

— Ну, всего доброго, — сказала она. — Я попрошу мою ама
вернуть вам платье. Спасибо за гостеприимство.
— До свидания, — откликнулся он, не отрываясь от книги.
В тот вечер после ужина она никак не могла успокоиться. Ей
казалось, что органы стали слишком большими для ее тела,
как будто все, что она чувствовала, не помещалось внутри.
Мартин по-прежнему был в командировке, поэтому она оделась, вышла и, сев в автобус, поехала по неровной дороге в
город, высунувшись из окна и подставив лицо ночному воздуху. Она вышла в округе Ваньчай, где жизнь прямо-таки кипела.
Ей хотелось побыть среди людей, чтобы не чувствовать себя
такой одинокой. “Мокрый рынок” еще работал. Китайцы покупали капусту и рыбу; с крючьев свисали свиные туши, между которыми иногда попадались целые свиные головы — окровавленные и кровоточащие. Тут ощущалось своеобразие Гонконга.
Пройди она минут десять до Центрального района, она бы очутилась в сердце цивилизации, на широких пустых улицах среди
высоких молчаливых зданий в классическом европейском стиле. Но здесь был другой мир, где жизнь бурлила в узких проходах между закоптелых прилавков. Повсюду громко кричали продавцы, нахваливая свой товар, на улице чумазый ребенок играл
с пустым ведром. Беременная женщина, несшая под мышками
торбы с овощами, налетела на Клэр и извинилась. Она двигалась тяжело и неуклюже. Клэр смотрела ей вслед, гадая, каково
это — носить в утробе ребенка. Державшиеся за руки парень с девушкой сели за столик в ларьке, где готовили лапшу, и внезапно
громко рассмеялись.
Какая-то сморщенная старушка, стоявшая рядом, потянула Клэр за руку. Она была одета в излюбленную одежду местных пожилых женщин — тунику и штаны из серого хлопка.
На согнутой руке висела маленькая корзинка с мандаринами.
— Ты купить, — сказала она. От нее пахло бальзамом “Белый цветок”, который местные жители использовали против
всего: от простуды до холеры. Один ее зуб был серый и со
щербинкой, остальные пожелтели от старости. Смуглое лицо
покрывала паутина глубоких морщин.
— Нет, спасибо, — сказала Клэр.
Ее слова прозвучали, как звон колокольчика. Казалось,
будто ее голос — голос иностранки — на мгновение заставил
стихнуть окружающую суматоху.
Старуха стала предлагать настойчивее.
— Ты купить. Очень хорошая. Свежая, сегодня сорвать.
Она снова дернула Клэр за руку, а потом, потянувшись,
коснулась ее волос, будто талисмана. Местные китайцы ино-

[ 55 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

***

[ 56 ]
ИЛ 11/2023

гда так делали, и, хотя первое время Клэр пугалась, теперь
она уже привыкла.
— Судьба везти, — сказала старуха. — Золотая.
— Спасибо.
— Ты купить, — снова взялась за свое женщина.
— Мне сегодня ничего не нужно, но все равно спасибо.
Шум вокруг нее возобновился. Клэр пошла дальше. Старуха сначала плелась за ней, а затем направилась в другую сторону искать более многообещающих покупателей.
“Может, купить мандаринов у этой старой женщины? —
внезапно подумала Клэр. — Почему бы и нет. Что в этом такого?” Она не могла понять, почему отказалась покупать мандарины, как будто ее прежняя английская сущность со всеми ее
защитными механизмами и предубеждениями начала растворяться в этой влажной зловонной среде.
Клэр огляделась, но старуха уже исчезла. Она вдохнула
полной грудью. Ее легкие наполнились терпким и едким запахом рынка. Вокруг гудел Гонконг.
После той встречи она внезапно стала встречать Уилла Трусдейла повсюду. Она видела его на остановке, пока тот ждал автобус, в универмаге “Кайамолли” и в очереди в кассу кинотеатра. И хотя он ни разу не заметил ее, она всегда опускала голову,
стараясь не попасться ему на глаза, а потом украдкой высматривала, увидел он ее или нет. Казалось, Уилл полностью замкнут в себе даже среди толпы. Он никогда не глядел по сторонам, не переминался с ноги на ногу, не проверял время. Он
будто не замечал ее.
Она поймала себя на том, что высматривает Уилла Трусдейла, когда приезжает по четвергам на занятия с Локет. Она слышала, как ама на кухне смеялись над его шутками, и видела его
пиджак на вешалке в прихожей, но его физическое присутствие было эфемерным, словно он появлялся и исчезал, избегая
ее. Она старалась задержаться у Чэней после урока, но ни разу
не видела ни его, ни его автомобиль.
На следующих выходных они вместе отправились на пляж.
Она с трудом понимала, как это произошло. Она вернулась
домой, и вдруг зазвонил телефон. Она взяла трубку.
— У моего приятеля есть пляжный домик от муниципалитета, — сообщил он. — Не хотите съездить искупаться?
Как будто ничего не случилось. Как будто она должна была узнать его по голосу.
— Искупаться? — переспросила она. — А где это?
— В заливе Биг-Вэйв. Этот пляж только для местных, но
они не возражают, когда и мы подаем заявки. Домики разыгрывают в лотерею на весь сезон. Мы обычно берем один на

Оказалось, все дело в воде. Она удивилась, что не догадывалась об этом раньше. У воды все стало восприниматься иначе.
В новой обстановке и Клэр стала совершенно другой. А Уилл!
Он, не мешкая ни секунды, нырнул в воду, и его хромота тут
же исчезла, растворилась в море. Он, как рыба, мелькал то
тут, то там, направляясь к горизонту, куда Клэр было никогда
не доплыть.
Они были единственными европейцами на пляже. Море
все еще было по-летнему теплым, в воздухе едва намечалась
осенняя свежесть. Пляжный домик оказался простой хижиной
с деревянными шкафчиками, где хранились соломенные циновки, предназначенные для общего пользования. В мелком
песке пестрели сухие потемневшие листочки. Вокруг громко
переговаривались выбравшиеся на пикник семьи, в песке возилась малышня. Уилл захотел догрести до плавучих мостков для
дайвинга, которые находились примерно в двухстах ярдах от
берега. Когда она сказала, что она не доплывет, что это слишком далеко, он ответил, что, конечно же, ей это по плечу, и она
в самом деле доплыла. Выбравшись из воды, они залезли на неустойчивую круглую площадку и, как тюлени, разлеглись на
солнце. Пока он лежал с закрытыми глазами, она украдкой изучала его тело: выступающие ребра, странные шрамы непонятного происхождения. Его короткие хлопковые шорты отяжелели от воды — он был не из тех, кто носит купальный костюм.
Была жара, даже жарища. На короткие мгновения солнце
пряталось за облака, а затем палило с новой силой. От него
некуда было деваться. Клэр хотелось выпить чего-то холодного и спрятаться в тени дерева, но и напитки, и деревья остались невероятно далеко, на берегу.
— Надо было взять с собой термос с водой, — сказала она.
— В следующий раз возьмем, — произнес он с закрытыми
глазами.

[ 57 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

целую компанию и по очереди ездим туда на выходные. Приятное местечко.
Она закрыла глаза и представила его перед собой. Вот он,
Уилл, этот сложный сероглазый человек с худыми плечами и
темными прядями волос, небрежно падавшими на глаза. Человек, который смотрел на нее так пристально, что она казалась
себе совершенно прозрачной. Человек, который только что
пригласил ее составить ему компанию и поехать на залив. И
она, открыв глаза, сказала: да, она поедет с ним на пляж в это
воскресенье. Мартин отсутствовал уже три недели и на днях
прислал телеграмму из Шанхая, в которой сообщил, что задерживается еще на некоторое время. Он объезжал с инспекцией
все крупные китайские города, чтобы составить представление
об их системе водоснабжения, которая была очень отсталой.

[ 58 ]
ИЛ 11/2023

Она с минуту размышляла, что значил его ответ, а затем
попросила:
— Расскажите о себе.
Ей по-прежнему не давала покоя странная ситуация, в которой она оказалась на пляже с человеком, чьи намерения ей
были неизвестны.
— Родился в Тасмании, по происхождению шотландец, —
насмешливо заговорил он, будто зачитывая собственную биографию.
Он сел, скрестив ноги, как йог.
— Как вы там оказались?
— Отец был миссионером. Где мы только не жили, — сказал
он. — В Англии я был только однажды, и уже тогда она вызвала у меня отвращение. Мать имела склонность к богемной
жизни, а ее семья давала ей кое-какие деньги, поэтому мы не
нуждались.
В Гонконге было полно таких людей, как Уилл, — бродяг,
путешествующих по миру, которые и площади Пикадилли не
видели. Клэр сама была на ней лишь однажды: там она видела
старика в истрепанной одежде, который кричал “Прелюбодеи!” каждому, кто проходил мимо.
— А как же вы учились?
— В школе, вы имеете в виду? Я был на домашнем обучении,
изучал основы Библии и читал классиков, — он поднял руки, загораживаясь ими от солнца. — Больше ничего на самом деле и
не нужно, согласитесь? Прочная база для дальнейшей жизни.
Его голос звучал саркастично.
— А как вы стали шофером?
— Благодаря одной семейной паре, с которой познакомился еще до войны. Я жил в их квартире, пока они были за границей. После войны они вернулись и предложили мне место
у своих родственников. Я не знал, куда податься. Не было никакого желания возвращаться на должность. Да и опыта у меня никакого нет, — сказал он и добавил: — Зато Гонконг я
знаю как свои пять пальцев.
— А как вы оказались в Гонконге?
— Мои родители жили в Африке, потом переехали в Индию. Когда они вернулись в Англию, я остался там. Работал
помощником управляющего на чайной плантации. Через три
года мне это надоело, я сел на корабль и ездил по разным местам, пока не попал в Гонконг. Просто ткнул пальцем в карту —
ей-богу, так и было. Приехал сюда, как и все остальные, ничего тут не зная, и, можно сказать, только тогда и начал жить
по-настоящему, — он выдержал паузу. — Так я рассказываю о
своей жизни всем дамам.
— Вот как?..
Клэр не понимала, шутит он или нет.

Они отправились перекусить, купив у продавца-китайца
шпажки с горячими подсоленными цыплятами; он же продал
им несколько бутылок соевого молока. Вокруг местной деревушки теснились маленькие лавки, где можно было купить
циновки для пляжа, купальники или прохладительные напитки. Уилл смотрел на нее, пока она ела. Между столами и стульями бродила грязная собачонка.
— Я не могу много есть, — сказал он. — На войне все внутренности дали сбой. А ведь раньше я был здоровяком, представляешь?
Когда он придвинулся, у нее в животе что-то перевернулось.
Он взял ее руку, ту, в которой она держала шпажку с цыпленком, поднес к своему рту и откусил кусочек. У него была
крепкая хватка, к ладони прилип песок.
— Иногда там снова запускаются какие-то процессы, — сказал он. — Желчь начинает вырабатываться.
Он медленно прожевал кусок и скривился.
Подкрепившись, они вернулись к автомобилю. Он наклонился, чтобы открыть ей дверцу. Хромота стала явной. Снова
простой смертный. Она повернулась к нему, встав спиной к

[ 59 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Они по-прежнему лежали на плавучих мостках. Нещадно
припекало солнце, волны качали платформу, а над ними было прозрачно-голубое небо.
— Как вам Индия? — спросила Клэр.
— Жизнь там очень непростая.
— Вы застали разделение Британской колонии?
— Это случилось уже после моего отъезда. Индийцам нужно
было от нас избавиться. Но, само собой, всплыли старые дрязги.
Поезда возили туда-сюда десятки тысяч трупов. Люди способны
на самые гадкие вещи, лишь бы сделать друг другу побольнее.
Клэр поморщилась.
— Почему?
Она никогда не слышала, чтобы кто-то рассказывал об исторических событиях, как об эпизоде из собственной жизни.
— Кто ж знает.
— А как там жили до этого?
— И вообразить трудно. Мы ведь создали там себе собственный мирок. В общество, разумеется, пускали только своих. Женщин — наших женщин — не хватало.
— Вы не были женаты?
— Нет, никогда.
Воцарилось молчание.
— Ну что, допрос окончен? — спросил он.
— Я еще пока не решила, — ответила она.
Он не задал Клэр ни одного вопроса о ней самой. Они лежали молча, позволяя солнцу обжигать их тела.

[ 60 ]
ИЛ 11/2023

дверце. Он удержал ее за плечо, прижал к машине и поцеловал. Это должно было случиться. Она оказалась в кольце его
рук, его ладони упирались в кузов автомобиля. Она ощутила
поцелуй всем телом: его губы крепко впечатались в ее, и Клэр
показалось, что она тонет.
“Это Гонконг, — сказала она себе. — А я — женщина, оказавшаяся вдали от дома. Целый мир отделяет эту женщину от
прежней меня”.
Он снова отстранился и взглянул на нее, очерчивая пальцем контур ее лица.
— Ну что, поехали? — спросил он.
— Я тебе нравлюсь? — спросила она на обратном пути. Ее волосы разбухли от морской соли. Она не знала, как быть дальше.
— Еще не решил, — сказал он.
— Уж соизволь, — попросила она. Это прозвучало, как предостережение. Она хотела себя обезопасить.
— Конечно, — пообещал он, но в его голосе не было уверенности.
Немного погодя он спросил:
— Как по-твоему, уроки с девочкой Чэнь — это надолго?
— Понятия не имею. Она не горит желанием, но родители, видимо, мечтают, чтобы она занималась музыкой.
— Но тебе она все-таки нравится?
— Более-менее. Я не умею ладить с детьми, — она бессознательно повторила то, что всегда внушала ей мать.
— Ты слишком молода. Ты сама еще ребенок.
— Ты любишь детей?
— Некоторых, — ответил он.
Через несколько недель она спросила:
— Почему ты выбрал меня?
— Почему вообще кто-то выбирает кого-то? — ответил он.
Желание, один круг общения, привычка, стечение обстоятельств — она перебрала в уме все эти причины, но ничего не сказала вслух.
Затем появилась жестокость.
— Мне не нравится любить, — сказал он. — Предупреждаю
сразу. Я не верю в любовь и тебе не советую.
Она уставилась на него. Это признание ее сильно ранило,
но она не подала вида. Она присела, собрала одежду и ушла в
ванную одеваться. В обществе Уилла Клэр чаще всего отмалчивалась, не зная, как себя вести. Ей не хотелось сообщать
слишком много о себе тому, кто рассказал о себе так мало, но,
когда они оказывались в постели, она чувствовала себя ужасно из-за того, что состоит в близости с человеком, которому,

Он начал отвозить ее домой по четвергам после урока. Среди
ама уже поползли слухи — Клэр догадалась по их многозначительным взглядам и ухмылкам. Она не обращала на них внимания, за исключением тех моментов, когда просила принести чашку чая. В этих случаях она прибегала к уловке: делала
глоток, а затем просила добавить в чай побольше сахара или
молока, и им приходилось возвращаться и исполнять ее
просьбы. Она понимала, что ведет себя мелочно, но это был
единственный способ поквитаться за их оскорбительные
взгляды исподтишка.
После сегодняшнего урока Уилл торжественно распахнул
перед ней дверцу автомобиля.
— Куда прикажете, мадам?
— О, заткнись уже, — сказала она, залезая внутрь. — Поехали к тебе.
— Давай съездим куда-нибудь развлечемся? — предложил
он. — Как насчет ужина на воде? Тут есть один сампан-ресторан, я туда иногда заглядываю. Покатаемся на сампане, поедим рыбу.
— Мне придется ужинать у себя. У меня мало времени,
Мартин сегодня дома.
— Может, заберемся на Пик и полюбуемся звездами?
— Да ты вообще слушаешь, что я говорю? — раздраженно
спросила она. — Я даже не уверена, что у меня есть время заехать к тебе.
— Как пожелаешь, милая. Тогда я просто отвезу тебя домой, и ты сможешь ублажить своего Мартина вкусной едой.
— Останови машину, — сказала она.
Он свернул к обочине и заглушил мотор.
— Вас понял, — отрапортовал он.
Она ощутила внезапный прилив ярости.
— Послушай, почему ты всегда делаешь все, что я велю, и...
и это всегда выглядит так, будто ты делаешь только то, что тебе хочется.
Он весело взглянул на нее.
— Понятия не имею, о чем ты.
— Нет, ты знаешь. Ты прекрасно знаешь, о чем я, но притворяешься, что... А, впрочем, ладно, — она подняла руки,

[ 61 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

судя по всему, на нее наплевать. А потом приходилось возвращаться домой, к Мартину. С Мартином секс был рутиной, как
работа по хозяйству: несколько тяжелых вздохов и толчков,
никакой романтики или удовольствия. С Уиллом все оказывалось совсем по-другому: остро, неожиданно и мучительно. Он
был словно наркотик. Она и представить не могла, что так
бывает. Она закрыла глаза и попыталась не думать о том, что
бы сказала ее мать, узнай она об этой связи.

признавая свое поражение. — Просто отвези меня домой. Ты
все испортил.

[ 62 ]
ИЛ 11/2023

Бывали дни, когда Клэр казалось, что она может стать другим
человеком. Это ощущение появлялось, когда во время обеда
на приеме отпускали какое-то замечание, и ей в голову приходила превосходная язвительная острота или даже нечто непристойное. Она чувствовала, как открывается ее рот, как
легкие наполняются воздухом, чтобы она могла выдавить из
себя эти слова, но они так и оставались непроизнесенными.
Она оставляла свое мнение при себе, и личность, которой
она могла бы стать, оседала под тяжестью той Клэр, которая
уже имела слишком очевидную форму бытия. Это ощущение
появлялось, когда она стояла с бокалом на коктейльной вечеринке, и ей вдруг взбредало в голову раздавить его в ладони.
Она ни разу этого не сделала. Ее тайная сущность так часто
надувалась и сдувалась, словно воздушный шарик, что вероятность ее выхода наружу со временем уменьшилась.
Но затем появился Уилл. Пока это не касалось их отношений, она могла рассказывать о любых своих фантазиях, и он никогда не находил их странными. Он не имел представления о
том, какой она должна быть. Она изменилась: могла закрутить
роман, быть грубой, язвительной или остроумной, и его это совсем не удивляло. С ним она выходила за рамки своего окружения. Она становилась другим человеком. Иногда она чувствовала, что все больше влюбляется в эту новую личность, которой
могла бы стать, и роман, который она закрутила, был с обновленной Клэр, а Уилл оказался просто посредником между ними.
Декабрь 1941 года
Приближаются праздники. Несмотря на отголоски войны,
Гонконг украшен фонариками и гирляндами. Универмаг “Лэйн
Кроуфорд”, “магазин миллиона подарков”, рекламирует в качестве лучшего презента настоящий английский хрусталь. Жители города готовятся к костюмированным вечеринкам, театральный клуб ставит “Чай на троих”. Воздух бодрит, из-за холода
влажность снизилась, прохожие спешат по своим делам. Знаменитое семейство коммерсантов Вон проводит в “Гриппсе” грандиозное празднование по случаю бриллиантовой свадьбы.
— К нам едет новый губернатор, какой-то там Янг, — сообщает Труди. — И губернатор Макао будет, они с моим отцом закадычные друзья. А мне сегодня пришлют три новых платья! За
такой желтый шелковый шифон можно и душу продать! А серый крепдешин — просто блеск! Ты не против, если я пойду на
вечер с Домми, а не с тобой? Ты все равно ненавидишь такие
приемы.
Уилл пожимает плечами.

В субботу снова вечеринка — благотворительный “Бал касок”,
организованный, чтобы собрать с жителей Гонконга сто шестьдесят тысяч фунтов стерлингов на эскадрилью бомбардировщиков для Англии. Труди умоляет Уилла пойти вместе,
потому что на прошлом балу единственными видными мужчинами были американцы, а это, по ее мнению, “неверный
расклад”.

[ 63 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Ладно, — говорит он. — Мне все равно.
Она подозрительно щурится.
— Тебя вообще ничего не трогает? — говорит она. — Раньше мне это нравилось, но теперь я уже сомневаюсь. Что ж, не
важно, отец мне сегодня кое-что подарил. Кое-что необыкновенное.
Она уводит его в спальню.
— Он сказал, что собирался подарить это моей матери на
десятую годовщину свадьбы, но потом, сам знаешь... — она
умолкает. Труди всегда спокойно относилась к исчезновению
своей матери, но сегодня голос ее выдает.
— Труди, милая, — он привлекает ее к себе.
— Нет, к черту эту чепуху, я все-таки покажу тебе.
Она выдвигает ящик стола и вытаскивает оттуда бархатную черную коробочку.
— Ты женишься на мне? — в шутку спрашивает она, открыв
коробочку и сунув ее Уиллу.
Внутри — огромный изумруд. Кольцо теряется на его фоне. Камень сверкает и переливается.
— Во дела, — поражается он. — Камень хоть куда.
— Мне нравятся изумруды. Пускай мне и положено любить
нефрит, раз я китаянка, — говорит Труди. — Изумруды такие
красивые и хрупкие! А нефрит, наоборот, прочный. Если бы я
ударилась этим кольцом о стол, оно бы раскололось. Ты ведь
знаешь, какая я неуклюжая. Изумруды не так долговечны, как
бриллианты.
Она вынимает кольцо из коробочки, а затем внезапно подбрасывает его вверх. Сердце Уилла начинает трепетать, словно маленькая птичка; метнувшись, он на лету ловит кольцо. Он
смотрит на зеленый камень в ладони, в жилах бешено пульсирует кровь. Кольцо лежит в его руке, как холодное насекомое.
— Я знала, что его поймаешь, — равнодушно бросает Труди. — Это лучшая твоя черта. Ты... не то чтобы надежный,
скорее, хорошо справляешься с трудностями.
Уилл возвращает кольцо Труди. Он рассержен. Он смотрит, как украшение скользит по ее тонкому пальцу.
— Красиво, правда? — спрашивает она. — Это самая чудесная из всех моих вещиц.
Он выходит из комнаты.

[ 64 ]
ИЛ 11/2023

— Легкомысленная ты женщина, — укоряет он, но она отмахивается.
В танцзале отеля “Пенинсула” она, как обычно, нарасхват.
Ее три раза подряд приглашает на танец какой-то канадский
майор. От нечего делать Уилл болтает с Анджелиной Биддл
за выпивкой в баре, когда сзади вдруг подкрадывается Труди
и закрывает ему глаза ладонями.
— Скучал по мне? — говорит она.
— А ты куда-то уходила? — спрашивает он. Он знает, как с
ней нужно обращаться.
— Что ты пьешь? — спрашивает Труди у Анджелины.
— “Бычью кровь”, — отвечает та. — Смесь шампанского с
игристым бургундским и вроде бы с бренди.
— Жуть какая, — Труди выхватывает из руки Уилла стакан
с виски и делает небольшой глоток. — Согласитесь, у канадских команд самые смешные названия?
— У воинских частей, — поправляет он.
— Как их там? “Королевские ружья”, что ли? — спрашивает
Анджелина.
— Нет, “Королевские винтовки” и “Виннипегские гренадеры”. Они только что с Ньюфаундленда. Приехали к нам на помощь. Им нравится Гонконг.
— Даже не сомневаюсь, — говорит Уилл. — Уверен, они
здесь чувствуют себя в раю.
Труди дуется.
— Надеюсь, ты не собираешься сидеть тут, как бирюк, и
ревновать? — она рассеянно поправляет бретельки платья. —
Ладно, меня пригласили еще на несколько танцев. Анджелина, присмотришь за моим Уиллом?
Анджелина и Уилл смотрят друг на друга и пожимают плечами.
— Разумеется, дорогая, — говорит Анджелина.
Как только Труди исчезает, они разбредаются в разные стороны. Уилл натыкается на Ангуса Эндерби, который стоит у стены. Мимо, коротко кивнув им, проходит кузен Труди Доминик.
— Странный тип, — говорит Ангус. — Не могу понять, что
он из себя представляет.
— Труди говорит, он как девчонка.
— Нет, тут что-то другое. Девчонки безобидные, — Ангус
выдерживает паузу. — Слыхал про внедрение пятой колонны?
Они поддерживают Ван Цзинвэя, ставленника японцев в Китае. Ходят слухи, что Доминика видели с этой шайкой. И Виктор Чэнь, конечно, не разлей вода со всяким, кто может ему
помочь. Говорят, на прошлой неделе у него обедал японский
консул. Они все себе на уме. Был бы хоть осторожнее. Такие
игры опасны.
— Он просто пытается выжить.

[ 65 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Да, верно, — Ангус пожимает плечами. — Не могу поверить, что подготовку к войне превратили в балаган. Новый
губернатор — дурак, раз согласился занять должность.
В баре полная женщина и ее худая подруга потягивают
виски, безучастно поглядывая на танцующих.
— Ты знаком с Эдвиной Сторч? — спрашивает Ангус, коротко кивая в сторону дам.
— Видел ее где-то, но лично не представлен.
— Она директриса, родом из Эссекса. Из старожилов.
Мрачная, жуть. Живет тут уже вечность. А та, вторая — ее подруга Мэри Уинкл.
Уилл и Ангус подходят к дамам. Эдвина царственно склоняет голову, словно королева, приветствующая придворных.
— Здравствуйте, Ангус. С Рождеством вас.
— Эдвина, я хотел бы познакомить вас с Уиллом Трусдейлом, его, можно сказать, недавно прибило к нашим берегам.
Уилл, это Эдвина Сторч и Мэри Уинкл. Они — оплот Гонконга. Они знают о всех скелетах в наших шкафах.
— Приятно познакомиться, — говорит Уилл.
— Я вас уже видела, — припоминает Эдвина. — Вас вместе с
девчонкой Лян.
— Да, — подтверждает Уилл. Подобная прямолинейность
его не удивляет. Он уже встречал раньше таких женщин: грубых, бесцеремонных английских матрон, которые воображают себя искательницами приключений и обожают стращать
окружающих.
— Быстро же она вас окрутила.
— Да, к счастью, быстро, — запросто отвечает он. — Благодаря ей у меня сложилось замечательное представление о
Гонконге.
— Замечательное, но искаженное, — фыркает директриса.
Мэри Уинкл с упреком кладет свою маленькую руку на руку Эдвины.
— Ну, ну, перестань, — шепчет она. — Труди — прелесть, ее
просто неправильно понимают. Мне она безумно нравится.
Уилл улыбается компаньонке.
— Она действительно прелестна, правда? — отзывается он.
Эдвина делает шумный глоток.
— Что вы пьете? — интересуется она.
— Односолодовый виски.
— Мужской напиток. Я думала, раз вы с Труди, то предпочитаете шампанское.
— Вы с ней подруги? — вежливо спрашивает он.
— Разумеется. В Гонконге всем приходится дружить со всеми, иначе можно попасть в неприятную ситуацию.
— Да, конечно, — соглашается он и, поклонившись дамам,
отходит.

[ 66 ]
ИЛ 11/2023

Ангус снова присоединяется к нему.
— В ней есть что-то такое, от чего я превращаюсь в школьника, который готов обмочиться от страха, — признается Ангус.
— И ты продолжаешь с ней общаться, чтобы испытать это
снова, — сухо замечает Уилл.
— Она любит жить в достатке, — говорит Ангус. — Вечно
пристает ко мне с разговорами об окладах для служащих и
возмущается, что они такие маленькие. Никогда не встречал
директрис, которые так пекутся о деньгах.
Оба потягивают напитки.
— Слышал, губернатор сказал делегации из “Клуба холостяков”, что они спятили, раз хотят вернуть сюда своих жен.
Его жена вроде до сих пор в Малайзии, не знаешь?
— Да, но не уверен, что там безопаснее, — отвечает
Уилл. — Как дела у Амелии?
— Нормально, но грозит приехать обратно. Она-то здесь, в
Китае. Наотрез отказалась ехать в Австралию, представляешь.
Сидит в Кантоне и постоянно жалуется. Я отсюда слышу, как
она ворчит, — Ангус угрюмо рассматривает танцующих. — Наверное, надо забрать ее оттуда, для собственного спокойствия.
После паузы он добавляет:
— Парадоксально прозвучало, правда?
— С женщинами вообще одни парадоксы.
— Труди не собирается уезжать?
— Отказывается. Говорит, ей некуда ехать. Думаю, в ее случае это и вправду так.
— Жаль. Ей бы везде нашлось занятие.
— Да уж, Труди заворожит любого, — говорит Уилл.
— Еще бы. Она — опасное оружие, — острит Ангус.
— Читал сегодняшние новости? Рузвельт отправил телеграмму императору Хирохито.
— Ага. Посмотрим, подействует ли. Что у вас там в офисе
происходит?
— Несколько недель назад распространили меморандум,
где сказано, что мы начали ставить обязанности добровольцев выше интересов компании. Но если начнется заварушка,
придется записываться в армию. Нам дали телефон, по которому звонить. Не уверен, что они сами знают, что делают.
Они наблюдают, как Труди, смеясь, кружится на танцполе, положив руки цвета слоновой кости на плечи партнеру.
После танца она, запыхавшаяся и счастливая, возвращается к
Уиллу и заявляет, что танцевала с “главным начальником”.
— Он крайне важная персона, и кажется, я ему очень понравилась, — сообщает она. — Он рассказал мне, в какой мы
оказались ситуации. Смех да и только. Самые ужасные люди
оказались в безопасности. У немцев все хорошо, будь они неладны со своей толстокожестью, у этих чудиков-итальяшек —

Оркестр играет песню “Лучшие в жизни вещи — бесплатны”.
Труди жалуется на ужасное исполнение.
— Отвратительно играет, — говорит она о пианисте. — Я
могла бы сыграть куда лучше.
Но такого шанса не представится, потому что низенький
человечек с мегафоном проходит широким шагом по танцполу и забирается на сцену. Музыканты перестают играть.
— Все мужчины, которые работают на Американскую пароходную компанию, обязаны как можно скорее явиться на
свои суда. Повторяю: все, кто связан с Американской пароходной компанией, должны сейчас же подняться на борт.
Наступает долгая тишина, затем пары на танцполе начинают расходиться, а мужчины у барной стойки слезают со
стульев и оправляют рубашки. Некоторые начинают неуверенно пробираться к дверям.
— Ненавижу американский акцент, — возмущается Труди. — Он так глупо звучит.
Она, кажется, успела забыть о своей любви к американцам.
— Труди, — говорит Уилл. — Все серьезно, ты понимаешь?
— Все будет хорошо, милый. Ну кому может понадобиться
завоевывать наш медвежий угол? Они просто разводят панику.
Она заказывает еще шампанского.
Подходит Доминик и нашептывает ей что-то на ухо, не
сводя глаз с Уилла.
— Добрый вечер, Доминик, — здоровается Уилл.
— Привет, — лаконично отвечает тот. Доминик — из числа
тех странноватых китайцев, которые больше походят на англичан, чем сами англичане, хотя особой любви к ним не питают. Получив в Англии самое изысканное образование, он вернулся в Гонконг, и теперь его оскорбляет все, в чем есть хоть
капля приземленности (то есть, по сути, все вокруг): помои на
улице, сплевывающие на землю безграмотные кули и торговцы рыбой. Этот тепличный цветок способен цвести только в
самых узких светских кругах посреди жаккардовых салфеток и
звонкого прозрачного хрусталя. Уиллу хотелось бы посмотреть, как Доминик в прорезиненном фартуке разливает суп по
тарелкам для мясников и других простолюдинов в одной из
рыночных лапшичных, где с потолка угрожающе свисает электрическая лампочка на тонком проводке.
— Ужасная новость, правда? — говорит Уилл.
— И это пройдет, — Доминик отмахивается, делая неторопливый жест мраморно-белой ладонью. Уиллу интересно,

[ 67 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

тоже. Ну и скукотища здесь намечается! Ни одной приличной
вечеринки не останется.
— Значит, говорить о войне с ним тебе было интересно?
— Конечно, милый. Он ведь знает, о чем говорит.

[ 68 ]
ИЛ 11/2023

держали ли когда-нибудь эти руки что-то тяжелее, чем благодарственную записку на кремовой бумаге или ведерко с шампанским? Уилл смотрит, как кузены перешептываются. Они
словно созданы друг для друга (если вынести за скобки случайность, сделавшую их родственниками), но Уиллу кажется,
что вдвоем они были бы взрывоопасны — их слабая, но наэлектризованная энергия уничтожила бы обоих.
— Видишь ли, для нас с Труди все не так уж плохо, — внезапно обращается к нему Доминик. — Японцы нам ближе, чем
англичане. По крайней мере, они тоже азиаты.
Уилл едва удерживается от смеха, но сознает, что Доминик не шутит.
— Ты самый нетипичный из всех азиатов, которых я
знаю, — мягко замечает он.
Доминик смотрит на него, прищурившись.
— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — говорит он.
— Вы оба несете чушь, — вмешивается Труди. — Не начинайте про этот гадкий национальный вопрос, мне от него
дурно, — она убирает прядки волос с лица Уилла. — Все, что я
знаю о японцах, — они те еще оригиналы.
— Зря ты так говоришь, — хмурится Доминик. — Очень зря.
— Вот ведь завелся! — говорит Труди. — Выпей еще шампанского и заткнись.
Уилл в первый раз видит, как Труди раздражается из-за Доминика. Вскоре она уговаривает Уилла уйти, но прежде быстро
целует Доминика в щеку, давая понять, что он прощен.
В воскресенье они, проснувшись, выходят в город поесть
димсам. В воздухе чувствуется странное напряжение, на продовольственных рынках полно угрюмых покупателей, набивающих авоськи. Они возвращаются домой и за обедом слушают радио. Обе ама суетятся поблизости, треща без умолку,
от чего у Уилла начинает болеть голова. Ему звонят с работы
и говорят, что офис закрывается до дальнейших распоряжений. В эту ночь они с Труди то засыпают, то просыпаются и
мешают друг другу, ворочаясь и шумно дыша.
Восьмое декабря, понедельник. Нещадно трезвонит телефон.
Анджелина будит Труди и Уилла, чтобы рассказать, что ее
муж только что слушал радиообращение ко всем японцам. Передают, что война с Великобританией и Соединенными Штатами неизбежна. Инженерный корпус получил распоряжение взорвать все мосты. Они еще спросонья переваривают
новости, когда раздаются звуки сирен, оповещающие о воздушной тревоге, а затем доносится — сперва издалека, а потом совсем близко — пугающее завывание самолетов и тупые
звуки падающих бомб. Снова звонит телефон. Все доброволь-

[ 69 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

цы должны прибыть к месту сборов к трем часам дня. Они
включают радио. Притихшая и побледневшая Труди наблюдает с кровати за тем, как Уилл одевается.
— Да это же безумие — ехать туда прямо сейчас, — говорит
она. — Как ты собираешься добираться?
— Сяду за руль.
— Но ты же не знаешь, в каком состоянии дороги. На тебя
может упасть бомба, или кто-нибудь может...
— Труди, — говорит он. — Я должен ехать. Я не могу просто
отсиживаться.
— Чушь, — заявляет она. — А я не хочу оставаться одна.
— Давай не будем ссориться, — мягко просит он. — Позвони Анджелине и иди к ней. Пусть пришлет своего боя тебя
проводить. Я позвоню, когда будет возможность. Еще, наверное, нужно запастись какой-то едой.
Он целует ее в холодную щеку и уходит.
В городе он проезжает мимо кинотеатра, который, кажется, до сих пор работает. Крутят “Мою жизнь с Кэролин”, и,
что самое удивительное, несколько человек стоят в очереди
за билетами.
Когда Уилл прибывает в штаб, там бурлит жизнь: мужчины
спорят о местоположении и припасах, царит небывалая суматоха. На улице повисла зловещая тишина, время от времени
прерываемая глухим гулом бомбежки. Он сидит и ждет распределения. На столе лежит карта колонии. Пунктирная линия тянется от залива Джин Дринкерс Бэй до бухты Тайд Коув с крепостью на реке Шин Мун — это линия обороны. Там, к югу от
водохранилища, находится бетонный туннель, который солдаты могут использовать как огневую точку.
— Глядишь, за счет укреплений продержимся, — говорит
мужчина рядом, заметив, что Уилл изучает карту. — Кажется,
их довольно трудно прорвать.
Кто-то повесил на стену перепечатанные на пишущей машинке выдержки из утреннего обращения генерала Молтби:
“Вы все понимаете, что в ближайшее время нам предстоит испытание, ради которого мы здесь оказались. Я надеюсь, что
каждому солдату из моего гарнизона хватит решимости продержаться до конца и стать великим примером мужества и отваги для остальных солдат Британской империи, которые сражаются за истину, справедливость и свободу всего мира”.
Внезапно из радиоточки раздается голос Рузвельта.
— Тише, черт вас дери! — орет кто-то. Радио включают на
полную мощность. Рузвельт объявляет о бомбардировке ПерлХарбор. В помещении воцаряется тишина, все потрясены.
Рузвельт замолкает, из радио доносится шум, который прерывают слова диктора: “Вы прослушали обращение президента Соединенных Штатов...”

[ 70 ]
ИЛ 11/2023

— Для нас это неплохо, — говорит один из мужчин. — Значит, американцы вступили в игру, хочется им того или нет.
— Значит, теперь война развернулась на полную катушку, — тихо добавляет другой.
Ноябрь 1952 года
Она стала параноиком. Собственно, она всегда им была.
Когда она открывала дверь или брала бокал с вином, то непременно стирала с поверхности почти невидимые остатки
кожного сала, отпечатков пальцев и пыли, как будто Скотленд-Ярд преследовал ее по горячим следам. Она не хотела
оставлять после себя улики или частицы своего тела. Она запускала руку в волосы, собирала выпавшие волоски и выкидывала в мусорное ведро. Обрезки от ногтей она прятала в салфетку и смывала в унитаз.
Оказалось, что иметь склонность к паранойе полезно. Мартин был поглощен работой и вопросами циркуляции воды и не
замечал, что Клэр стала тщательно продумывать оправдание
любому своему выходу из дома. То нужно было сбегать в магазин за “дарджилингом”, то приходилось наведываться в больницу святого Стефана каждый четверг, то подруги собирались
на ланч по средам. Она свела интимные отношения с мужем до
минимума. Она не могла думать о себе как о “такой женщине”,
о которой мать говорила с подружками на кухне, что та меняет
мужчин как перчатки. “Такую женщину” могли вышвырнуть из
колонии и отправить с позором домой на ближайшем корабле.
Самое ужасное, что она не чувствовала себя так скверно, как,
по ее представлению, должна была. Она всегда считала женщин, заводящих любовников, распутницами, которые плевать
хотели на общественное мнение, приличия и правила. Теперь
она сама стала одной из них, закрутив роман с человеком, которому она, кажется, даже не особенно нравилась. А Мартин был
добрым, с этим не поспоришь. И с ней он обращался по-доброму. Любил он ее или нет, она не знала. Он, конечно, был рад, что
у него есть жена, дом и все такое, но она не знала, имело ли это
какое-то отношение к ней как к личности. Иногда ей казалось,
что после свадьбы он вписал ее в графу “супруга” и продолжил
заниматься своими делами. Но здравый смысл подсказывал ей,
что в сложившемся раскладе виновата она сама. Вина Мартина
была только в его безобидном равнодушии. Она воспользовалась его добротой.
Но любое угрызение совести заглушалось ощущением, которое появлялось внизу живота, когда Уилл приближался к
ней, сокращая пространство между ними все сильней и сильней, и обезоруживал взглядом полуприкрытых насмешливых
глаз. Это чувство действовало на нее, как наркотик, и она не
могла долго без него обходиться.

Она лежала в постели Уилла и вдруг поняла, что в квартире этажом выше снова и снова наигрывают одну и ту же песню. Это
был грустный мотив, которого она не знала; доносившиеся через потолок слова звучали неразборчиво. Она ничего не сказала Уиллу, будто хотела сохранить услышанное в тайне, как некое знание, доступное только ей; нечто, что только она знала об
Уилле.
Когда она покупала ему подарки, ее охватывало оцепенение. Она давно хотела купить Уиллу пару домашних шлепанцев, но вдруг ей пришло в голову, что подошва может оказаться слишком скользкой. Она представила себе целую трагедию,
как он надевает шлепанцы, падает и разбивает голову, а она остается одна, мучаясь от раскаяния и тоски. Поэтому она купила ему не шлепанцы, а новый заварочный чайник. Едва взглянув на него, Уилл передал его А Ик.
Приближалось Рождество. Клэр впала в отчаяние. Вот, значит, каково это — быть Мартином, думала она, — быть недалеким простофилей и любить того, кто не отвечает взаимностью. Все это повергало ее в уныние. Уилл попросил не
звонить ему в праздники. Он сказал, что для него это трудный
период. Из-за воспоминаний, сказал он. Поэтому она звонила
ему в течение дня, чтобы просто услышать гудки. Иногда он
брал трубку, его голос звучал озабоченно и раздраженно. В остальное время телефон звонил впустую, и она представляла,
как его ама качают головой, догадавшись, кто на другом конце
провода, — все женщины проницательны, если речь идет о подобных вещах. Даже странно, что это свойство способно преодолевать границы разных культур.
Брюс Комсток, начальник Мартина, пригласил его в пляжный клуб в Шек О, где на субботу была зарезервирована беседка, поэтому в субботу утром они взяли полотенца и пляж-

[ 71 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Клэр пыталась не выделяться, чтобы быть как можно более
заметной с Уиллом. Она все чаще помалкивала, стала реже
встречаться с другими домохозяйками, покидала квартиру только в крайнем случае. Все ее времяпровождение сосредоточилось на нем: на том, когда она увидит его в следующий раз, что
скажет ему, как он будет ее касаться. Иногда он отказывался от
близости. Она подходила к нему, ложилась в постель, а он переворачивался на другой бок, засыпал, ссылаясь на усталость, и
она оставалась наедине с собой — горячее дыхание рвалось из
груди, голова кружилась от неудовлетворенности. Она желала
обладать им, желала, чтобы он стремился обладать ею, но он
безразлично увиливал, не желая ставить на ней тавро с надписью “мое”. Она мечтала быть заклейменной этим тавром, получить свежую кровоточащую рану.

[ 72 ]
ИЛ 11/2023

ные костюмы, опустили стекла в служебном “моррисе” и отправились в дальний конец острова.
Узкая дорога была врезана прямо в склоны холмов. Слева
возвышалась гора, поросшая буйной зеленью, которая едва
не дымилась от жары, а справа открывался великолепный
вид на голубое море и небо над ним. На волнах покачивались
белые лодки — ни дать ни взять игрушки в огромной ванне.
— Мы как на итальянском побережье, по крайней мере,
так я его себе представляю, — сказала Клэр.
— Красота, правда? — сказал Мартин.
Клэр потянулась к своей сумочке, вытащила шарфик Мелоди Чэнь и повязала его на голову.
— Новый? — спросил Мартин.
— Да, — бросила она. — Купила у одного лавочника на АпперЛаскар-Роу. Помнишь, там еще продают ковры и пряности.
— Тебе идет, — заметил он.
Пляжный клуб оказался простеньким и обшарпанным. Они
нашли Комстоков в баре и взяли выпить, прежде чем дамы отправились переодеваться.
Минне Комсток было слегка за пятьдесят, выглядела она
внушительно. Оба ее ребенка учились в университете за границей, а она жила кипучей и энергичной жизнью. Дважды в неделю она играла в теннис и принимала участие в женских состязаниях по гольфу в Фаньлине. В раздевалке она без всякого
смущения стянула с себя одежду и осталась в одном белье. Несмотря на крепкое телосложение, ее руки, грудь и живот были
дряблыми. Казалось, будто кожи на теле больше, чем нужно.
— Я недавно купила очень милый купальник в универмаге
Вин Он, — попыталась завязать беседу Клэр. — У них там
очень хороший выбор.
— Носите английское! — рявкнула миссис Комсток. —
Здесь шьют по китайским выкройкам, а они нам не подходят.
Малы. Я закупаюсь только в “Маркс-энд-Спенсер”, а когда езжу домой, привожу оттуда кучу всего: хороший джем, качественные ножи и все такое. Вы видели их ножи? Это же резаки,
какие-то варварские орудия!
Она поставила мускулистую ногу на скамейку и стала наносить средство от загара.
— Возьмите лосьон, — сказала она, вручая Клэр скользкий
флакон. — Он защищает от солнца.
У миссис Комсток загар лежал странно и неравномерно:
на икрах, от линии носков до края брюк, и на запястьях, между рукавами и перчатками для гольфа.
— Спасибо, — сказала Клэр. Она намазала лосьоном лицо.
Она не любила загорать, и мода жариться на солнце, как дичь
на вертеле, казалась ей нелепой.

[ 73 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

На деревянные пляжные беседки были накинуты большие
воздушные полотна из белого хлопкового сукна с крючками
для одежды и отделениями для сумок.
— Наша — двадцать третья, — сообщил Брюс. — Можете оставить там свои вещи, когда пойдете купаться.
Под навесом стояли шезлонги и холодильная камера.
Брюс поспешно, чтобы не увидела жена, смешал джин со
“Швепсом”.
— Цены в здешнем баре — грабеж средь бела дня, — тихо
пробормотал он.
Они расположились на шезлонгах, потягивая коктейли.
— Хорошо-то как, — сказала Клэр. — Душа отдыхает.
Вдруг ее как током ударило: она увидела вдалеке Локет, бегущую к морю в белом купальнике в красный горошек. Переведя взгляд к тому месту, откуда бежала девочка, она увидела
Виктора и Мелоди, сидевших с коктейлями в кругу людей на
клубной террасе. В широкополой соломенной шляпе и в солнечных очках Мелоди Чэнь выглядела, как кинозвезда.
— Прошу прощения, мы ненадолго отлучимся, — сказала
она Комстокам. — Я только что заметила тут знакомых, мы
пойдем поздороваемся.
Она подвела Мартина к столу, где сидели Чэни.
— Здравствуйте, — сказал Виктор стоявшей возле него Клэр
и вдруг прищурился. — О, это ведь... — он умолк. — Это супруги
Сильва, — продолжил он как ни в чем не бывало, указывая на
пару, сидевшую рядом с ним: — Майкл — главный акушер Гонконга. А это Дэйв Брэдли из радиокомпании “Эн-Би-Си”. Он из
Штатов, поэтому они с Мелоди слишком уж спелись, как мне
кажется, — он снова повернулся к столу и сказал, представляя
Клэр: — Это учительница музыки нашей Локет.
Клэр кивнула и улыбнулась.
— Локет! — миссис Чэнь пронзительно вскрикнула, вскочила с шезлонга и понеслась на пляж к Локет, которую вотвот должна была накрыть большая волна. Присутствующие
наблюдали за тем, как она бежит спасать дочь.
— Виктор, это мой муж, Мартин Пендлтон, — представила
их Клэр.
— Да, разумеется, — тут же ответил мистер Чэнь.
— Рад познакомиться, — сказал Мартин и неловко улыбнулся.
Мелоди Чэнь, отчитав Локет, вернулась на свое место.
— Жаль, что сюда нельзя брать слуг, — сказала она. — Дурацкое правило. Без Пай я как без рук. То есть без Франчески, я
имела в виду. Я рассказывала тебе, что у нас стряслось? — повернулась она к миссис Сильва с заговорщическим видом.
Женщины стали переговариваться на пониженных тонах.
Клэр не знала, поддержать ли ей беседу Мартина с Виктором
или присоединиться к разговору его жены и ее подруги.

[ 74 ]
ИЛ 11/2023

— ...мы здесь с Брюсом Комстоком...
— ...австрийский хрусталь, подарок моей мамы...
— ...отличный банкир...
— ...сейчас все подбирают себе новых горничных из деревень, но кухарки из них никакие, совсем не умеют готовить,
их стряпня никуда не годится, приходится учить их буквально всему... Конечно, я дала ей новое имя — Франческа, — потому что в ближайшее время хочу съездить в Италию...
Клэр оказалась в ситуации, когда все разговаривают друг с
другом, и лишь один человек исключен из общения. Ей было
не по себе, словно о ней все забыли.
— Какой красивый платочек, — внезапно сказала миссис
Чэнь, обращаясь к Клэр. — У меня есть похожий.
Ее лицо приняло странное выражение.
— Спасибо, — сказала Клэр с неизвестно откуда взявшимся
хладнокровием. Она совсем забыла про платок. Стараясь не
поддаваться панике, она легко провела рукой по голове: —
Большое спасибо.
— Он ведь от “Эрмес”? — уточнила миссис Чэнь. — Обожаю
их расцветки. Особенно оранжевый и коричневый, на осень.
— Нет, что вы, — ответила Клэр. — Вообще-то я нашла его
здесь, среди недорогого тряпья у уличного торговца. Я могу
объяснить, где, если...
— А выглядит совсем как настоящий, — перебила миссис
Чэнь. — Вам, высоким красоткам, что ни возьмете, все к лицу.
Она отхлебнула мартини.
— Ну, — сказал мистер Чэнь, нарушая повисшую паузу. —
Очень приятно было с вами повидаться.
В ту ночь Клэр не могла заснуть. Едва Мартин захрапел, она
встала и, не надев шлепанцы, подошла к окну. Гладкие лакированные доски паркета холодили босые ноги. На полу не было
ни соринки — Ю Линь мыла пол через день. Днем Клэр перегрелась на солнце, жар еще не спал; кровь в конечностях бурлила, будто солнечные лучи все еще проникали под кожу. Она
медленно приоткрыла окно. Металлические петли скрипнули.
Она стала вглядываться в огоньки окон, за которыми так же,
как и она, страдали бессонницей. Голова гудела. После встречи
с Чэнями на пляже Клэр не могла сосредоточиться. Она была
уверена, что Комстоки сочли ее поведение странным: она видела, что Минна посмотрела на Брюса, когда Клэр опрокинула
свой бокал во второй раз. Она ничего не говорила Мартину —
просто не знала, что ему сказать. Разве что: “Милый, я воровала у Чэней вещи и боюсь, что они меня раскрыли. Но ты не
волнуйся, я уже так не делаю”. Он подумает, что она рехнулась.
А, может, она и в самом деле рехнулась. Она прислонилась головой к холодному стеклу. Вряд ли Мелоди Чэнь сложила два

плюс два. Ей никогда не удастся обвинить Клэр в воровстве без
конкретных доказательств. Клэр смотрела на мрак ночи за окном и гадала, темно ли сейчас дома, в Англии.

[ 75 ]
9 декабря 1941 года
Так, значит, война. Раньше он назвал бы это разъездами.
Он ведет грузовик с кабельными барабанами в Козуэй-Бэй. В
кузове на корточках сидят пять-шесть китайцев. На сиденье
рядом с Уиллом — Кевин Эверс, который, видимо, знает, что
нужно делать с кабелем и какие указания давать рабочим. В
штабе добровольческого подразделения, откуда они едут, царит хаос, бесконечно орет радио и разрываются телефоны.
Всего несколько часов назад бомбили аэропорт. Потери —
порядка двадцати пяти самолетов. Напряжение растет. Уилл
получил задание обеспечить доставку кабеля и немедленно
вернуться. Эверс нервничает и тараторит без умолку.
По крайней мере, на дорогах свободно, хотя на улицах попрежнему полно народу. Какая-то женщина бьет мужчину
большой брезентовой сумкой, визжа и колотя его маленькими ручками. Мужчина отбрыкивается от нее и убегает. Начались грабежи.
Подумать только — всего несколько дней назад Уилл потягивал шампанское в смокинге на вечеринке и обменивался
колкостями с Труди и ее друзьями!
Отыскав в Козуэй-Бэй здание, куда нужно доставить кабель, он вместе с остальными разгружает машину, но тут снова поднимает вой сирена. Все несутся спрятаться под крышей. В воздухе раздается свист, а затем громкий отголосок
взрыва. Земля сотрясается. Эверс рядом с Уиллом громко дышит. Они звонят в штаб и получают приказ пока не возвращаться, поскольку бомбардировки, вероятно, усилятся. Им
велено оставить грузовик в безопасном месте и расквартироваться на Монтгомери-стрит. Огрызком карандаша Уилл записывает номер дома на грязном, промасленном клочке бумаги: дом номер сто сорок. Адрес кажется знакомым.
Они делают вылазку, звонят в дверь и обнаруживают в
квартире перепуганную ама. Она впускает их внутрь, копошится в складках туники и достает оттуда помятый конверт.
В нем оказывается довольно трогательное послание:
“Кто бы вы ни были,
Добро пожаловать в наш дом. Мы надеемся, что в это тяжелое время вы расположитесь здесь с удобством. Мы — супружеская пара из Англии. Мы приехали в Гонконг примерно семь лет

ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Часть 2

[ 76 ]
ИЛ 11/2023

назад. Мы очень полюбили этот город и верим, что еще вернемся. Мы выехали по указанию властей и надеемся, что наша квартира станет для вас надежным приютом. Учитывая условия военного времени, мы просим вас быть вежливыми с нашей ама,
осторожно обращаться с мебелью и воздерживаться от курения.
С уважением,
Эдна и Джордж Уэтерли”.

— А-а! — вдруг восклицает Уилл.
— Что? — спрашивает Эверс, закуривая и протягивая Уиллу еще одну сигарету, за компанию.
— Да так.
Уилл знает этих людей. Он познакомился с ними когда-то
давно и заглядывал к ним пропустить стаканчик. Это было, когда он только приехал, за пару недель до встречи с Труди и до
всех приключений, ведь Труди едва ли можно представить в кругу таких, как Уэтерли. Они оказались очень хорошей почтенной
парой, для которой переезд в Гонконг стал самой большой авантюрой в жизни. Они были родом из деревушки в Котсуолде, на
северо-западе Лондона, и никак не могли привыкнуть к грандиозным масштабам планеты. Они все дивились, как им удалось
очутиться на Дальнем Востоке. Он встретил их через несколько
недель после приезда в маленькой английской чайной в КозуэйБэй, завязался разговор, и они пригласили его к себе. Приятные
люди. После того, как у них с Труди все закрутилось, он их больше не видел. Они жили на разных скоростях.
Уилл с Эверсом бросают монетку. Уиллу выпадает спать
на полу.
— Поспал бы в кровати этой старой курицы, — Эверс кивает в сторону, где находится комнатушка ама.
— Я не настолько устал, чтобы ее выгонять, — бросает
Уилл. — Ей и без того нелегко.
— Как хочешь, дружище, я ведь о тебе забочусь, — Эверс пожимает плечами. — Как думаешь, она может сварганить нам
ужин?
Уилл роется в своем ранце. По части пристрастия к еде
Труди — настоящая китаянка: она настояла, чтобы он положил в рюкзак консервы, хотя ему это казалось излишним.
— У меня тут тушенка и морковь.
Ама рада, что и ей нашлось занятие. Она показывает им
чашку риса и готовит его с мясом и овощами, после чего они
ужинают: ама забирает миску в свою комнату, а мужчины едят
на кухне, вслушиваясь в треск разрозненных голосов по радио, передающих новости о войне.
“Мосты на северной границе взорвали, чтобы предотвратить наступление японских войск...” Позже кто-то из очевидцев расскажет Уиллу об этой сюрреалистической картине:

Утром Эверс тщательно моется.
— Неизвестно, когда еще подвернется случай, — заявляет
он, вытираясь простынями Уэтерли и швыряя их в угол. —
Как по-твоему, нам сегодня светит завтрак?
— Ты вообще думаешь о чем-нибудь, кроме еды?
— Да о чем тут думать, дружище? В такие времена мыслить
приходится примитивно: что поесть, куда посрать, где
вздремнуть, только это и не дает чокнуться.
Они звонят в штаб выяснить, что делать дальше. В штабе
никто ничего не знает.
— Сидите пока там, — рявкает чей-то голос. В трубке раздаются грохот и крики. Раздается щелчок, линия разъединяется.
— Приятно знать, что все под контролем, — говорит Эверс.
— Просто мы гражданские. Уверен, в верхах знают, что
происходит.
— Хотелось бы верить.
Они решают выйти и оглядеться. Монтгомери-стрит пустует. На ней в основном жили европейские эмигранты, которые
теперь сбежали в верхнюю часть города или в Центральный
Китай. Магазины под домом — булочная, мастерская по ремонту обуви — закрыты, в них темно. Стекла залеплены сажей и грязью от разорвавшихся бомб. В одной из витрин Уилл видит
протухшее яичное пирожное — его желтая масляная поверхность постепенно затягивается зеленой плесенью. На пирожное приземляется муха и ходит по слизи, дергая лапками. В небе с воем проносится самолет, и Уилл машинально содрогается.
Вернувшись в квартиру Уэтерли, они обнаруживают, что
ама исчезла. В комнате пусто, словно она там и не жила.
— Здесь нам делать нечего, — говорит Эверс. — Считаю, надо попытаться добраться до штаба. Я рехнусь, если буду и
дальше сидеть без дела.
Они собирают свои пожитки и в сгущающихся сумерках пробираются по улицам. На обочинах уже появились завалы мусора, от дороги исходит неистовая вонь. Мимо, поддав газу, проезжает автомобиль, китаец за рулем старается не встречаться с

[ 77 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

британцы тщательно расставляют взрывные устройства на виду у японцев, пока те с равноценным усердием готовят новый
мост, чтобы перебросить его через реку, как только старый будет разрушен; обе стороны подчеркнуто игнорируют друг друга, не сомневаясь в неотвратимости действий противника и даже не пытаясь его остановить.
— Полный идиотизм, иначе и не скажешь, — подытожил
очевидец, служивший в полиции.
Всю ночь квартира содрогается, ее озаряют всполохи
взрывающихся бомб. До Уилла доносится учащенное дыхание Эверса. Оба не могут заснуть.

[ 78 ]
ИЛ 11/2023

ними взглядом. Они уже видят свой грузовик и Уилл замечает
открытые дверцы, как вдруг начинается налет. Заслышав вой,
Эверс поднимает голову, и Уилл видит, как он провожает взглядом первую бомбу, уничтожающую здание всего в пятнадцати
ярдах от них. Все происходит словно в замедленном действии.
— Берегись! — орет Эверс и бросается на землю.
Уилл падает следом за ним. Земля под ними разверзается и
рушится. Его сотрясает удар неимоверной сокрушительной силы, в ушах звенит, глаза щиплет. В следующую секунду, едва наступает затишье, они ползут к ближайшему укрытию, под грузовик. Пока земля дрожит и сотрясается от нарастающего хаоса,
до Уилла доходит, что грузовик обчистили. Он стоит без покрышек, а через распахнутые дверцы видно, что в кабине нет
руля. Эверс снова что-то кричит, мол, это же тыл, почему они
бомбят, но дальше Уилл не слушает. Он думает о том, что без покрышек ехать трудно, тем более что земля так трясется, а затем
все вокруг тонет в белизне.
15 декабря 1941
Придя в себя, он чувствует головокружение и озноб. Откуда-то сверху падает ослепительно яркий свет. Простыни,
прикрывающие опухшие конечности, словно ледяные. Он
боится взглянуть на свое тело.
Но он жив. Эта мысль успокаивает. Затем он вспоминает:
Эверс. Нет, он ничего не помнит. Каждый дюйм его тела так
болит, что кажется, будто голова вот-вот взорвется. Он приподымает простыню. Левое колено разнесло до размера небольшой дыни. Из-под повязки выпирает распухшая разноцветная
плоть — багровая, черная, мертвенно-синяя, воспаленная.
Входит Джейн Лессиг, с которой он встречался на вечеринках. Она одета в белое, и ему в одурманенном состоянии
она кажется ангелом.
— Ну, наконец-то, — говорит она. — Ты нас всех напугал,
между прочим.
— Воды?
— Никакой воды. Доктор запретил.
Кажется, ему никогда не было так плохо.
— Мне так неловко, — признается он Джейн.
— С чего вдруг? — она с недоумением смотрит на него, поднимая ему изголовье с помощью рычага.
— Это было так быстро, — пытается объяснить он. — Как
будто совсем не на войне.
— Не неси чушь.
Уилл знает, что она не понимает, о чем он. Он пробует
снова.
— А где Эверс?
— Не беспокойся о нем, — отвечает она и быстро выходит.

Он то приходит в себя, то снова забывается.
Он видит Труди в белом платье, будто она медсестра, или
невеста, или призрак в саване. Она смачивает ему лоб губкой.
Но сейчас у нее светлые волосы. Нет, это не Труди.
— Слушай, — шепчет дивная Джейн Лессиг. — Ты не доброволец. Ты — гражданский, который шел по улице и словил осколок
бомбы.
Она не хочет, чтобы он попал в лагерь для военнопленных.
Расстановка сил пока еще не ясна, но она считает, что гражданским все-таки будет полегче. Он кивает. Он все понимает, но потом забывает. Каждый день она повторяет, что он — гражданское
лицо. Словно заклинание, которое должно спасти ему жизнь.

[ 79 ]
ИЛ 11/2023

Джейн Лессиг приносит ему миску с пудингом.
Когда он впервые поднимается с кровати, чтобы подойти
к окну, то с удивлением обнаруживает, что теперь хромает.
— Я — хромой! — говорит он Джейн.
— Да, так и есть, — подтверждает она. — Вполне приличный хромой.
— Мне уже намного лучше. Думаю, меня пора выписывать.
— Да что ты говоришь, — сухо отвечает она. — Может, докторам виднее?
Но ему в самом деле намного лучше, и, когда появляется доктор Уитли, Уилл встречает его одетым и готовым к выписке.
— Думаю, я вам тут больше не нужен, — заявляет он.
— Уилл, ситуация сильно изменилась, — говорит доктор
Уитли. — Цзюлун осажден, мы стараемся хоть сколько-нибудь
продержаться. Потери колоссальные. Вам есть, где жить?
— Может, Труди приютит, — размышляет вслух Уилл.
— Она приходила каждый день, — говорит Уитли. — Но я
ее не пускал, не хотел расстраивать. Вид у вас пока не очень.
Она просила передать, что живет сейчас с Анджелиной. Она
заглянет чуть позже.
— О, тогда я останусь здесь, пока она не придет.
Доктор странно глядит на него и кивает. Он уже закончил
осматривать его колено.
Когда появляется Труди, он замечает, что она изменилась.
Он не может сказать, в чем дело, но потом видит: на ней ни
косметики, ни драгоценностей, одежда — скучная, неброская.
Он говорит ей об этом, чтобы разрядить обстановку и абстрагироваться от того, что он, раненый, лежит в больнице, пока
в мире идет война. Странно, но в ее присутствии ему становится неловко. Ему не хочется показаться ей слабаком.
— Не хочу привлекать внимание, — объясняет она. — Приходится быть тихой, как мышка, а то еще нарвешься на япошек.

Дженис Ли. Учительница музыки

***

[ 80 ]
ИЛ 11/2023

Отец уехал в Макао. Он требовал, чтобы и я уехала, но мне не
хотелось. — Труди подходит к окну. — Он за меня волнуется, —
она разглядывает юбку, теребя ее край. — Они станут хуже зверей, если победят.
— Как ты сюда добралась?
— Попросила шофера Анджелины подвезти меня. Мы пока живем на ее вилле на Пике, хотя весь Пик уже должны были эвакуировать. Говорят, район слишком на виду, но нас пока не засекли. Там наверху спокойно. У Анджелины есть
собаки, бой, несколько ама и шофер — какая-никакая защита.
“Высший свет ни в чем в себе не отказывает”, — лезет ему
в голову неуместная мысль.
— Ужасно нервирует все это. Как в покере, — продолжает
Труди, — никогда не знаешь, в какой момент тебя остановят.
Люди ополчились друг против друга. Старичка Эндерби избили какие-то сикхи за то, что он якобы странно на них посмотрел. А он ведь такой милый дедуля.
Она внезапно переводит тему.
— Как ты себя чувствуешь? Я все болтаю о том, как мы теперь живем, а ты ведь... — ее голос срывается.
— Эверс погиб, — говорит он. — Ты его не знала. Мы были
вместе, когда попали под обстрел.
Труди безучастно глядит на него.
— Да, правда, я его не знаю.
— Хочу знать все новости, — говорит Уилл. — Ты что-нибудь слышала?
— Анджелина говорит, что дела плохи. Похоже, все ожидали, что япошки появятся с юга, с моря, а они вместо этого пришли с севера и без труда прорвались через все укрепления. В городе просто кошмар, — она запинается. — Утром я видела
мертвого ребенка на куче мусора, когда ехала к тебе. Они тут повсюду, в смысле, трупы и мусор. Их сжигают, и от них такая
вонь, какая, по-моему, бывает только в аду. Еще я видела, как
женщину избили бамбуковыми палками и протащили за волосы
по улице. Она то ползла, то падала, и тогда ее снова тащили, а
она визжала, как в последний раз. У нее кожа отслаивалась полосками. Приходится носить гигиенические прокладки, чтобы... ну, ты понимаешь... если пристанет какой-то солдат... В общем, ты понял. И японцы, и местные мародерствуют везде, где
не заперто, воров полно, и вообще происходит не пойми что. В
Цзюлуне повсюду грабят, все как с цепи сорвались. Мы подумываем поселиться в отеле, там хоть остаешься в курсе событий,
можно с людьми пообщаться, что-то услышать. “Глостер” забит
под завязку, но у Дэлии Хо, моей старой приятельницы, есть
номер в “Рипалс-Бэй”. Она сказала, мы сможем его занять, потому что она уезжает в континентальный Китай. Как думаешь, мы
ведь сможем взять с собой Анджелину? Еще в Американском

Доктор Уитли выписывает его неохотно.
— Если бы не Труди, я бы вас ни за что не отпустил, — говорит он, накладывая свежие повязки на живот и колено Уилла. — Я знаю, она о вас позаботится.
Труди сидит в изножье кровати Уилла.
— Скажите лучше, что у вас просто не хватает коек, — вворачивает она, — а Уилл занимает место. Доктор, я на вашей
стороне. Я ведь две недели была у вас медсестрой, помните?
— Разумеется. Как я могу такое забыть? — Доктор смеется и
продолжает серьезно: — Труди, нужно ежедневно менять бинты и обрабатывать раны и кожу перекисью. Я велю медсестре
подготовить раствор. Даже если Уилл будет говорить, что повязки больше не нужны, все равно нужно обрабатывать.
Труди согласно кивает.
— Я буду образцом надежности и прилежания, — обещает
она.
Как только они приезжают к Анджелине, Труди отправляет
Уилла в постель, хотя чувствует он себя хорошо. В комнате не
прибрано, вываленная из чемодана одежда валяется на полу,
туалетные принадлежности Труди разбросаны по подоконникам, кровати и раковине. К потолку привешены модели самолетов, на столе высятся кипы детективов для школьников.
— Чья это комната?
— Джайлза, моего крестника. Ты знаешь его?

[ 81 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

клубе, видимо, поставили койки, и там тоже теперь живут люди. У них, наверное, много припасов. Американцы же. Сейчас
все хотят держаться поближе друг к другу.
— Думаю, это хорошая мысль, — вставляет Уилл.
— Домми говорит, что японцы захватят весь остров. Это
только вопрос времени.
— Это обнадеживает. Он у нас оптимист.
— Мне кажется, ему плевать на все, — Труди смеется, но в
голосе проскальзывают истеричные нотки. — Он просто выжидает, присматривается, на чью сторону встать. Учит японский наспех.
— Ты хоть представляешь, в какие опасные игры он играет? Это не смешно.
— Да ну тебя, — Труди подходит и садится к нему на кровать. — Ранение совсем отбило у тебя чувство юмора. Домми
всех переживет, как и мы с тобой. Он не пропадет. Когда тебя выпишут?
— Наверное, скоро. Докторам не терпится от меня избавиться. Полагаю, у них есть гораздо более тяжелые пациенты.
— Но ты ходить-то можешь? Сможешь сам себя обслужить?
— Все у меня будет хорошо, можешь не волноваться, — коротко отвечает он.

[ 82 ]
ИЛ 11/2023

— Ни разу не видел.
— Он учился в пансионе, а сейчас его отправили к родственникам Фредерика в Англию, пока все не уляжется.
Уилл хмыкает. Из запыленного окна на пол падают полосы света.
— Я, знаешь ли, не инвалид, — говорит Уилл. — Пожалуй, я
мог бы прогуляться до центра и обратно.
— Не глупи. Тебе придется сбавить обороты.
Но она видит, что он почти здоров, и вскоре они отваживаются на вылазку — взглянуть на пустые дороги, заколоченные витрины и людей, которые перебегают от укрытия к укрытию и стараются не смотреть по сторонам.
— Мародерствовали здесь просто немыслимо, — говорит
Труди. — А рис начали выдавать по карточкам. Это было нечто.
Я шла по Глостер-роуд, вдруг вижу: полицейские палят в воздух,
чтобы разогнать толпу. Я еще подумала тогда, где потом оказываются эти пули? Могут ли они попасть в кого-то на лету и убить?
— Труди, милая, тебе всегда приходит в голову то, до чего
никто другой не додумается.
— И хорошо, что не додумается, — говорит она. — Я совершенно по-идиотски ко всему отношусь.
Они идут дальше.
— Это как будто больше не наш город, правда?
— Здесь стало мрачно.
Он берет ее под руку, и они возвращаются домой. Там Анджелина плачет в подвале, а ама приготовили на обед мизерную
порцию риса с овощами и крохами солонины. Они запивают
еду разбавленным чаем, чувствуя, как вынуждены ограничивать себя все больше, подчиняясь новой реальности.
Следующие несколько дней они живут по-спартански дисциплинированно, проводя их так, словно они могут стать последними, настолько нереально выглядит происходящее. Они едят,
только чтобы поддержать силы, слушают радио, ожидая последних новостей, и ходят отоваривать карточки в распределительный центр. Припасы выдают нерегулярно и бессистемно.
Сегодня дают хлеб и джем, завтра — бананы, послезавтра — фонарики. Они берут все, что предложат, а остальным закупаются
на черном рынке, поскольку — об этом они стараются помалкивать — у Анджелины и Труди много наличных денег. На черном
рынке в центре царит напряженная обстановка. Покупатели
приходят в бешенство от цен и обрушиваются на продавцов с
оскорблениями. Лишь некоторым торговцам хватает совести
изображать смущение, стоя за лотками с хаотично выставленным товаром: мясными консервами, маленькими мешочками с
сахаром, кухонными принадлежностями. Цена на рис неимоверно высока, он продается по цене золота.

Проснувшись на следующий день, они обнаруживают, что
прислуга исчезла. Труди это совершенно не удивляет.
— Ловко смылись. Удивительно, как от нас еще собаки не
сбежали. — Она принимается за оставленную в раковине посуду. Он встает, чтобы ей помочь. — Да сиди ты, — велит Труди. — Они продержались дольше, чем я думала. Анджелина
всегда отвратительно обращалась со слугами, хотя и платила
им вдвое больше, чем принято.
— Что случилось с А Лок и Мэй Син? — внезапно вспоминает Уилл о служанках Труди.
— Я велела им уходить, а они ни в какую, поэтому пришлось выставить их за дверь. Они ревели и жаловались, ты
же их знаешь. У них есть родственники, уверена, лучше им
быть с ними.
— Их семья — ты, Труди.
— Навряд ли. Для них куда опаснее оставаться со мной. Их
не тронут, пока они часть толпы. Ко мне будет больше внимания, я ведь вожусь с вами, иностранцами.
— Наверное, тяжело было заставить их уехать, — говорит
Уилл, пытаясь взять ее за руку.

[ 83 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Земля время от времени содрогается, ночь озаряется пламенем. Они видят груды трупов, над которыми плачут женщины. К ним заглядывает Доминик, приносит продукты, которые ему каким-то образом удается раздобыть, а у них хватает
деликатности не спрашивать, где он их взял. Он советует им
оставаться у Анджелины как можно дольше — до них до сих
пор не добрались, а это хороший знак. Рядом есть несколько
семей, которые тоже держат оборону в своих домах. Из-за ранения Уилл далеко не уйдет. Почти каждый день шофер Анджелины приносит газету. Новости мрачные: японцы упорно
и удивительно быстро наступают.
— Не могу поверить, что газеты до сих пор выходят, — говорит Анджелина.
Она много дней не мылась, и от нее исходит запах, который
даже несвежим не назовешь. О своем муже она ничего не знает.
В последний раз он прислал ей письмо неделю назад, когда вместе с другими добровольцами сражался на горе Николсон.
— Может, нам переехать в “Рипалс-Бэй”? — спрашивает
Труди.
— Как-то мне не по себе, что я тут бездельничаю, — говорит Уилл. — Такое чувство, будто другие воюют, а я прохлаждаюсь.
— Тебя ранили, дурак. Ты бы только мешал на войне. Из-за
тебя и у меня руки связаны, но я мирюсь с этим только потому, что с тобой тепло спать ночью. Уверяю, другие так нежничать не будут.

[ 84 ]
ИЛ 11/2023

Она отмахивается от него.
— Все нормально, Уилл. Пожалуйста, не надо сейчас сентиментальничать. Это невыносимо.
— Какой сегодня день? — спрашивает он.
— Почти Рождество. Число двадцатое, наверное. — Труди
кажется печальной. — В городе уже давно начались бы вечеринки...
Потом вдруг она окликает его:
— Уилл.
— Да, Труди?
— Мне пришлось кое-что припрятать, но я хочу, чтобы ты
знал где. Если что-то случится, ты должен будешь это забрать.
— Что именно?
— Много денег. Отец дал, когда уезжал в Макао. И мои драгоценности. Все вместе стоит очень дорого... Хватит на целую вечность.
— Я запомню, но мне ничего не нужно, если ты про это. Я
обойдусь своими средствами.
— А еще я арендовала ячейку в нашем самом главном банке. Я
указала тебя и Доминика, как тех, кто может получить к ней доступ. Но чтобы открыть ячейку, вы оба должны поставить свои
подписи, если только один из вас не умер, так что вам придется
поладить. Хотя, вероятно, во время войны все по-другому. Мне
дали ключ. Я спрятала его в цветочный горшок, который стоял
на окне в моей спальне на той квартире. Я занесла его в дом, в
нем только земля. Ключ на дне, придется покопаться. Но даже
если ключа там не окажется, ты все равно сможешь открыть
ячейку, просто это займет чуть больше времени. Все по правилам, сам понимаешь.
— Приму к сведению, — говорит он.
— Ты должен это запомнить, — настаивает она. — Обязательно.
Из спальни появляется Анджелина в пеньюаре, и они объясняют ей, что слуг больше нет. Она падает на стул.
— Ничего не понимаю, — повторяет она снова и снова. —
Они были со мной многие годы! — К ней быстро возвращается здравомыслие. — Они что-нибудь прихватили?
Труди и Уилл не догадались проверить. Они идут в кладовую и видят, что их быстро иссякающие припасы (рис, немного картофеля и лука, мука, сахар, несколько рыхлых яблок) лежат там в целости и сохранности.
— Тяжко приходится слугам, — говорит Уилл. — Никто им
слова доброго не скажет, зато обвиняют всегда в первую очередь.
— Все выживают, как могут, — возражает Анджелина. —
Поражаюсь, что они ничего не взяли. Я бы все вынесла и глазом не моргнула.

Каждый день с неба падают листовки. Японские самолеты кружат над головами, раскидывая по всей колонии пропаганду,
призывающую китайцев и индийцев сложить оружие и объединиться с японцами на “Великой восточноазиатской орбите
сопроцветания”. Они собирают эти листовки, складывают их
в кучи, а рождественским утром Труди объявляет, что у нее
есть план: сделать из листовок обои. Они слоняются в домашних халатах, крутят пластинки с рождественскими песнями,
готовят пунш “горячий тодди”, в приступе необузданного святочного разгула пекут блины из всей оставшейся муки и обклеивают листовками гостиную. Сколько злой иронии в этом
новом убранстве. На одной листовке изображена китаянка,
сидящая на коленях у жирного англичанина. Под картинкой
по-китайски написано: “Англичане много лет насилуют ваших
женщин” или что-то в этом роде — так, по крайней мере, утверждает Труди.
— Хм-м, — мычит она. — Разве на этой картинке не мы с тобой? — она садится к нему на колени, обвивает руками его
шею и кокетливо хлопает ресницами: — Пожалуйста, сэр, покупать мне напиток?
— Это же я с Фредериком, дурочка, — говорит Анджелина. — Смотри, какой он толстячок.
Впервые за много дней она упоминает имя мужа.
На другой листовке два азиата стоят лицом к лицу и пожимают руки.
“Японцы и китайцы — братья. Сложите оружие и переходите на нашу сторону”, — переводит Анджелина.
— Кажется, они забыли про Нанкин, — говорит Труди. — В
Нанкине они вели себя не по-братски.
— Они что, меня притесняют... — говорит Анджелина. —
Милочка, я считаю, нам следует сдать Уилла японцам.
— А вон тот паренек — Доминик, — Уилл показывает на одного из нарисованных китайцев.

[ 85 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Давайте выпьем, — предлагает Труди.
— Эта твоя самая здравая мысль за всю неделю, — говорит
Уилл.
Он идет за бутылкой шотландского виски — уж этого добра им хватит надолго. Они разливают алкоголь по бокалам,
включают радио, где диктор зачитывает обращение Черчилля: “За вами следит весь мир. Мы надеемся, что вы будете бороться до конца. Честь империи — в ваших руках”.
— Нас бросают, — говорит Труди. — Они ничего не делают, чтобы нам помочь. Что Черчилль и эта чертова Британская империя хотят от нас?
Ее взгляд становится жестким, глаза холодно блестят, но
Уилл видит в них слезы.

[ 86 ]
ИЛ 11/2023

— Не шути так, — Труди корчит недовольную гримасу. — Откуда, по-твоему, у нас столько еды? Домми о нас заботится, и в
данной ситуации мне совершенно плевать, где он все это берет.
— Намек понят, но не принят, — говорит Уилл. — Почему
эти чертовы листовки так откровенно подстрекают к раздорам?
Они слышат шум мотора на подъездной дорожке и сразу напрягаются. Труди бежит к окну и осторожно отодвигает штору.
— Это Домми! — с облегчением кричит она и идет открывать дверь.
— Помяни черта. — Уилл садится на место.
Входит Доминик, разматывая кашне.
— Счастливого Рождества и все такое, — говорит он. Он
ведет себя вальяжно даже в разгар войны.
— И тебе того же, — отвечает Уилл.
— Я привез вам немного съестного, чтобы сделать праздник повеселее. — Он выставляет на стол корзину и вытаскивает из нее газету “Южно-Китайская утренняя почта”, консервы из утки, мешочек риса, буханку хлеба, две банки с
клубничным джемом и фруктовый пирог. Женщины хлопают
в ладоши, как дети, радующиеся подаркам.
— Ты можешь что-то из этого сообразить, Труди? — спрашивает Доминик. Он плюхается в кресло, раскинув изящные
руки и ноги; ни дать ни взять охотник, принесший добычу
своим женщинам.
— Я бесполезна на кухне, ты же знаешь. — Труди хватает газету. — “День торжества”, — читает она. — Так называется.
“Гонконг встречает самое странное и самое трезвое Рождество за всю свою столетнюю историю”.
— Можно подумать, Гонконг не существовал до прихода
англичан, — перебивает Доминик.
— Заткнись, я читаю. “Скромные празднества, какие устраиваются сегодня, обещают быть сдержанными... Но было и
приятное исключение: прошлой ночью в “Парижском гриле”
пианист-доброволец, незадолго до закрытия зашедший подкрепиться в перерыве между дежурствами, сыграл несколько
модных песен, к исполнению которых с удовольствием присоединились все присутствующие”. — Труди отрывает взгляд
от газеты. — Люди в “Гриле” веселятся, а меня там нет. Это какой-то фарс, такого быть не может. Я торчу в изоляции на Пике, а все развлекаются. Ты же где-то развлекался, Домми? Как
ты смеешь не брать меня с собой!
— Труди, женщинам сейчас не стоит появляться на публике. Ты должна отсиживаться в безопасности, дома. Лучше заштопай мне брюки и приготовь поесть.
Она запускает газетой ему в голову.
— Какие новости? — спрашивает Уилл.

[ 87 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Не очень хорошие для англичан, — беспечно говорит
Доминик. — Они уступают японцам и численностью, и подготовкой. Японцев полно, они хорошо обучены. Они уже вступили на остров и пробираются все дальше. Высадились восемнадцатого ночью. У англичан только солдаты, которые не
прошли подготовку на местности и не знают, что делать. Субординация у них не налажена. Еще и малярия свирепствует.
Уилл обращает внимание на то, что Доминик избегает говорить “мы” или “наши”.
— Похоже, дела у нас неважнецкие.
— Да, — невозмутимо подтверждает Доминик, — дела у вас
очень даже неважнецкие. Полагаю, это вопрос времени. Губернатор — дурак, отказался от предложения прекратить огонь,
сделал нелепое заявление о каком-то британском превосходстве. Прячет голову в песок. Мне рассказал Виктор, наш кузен,
уж он-то знает, что там происходит. Он до сих пор в городе.
— Хочешь блинчиков? — вмешивается Труди.
— Нет, спасибо, — отказывается Доминик. — Я к вам ненадолго.
— Чем ты сейчас занимаешься? — спрашивает его Анджелина. — Кроме того, что помогаешь нам?
— Вы даже не можете себе представить, что сейчас творится, — отвечает он. — Вы тут сидите в уютном маленьком бункере, а снаружи происходят жуткие вещи. Сейчас я просто пытаюсь разобраться в ситуации.
Его лицо безучастно и спокойно; глаза — как черные угольки. Уилл пытается понять, можно ли назвать его красивым.
— Мы уедем, если услышим, что наши сдались. Скорее всего, японцы будут грабить Пик в первую очередь, — говорит
Уилл.
— Если увидите людей в военной форме, сразу же ретируйтесь.
— А что еще нам нужно делать? — интересуется Анджелина.
— Да ничего особенного. Деньги у вас, полагаю, есть. Если
станет совсем худо, думаю, лучше будет укрыться в какой-нибудь больнице, там безопаснее всего. Адреса у вас есть. В Цзюлуне на британском заводе минеральных вод открыли приют.
Но туда придется добираться через бухту. На самом деле, лучше остаться на этом берегу. У японцев есть правило: когда
они выигрывают сражение, то позволяют солдатам три дня
дебоширить и делать что захотят. Очевидно, это будет самое
опасное время. Старайтесь никуда не выходить, — Доминик
умолкает и смотрит на Уилла. — Между прочим, у меня есть
для тебя рождественский подарок.
Он уходит в машину и возвращается с великолепной тростью из отполированного орехового дерева с латунным наконечником.

[ 88 ]
ИЛ 11/2023

— Извини, не было времени упаковать. Но я подумал, что
она может тебе пригодиться, — он криво усмехается и вручает трость Уиллу. — Держи, приятель.
— Спасибо, — говорит Уилл. Он берет трость и вешает ее
на ручку кресла, в котором сидит.
— А мне? — спрашивает Труди. — Для меня ничего нет?
— Эта трость, можно сказать, упала на меня с неба, — объясняет Доминик. — Увидел на черном рынке, и как раз были
деньги. За нее много не просили. Подозреваю, во время войны трости — неходовой товар.
— Странно, что так. Я бы скорее предположил, что они будут пользоваться спросом, ведь столько народу из-за войны
стали калеками и инвалидами, — замечает Уилл.
— Ну да, это первое, что приходит на ум.
Труди ставит точку в дискуссии.
— Доктор сказал, что скоро Уилл будет как новенький, так
что через пару недель трость ему не понадобится, правда,
Уилл? Мы будем использовать ее как кочергу для камина.
Доминик уезжает, а они остаются сидеть. В комнате образовывается какой-то вакуум. Вечереет, становится прохладнее.
— Заведите патефон, — говорит Анджелина. — Я хочу музыки и танцев, будто все по-прежнему.
— И выпивки! — кричит Труди. — Сегодня Рождество, мы
должны пить!
Она приносит чистые бокалы, зажигает свечи и выставляет на стол утку, хлеб и джем. Их рождественский ужин превосходен. Алкоголь румянит им щеки и согревает нутро.
Дальше — в том же духе. Труди и Анджелина танцуют, патефон наигрывает рождественские песенки, Уилл аплодирует и
подливает еще. Они пьют и танцуют в промозглой гостиной
большой старой усадьбы Анджелины. Опускаются сумерки.
Они поднимают бокалы, предаваясь возлияниям, пока окончательно не напиваются, а затем, спотыкаясь, плетутся наверх в
комнаты и падают на кровати. В постели Труди ластится к Уиллу, ее губы и руки скользят по его телу, и вскоре он перестает
замечать тупую пульсирующую боль в колене и плывущий потолок. Так проходит Рождество тысяча девятьсот сорок первого года — тоскливый, тягостный день, наполненный ожиданиями. Он запомнится Уиллу навсегда.
Утром к ним стучится Анджелина. Уилл открывает дверь, после вчерашнего его покачивает, уголки рта опущены. Рука Анджелины, занесенная для стука, почему-то застывает в воздухе.
— Доброго утречка, — бормочет Уилл.
Анджелина смотрит на него. Она бледная с похмелья.
— С Днем подарков, — говорит она. — Все кончено. Только
что передали по радио. Мы сдались.

[ 89 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

26 декабря 1941
Труди рвется искать Доминика. “Он знает, что делать”, —
без конца повторяет она.
— Мы останемся здесь, пока сможем, — говорит Уилл, пытаясь ее успокоить. — Со временем все уладится. Японцы не
смогут выиграть войну: против них и Англия, и Америка, и
Голландия, и Китай. Просто нужно немного подождать.
— Ты не против, если я поеду в город и попытаюсь его отыскать? Или, может, стоит найти Виктора? — говорит она, не обращая на него внимания. — Тебе точно не стоит выходить.
— Да уж, знаю, я тебе только помеха. — Он понимает, что Труди не успокоится. — Как ты собираешься их искать? Это невозможно. Просто подожди немного. Все наладится, вот увидишь.
Она резко разворачивается, ее лицо исказилось до неузнаваемости.
— А сейчас-то что делать? — Она почти выплевывает слова. —
Что ты предлагаешь делать, пока толпы япошек шныряют по
всему городу и творят что хотят и с кем хотят? Они расползутся
повсюду, как гадкие муравьишки. Как думаешь, что им теперь
сделают Америка, Голландия и старая добрая Англия? Ты собираешься мне помогать? С твоей-то ногой? Мы должны...
Поколебавшись, он кладет ладонь на ее плечо, а другой отвешивает Труди пощечину.
— Тебе нужно успокоиться, — велит он. — У тебя истерика.
Она в рыданиях опускается на пол.
— Уилл, — причитает она, закрыв лицо руками. — Ох,
Уилл, что же нам делать?
Он не без труда встает и опускается рядом с ней на колени.
— Труди, милая, — зовет он. — Я позабочусь о тебе даже со
своей ужасной искалеченной ногой. Клянусь.
Позже, когда он усаживает ее в ванну и приносит выпить,
кто-то стучит в дверь. Обе женщины остаются наверху, а он
идет открывать, предварительно выглянув в окно, чтобы
взглянуть, кто явился. У двери стоит человек с волосами пшеничного цвета, на нем военная форма.
— Кто там? — кричит Уилл.
— Сэр, пожалуйста, откройте. Это Нед Янг из Канады. Из
Виннипегских гренадеров.
Уилл открывает дверь.
— Входи. С тобой все в порядке? Ты один? Какого черта ты
здесь делаешь?
— Да, сэр. Меня везли в фургоне с другими военнопленными, мне удалось выпрыгнуть, а потом я просто шел и стучался
в дома, которые казались безопасными.
Гость входит, и Уилл видит перед собой паренька, еще не
избавившегося от юношеских прыщей. Его брюки запачканы
землей, а от него самого разит за километр.

[ 90 ]
ИЛ 11/2023

— Ты ел что-нибудь?
— Последние несколько дней нет, сэр, — по нему видно,
что он голоден, как зверь, но при этом держится вежливо.
— Посиди здесь, в столовой, я принесу что-нибудь. — Уилл
находит тарелку и кладет на нее хлеб и остатки вчерашней утки. Он находит пиво, открывает его и набирает стакан воды.
Паренек набрасывается на еду, сгребая ее пальцами в рот.
— Еды здесь достаточно. Не волнуйся, — говорит Уилл. —
Ешь спокойно.
— Это было ужасно, — говорит паренек и начинает плакать с
набитым ртом. — Просто ужасно. Мы сидели в горах, в окопах.
— Не разговаривай. Просто поешь и постарайся успокоиться.
Но паренек продолжает, как будто не слышит.
— Я видел, как у моего друга вывалились кишки. Он был жив
и говорил со мной, но кишки торчали наружу. Потом я почувствовал его запах. Он горел, его внутренности горели и пахли,
как еда. Я видел женщину с оторванной головой, а рядом сидел
ее ребенок, голый и весь в дерьме, а вокруг жужжали мухи. Нам
пришлось его оставить. Нам бы не разрешили забрать ребенка. Я в жизни такого не видывал. Всего месяц назад мы были на
Ямайке, тренировались, ели бананы. Нам говорили, что мы не
будем принимать участие в боевых действиях.
Он всхлипывает, но есть не перестает.
— Я не пил воду несколько дней. Я просто хотел умереть,
но все равно спрыгнул с того грузовика, потому что видел,
что делают япошки. В них нет ничего человеческого. Что они
вытворяют? Они — нелюди. Я видел, как они вырвали ребенка из живота беременной женщины. Я видел, как они рубят
головы и насаживают их на заборы.
В комнату входит Анджелина.
— Какого черта?..
Юноша встает, по-прежнему плача и жуя.
— Здравствуйте, мэм. Я — Нед. Нед Янг из Виннипега.
— Понятно, — говорит Анджелина, садясь. На этот раз
Уилл по достоинству оценивает ее клишированную изысканность, которая так раздражала в мирное время.
— Нед Янг, откуда ты? Ты видел кого-нибудь из добровольцев?
— Мы проиграли. Мы сдались. Я никого не видел, кроме
японцев. Они очень хорошо экипированы. У них и горные
ботинки, и пояса с пищевыми концентратами, и карты. У нас
ничего этого не было. Нам давали ром на завтрак. Нас просто
бросили здесь несколько недель назад и сказали, что будет
время на подготовку.
— Что происходит в городе?
Им нужны новости. Ему нужно выговориться.

Он возвращается на кухню к Труди и Анджелине, которые выливают в раковину бутылки скотча.
— Не переживай, — успокаивает его Анджелина. — Мы уже
наклюкались и оставили немного тебе и нашему новому другу
Неду Янгу.
— Хуже япошки только пьяный япошка? — говорит Уилл. —
Не выбрасывайте пустые бутылки, они могут пригодиться.
— Уилл, мы тут подумали, — говорит Труди, — и решили,
что сейчас правильнее всего оставаться здесь, потому что неизвестно, будет ли где-то еще так безопасно, как здесь. Но мы
считаем, что вас с Недом нужно спрятать. Слишком уж очевидно, что вы не китайцы, сам понимаешь. Вы вылезете, если
придется нас спасать, но мы с Анджелиной можем притвориться служанками и, может быть, они нас не тронут.
— Да неужели? — Уилл слегка склоняет голову набок. — Конечно, в оперетте такой трюк бы сработал, но не уверен, что
в нашем случае стоит рисковать.
— Я понимаю, это безумие, но куда нам деваться? Что, потвоему, мы должны делать?
— Можно съездить в город и посмотреть, как устроились
другие.
— А где мы будем ночевать? И что мы будем есть?

[ 91 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Там беспорядки и трупы. Такая вонь, что тоже хочется
умереть. Там тяжко. Люди боятся, везде полно подонков, которые воруют и поджигают. Пользуются возможностью, пока
японцы все не захапали.
— Давай-ка ты отдохнешь, Нед, — говорит Уилл, поняв,
что от него ничего не добьешься. — Помойся и отдохни. Наверху есть кровать. Если что-то случится, мы тебя разбудим.
Анджелина отводит его наверх. Когда она возвращается,
Уилл чувствует потребность выйти наружу и глотнуть свежего воздуха. Этот мальчишка принес с собой дразнящее напоминание о внешнем мире.
— Я выйду, — говорит Уилл. — Нога уже получше, а мне надо знать, что там происходит. Я скоро с ума сойду взаперти.
— Ладно, — говорит Анджелина. — Только далеко не уходи.
Труди проснется и хватится тебя.
Снаружи небо по-прежнему голубое, негромко чирикают
птицы. Если не обращать внимания на клубы дыма, здесь, на
Пике, тихо и красиво: широкие, аккуратно вымощенные дороги, подстриженные живые изгороди. За оградой у края обрыва виден расстилающийся внизу Гонконг и бухта, переливающаяся под ослепительным небом. Здесь так тихо, что
Уилл слышит собственное дыхание.
— Ну и денек.
Он не сразу понимает, что сказал это вслух.

[ 92 ]
ИЛ 11/2023

— Давайте сделаем так: завтра рано утром съездим на автомобиле в центр и посмотрим, что там творится, а потом вернемся сюда, — предлагает Уилл.
— Все поедем?
— Нед пусть остается. Он и так натерпелся, но вы с Анджелиной можете поехать со мной, если хотите.
На следующее утро они все забиваются в автомобиль. Нед
не захотел оставаться один и тоже едет с ними. Он помылся
и вырядился в одежду Фредерика. Она сидит на нем нелепо:
рубашка — сплошной ворох складок, из которых торчит детское лицо, торс утопает в тонких габардиновых брюках, сшитых на весьма значительную талию Фредерика, их без особого успеха удерживает ремень из крокодиловой кожи.
Дорога, изгибаясь, скользит вниз по горе, за каждым новым поворотом можно мельком рассмотреть бухту и центр города, который выглядит до жути обыденно, просто без автомобилей. Въехав в город, они притихают, поглядывая на
заброшенные здания и пустые улицы.
— Поехали в “Глостер”, — говорит Труди. — Там должны
быть люди.
Они паркуются и идут по Коннахт-роуд. Нед трогает Уилла за руку и показывает куда-то в сторону: между зданиями лежит искореженный труп мужчины, на одежде засохла кровь.
Они молча проходят мимо.
— Здесь так тихо, — шепчет Труди.
— Ни машин, ни людей, — вторит Уилл.
Но в “Глостере” жизнь бьет ключом. В лобби шикарного
отеля народу больше, чем когда бы то ни было. Люди спят на
диванах и мраморном полу, аккуратно сдвинутые в сторону
кадки с пальмами обрамляют зеленой завесой этот странный
лагерь для беженцев. Коридорные в униформе носятся с чашками кофе на серебряных подносах, стараясь наилучшим образом обслужить нетривиальных гостей.
— Здесь Дэлия Хо! — восклицает Труди. — Я думала, она
уже в Китае. И Энсон здесь, и Кэрол, и Эдвина Сторч с Мэри.
Да здесь все!
Люди толпятся вокруг новоприбывших, выясняя, где те
были и что видели.
— Ничем не можем помочь, — объявляет Анджелина. —
Мы все это время сидели дома.
— Вас не тронули? — спрашивает какой-то американец.
— Нет, ни разу, — отвечает Труди. — Но питались мы, как
собаки. У вас есть какая-нибудь еда?
Еды здесь, увы, маловато. Отель изо всех сил старается
обеспечивать гостей тем, что еще осталось в кладовых. Труди
подсаживается к Дэлии и ест с ней из одной тарелки рисовый
пудинг, время от времени пихая Уиллу в рот ложку-другую.

[ 93 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Увидев, что Нед стоит в стороне в углу, она машет ему, подзывая подойти и тоже немного поесть.
— Кофе омерзительный, — говорит она. — Они перешли
на воду из скважин.
— Что происходит? — спрашивает Уилл у Дика Габбинса,
американского бизнесмена, который всегда, даже до всей
этой заварухи, знал, что происходит.
— Я перебрался в Американский клуб, а сюда пришел разведать обстановку. Японцы начали бесчинствовать в городе. Победу празднуют. Митци, тетку, у которой была антикварная лавка
на Карнарвон-роуд, пьяный солдат зарезал ни за что. Недостаточно быстро отдала кошелек или что-то в этом духе, — он понижает голос. — Ну и, сам знаешь, что случилось в госпитале.
— Не знаю.
— Страшные вещи творились. Японцы порой ведут себя
как животные. Насиловали монахинь и медсестер тоже. Докторов, если те пытались вмешиваться, закалывали штыками.
Медперсонал, конечно, не положено трогать, но попробуй
втемяшь это кровожадному сброду. Дрю Макнамара пытается навести порядок и добиться, чтобы виновных задержали,
но в городе сейчас полный хаос. По Гаагской конвенции полиция вроде бы должна контролировать ситуацию, в смысле,
наша старая гонконгская полиция, но что-то я их особо не
вижу. Кругом полнейшее безумие, вот что. Японцы мобилизовали британских констеблей для охраны их консульства.
Сомневаюсь, что им знакомо понятие иронии. Китайцы и
индийцы вроде бы могут передвигаться свободно. У Виктора
Чэня родственника Труди, неплохо получается быть посредником. Он сейчас пытается договориться, чтобы было поменьше грабежей и насилия. Европейцев из нейтральных
стран тоже не должны трогать, но вопрос щекотливый.
Япошки требуют проституток, они уже заполонили все бордели Ваньчай. Надеюсь, выпустят пар хоть там. Если наткнешься на японца, и попадется пьяный или псих, то начнет махать мечом и плевать ему, что ты без головы
останешься. Они вытряхивают деньги, часы и драгоценности из любого, кого встретят на улице. Двадцать девятого собираются провести парад победы.
— Что-нибудь слышно о том, что они собираются делать с
нами?
— Нет. Но если у тебя есть возможность перебраться в Китай, я бы на твоем месте ей воспользовался. Я сейчас пытаюсь устроить отъезд для себя и нескольких моих ребят.
— Не знаю, почему Труди не хочет ехать.
— Надо выбираться. Тебе тут ловить нечего, понимаешь?
Ладно, слушай, удачи тебе. Выпьем, когда все это кончится,
окей? Звякни мне, если вдруг окажешься в Нью-Йорке.

[ 94 ]
ИЛ 11/2023

Они пожимают друг другу руки, и Габбинс удаляется, распространяя вокруг почти физически ощутимые волны американского благополучия и самоуверенности.
Подходит Труди.
— Помнишь Софи Биггз и ее мужа? Они были на пикнике у
Мэнли, — говорит она. — Ее муж немного знает японский. Он заговорил с какими-то солдатами на улице, а они решили, что он
ведет себя непочтительно, и прострелили ему колено. Софи говорит, ему еще повезло. Рану запустили — больницы разбомбили, и они еле-еле справляются. Делия говорит, скоро по всему
городу будут блокпосты, и пройти без пропусков нигде не получится. Что будем делать? Вернемся и соберем вещи? Останемся
на Пике или переедем сюда? В городе, пожалуй, повеселее. На
Пике у меня чуть крыша не поехала.
— Да, думаю, было бы неплохо перебраться в город. Но здесь
нет места. Зачем спать на полу, если дома есть отличные кровати? Надо беречь силы, готовиться к тому, что впереди. Кто знает, когда мы снова сможем спать в нормальных условиях.
— Значит, по-твоему, мы должны остаться у Анджелины?
— Я просто не знаю, где нам осесть в городе. Я не собираюсь жить тут, — он обвел рукой лобби. — Вот-вот начнутся беспорядки. Скоро здесь станет совсем паршиво, и не обязательно из-за японцев.
— Как цинично. Я думала, из нас двоих циник — я, — говорит
она, но спорить не собирается. — Ну не смешно ли: у нас война,
а мы только сидим и ждем, чтобы что-нибудь случилось.
— Не надо нам, чтобы что-то случалось, Труди. Мы все хотим, чтобы было предсказуемо и без происшествий.
— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Мы просто
сидим дома и смотрим друг на друга — разве это война? Хотелось бы мне знать, чем прямо сейчас занимается Вивьен Ли.
Он легонько шлепает ее по ягодице.
— Спит она.
К ним подходит Эдвина Сторч в сопровождении компаньонки.
— Как ваши дела, дорогая? — спрашивает она Труди.
— Все хорошо, милочка. А вы все как тут справляетесь?
— Не жалуемся, но пытаемся сообразить, какие теперь будут порядки и как им соответствовать.
— Нас как будто в трясину засасывает, не находишь?
— Ну, вы-то выживете, — говорит Эдвина со странными
нотками в голосе.
— Как и вы, — беспечно отвечает Труди после небольшой
паузы. — Я уверена, что, когда это все кончится, мы соберемся выпить за нас шампанское.
— Очень надеюсь на это, — отвечает Эдвина. — Вы остались у себя на квартире?

В канун Нового года полностью отключают электричество.
Перед этим Уилл предпринял несколько коротких и совершенно необходимых вылазок в город, чтобы прикупить продукты и разузнать об обстановке, стараясь не нарваться на какого-нибудь японца. По большей части ему это удавалось, за
исключением одного раза, когда они с Недом выезжали из города, купив мешок риса, дынных семян и пару банок тушенки.
Уилл радовался удачной вылазке, ощущая себя чуть ли не триумфатором. Внезапно возникший перед ними японский солдат жестом скомандовал остановить автомобиль. Уилл почувствовал, как внутри все оборвалось.
— Ничего не говори, — предупредил он Неда. Солдат приказал им открыть багажник. Взглянув на рис, он перевел взгляд
на них и велел выйти из машины. Затем, размахивая дулом винтовки, заставил опустошить карманы и снять наручные часы.
— Американ? — спросил он.
— Англичане.
Солдат засмеялся. На вид ему было не больше двадцати
двух лет, лицо широкое и наивное.
— Наша побеждает! — он поднял рукав, обнажив пять наручных часов, напяленных на бледную руку.
Ответить было нечего, поэтому, когда солдат забрал
деньги, часы, рис и тушенку, Уилл с Недом молча сели в автомобиль и отправились домой. Они решили, что им еще
повезло.
И тут, в последний день года, Уилл просыпается, щелкает
выключателем и понимает, что нет электричества. Телефон
работает с перебоями.
Труди сопротивляется тишине, воцарившейся после этих
изменений.
— Да кому нужны все эти примочки! — заявляет она. — Они
только добавляют хлопот. При свечах люди выглядят эффектнее, — и, помолчав, заявляет: — Думаю, нам стоит устроить ве-

[ 95 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— Нет, я сейчас в доме Анджелины. Не знаю, насколько
это надежное укрытие, но мы пока там.
— Что ж, желаю успехов, — говорит Эдвина. — Уверена,
скоро увидимся.
— Очень надеюсь.
Когда Эдвина и Мэри удаляются, Труди корчит Уиллу гримасу, высовывая язык.
Она расцеловывает всех, кто оказался поблизости, и они
уходят, забрав Анджелину и Неда. Заглянув на небольшой едва открывшийся рынок, они покупают по запредельной цене
рис, салат чой-сум и рамбутан. Домой они едут осторожно, избегая главных дорог, будто странное, недавно осиротевшее
семейство.

[ 96 ]
ИЛ 11/2023

черинку, настоящую новогоднюю вечеринку! И соседей пригласить — всех, кто кукует тут с нами на Пике. Посмотрю, что
есть у нас, и остальные пусть принесут понемногу.
Неподалеку находится фешенебельная усадьба Миллеров — американской семьи из шести человек. Они окопались
на Пике со своими шестью или семью слугами: двумя-тремя
ама, ама-нянькой, поваром, боем и садовником. Иногда они заглядывают к Анджелине, чтобы поделиться новостями и скрасить одиночество. Труди с Уиллом идут к ним и приглашают
на совместный ужин. Труди настаивает, чтобы были все,
включая слуг и грудного младенца.
— Они могут посидеть у нас на кухне и тоже с нами попраздновать. Не оставлять же их в одиночестве — а то вернутся, а их как не бывало!
Озадаченные Миллеры соглашаются прийти, принести
все, что найдется к ужину, и рассказать другим соседям о намечающейся вечеринке.
По дороге домой Труди спрашивает:
— Ты слышал когда-нибудь историю про деревню с супом?
— Нет, — говорит Уилл. — Что за деревня?
— Давным-давно была деревня, и в ней жил повар, который
хотел устроить большой праздник и угостить всех гостей супом
из общих продуктов. Он попросил каждого гостя принести с собой что-нибудь для супа: кусок мяса, или овоща, или что-нибудь
вкусное, — в общем, ты понял. Но каждый гость понадеялся,
что продукты принесут другие, все взяли с собой камень вместо
еды, считая, что никто не заметит подмены. Ну и, само собой,
конец оказался трагичен, суп вышел невкусный или что-то вроде того, — она замолкает. — Понятия не имею, зачем я тебе все
это сейчас рассказала. Знаю только, что в той деревне совершенно точно жили не китайцы, раз у них не было никакого уважения к еде.
— Боишься, что Миллеры принесут камни на нашу вечеринку?
— Да нет же, дурак, — говорит она. — Боюсь, что людям не
хватает порядочности.
Но, разумеется, праздник удается на славу. Хотя к одежде нет
никаких требований, гости являются в своих лучших нарядах — это последний поклон их привычному миропорядку.
Они стремятся в дом Анджелины, как мотыльки, слетевшиеся
к огоньку, и приносят с собой удивительные деликатесы, которые припрятали в тайниках подвалов: ящик шампанского
(“Почему бы и нет? — рассуждает даритель. — Я прикинул, что
лучше его выпить сейчас, а то потом какой-нибудь япошка решит в нем искупаться”), пять только что забитых кур, сардины,
маленький мешочек риса, кресс-салат, сыр, бананы. И посколь-

[ 97 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

ку они все еще в Гонконге, гости приводят своих слуг, чтобы те
все это приготовили и подали на стол.
— Настоящее пиршество, — говорит Труди, разглядывая
угощения.
— Стол, прямо как в поговорке, ломится от яств, — добавляет Уилл.
— Ну, я бы так не сказала, дорогуша, — она целует его в щеку. — Тебе не кажется, что мы с тобой как школьники на каникулах? Тебе не надо ходить на работу, мне не надо притворяться, что я чем-то занята. Что-то само собой происходит —
и ладно.
Юный Нед Янг, который уже немного освоился в новом
окружении, тянет Уилла в сторону.
— Ваша Труди — это нечто, — говорит он. — Где вы ее нашли? Честное слово, я никогда не встречал таких девушек.
Мужчины в смокингах и женщины в вечерних платьях развалились в креслах или расселись на полу, едят крекеры с сардинами и пьют пиво и чай из странных емкостей — банок из-под джема или жестянок из-под консервов. Не хватает музыки, и гости
предлагают спеть и сыграть на пианино. Инструмент сильно
расстроен, но музыка чудесна и голоса звучат восхитительно.
Ближе к полуночи они собираются вокруг самой большой
свечи в гостиной и считают в обратном порядке:
— Десять, девять... — начинают скандировать они, но Труди внезапно прерывает отсчет.
— Давайте посчитаем подольше. Начнем с пятидесяти.
Нам все равно больше нечего делать.
Гости без возражений начинают считать заново.
— Пятьдесят, сорок девять, сорок восемь...
И вдруг случается нечто необычное. Примерно между
тридцатью четырьмя и тридцатью тремя настроение меняется. Все начинают представлять, что ведут отсчет до какого-то
важного события. Они произносят числа нараспев, их слова
обретают силу и цель. Досчитывая до второго, первого десятка и дальше, они скандируют все громче и увереннее, пока не
выкрикивают: “пять, четыре, три, два... один!” Все начинают
поздравлять друг друга, обниматься и на мгновение чувствуют, будто наступило спасение. Женщины вытирают слезы,
мужчины хлопают друг друга по спине.
— С Новым годом, мой милый, — говорит Труди, целуя
Уилла. — Пусть это будет самый худший сочельник в нашей
жизни.
Она салютует бокалом всем присутствующим.
— Теперь пора прятать серебро и убирать постельное белье. Все закончится, но мы не знаем когда.
Ранним утром гости расходятся. Некоторые остаются, расположившись между многочисленными диванами и стульями.

[ 98 ]
ИЛ 11/2023

Они боятся выходить наружу, пускай и хотят вернуться домой.
Труди хлопочет вокруг них, подносит воду и ободряет добрым
словом, пока они не набираются достаточно храбрости и сил,
чтобы стряхнуть хмель и уйти в ночь, пошатываясь и то и дело
поглядывая на небо — не летит ли вражеский самолет.
4 января 1942 года
В четвертый день нового года Труди заявляется с листовкой в руке.
— Они начали забирать людей, — объявляет она и зачитывает
текст обращения: “С момента оккупации Гонконга японской армией в день Рождества гражданам враждебных держав дозволяется
свободно передвигаться в практически любом городском округе
колонии...” Добрые какие, а? Дальше что-то про генералов и приказы командования, а потом вот: “Все граждане враждебных держав...” Какой ты, оказывается, страшный, Уилл! “Все граждане
враждебных держав обязаны явиться на плац у казарм Мюррей пятого января”... Разрешено взять личное имущество, а дом остается
под твою личную ответственность. К врагам относятся граждане
Великобритании, Америки, Голландии, Панамы и вообще все неугодные лица, вступившие в войну с захватчиками, — она поднимает на него взгляд. — А я, кажется, выйду сухой из воды.
— Ты уверена?
— Ну, я уж точно не отношусь ни к одной из этих категорий.
Я храню свой британский паспорт в одном очень укромном
местечке, так что никто о нем не прознает. Вряд ли меня причислят к противникам японцев из-за моей нелюбви к оригами.
Однако тебя нам, видимо, придется выдать. Если, конечно, ты
не хочешь уехать, — она морщит лоб. — Может, тебе податься в
Китай? Кое-кто уже туда собирается.
— Нет, думаю, лучше остаться в Гонконге. Им надо будет
выстраивать систему отчетности. Если они соберут нас вместе, полагаю, им придется поставить нас на учет и сообщить
нашим властям, — Уилл передергивает плечами. — Осталось
решить, что делать с Недом.
За скудным ланчем из риса и засоленной капусты они решают подчистить канадцу биографию и выдать его за англичанина.
— Скажешь, что потерял паспорт в пожаре, когда бомба
упала на твой дом или еще по какой-то причине. Только что
делать с твоим канадским выговором? — рассуждает Труди. —
Как думаешь, японцы заметят?
— Я могу притвориться американцем, — серьезно говорит
Нед.
— Но у нас нет знакомых американцев, которые согласятся взять тебя под свою опеку. Лучше уж держись поближе к
Уиллу и помалкивай.

[ 99 ]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Труди еще раз заявляет, что не собирается вставать на учет.
— Анджелина, ты могла бы пойти с Уиллом и Недом. Твой
Фредерик — англичанин, значит, они считают тебя англичанкой. У тебя ведь есть где-то свидетельство о браке, верно? Я
без тебя тут не пропаду. Мне уже столько друзей отца предложили у них пожить, что на улице я точно не останусь. — Труди гладит подругу по руке.
— Нет уж, я лучше останусь с тобой здесь. Ты не против?
— Может, выдашь себя за госслужащего и никуда не пойдешь? — спрашивает Труди Уилла. — Сотрудники колониальных служб не обязаны вставать на учет.
— Милая, — отвечает он, — ведь есть же способы выяснить,
так это или нет. Если я совру, а потом всплывут реальные факты, будет только хуже.
— Но они ведь тебя не отпустят. Думаешь, что они запишут твое имя, похлопают по плечу и отправят на все четыре
стороны?
— Судя по всему, они собираются держать нас в одном месте. Думаю, нам дадут жилье на некоторое время, пока не решат, что с нами делать. Я слышал, правительства договариваются о массовых обменах гражданами, может, нас обменяют
на японцев из наших стран. Но, видно, придется подождать,
пока это все организуется. Не помешало бы придумать план,
как нам держать связь.
После ланча Уилл и Труди идут наверх в свою комнату собирать чемодан.
— Что тебе может понадобиться? Щетка, — она вручает
ему новую зубную щетку, — и зубной порошок. Без них никуда.
Расческа. Не хочу, чтобы ты ходил лохматый. Хотя, может,
не стоит, чтобы ты выглядел слишком хорошо и рисковал собой и всеми дамами вокруг.
— Ты пойдешь со мной? — спрашивает он.
Все утро он хотел задать ей этот вопрос. У него встает ком в
горле при мысли, что им придется расстаться. Многие месяцы
он видел ее каждый день, не расставаясь с запахом ее кожи и волос больше, чем на несколько часов. Теперь другие женщины кажутся ему нелепыми — слишком крупными, слишком крикливыми, слишком неповоротливыми. Однажды, когда он еще только
приехал в Гонконг, они сидели с Симондсом за своими конторками и, как зачарованные, наблюдали за обычным рутинным занятием — как мисс Цай, их помощница по офису, кипятит воду и
наливает ее в термос. Мисс Цай была худенькой девушкой в очках с металлической оправой. Ее плечи под неизменным серым
кардиганом казались такими узкими, что напоминали хрупкие
птичьи косточки. Волосы у нее были коротко подстрижены и
часто блестели от жира. Симондс тогда повернулся к нему (это
было еще до Труди) и сказал: “Не понимаю, почему некоторые

[100]
ИЛ 11/2023

находят китаянок привлекательными. Они же почти бесполые
и такие тощие”. Хотелось бы Уиллу, чтобы Симондс встретился
с Труди, увидел ее изысканную фигуру. Вскоре после того, как
Уилл впервые встретил Труди на вечеринке, Симондс начал подыскивать себе пару. Он все пытался найти юную пышногрудую
англичанку и создать с ней семью. Наверное, кто-нибудь ему да
подвернулся. Но Уилл подозревает, что на фоне точеного, как
рапира, силуэта Труди его английская девица показалась бы
слишком цветущей и пышной.
Услышав его вопрос, она лишь замирает на долю секунды,
а потом продолжает возиться с чемоданом.
— Если у меня есть выбор, то зачем мне лезть в клетку?
— Ты не знаешь, что еще может случиться. Там ты, по
крайней мере, получишь койку и трехразовое питание.
Уилл не может пересилить себя и просто попросить, чтобы она не оставляла его одного.
Закончив паковать его чемодан, она принимается за свои
вещи.
— Я лучше попытаю счастья здесь, — говорит она. — Неизвестно, какой окажется жизнь в лагере. Японцы могут быть
жестокими. А тебе неплохо бы иметь связи на свободе. Я буду
носить передачи и рассказывать, что у нас происходит. В клубе “Луситано” принимают всех португальцев, даже полукровок, вроде меня. У них есть приличные комнаты, где можно
переночевать. На худой конец перееду туда. Да и Домми обо
мне позаботится.
— Мы могли бы пожениться, — предлагает Уилл. — Я буду
заботиться о тебе лучше, чем он.
Она поднимает глаза. Ее будто намеренно отрешенное выражение лица его пугает.
— Ты не знаешь, что еще может случиться, — повторяет
он. — По крайней мере, так мы останемся вместе.
Она продолжает быстрыми, уверенными движениями
складывать свои свитера.
— Знаешь, что китайцы думают об англичанах? — спрашивает она спустя мгновение, как если бы он не сказал ничего
серьезного.
— Вообще-то нет, но если речь о Доминике, то его мнение
не в счет.
Труди смеется.
— Да, тут он почти ни при чем, я имею в виду ситуации посложнее. Не суди его слишком строго. У него есть свои достоинства. Но многие китайцы считают, что англичане — невоспитанные, заносчивые и слишком носятся со своим культурным
наследием, тогда как наше в разы старше и богаче. А еще англичане жуткие скряги. Я ни разу не видела, чтобы англичанин раскошеливался на обед за всех, а китаец, даже самый бедный, ни

[101]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

за что не позволил бы платить за себя тому, кого он пригласил.
Странно, правда? Мне гораздо больше нравятся традиции моего народа. Мы, китайцы, не дураки. Мы знаем, что почти все
англичане живут здесь так, как никогда не смогли бы позволить
себе на родине. Они живут как короли, потому что так уж вышло, что за их деньги можно купить намного больше нашей рабочей силы, чем за наши. Вот они и возомнили, что они тут господа, а мы — их рабы. Но это не отменяет того, что у себя дома
им никогда не видать того размаха, с которым они здесь устроились. Они живут на средства, взятые в кредит под чужой личиной. Ты — не совсем англичанин, Уилл. Ты невероятно щедрый, очень великодушный и скромный. Я так рада, что ты не
такой, как большинство твоих соотечественников!
— Послушай, я не уверен, что нам стоит это обсуждать. Я
имею в виду, сейчас не самое время.
— Да знаю я, знаю, — нетерпеливо отмахивается она, словно он никак не может понять самое главное. — Я просто хотела
сказать, что большинству местных, по сути, плевать на то, что
будет с англичанами. Но и на японцев им тоже плевать. Каждый хочет просто жить своей жизнью, подзаработать деньжат,
позаниматься любовью и успеть набить желудок перед смертью. Вот и все.
Фразочки Труди обычно приходится долго переваривать:
она всегда выдает их неожиданно, как это бывает у детей, и
всякий раз Уилл заново убеждается, насколько она проницательна и практична. Он наблюдает, как она убирает в чемодан вечернее платье, а затем после недолгих колебаний кладет сверху такого же цвета шаль.
— Тебе не попадались мои серебристые вечерние туфли?
— Я даже не подозревал, что они у тебя есть, — говорит он,
не уточняя, зачем ей во время войны могут пригодиться вечерние наряды.
— Я всегда думаю о будущем, — внезапно говорит Труди. —
Никогда не оглядываюсь назад. Я ненавижу фотографии,
дневники, вырезки из газет. Зачем это все? Не понимаю, как
люди ведут дневники. Жуть.
Его удивляет, с какой горячностью она об этом заявляет.
— А я всегда вел дневники путешествий.
— Тут другое, это скорее путевые заметки.
— Ну, я описывал и мои впечатления тоже. И людей, которых встречал...
— Я очень надеюсь, что обо мне там ничего нет.
— Ты была бы разочарована, — признается он после краткой паузы.
— Люди иногда такие гадкие, скажи? — говорит она. — Если нам в будущем не суждено быть вместе, пожалуйста, не думай обо мне с ненавистью. Думай обо мне только хорошее

[102]
ИЛ 11/2023

или просто забудь. Я всегда стараюсь так делать. Вспоминать
по-доброму и пытаться не осуждать. И представлять себе реальное положение вещей.
— Да о чем ты вообще? У тебя мысли так по-дурацки скачут
от одного к другому. — У него такое ощущение, будто она с
размаху ударила его в живот. Он не может сделать вид, что
ему все равно, но и попросить не бросать его тоже не может.
— Если ты меня любишь, то прекрасно знаешь, что я из себя представляю.
— Труди, ты не такая. Ты не такая.
— А ты не дурак, любовь моя, — она вручает ему чемодан. —
Вот, держи. Для твоего “гранд турне” все готово.
На плацу он с досадой замечает, что многие, по-видимому,
притащили с собой все свое имущество в огромных, набитых
под завязку чемоданах, обвязанных толстыми веревками. Несколько шутников захватили клюшки для гольфа. Люди сидят на своем багаже и с потерянным видом пьют что-то из
термосов. Странно видеть здесь китайцев, сидящих на корточках в тени с перекинутыми через плечо розовыми и красными тряпичными узелками, в которых уместились их пожитки.
У Уилла в карманах брюк припрятаны деньги и несколько
золотых колец и браслетов. Труди на этом настояла. “Золото —
хорошая вещь, люди всегда охотно его принимают”, — звучит
ее голос в ушах. Из вещей у него только сумка-ранец с предметами первой необходимости, которые собрала Труди. Неду
Анджелина дала с собой кое-что из одежды Фредерика, та, разумеется, ему не по размеру. Юный канадец пробудил у обеих
женщин материнский инстинкт.
Труди остается с Уиллом ровно столько, сколько нужно, чтобы выйти из автомобиля и быстро поцеловать, а затем резко разворачивается и ускользает. Ерунда, а не прощание. Некоторое
время он стоит молча. Рядом неловко переминается Нед. Уилл
подхватывает сумку, чувствуя себя несколько смущенным из-за
того, что юноша стал свидетелем их холодного расставания.
Он замечает Троттеров и Арбогастов. Подойдя к Хью Троттеру, Уилл знакомит его с Недом и вводит в курс дела.
— Хреново, — говорит Хью. Ему плевать на страдания юного
канадца. — Слышал, в банке сейчас сжигают пустые чеки без подписей, чтобы они не достались кому попало.
— М-да, — цедит Уилл. — Дело дрянь.
— Японцы два дня назад назначили новое правительство
для гражданского населения. Назвали его “Гражданский департамент японской армии”. Теперь они пытаются разгрести
весь бардак, чтобы опять подавать воду, газ и свет без перебоев. Они хотят, чтобы все вернулось на свои места, чтобы все

[103]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

опять вышли на работу, открыли магазины. Все, кроме нас,
конечно. Мы теперь заключенные, враги.
— А китайцы тогда что здесь делают? — Уилл обводит
взглядом местных. — Они ведь не будут брать на учет всех жителей колонии.
— Нет, конечно, это недоразумение. До японцев не дошло,
что здешние китайцы считают себя британскими поддаными,
вот многие и притащились. Устроили тут путаницу, непонятно,
что с ними делать. Думаю, японцам нужны только, грубо говоря, “белые дьяволы”. Китайцев, наверное, сегодня отправят по
домам.
Уилл замечает, что на плацу играют дети. Что они тут забыли? Их нужно было отослать из колонии еще несколько месяцев назад.
— Еще и детишки эти. Их родители — чертовы кретины.
Сентиментальничали, не хотели отсылать семьи в безопасное место, прятали голову в песок. Надеюсь, условия для них
будут поприличнее.
— Ну да, будем надеяться.
— А ты слышал, что Милисент Поттер ослепла от шока?
— Нет, не слышал.
— У нее на руках умер ребенок — задело осколком снаряда.
Ее муж рассказывал, что она держала малыша и вдруг перестала видеть. Вероятно, в таких случаях зрение возвращается,
но у нее пока не вернулось.
— Жуть какая.
— А Труди-то что? — спрашивает Хью. — Она, надо думать,
во все это не замешана?
— Да, она полупортугалка, полукитаянка. И то и другое неплохо по нашим временам.
— Хорошо иметь связи на воле. Она тебе может и с вещами помочь, и письмо передать. У нас сейчас на подхвате наши
ама и бой. Я им дал столько денег, сколько они в жизни не видели. Надеюсь, не сбегут с ними. А что еще оставалось делать? — Хью мрачно усмехается. — Чем не ирония судьбы?
К ним присоединяется Реджи Арбогаст.
— Ситуация сейчас — из рук вон. Японцы побеждают на
Филиппинах, захватили Малайю и Бирму. Обороты набирают будь здоров.
Появляется японский солдат верхом на лошади.
— Ряд! — рявкает он. — Один ряд! Без китайса.
Люди колеблются, двигаясь аморфной массой. С высоты,
думает Уилл, толпа похожа на медузу. Она подрагивает и плещется из стороны в сторону, как изменчивое морское создание.
Солдат снова орет, теперь еще громче:
— Один ряд! Без китайса!

[104]
ИЛ 11/2023

Он пускает лошадь легким галопом, размахивая в воздухе
мечом. Азиаты отделяются от скопища людей и отходят в сторону. Расы постепенно разделяются.
— Он как будто нас пасет, — говорит Хью Уиллу. — Мы для
них стадо.
Уилл мысленно перебирает свою одежду: пара плотных
хлопчатобумажных брюк, две рубашки, свитер и куртка. К нему внезапно приходит сознание, что этим вещам, возможно,
придется долго служить ему. Он рад, что на нем тяжелый ремень. Прочная кожа и металл могут пригодиться, думает он.
Солдат круто разворачивает лошадь и покидает плац. Толпа молчит. Какая-то женщина садится на чемодан и начинает
рыдать.
— Соберись, — говорит ей муж, — это еще только начало.
Их делят по национальностям и уводят колоннами. Уилл наблюдает, как уходят американцы, за ними голландцы и бельгийцы. Англичан заставляют ждать до последнего. Видимо, у
японцев с ними свои счеты.
Они долго идут по почти неузнаваемым улицам мимо обгорелых домов. На обочинах пылают кучи мусора, от гниющих тел и
нечистот поднимается невыносимая вонь. Матери с детьми
идут вместе с мужчинами, малыши плачут. Вдоль дорог стоят местные жители и молча наблюдают за невероятным зрелищем:
людей с Запада уводят подчинившие их азиаты. Некоторые
плюют им под ноги, но большинство просто смотрит. Уилл видит облегчение на их лицах — по крайней мере, на этот раз
жертвами стали не они. Среди лиц постарше можно заметить и
жалость. Какой-то смельчак из их процессии пытается затянуть
“Да здравствует Британия”, но пение угасает под суровым взглядом солдата, который, замедлив шаг, угрожающе ровняется с поющим. Снова наступает тишина, нарушаемая только топотом
ног и тяжелым дыханием пленников.
Их пригоняют в отель “Нам Пин”, который в последнее время, судя по всему, использовался в качестве борделя. Запущенный вестибюль потемнел от грязи, на стенах висят клочья красной краски, на дверных табличках нарисованы
аляповатые золотые иероглифы.
Первым делом им велят снять все часы и драгоценности и
сложить их в большой мешок. Затем японский солдат тыкает
винтовкой в сторону лестницы, давая понять, что они должны идти наверх.
Комнаты крошечные, из-за чего обстановка накаляется:
люди спешат урвать себе местечко, пока не осознают, что какими бы шустрыми они ни были, им все равно придется набиться вчетвером-впятером в каждую комнату.

Вскоре он делает открытие: роскошь — это вовсе не зубной порошок, а еда. На следующий вечер японцы приносят им чан с
водянистым рисом и пошарпанные миски и ложки, которых
не хватает на всех. В коричневой жиже плавают несколько гнилых овощей и вонючее разваренное мясо. Сперва несколько
женщин отказываются это есть. На следующий день все берут
свою порцию. Они подзывают китайцев, готовых сбегать за
едой за брошенные с балкона монеты, но афера оказывается
сомнительной, потому что некоторые посыльные исчезают с
деньгами и больше не показываются. Счастливчики, не потерявшие связь со своими ама и боями, бросают деньги вниз, и
слуги приносят им рыбу и овощи.
Охраной отеля командует лейтенант по имени Уэки, усатый коротышка в круглых очках. Предугадать его намерения
невозможно, как выясняет Уилл, когда ему поручают встретиться с надзирателем, чтобы обсудить условия проживания
и питания. Встреча получается странной, напряженной и неестественно вежливой.
Уэки расположился в кабинете менеджера гостиницы за
стойкой регистрации. Он сидит за металлическим столом, на
котором стоит открытая бутылка виски, а рядом в пепельнице
тлеет сигарета. Несмотря на то, что под потолком медленно
крутится вентилятор, в воздухе висят тяжелые клубы дыма.

[105]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Штукатурка на стенах вздулась от влажности и гнили, с потолка при малейшей тряске сыпется меловая шелуха. В комнатах
стоят железные кровати, матрасы на них тонкие, как папиросная бумага, на стеганых одеялах — большие медные пятна. Крупные тараканы, испугавшись внезапного вторжения, разбегаются
во все стороны. Полы мокрые, ступать по ним неприятно. Вокруг царит хаос. Люди требуют туалетной бумаги, полотенец,
чистой воды, не догадываясь, что никто не собирается им все это
предоставлять. Некоторые, похоже, еще не сообразили, что дни,
когда они распоряжались ама и личными шоферами, уже в прошлом. Унитазы почти мгновенно забиваются, и по коридорам
распространяется невыносимая вонь. Уилл и Хью организовывают команды по уборке. Одни отказываются, другие отмалчиваются. “Ну, ничего, — подбадривает Уилл остальных, — скоро всем
найдется работенка будь здоров, никто не отвертится”. Японцы
не вмешиваются: некоторых этот хаос забавляет, кому-то просто
наплевать — они бездельничают и посылают китайских мальчишек за пивом и каракатицами.
В первый вечер еду не выдают. Все ложатся спать голодными. В комнатах раздается хныканье детей и тяжелое дыхание их родителей. Уилл засовывает руки под мышки, прислушивается к странным прерывистым лающим звукам — храпу
юного Неда — и гадает, чем сейчас занимается Труди.

[106]
ИЛ 11/2023

Уилл кланяется, решив, что это будет уместно. Уэки слегка кивает в ответ.
— Есть несколько проблем, на которые я хотел бы обратить ваше внимание, — начинает Уилл.
— Говорите, — отвечает японец.
— Мы хотим прочистить туалеты, для этого нам нужен инвентарь. Не могли бы вы достать для нас туалетные щетки и
чистящие смеси? И вантуз бы не помешал.
— Посмотрим, что удастся сделать.
— И миссис Эйткен сейчас на девятом месяце беременности, ей очень трудно в этих условиях. Не могли бы мы достать
для нее кровать? Сейчас она спит вместе с двумя другими женщинами. Все остальные тоже спят по двое или по трое.
Исключение составляет толстуха-секретарша из Австралии, которая отказывается делиться кроватью, но это к делу
не относится.
— Хорошо.
Уэки отмахивается, и Уилл не понимает, означает его
жест “да” или “нет”.
— И... еда... — Уилл мнется.
— Да?
— Еда неполноценная.
Коротышка-лейтенант разглядывает Уилла.
— Вы хотеть курить? — он протягивает тонкий серебряный портсигар, вероятно, недавно отобранный у кого-то из
друзей Труди.
Уилл берет сигарету и наклоняется, чтобы Уэки ее зажег.
— Вы знаете, где я учил английский?
— Нет, но говорите вы на нем очень хорошо, — Уилл старается убедить себя, что он не подлизывается, не раболепствует, а просто честен.
— Английский миссионер приехал в Япония, учил меня
три года.
— Многие миссионеры здесь делают добрые дела, — говорит Уилл, думая, что ведет себя, как идиот.
— Он был хороший человек. Ради него я стараться помочь.
Уилл благодарит лейтенанта и еще несколько секунд выжидает, пока до него не доходит, что встреча окончена. Он
встает, снова повторяя “спасибо”.
Переговоры не приносят никаких результатов.
Оказавшись в этом малоприятном месте, в бывшем борделе,
заключенные начинают обмениваться сведениями и слухами
о том, что произошло накануне их ареста. Поскольку у них
нет ничего, кроме свободного времени, они собираются вместе и делятся своими историями, стараясь воссоздать полную
картину хаоса последних дней перед сдачей Гонконга.

Молодая девушка по имени Мэри Кокс рассказывает, что японские солдаты схватили ее мужа и заставили убирать улицу после того, как по ней протащили тела убитых, разрубая их на
куски в животном экстазе. От трупов надо было избавиться
прежде, чем они попадут в источники водоснабжения и начнет
распространяться инфекция. Муж вернулся домой весь в крови и ошметках гниющей плоти. Он разрыдался, а потом без
сил повалился на диван. На следующее утро он исчез, и больше
она его не видела. Она здесь с двухлетним сыном Тобиасом, который везде ходит за ней, держась одной рукой за маму, а во
второй таская игрушечный самолет. Он не разговаривает с Рождества, говорит Мэри. Другой, осунувшийся от переживаний
арестант, рассказывает, что солдаты схватили его жену, когда
он шел с ней по Карнавон-стрит. Ее увели, угрожая мужу оружием, и он тоже больше ее не видел.
— А ведь раньше я думал, что японцы — самый мирный и
спокойный народ, — признается он. — Все эти их картинки с
цветущей сакурой, изысканные чайные церемонии... Как они
могут быть такими зверьми?

[107]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Регина Арбогаст, светская львица с тонким профилем, приехавшая к месту сбора на рикше с семью сундуками, шесть из которых она была вынуждена отдать слугам, чтобы те отнесли их
обратно домой, так и сыпет историями о жестокости, проявленной не к ней, а к друзьям друзей ее знакомых. Она с праведным гневом высказывает все, что думает.
— Вот уж кому досталось, так это китайцам. Они же беззащитные, у них и правительства по сути нет, некому за них заступиться. Они столько лет пробыли под нашей опекой — как им
было не растеряться! Всех девушек изнасиловали, а англичанок
японцы трогать боятся — чуют, чем это потом обернется.
Регина переехала в дом своей подруги Мэй Гиббонс, где обе
жили на широкую ногу, пока не явились какие-то китайские
бандиты — они связали их и ограбили усадьбу. Она без конца
трещит об украденных драгоценностях и о том, что такие больше негде достать. Когда она распространяется на эту тему особенно долго, ее муж, успешный импортер и предприниматель,
не выдерживает:
— Ради бога, Регина, заткнись уже и оставь нас в покое! Когда
это закончится, я скуплю для тебя все драгоценности в Китае.
Регина злобно смотрит на мужа и начинает нашептывать
своей подруге Патриции Уотсон, как она настрадалась и как невыносим Реджи. Патриция самодовольно улыбается — ей по
счастливой случайности удалось сберечь свои ценные вещи.
Когда по приезде в отель она выложила их перед собой на полу,
японцы не пожелали за ними наклоняться и даже не потребовали от нее поднять их.

[108]
ИЛ 11/2023

— Солдат — еще не вся страна, — говорит Хью. — По солдатам нельзя судить обо всей нации. Кроме того, война всех нас
делает похожими на животных.
— Да как вы можете такое говорить?! — восклицает Регина
Арбогаст. — Как по мне, все они — звери, каждый из них. Никогда британский солдат не повел бы себя так, как они поступили с нами.
— Конечно, вы правы, моя дорогая, — говорит Хью, на чем
разговор и заканчивается.
На следующий день в вестибюль, где безучастно прохлаждаются арестанты, выходит Микки Уоллес. Его уши кровоточат, глаза заплыли и почти слиплись из-за кровоподтеков. Он
попался на глаза каким-то японским солдатам, когда стоял на
крыше и смотрел вниз. Они ворвались наверх и избили его до
крови, потому что никто не должен смотреть на японцев сверху вниз, только им позволено смотреть на остальных свысока.
Эта странная озабоченность врагов своим расположением в
пространстве и, в особенности, ростом — японцы обычно пониже — надолго укореняется во всех заключенных. Много лет
после войны они будут машинально проверять, кто где стоит,
на какой ступеньке, в какой позиции.
Кроме того, избирательная жестокость японцев вынуждает всех быть настороже. Перед тем как заступить на дежурство, пьяный и озлобленный из-за проигрыша в карты солдат
избивает подвернувшегося ему под руку ребенка. У мальчика
сломан нос и выбито три зуба. Японец рангом выше тайком
уводит малыша вместе с матерью, и больше их никто не видит. Улик как не бывало. Поднимаясь по лестнице, Уилл видит в проходе между отелем и соседним зданием труп, накрытый одеялом. Он различает копну светлых волос, но
разобрать, кто это, не может — слишком высоко. Когда Уилл
спускается, тела уже нет. Он теряется в догадках, не привиделось ли ему, но знает, что нет. Через несколько дней к нему
подходит Троттер и шепотом говорит:
— Мне кажется, я схожу с ума. Стою я на балконе, курю, и
тут, клянусь, в проходе между зданиями два мужика отрубают
голову у третьего, — голос Троттера дрожит, но с виду он спокоен. — Гляжу дальше — кровь хлынула. Тот как стоял на коленях, руки связаны за спиной, так и рухнул набок. Клянусь,
прямо на моих глазах...
Как можно выдержать подобное?
— ...А потом я ушел. Не хотел смотреть, как они заметают
следы.
Как не сойти с ума?
К серьезным издевательствам добавляются мелкие унижения. Из-за забитой канализации гостиница кишит комарами — самыми огромными из всех, которых Уилл когда-либо

Труди не приходит ни разу, хотя родные и близкие других заключенных находят способы встретиться или передать записку. Уилл ловит себя на том, что упоминает ее в разговорах с
любым собеседником, словно простое повторение ее имени
может сделать Труди настоящей, не дать ускользнуть из реальности. Аромат ее жасминовых духов растворяется, превращаясь в воспоминание. Уилл все время ворочается в постели изза того, что никак не привыкнет спать на узкой жесткой
постели, не ощущая присутствия Труди и тепло ее тела. Но он
на нее не сердится. Кто знает, что творится там, снаружи?

[109]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

видел. Его тело сплошь в укусах; они покраснели, распухли и
воспалились. Когда он прихлопывает насекомых, они взрываются красными всплесками крови, высосанной из многочисленных жертв. В тонкие матрасы набиваются паразиты, с
которыми пленники ведут безуспешную борьбу, подставляя
под ножки железных кроватей миски с разведенной в воде
камфарой. В рисе заводятся долгоносики. Они пьют вонючую теплую воду, зажимая носы, а потом страдают от поноса,
пока не додумываются собрать несколько жестянок и кипятить воду перед использованием. Они пьют только что обеззараженную воду, едва сняв ее с огня. Их одолевает такая жажда, что обожженные языки кажутся невысокой платой.
Когда они выглядывают из грязных окон, то видят, как
празднующие победу пьяные японские солдаты плетутся в обнимку с китайскими проститутками и блюют на тротуары. Иногда японцы хватают какого-нибудь неудачливого кули и заставляют убирать за ними улицу, но гораздо чаще рвотные массы
гниют прямо на дороге. Слава богу, думает Уилл, что сейчас не
разгар лета, иначе смрад был бы в десять раз сильнее.
Он уже и не помнит, каково это — дышать свежим воздухом.
Его ноздри забиты запахом мочи, фекалий, тяжелым навязчивым зловонием человеческих испражнений. Кожа, волосы,
пальцы — все пропитано запахом дерьма, как бы упорно он его с
себя ни смывал. Теперь он знает, каково на ощупь скользкое содержимое унитаза — он запускал туда руки, чтобы протолкнуть
плотную вонючую смесь рвоты, мочи и кала в трубу. Канализационная система не рассчитана на пятьсот беженцев (они все
теперь беженцы, вне зависимости от того, были раньше банкирами или адвокатами), которые болеют все чаще, потому что
едят кишащий насекомыми рис и пьют грязную воду. Охранники обращаются с ними жестоко — все, кроме одного. Это мальчик, одетый в военную форму, с широким добродушным лицом
и вечно виноватой улыбкой. Он опускает глаза, когда его сослуживцы бьют заключенных или тыкают в них штыками. Он разговаривает на плохом английском, но только тогда, когда рядом
нет никого из соотечественников.

[110]
ИЛ 11/2023

Нед начинает сходить с ума. Юный солдат оказался слишком далеко от дома, от привычной заботы и уюта. Он перестал разговаривать и очень мало ест. Его лицо осунулось и
отекло. Уилл заставляет его хоть понемногу двигаться, но тот
с каждым днем все сильнее уходит в себя.
И все же для большинства жизнь поразительно быстро возвращается в обычную колею. Без рутины никуда. Всего неделю
спустя они ведут себя так, будто пробыли вынужденными переселенцами долгие месяцы. Коммерсанты убирают подальше
свои парадные костюмы и слоняются в плохо заправленных
майках; светские львицы стирают рядом с учительницами и
владелицами торговых точек. Появляется черный рынок. У
некоторых заключенных полно денег, и Арбогаст с Троттером
организуют фонд, чтобы еда досталась всем. Люди жертвуют,
сколько могут, а потом покупают на эти деньги русский черный хлеб по шесть гонконгских долларов за полфунта, сухое
молоко, сою, морковь, иногда сливочное масло, которое намазывают скудным слоем на хлеб и медленно едят, смакуя вкус
драгоценного жира. Китайские мальчишки контрабандой проносят еду мимо солдат из охраны. Те знают, что происходит, и
забирают себе из этого скудного набора все, что захотят.
— Налог, — каждый раз приговаривает один из охранников, смеясь своей идиотской шутке. Он оставляет себе почти
половину.
— Мне кажется, еду делят на такие мелкие порции, что никому не удается толком поесть, — сварливо говорит Уиллу жена
Троттера. — Может, было бы лучше устроить лотерею, чтобы
кто-то один смог нормально набить пузо хоть разок? Как вы думаете?
Уилл пожимает плечами. Он не собирается с ней это обсуждать. Но все же про себя отмечает, что она как была полной,
так и осталась. Несколько женщин вызываются готовить на
всех. Одна из них — Мэри, мать немого мальчика Тобиаса, которая больше так и не увидела своего мужа. Она милая и спокойная. Дежуря на кухне, она не пользуется возможностью
прихватить еды для себя и сына, хотя если бы и так, Уилл не
стал бы ее винить. Поварихи, как они себя называют, изобретают поразительные блюда: сэндвичи из брокколи и черного
хлеба с устричным соусом, омлеты из зелени, варево из разведенного водой сухого молока, в котором плавают сливы. Они
раздобыли газовую горелку, и по вечерам собираются вокруг
синего огонька, на котором готовится ужин.
Как ни странно, жизнь налаживается. Когда они держатся подальше от охраны, им в основном нечего опасаться, потому что
охранники слишком заняты пьянками, поиском проституток
или воровством. Заключенные постоянно гадают, куда их могут
перевести. Некоторые считают, что их сразу репатриируют.

Другие, более здравомыслящие, рассчитывают на более удобное
место, где можно будет переждать войну, хотя и они тоже уверены, что все закончится через несколько недель или даже дней.

Общая численность: шестьдесят голландцев, двести девяносто
американцев, две тысячи триста двадцать пять британцев, и
кто попало: бельгийцы, русские белоэмигранты, жены-иностранки. Есть даже Акико Маартенс — японка, которая вышла
замуж за голландца и отказалась бросать его в заключении. Охранники плюют на нее и злобно косятся, зная, что она одна из
них. Насколько может предположить Уилл, они отпускают в ее

[111]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

21 января 1942 года
Наконец, после двух с половиной недель ожидания выходит
приказ. Начальник отдела здравоохранения, доктор СэлуинКларк, убедил японцев перевести гражданских в пустую тюрьму
Стэнли на южной окраине острова, где, по его мнению, свежий
воздух и близость океана уменьшат вероятность распространения инфекционных заболеваний. Женщины оживленно собирают вещи и застилают постели: пускай те и грязные, привычка
умирает последней даже во время войны. Мужчины пытаются узнать побольше от охранников, но получают отпор. Уилл вытаскивает Неда из постели и следит, чтобы того отметили в списках.
Их выстраивают перед отелем и запихивают в грузовики, на
которых с грохотом вывозят в мир. Малыши выглядывают через
прорези в задней стенке кузова и кричат, узнавая по дороге места. Дети оказались для узников благословением, хотя им приходится нелегко. Они сами придумывают игры, играют в бабки,
подкидывая мелкие камешки, с криками носятся повсюду. Женщины сидят на своих пожитках в глубине грузовика, их тела трясутся на ухабах, а светские матроны выглядят такими же изнуренными, как сидящие рядом воспитательницы и медсестры.
Вскоре здания сменяются деревьями. Они проезжают через район Абердин и двигаются дальше на юг — туда, где море
встречается с горами. Петляющая по возвышенностям пустая
дорога приводит их на полуостров Стэнли. Эту тихую местность безумные события последних нескольких недель, кажется, не затронули.
Грузовики проезжают через большие ворота на территорию тюрьмы, где стоят трехэтажные здания из бетона. На стенах наспех намалеваны большие буквы “A”, “B” и “C”. Солдаты,
размахивая дулами винтовок, дают заключенным понять, что
те должны вылезти из грузовиков. Их сгоняют в группы по национальностям, выстраивают, чтобы пересчитать и внести в
списки — имя, возраст, национальность, наличие или отсутствие семьи, — ритуал, который станет знакомым до отупения в
ближайшие недели и месяцы.

[112]
ИЛ 11/2023

сторону гадкие пошлые шуточки, но она, не обращая на них
внимания, стоит со своим мужем в очереди за местами в комнатах. Она не произносит ни слова на японском, но поклоны и
характерные манеры мгновенно ее выдают. В тюрьме Стэнли
собраны все интернированные граждане враждебных стран.
Уиллу попадаются лица, которые он видел в день сбора на парадном плацу казарм Мюррей. Все говорят друг другу: “А я слышал, вы умерли”, улыбаются и радуются, что нет, они еще живы. Уилл замечает Мэри Уинкл, подругу Эдвины Сторч. Та
выглядит растерянной — с ней нет ее постоянной спутницы.
Американцев и голландцев расселили по отелям отдельно от
британцев, а бельгийцев, из-за того, что их было совсем мало,
держали в здании их консульства. Насколько Уилл успевает понять, мельком окинув их взглядом, они пережили примерно то
же самое: они все голодные и грязные. Он расспрашивает о
Дике Габбинсе, американском бизнесмене, которого видел в
“Глостере”, но о нем никто не слышал. Остается надеяться, что
он сумел пробраться через границу в свободный Китай.
Американцам каким-то образом достается лучшее здание. Едва обзаведясь новым домом, они быстро сплачиваются для организации всех процессов: договариваются о доставке мебели, распределяют спальные места и припасы, открывают лавку. Они
действуют бодро и оперативно, словно приехали на пикник. Похоже, за время, проведенное в отелях, они уже наладили что-то
вроде самоуправления. Уже в первый вечер их видят во дворе
томно раскинувшимися на самодельных стульях в сгущающихся
сумерках. Они смеются и болтают, попивая из стаканов слабый
пакетированный чай.
— Американцы, видимо, и вправду получили лучший корпус,
но с этим уж ничего не поделать, — говорит один из мужчин.
Уилл смутно припоминает, что знаком с ним. Тот заводит соотечественников в здание, к которому его приписали, в блок D. — У
них там у всех отдельные уборные. Похоже, они у японцев в фаворе. Наверное, их правительства как-то договорились между
собой. Наши полицейские тоже неплохо устроились, но женщинам и детям они свои места не уступят. Их привезли сюда на
днях, чтобы все подготовить, а они отхватили себе лучшие комнаты. Как по мне, торчать бы им сейчас в лагере для военнопленных в Шам Шуй По, а они сидят тут с нами, гражданскими.
Уилл только кивает. Он слишком устал, ему все равно.
Они с Недом поднимаются по лестнице и толкают дверь.
— Спальных мест нет. Это наша комната, — рычит кто-то
из угла.
— Ладно, — говорит Уилл, и они продолжают обход, пока
не находят пустую комнату, где и ставят на пол свои пожитки.
Узники заселяются, деля пространство, и чем больше людей
прибывает, тем меньше остается мест. В результате тридцать

[113]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

пять человек размещаются в бывшем общежитии тюремной охраны, пятьдесят человек — в домиках-пристройках, по шесть
или семь человек на комнату. Во многих комнатах совсем нет
мебели. Кое-кто ринулся подыскивать себе местечко в квартирах тюремной охраны — они просторнее и чуть получше меблированы, — но в итоге оказалось, что туда набивается больше
всего народу. На одну комнату приходится по две, а иной раз по
три семейные пары. Многие семьи поселились в административном корпусе. В камерах, доставшихся неженатым и незамужним заключенным, условия получше, если не учитывать того обстоятельства, что на сто человек приходится всего одна
туалетная кабинка. Уилл оказывается в старой тюремной камере в два квадратных метра вместе с Недом и Джонни Сандлером — плейбоем, который всегда заявлялся в “Гриппс” в смокинге под ручку с парой красоток: одна — блондинка, другая —
китаянка. Поразительно, но от него по-прежнему веет элегантностью, несмотря на грязные брюки и потрепанную рубашку.
Он ведет себя самоотверженно и всегда первым вызывается помочь, если нужно переставить кровати или вынести мешки.
Удивительно, как в человеке проступает истинная сущность после нескольких недель лишений. Миссионеры хуже всех. Они
воруют еду, работают спустя рукава и все время жалуются.
В первый день после того, как все расположились, заключенные сходятся в большом центральном дворе и рассаживаются на земле. Каждый боится что-то пропустить: раздачу
еды, распределение благотворительной помощи, новости.
Хью Троттер собирает вокруг себя британцев и твердит, что
необходимо избрать формальное руководство и установить
порядок. Уилл уже говорил с ним на эту тему и выяснил, что
думают они одинаково.
— Почему бы нам не назначить Хью главным по всем вопросам? — предлагает Уилл. После небольшой заминки люди
начинают одобрительно перешептываться. — Все, кто за, так
и скажите, — говорит Уилл, осматривая присутствующих. Раздаются громкие “за”. — Кто-нибудь против?
Молчание. Что ж, по крайней мере, их первая попытка заняться общественной деятельностью не вызвала возражений. Уже кое-что.
Хью выбирает руководителей разных комитетов. Они решают создать комитеты по вопросам жилья, санитарии, дежурств, питания, охраны здоровья и рассмотрения жалоб —
по необходимости создадут и другие. Уилла избирают ответственным за жилищные условия: он будет улаживать разногласия по поводу размещения.
В первую ночь им не спится — они еще не освоились в новой
обстановке. Те, кому повезло получить койку, все время ворочаются, еще не привыкнув к странным скрипам. Уилл спит на гряз-

[114]
ИЛ 11/2023

ном полу; под головой у него ранец вместо подушки, а в качестве одеяла и простыней — разномастная одежда. От каменных
плит веет холодом даже после того, как он подкладывает вещи
вместо матраса. Он не может спать дольше десяти минут подряд
и чувствует облегчение, когда в окно начинают пробиваться солнечные лучи — теперь он может не притворяться, что спит.
Они спускаются и видят объявление, где говорится, что после полудня во всех помещениях пройдет инспекция, будут искать контрабанду. Большинство заключенных рысью несутся
наверх упрятать подальше свои пожитки в надежде, что не
привлекут внимания охраны.
— А у меня и брать-то нечего, — говорит Уилл Неду. — Да и
у тебя, думаю, тоже.
Они идут в столовую.
В назначенный час Уилл, Нед и Джонни наблюдают, как
круглолицый солдат роется в их вещах. Он вытаскивает батистовую рубашку невероятно тонкой работы — она, конечно,
принадлежит Джонни. Солдат беспардонно встряхивает ее,
что-то протарахтев на японском своему напарнику.
— Он в ней на бал пойдет, — комментирует Джонни.
Солдат резко разворачивается и что-то выкрикивает, явно
требуя, чтобы они молчали, пока идет обыск. Рубашку он кидает на грязный пол.
В итоге проверка заканчивается для них лучше, чем для
многих других. Они лишились нескольких золотых запонок
(“Я думал на них что-нибудь выменять”, — говорит Джонни, пожимая плечами), ящичка с инструментами (плоскогубцы, молоток, ножницы), который Джонни протащил тайком, и шерстяной шляпы.
— Вот вы все это паковали, а они из ваших шмоток даже
взять ничего не захотели, — говорит своим сокамерникам
Джонни, когда солдаты уходят. — Поздравляю!
— Повезло, что мало у кого нужный им размер, — замечает
Уилл. — А то, наверное, пришлось бы ходить в чем мать родила.
— Могут прибарахлиться у женщин. Они были бы просто
очаровашками в поплиновых платьицах для пикника.
Все выходят в коридоры и обсуждают потери. Кто-то вне
себя из-за потери семейных реликвий, другие счастливы, что
им удалось надежно припрятать свои ценности.
— Вы их в задницы, что ли, засунули? — спрашивает у собравшихся Гарри Овербю, противный, самодовольный тип.
На воле у него осталась девушка-китаянка, которая, как он думает, будет носить ему передачи. Жену он отправил в Англию
несколько месяцев назад, тогда-то и появилась эта китайская
подружка. Его вопрос игнорируют.
— Раз уж мы здесь оказались, — говорит Уилл, — я планирую организовать бригаду уборщиков, чтобы сделать наши ус-

ловия более терпимыми. Когда я смогу достать средства для
уборки, то вывешу расписание, и надеюсь, что каждый присоединится и поможет по мере сил поддерживать чистоту в
нашем временном пристанище.
Овербю фыркает, но остальные одобрительно гудят.
— Отлично, — говорит Уилл. — Здесь не “Ритц”, но придется смириться.
— Преуменьшил ты, конечно, знатно, — замечает Джонни.

[115]
ИЛ 11/2023

На обед они собираются в столовой — здесь снова бросается в
глаза распределение по странам. Билл Шотт, высокий, подтянутый американец, бизнесмен, представитель интересов лагеря, которого выбрали сами японцы, встает и обращается к присутствующим:
— Японцы распорядились, чтобы мы выделили людей на
кухню и сами готовили себе еду. Желающих будет много, поэтому мы собираемся устраивать дежурства по очереди, чтобы
каждый имел возможность внести свой вклад.
Он не уточняет, почему работа на кухне будет пользоваться
спросом, но все понимают, что доступ к еде — это всегда хорошо.
— Нас также назначат на работы, которые я бы назвал дежурствами по хозяйству. Нам придется убирать не только в наших собственных комнатах — японцы будут регулярно следить,
чтобы мы содержали их в чистоте, — но также подметать двор
и выполнять другие задания, которые они посчитают нужными. Меня заверили, что эти работы и условия нашей жизни будут соответствовать нормам Женевской конвенции, хотя формально Япония не связана обязательствами — она подписала
конвенцию, но не ратифицировала ее. Японцы утверждают,
что выполнят ее требования в качестве жеста доброй воли.
Кормить нас тоже будут по нормам конвенции — это, если не

Дженис Ли. Учительница музыки

Уилл всерьез обеспокоен состоянием Неда. Он разговаривает
только тогда, когда кто-то к нему обращается, да и то отделывается фразами из одного-двух слов. Он утверждает, что с ним все в
порядке, но чахнет на глазах: волосы поредели и потускнели, во
взгляде — пустота. Он целыми днями спит и практически не ест.
— Это шок, — объясняет доктор Макалистер, когда Уилл спрашивает у него, что делать. — Он сейчас не в состоянии переваривать происходящее. Трудно сказать, оправится ли он. Теперешняя ситуация определенно не располагает к выздоровлению.
Когда Уилл просит дать Неду какое-нибудь стимулирующее
средство, тот разводит руками:
— У меня ничего нет, даже аспирина! Я отправил СелвинКларку и здешним властям запрос на простейшие медикаменты
и лекарства, но они пока не ответили. Просто приглядывайте
за ним. К сожалению, это все, что мы можем сейчас сделать.

[116]
ИЛ 11/2023

ошибаюсь, две тысячи четыреста калорий в день. Я спросил насчет почты и общения с внешним миром: мы будем получать
письма и посылки в определенные дни недели. Понятно, что
гарантий никаких, но они сказали, что согласны пойти нам навстречу. Наши власти будут уведомлены о нашем содержании в
лагере и о его условиях. Представители Красного Креста будут
периодически проводить у нас инспекции. А в лучшем случае,
разумеется, будут заключены договоренности о репатриации, и
страны проведут что-то вроде обмена гражданами, — он делает
паузу. — Конечно, неизвестно, когда все это произойдет. Очень
важно понимать, что мы находимся в условиях войны, а она в
самом разгаре. Она может затянуться как на недели, так и на месяцы. Но я надеюсь, что мы сможем пережить это время спокойно и приложить все усилия, чтобы помочь друг другу. Если
у кого-то из вас есть жалобы или замечания, прошу обращаться
ко мне, и я постараюсь донести их до сведения лагерного руководства, хотя опасаюсь, что мы сейчас не можем действовать с
позиции силы. В любом случае желаю каждому из вас успехов на
этом пути. Пусть ваша родина вами гордится.
Он садится. Присутствующие глубоко выдыхают, переваривая сказанное, затем начинают поднимать руки. Шотт
опять встает, чтобы ответить на вопросы.
— Мы можем хотя бы приблизительно узнать, как долго
нас здесь продержат?
— Нет, к сожалению, нет.
— Можно ли нам иметь при себе деньги? Могут ли нам их
передавать? — спрашивает какой-то голландец.
Шотт смеется. Сам-то он очень богат и уже добился для
“американской фракции” множества поблажек, каждую из которых старательно и завистливо подмечают жители других
корпусов.
— Полагаю, вы можете иметь все что угодно, если будете
помалкивать или захотите поделиться с японцами. Но я не
знаю, на самом деле. По правде говоря, дело мутное, ни у кого нет желания проворачивать все официально. Просто рассуждайте здраво.
— Можно ли отправлять на волю письма? — спрашивает
Хью Троттер.
— Вряд ли. Даже если мы и напишем кому-то, эти письма
не дойдут до адресата или подвергнутся такой цензуре, что в
них не будет смысла. Подозреваю, это бесполезный труд. Я,
конечно, уточню, но маловероятно, что переписка разрешена. Попытаюсь разузнать, когда Ота, начальник лагеря, будет
в хорошем настроении.
Вопросы на него обрушиваются со всех сторон. В основном обсуждаются повседневные вещи, узников интересует
обустройство быта. Уилл принимается за еду.

После ужина Уилл и Джонни возвращаются в комнату. На постели Уилла лежит аккуратно упакованный сверток и записка. Подписи на ней нет, но и так ясно, что она от Неда: “Всего вам наилучшего. Не беспокойтесь, и большое спасибо за
все”. Он оставил большую часть вещей, позаимствованных у
Анджелины.
— Как он, черт возьми, собрался отсюда выбираться? —
Джонни садится на койку.
— Поди угадай. Видимо, он так загадочно попрощался,
чтобы не подставить себя или нас. Ничего хорошего из его
затеи не выйдет. На местности он не сориентируется ни
здесь, ни в городе, друзей нет, китайского он не знает. Шансов никаких. Даже если он выберется за пределы лагеря, он

[117]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

— А как же я? — внезапно обращается Нед к сидящим за
столом.
Это его первые слова за весь день.
— О чем это ты?
— Я зарегистрирован как британец, но ведь нет никакого
британца Неда Янга. Все пойдет наперекосяк. Никто дома не
узнает, что я здесь. Куда дели всех канадцев?
— Думаю, твои соотечественники — в лагере для военнопленных в Шам Шуй По. Странно, что нет других гражданских из Канады, но, наверное, они разъехались по домам до
того, как запахло жареным. Мне кажется, тебе здесь будет
лучше, чем с военными. Я уверен, что в Британии полно Недов Янгов или Эдвардов Янгов, это распространенное имя.
Сперва тебе предоставят убежище, а потом уже разберешься
с другими проблемами. Проситься сейчас к своим означает
напрашиваться на неприятности.
— Да нет же, — говорит Нед. — Все перепуталось. Все теперь перепуталось. Выходит, я сам все испортил? Никто не
знает, что я здесь. Никто. Моей маме не скажут, что я жив, вообще ничего не скажут.
— Все в порядке. Ты здесь и ты жив — это главное. Не надо
слишком переживать из-за регистрации и прочего.
— Тебе легко говорить, — огрызается юный канадец. — У
вас-то все по правилам, вас правильно учли. А я здесь один.
Он встает и направляется к выходу.
— Ему нужно собраться с мыслями, — говорит Джонни. —
Пусть идет. Он будет в порядке.
— Ему тяжело, — Уилл смотрит вслед удаляющемуся Неду. — Ему, наверное, и восемнадцати еще нет. Застрял здесь,
один-одинешенек, на другом конце света, и ситуация у него
безнадежная.
— Добро пожаловать в клуб, — говорит Джонни. — Здесь, в лагере Стэнли, одна безнадега. А ведь только второй день пошел.

[118]
ИЛ 11/2023

будет как слепой щенок. Да еще всю одежду оставил... — Уилл
осекается.
— Признак того, что он не в своем уме, скажу я тебе, — подытоживает Джонни.
— Да уж, — скомкав записку, Уилл запихивает ее в карман.
Утром за завтраком несколько заключенных обсуждают
выстрелы, которые слышали глухой ночью возле южной стены лагеря.
На следующей неделе февраль постепенно вступает в свои
права. Становится холодно. Гонконг находится в субтропиках, поэтому тут нет центрального отопления, и зима всегда
подкрадывается неожиданно. Коварный мороз застает врасплох посреди ночи или если слишком долго пробыть на улице. О Труди ни слуху ни духу. Он не видел ее уже больше трех
недель. Уилл уже не просто удручен — он теряется, когда знакомые спрашивают о ней. Ама, бои, любовницы из местных и
супруги, которым удалось по какой-то причине остаться на
свободе, приезжают и пытаются встретиться с интернированными, но их прогоняют, не принимая передачи. В лагере
еще не установлен порядок визитов, но посетителям разрешено передавать записки с сообщением, что они здесь были.
Уилл старается сейчас как можно больше сосредоточиться на утеплении зданий. У них есть кровати с тряпками, отдаленно напоминающими постельное белье, но по ночам температура резко падает. Он всегда считал гонконгский холод
просто свежестью, но теперь до него дошло, что тогда у него
была полноценная зимняя одежда и утепленные стены. Все
ходят, съежившись, чтобы сохранить тепло, спят в одежде,
трясутся от холода в туалетах и не моются. Когда Уилл чистит
зубы, серебристая вода кажется ему ледяной. Он составляет
официальную заявку, чтобы им выделили больше одеял и ватников, в особенности для детей, которые болтаются по корпусам в запасной одежде своих родителей, волоча по полу подолы и рукава. Он организует команду штукатуров, и те
обходят помещения, залепляя дыры в стенах сырой смесью
из земли и листьев. Принятые меры не слишком облегчают
тяготы и постоянные неудобства, омрачающие их существование.
Труди приезжает неожиданно. Охранник выдергивает Уилла
из очереди за обедом и приводит в кабинет Оты, начальника
лагеря.
Ожидая получить ответ на свою просьбу об одеялах и теплой одежде, Уилл изумляется, когда узнает, что к нему гость,
ведь посетителей еще не пускают в лагерь. Но, разумеется, на
Труди ни одно правило не распространяется.

[119]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

Ота, тучный японец с жирной кожей и в заляпанных очках в проволочной оправе, жестом велит Уиллу сесть. Он
одет в японский костюм для сафари с длинными рукавами и
широкими штанами.
— К вам посетитель.
— Что, правда?
— Мы пока не разрешаем посещать.
— Я знаю. Но я не знал, что ко мне пришли.
Ота рассматривает Уилла через стол.
— Хотите выпивка?
— Да, пожалуйста, — Уилл знает, что от подобных предложений не отказываются.
Ота машет стоящему у двери солдату и гаркает что-то пояпонски. Появляется виски, разлитое в маленькие пыльные
стаканы.
— Kampai! — Ота поднимает свой стаканчик розовой поросячей рукой, запрокидывает голову и, крякнув, осушает его.
Уилл следует его примеру, но с меньшим энтузиазмом. Ота
мотает головой, словно пытается сбросить с себя паутину. —
Хорошо! — Он наливает еще. — Ваш посетитель — жена?
— Понятия не имею, кто мой посетитель.
— Китайская женщина?
— Труди Лян?
— Да, мисс Лян здесь увидеть вас.
— О, хорошо, — сердце Уилла начинает быстро биться. —
Большое спасибо.
— Я сказал ей, только один раз может приходить в день без
посетителей. Она — особенный случай.
— Она вообще особенная, правда?
Ота вперяется в него взглядом.
— Сейчас никто не особенный. Заключенные и не японцы — одно и то же. Одно и то же!
— Да, конечно, — Уилл отмечает про себя, что у начальника лагеря быстро меняется настроение. — Я хотел сказать,
что она особенная для меня.
Начал за здравие — кончил за упокой.
— Ждите в комнате здесь. — Ота встает.
Уилл ждет, потягивая виски и наслаждаясь теплым жжением в горле, и старается унять нервное напряжение. Через
несколько минут охранник жестом зовет его следовать за
ним. Они проходят в маленькую комнату со столом и пятью
стульями. Там с напряженным видом сидит Труди. Она похудела, одета в неброскую одежду. Волосы стянуты сзади в пучок, на бесцветном лице ни грамма косметики. Тем не менее
в ее внешнем виде каким-то образом чувствуется привилегированность.
— Милый, — говорит она. — Я так скучала по тебе.

[120]
ИЛ 11/2023

Он не спрашивает, почему ее не было — просто просит
рассказать, чем она занималась. Он считает, что не в праве
отчитывать Труди за то, что она его бросила.
— Фредерик погиб, поэтому я осталась с Анджелиной, но
вообще-то она уже несколько недель не разговаривает. Я
твержу ей, что она должна жить ради Джайлза, но, по-моему,
она меня не слышит. Она хочет привезти его сюда, но разве
можно держать ребенка в таком месте? Она не хочет ехать в
Англию, там у нее никого нет, кроме родни Фредерика, да и
уехать сейчас невозможно. Его семья всегда была против их
брака, так что она теперь в довольно сложном положении.
Вот чем я занималась все это время, если не считать попыток
закрепиться в этом новом мире.
— У тебя все в порядке с едой и остальным? Доминик заботится о тебе?
— Японцы такие странные, — говорит она, пропуская его
слова мимо ушей. — У них есть удивительный обычай испражняться в каждой комнате каждого дома, который они грабят.
Ужасно, правда? Они загадили Марджори Уинтер весь дом.
Она заехала туда забрать кое-какие припасы и наткнулась на их
творение. А вонь! Весь город провонял. Именно от этого японского обычая я не в восторге — он такой странный! У них ведь
и чайная церемония есть, и прелестные сады — а тут вдруг такое! И, конечно, все женщины боятся, как бы их не изнасиловали. Одной на улицу лучше не выходить. Я приехала с шофером.
— Нед пропал. Думаю, он хотел сбежать, но уверен, что
его застрелили, когда он прорывался за ограждение. Он тут с
ума сходил.
Лицо Труди мрачнеет.
— Милый, не рассказывай мне такие страшные вещи. Я не
могу все это выносить. Разве нельзя поговорить о чем-то другом, совершенно нормальном, а не об ужасах? Давай поговорим о том, как я свожу концы с концами. Доходит до жутких
неприличий. По крайней мере, тебе здесь такое не грозит.
Ты просто становишься в очередь и получаешь миску с едой.
— А ты, оказывается, неплохо осведомлена о том, что
здесь у нас творится. — Он в первый раз резок с ней, и она это
замечает.
— Может быть, тебе что-нибудь нужно — что-то из того,
что я могла бы раздобыть?
— Да ведь и у вас там не слишком-то разживешься.
— Да, но я могу попросить Домми помочь. У нас есть еда, но
она дороговата. Я чуть не плачу, когда вспоминаю, что японцы
разбомбили склады. Там было столько продуктов, а они все превратили в пепел. Говорят, едой пахло на несколько миль вокруг. У меня просыпается зверский аппетит, когда думаю об
этом. По крайней мере, пока все продолжается, есть гарантия,

[121]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

что я не располнею. Тебе ведь не нравятся пухленькие девушки,
да, Уилл? Ручаюсь, я такой не стану.
Она болтает без умолку.
— Условия в Шам Шуй По и в лагере на Аргайл-стрит, наверное, хуже некуда, — говорит она. — С военными они не церемонятся. Тебе повезло, что ты здесь. По-моему, Джейн, та
женщина из госпиталя, просто спасла тебе жизнь. Очень умно с ее стороны.
— Ты считаешь, что я должен быть среди военнопленных? —
спрашивает он холодно. — Считаешь, я трус, раз оказался здесь?
— Ты с ума, что ли, сошел? — говорит она с искренним
изумлением. — Конечно же нет.
Как же быстро он утратил способность ухватывать ход ее
мысли. Труди переводит разговор на другую тему.
— А помнишь, какой была жизнь всего три месяца назад? —
спрашивает она. — Бар Джека Кондера, “Глостер”, “Гриппс”,
вечеринки. Ты можешь поверить, что все это было каких-то
три несчастных месяца назад?
— Нет, — отвечает он. — Есть новости о том, что происходит в мире? Здесь достоверную информацию взять неоткуда,
мы уже все извелись.
— Кэрол Ломбард погибла при крушении авиалайнера, вот
наша самая громкая новость. — Она морщится, глядя на его реакцию. — Не то? Ну и ладно, зато в духе времени. Везде все плохо, милый. Я мало что знаю, но ради тебя постараюсь выведать. В газете сейчас сплошь японская пропаганда, там пишут,
что все идет гладко. Мы можем получать рис на одном из четырнадцати складов, чем мы, в основном, и занимаемся — достаем еду. Горничных отправляем на один склад, а сами идем на
другой и надеемся, что кому-то из нас повезет. Но это, наверное, не очень интересная новость. Что еще? Примерно в то
время, когда тебя забрали, японцы были в хорошем настроении и зазывали всех и каждого в старые колониальные бастионы. Заходишь в “Пен”, а там какие-то кочегары расселись на
стульях и пьют чай. Награбили деньжат и притащились посмотреть, как жили те, кого они грабили. Это был просто нонсенс! Достоверную информацию раздобыть трудно. В газетах
не пишут ничего, только о том, как японцы завоевывают всех
и вся. Тяжело что-то найти между строк, — после паузы она добавляет: — У Домми все хорошо, он сдружился с японцами. Похоже, считает себя одним из них. Ввязался в какие-то сомнительные дела с Виктором, но сейчас любое дело —
сомнительное. Когда я захожу навестить его в кабинете — у него несколько заведений в центре, — он каждый раз угощает меня шампанским. Меня тошнит от этого спектакля, но я все равно с ним пью. Иногда я вижу Виктора. Он меня и втянул в их
компанию. Замолвил словечко кое-кому из дружков.

[122]
ИЛ 11/2023

— Доминик ни дня нигде не работал, а теперь он, значит,
бизнесмен?
— На войне с людьми происходят странные вещи. Мне кажется, это лучшее, что могло случиться. Он, можно сказать,
обрел себя. — Она смеется, но несколько странно.
— Пускай будет осторожен. Когда все кончится, ему придется отвечать за сделанное. И Виктора это тоже касается.
— Домми рассуждает иначе. Он всегда живет настоящим,
ты же его знаешь. Виктор — другое дело. Я уверена, он хорошо заметает следы.
— Все-таки предупреди Доминика, чтобы в этот раз он хорошенько подумал о будущем. И пусть держится подальше от
Виктора.
Она нетерпеливо отмахивается и продолжает:
— В общем, с их подачи меня вызвал японец. Его зовут Оцубо, он живет в королевском люксе и служит в жандармерии.
Мне сказали, что полезно иметь там знакомства. Он из военной полиции. У него на воротнике приколот особый значокхризантема, эмблема жандармов. Видимо, он хочет, чтобы я
учила его английскому. Как ты думаешь, стоит согласиться?
— И тебе тоже не надо соваться в эти дела, — говорит
Уилл. — Ты что, собираешься водить дружбу с врагами?
— Мне самой противно, — отвечает она. — Ты же меня знаешь.
— Знаю, милая, и все равно люблю тебя.
— Очень смешно, дурачок.
Когда они успели вернуться к прежним отношениям? Они
снова начали язвить и перекидываться изощренными колкостями, как во времена, когда подобные вещи имели значение.
— Думаешь, это безопасно? — спрашивает он после секундной паузы.
— Я буду брать с собой Анджелину. Она будет меня сопровождать, так что можешь не беспокоиться, — чуть помедлив,
она продолжает: — Так забавно... У меня в голове всю неделю
крутится фраза “плутократы и олигархи”, а я понятия не
имею, что это такое. Наверное, случайно где-то услышала. Ты
у меня умница, объясни, что это значит?
— Плутократы — правящий класс, — отвечает Уилл. — Олигархи — узкая группа лиц, обладающих государственным
влиянием. По сути, одно и то же. Почему тебе так запало в голову это выражение?
— Понятия не имею, — она отмахивается от этой темы так
же быстро, как подняла ее. — В общем, я буду преподавать. Он
очень важная персона, очевидно, начальник военной полиции. Он живет в “Мацубаре”, то есть я имею в виду в отеле
“Гонконг”. Они, видишь ли, все у нас переименовали. “Пенинсула” теперь стала “Тоа”. Может быть, я добьюсь какихнибудь особых привилегий, и дела у нас пойдут в гору.

— Да, может быть, — говорит он, подмечая фразу “у нас”,
но не то чтобы с одобрением. Он хочет, чтобы она ушла. Однако, когда она встает, он чувствует себя покинутым.
— Мы еще увидимся?
— Конечно. Я тебе и вещей привезу — все, что смогу раздобыть, — если понадобится. Может, уже на следующей неделе,
как только они перестанут дергаться по поводу этих “часов
посещения”.
И она исчезает за дверью так же грациозно, как и всегда,
несмотря на стесненные обстоятельства. В воздухе остается
шлейф ее жасминовых духов.

[123]
ИЛ 11/2023

Из-за недоедания они быстро устают. Обещанные две тысячи
четыреста калорий превращаются в пятьсот калорий на человека — как будто большой миски риса в день достаточно, чтобы накормить целую комнату взрослых людей. Иногда в еду добавляют белок — морского угря или красную кефаль, — но он часто
испорчен и потому сразу разваривается. Однако они набрасываются на еду с остервенением, их тела зверски жаждут хоть немного жира, с любым привкусом. Люди постоянно болеют пеллагрой и дизентерией; ранки не заживают, зубы гниют, ногти не
отрастают. У Уилла постоянно слипаются глаза, а конечности
словно налиты свинцом. Его единственное желание — поскорее
лечь, особенно когда наступает вечер и минуты тянутся бесконечно. Он заставляет себя встать и найти какое-то занятие. Многие спят днями напролет, но он соблазну не поддается.

Дженис Ли. Учительница музыки

В охране их корпуса — пять человек. Они патрулируют территорию, проводят выборочные проверки и делают все, чтобы об их
присутствии не забывали. Четверо из них обычно не цепляются
к заключенным, но пятый, Фудзимото, плюгавый тип, от которого воняет гнилой рыбой, проявляет особую жестокость. Он получает удовольствие, заставляя мужчин мести двор или делать упражнения на прыжки, когда они устанут и ослабнут настолько,
что едва способны держаться на ногах. По какой-то причине он
недолюбливает Джонни сильнее остальных: всякий раз, завидев
его, он поручает ему драить уборные или копать ямы в огороде.
Эти бессмысленные занятия лишь подчеркивают склонность
Фудзимото к изуверству. Однако он еще ничего по сравнению с
сослуживцами, которым поручено расследовать подпольную
деятельность. Проходит слух, что у кого-то есть коротковолновое радио, и троих мужчин, подозреваемых в его сборке, утаскивают в дальнюю камеру. Возвращается только один — едва живой, кости переломаны, глаз почти выдавлен из глазницы. Через
некоторое время он умирает в импровизированном лазарете.
— Они отпустили его живым, чтобы преподать нам урок, —
говорит Троттер. — Это уж точно.

[124]
ИЛ 11/2023

— Тебе не кажется, что лучше использовать время с
умом? — спрашивает он у Джонни. — Вот спросят у нас, что мы
тут делали, а мы скажем, что дрыхли. Так себе ответ.
— Да ты просто умница, — дразнит Джонни. — Пчелка трудолюбивая.
Однако он всегда первым вызывается поддержать Уилла
во всех начинаниях и никогда ни на что не жалуется.
На следующей неделе Труди снова получает разрешение навестить его. Пускают и других посетителей. Ее переполняет энергия. Глава жандармерии велел ей приходить дважды в неделю и
учить его английскому прямо в отеле, где он разместился.
— Ты просто не представляешь, сколько там еды! — она понижает голос до шепота. — Я так наедаюсь, что до следующего
урока не чувствую голода. А еще он приглашал меня в дом, который реквизировал на Пике, в старую усадьбу Бейлора. Для него
это что-то вроде загородной дачи. Слуги там прежние, увидели
меня и так обрадовались! Но там теперь как-то странно. Когда
я приехала, он стрелял из лука на лужайке перед домом и послал
за бокалом шампанского для меня. Как будто подражал жизни
английского лорда. Когда такое видишь, даже немного кажется,
что жизнь стала прежней. Ему всего лишь нужно, чтобы я болтала с ним, подтянула его разговорный английский. Он, конечно, заодно пытается вытянуть из меня информацию, думает, я
дура, но кого это волнует, если можно есть бананы, свежую рыбу и риса сколько влезет! Ты не поверишь, но я теперь ем, будто деревенщина какая-то! А вообще, Оцубо одержим идеей, как
бы чем поживиться. Он считает, что я ему помогу, хочу я этого
или нет. Это, видимо, старая добрая военная традиция — обогащаться за счет побежденных.
— И вы с Анджелиной, значит, ходите его учить?
— Он велел не брать ее с собой. Сказал, что не нуждается в
двух учительницах. Но я приношу ей кучу еды. Я сказала, что
в долгу перед ней, раз живу в ее доме. Он хочет, чтобы я показывала, как сидят за столом на Западе. Обхохочешься! Пытается научиться пользоваться ножом для рыбы или десертными ложками. Я как-то заикнулась про этикет, он даже само
слово не может произнести, а уже намерен мастерски его освоить. Недавно нам подали лобстеров на ужин, и он попросил показать, как их правильно есть. Я просто разламывала
их, а он подумал, что я издеваюсь.
— А, так вы с ним уже едите лобстеров на ужин?
— Да нет же, это не то, о чем ты подумал. Домми там тоже был.
Он теперь его лучший друг. Меня от этого просто тошнит. Я там
только ради бесплатной еды. Я и тебе немножко привезла, милый, вот, смотри... — Она оглядывается через плечо, убеждаясь,
что охранник на них не смотрит, и вываливает из вещевого меш-

В дождливые дни трудно заставить себя встать с постели. В
один из холодных сырых вторников Уилл лежит на кровати,
вжавшись всем телом в тонкий матрас, и слушает, как по крыше ритмично барабанит дождь. Это не приступ тоски — просто нет желания двигаться. По серой стене напротив стекает
просочившаяся с крыши вода, на бетонном полу уже собирается лужа. Жизнь превратилась в рутину быстрее, чем он думал: интернированные бродят по корпусам, выясняют друг с
другом отношения из-за еды, краж, дежурств.
Лагерь чертовски бесцветный. Одежда давно вылиняла, еда
на тарелке всегда в виде мутной грязи, здания из бетона. Уилл
жаждет цветов: красного, пурпурного, желтого, как подсолнух,
ярко-зеленого. Единственное облегчение среди серых и бурых
тонов приносит только небо, иногда сияющее яркой голубизной, да бирюзовая зыбь моря. Время от времени он садится на
ограду и просто смотрит на горизонт, воду и облака, по-прежнему поражающие своей необъяснимой красотой. Доктор Селвин-Кларк выбрал для лагеря это место, посчитав, что близость
моря уменьшит вероятность вспышек холеры и других заразных болезней. Увы, проблемой для интернированных стали не
инфекции, а плохое питание и недостаток витаминов.

[125]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

ка фрукты, несколько банок тушенки и маленький пакет с рисом. — На входе я всунула сигареты охраннику, который осматривает сумки, так что он меня не тронул, но не хотелось бы, чтобы
этому второму что-то взбрело в голову. Не играй в благородство
и не делись с остальными. Я хочу, чтобы поел ты, а не маленькие
Оливер с Присциллой, пускай их маленькие личики — само очарование и воплощение страдания. Это все тебе, я ни за что не
стала бы приносить еду, если бы знала, что она достанется комуто другому. Тебе надо быть жестче, Уилл. Идет война.
— С чего ты взяла, что я не такой?
— Ты слишком добрый, в этом вся беда. Такие люди, как
ты, с трудом выживают в тяжелые времена.
— А ты обедаешь с японцем, — снова напоминает он.
— Ну да, — терпеливо говорит она, как будто разговаривая
с умственно отсталым. — Я не в том положении, чтобы послать его. Приходится ценить его благосклонность.
— Ты могла бы ее ценить без этих неуместных...
Она резко обрывает его:
— Ты понятия не имеешь, что происходит там, снаружи. Это
совершенно нормально. Мы должны ладить с этими зверюгами,
пока не победим. На, съешь сливу и заткнись.
Из-за того, что он мешкает, Труди нетерпеливо выхватывает у него сливу и откусывает от нее сама. На губах остается сок,
и Уиллу внезапно приходит в голову, что в ней есть что-то животное.

[126]
ИЛ 11/2023

Входит Джонни, насквозь промокший под дождем.
— Чудный денек, — говорит он, тяжело опускаясь на кровать.
— Как странно, что мы здесь, — дурацкий ответ, но только
это Уилл и способен из себя выдавить.
— Да уж, конечно, дома было бы получше, — говорит
Джонни и, оживившись, добавляет: — Ходят слухи, что пришли посылки от Красного Креста. Может, после обеда нам
кое-что перепадет.
— А что в посылках?
— Еда, приятель! Глядишь, и шоколадка перепадет. Маленькие радости жизни. Детишки целый день только об этом
и говорят. Придется драться за шоколадку с какой-нибудь девчонкой.
После полудня Уилл слышит, как малыш Уилли Эндикотт
вопит что есть мочи, проносясь по лагерю с такой скоростью, на какую только способны его длинные тонкие ноги:
— Посылки привезли! Посылки привезли!
Из окна Уилл замечает, что руки маленького Уилли покрыты комариными укусами. Мальчик расчесал их до красных сочащихся ран, и его мать, до смерти перепугавшись, что ребенок
может подхватить малярию, замазала ранки дефицитной зубной пастой. Мальчишка, весь покрытый белыми пятнами, на
бегу выкрикивает новость, в радостном экстазе предвкушая еду.
Выстраивается очередь, все напряженно ждут. Когда подходит черед Уилла и Джонни, охранник выдает им мягкий на
ощупь коричневый сверток, перевязанный бечевкой. Они возвращаются в камеру, обоим не терпится поскорее его вскрыть.
— Прямо как подарок к Рождеству!
Уилл обнаруживает, что открыть пакет не так-то легко —
его ногти стали мягкими, как бумага. Наконец ему удается
развязать узлы. Они аккуратно сматывают бечевку — в тяжелые времена ничего нельзя выбрасывать — и рассматривают
содержимое посылки с благодарным изумлением.
— Как будто ученый паковал! — восклицает Джонни.
В посылке шесть плиток шоколада, слегка заплесневелых,
но это неважно, большая жестяная коробка крекеров “МакВитис”, кофе, чай, приличное количество сахара и сухого молока, вязаные носки и шарф. Эти простые вещи для них сейчас
дороже золота. Обнаруживается и приятное дополнение: крошечный набор шахмат, внутри которого припрятан маленький клочок бумаги, исписанный круглым девчачьим почерком.
Джонни зачитывает записку вслух, комично обмотав
шарф вокруг головы, словно тюрбан:
— “Наши мысли и молитвы с вами. Не падайте духом, и добрая Воля восторжествует. Меня зовут Шерон, и мне бы
очень хотелось переписываться с Вами, если у Вас имеется

На следующее утро Уилл встречает Тобиаса, малыша из отеля. Тобиас с аэропланом в руках сидит на корточках у ванной.
— Ну что, понравился шоколад? — спрашивает Уилл.
Мальчик не отвечает.
— Где твоя мать?
Мальчик смотрит на него: в лице ни кровинки, светлые
волосы болтаются спутанными космами. Он плавно вертит
потасканным аэропланом, уже ставшим частью его тела.
— Твоей маме нездоровится?
Мальчик начинает плакать.
— Все в порядке. Если она внутри, то сейчас выйдет.
И тотчас же дверь распахивается и с грохотом ударяется о
стену. Из уборной, застегивая на ходу штаны, выходит Фудзимото. Уилл инстинктивно отступает, но японец удаляется, даже не взглянув на него.
— Кажется, ее там нет. Хочешь, пойдем поищем ее вместе? — Уилл собирается взять мальчика за руку, но тот смотрит в пол и яростно мотает головой.
— Послушай-ка...
Дверь снова распахивается и выходит Мэри Кокс. Уилл
растерянно моргает. Увидев его, Мэри прикрывает ладонью
рот и отворачивается.
— Пойдем, детка, — говорит она Тобиасу. — Пойдем, пора
ужинать.

[127]
ИЛ 11/2023

Дженис Ли. Учительница музыки

такая возможность. У меня светлые волосы, голубые глаза, и
мне часто говорят, что я улыбчива”.
— Прелестный почерк, — Джонни нюхает бумагу. — И умно передана информация: в самый раз, чтобы цензоры не поняли, о чем речь, и в то же время недвусмысленно. О, глянька, она и адрес написала!
— Очень мило, — сухо говорит Уилл. — Шерон из Сассекса,
наша спасительница.
— Я разыщу Шерон, когда вернусь домой, — говорит
Джонни, засовывая записку в карман рубашки. — Кажется,
она именно та девушка, с которой я бы остепенился.
— А как же я?
— У тебя уже есть подружка. Не будь жадным хрюнделем.
Шерон — моя, — Джонни запихивает в рот целую шоколадку.
— Умеешь играть в шахматы? — Уилл начинает расставлять фигуры.
— А на этом можно заработать?
— Нет, но зато можно поддержать психическое здоровье.
Наши мозги уже начинают разлагаться. — Уилл вдруг понимает, что Джонни стал его первым другом. У него раньше не было друзей в колонии — с Труди он в них не нуждался. Хорошо,
когда есть друг.

[128]
ИЛ 11/2023

Она проскальзывает мимо Уилла и торопливо семенит по
коридору, таща за собой ребенка, а потом оборачивается и
смотрит на него в упор. Ее лицо становится жестоким, в нем
ни капли раскаяния, одна ярость.
“Вот оно как, — думает Уилл. — Так все и начинает меняться. Мы либо выживаем, либо нет”.
Он рассказывает Джонни о Мэри Кокс.
— Да ведь это было лишь делом времени. Рыночная экономика — она везде. Если хочется что-то купить, приходится
что-то продавать.
— Какой ты бесчувственный.
— Война и без того будит множество чувств, к чему мне
сентиментальничать? Да и тебе, дружище, тоже не стоит. Не
надо с ними носиться, пользы от этого никакой.
Но Уилл не может отделаться от образа Тобиаса, ждущего
мать у дверей уборной.
Выйдя из корпуса после ужина, они становятся свидетелями другой скандальной истории. Регина Арбогаст обвиняет одну из матерей в том, что та украла из ее посылки шоколад и печенье, и требует публичного разбирательства. Хью
Троттер пытается растолковать ей, что организованная
ими система урегулирования порядка задействуется в более
серьезных случаях, если охрана злоупотребляет властью
или воруют общие продукты, но Регина ничего не желает
слышать.
— Ты и твои вонючие детишки едят больше, чем им положено! Их надо было отослать в Англию еще несколько месяцев назад. Этих объедал вообще здесь быть не должно! Их вообще не должно здесь быть!
Женщина, к которой обращено обвинение, выглядит ошарашенной.
— Регина, — начинает она, — я не брала твою еду, но ведь и
у тебя есть семья. Как можно так говорить о детях?
— Мои дети, в отличие от твоих, воспитанные! Мои дети
не ведут себя как животные! И они сейчас в Англии, где им и
положено быть!
— Но твои-то взрослые, а мои Сэнди с Маргарет слишком
малы, чтобы жить без матери. Как я могла их отослать?
— Так и ехала бы с ними!
— Но тогда и тебе тут не место, — приходит к выводу обвиняемая мамаша. — Здесь могут находиться только мужчины.
Все женщины и дети должны были уехать. И ты, получается,
тоже тратишь на себя запасы.
— Да что за чушь! — Регина, кажется, готова наброситься
на нее с кулаками. — Твоя семья всегда заграбастывает себе
все лучшее. У Реджи были дела по бизнесу с твоим мужень-

ком, он всегда считал его наглым, скользким типом, твой муж
только и делал, что пытался его надуть.
— Минуточку, — встревает Хью Троттер, который до этого
благоразумно держался в стороне, но теперь, когда дело дошло до личных оскорблений, вынужден вмешаться в перепалку. — Давайте вернемся к обсуждаемому вопросу.
— Обсуждаемый вопрос, Хью, заключается в том, — Регина
медленно проговаривает каждое слово, словно обращаясь к
слабоумному, — что эта женщина взяла мои личные вещи, а
ты не воспринимаешь это всерьез.
— Бога ради, Регина, — Хью разводит руками. — Мы все тут
заключенные, черт побери. Ни у кого из нас сейчас нет никаких личных вещей. Это были посылки для перемещенных
лиц. Ну что тебе стоит быть чуть-чуть подобрее? Мы все здесь
в одной лодке.
— Да как ты смеешь при мне чертыхаться! — пронзительно
вскрикивает Регина. — Мы не в одной лодке! Я никогда не буду в одной лодке с этой бабой. Она вообще неизвестно кто.
Ошарашенные американцы наблюдают за сценой издалека.
Иногда Уилл чувствует себя предателем из-за того, что восхищается американцами — или не столько восхищается, сколько чувствует себя одним из них. Хотя Труди всегда утверждала, что любит американцев, на самом деле они ей никогда не нравились —
Уиллу кажется, что по ее меркам они слишком демократичны.
Ей нравится, когда существует разделение на классы. Но здесь, в
лагере, явно ощущается превосходство американского уклада
над организацией жизни всех других общин. Даже в этой жалкой обстановке от них исходит ощущение довольства и изобилия. Нельзя не признать, что Билл Шотт обладает замашками
тирана, но под его руководством любые задачи решаются быстро и эффективно. Он смог обеспечить своих людей очень многими вещами — поговаривают, что он приобрел их в основном
на собственные средства, но это не столь важно. В британском
секторе те, у кого имеются сбережения, редко пользуются возможностью помочь остальным и берегут деньги про запас, опасаясь, что худшее еще впереди, а американцы делятся тем, что у
них есть. Хотя, наверное, им легче это делать, потому что их
меньше и они не так стеснены, как все остальные.
Регина Арбогаст топает ножкой, словно ребенок.
— Это невозможно, просто невыносимо! Совсем никаких
приличий не осталось! Ну и плевать, я сама со всем разберусь, — выкрикивает она и в гневе удаляется.
— Спасибо за шоу, — комментирует Джонни. — Взрывная
дамочка. Придется приглядывать за ней.
Окончание следует

[129]
ИЛ 11/2023

Гурген Баренц
[130]
ИЛ 11 /2023

Стихи
От редакции
Гурген Баренц — поэт, прозаик, переводчик, журналист, литературовед,
лауреат нескольких международных литературных премий. Его переводческие работы печатались и в журнале “Иностранная литература”.
В этом номере предлагаем нашим читателям познакомиться с собственными стихами Гургена Баренца, с другой гранью творчества этого теперь уже американского поэта, волею судеб оказавшегося далеко от своей
исторической родины, Армении. Среди произведений Г. Баренца есть много стихов, посвященных любимой Армении. “Душа моя, которая заставляет
меня писать, — армянская”, — признается автор в одном из стихотворений. Есть у поэта и философские размышления о жизненном пути человека, есть стихи публицистического характера, а есть стихи о стихах. И все
они написаны по-русски. “Я родом из русского слова” — еще одно откровенное признание автора.
Надеемся, читатели оценят и особую армянскую “ноту” в поэзии Гургена Баренца и близость автора к русскому языковому пространству, к русской культуре.

Агарцин
Как взобрались вы, камни, сюда,
В эти выси и дали?
Может, церковь была здесь всегда?

© Гурген Баренц, 2023
Стихи публикуются с любезного разрешения автора.

Песней, птицею стала?
Время здесь не имеет примет,
Суета здесь нелепа.
Ухватиться б за гривы комет,
Прокатиться по небу.
Тишина здесь всегда начеку,
Колченога дорога.
Уж отсюда я точно смогу
Докричаться до Бога.

[131]
ИЛ 11/2023

***
Несем свою историю —
Свой крест.
И ноша тяжела
Невыносимо.
Она нас тянет в землю,
В топь,
В трясину,
Но Бог не выдаст,
И свинья не съест.

***
Моя страна — летящий самолет,
А на пути — то ямы, то провалы.
Я беспокоюсь за ее полет.
Уж лучше бы включить автопилот:
Неправильные люди у штурвала.

***

***
Горят, горят, горят мои сады.
Неправильно мы жизнь свою слепили.
Что мы слепые — это полбеды;
Но ведь у нас — поводыри слепые.

Гурген Баренц. Стихи

Армения — засилье сериалов.
Телеэкран — послушный лжец и льстец.
Жива надежда, но вконец устала.
Мечта на ладан дышит — не жилец.

***

[132]
ИЛ 11 /2023

Добрых шесть десятков лет
Я жил себе поживал
В своем родном городе.
Ходил по улицам и по паркам,
Писал стихи, переводил стихи,
Писал стихи, переводил стихи,
Обивал пороги редакций,
Мелькал на страницах
Различных газет и журналов,
Но при этом мой город
Не замечал моего присутствия.
Теперь вот решил уехать.
Не хочу себя тешить надеждой,
Но в голове моей крутится-вертится
Один и тот же навязчивый вопрос:
Может, мой город все же
Заметит мое отсутствие?

***
Я никогда не жил на две семьи
И не спешу с сужденьем-осужденьем.
Кому нужны суждения мои?
Где грани между взлетом и паденьем?
Мне доводилось жить на две страны.
Не я решал: так жизнь распорядилась.
Раздвоенность души — как две стены.
Две жизни. Две судьбы. И два светила.
Да, две страны — не то что две жены.
Одна страна к другой вас не ревнует.
Здесь нет измены, нет ничьей вины.
Душа и здесь и там. Грустит, тоскует.

***
В этом городе нет тротуаров.
Пешеходов не взяли в расчет.
Здесь нельзя без машины-футляра.
Ты — балласт, если ты пешеход.
Если ты пешеход, ты здесь лишний;
В этом городе ты не учтен.
Здесь тебя не возлюбит твой ближний,
Здесь гулять просто так — моветон.

Небоскребы пасутся отарой,
Нет простора им, тесно здесь им.
В этом городе нет тротуаров;
Этот город не станет твоим.

[133]
ИЛ 11/2023

***
Могу идти на все четыре стороны.
Но почему не радуюсь свободе?
Нет, что-то в этом мире недостроено.
Не рад свободе и опять на взводе.

***
Когда земля устанет от людей,
От жадности, от ненасытной жажды, —
Пустыней станет, и ее удел
Нас образумит, протрезвит однажды.
Когда земля устанет от людей,
Попросится на выстраданный отдых,
Нам станет жутко средь пустых полей,
В слепых лучах, в безжизненных восходах.

***
Ненависть не может быть доктриной.
Ненависть — дорога в никуда.
Из бутылки выпущенным джинном
Поражает души. В ней — беда.
Ненависть — бесплодная пустыня,
Дух болезни, — если вдруг она
Станет государственной доктриной,
Это значит — нация больна.

Не бывает далекой и близкой войны,
А бывает причастность и чувство вины.
Если чувство вины вас не гложет,
То ничто вам уже не поможет.

Гурген Баренц. Стихи

***

***

[134]
ИЛ 11 /2023

Ну и время на долю нам выпало!
Горы тщательно прячут рассвет.
Не бывает, чтоб не было выбора.
Выбор есть — когда выбора нет.
Душу раненую можно выходить
И вернуть ей улыбку и свет.
Не бывает, чтоб не было выхода.
Выход есть — когда выхода нет.

Ночь в Гефсиманском саду
Как ночь обворожительно тепла!
Глазасты звезды и сверчки горласты.
Все треволненья кажутся балластом;
В душе для них — ни ниши, ни дупла.
Как ночь обворожительно светла!
Она способна сделать мир добрее.
Печаль-тоска поникла, присмирела,
Надрывно попрощалась и ушла.
Как ночь обворожительно нежна!
В ней пьяный, пряный аромат цветенья.
В душе растет томленье и смятенье.
Ах, как мечта важна и как нужна!
Как ночь обворожительно чиста!
И даже на луне не видно пятен.
И жизнь моя устала ждать распятья.
Я научусь читать ее “с листа”.
Как эта ночь пронзительно тиха!
Она не верит в завтра и страданья.
Но это завтра все равно настанет:
Его разбудят крики петуха.

***
Несу свой крест. Он мой и только мой.
На свете есть кресты потяжелее.
Несу свой крест и летом и зимой.
Я сросся с ним. Люблю его. Лелею...

***
После каждого
рожденного
стихотворения
у меня начинается
послеродовая депрессия

[135]
ИЛ 11/2023

***
В поэзии все держится на “как”.
Здесь “что” — ничто и ничего не значит.
“Как” для стиха — колонна и маяк.
А “что” здесь просто мельтешит, маячит.

***
И все-таки приятно сознавать,
Что мои стихи являются
Моей интеллектуальной собственностью.
Какая-никакая, а все-таки собственность...

Любой поэт в определенном смысле —
Индивидуальный предприниматель.
Я думаю, с подобным определением
Поэтической деятельности
Не должно возникать вопросов.
Как только я обнаружил
Это замечательное определение
Моего занятия,
Оно перестало мне казаться
Никчемным и бесполезным.
Предприниматель — это же очень серьезно!
Скажу вам больше —
Уровень моего самоуважения
Поднялся на новый уровень.
С тех пор я уважать себя заставил
Жену, детей, племянников, племянниц,
Всех домочадцев, всех родных и близких,
И заодно — знакомых и соседей.
А как оно звучит
И как ласкает слух!
Пред-при-ни-ма-тель — сколько в этом звуке...

Гурген Баренц. Стихи

***

***

[136]
ИЛ 11 /2023

Поэты уходят — стихи остаются сиротами.
Ну кто их пригреет, кто доброе слово им скажет?
Не взрыхлены мысли, созвучия не обработаны,
Благие стремленья и совесть становятся блажью.
Поэты уходят. Все тихо: ни грома, ни молнии;
Никто не заметил, что люди угрюмее стали.
Вином запивая бравурные речи застольные,
Они разъезжают по форумам и фестивалям.

***
Уходят поэты. Прощание — это прощение.
Простите нас, люди, — мы были немного другими.
Мы много чудили, но нет назначенья священнее,
Чем поэты, пророки, властители дум, пилигримы.
Уходят поэты. А годы всё катятся, катятся...
Ну что за беда, что немного убавилось света?
Все та же сумятица, те же вокруг неурядицы.
Поэты уходят. Уходят, уходят поэты...

***
Даже самые-самые умные,
Никак не готовы
Усвоить простейшую истину:
Что смерть обычно приходит
Раньше бессмертия.

***
Когда Бог, обращаясь к людям,
Сказал им: “Не хлебом единым”,
Он украдкой кивнул
На поэтов.

***
Я родом из русской культуры,
Из Пушкина и из Толстого.
Культура — каркас и фактура,

Фундамент души и основа.
Я родом из русского слова,
Из совести, правды и чести;
Из пашни, цветка полевого,
Из страха, из подленькой лести.
Я родом из “лагерной пыли”,
Из “интеллигенции вшивой”.
Система ломала нам крылья.
Мы живы. Мы живы. Мы живы.

***
...А еще я заметил,
что вот уже сто лет,
как на “Черном квадрате” Малевича
ну совершенно ничего не происходит
и ничего не меняется.

***
“Быть знаменитым некрасиво”, —
Кокетничая с эпохой,
Сказал знаменитый поэт.
Муза смутилась, зарделась.
Ей очень хотелось ответить,
Что так говорить — некрасиво.
Но она промолчала.

***
С жизнью что-то не так. От винта!
Что ни год — сотни новых забот.
Если мир не спасет красота,
Мир уже ничего не спасет.

[137]
ИЛ 11/2023

[138]
ИЛ 11/2023

Сантьяго Ронкаглиоло
Красный апрель
Роман1
Перевод с испанского Ольги Кулагиной

Хотя ему срочно требовалось найти решение, он не мог выбросить из головы историю с Эдит. Он не понимал, почему
совершил то, что совершил. Он хотел вспомнить и одновременно забыть все, что произошло утром. Ведь он искал не
секса, а власти, превосходства, ощущения, что есть на свете
кто-то слабее него, что в этом готовом проглотить его мире
он тоже имеет какую-то силу, могущество и власть над кем-то.
Или все-таки он искал секса. Как бы то ни было, он чувствовал себя совершеннейшим идиотом. И убедить себя в обратном
было трудно. Еще труднее было бы убедить в обратном Эдит.
Он решил сосредоточиться на расследовании и больше о ней
не вспоминать, но отдельные эпизоды снова и снова навязчиво
всплывали в его голове. Ее закрытые глаза, сжатые с той же силой, что и зубы, ее ноги, пытавшиеся сопротивляться его напору. Инспектор в очередной раз отправился в архив прокуратуры.
Он хотел узнать, не получал ли падре Кирос угрозы, а может, даже подвергался нападениям раньше, в годы терроризма. Возможно, тогда он выйдет на след. На этот раз записки сендеристов возле трупа не оказалось, но это могло быть результатом
спешки. Чакалтана застал убийц в разгар их занятия — как знать,
чем они собирались всё завершить.
По дороге в прокуратуру он пообедал в уличном киоске
сандвичем с курицей. Возле церкви Святого Воскресения верующие выстроились в очередь с клочками ваты в руках, чтобы промокать раны Иисуса во гробе. Инспектор представил
себе все эти руки, тянущиеся одна за другой к язвам Христа.
Эта картина почему-то напомнила ему мать и Эдит.
Он прошел по пустующим из-за праздника коридорам до архивного зала. Здесь он приступил к поискам. Имя падре Кироса
в документах не фигурировало. Или он проглядел его, отвлекаясь видением, по-прежнему стоявшим у него перед глазами: обернутое полотенцем тело Эдит на фоне первых утренних лучей. Ее
маленькие ноги. Два нежных холмика груди. Запах лобка. Светлая дорожка от шеи к животу, по которой инспектор уже никогда

1. Окончание. Начало см. в “ИЛ”, 2023, № 10

[139]
ИЛ 11/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

не сможет пройти. А вдруг она примет его извинения, подумал
он, открывая ящики с отложенными делами. Ведь он же не подонок какой-нибудь. Он всегда хорошо с ней обращался... по крайней мере, до сегодняшнего утра. Что если она сможет все это быстро забыть? Сегодня он придет к ней с цветами. Она обрадуется.
И скоро постыдный утренний эпизод превратится в неприятное
воспоминание, которое легко выкинуть из головы.
Думая о ней, Чакалтана машинально начал искать в архивах
ее имя. Заметив это, он попытался исправить столь непрофессиональную рассеянность. Но вскоре уже из любопытства стал
искать его намеренно. Как минимум ее родители должны были
здесь фигурировать. Он хотел узнать о ней побольше. Его охватила потребность искать ее повсюду, чтобы понять, чем он может ей понравиться, просмотреть каждую минуту ее жизни. Он
боялся, что больше не увидится с ней, что она этого не захочет.
Но, по крайней мере, здесь, между заявлениями в прокуратуру,
убитыми и убийцами, Эдит Аяла — хотя бы ее малая часть — могла нечаянно найтись.
Весь вечер он рылся в старых документах, превозмогая спровоцированную пылью аллергию. Родители Эдит, Рональдо Аяла
и Клара Мунгиа, не фигурировали среди отложенных дел. Он не
отступал, пока не нашел их в отчетах о боевых потерях. Организованное ими нападение на полицейский участок было обречено на провал изначально. Шесть плохо вооруженных террористов против подразделения из десяти полицейских. Атака
началась на рассвете в один из июльских дней середины восьмидесятых годов. Сендеристы явно не рассчитывали на такую
мощную оборону. Полиция их поджидала. Бой превратился в
бойню. Один полицейский погиб, двоих ранили, все террористы были уничтожены. В отчете судмедэксперта упоминался выстрел, полученный Рональдо Аялой в затылок. Его добили после
боя. Клара Мунгиа получила пулю в живот и смертельное ранение в грудь. Первая пуля ее не остановила. На фотографии Клара Мунгиа была немного похожа на Эдит: волосы и шею, которую так хорошо помнил инспектор, Эдит унаследовала от
матери. Но Кларе Мунгиа не хватало той мягкости, которая чувствовалась в ее дочери. Фотография для документов, сделанная
во время одного из предыдущих задержаний, демонстрировала
холодный, решительный взгляд, столь часто виденный инспектором на лицах сендеристов.
К архивной записи имелось приложение, в котором речь
шла об Эдит. В середине девяностых один из раскаявшихся
сендеристов упомянул ее как партийную связную. В то время
ей не было и шестнадцати лет, но, согласно утверждениям свидетеля, она занималась передачей оружия и разных сведений
между уцелевшими террористическими ячейками Сеха-деСельвы. Ее допросили, но ничего существенного не узнали.

[140]
ИЛ 11/2023

После выхода из тюрьмы она не заявляла о нанесенных ей
травмах. Ее оставили в покое. В дополнительной информации,
предоставленной службами государственной безопасности, говорилось также, что в течение двух лет Эдит Аяла занималась
доставкой медицинской помощи и еды осужденным за терроризм в аякучанскую тюрьму строгого режима, одновременно
работая помощницей в мясной лавке на центральном рынке.
Мясная лавка. Тюрьма. Он не мог не вспомнить Эрнана Дуранго, товарища Алонсо, историю про сон индейского слуги и
его собственные рассказы. Он вспомнил и свой первый визит
к Эрнану Дуранго. У партии тысяча глаз и тысяча ушей, сказал
он тогда. Это глаза народа. Или только два глаза, похожих на
нерасколотые орехи над тугими, потными от бешенства скулами, два зажмуренных глаза. Инспектор почти против воли
сделал пару умозаключений и получил окончательный вывод.
Похоже, что убийцу он нашел. Кровь остановилась у него в
жилах.
Он подумал, что это всего лишь необоснованные подозрения, и вернулся в свой кабинет. Он хотел их опровергнуть.
Исключить. Он позвонил полковнику Оласабалю:
— Добрый день, полковник. Как поживаете?
— Если в целом, то паршиво, Чакалтана. Наверно, так же,
как и вы, раз в праздничный день торчите на работе.
— Я поговорил с комендантом Каррионом о вашем повышении, — солгал инспектор. — Он был готов содействовать,
но его отправили в отставку.
— Да. Новости доходят быстро.
— Придется начинать все сначала, теперь уже с его преемником. Но вы не беспокойтесь, я вам помогу.
— Большое спасибо, сеньор инспектор. И не забывайте:
если вам нужна любая помощь, которую я в силах оказать...
— По правде говоря, нужна, раз уж вы об этом заговорили.
Мне нужен список лиц, посещавших Эрнана Дуранго Гонсалеса.
— Прямо сейчас?
— Если можно, то да, полковник.
Полковник пообещал перезвонить через пять минут. Инспектор остался ждать у телефона. Конечно, все это случайность, погрешность вычислений, тупиковый путь. Во всей этой
истории таких было много. Он прождал полтора часа, все это
время поглаживая пистолет, и наконец полковник перезвонил:
— Так... давайте поглядим... А, вот они: во-первых, родители заключенного, Роман Дуранго и Бригида Гонсалес...
— Ага...
— Сестра по имени Агрипина...
— Так...
— И еще только одна особа. Не родственница. Возможно,
невеста, хотя в таком случае ей пришлось бы запастись терпе-

[141]
ИЛ 11/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

нием, верно я говорю? Впрочем, знаете, есть невесты, готовые ждать по двадцать лет, в этом я вас могу заверить...
Он произнес небольшую речь о невестах и заключенных и
наконец озвучил имя женщины, которое инспектор с невыносимой болью в груди проговорил вместе с ним одними губами. Не
попрощавшись, инспектор бросил трубку и выбежал на улицу.
Начинало темнеть. Иисус во гробе плыл по улицам в прозрачной урне, на ложе из белых роз. Кровь капала с его лба, ребер, рук и ступней. Полускрытую сумраком фигуру освещали
только свечи в руках известных и богатых горожан, окружавших его носилки. Верующие шествовали в черных одеждах.
Уличное освещение было отключено. Стояла мертвая тишина.
Работая локтями, Чакалтана пробрался через торжественную процессию на Центральную площадь, к ресторану. Некоторые толкали его в ответ, но никто не осмелился нарушить Гробовую тишину. Даже туристы в ресторане “Уаманганец” вели
себя почтительно и тихо. Когда он вошел, Эдит стояла за прилавком. Она подняла на него удивленный взгляд, который сразу
же стал испуганным, а затем — ненавидящим. Она инстинктивно отшатнулась, но от прилавка не отошла. Чакалтана подошел
к ней и взял за локоть:
— Что ты делаешь? — взвизгнула она.
— Мне нужно с тобой поговорить.
Ее глаза. Ненависть в этих глазах, которую он видел сегодня днем в архиве.
— Ш-ш-ш!
На них зашикали со всех сторон. Хозяин ресторана подошел и тихо, но решительно спросил:
— Можно поинтересоваться, что это за субъект?
— Прокуратура, — веско произнес инспектор. — Мне нужно поговорить с Эдит Аяла. Официальное следствие.
Хозяин посмотрел на него, потом на Эдит, потом на них
обоих — его недовольство явно поумерилось при упоминании
прокуратуры и, возможно, даже переросло в страх. Конечно,
сотрудники прокуратуры — это не полиция, но хозяин ресторана знал, что любое государственное учреждение может
стать источником постоянных неприятностей. Эдит стояла
красная от злости и стыда. Ей хотелось избежать неприятной
сцены. Она сказала:
— Можно мне выйти на минутку?
Хозяин с недовольной гримасой кивнул — скорее для того
чтобы от них избавиться, чем из добрых побуждений.
— Пять минут, не больше, — сказал он им в спину.
Размашистым шагом они направились прочь от толпы, в
сторону квартала Кармен Альто. Инспектор вспомнил, как в
другое Великое воскресенье ходил в собор, когда был маленький. В тот раз он прослушал продолжительное lamento, а по-

[142]
ИЛ 11/2023

том церковь потемнела от мрачных фиолетовых покрывал1.
Каноники один за другим подходили к алтарю, одетые в черные сутаны, хвостом волочившиеся за ними по полу. В руках
они держали огромные черные хоругви и размахивали ими,
словно зловещие птицы — крыльями. Непонятно почему, но
инспектору вдруг показалось, что эта древняя церемония имела отношение к происходившему с ним в тот момент. Как
только они оказались на более спокойной улице, он выбрал
место для разговора. Все это время он цепко — наверно так
же, как утром, — держал Эдит за локоть. Теперь она наконец
вырвалась:
— Ты делаешь мне больно!
— Я? Я делаю тебе больно?
Инспектор впал в ярость. Если утром он вел себя по-скотски, то сейчас собственная ярость казалась ему праведной и
справедливой.
— Я не хочу с тобой разговаривать, — сказала Эдит. — И не
желаю тебя больше видеть!
Она развернулась и пошла обратно к центру города. Навстречу им попадались прохожие. Дети играли в пластиковый мяч. Он снова схватил ее за руку и прижал к стене.
— Ты знала Эрнана Дуранго, Эдит. Ты единственная, кто
мог рассказать ему обо мне и о моей матери.
Она явно удивилась. Не сказав ни слова, она заплакала.
Инспектор схватил ее за волосы:
— Ты его знала!
— И что? — закричала она. — Что из того?
— Зачем ты рассказала ему обо мне?
— А что тут такого? До вчерашней ночи я понятия не имела, что ты с ним знаком.
— Не лги! — инспектор занес руку, но вовремя сдержался.
Он и сам не понимал, почему ему так хочется ее ударить. — С
какой целью ты ему обо мне рассказала? Только не лги!
Она попыталась вырваться, но он снова припечатал ее к
стене, на этот раз еще грубее. Когда Эдит подняла на него глаза, трудно было понять, страх или ненависть сверкает в ее
зрачках.
— Потому что ты мне нравился! — еле слышно проговорила она. И опять заплакала. Дети прервали свою игру и разбежались. Проходившие мимо пары ускорили шаг. Никто не подошел к ним, чтобы вмешаться. — Я думала, ты другой, —
продолжала она, сопя и всхлипывая, как зверек. — Я думала,
ты хороший человек, не такой подлец, каким оказался...

1. Особенный ритуал церковной службы, когда после мессы иконы и крест
завешиваются фиолетовыми покрывалами. (Здесь и далее — прим. перев.)

[143]
ИЛ 11/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Инспектор отпустил ее. Он словно окаменел. Голос его
стал злым:
— Я повидал на своем веку террорюг вроде тебя, Эдит. Мне
хорошо знакомо ваше вранье. Тебе не удастся меня обмануть.
— В таком случае оставь меня в покое.
— Замолчи! — рявкнул он резче, чем хотел, но своего добился. Эдит затихла, трясясь, как овечий хвостик.
Она глотала слюни и сопли.
— Ты... ты обвиняешь меня в...
— Доказательств твоей связи с сендеристами предостаточно. И, конечно, твои родители. Эти дикари, которые тебя
воспитали. Посмотри, во что они тебя превратили.
— Не смей поганить своим грязным языком моих...
Инспектор оборвал ее на полуслове. Он зажал ей рот рукой и стукнул затылком о стену.
— Убийца, которого я ищу, был знаком со всеми жертвами.
Он был вхож в приходской дом, пользовался доверием Дуранго, да и Хустино, наверно, тоже. Он знал о моих разговорах с
ними. Как знала ты. Но ты не одна это сделала. Где остальные
члены твоей ячейки? Отвечай!
— Что ты городишь?
— Ты так и не смогла с этим смириться? Пятнадцать лет
ждала, чтобы отомстить. Всю жизнь хранила свою ненависть.
Как ты это устроила? Заманила его в Аякучо обманом? Или
просто узнала, что он приехал, и не смогла удержаться? Дуранго помог тебе из тюрьмы?
— О чем ты говоришь? Кому мне мстить?
— Лейтенанту Альфредо Касересу Саласару! Тому, который командовал отрядом, расстрелявшим твоих родителей.
Ты что, идиотом меня считаешь? Или ты думала, что, если
уберешь всех, кто к этому причастен, я никогда до тебя не доберусь? А меня ты когда собиралась убить?
Она уже не могла произнести ни слова. Ее тело сползло по
стене. Как бесформенный, полупустой мешок риса. На улице
теперь было безлюдно и тихо, если не считать бульканья, доносившегося из ее рта, из этого рта, который он недавно целовал.
— Если бы я хотела тебя убить, — вдруг сказала она, — то
могла бы сделать это прошлой ночью. Зря не убила...
Инспектор подумал о Касересе Саласаре, размахивающем
в воздухе пистолетом, из которого был прострелен затылок
ее отца. Вспомнил, как утром насиловал ее тело. Теперь он
чувствовал не раскаяние, а радость. Радость от хорошо выполненной работы. Он достал пистолет и навел его на маленькую голову, дрожавшую уже возле самой земли. Ему припомнились все мертвецы, которых он видел. Он понял, что
больше не боится стрелять.

[144]
ИЛ 11/2023

— Ты тоже не заслуживаешь ни суда, ни следствия, — презрительно бросил он.
Эдит не шевельнулась, не подняла головы. Она даже не
знает, что я в нее целюсь, подумал он. Раскисшей массой она
сползла по стене. Может быть, она и видела нацеленный на
нее пистолет. Может быть, ее, как и всю их братию, просто
не пугала смерть. Инспектор Чакалтана взвел курок. Он целился в лоб. Он решил, что она должна умереть, глядя на то,
на что сама напросилась. Эдит подняла голову и посмотрела
на него так пристально, как будто, пронзив взглядом все преграды, ввинтилась ему в зрачки.
— Я буду не первой, кто так умер, — сказала она. — И не последней.
Это было признание. Инспектор почувствовал свою правоту. Он слегка сдвинул пистолет вправо, чтобы пуля прошла ей
точно меж глаз. Наконец его палец утвердился на спусковом
крючке. Он в последний раз посмотрел на нее, посмотрел с горечью, сожалением и ненавистью. А еще он ощутил гадливость
от того, что прикасался к этому телу, перепачканному кровью,
погрязшему в смерти, как зловещие птицы Загробного мира.
Теперь он ни за что бы до нее не дотронулся. Мысленно он с
ней уже простился. И все-таки ему будет ее не хватать. Он будет
скучать по ее теплым ладоням, по запаху ее шеи, по миндалевидным глазам и целительной улыбке. Чакалтана еще крепче
сжал пистолет и отступил на несколько шагов. Но как только
он прицелился, в его голове снова замелькали картины зверских экзекуций, пожаров, кровавого дождя, как будто все те
кошмары, которые он видел во сне, на самом деле гнездились
в голове у Эдит. Черные хоругви. Ему изо всех сил хотелось выстрелить, ничего больше не ждать, разом стереть эту жизнь,
бывшую частью его жизни, покончить с ночами любви, которых у него никогда уже не будет, да, впрочем, никогда и не было, стереть все это — одним махом, одной пулей; он изо всех
сил желал не слышать больше ее вранья, не видеть лица, напоминавшего ему о том, каким он был идиотом. В его глазах полыхал красный огонь, в ушах отдавались крики, удары кулаков
и пинки ногами в живот. Ему отчаянно хотелось прекратить
все это одним единственным, фатальным движением пальца.
Он не смог.
Он отошел на несколько шагов, затем вернулся. Взгляд, которым она уставилась ему в лицо, стал непроницаемым. Он
вспомнил себя на краю общей могилы с приставленным к голове оружием. Приставленным сзади. Ему захотелось крикнуть ей, чтобы она на него не смотрела, отхлестать ее по лицу,
сорвать с нее одежду, изнасиловать. Но ее взгляд его обездвижил. Он все еще целился, когда произносил сорвавшимся от
боли голосом:

— Но зачем? Зачем было убивать так жестоко? Зачем это
зверство?
Она уже не всхлипывала. Теперь она была похожа на изваяние из темной стали. Ее голос прозвучал твердо и решительно:
— А разве есть другой способ умереть?
Нет. Его не было. Инспектор попробовал успокоиться. Он
чувствовал себя необъяснимо подавленным, проигравшим,
как будто пистолет был нацелен не в ее голову, а в его собственную. Он медленно опускал руку. Казалось, что какая-то
другая, невидимая рука успокаивает его, удерживает от выстрела. К тому моменту, когда его рука опустилась окончательно, Эдит уже стояла перед ним с вызывающим видом, во
весь рост. Она как будто даже подросла. Он не мог выдержать
ее взгляда. Опустив глаза в землю, он сказал:
— Завтра утром я заявлю о тебе в полицию. До тех пор у тебя еще есть время. Если ты все-таки попадешься, советую тебе выдать своих сообщников. В обмен на признание ты получишь меньший срок.
Похоже, она хотела что-то сказать. Он остановил ее жестом. Не агрессивным, не угрожающим. Просто раскрытой ладонью руки.
Эдит пятилась вдоль стены, по краю тротуара, ни на секунду не поворачиваясь к нему спиной. Дойдя до перекрестка,
она бросилась бежать. Инспектор опустился на колени, словно моля о помощи. Он спрятал лицо в ладони. Сел на пятки.
Через некоторое время он заметил, что по улице снова ходят
люди. Пожилые сеньоры осуждающе смотрели на него и шептались о позорящих город пьяницах. Он не двигался с места.
Вдруг ему показалось, что издалека за ним кто-то наблюдает,
но ничего подозрительного он не увидел. Что ж, пора было
возвращаться домой. Плакать можно и там. Он посмотрел на
часы. Уже наступила полночь.

[145]
ИЛ 11/2023

мы подошли к концу. о, конец всегда печальный. нет. этот
конец щасливый. это на самом деле новое начало. правда? ты
понимаеш. я вижу, вижу толпу принимающих меня мертвецов,
они хлопают меня по спине вспотевшими кровью руками. теперь уже скоро. мы сможем вести игру вместе, целую вечность,
в новом мире, в мире людей которые будут жить всегда.
раньше так не было. знаеш? было время когда я верил что
можно жить по-другому. но это вранье. я был наивный. если история все равно придет за нами, то лучше ее ускорить, заставить ее поторопиться, подчинить ее. как тебя. мы будет образ-

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Суббота 22 апреля / воскресенье 23 апреля

[146]
ИЛ 11/2023

цом для вселенной, жертвенным мясом которое рисует смену
времен. это будет красиво.
мне нравятся твои плечи, они нежные. другим они тоже понравятся. ты будешь центром всево. ты знала? все части придут
к тебе, на тебе будет большая ответственность. надеюсь ты не
подведеш. ты когда-нибудь делала то что делаю я? это как разделывать цыпленка, в нем всегда полно костей и всевопрочиво,
но в пищу идет только мясо. кровь не идет. это грех.
но ты не отвлекайся. вчера был день гроба, теперь будет великий день. уже перестали развеваться черные хоругви на соборе. для тебя это хороший день. завтра бог воскреснет. И в воскресенье солнце взойдет над новым миром. все благодаря нам.
мир узнает что мы сделали. я об этом позабочусь. будет грустно,
потому что для этого придут и за мной.
о, мне тоже это не нравится. но большие перемены все такие, родятся из боли. не думай что это кара, нет. это покаяние.
акт обращения в другую веру. мы возьмем нашу плоть и будем
очищать ее до тех пор, пока она не превратится в свет, в вечную
жизнь, в божественную материю. мы будем ангелами, ангелами
с огненными мечами, из тех, что охраняют врата рая, церберами эдема. тебе нравится? мне нравится. церберы эдема. да. никто не пройдет пока мы не проверим его нашими острыми горячими мечами. мы будем там все, и все будем одним и тем же,
размноженным зеркалами которыми служим друг другу. все закончится в наших руках и все в них начнется. возможно когданибудь мы сместим бога. и тогда никто не сможет нас остановить. никогда и ни за что. но для этого, как я тебе сказал, прежде
должны прити за мной.

В субботу 22 апреля, в девять часов утра, инспектора разбудили колокола тридцати трех городских церквей, провозглашавших и славивших Светлое Христово Воскресение. Одновременно в его дом чуть ли не истерично ломилась
полиция. Не успел он открыть дверь, как уже догадался, что
сейчас услышит.
— Приказ капитана Пачеко доставить вас на опознание
трупа.
Инспектор поспешно умылся, проклиная себя за то, что отпустил Эдит. Ему и в голову не пришло, что это безумие с убийствами не прекратится даже после его предупреждения. Он корил себя за слабость и глупость. Но особенно за то, что выбрал
именно эту женщину. И все-таки новость не застала его врасплох. Наверно, он просто привык к смертям. До выхода из дома у него было достаточно времени, чтобы с удивлением констатировать: последней жертвой стал все-таки не он. Только
теперь он вдруг понял, что ему этого почти хотелось.

1. Кукурузная водка.

[147]
ИЛ 11/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

На улицах уже шла подготовка к окончанию Великой недели. Приезжие из Андауайласа, Кангальо и даже из Боливии
уже собирались на холмах Акучимай вокруг ярмарочных при1
лавков с ремесленными товарами, чичей , свежим сыром и
чугунками с супом. Вчерашние пьяные еще валялись на улицах с бутылками тростниковой водки в руках. Повсюду зеленели плевки жевателей коки.
Но попадались и приятные взгляду картины. Знатные горожане шествовали в кафедральный собор на освящение благодатного огня и пасхальных свечей. Некоторые из них готовились провести в молитвенных стояниях весь день. Другие
вели праздничных быков к приюту и тюрьме. Полицейские
объяснили инспектору, что Оласабаль хотел запретить шествие с быками из соображений безопасности, но его собственные подчиненные жаждали получить хоть немного праздника в таком угрюмом месте.
Инспектор еще не совсем проснулся. Он раздумывал над тем,
как лучше составить обвинительное заключение, чтобы предать
Эдит правосудию. Все-таки справиться с этим будет нелегко.
Тоскливо, но ничего не поделаешь. Но вдруг он начал узнавать
дорогу. Ветшающие постройки, убого осовремененный квартал, окраина города возле холмов, дом в три этажа, заплаканная
соседка Дора, с подозрением разглядывающая его из окна. После нескольких секунд оцепенения он бросился на третий этаж.
Ступеньки скрипели при каждом его шаге, словно собираясь
провалиться. В дверях его перехватил капитан Пачеко.
— Не знаю, надо ли вам туда идти, — сказал он.
Ему необходимо было туда идти. Он оттолкнул полицейского и распахнул дверь. Маленькая комната почти вся была залита кровью. На полу лежали куски целлофана, чтобы можно было пройти, не оставив следов, и выйти, не испачкав подошвы.
На единственной не полностью залитой кровью стене красовались сендеристские лозунги, намалеванные кисточкой, которую убийца макал в лежавшее на кровати тело. Тело. На самом
деле это было не тело. Подойдя к кровати, которую он уже однажды оросил кровью, инспектор обнаружил, что на этот раз
все было наоборот: две ноги, две руки, одна голова. Они лежали на кровати вокруг отсутствовавшего туловища. Его не было.
Надежда жила в нем еще какую-то долю секунды, пока он не узнал в абсолютно пунцовом месиве поблескивающий зуб Эдит и
ее гладкие волосы, теперь — цвета кармина. У него вырвался истошный крик. С огромным трудом он сдержался, чтобы не броситься пинать и крушить стены, как будто вместе с ними мог сокрушить и свои воспоминания. Ему пришлось выйти на

[148]
ИЛ 11/2023

лестничную площадку, где его вырвало, и он, плача, все-таки
принялся пинать ногами стены.
Через полчаса он немного пришел в себя. По крайней мере, уже мог различать хоть что-то, кроме красной пелены перед глазами. Один из полицейских проводил его к водопроводному крану, и он ополоснул лицо. Ему самому было
непонятно, какое чувство в нем преобладает: ярость, тоска,
отчаяние, жалость к себе... Все эти чувства громоздились в его
душе одновременно.
Он вышел на улицу, где его ждал капитан Пачеко. Тут же
стоял судья Брисеньо. Сегодня вид у него был какой-то непривычный, отрешенный. Инспектор подумал, что выглядит сейчас, наверно, жутковато. Зеркала возле водопроводного крана
не оказалось. Но это ему было безразлично. Сейчас ему вообще
почти все было безразлично. По привычке он попытался причесаться, но сделал это как-то вяло. Попробовал что-то сказать,
но не выдавил из себя ни слова. Тогда заговорил судья:
— Жуткая бойня, правда?
Инспектор кивнул. Нужно было возвращаться к работе.
Смысла в этом он не видел, но, наверно, все действия человека одинаково бесполезны: причесаться, ужаснуться, струсить, заплакать — все это бесполезные действия, которых нам
никак не избежать.
— Дайте мне... акт опознания. Я подпишу его и буду присутствовать при медицинской экспертизе, если... если врач хоть
что-нибудь сможет с этим сделать.
Пачеко и Брисеньо переглянулись. Судья сказал:
— Следствие возьму на себя я. Не думаю, что вы сейчас... в
подходящей форме.
— Я в подходящей форме, — сказал инспектор, глядя в пол.
Он попытался сдержать слезы. — Эдит была... членом террористической ячейки. Ее убили, чтобы она молчала. Остается
только найти ее соучастников. У следствия имеется... четкое
направление.
Капитан сокрушенно покачал головой. Он медленно стащил с головы фуражку. Теребя ее в руках, он сказал:
— У нас уже есть четкое направление следствия, сеньор
инспектор.
Инспектор ждал продолжения. Поскольку его не последовало, он поднял на них взгляд. Его собеседники смотрели на
него ледяными глазами. Пачеко достал блокнот и официальным тоном зачитал:
— Вечером накануне убийства вас видели выходящим вместе с жертвой из ресторана “Уаманганец”. Согласно нашей информации, вы были сильно возбуждены. Некоторые свидетели утверждают, что вы ссорились. И таких свидетелей много.
Некоторые сообщили, что вы публично угрожали жертве ору-

[149]
ИЛ 11/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

жием. В ресторан она не вернулась. И с тех пор никто не видел
ее живой. Что вы можете на это сказать?
Ничего. Он ничего не мог на это сказать. Даже нездоровый смех, одолевший его накануне вечером в полицейском
управлении, сейчас застрял у него в горле. Подошедшие к нему полицейские, похоже, были удивлены тем, что он не оказывает никакого сопротивления и позволяет увлечь себя, как
управляемая ветром игрушка, как бумажный человечек. Его засунули в патрульную машину и выпустили из нее уже в полицейском управлении. Камеру ему отвели размером со стенной
шкаф. В одном углу пола была дыра, чтобы справлять нужду.
Судя по запаху, он был здесь далеко не первым обитателем. На
стенах со времен народной войны сохранились нацарапанные ребром камня лозунги. Он провел в этой камере несколько часов, пытаясь найти какое-нибудь решение, но думать, казалось, было уже не о чем, и все, что ему надо было знать,
теперь лежало далеко за пределами его мыслей. Вечером его
допросил сам Пачеко. В насилии никакой необходимости он
не видел:
— Почему бы вам, наконец, не признаться? — спросил полицейский. Он держался спокойно, доброжелательно, поотечески. — Мы отправили в Лиму отпечатки пальцев, найденные возле трупа падре Кироса. Результаты будут во
вторник, но они нам даже не нужны. Есть и другие свидетели,
которые сообщили, что вы вышли из приходского дома с оружием в руках. А соседка Эдит Аяла видела, как вы ночью ломились к девушке в дом в состоянии полной невменяемости,
как раз после кровавых событий в церкви Сердца Христова.
Вы числитесь среди посетителей Эрнана Дуранго, и полковник Оласабаль утверждает, что накануне побега вы предлагали ему содействие в карьерном росте. К нам попала подписанная вами докладная записка, в которой вы утверждаете, что
тайно общались с Хустино Маитой Карасо. Это значит, что
вы были последним, кто видел его живым. Теперь-то мы понимаем, что вы вели расследование, ни о чем не ставя нас в
известность, а служебные записки писали только для того,
чтобы подстраховаться...
Инспектор Чакалтана на все отвечал неопределенными
движениями головы, напоминавшей какой-то бесполезный
тюк. Наконец капитан потерял терпение.
— Вы убивали чуть ли не в открытую! Даже террористы не
оставляли столько улик, когда закладывали бомбы!
Инспектор и теперь на него не взглянул. Пачеко взял себя
в руки и продолжал:
— Это объяснимо, Чакалтана. Неоправдываемо, но объяснимо. Смерть витает в этом городе. Мне приходилось видеть
таких, как вы — сорвавшихся с катушек. Но никого, кто сорвал-

[150]
ИЛ 11/2023

ся бы так, как вы. Пожизненное заключение вы себе обеспечили, и благодарите бога, что смертную казнь еще не утвердили.
Впрочем, наказание может быть смягчено в том случае, если
вы будете сотрудничать со следствием. Сделайте мне одолжение, сделайте одолжение себе...
Инспектор не реагировал. Он чувствовал себя отупевшим,
перешедшим все пределы. Полицейский положил перед ним
какие-то бумаги. Это были записки, оставленные сендеристами возле Дуранго и Маиты.
— Давайте по порядку, — сказал он. — Эти записки писали вы?
Скажите откровенно. Подтвердите только это. Вы их писали?
Инспектор взглянул на записки. Он их помнил. Помнил
настенные художества в комнате Эдит. И подпись: “Сияющий
путь”.
— Здесь вы сильно опростоволосились, — сказал полицейский. — Очень сильно. Сендеристы никогда не оставляли такую подпись. Они подписывались “КПП”: Коммунистическая
партия Перу. Или просто малевали свои лозунги: “Да здравствует народная война!”, “Да здравствует президент Гонсало!” и
прочее. Что вы на это скажете? Сразу ясно, что вы не жили
здесь во времена терроризма. Ваши ложные улики не собьют
с толку даже восьмилетнего ребенка. Эти записки вам не помогут. Наоборот, они свидетельствуют против вас. И ваших
методов. Сендеристы, конечно, были неотесанными дикарями, но они все же имели некоторое представление о политике. Понимаете? А то, что устроили вы, — это кровавая резня и
только, сеньор инспектор.
Казалось, инспектор впервые что-то захотел сказать. Он
пошевелил губами, словно ему нужно было их размять, прежде чем он сможет заговорить. Он почти беззвучно произнес:
— Так это был не “Путь”?
Оживившийся было Пачеко снова сник.
— Сеньор инспектор, проявите к нам хоть немного уважения и перестаньте прикидываться слабоумным. Сознайтесь,
наконец, и облегчите свою совесть. Мы принесем вам письменные показания, вы их подпишете и сможете спокойно отдохнуть. В конце концов, вы были одним из наших, Чакалтана. Это будет учтено, и никто не будет вас истязать.
— Это был не “Путь”... — снова повторил инспектор.
Наконец он почувствовал себя на что-то годным. Все это
время он шел тупиковым путем, гнался за призраками, за
своими страхами, воспоминаниями, а не за насмехавшейся
над ним реальностью. Теперь, только теперь в его мозгу забрезжил свет. Возможно, это был свет от пожаров или пылающих факелов в горах, но это был ясный, яркий свет, осветивший ему путь в потемках рассуждений. Он вспомнил, как
Пачеко предупреждал его насчет дурных знакомств. Это ма-

[151]
ИЛ 11/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

ленький городок, здесь все про всех всё знают. Они следили
за ним и всегда были в курсе его дел: куда он ходил и с кем разговаривал. Глаза его ожили. С прежней уверенностью он воскликнул:
— Вы говорите, у вас есть мои докладные записки? Как же
так вышло, что в четверг моих записок у вас не было, а сейчас
они у вас есть?
— Простите? — запнулся Пачеко. С его лица еще не сползла спокойная улыбка.
— Почему сначала вы всячески препятствовали следствию, а теперь вдруг проявили к нему такой интерес?
Снисходительная улыбка Пачеко начала таять.
— Э-э-э... уход Карриона обеспечил нам определенные гражданские гарантии...
— Почему вы оставили меня на свободе, если свидетели дали показания еще в четверг, а потом и ночью в пятницу? Почему вы сразу за мной не пришли?
Пачеко начал мямлить. Он вдруг побледнел.
— Свидетели... ну... дело в том, что...
— Вы решили повесить на меня вину. Обвинить во всех
преступлениях! Сгноить в тюрьме!
— Чакалтана, успокойтесь...
Чакалтана не успокоился. Он выскочил из-за стола и бросился на полицейского. Он вцепился ему в горло. Все было так
очевидно, но так поздно! Впрочем, раз уж все равно пропадать, так он хоть прихватит с собой в ад Пачеко. Он швырнул
капитана на пол и начал душить его так же, как его самого душил Маита. В финале убийцы меняют облик, подумал он, сливаются друг с другом, превращаются в одного, множатся, как
отражения в кривых зеркалах. Пачеко попробовал спихнуть с
себя Чакалтану, но тот уже слишком завелся. Капитан начал
синеть, когда инспектора оглушил удар дубинкой по голове.
Отключаясь, теряя сознание и видя, как все вокруг постепенно сливается в один сплошной мрак, он постарался стиснуть
пальцы еще чуть-чуть сильнее.
Последний сон, который увидел инспектор окружной
прокуратуры Феликс Чакалтана Сальдивар перед тем, как случилось то, что случилось потом, сильно отличался от предыдущих: в нем не было ни огня, ни крови, ни насилия. Во сне
он увидел огромный тихий луг, возможно, где-то в Андах. И
тело, лежавшее в самой его середине. Мало-помалу, сначала
медленно, потому все быстрее, тело поднималось, пока не
встало во весь свой огромный рост. Теперь его легко можно
было рассмотреть. Оно было собрано из разных частей:
Франкенштейн, сшитый стальными нитями в местах неплотно пригнанных сочленений, из которых проступали струпья
и сгустки крови. У него были две разные ноги, его руки тоже

[152]
ИЛ 11/2023

отличались между собой. Туловище было женское. Жуткий с
виду монстр не вел себя агрессивно. Он просто встал и пошел, понемногу адаптируясь к действительности. По-настоящему инспектор ужаснулся в самом конце сна, когда чудовище полностью распрямилось, и на его плечах он увидел
собственную голову, присвоенную этим телом, которого он
не выбирал, а свет в это время разгорался все ярче, все интенсивней, пока не ослепил его сияющей белой тьмой.
Инспектор очнулся. Дверь его камеры была открыта.
Двое полицейских схватили его за руки и вытащили наружу.
Пинками его пригнали к кабинету капитана. Он влетел в открытую дверь и упал к ногам Пачеко. Инспектор подумал, что
теперь ему пришел конец, что его не удостоят ни суда, ни
следствия, а просто отвезут в одну из общих могил, и все. Дело закрыто, террористов в городе нет, и никто ни о чем не
слыхал. Поднимая глаза на своего тюремщика, он думал об
общей могиле почти как о благе.
— У вас влиятельные друзья, сеньор инспектор, — сказал
Пачеко. — Интересно, с кем же вы спелись?
Инспектор не понял вопроса. Полицейский был очень
зол.
— Мне не положено спрашивать, не так ли? Порой накапливается столько вопросов, которые не положено задавать,
что уж не знаешь, какие задавать все-таки можно. Поэтому
иногда я задаюсь вопросом, господин инспектор, на кого же
мы все работаем? Особенно когда смотрю на вас.
Инспектор медленно встал с пола. Ему и впрямь казалось,
что тело, в котором он обитает, принадлежит не ему, что оно
сложено из разнородных кусков, что кто-то одолжил ему это
тело, чтобы он стал управляемым, как марионетка.
— Без спецслужб ведь не обошлось? — снова спросил полицейский. — Верно я говорю?
Инспектор не ответил. Капитан счел его молчание исчерпывающим ответом.
— Убирайтесь, — сказал он.
— Что?
Чакалтана был уверен, что ослышался.
— Убирайтесь, говорю! Ваше пребывание у нас нигде не
зафиксировано, господин инспектор. Вы никогда здесь не
были. Но имейте в виду, что отвечать за это я не буду. И при
малейшей возможности вас сдам. Проваливайте.
Чакалтана хотел протестовать, но не знал, против чего.
Хотел что-то спросить. Но не мог придумать, что именно. Те
же полицейские оттащили его к двери без всякого сопротивления с его стороны. Уличная суета выглядела как давно забытое, смутное воспоминание. Собственные ноги, донесшие
его до угла площади, казались ему какими-то странными,

[153]
ИЛ 11/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

словно к ним нужно было привыкать. Уж не является ли запах
пунша и звук уличных оркестров атрибутами рая, подумал он.
Или ада.
Чакалтана поплелся домой. У него болело все. Едва войдя,
он поспешил в комнату матери. Собрал ее фотографии и разложил их на кровати. Зажег в четырех углах комнаты свечи,
словно для какой-то церемонии. Бросился на кровать. Поцеловал простыни. Погладил стойку балдахина. Поплакал.
— Я знаю, что происходит, матушка. Знаю, что они мне готовят. Им не хватает одного мертвеца, понимаешь? Завтра
Святое Воскресение. Им не хватает головы. Голова — это я,
матушка. Сегодня ночью меня убьют.
Он провел в комнате матери несколько часов, представляя
себе, какой будет смерть. Может, в ней не будет ничего ужасного. Может, смерть — это уютная кровать с деревянной стойкой
балдахина. Может, это просто ничто. Отсутствие в чьих-либо
воспоминаниях, потому что все, кого он знал, уже умерли. Он
задумался над тем, во сколько придут убийцы. Полночь уже миновала. Безопаснее ли было бы в полицейской камере? Он немного посмеялся над такой идеей. Теперь он ждал их с нетерпением. Представлял себе пилу, которая перережет ему горло.
Представлял, как она с усилием преодолевает его позвоночник, жилы. Он даже разозлился, желая, чтобы они, наконец,
пришли. Какое-то время он провел в размышлениях, вспоминая отдельные, не связанные друг с другом картины: его мать
улыбается ему, дает советы, обнимает, ждет его там, где она
была всегда: в огне. Пока он представлял себе мать выходящей
из пламени, в его мозгу сформировалась неожиданная мысль.
Наверно, еще не все пропало. Наверно, есть еще место, где он
может чувствовать себя вполне надежно. Одно единственное,
последнее. Наконец он решился. Прежде чем реализовать
свой план, он перецеловал все фотографии матери, одну за
другой, как при долгом и нежном прощании. Затем старательно погасил каждую свечу. С новой энергией он вернулся в свою
комнату, достал пистолет, зарядил его, засунул в висевшую под
мышкой кобуру и вышел. Сейчас он чувствовал, что этой ночью, возможно, не умрет.
Как зомби, он пробирался сквозь праздничную толчею,
налетая на танцующих и поющих людей. Некоторые из тех,
кто его замечал, сторонились, уступая ему дорогу. Через десять минут он добрался до военной комендатуры. Наверно,
из-за праздников охраны у дверей не было. Внутри никакого
движения он тоже не заметил. Тогда он нажал кнопку переговорного устройства, и комендант открыл ему дверь из своего
кабинета. Казалось, он был рад, услышав голос Чакалтаны.
Инспектор пересек сумрачный двор и поднялся по скрипучей деревянной лестнице. В кабинет он вошел без стука. Ко-

[154]
ИЛ 11/2023

мендант собирал чемодан. При виде инспектора он испуганно скривился:
— Чакалтана! Что это с вами такое?
— Вы разве не в курсе?
— Мне теперь никто ничего не докладывает. Моя отставка
побила все рекорды скорости.
Он произнес эти слова с грустью. Он уже заранее скучал
по ужасам аякучанской жизни. Чакалтана прошел несколько
шагов вперед и боковым зрением увидел себя в зеркале. Вид у
него действительно был жутковатый. Как будто он только что
вылез из помойки. Или из общей могилы.
— Мне инкриминировали все убийства, — сказал он. — А
после этого отпустили. Разве это не странно? Последние недели вообще какие-то странные.
— Да. Мне они тоже дались нелегко.
Инспектор обратил внимание на содержимое комендантского чемодана. Фотографии, документы, старые альбомы с
военной службы. Воспоминания. Одни только воспоминания. С улицы доносилась праздничная пальба, крики и песни,
но приглушенно, как будто из другого мира. Комендант подошел к окну и некоторое время наблюдал за праздником. Затем
он опустил штору.
— Сендеристы не имеют отношения к убийствам, — сказал
инспектор. — Вы это знали? Мне казалось... впрочем, нет.
Комендант слегка улыбнулся.
— Я этого боялся. Иногда я думаю, что моя отставка подоспела очень кстати. Теперь не мне придется все это расхлебывать. У следствия есть новая версия?
Комендант закурил. Предложил сигарету Чакалтане, но
тот отказался.
— Есть одна, да, — кивнул инспектор.
Комендант глубоко затянулся, ожидая продолжения. У инспектора был такой отсутствующий вид, как будто он разглядывал фейерверки через опущенную штору.
— Ну, и? — не выдержал комендант. — Не томите. Кого же
вы подозреваете?
Инспектор встрепенулся. Он ответил:
— Вас, комендант.
Комендант расхохотался, словно оценив удачную шутку.
Но сразу понял, что инспектор не шутит.
— Боюсь, я ничего не понимаю, — сказал он.
— Я тоже, комендант. Я думал, вы мне что-нибудь объясните.
Спокойно, не теряя самообладания, комендант собрал со
стола несколько листков бумаги. Чакалтана успел заметить,
что они исписаны словами без заглавных букв, с большим количеством орфографических ошибок. Комендант закрыл чемодан и сказал:

[155]
ИЛ 11/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

— Похоже, вы ошибаетесь...
— Вы единственный, кто мог передать мои докладные записки полиции, потому что вы единственный, у кого они были, комендант, — голос инспектора стал громче и уверенней. — И вы
единственный, кто знал все мои действия. Единственный, кому
нужно было замести следы, тянущиеся из прошлого, из восьмидесятых. Пачеко перевели в Аякучо гораздо позже, с тех пор он
только и мечтает поскорее отсюда выбраться. Как и Брисеньо,
как и все остальные.
Комендант Каррион сделал еще одну глубокую затяжку.
Он сверлил инспектора взглядом. Тем же взглядом, какой Чакалтана видел у родителей Эдит на фотографиях. Инспектор
продолжал:
— Вы отправили меня в Явармайо, чтобы там со мной разделался Хустино. Но Хустино вас подвел. Он был настолько напуган, что не сумел убить даже такого безоружного труса, как я.
Да к тому же еще язык распустил. Ведь на самом деле он хотел
только одного: донести на вас. Поэтому вы его тоже убили и
придумали поручить мне тайное расследование, чтобы меня
унять, а заодно избавиться от всех, кто мог в любой момент
дать против вас показания: от Кироса, Дуранго... Под конец вы
списали бы всю вину на меня... а для того, чтобы заручиться и
моим молчанием, убили бы и меня тоже, что и собирались сделать сегодня ночью. Поэтому вы приказали выпустить меня из
полиции. Здесь никто не решится сказать “нет” военному начальству, даже отправленному в отставку. Лима полностью в
курсе дела, органы безопасности знают обо всех ваших здешних художествах. Обычная история, верно? Как только проступает гной, вы отправляете своих в отставку или переводите на
другую работу. Сотрудники силовых структур неприкасаемы.
Так же поступили и с лейтенантом Касересом.
— Касерес был скотиной! — крикнул Каррион, вдруг теряя самообладание. — Все было тихо-мирно, пока этот говнюк не вернулось из Хаэна. Он заявил, что его превратили в писаря. А он —
герой войны и жизнь положил на благо родины. Он желал, чтобы все это признали. Самый оголтелый убийца из наших. И возжелал, видишь ли, сучонок, чтобы ему памятник воздвигли!
Присвоил себе право организовывать отряды самообороны
среди населения. Обороны от кого, хотел бы я знать?
— Наверно, от вас же самих.
Комендант как будто стал выше ростом и хрипел, словно раненое животное. Реплику инспектора он пропустил мимо ушей:
— Он не оставил нам другого выхода. Он будил призраков
прошлого. Люди его узнавали. Сендеристы в Явармайо оживились, как никогда. Того и гляди можно было ждать какого-нибудь дерьмового оппозиционера, который раструбит всей прессе, что лейтенант вернулся в Аякучо. Или еще того хуже: атаки

[156]
ИЛ 11/2023

террористов во время выборов или на Великой неделе. Да нас
бы изжарили живьем. Я попробовал поговорить с Касересом,
вразумить его, привести в чувство. Знаете, каково это: сдать друга? Я понимал его. Меня терзали те же чувства! Мы кровь проливали за эту страну!
— Только кровь была не ваша, комендант.
— Не перебивайте меня, черт вас возьми! — заорал Каррион. Некоторое время он молчал, стараясь успокоиться. Эта
пауза была полна скорби и, видимо, посвящалась мертвому
другу. — Уговорить Хустино Маиту избавить нас от лейтенанта не составило труда. Ни один силовик не станет убивать
другого силовика...
Инспектор подумал: ни один, кроме вас.
— А Хустино — наоборот, — продолжал комендант, — отлично помнил, как к ним домой пришла полиция. И хотел
отомстить за брата. Он вообразил... вообразил, что через его
тело действует брат, что он стал чем-то вроде перста Божьего. Очередная религиозная ахинея. Этот тупица был очень
набожный. Это он придумал использовать печь Кироса, чтобы избавиться от тела. Кирос не возражал, потому что тоже
многое мог потерять, если бы Касерес заговорил. С самого
начала их план пошел наперекосяк. Печь была настолько старая, что в процессе сожжения просто сдохла. Кирос и Хустино долго орали друг на друга. Пришлось нам вытаскивать полуобугленное тело, везти в Кинуа, чтобы там где-нибудь
оставить. Даже после этого мы надеялись, что все пройдет
тихо и гладко. Все должно было получиться. И этим закончиться. Но тут возникли вы, и все задергались. Кирос хотел
перевести стрелки на Хустино. Хустино сам не знал, чего хочет. Нужно было их заткнуть. Так же, как и Дуранго... Ведь никто не мог узнать, о чем вы говорили с Дуранго... И с его подружкой, этой террорюгой.
Последние слова коменданта ножом полоснули Чакалтану.
— Эдит Аяла не была террорюгой, сукин вы сын.
— Теперь это уже на важно, Чакалтана. Теперь она никто. А
подарили ее нам вы. После вашей вчерашней сцены мне стало
очень просто покончить и с ней. Я даже подумал, что делаю
вам одолжение, потому что сами бы вы на это не решились.
В глазах капитана не было раскаяния, только вызов, похожий на вспышку огня или молнии. Инспектор думал о нем, о Дуранго, о Хустино, о Касересе, о Киросе. Об убийцах, убивающих
убийц. О наемниках, истребляющих друг друга, об огненной
спирали, которая не остановится до тех пор, пока всех не превратит в одно и то же: в одного кровавого гиганта. Но Эдит —
нет. Именно она — нет. Он вспомнил ее разложенные на кровати останки. Вспомнил ее еще целое тело, брошенное на ту же
кровать, изнасилованное, искалеченное еще до того.

[157]
ИЛ 11/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

— Вы чудовище, Каррион. Даже если то, что вы говорите,
правда. Но зачем именно так? Вам мало было пули в затылок?
Разве не это ваш обычный прием?
Взгляд коменданта затуманился. Он показал инспектору
бумаги, которые держал в руке.
— Я все здесь записал. Все объяснил.
Чакалтана взял листки и попробовал читать. В них не было ничего, что поддавалось бы пониманию. Один бессвязный
бред. Сплошная дикость. Не только орфография — все. В хаосе не может быть ошибок, а в этой писанине даже синтаксис
был бессмысленный. Чакалтана всю жизнь провел среди упорядоченных слов, среди стихов Чокано и юридических кодексов, среди пронумерованных или зарифмованных молитв. И
теперь он не знал, что делать с этой уймой беспорядочно разбросанных по реальности слов. Мир не в состоянии следовать
их логике. Но, может быть, все наоборот, может быть, такой
была сама реальность, а все остальное — это лишь красивые
истории, цветистые сказки, придуманные для того, чтобы отвлекать внимание, создавать иллюзию, будто все на свете имеет хоть какой-то смысл.
Комендант понизил голос. На его лице появилось новое
выражение, которого инспектор прежде никогда не видел.
Он сказал:
— Ведь все очевидно, правда? Вы теперь понимаете? Разве
нужны еще какие-то объяснения?
Инспектор спросил себя, уж не сам ли он не умеет читать?
Уж не его ли докладные записки лишены смысла? А бумаги Карриона вполне читаемы, просто их смысл до него не доходит?
Но тут он подумал об Эдит и понял, что все это уже не важно.
— Тому, что вы натворили, нет объяснения, — сказал он.
Пока Каррион медленно подходил к своему письменному
столу, инспектор подносил руку к кобуре. Комендант сказал:
— Я не хотел, Чакалтита. Я не хотел, чтобы так вышло.
Они меня вынудили.
— Кто?
Теперь комендант корчился и извивался возле своего стола, в глазах его стояли слезы. Он дрожал.
— Разве вы их не видите, Чакалтита? Неужели вы не можете их разглядеть? Они же повсюду! Они здесь всегда.
И тогда Чакалтана их увидел. На самом деле он видел их
уже целый год. Все время. Теперь пелена окончательно спала с
его глаз. Их изуродованные тела грудами высились повсюду, от
их вскрытых грудных клеток разило смертью и общей могилой. Этих трупов были тысячи и тысячи, не только здесь, в кабинете коменданта, но и во всем городе. И тогда он понял, что
в этом городе мертвецы продают газеты, водят общественный
транспорт, занимаются кустарным производством, обслужива-

[158]
ИЛ 11/2023

ют его в кафе. Других обитателей в Аякучо просто не было, а
те, кто приезжал из других мест, тоже умирали. Просто мертвецов было столько, что никто уже не мог себя правильно воспринимать. С опозданием на целый год он понял, что попал в
ад и уже никогда из него не выберется. Комендант продолжал
говорить глухим, придушенным голосом:
— Меня просили не лить кровь понапрасну, Чакалтана, я
так и поступил: один террорист, один силовик, один индеец,
одна женщина, один священник. Теперь они все вместе. Составляют часть тела, которого требовали те, кто умер раньше. Вы понимаете? Они послужат делу строительства истории, восстановлению величия, даже горы содрогнутся,
увидев нашу работу. В начале восьмидесятых мы пообещали
сопротивляться кровавой бане. Но все, кто в те дни принес
себя в жертву, не умерли. Он живут внутри нас, пульсируют
внутри нас. Нам не хватает только одного: чтобы земля содрогнулась, чтобы вспыхнули равнины, чтобы то, что сейчас
сверху, оказалось внизу, а то, что внизу, поднялось наверх.
Не хватает только головы...
Он спрятался за письменный стол. Инспектор достал пистолет. Прицелился. В эту секунду никакие видения не нарушали его сердечный ритм. Как будто его дурным видениям неожиданно пришел конец.
— Отойдите от стола, сукин вы сын!
Комендант выглянул и вдруг заулыбался, словно все вокруг показалось ему забавным и необычным.
— Я вижу, вы пользуетесь моим пистолетом. Ну, как? Уже
привыкли?
— Поднимите руки и отойдите назад. Если я еще не снес вам
голову, то только потому, что вы устроили все это не один. Я
хочу, чтобы вы назвали мне своего сообщника или сообщников. И лучше это сделать до того, как я потеряю терпение, потому что после этого вы уже ничего не сможете сказать.
Комендант замер у окна с поднятыми руками. Его поза выражала скорее иронию, чем капитуляцию. Улыбка не сходила
с его лица.
— По правде говоря, — сказал он, — моим лучшим сообщником были вы.
В этот момент свет в кабинете погас. Инспектор попробовал разглядеть хотя бы полуоткрытую дверь. Но не мог даже
понять, с какой она стороны. Отключение произошло во
всем здании. Шторы были опущены.
— Кто там за дверью? Кто погасил свет?
В темноте он услышал голос коменданта.
— Наверно, вы чувствуете себя немного виноватым, Чакалтана. Все, с кем вы вели беседы, теперь мертвы. Это очень
плохо.

[159]
ИЛ 11/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Инспектор услышал звук открывшегося и закрывшегося
ящика. Он выстрелил туда, откуда донесся этот звук. Сперва
из тьмы пустого здания к нему вернулось только эхо. Потом
снова зазвучал голос Карриона:
— Если разобраться, то это ведь не первый раз, когда вы
убиваете, правда? Наверно, поэтому меня все это так забавляет. Игра двух равных.
Инспектор повернул револьвер туда, откуда доносился голос, но комендант не стоял на месте. Чакалтана пытался следовать за ним. Пытался заговорить с ним, чтобы отследить
его голос, хотя таким образом выдавал и себя:
— Что вы несете?
Споткнувшись о порог, он понял, что проходит в дверь.
Он двинулся дальше. Голос был где-то совсем рядом, но звук
искажало пустое пространство комендатуры.
— Почему вы никогда не говорите о своем отце, сеньор инспектор?
Чакалтана прислонился к стене. Ему стало страшно. Неожиданно всплывшие в памяти сны спроецировались на непроглядную тьму. Он снова услышал голос коменданта:
— А я был знаком с вашим отцом.
— У меня не было отца.
Инспектор чувствовал, как откуда-то из желудка начала
подниматься дрожь.
— Отец есть у всех, сеньор инспектор. Просто частенько
он оказывается ублюдком, но сие не есть препятствие отцовству. А ваш, пожалуй, был даже получше моего.
Инспектор выстрелил. Он услышал скрип древесины. Наверно, он находился где-то возле лестницы. Комендант продолжал:
— Ваш тоже был военным. Красивым молодым человеком,
без примеси индейской крови. Он женился на прелестной девушке из Куско. Я знаю, что вы ее до сих пор боготворите.
— Хватит, Каррион. Заткнитесь!
— Почему? Вас пугают истории про мертвецов? Вам следовало бы больше бояться живых. И знать, что ваш отец давно
мертв. Уж вам-то это должно быть хорошо известно.
Инспектор споткнулся о ступеньку и упал. Пролетев еще
четыре ступеньки, он сумел зацепиться за балюстраду. Он
встал, целясь прямо перед собой, не соображая, что находится позади него, что впереди. Его била дрожь. Боль от падения
ощущалась не так сильно, как от воспоминаний.
— Теперь вы хорошенько вспомнили?
— Замолчите, Каррион! Хватит!
— Он был немного скотиной, этот молодой человек. Хороший парень, пока не выпьет. Тогда с ним становилось трудно.
Вы были не таким уж младенцем, чтобы этого не помнить...

[160]
ИЛ 11/2023

Инспектор снова выстрелил. Он услышал, как от стены отлетел кусок штукатурки.
— Вашей матушке здорово доставалось... К тому же в пьяном виде он становился... скажем... садистом. Вам это тоже не
нравилось. Но в те времена не принято было жаловаться на
мужа, а вам не хватало годков, чтобы ответить ему той же монетой. Верно? Этих экзекуций было слишком много. Синяки
и шишки сыпались дождем. Он дважды ломал вашей матушке
руку. А вы чуть не остались без глаза. Помните?
Теперь картины чередовались в его мозгу одна за другой.
Словно взбунтовавшись после десятилетий забвения, его
отец вновь стоял перед его мысленным взором. Его кривая
ухмылка, запах перегара, удары, затрещины, ремень, кулаки,
оплеухи.
— Его нет... Его больше нет...
— Вы были шустрым парнем. Тогда в ходу были керосиновые лампы. Или масляные. Эти легковоспламеняющиеся штуки, с постоянно горящим фитилем. Сказать по правде, электроснабжение в Аякучо всегда оставляло желать лучшего.
— Все было не так... Это неправда!
Инспектор не мог понять, с какого этажа доносится голос
коменданта. Сейчас он звучал отовсюду: из него самого, из
темноты.
— Вам было приятно, Чакалтана? Как мне? Вам это понравилось? Он был слишком занят, пиная ее ногами, и не смотрел, что в это время делает мальчишка, которого он к тому же
считал недоумком. Ведь так он вас называл?
— Оставьте меня в покое!
Но вихрь воспоминаний не собирался оставлять его в покое. Он не собирался оставлять его в покое никогда.
— Вы ведь понимали, что натворили, Чакалтана? А потом
сбежали. Даже не обернулись, слыша крики собственной матери, даже ради нее не стали рисковать. Вы бежали и бежали, пока вас несли ноги, и добежали до Лимы, далеко, очень далеко: туда, куда не доносились вопли сеньоры Сальдивар де Чакалтана.
Но мертвые не умирают, Чакалтита. Они продолжают кричать
всегда, требуя что-то изменить. И теперь, когда мы готовы все
изменить, вы недовольны. Теперь, когда осталось отдать всего
одну жизнь, вам это кажется отвратительным. Вы отдадите одну
жизнь, Чакалтана. И, отдав ее, сможете успокоиться. Всему придет конец. Вам больше не о чем будет волноваться.
— Не-е-ет!
Остальное оказалось делом нескольких секунд. Возможно,
он ощутил какое-то движение воздуха, какую-то легкую вибрацию от перемещения тела в пространстве. Его словно озарило. Непрерывно крича, он обернулся и разрядил пистолет в
тело, которое почувствовал совсем близко от себя. Он нажи-

Среда 3 мая
Гильзы от пуль, найденных в теле коменданта Карриона, относятся к тому же типу оружия, из которого были произведены
выстрелы в приходском доме. Основываясь на данной улике, а
также на показаниях свидетелей, обвинявших инспектора Чакалтану в крайне несдержанном поведении, при наличии побудительных мотивов и возможностей для совершения всех преступлений, Четвертая уголовная коллегия суда начала процесс по
обвинению его в нескольких убийствах, совершенных при отягчающих обстоятельствах, — процесс, который в настоящее вре-

[161]
ИЛ 11/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

мал на спусковой крючок раз, другой, третий, вкладывая в эти
выстрелы всю свою жизнь, воплощая в себе ярость всех
убийц, представляя себе, что пистолет — это вертолетный пулемет или двуручная пила, и так продолжалось до тех пор, пока он не почувствовал, что больше не стреляет — то ли потому,
что кончились патроны, то ли потому, что рядом уже никто не
дышал.
Еще час он просидел, скорчившись, на лестнице, боясь перезарядить пистолет или шевельнуться, боясь, что снова зазвучит голос Карриона.
Но этого не произошло.
Инспектор тяжело дышал, но другого дыхания рядом не
слышал. С улицы доносились хорошо знакомые пасхальные
песнопения. Он наощупь прошел вдоль стены, добрался до
окна и распахнул его настежь. В свете уличных фонарей и во
вспышках фейерверков он увидел лежавшего на лестничной
площадке Карриона. Пули пробили ему легкое, голову, почку
и ногу. Когда инспектор подошел ближе, чтобы рассмотреть
труп, то ему бросилось в глаза, что комендант безоружен. В
этой финальной дуэли комендант Каррион не пытался его
убить. Он просто шел к своей смерти так же, как все, так же,
как все мы. Голова монстра оказалась его собственной головой. Теперь его творение было завершено.
Утирая слезы, инспектор вышел на улицу. На каждом углу
запруженной народом площади жгли ретаму, пролежавшую
здесь с прошлого воскресенья. Из двери собора, в сиянии
фейерверков, показалась внушительная белая пирамида Воскресения. На каждой ее ступени горели свечи. Инспектор
смешался с толпой. Медленно, под аплодисменты людей, из
пирамиды всплывал воскресший Иисус. Более трехсот человек передавали носилки с плеча на плечо по всей площади.
Когда очередь дошла до плеча Чакалтаны, он перекрестился
и мысленно прочитал молитву. Где-то на заднем плане, среди
засушливых гор, намечались первые лучи нового времени.

[162]
ИЛ 11/2023

мя отложен до того момента, когда обвиняемый лично предстанет перед судом.
Все государственные служащие, которым надлежит выступить на этом процессе в качестве свидетелей, после кровавых событий, имевших место в Великую неделю, были переведены в другие места службы: полковник Оласабаль, произведенный в
генералы, в настоящее время занимается логистическим сопровождением Второго полицейского округа. Капитан Пачеко без
1
повышения переведен в зону Манкоры , к северу от Пиуры, для
обеспечения безопасности и правопорядка. В свою очередь, судья
Брисеньо стал действительным членом судебной палаты по делам семьи в городе Икитос. Местонахождение обвиняемого Феликса Чакалтаны Сальдивара не установлено.
В данном расширенном отчете необходимо подчеркнуть, что
вооруженные силы совместно с организациями, призванными обеспечивать общественный порядок, а также со службами безопасности вооруженных сил, сумели уберечь указанные факты от разглашения, избежав тем самым расползания паники по всему региону.
Аналогичным достижением, которое следует отметить, является
фактическое удаление всех связанных с данным делом архивов, которые были переданы Национальной службе безопасности, чтобы
она распорядилась ими сообразно собственным критериям и уровню
секретности. Следует отметить, что дело, открытое в уголовном
суде, не может касаться упомянутых служб безопасности, поскольку гражданские институты не обладают компетенцией по рассмотрению дел, связанных с вопросами национальной безопасности
и автоматически относимых к юрисдикции Высшего совета военной юстиции.
Вместе с указанными архивами службам безопасности были переданы все документы, относящиеся к пропавшим людям, к пыткам и недопустимому обращению с задержанными, практиковавшемуся во время чрезвычайного положения следующими
военнослужащими и полицейскими: Алехандро Каррионом Вильянуэвой, подполковником вооруженных сил Перу, Альфредо Касересом
Саласаром, лейтенантом вооруженных сил Перу, Густаво Оласабалем Гойкоэчэа, генералом национальной полиции. В настоящий момент не следует ожидать, что их дела будут переданы на рассмотрение гражданской юстиции или публично разглашены, поскольку в
таком случае их смогли бы использовать беспринципные элементы
для нанесения ущерба имиджу нашей страны в глазах мировой общественности, а также для очернения важнейших достижений
правительства в деле борьбы со всякого рода деструктивными элементами.

1. Морской курорт на севере Перу.

[163]
ИЛ 11/2023

Сантьяго Ронкаглиоло. Красный апрель

Изъятые из личных дел документы, а именно: служебные записки, написанные инспектором окружной прокуратуры Феликсом Чакалтаной Сальдиваром, и заметки, написанные
строчными буквами рукой коменданта Алехандро Карриона
Вильянуэвы, прилагаются к данному отчету вместе с подробным и исчерпывающим изложением всех фактов, лично известных подписанту, поскольку в течение соответствующего периода первого квартала 2000 года он исполнял свои служебные
обязанности в непосредственном соприкосновении с вовлеченными в данное дело лицами.
Согласно последним донесениям службы безопасности вооруженных сил, обвиняемый, то есть инспектор окружной прокуратуры Феликс Чакалтана Сальдивар, был замечен в окрестностях города Аякучо, точнее, в районах Висчонго и Вилкашуаман,
где по непонятным причинам занимался организацией “милиции обороны”. Наши информаторы утверждают, что вышеназванный инспектор демонстрировал очевидные признаки психического и морального разложения и что он до сих пор имеет при
себе огнестрельное оружие, которым постоянно и эмоционально
размахивает по любому поводу, несмотря на то, что в нем нет
патронов.
Ни члены отрядов самообороны данной области, ни подразделения сил обеспечения порядка не придают особого значения воинственному поведению вышеупомянутого инспектора и на настоящий момент не считают его даже минимальной угрозой.
Хотя полиция направляла соответствующий запрос, командование распорядилось не производить арест и не задерживать обвиняемого, по крайней мере, до тех пор, пока в стране не завершатся выборы, поскольку в текущих обстоятельствах дело
может получить огласку с нежелательными последствиями для
наших институций.
Завершив вышеупомянутую работу, автор данного документа считает свою миссию в данной зоне оконченной и предлагает в интересах секретности перевести его в другой округ. Голубой
галстук мною уничтожен, мои связи с военными в ожидании нового коменданта почти полностью прекращены. В остальном
вмешательство службы безопасности в данное дело завершилось
вместе с миссией по сохранению мира и безопасности в регионе,
а также перенаправлению информации во все каналы, которые
в наибольшей степени соответствуют интересам законности и
порядка и содействуют развитию такой перспективной страны, как наша.
Для придания законной юридической силы
подписано третьего мая 2000 года
агентом Национальной службы безопасности
Карлосом Мартином Элеспуру

От автора
[164]
ИЛ 11/2023

Описанные в данной книге методы сендеристских нападений,
а также стратегия ведения следствия, пытки и похищения людей, практикуемые силами противодействия подрывной деятельности, реальны. Многие диалоги взяты непосредственно из
документов и показаний террористов, государственных служащих и участвовавших в конфликтах представителей вооруженных сил Перу. Даты Великой недели 2000 года и описание
всех мероприятий также являются правдивыми. Однако все
персонажи и большая часть упомянутых ситуаций и мест, хоть
и включают в себя элементы реальности, оторваны от места
действия, времени и конкретных событий. Данный роман,
как и другие романы, рассказывает историю, которая могла
бы произойти, но ее автор не утверждает, что дело обстояло
именно так.
Благодарю Пабло Ломанна, Диего Саласара, Хуана Оссио
и Хорхе Вильярану за чтение и полезную правку первоначального текста.

Science Fiction

Франсиско Кампос
[165]
ИЛ 11/2023

Путешествие к Сатурну
Роман
Перевод с испанского Ольги Лагутенко

Примечание редактора
1. Данный текст разделен на части, соответствующие его публикациям
в номерах журнала “Гуаякиль артистико”; таким образом, читатель может
представить себе перерывы в процессе чтения, которые сопровождали
первое издание произведения.
2. С целью подтверждения верности приведенных в данном тексте множественных научных сведений и расчетов, мы обратились к Карлосу Марину, доктору физики из Бостонского университета, автору более сорока статей по физике высоких энергий, общей теории относительности и
космологии, читателю — энтузиасту книг Жюля Верна. Сеньор Марин подтвердил, что приведенные в книге цифры и факты соответствуют имеющимся на 1900 год научным сведениям, а большинство высказанных гипотез обладают большой вероятностью их подтверждения в будущем.

I

Б

ЫЛА темная ночь, и звезды уже начинали светиться на
небе. Правда, старик Томас настаивал, что ночь еще не
наступила, потому что он видел отблеск заката на сте-

© Ольга Лагутенко. Перевод, 2023

[166]

Science Fiction

ИЛ 11/2023

нах. Но он вполне мог перепутать отблеск заката со светом
свечи, которую принесла его жена Петронила.
Тем более что у нас, в тропических зонах, закат длится
считанные минуты, потому что солнце падает почти перпендикулярно, в то время как в средних широтах, а еще сильнее
в южных или в северных, оно долго опускается по наклонной
линии; так что пока старая Петронила несла для меня свечу,
на землю спустилась ночь, а вместе с этим часы пробили
полседьмого вечера. Это может подтвердить астроном Парацельс, который в этот момент находился в дверях моей комнаты, лицом к западу, спиной к востоку.
В это самое мгновение мой взор был сосредоточен на зажженной свече, стоявшей передо мной на столе. Пламя ярко
светило и поднималось пирамидально, с верхушкой настолько
тонкой, что она могла бы продеться через игольное ушко. В
момент, когда часы пробили шесть тридцать, я услышал восклицание, отчетливое “уф!”, как будто бы кто-то усталый пришел и уселся в кресло, чтобы отдохнуть. Я посмотрел по сторонам, затем внимательно исследовал комнату, но ничего нового
не обнаружил.
Тогда я снова подошел к столу и спросил у астронома Парацельса:
— Это были вы?
— Вы о чем?
— Я хорошо слышал, как кто-то сказал “уф”.
— Это был кто-то другой. Обычно говорят “уф”, когда устают, а я вовсе не устал. Более того, я размышлял о самых отвлеченных астрономических концепциях, желая знать, были ли
правы Тихо Браге или Коперник относительно планетарной
системы. Когда я наблюдаю, как голубой купол небосвода из
голубого превращается в черный, и смотрю на звезды, которые одна за другой появляются над нашими головами, всякое
понятие вне звезд мне кажется чуждым. Для меня астрономия — это астромания.
Взрыв хохота был ему ответом. Взглянув в сторону, откуда
снова доносился шум, я увидел человечка двух футов роста,
который с решительным видом расшагивал по столу. Он приблизился, встал прямо передо мной и произнес:
— Guten Tag.
— Guten Tag, — ответил я, удивляясь, что говорю по-немецки, хотя никогда не изучал этого языка. — Was wollen Sie?1 —
прибавил я.

1. Добрый день. ... Чем могу быть полезен? (Нем.; здесь и далее — прим. перев.)

1. Задача трех тел подразумевает описание поведения небесных тел, взаимно притягивающихся друг к другу в трехмерном пространстве. Любопытно, что до настоящего момента не существует точного решения этой
задачи.

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

— Меня поражает, как астроном может высказывать столько нелепостей в одной лишь фразе.
— Каких именно нелепостей?
— Следующих: во-первых, он говорит, что небо — это свод.
]
Во-вторых, он говорит, что оно голубое. В-третьих: что оно [ИЛ167
11/2023
превращается в черное; и в четвертых, что звезды на нем “появляются”. Вот вам, пожалуйста: четыре нелепости во фразе
вашего друга-астронома.
— Он выражается поэтично, изящными фразами.
— Когда выражаются научно, используют точные слова,
не выходящие за рамки их значений.
— Вы требовательны.
— Как представитель мира более цивилизованного, чем
ваш, я требователен в отношении точных значений.
— О-ля-ля! Откуда же вы?
— Я прибыл с планеты Сатурн, как ее называете вы, а планета Сатурн, или Бекмлпдз, как мы называем наш шар, более
цивилизованная и передовая, чем ваша.
— В самом деле? И в чем же она более передовая?
— Во-первых, мы нашли квадратуру круга.
— Вот как? И что во-вторых?
— Во-вторых, мы решили задачу о трисекции угла.
— Ба!
— В-третьих, мы нашли способ решения задачи трех тел в
пространстве1.
— Скажите пожалуйста!
— И в-четвертых, мы не произносим всяких нелепостей
типа тех, что изрекает ваш друг Парацельс.
— Отлично! Мне хотелось бы, чтобы вы прочитали лекцию для моего друга, который, как вы знаете, астроном: это
было бы любопытно. А я всего лишь учитель физики, но мои
знания не слишком глубоки.
— Меня это не затруднит, — сказал сатурнианец. — До сих
пор я был невидимым для него. Я сделаюсь видимым.
И, обращаясь к астроному, добавил высоким голосом:
— Проблема, над которой вы размышляете, сеньор, абсурдна.
— Кто это говорит? — недоуменно спросил Парацельс.
— Перестаньте смотреть на звезды и посмотрите на стол.
Астроном подскочил и, изумленный видом этого человечка в два фута ростом, воскликнул:

[168]
ИЛ 11/2023

— Что это за кукла? — и попытался его схватить. Но при
первом же прикосновении получил сильнейший удар и упал
навзничь.
Человечек рассмеялся.
— Беда с этими астрономами! — пожаловался он. — Считают себя обладателями звезд и хотят также заполучить их обитателей.
Астроном поднялся, пошатываясь, и тут же сел, не поднимая головы.
Тем временем сатурнианец начал увеличиваться, пока не
вырос до человеческого роста, уселся в лучшее кресло и как
ни в чем не бывало потребовал:
— Кофе и сигару.

Science Fiction

II
— Кофе и сигары! — повторил я, и Томас выскочил из комнаты, чтобы принести требуемое. Должен сказать, что старик
Томас ничего странного не слышал и не видел: он думал, что
мы с астрономом были одни.
Через несколько минут он поставил на стол кофе и коробку с сигарами. Сатурнианец схватил чашку кофе и осушил ее
до последней капли, затем зажег сигару, удобнее расположился в кресле и объявил:
— Слово предоставляется астроному с планеты Земля.
— Очень хорошо, — отозвался Парацельс. — Начну с того,
что спрошу у... Простите, сеньор, как вас зовут?
— Меня зовут Пророророу.
— Согласитесь, ваше имя довольно оригинальное и э...
труднопроизносимое. Напоминает какой-то чудовищный
разряд икоты или звукоимитацию пушечного выстрела.
— В таком случае, не произносите его, приступайте сразу к
изложению. Хотя — позволю себе заметить — на Земле есть
имена, которые звучат и покрепче. Но продолжайте.
— Тогда я буду звать вас просто “сеньор Сатурнианец”.
Итак, сеньор Сатурнианец, что вы думаете о нашей Земле, о
нашем, так сказать, доме?
— Я нахожу его очень маленьким, очень изолированным в
пространстве и лишенным семьи.
— Маленьким? Знаете ли вы, что размер Земли по окружности составляет сорок тысяч километров?
— А что такое сорок тысяч километров в окружности? Ваш
поезд объехал бы вокруг Земли за 400 часов, или за шестнадцать дней с третью. Теперь скажите мне, сравнима ли ваша
планета с Сатурном, который в 750 раз больше, и если мы добавим кольца и спутники, то это составит систему размером

1. 1 лье соответствует 4,444 км, что не является его универсальным значением и может различаться в разных странах и даже в разные временные
периоды.

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

не менее чем 1 844 000 лье1 в диаметре, или 9 220 000 километров. Что вы скажете об этих цифрах?
— В самом деле, Сатурн несколько больше, чем Земля, но
по важности...
]
— Я бы вам посоветовал судить только о том, что знаете. [ИЛ169
11/2023
Вы видели Сатурн через объектив своего телескопа, который
может дать всего лишь общее впечатление.
— Но мы также вычислили его массу, объем, плотность —
меньшую, чем плотность Земли, понимаете? Значит, его вес...
— А как насчет меня, который смог совершить путешествие до вашей планеты? Что вы скажете?
— Раз вы это утверждаете. А насчет изоляции...
— У вас только один спутник.
— Два, — сказал Парацельс.
— Один, — настаивал сатурнианец. — Второй спутник никто не видел, и пока его не видно...
— Но его присутствие чувствовалось. Наблюдаемые нарушения...
— Оставьте нарушения в покое, главное — увидеть. Хотя,
по правде говоря, даже и Луна вам не известна.
— Как же так? — воскликнул Парацельс. — Вы говорите,
что Луна нам не известна? Да я вас уверяю, что знаю ее лучше,
чем собственный дом, и могу сказать, как называются все ее
горы и моря. Лучистый кратер Тихо, море Спокойствия, Океан Бурь, Дорфельские горы...
— Во-первых, — перебил его сатурнианец, — вам известна
только половина планеты, а тот, кому известна половина, не
может утверждать, что знает ее всю! Я думаю, что эта аксиома так же верна на Земле, как и на Луне.
— Совершенно верно, — сказал Парацельс. — Но в этом нет
нашей вины.
— Я никого не виню. Я — за неопровержимые факты.
— Поэтому наши наблюдения ограничиваются видимым
полушарием.
— Это похвально; но ваша ошибка заключается в том, что
вы по видимому полушарию судите о невидимом и утверждаете, что на Луне нет ни атмосферы, ни воды, ни огня, ни жителей, ни даже кошек.
— По аналогии...
— Нет аналогии там, где ее не существует. Разве из того,
что тело с одной стороны видится как сферическое, можно с

[170]

Science Fiction

ИЛ 11/2023

полной вероятностью сказать, что с другой стороны оно не
будет кубическим?
— Пожалуй что нет, поэтому мы еще не сказали своего последнего слова.
— Я же только что оттуда...
— Вы прибыли с Луны?
— Именно, и бывал там неоднократно. В последнем моем
путешествии я как раз задержался в невидимом для вас полушарии, так что...
— И вы можете нас уверить, что там есть воздух? А также
леса, моря, реки и озёра?
— Все это там есть.
— А что вы скажете относительно теории о том, что Луна —
это бывшая комета, захваченная полем притяжения Земли?
— На каком основании вы это утверждаете?
— На основании наших древних знаний. Многие народы
хранят в памяти предания о том, что Луна существовала не всегда; например, индейцы древнего племени лас-москас из Южной Америки рассказывают, что их предки однажды увидели на
ночном небе светило, которого не было в предыдущую ночь.
— Выдумки! Луна возникла тогда, когда и Земля.
— Какие любопытные вещи, должно быть, можно увидеть
на Луне! — мечтательно сказал Парацельс. Сатурнианец задумался на несколько секунд, затем спросил:
— Хотите отправится туда?
— Конечно! Отдал бы за это миллион!
— Да у вас и нет миллиона. С другой стороны, если бы вы
мне его и дали, зачем он мне нужен? Hа нашей планете деньгами никто не пользуется.
— Может быть, у вас нет золота и серебра?
— Эти металлы у нас есть: золото, серебро, цинк и так далее; мы используем их для химических экспериментов, а также для разложения на элементы.
— Но ведь молекулы металлов простые, то есть они химически неделимы!
— Вы все еще считаете, что они неделимы?
— Да, я так считаю.
— Уверяю вас, что золото состоит из семидесяти двух элементов, тридцать семь из которых уже являются продуктом
разложения. На Сатурне придерживаются мнения, что не существует простых элементов, потому что простота — это
свойство души.
— Это уже метафизическая простота.
— Совершенно верно. Но это единственная простота, которую мы можем принять.
— А как же атом?

— Вы его видели?
— Нет, потому что это атом — самая мелкая частица вещества.
— А откуда вам известно, что это самая мелкая частица ве[171]
щества?
ИЛ 11/2023
— Потому что предполагаю, что деление должно иметь какой-то предел.
— Вот как? И этот предел — атом?
— Без сомнения.
— Да будет вам известно, что и атом состоит из более мелких частиц, и я вас уверяю, что земные химики откроют это
спустя некоторое время. Но мы отвлеклись от главного.
Итак: вы хотите отправиться на Луну, а затем на Сатурн?
— Я один или вместе с моим другом, хозяином этого дома?
Он очень увлечен физикой.
— Вместе с ним и с этими двумя добродушными стариками, которые стоят у двери и меня не видят.
— С Томасом и Петронилой?
— С Томасом и Петронилой.
— Но как же мы сможем совершить такое путешествие?
— Мы воспользуемся седьмой составляющей золота, которая представляет собой антигравитационный газ. Oн поднимет нас в воздух и отдалит от Земли со скоростью десять тысяч лье в час. Следовательно, в час ночи мы уже будем на Луне.

— И все-таки у меня есть два опасения.
— Изложите их.
— Допустим, что мы отделимся от Земли с помощью антигравитационного газа. Но, приблизившись к Луне, мы попадем
в поле ее притяжения и, следовательно, также будем отброшены! И придется нам летать вперед и назад в космическом пространстве, не имея никакой возможности приземлиться.
— В чем же заключается второе затруднение?
— В том, что мы, земляне, имеем привычку дышать, и для
дыхания нам нужна смесь кислорода и азота в определенной
пропорции; а так как во время полета в космическом пространстве вряд ли найдется хоть одна молекула воздуха, у нас
могут возникнуть большие проблемы
— Больше опасений не имеется?
— Пока — нет.
Сатурнианец извлек из карманов три пузырька и одну коробочку.
— Так слушайте, сеньор астроном, — начал он. — Несколько миллионов лет опыта научили нас ничего не забывать, и, ко-

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

III

[172]

Science Fiction

ИЛ 11/2023

гда мы отправляемся в путешествие, с нами не случается то же
самое, что с вами: вы всегда что-то да забываете. Например, вам
поручают прочитать важное письмо на собрании в Академии,
но, поднявшись на трибуну, вы обнаруживаете, что оставили дома очки. Бывало с вами такое? Или, собираясь провести ночь в
обсерватории, обнаруживаете, что не взяли с собой астрономические таблицы. Такое тоже бывало? Так вот, с нами такое не
происходит.
— В этих трех пузырьках содержатся три различные субстанции, — продолжил он. — О первой субстанции — антигравитационной — я вам уже говорил. Она находится под давлением в
десять тысяч триста атмосфер.
— Что вы говорите? Десять тысяч триста атмосфер? В таком случае, она должна быть плотной и твердой, как алмаз!
— В ней больше пор, чем субстанции, — заметил сатурнианец.
— В другом пузырьке, — продолжил он, — содержится тридцать вторая составляющая серебра, которая нейтрализует
первую субстанцию и позволяет нам добраться до поверхностей Луны и Сатурна, не разбившись об них.
— А что в третьем пузырьке?
— Здесь — воздух, такой же, как на Земле, сжатый до тысячи атмосфер.
— Что же мы станем с ним делать?
— Наполним им второй шар, прикрепленный к первому, к
нашей, скажем, гондоле.
— А куда мы денем углекислый газ, который будем выдыхать?
— В отдельный шар, чтобы не смешивать с остальным
воздухом. Сразу о выдыхаемом воздухе я вам ничего не сказал, потому что не думал, что вы и его назовете как затруднение.
— Но где же шары?
— Вот в этой коробке. Ну как, решились?
— Д... да, сеньор Сатурнианец.
— А вы, друг, почему молчите? Вы хотите лететь?
Я кивнул, но не очень решительно.
— У вас также есть какие-то сомнения?
— У меня их много, — ответил я.
— Я вас слушаю.
— Мне интересно, во-первых, куда именно я направляюсь,
какое расстояние пролечу, сколько планет встречу на пути;
иными словами, мне хотелось бы знать наш маршрут.
— Чтобы узнать расстояние, воспользуйтесь законом Боде.
— Я вам помогу, — предложил мне Парацельс. — Возьмите
перо и бумагу. Продолжайте, сеньор Пророро... пардон, сеньор Сатурнианец!

— Итак, в Солнечной системе имеется восемь планет, не
считая спутников и астероидов, и расположены они в следующем порядке: Меркурий, Венера, Земля, Марс, пояс астероидов, Юпитер, Сатурн, Уран и Нептун1. Записывайте в столбик.
[173]
— ...и Нептун. Готово!
ИЛ 11/2023
— За точку отсчета примем Землю, так как с нее начинается наше путешествие.
— Не возражаю.
Сатурнианец занес в список следующие цифры:
0
3
6
12
24
48
96
192
384

4
7
10
16
28
52
100
196
388

— Что означают эти цифры?
— Слушайте внимательно. Первая колонка цифр — это геометрическая прогрессия со знаменателем 2. Ее первое число
равно 0, второе 3, а каждое следующее образуется удвоением
предыдущего.
— Продолжайте.
— Вторая колонка образуется из первой с добавлением 4 к
каждой ее цифре. Она и поможет нам вычислить дистанции
до каждой планеты от Солнца и от Земли.
— Но как?
— Сейчас объясню. Расстояние от Земли до Солнца было многократно измерено и составляет в среднем 37 миллионов лье2.
Оно же равно десяти мерам длины, так как во второй колонке
Земле соответствует число 10. Чему равна одна мера длины?
— 37 разделить на 10, получается 3,7 миллионов лье.
— А Меркурий находится на расстоянии четырех мер длины от Солнца. Сколько это лье?
— 4 # 3,7 = 15 миллионов лье.

1. Во время появления этого произведения о существовании планеты
Плутон еще не было известно. Ее открыли только в 1930 г., и в настоящее
время она определяется как карликовая планета, чья орбита сильно вытянута и значительно отклоняется от плоскости эклиптики по сравнению с
другими планетами Солнечной системы.
2. Среднее расстояние от нашей планеты до Солнца составляет примерно
149,5 млн км, что равняется 37 млн лье, если за 1 лье принять меру в 4,04 км.

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

Меркурий
Венера
Земля
Марс
Астероиды
Юпитер
Сатурн
Уран
Нептун

— А на каком расстоянии от Солнца находятся остальные
планеты?
Я стал записывать:

[174]
ИЛ 11/2023

Венера
Марс
Юпитер
Сатурн
Уран
Нептун

5 #3,7
16 # 3,7
52 # 3,7
100 # 3,7
196 # 3,7
388 # 3,7

18,5 миллионов лье
59,2 миллионов лье
192,4 миллионов лье
370 миллионов лье
725,2 миллионов лье
1 435,6 миллионов лье

— Здесь есть ошибка, — заметил сатурнианец. — В действительности, расстояние от Солнца до Нептуна несколько
меньше, а именно 1 миллиард 147 миллионов лье. Подсчет дает 1435,6 миллионов, следовательно, имеется очень значительная разница в результатах.
— Это правда, в случае планеты Нептун закон Боде дает неверный результат. Поэтому я предполагаю, что рядом с ней
должна быть еще одна планета, еще не открытая.
— Вывод напрашивается сам собой, не так ли? Так что поздравляю вас и обещаю, что с Сатурна вы сможете увидеть эту
планету, которая у вас пока не зарегистрирована. Итак, первое сомнение я вам рассеял.
— Переходим к следующему, — продолжил я. — В каком
месте траектории находится нейтральная точка, в которой
уравновешиваются притяжения Земли и Луны?
— Чтобы ее определить, давайте сначала найдем соотношение между земным и лунным притяжением, — предложил
сатурнианец.

Science Fiction

IV
— Оно находится в прямой зависимости от массы и в обратной — от квадрата расстояния. Так как среднее расстояние от
Земли до Луны равно шестидесяти земным диаметрам, то получим разность притяжения равную 1:60 х 60 = 1:3600.
Луна в 49 раз легче, чем Земля; 49:3600 = 1:73; это и есть соотношение между земным и лунным притяжением, которое нам
даст нейтральную точку: она находится на расстоянии одной меры длины для Луны и семидесяти трех мер длины для Земли.
Принимая среднее расстояние до Луны как 88 784 лье, получим, что нейтральная точка, то есть точка нулевого притяжения, находится на расстоянии 1 152 лье от Луны и 87 632 лье
от Земли по линии, которая соединяет обе эти планеты.
— Значит ли это, следуя вашей логике, что если объект находится на расстоянии 86 тысяч лье от Земли, то он на нее
упадет?

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

— Именно так. Это подтверждает теорию Лапласа об аэролитах, теорию о камнях, которые вылетели из лунных вулканов и, отброшенные от Луны центробежной силой за точку
нулевого притяжения, попали в область притяжения Земли
[175]
и, следовательно, должны на нее упасть.
ИЛ 11/2023
— Но как же вы тогда заявляете, что у Земли есть еще один
спутник, на расстоянии двух тысяч метров?
— Он вращается очень быстро, совершая полный оборот
за три часа, поэтому и не падает.
— Странно, что мы его до сих пор не обнаружили. Он
большой или маленький?
— Луна, несомненно, значительно больше.
— Что вы понимаете под “больше”?
— Что-то, что занимает больший объем в сравнении с другим небесным телом. Определить что-то как “большое” или
“маленькое” можно только в сравнении.
— В таком случае, сеньор Сатурнианец, для вас неважно,
идет ли речь об объеме Солнца или песчинки?
— Совершенно неважно. Но должен нечто отметить. Конечно, Солнце занимает в пространстве место неизмеримо
большее, чем песчинка, но эта громадность относится к точке зрения, под которым оно так воспринимается.
— Объясните.
— Объясню. Я могу увеличить песчинку до размеров Солнца.
— В самом деле можете?
— Да, с помощью микроскопа. Это гениальное устройство!
На Сатурне его придумали на тысячи лет раньше, чем на Земле. Например, возьмем блоху, и предположим, что она круглая и имеет один миллиметр в диаметре; почти что невидимая
невооруженным глазом. А теперь посмотрим на нее через
микроскоп с увеличением в шесть миллионов раз. Увидим нечто громадное, чьими размерами уже нельзя пренебрегать! А?
Что вы на это скажете?
— Я скажу, что блоха остается маленькой, но через микроскоп я ее вижу большой.
— Что доказывает, что ваш угол зрения был увеличен в
шесть миллионов раз.
— Не согласен. Я вижу Солнце и Луну под одним и тем же
углом зрения, и вижу, что их диаметр одинаков; и тем не менее мне известно, что на самом деле Солнце значительно
больше.
— Но своим примером вы только подтверждаете мою теорию! — воскликнул сатурнианец. — Вы видите эти два светила
под одним и тем же углом зрения, и видите, что они одинаковы,
несмотря на гигантскую разницу в их размерах. Представьте,
что Солнце отдалилось на 100 миллионов лье, и тогда вы увиди-

[176]

Science Fiction

ИЛ 11/2023

те его еще меньшим, чем Луна. Юпитер — это самая большая
планета Солнечной системы, а вы его видите точкой в пространстве космоса. Отодвиньте его еще дальше, и он совсем исчезнет с ночного неба.
— Исчезнет из моего поля зрения.
— Само собой. Но не из поля зрения некоторых животных, потому что их зрение позволяет им продолжать его видеть. Вот вы, например, смогли бы увидеть зайца или мышь с
высоты в шесть километров?
— Думаю, что нет.
— А вот орел своими зоркими глазами увидел бы. Органы
чувств, которыми мы так гордимся, не самые совершенные в
мире всех живых существ. Собака побеждает нас в обонянии,
слон и большинство других зверей — в слухе, орел и рысь — в
зрении, и тысячи других животных — в осязании. И ни один
мудрец не смог бы мне сказать, каким видит звездное небо муравей или стрекоза.
— С этим я не спорю, но мы отвлеклись от главной темы.
— Вовсе не отвлеклись, мы следуем параллельно. Человек
может не воспринимать тех звуков, которые отчетливо слышит жучок, сидящий в траве или под упавшей колодой. Но это
не значит, что их не существует. Человек в темноте ничего не
увидит уже в двух шагах от себя, налетит на стену и набьет себе
шишку; думаете ли вы, что такое может случиться со зверем?
Всадник не почует запах тигра, который проходит в двух лье от
него; скажете ли вы, что его конь встает на дыбы без всякой
причины? Такова жизнь! Представьте себе, что в какой-то момент люди получили бы угол зрения муравья, и он в сто раз
больше, чем человеческий; тогда все предметы и планеты выросли бы в той же пропорции.
— Да, но все разом.
— Верно, верно. Что и доказывает, что мера у всех своя.
Есть такая болезнь, при которой зрение необыкновенно усиливается, и одна волосинка видится как толстый канат. Для
такого человека все выросло, и его глаз превратился в микроскоп. Но не думайте, сеньор, что взаимодействие человека с окружающим миром ограничивается только чувствами.
Он, человек, существует в пространстве и во времени и двигается с определенной скоростью. Моряк, который пересек
океан на своем корабле и проплыл две тысячи лье, говорит,
что берег близок, когда ему остается сто лье до ближайшего
порта; но если ему надо совершить путешествие всего лишь
в сто лье длиной, то, проплыв двадцать, он говорит, что до
порта еще далеко. Если до конца поездки остается два часа и
он ехал до этого четыре дня, то он говорит, что конец близок; но если его поездка длилась три часа, то он скажет, что

ехать еще долго. Хотя расстояния в обоих случаях были теми
же самыми.
— Согласен, это так и есть.
— И еще мне хотелось бы добавить. То, что определяется
]
как большое или маленькое, всегда соизмеряется с наиболее [ИЛ177
11/2023
распространенным типом. Размер тигра всегда относителен;
если бы вам встретился тигр ростом со слона, вы бы сказали,
что это тигр колоссальных размеров, как и сказали бы про кота, если бы он был ростом с тигра.
— Это очевидно, потому что исходным объектом является
тигр.
— Тогда перейдем к тому, что по своей малости не входит
в границы измеряемого. Какой размер имеет точка посредине листа бумаги?
— Ее невозможно измерить.
— Но если мы посмотрим на нее через микроскоп, она вырастет до сотни квадратных сантиметров, и в этой ничтожной
точке вы увидите столько же оттенков, как в картине Мурильо,
и вам уже в голову не придет назвать ее незначительной. Или
сказать, что она не существует.

— Конечно, я так уже не скажу.
— Перейдем к звуку. Видите эту муху, которая передвигается по листу бумаги? Если бы вы приставили к ней микрофон —
инструмент, недавно изобретенный вашими учеными, — то
могли бы услышать звуки ее шагов?
— Я бы сказал: шум ее шагов, да, услышал бы.
— Звуки или шум, это мы обсудим попозже, когда будем на
Сатурне. Итак, вы бы уловили шум?
— Да, сеньор.
— Перейдем к силе. Какой груз может поднять человек?
— Килограмм двести, я думаю.
— А больше он может?
— Думаю, что нет.
— Так вот, а муравей поднимает тысячу четыреста килограмм.
— Не может быть!
— Может, и я вам скажу, почему. Человек весит, самое
большое, двести фунтов; муравей — всего лишь один грамм.
При этом человек способен поднять груз, не превышающий
двухсот килограмм, в то время как муравей несет рисовое зернышко, которое весит в 14 раз больше, чем он сам! Выходит,
его мускульная сила больше, чем у человека. Если бы он был

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

V

[178]

Science Fiction

ИЛ 11/2023

таким же большим, то смог бы поднять тысячу четыреста килограмм.
— Но один килограмм — это один килограмм, я имею в виду, реальный, а не умозрительный вес!
— А что вы называете килограммом, друг мой?
— Вес одного кубического дециметра, то есть одного литра дистиллированной воды при температуре 4 градуса по
Цельсию.
— Это его вес на экваторе. На полюсе этот вес будет уже
больше.
— Почему же? Объясните.
— По двум причинам. Во-первых, каждый объект на экваторе совершает движение вокруг земной оси, проходя 40 тысяч
километров за 24 часа, в то время как объект на полюсе только
поворачивается вокруг себя. Чем больше скорость, тем меньше притяжение. Во-вторых, Земля представляет собой приплюснутый шар, а значит, объект на полюсе будет ближе к ее
центру, чем такой же объект на экваторе. Чем ближе к центру
Земли, тем сильнее притяжение, а значит, и вес.
— Подумать только!
— А ведь это же простейшая физика. Что вы делаете, когда хотите перебраться через изгородь в метр высотой? Разгоняетесь
и прыгаете, и чем больше скорости вы наберете, тем больше веса потеряете, и тем выше будет прыжок. Физический закон!
— Можно объяснить его подробнее?
— С удовольствием. Существует универсальный фактор, и
он является причиной всех известных явлений: этот фактор —
движение. Абсолютного покоя не существует. Движение наблюдается как среди звезд, планет и других небесных тел, так и
среди молекул твердых тел1. Если вы нагреете твердое тело, то
движение молекул увеличится; при больших температурах это
приведет к разрушению твердого вещества. Оно перейдет в
жидкое состояние. Это состояние будет стабильным, пока силы
притяжения между молекулами уравниваются силами отталкивания.
— А если температура продолжает увеличиваться?
— В таком случае увеличатся силы отталкивания, и вещество перейдет из жидкого состояния в газообразное.
— Возможно ли это?
— Возможно не только это, но и обратное. Скоро и вам
предстоит увидеть, друг мой, как газы под большим давлени-

1. Это утверждение является научным предвидением, так как во время
появления данного произведения еще не было известно, что молекулы в кристаллической решетке твердых тел совершают колебательные движения.

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

ем переходят в жидкое состояние, и их температура при этом
резко падает.
— Я что-то слышал о сжижении углекислого газа...
— Скоро услышите о превращении его в твердое состоя]
ние. Все дело в давлении и температуре. Кстати, вам извест- [ИЛ179
11/2023
но, почему вода высоко в горах закипает при меньшей температуре, чем на уровне моря?
— Понятия не имею.
— Потому что атмосферное давление над водой в кастрюле в горах заметно меньше, чем на уровне моря, где столб воздуха над кастрюлей весит больше.
— И?
— Почему вода закипает? Потому что при нагревании образуется пар, и когда его давление превышает атмосферное,
начинается бурление. Но в горах атмосферное давление
меньше, поэтому вода закипает при тем меньшей температуре, чем выше вы поднимитесь. Например, на вершине Чимборасо она начнет превращаться в газообразное состояние
при шестидесяти шести градусах по Цельсию.
— А если я накрою кастрюлю крышкой?
— Это повысит температуру кипения, даже на нулевой высоте, потому что в этом случае речь идет о давлении пара,
сдерживаемого крышкой, на поверхность жидкости. Это явление используется в паровых машинах.
— Понятно. Но мы опять отвлеклись.
— Нисколько! Наука подобна дереву, и части, на которые
она разделяется, переплетены между собой еще больше, чем
ветви дерева в его кроне. И если мы начинаем исследовать
одну из ветвей, то неизбежно затронем и другие, с ней сплетенные, как в физике, так и в астрономии, как в химии, так и
в ботанике. А посему с целью углубления ваших познаний я
предлагаю вам, вашему другу Парацельсу, а также Томасу с
Петронилой отправиться в космическое путешествие. Вначале я собирался полететь с вами только на Луну, но теперь я
вижу, что содержимое моих пузырьков позволяет мне совершить вместе с вами полет до Сатурна и последующее возвращение на Землю.
— А к теме нашей научной беседы мы еще вернемся? Мне
хотелось бы ее развить.
— Обязательно вернемся! А сейчас — выходим во двор,
мне надо наполнить шар воздухом.
Мы поднялись с кресел, и сатурнианец, подхватив под руки
Томаса и Петронилу, легко, как перышки, вынес их наружу, не
обращая внимания на выражения крайнего изумления от такого необычного способа транспортировки (они всё еще не видели нашего гостя).

VI

[180]

Science Fiction

ИЛ 11/2023

Шар был извлечен из коробочки, и через несколько секунд начал наполняться кислородом из третьего пузырька и растягиваться, приобретая форму большой пробирки с отсеками. Когда стенки его стали твердыми, как железо, мы вошли в
первый отсек. Через две минуты наш шар-пробирка поднялся
в воздух.
— Скажите мне, сеньор Сатурнианец, этот шар не разобьется?
— Не разобьется.
— А как же космический холод?
— Он сюда не проникнет.
— А жара?
— Также.
— И мы ни с чем не столкнемся?
— Только с Луной. Но это будет мягкая посадка.
Мы продолжали возноситься в темное небо. Стояло новолуние, из чего следовало, что освещено было невидимое полушарие Луны.
Земля все убегала у нас из-под ног, и я с некоторой грустью
смотрел на исчезающие континенты, слабо озарявшиеся узким лунным серпом.
Воздух внутри шара был свежим, весенним; космический
холод сюда не проникал. Мы летели с большой скоростью. Я
заметил, что лица Томаса и Петронилы вытянулись, и впервые за все время полета обратился к ним:
— Что вас так расстроило?
— Хороший вопрос, сеньор, человеку, которого затолкнули в эту стеклянную коробку, что взлетела на воздух неизвестно в котором часу и теперь летит неизвестно куда.
— Допустим, в котором часу — известно: в восемь вечера
мы поднялись в воздух, и в настоящее время продолжаем подниматься к Луне.
— Сделайте такую милость, не говорите глупостей! — вмешался сатурнианец. — О каком подъеме может идти речь, когда мы просто перемещаемся с одного шара на другой? Это
называется перелет!
— Когда один шар находится над головами, я думаю, что
для перемещения на него нам нужно подняться!
— Лучше помолчите!
— А что мы будем есть? — поинтересовался Томас.
— Вот наконец насущный и разумный вопрос! Мы сможем
поесть на Луне, в столовой.
— Боже милостивый! — воскликнул Томас. — Кто это говорит?

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

В точку нейтральной гравитации мы прибыли в полночь, согласно моим часам, но солнце уже светило вовсю: мы покинули конус земной тени.
Сатурнианец проделал какие-то манипуляции, в результа]
те чего наш шар изменил направление движения, заметно [ИЛ181
11/2023
приблизившись к Луне, которая выглядела огромной.
Полет теперь продолжался над невидимой ранее ее стороной по направлению к южному полюсу.
— А-а-ах! — невольно вырвалось у меня, когда я вгляделся повнимательнее. Гигантские деревья стометровой высоты, не похожие ни на одно из мне известных, простирали к небу свои ветви,
похожие на огромные перья, мягко покачивавшиеся на ветру.
Вдалеке виднелись моря, которые, как зеркала, отражали свет
неба. Прямо у нас под ногами расположился поселок или город,
странный, с необычными и очень высокими домами.
Вскоре шар опустился на лунную поверхность. Сатурнианец,
произвeдя над шаром действия, обратные извлечению, спрятал
его в коробочку, собрал газы в пузырьки, разложил их по карманам и пригласил нас следовать за ним.
— Куда мы идем?
— В соседний город, в столицу королевства Каратапакаратапа. Это одно из трех королевств, занимающих невидимую
для вас — и обитаемую — сторону Луны.
Мы отправились в путь, поражаясь легкости наших шагов
и быстроте продвижения.
— Смотрите по сторонам! — предупредил сатурнианец. —
Как бы какой-нибудь житель этой планеты нас не раздавил,
или лучше сказать, вас не раздавил.
— А разве пропорционально размерам Луны, которая в сорок девять раз меньше Земли, ее жители не должны быть
дюйма два ростом?
— Да будет вам известно, что их средний рост — двенадцать
метров, потому что лунное притяжение в шесть раз меньше земного. Надо исходить из того принципа, что чем больше притяжение планеты, тем меньше рост людей, животных и растений. Поэтому в тропическах лесаx растут такие большие деревья,
животные там крупнее и люди выше, чем те, кто живет ближе к
полюсам.
— А медведи, сеньор сатурнианец? Полярные медведи?
Мне кажется, что размером они не обижены!
— М-м-м... полярные медведи? Таких не знаю, никогда не видел.
Возможно, они кажутся большими из-за густой шерсти. Но я думаю, что вряд ли они будут больше слонов, гиппопотамов, нубийских львов и бенгальских тигров. В любом случае всегда имеются
исключения, для того чтобы умным людям было что исследовать.
С другой стороны, медведи живут во всех климатических зонах.

[182]

Science Fiction

ИЛ 11/2023

Так разговаривая, мы пересекли сумрачную сельву и вышли на открытое плоскогорье. В долине перед нами лежал город колоссальных размеров, в сто раз превосходящий Лондон, с улицами шириной не менее двухсот метров и с дверями
не менее пятнадцати метров в высоту.
Подавленные видом этих циклопических зданий, мы чувствовали себя муравьями и шли молча; только сатурнианец
казался совершенно спокойным и даже насвистывал какую-то
неизвестную нам мелодию, как будто бы он всю свою жизнь
прожил на Луне. Теперь он стал заметно выше и достигал нескольких метров в высоту.
— Уважаемый друг, ваша способность к растягиванию воистину поразительна! Мне кажется, что вы сделаны из резины!
— В самом деле? Почему?
— Там, на Земле, когда я увидел вас впервые, вы были высотой не более фута; потом выросли до шести, и теперь в вас
все двенадцать!
— Ничего удивительного, это естественное свойство всех
сатурнианцев. Когда нам нужно, мы подрастаем, теряя при
этом в обхвате. Видите, как я похудел? И кстати, проголодался. Сейчас мы с вами войдем в столовую, и хорошо бы было,
если бы вы понимали, о чем разговаривают местные люди.
Для этого достаточно вставить в уши вот эти трубочки.
Он раздал нам восемь трубочек, указав, чтобы мы помогли
их вставить Томасу и Петрониле.
— Сеньор! Объясните мне, старой, где мы сейчас находимся, — попросила Петронила.
— Возьми эти трубочки и вставь их в уши: одну в левое, другую в правое.
— Зачем?
— Чтобы слушать.
— Но я не глухая!
— Ну ладно, чтобы понимать.
— Хорошо, но где мы все-таки находимся?
— Мы на Луне, Петронила.
— Надо же. И зачем мы сюда пришли... прилетели?
— Чтобы ее исследовать.
Подойдя к городским воротам, мы решительно вошли в
город. Толпа гигантов двигалась по главной улице; зрелище
было ужасающее. Петронила вскрикнула.
— Боже, не оставляй нас! Что за великаны! Боже мой, Томас! Мы уже никогда не сможем вернуться домой!
Томас не отвечал и шел, покачиваясь, как пьяный. Парацельс, в отличие от него, был в восторге.
— Я хотел бы вернуться на Землю, но мне никто не поверит. Я видел жителей Луны! Луна обитаема!

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

Сатурнианец подвел нас к высоченному дому, который,
согласно его словам, был столовой.
— Но что за еду нам здесь дадут?
— Чем мы за нее заплатим?
[183]
— Войдемте, я все беру на себя, — успокоил он нас.
ИЛ 11/2023
Неслышно, как мыши, мы вошли в зал, огромный, как поле. В нем было несколько квадратных столов, за каждым из
которых сидело по десять-двенадцать лунных жителей, оживленно переговариваясь.
Трубочки в ушах обещали понимание всего услышанного.
Сатурнианец подошел к одному столу и поздоровался такими словами:
— Доброго времени солнца!
Похоже, что селениты его знали, потому что сразу же закивали в ответ:
— Будь здоров, житель колец!
— Почему вы так поздоровались? — спросил я у сатурнианца. — И почему они назвали вас жителем колец?
— Все очень просто, друг мой. Я им желаю доброго времени солнца, потому что их сутки длятся не 24 часа, а 28 дней:
14 дней — время солнца, и еще 14 дней — время тьмы. Они назвали меня жителем колец, потому что я живу не на планете
Сатурн, а на втором ее астероидном кольце.
— Но откуда им это известно?
— Я сам им это рассказал во время моего предыдущего путешествия. А теперь давайте я вас им представлю.
Он взял нас одного за другим в руки и поставил на стол.
Раздались изумленные восклицания. Сатурнианец объяснил,
что мы — это жители Земли, которую здесь было принято называть “Большое светило”; тогда селениты бросились на землю и склонились в глубоком поклоне.
— Как видите, они считают вас высшими существами, потому что признают превосходство в размерах вашей планеты
по отношению к их планете.
Вдруг с улицы раздались крики множества голосов. Селениты прислушались, а потом стали ритмично раскачиваться и повторять: “Аламанта! Аламанта!”, что означало “К королю!”.
Они действительно встали, подхватили нас на руки и всей
толпой побежали по широченным улицам; нам оставалось
только смотреть с высоты двенадцати метров, как мимо проносились дома невиданной архитектуры и размеров.
— Ну и шажищи! — крикнул я сатурнианцу, который несся
рядом со мной, сидя на плечах у одного из селенитов.
— Вполне нормальные шаги, если учесть их рост. Если вы
одним прыжком преодолеете расстояние в два метра, то они
преодолеют двенадцать метров на вашей Земле и семьдесят

[184]

Science Fiction

ИЛ 11/2023

два на Луне, учитывая, что сила тяжести здесь в шесть раз
меньше. Кстати, хочу вас предупредить, что во дворце короля
вас ждет экзамен; согласно местным обычаям, почести и знаки
внимания, которые оказывают гостям, находятся в прямой зависимости от их умственных способностей. Экзамен будут
принимать пятьдесят мудрецов.
— О чем они меня будут спрашивать?
— Обо всем.
Когда мы добрались до дворца, сам король вышел нас
встречать. Выглядел он внушительно. На нем была белая мантия из шкуры какого-то благородного зверя, мягкая, как бархат. Грудь была украшена изображением солнца из неизвестного материала, который светился собственным светом. В
руке он держал лук полукруглой формы, как мне показалось,
из золота.
Король ввел нас в тронный зал. У трона стояли пятьдесят
мудрецов с чрезвычайно длинными белыми бородами, обернутыми несколько раз вокруг пояса. Сатурнианец шепнул мне,
что каждый оборот бороды вокруг пояса соответствует ста
оборотам Земли вокруг Cолнца. Я подсчитал, что у ближайшего ко мне мудреца борода обернута вокруг пояса семь раз.
— Значит, он уже прожил больше, чем семьсот лет!
— Да, можно сказать, кое-что уже прожил, хотя у нас на
кольце это еще детский возраст. Сейчас они начнут экзамен!
Спокойствие и внимание. Я тоже кое-что добавлю.
Нас поставили на высокую сцену, расположенную перед
старейшим из мудрецов. Король уселся на трон, а Старейший
начал свою речь:
— Жители большой планеты, перед вашей мудростью
склоняется наше невежество! Позвольте задать вам несколько вопросов, чтобы пополнить наши ничтожные знания.
— Спрашивайте, о почтенный старец! Я постараюсь удовлетворить ваше любопытство.
Старейший поклонился и продолжил:
— Мне уже семьсот оборотов вокруг Cолнца, и всю свою
жизнь, когда я находился в другом полушарии, я наблюдал
Большую планету, как мы ее называем, вокруг которой вращается наша маленькая планета. После многих наблюдений и
подсчетов мы пришли к заключению, что ваша планета в сорок девять раз больше, чем наша. Мы ошибаемся?
— Вовсе нет, — сказал я.
— Мы также заметили, что ваша планета двигается, как и наша, вокруг Солнца, но только при этом она поворачивается; таким образом, все точки ее поверхности получают солнечный
свет. Но с вашей планеты можно видеть только одну сторону нашей, необитаемую; в результате некоторых природных процес-

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

сов вся атмосфера перешла на обитаемую сторону. Но ее вы видеть не можете.
— Совершенно верно, — подтвердил я.
— Но как может атмосфера присутствовать на одной полови]
не планеты и отсутствовать на другой? Мы признали, что это — [ИЛ185
11/2023
результат некоторых природных процессов, но пока не можем
объяснить их причины.
— Сеньор Парацельс, — обратился я к моему другу, — на
этот вопрос, согласно вашей профессии, надлежит ответить
вам. Ответьте почтенному профессору, и ответьте обоснованно, чтобы нас не сочли невеждами и не прогнали из этого
священного места. Поддержите честь землян!
Парацельс застыл на мгновение, а затем взял слово.
— Сеньор председатель совета мудрецов! — обратился он к
Старейшему. — Трудно разрешить задачу без необходимых данных, которых, признаюсь, у меня нет. Причина отсутствия атмосферы на видимой стороне абсолютно неизвестна землянам.
Факт ее присутствия на невидимой стороне, о котором я узнал
сегодня, пока что ответа к загадке не дает. Мы полагаем, что Луна, как земляне называют вашу планету, — это шар, в своих полусферах попеременно то нагреваемый лучами Солнца, то охлаждаемый в их отсутствие. Мы привыкли думать, что шар этот
катится в пространстве, и нет у него ни атмосферы, ни хоть каких-нибудь живых существ, ни котов, ни мышей, ни пауков —
никого. Надеюсь, уважаемое собрание не сочтет мои слова
обидными для себя.
Такое вступление не показалось мне как-то особенно уместным и подходящим. Но сатурнианец похлопал в ладоши.
— Прекрасно, — похвалил он. — Вступление мне нравится.
— Тем не менее я сформулирую мое мнение. Слушайте же, —
продолжил Парацельс. — То обстоятельство, что атмосфера отсутствует на видимой части Луны, может иметь разные причины, одну из них или все вместе, но все они нам не знакомы. Первое предположение — это то, что мимо нее в давние времена
пролетела комета и утянула ее атмосферу с того полушария.
— Тогда бы она утянула с обоих, — заметил председатель.
— Возможно, ее устроила половина, — предположил Парацельс.
— А почему же она не утянула заодно и вашу?
— Отрицаю, — ответил Парацельс, — Земля не отдает так
просто свою атмосферу. Но позвольте мне продолжить. На моей планете оратору дают возможность высказаться до конца. Перехожу ко второму предположению, которое вполне может сочетаться с первым, не опровергая его. Второе предположение:
нет доказательств того, что все сферические тела одинаковым
образом удерживают свою атмосферную оболочку. То обстоя-

[186]
ИЛ 11/2023

тельство, что Луна вращается в сторону, противоположную направлению вращения Земли, и то, что Земля при этом облетает
вокруг Солнца, дают основания думать, что и способ удержания
атмосферы у этих планет разный; лично я считаю, что атмосфера — это продукт той планеты, которую она окружает.
— Позвольте мне сделать одно замечание, — отозвался
председатель. — Я не могу согласиться с тем, что атмосфера
является продуктом планеты, которую она окружает.

Science Fiction

VII
— А я, — возразил Парацельс, — докажу вам мое утверждение. У
нас на Земле метеорологические феномены зависят от почвы:
мы видим, например, что в горных районах часто идут проливные дожди, в то время как в пустынях их не бывает. Можете ли
вы сказать, что пустыни бесплодны, потому что там нет дождей? Или там нет дождей, потому что они бесплодны?
Сатурнианец захохотал.
— Почему вы смеетесь, сеньор житель второго кольца Сатурна? — полюбопытствовал Парацельс.
— Я смеюсь, потому что две тысячи лет назад присутствовал на идентичной дискуссии, которая происходила на Сатурне, такие были времена...
Старейший снова заговорил:
— Я согласен с вами в том, что дождям необходимы воды, которые испаряются с земной поверхности, затем конденсируются и возвращаются на землю в виде капель. Но согласитесь и вы
со мной, что на земле существуют пустыни, и над ними есть воздух, и он пригоден для дыхания. У меня в памяти осталась одна
огромная пустыня, охватывающая не менее чем одну восьмую
часть всей лунной поверхности. И, однако, я сам видел, что по
ней во всех направлениях передвигались люди.
— Вы видели? — изумился я.
— Да, видел. У нас есть приспособления, которые приближают объект в сто тысяч раз, и наши зрительные органы настолько совершенны, что мы отчетливо видим кольца Сатурна простым глазом. Поэтому мы и могли наблюдать то, о чем
я вам сообщил.
— Я вам объясню, — продолжал Парацельс. — Увиденная вами пустыня называется Сахара. В ней регулярно попадаются
различные оазисы, зеленые островки, в которых растут двенадцать-пятнадцать пальм. Знаете, почему они там вырастают?
Вероятно, не знаете, поэтому я вам расскажу. Пустыня эта — огромна, и есть в ней две опасности, наводящие страх на караваны: первая — это самум, красный ветер; и вторая — нехватка воды. Что касается первой, то ничего нельзя сделать, чтобы ее

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

избежать; и когда этот знойный ветер налетает, то все бросаются на землю и восклицают: “Аллах!”. Чтобы избежать второй
опасности, или, по-крайней мере, уменьшить риск умереть от жажды, знаете, что делают эти арабы, эти туареги, эти марабуты,
]
эти сыны пустыни? А вот что: с давних времен они везут с собой [ИЛ187
11/2023
шкуры, наполненные водой, и семена деревьев, называемых гигантской пальмой. Вдоль пути своего каравана они сажают эти семена и поливают их водой из шкур. Семена прорастают, тянутся
вверх и превращаются в высокие деревья, в то время как вокруг
оазиса лежат бескрайние пески. И эти деревья, в свою очередь,
привлекают на себя дожди, и платят им во сто крат. Таким образом, караваны получают свои оазисы, где могут отдохнуть и напиться воды, приходящей к ним с неба.
Старейший слушал очень внимательно.
— Но это совершенно абсурдно! — вырвалось у него.
— Но тем не ме... — перебил сатурнианец. — Э-э-э... Это не
первый абсурд, излагаемый данным оратором.
— Вы тоже, сеньор житель второго кольца Сатурна, полагаете, что мое утверждение лишено смысла?
— Я ничего не полагаю. Я просто высказываю свое мнение,
что многие абсурдные утверждения поддерживаются горячо, но
не научно. У нас, на втором кольце, существует обыкновение
приводить доказательства, демонстрировать очевидность; а если какое-то явление и его причины нам неизвестны, мы с откровенной скромностью признаёмся: мы этого не знаем. Итак, если
бы вы меня спросили, почему у Луны есть атмосфера в одном полушарии и отсутствует во втором, я бы вам ответил: не знаю.
— Абсолютно верно, — сказал председатель.
— Это очевидно, — добавил король Матататуа.
— Так и есть, — отозвались все.
Разрешение загадки o лунной атмосфере было принято:
она объявлялась неразрешенной. Мудрецы посовещались и
предложили ответить на следующий вопрос:
— Что появилось вначале, Сатурн или его кольца?
— Мой черед, — выступил вперед сатурнианец. — Так как
речь зашла о моем закоулке. Я отвечу, что вначале появилась
планета, а кольца после, разве что если не кольца появились
раньше, а планета уже позже, как полагают некоторые современные астрономы. Одна из этих гипотез является верной.
— Вот так развеяли вы мои сомнения, сеньор сатурнианец, — заметил я. — Но давайте подумаем: кто сказал, что
кольца появились раньше?
— Жители колец.
— И на чем они основывают это утверждение?
— На том, что кольца уже затвердели и охладились, а планета еще сохраняет свой жар.

[188]

Science Fiction

ИЛ 11/2023

— А те, кто утверждают, что планета появилась раньше?
— Они считают, что кольца образовались вокруг планеты,
когда она находилась еще в жидком состоянии, и то, что она
до сих пор не остыла и не затвердела, объясняется ее колоссальной массой.
— И вы как считаете?
— А я, хоть и житель колец, полагаю, что планета породила кольца. И поскольку мы отправимся туда, я покажу вам прелюбопытнейшие образования на поверхности, которые можно увидеть в городе Итриста, на втором кольце.
— Кстати, сеньор сатурнианец, — вмешался Парацельс, —
мне до сих пор не было ясно, можете ли вы перенестись на вашу планету?
— Конечно, можем. Мы часто это делаем. И нам приходится плавать, как лебедям, по ее поверхности, потому что ее
плотность приравнивается к плотности воды. Вскоре вы сами это увидите; и так как председатель совета мудрейших желает исследовать планету Сатурн, мы возьмем его с собой.
— Но наш шар вмещает только пятеро пассажиров!
— Разве вы не видели, что я могу уменьшаться настолько,
что мог бы поместиться у вас в кармане? Вопрос отпадает. Хотя есть одно обстоятельство...
— Какое?
— Ввиду его размеров, мы свернем его в кольцо, как змею,
и поместим на дно шара, а Томас и Петронила останутся
здесь до нашего возвращения.
— Ни в коем случае! Томас и Петронила будут со мной, куда бы мы ни полетели!
— В таком случае мы просто расширим шар.
— Это возможно?
— Конечно же, ведь он сделан из эластичного материала.
— Когда отправляемся?
— Сначала нам надо проститься с королем и с этими мудрецами.
— Так давайте попрощаемся.
— Сеньоры, — обратился Парацельс к королю и мудрецам, — нам предстоит пролететь полтора миллиарда километров, что кажется мне приличным расстоянием. Чтобы
пройти его пешком хорошим шагом, надо потратить 25 тысяч лет; чтобы проехать на поезде, тысячу лет с четвертью;
в то время как солнечный луч преодолевает его за один час
и десять минут. А в ближайшем будущем мы узнаем, как быстро можно добраться до Сатурна в летательном аппарате
жителя второго кольца. Позволите ли вы нам отправиться
немедленно?
Король величественно кивнул головой, затем произнес:

— Вы можете беспрепятственно отправляться на Сатурн,
но я против того, что бы вы взяли с собой моего престарелого министра и председателя совета мудрецов. Ему уже семьсот земных лет и нужен покой.
[189]
— Но все-таки... — перебил его Старейший.
ИЛ 11/2023
— Вашему председателю, — вмешался сатурнианец, — будет
очень полезно познакомиться с достижениями нашей передовой цивилизации, которая насчитывает без малого семь
миллионов лет.
Король собирался что-то ответить, но в это мгновение
снаружи дворца раздался страшный шум, вошла дворцовая
охрана, и главный страж дворца провозгласил:
— Предатель Каламалуа, извечный враг великого Матататуа, нашего повелителя, снова захватил нашу территорию и
приближается к столице с армией в двадцать тысяч солдат.

— Вот вам и привет! — вырвалось у меня. — Здесь тоже бывают
восстания!
— Пока еще да, — вздохнул сатурнианец.
Король Матататуа поднялся и приказал:
— Покинем этот дворец!
Командующий армией, которого звали Мтна, остался,
чтобы выполнять обязанности коменданта города, а король
удалился вместе со своими советниками. Зал опустел. Мы тоже вышли из дворца. Заметив, что многие горожане направились в ратушу, я спросил сатурнианца:
— Что они там будут делать?
— Возможно, подписывать какой-нибудь акт в поддержку
Матататуа.
— Мы тоже можем войти?
— Конечно.
Мы вошли в просторный зал, охватывающий не менее девяти тысяч квадратных метров. На кафедре под навесом стоял
Мтна и что-то говорил. Первую часть речи я не слышал, так как
он уже начал свой дискурс еще до того, как мы вошли. К счастью,
объявили перерыв; потом Мтна прокашлялся и продолжил:
— Сеньоры! Ни в какое другое время Провидение не хранило нас так заботливо, как в этот благословенный период,
когда наше общество продвинулось вперед благодаря усилиям нашего правителя, несущего Солнце, эмблему света, на
своей груди. Так давайте же подпишем вместе со мной этот
Манифест как доказательство нашего доверия и нашей преданности.
— Я не буду подписывать! — раздался одинокий голос.

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

VIII

[190]

Science Fiction

ИЛ 11/2023

— Кто осмелился произнести такие дерзкие слова? Вы думаете, что если ваш король отсутствует, то его уже нет? Так
знайте, что пока я здесь, ваш король продолжает быть королем! И всякий, кто откажется подписать Манифест, будет брошен на другое полушарие, чтобы умереть там от злости и недостатка воздуха. Вот он, этот Манифест, и я с гордостью
первым его подпишу.
В этот момент вошел почтальон, поклонился коменданту
и вложил в его руки сложенный листок. Комендант раскрыл
его, внимательно прочитал и, не высказав ни малейшего волнения, положил на стол, и затем продолжил:
— Как я вам уже сказал, ни в какое другое время Провидение
не хранило нас так заботливо, как в этот благословенный период, когда наше общество продвинулось вперед благодаря усилиям нашего правителя, великого Каламалуа.
— Что вы говорите? Разве не великий Матататуа является
нашим правителем?
— Нет, да будет благословенно Провидение. Только что мне
стало известно, что вероломный, жестокий и консервативный
Матататуа был свергнут с трона, и, начиная с сегодняшнего дня,
к нашему счастью, нами управляет бессмертный Каламалуа. Следовательно, сеньор секретарь, пусть нашим первым манифестом будет Манифест преданности, под которым я с гордостью
поставлю свое имя.
— Я не буду подписывать! — раздался все тот же голос.
— Кто это говорит? — спросил комендант. — Какой-нибудь
сторонник предателя Матататуа?
— В первый раз он также отказывался подписывать.
— Эй, ты, отказчик! Твой слабый голос потонет в общем хоре
восхвалений непобедимому Каламалуа. И если кто-нибудь осме...
Новый почтальон вложил второй листок в руки коменданту; он внимательно прочитал послание, затем продолжил:
— Я поправлюсь: если кто-нибудь осмелится голосовать за
него, будет изгнан на противоположное полушарие, чтобы умереть там от злости и недостатка воздуха. Наш долг — поддерживать великого Мататуа, который победил и всегда будет победителем.
Я был ошеломлен.
— Что за чушь?
— Это? Вас что, это смущает? Вы такого никогда не видели? Философские перевертыши, вот как это называется.
— Ах, вот как.
Собрание все кипело, и когда мы уже собирались уйти, то
увидели, как четверо из великанов привели пятого, в наручниках.
— В чем виноват этот селенит? — спросил я.

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

— Сейчас узнаем. Вставьте-ка в уши акустические трубочки, которые я вам дал.
Один из конвоиров обратился к коменданту:
— Сеньор администратор, мы привели сюда этого крестьянина, которому было поручено присматривать за дорогой, [191]
ИЛ 11/2023
ведущей в соседнее королевство, и чинить ее в случае необходимости; но пятнадцать дней назад он не убрал с дороги камень, о который споткнулась жена одного из наших самых состоятельных помещиков и разбила себе нос.
— Что вы можете сказать в свое оправдание? — потребовал
комендант.
— Обвинение неточно, — стал объяснять обвиняемый. — Я
не проглядел этот камень. Осмотр был совершен, а камень
был подложен после. И в доказательство призываю свидетеля.
— Свидетеля того, что камень был подложен после, или
того, который видел, что вы его не положили?
— И того и другого, потому что если он видел, как камень был
подложен после, по логике следует, что я его не положил до.
— Но сейчас речь идет о том, что вы как ответственный за
состояние дороги должны были его убрать.
— А если я его не видел?
— Для того вам и платят, чтобы вы смотрели.
— Но разве тот, который привел меня сюда и видел камень, не более виновен, чем я, который его не видел?
— Нет, потому что ему не платят за то, чтобы смотреть, а
вам платят.
Смотрителю дороги пришлось заплатить штраф. Тут же
появился еще один конвоир с новым пленником.
— А этот что сделал? Или чего он не сделал?
— Это ученый, изучает явления природы. И с этой целью он
отправился вчера в ближние горы, где недавно произошел обвал. Там он нашел пещеру, ведущую вглубь нашей планеты, и неизвестных нам селенитов, которые живут в изоляции от внешнего мира. Ученый решил приобщить их к нашим знаниям и с
этой целью силой вытащил одного из них на поверхность. Но
так как, находясь на поверхности, подземный житель попадает
под защиту наших законов, мы задержали этого ученого как совершающего преступление насильственного задержания свободного селенита.
— Но если наши законы запрещают насильственное задержание, то зачем же вы задержали этого ученого? Ваши обвинения ему — это его оправдание. Вам надо немедленно его освободить, а себя самого заключить под стра...
— Невозможно, сеньор. Ведь если мне воспрещается насильственно задерживать свободного селенита, то я тем более не могу взять под стражу себя самого!
— В таком случае приведите сюда подземного жителя.

[192]
ИЛ 11/2023

— Также невозможно. Во-первых, он снова спрятался в
свою пещеру, которая бог знает где находится, а во-вторых,
брать его под стражу мне тоже запрещает закон.
Тут вмешался сатурнианец, обращаясь к только что освобожденному селениту:
— Прошу вас провести меня к этому подземному жителю.
— Охотно, — отозвался селенит.
Приблизившись к ученому, сатурнианец стал расспрашивать его о местонахождении пещеры, через которую можно
было попасть в подземный мир.
— Она расположена в сегменте окружности горы между севером и северо-западом, принимая за север точку, в которой
находится дерево с синими цветами.
— Похоже, что вы астроном! — воскликнул сатурнианец. —
А также капитан корабля.
Затем он обернулся к нам и сказал:
— Вперед, на поиски подземного жителя!
Едва выйдя из ратуши, мы столкнулись прямо у порога с
председателем совета мудрецов, которому было предложено
лететь вместе с нами к Сатурну.
— Куда это вы направляетесь? — спросил Старейший.

Science Fiction

IX
— Мы идем искать подземного селенита, который спрятался
в пещере, расположенной в сегменте окружности горы между севером и северо-западом, принимая за север точку, в которой находится дерево с синими цветами.
— Так это же я!
— Вы?
— Ну да, я спрятался от короля, который хотел помешать
моему путешествию к Сатурну.
— Итак, летим?
— Без сомнения, не будем терять время!
Сообщество путешественников увеличилось еще на одного; теперь нас было шестеро.
Выйдя из города, мы нашли удобную полянку, и там сатурнианец достал шар и растянул его как следует, чтобы всем было удобно. Через небольшое время мы пересекли слой лунной атмосферы и поплыли в космическом пространстве.
Впереди показалась планета Марс, первая на нашем пути
из планет земного типа. Она быстро увеличивалась.
Сатурнианец обратился к Парацельсу:
— Землян в нашем экипаже большинство, поэтому я предоставляю слово землянам. Расскажите, что вам известно о
Марсе, хоть мы и не посетим эту планету.

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

— А почему бы нам ее не посетить?
— Потому что она очень похожа на Землю, хоть и более
развитая.
— О-о-о!
]
— Ну да, здесь мыслящие существа превосходят землян по [ИЛ193
11/2023
разуму.
— А сами вы были на этой планете?
— Нет, но я видел ее в наши мощные телескопы, которые
есть в наших обсерваториях.
— Тем не менее хорошо было бы, раз мы все равно пролетаем мимо, опуститься туда хотя бы на пятнадцать минут!
Предложение было поддержано большинством, хотя Томас и Петронила вряд ли осознали, что они поддерживают.
— Уф, похоже, что пока что пронесло, Петронила, — пробормотал Томас, качая головой.
— Как же это пронесло? — отвечала его жена. — Сейчас
только все начинается! Если я правильно понимаю, мы движемся вон к той красной планете, такой большой, как Луна, и
которая явно не Земля.
— Тогда что же это?
Астроном Парацельс начал объяснять им:
— Не беспокойтесь. Солнечная система — не что иное, как
архипелаг планет. Марс — это окраина Земли, отделенная от
нее проливом, подобно Буде и Пешту, разделенным Дунаем,
которые при этом являются одним и тем же городом. Только
пролив, который нам надо пересечь, очень широкий: в противостоянии он составляет 19 миллионов лье. Установим основные элементы планеты Марс.
— Определим их, вы хотите сказать, — уточнил сатурнианец. Астроном кивнул.
— Диаметр Марса, — продолжал он, — равняется примерно
двум тысячам лье, и это в два раза меньше, чем диаметр Земли.
Спутников у него нет, а марсианская атмосфера более плотная,
чем земная. Следовательно, там бывают сильные бури.
— Стойте! — сказал селенит. — По цифрам я с вами согласен, они достаточно точные. Но я готов поспорить в отношении спутников! Мы, селениты, давно уже знаем, что у Марса
их два. Правда, они крошечные, и летают очень близко к поверхности планеты.
— Совершенно верно, — подтвердил сатурнианец.
— Вы правы! — согласился Парацельс. — Эти спутники буквально на днях были обнаружены астрономами Вашингтонской обсерватории.
— А сила тяжести? — спросил я.
— Сила тяжести на Марсе в два раза меньше, чем на Земле.
— Таким образом...

[194]

Science Fiction

ИЛ 11/2023

— Таким образом, если на Земле вы поднимаете 100 килограмм веса, то там вы поднимете 200.
Тем временем Марс заметно приближался. Он уже не выглядел красным, и на его поверхности отчетливо различались многочисленные каналы, сделанные, казалось, руками
разумных существ; не возникало сомнений, что по ним протекала вода. Также очевидно было наличие атмосферы: планета была окружена прозрачно-голубым ореолом. На полюсах
возвышались горы льда, во всех подробностях видимые издалека. Вскоре шар вошел в слой атмосферы, и она оказалась
настолько плотной, что его полет замедлился.
Сатурнианец совершил какие-то манипуляции, отчего шар
стал спускаться перпендикулярно к поверхности, и в конце
концов замер над лесом из колоссальных деревьев с густыми
переплетенными кронами. Присмотревшись, мы разглядели
сквозь ветви целую толпу крылатых существ. Они были значительно выше ростом, чем жители Земли, и звуки их пения резонировали в густом воздухе; казалось, это гудит огромный орган. Неизвестная гармония музыки всех нас глубоко
взволновала, особенно жителя Луны. Через небольшое время
мы совершили посадку на поляну недалеко от одного из каналов и ступили на шафранную почву планеты Марс. Такого же
красновато-оранжевого цвета были и листья деревьев.
— А города здесь есть? — полюбопытствовал Парацельс.
— Несомненно! — заверил сатурнианец.
— Разузнаем!
Томас и Петронила выбрались из леса к берегу канала и обнаружили напротив гигантскую постройку; чтобы приблизиться к ней, надо было переплыть канал. Тут же от противоположного берега отделилось круглое плавучее сооружение и, никем
не управляемое, само собой пересекло канал и остановилось перед стариками. Они позвали остальных. Путешественники перебрались на паром-самоход, который за несколько минут перевез их на другую сторону. Все спрыгнули на землю и пошли
вдоль каменной стены, которая отделяла здание от канала.
Постройка представляла собой что-то вроде огромного
фаланстера прямоугольной формы, метров тысячу в ширину
и двадцать тысяч в длину, поделенного на двадцать одинаковых квадратных секций в 1000 на 1000 метров; в здании имелось два этажа, и его высота составляла двенадцать метров.
Крыша была плоская и слегка наклонная.
Такое распределение пространства создавало что-то вроде города с девятнадцатью жилыми секциями и одной центральной.
В каждой из девятнадцати секций имелась площадь с фонтаном кристально чистой воды, которая по трубам распреде-

лялась в окружающие дома. Дома были тоже одинаковые, сто
метров в длину и пятьдесят в ширину, по десять домов на каждую секцию; все они были пронумерованы. Потом выяснилось, что в каждом доме был еще внутренний дворик с вели]
колепными марсианскими цветами, втрое большими, чем [ИЛ195
11/2023
земные цветы, золотыми и всех оттенков розового, сохраняющими свой блеск и цвет даже в тени.
Свет изливался из ламп на потолке и был везде одинаковым.

Сеть проводов тянулась от каждого дома к коммутатору в
центральной секции, чтобы жители могли разговаривать
друг с другом по телефону. Также в центральной секции располагалась башня, в которой жил правитель города. Правитель избирался сроком на один оборот планеты вокруг Солнца и держал в своих руках всю власть в городе, допуская к
себе только одного помощника, ответственного за чистоту и
гигиену. Всякий раз, когда Марс входил в перигей, в башню
призывались десять пожизненных членов совета; они избирали нового правителя, которому передавалась власть. Выбывший правитель отчитывался перед советом, и этот отчет
подшивался в архив.
Путешественники вошли в центральную башню, прямо в
большой зал, где обнаружили и самого правителя, сидевшего
за столом. Увидев незнакомцев, он поднялся им навстречу и
остановился, ожидая, когда они заговорят. Сатурнианец, который вытянулся еще на два фута и теперь сравнялся ростом
с марсианином, поклонился и сказал:
— Позвольте представиться: сеньор Парацельс, его друг и
двое сопровождающих, их соседи — земляне, сеньор Старейший — селенит, и я, сатурнианец, рожденный на втором кольце Сатурна,
— Приветствую вас, сеньоры! — ответил правитель. —
Очень рад, что здесь собрались три представителя разных
планет нашей Солнечной системы; со мной нас будет четверо. Так как еще не набирается большинства для формирования Межпланетного совета, мы могли бы просить помощи с
Юпитера, пусть пришлет нам своего представителя.
— Но как же мы это сделаем?
— Очень просто, пошлем им сообщение по межпроволочному телеграфу вот с этого аппарата.
— Неужели это возможно?
— Вы увидите своими глазами, как это делается. Именно
сейчас Юпитер находится ближе всего от нас, а именно в ста

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

X

[196]

Science Fiction

ИЛ 11/2023

тридцати трех миллионах земных лье, или в трех с половиной расстояниях от Марса до Солнца. Сейчас я позову директора обсерватории.
Он подошел к пульту на стене, нажал на кнопку и сказал в
рожок:
— Номер две тысячи тридцать.
Ему ответил голос, который гулко отозвался в зале:
— Центральная станция!
— Директор обсерватории там?
— Да.
— Прошу вас пройти ко мне.
— Сию секунду.
Через небольшое время снаружи раздался звук шагов, и в
зал вошел директор обсерватории. Никогда мне не случалось
видеть такого странного человека! Он был невысокий для
марсианина, всего лишь шесть футов роста, лысый и безбородый, облаченный в короткую широкую мантию, на которой
была нарисована Солнечная система со всеми планетами.
Глаза его скрывались за очками-телескопами, придающими
ему сходство с большим крабом. Вновь прибывший поздоровался с правителем и поклонился нам. Мы тоже поклонились
и представились.
— Скажите, сеньор директор обсерватории, на каком расстоянии в этот момент находится от нас Юпитер?
Астроном поднял свои глаза-телескопы к планете, видимой на дневном небе, несмотря на то, что Солнце было в зените. Но светило оно не так ярко, как на нашем земном небе,
а кроме того, так как к Марсу Юпитер находится гораздо ближе, чем к Земле, он хорошо просматривается в тусклом свете
марсианского солнца.
Понаблюдав за планетой, астроном несколько раз что-то
подкрутил в своих телескопах. Затем он торжественно сообщил:
— В настоящий момент Юпитер находится на расстоянии
ста тридцати трех миллионов и двухсот тысяч лье от Марса.
— Как же вы это определили?
— С помощью моих телескопических микрометрических
очков. Но оставим объяснения на потом, давайте займемся
телеграммой.
— Как доберется до Марса житель Юпитера?
— Очень просто. Вы знаете, как это сделал Микромегас1 в
прошлом веке?
1. Микромегас — герой одноименной философской повести Вольтера,
написанной в 1752 г., одной из первых в жанре научной фантастики. В ней
рассказывается о посещении Земли гигантом по имени Микромегас, уроженцем планеты из системы Сириуса, и его другом с планеты Сатурн.

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

— Невероятно! Сюда тоже дошла эта выдумка?
— Почему вы называете это выдумкой? Вы полагаете, что
персонажи, созданные фантазией поэтов, драматургов и философов, не существуют в реальной жизни? Уверены, что не было
]
на свете таких людей, как Дон Кихот и Санчо Панса, Отелло и [ИЛ197
11/2023
Дездемона? Что верить можно только тому, что регистрируют
ваши органы восприятия? А известно ли вам, что в воздухе есть
существа, которых вы никогда не сможете увидеть? Конечно, я
преувеличиваю, говоря “никогда”, потому что как раз сегодня
вы увидите создания, недоступные вашему несовершенному
зрению.
— Сегодня?
— Да, сегодня. Но дайте-ка мне отправить послание жителю Юпитера.
Он подошел к какому-то сложному аппарату, стоявшему в
конце зала, и нажал на звонок, который загудел, как колокол;
потом стал быстро двигать какие-то рычажки и нажимать на
кнопки. Окончив, вернулся к нам и сообщил:
— Модифицированное электричество может двигаться со
скоростью семьдесят пять тысяч лье в секунду, а это значит,
что расстояние в сто тридцать три миллиона лье послание
пройдет за двадцать девять минут — округлим, возьмем тридцать. Следовательно, ответ мы получим через час.
— Не раньше чем через час, — уточнил правитель. — Когда
наше послание будет проходить через пояс астероидов, магнитные и гравитационные поля немного исказят его путь.
— Но невозможно, — вмешался Парацельс, — чтобы послание прошло расстояние в сто тридцать три миллиона лье за
двадцать девять минут и чтобы ответ пришел через час! На
Земле ответ приходит как минимум за тридцать семь минут, и
проходит расстояние всего лишь в три-четыре тысячи лье.
— Если бы мы пользовались электрическим телеграфом, работающим на батарейках, как у вас на Земле, то, конечно же,
послание пришло бы не так быстро. Но у нас нет батареек, и
электричество мы берем из атмосферы; атмосфера содержит
электричество, так же как и свет. Наверное, вам известно, что
электричество — это одна из субстанций, которую путают со
светом, и что два наэлектризованных контакта выделяют свет
вследствие движения электрического тока. Этот эффект мы и
используем.
— Но как же послание проходит в пустоте?
— В пустоте — а так как в межпланетных пространствах нет
воздуха, то, сами понимаете, они являются пустыми — существует нечто, сочетаемое с основным элементом металлов, который, как вы знаете, — идеальный проводник. В конце XIX века
считалось, что свет должен распространяться посредством

[198]
ИЛ 11/2023

особой материи — эфира, подобно тому, как звуковые волны
распространяются посредством воздуха. Но эксперименты
двух ваших североамериканских ученых, Майкельсона и Морли, доказали, что свет распространяется в безвоздушном пространстве, не нуждаясь ни в каком эфире.
— И этот элемент простой? — перебил Парацельс.

Science Fiction

XI
— Никогда не задавайте один и тот же вопрос два раза, — наставительно ответил сатурнианец. — На Сатурне придерживаются
мнения, что не существует простых элементов, потому что простота — это свойство души. Я вам еще на Земле сказал, что не
считаю, что сущность элемента на Земле будет отличаться от
его сущности на Сатурне или на Марсе. Это тот же самый металл, из которого сделаны очки, которые сидят у вас на носу.
Парацельс прикусил язык. Директор обсерватории снова
занялся кнопками и рычажками, а Томас и Петронила с любопытством за ним наблюдали. Вдруг аппарат опять зазвонил
(отчего вздрогнула вся Центральная башня), и в руки астроному упала прозрачная пластинка со сверкающими, как бриллианты, словами: “Марс. Вылетаю немедленно. Ками”.
— Ками? — воскликнул правитель. — Сеньоры с Земли, с
Луны и с Сатурна! Сама Ками лично нас посетит.
— Прекрасно, — отозвался Парацельс, улыбнувшись. — Посмотрим, как выглядит представительница женского пола и
сравнима ли она с женщинами Земли.
— Вы не представляете, насколько прекрасны дочери
Юпитера. Такой красоты вы еще нигде не встречали. При
этом как женщины, так и мужчины окружены особой аурой,
которая позволяет им с головокружительной быстротой перемещаться в пространстве. Вернее, их сила воли, похоже,
необыкновенно мощна, и благодаря ей они могут двигаться с
невиданной скоростью. Кстати, а марсианских женщин вы
видели?
— Нет, мы ведь только что прибыли. И до настоящего момента видели только вас и директора обсерватории.
— Сегодня вы увидите мою семью, — пообещал правитель. — Oни только что передали мне, что хотят вас видеть.
Если хотите, пойдем тотчас же, потому что королева Ками
прибудет только завтра.
— С большим удовольствием, — хором ответили мы все.
— Итак, за мной!
Правитель открыл боковую дверь, провел делегацию через длинную столовую и еще через несколько залов, и в последнем зале рассадил гостей по креслам. Через небольшое

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

время он снова появился, ведя за руки двух девушек, которые
поклонились присутствующим. Гости склонились перед ними еще ниже, пораженные и восхищенные их красотой.
Никогда в жизни им не встречались такие совершенные,
]
поистине небесные черты. Девушки были высокие, ростом [ИЛ199
11/2023
не менее шести футов, окруженные таинственным сиянием,
свойственным им по природе, с глазами, блестящими, как
бриллианты, но блеск этот был с красным оттенком, так как
красный цвет преобладает на Марсе. Это придавало им вид
созданий, излучающих активную жизненную энергию. Девушки сели в кресла, и к присутствующим вернулся дар речи.
— Как же мы сможем поговорить? — спросил Парацельс.
— Вот, возьмите эти акустические аппараты; с ними вы все
поймете. Мои дочери также возьмут их и смогут понимать
вас. Каждый будет говорить на своем языке, и его поймут.
Все немедленно вставили себе в уши аппараты и услышали голос одной из девушек:
— Приветствуем вас, жителей других планет Солнечной
системы и, следовательно, наших братьев!
— Без сомнения, — отозвался сатурнианец, — мы все принадлежим к одной семье. Я, милые девушки, — путешественник и исследователь. Отправившись на Землю, я познакомился с этими четырьмя сеньорами и пообещал им прогулку по
Солнечной системе до Сатурна. Сначала мы полетели на Луну,
а оттуда — сюда, захватив с собой вот этого почтенного уроженца спутника Земли. Его длинная борода говорит о солидном возрасте, потому что семь раз обвивает пояс. Следовательно, ему уже семьсот земных лет, и по его виду я бы не
сказал, что он собирается на покой. Итак, мы у ваших ног: четверо землян, один селенит и я, житель одного из самых больших братьев Солнечной системы.
Старшая девушка рассмеялась, услышав эту речь, и от смеха ее глаза изменили цвет на темно-синий, как вечернее небо.
Если она уже была прекрасна с глазами как рубины, то сапфиры оказались еще великолепнее, и контраст между двумя впечатлениями был ошеломительным.
— Мы приложили все возможные усилия для того, чтобы
связаться с Землей, — сказала старшая сестра, — но они оказались бесплодными. Однажды мы забросили к ним метеорит,
внутрь которого положили мертвого марсианина; кажется,
он разбился, когда упал на Землю. Возможно, его многие видели. Но никто не заметил, что с ним был папирус, на котором мы иероглифами описали нашу планету.
— А как же, — подтвердил Парацельс, — я знал об этом случае. Все решили, что это была мистификация одного французского романиста.

[200]

Science Fiction

ИЛ 11/2023

— Потом мы решили послать сигналы Земле, осветив наши каналы светом повышенной интенсивности, думая, что
его увидят на Земле. Но никакого ответа не получили.
— Об этом марсианском свечении я также много слышал,
его пытались объяснить феноменом радиационного свечения в земной атмосфере, поскольку считали, что никакое свечение с Марса не могло бы дойти до Земли, принимая во внимание огромное расстояние, которое их разделяет.
— Следовательно, для вас не существует ничего более совершенного, чем то, что было придумано вами самими.
— Это верно, и также мы думали, что человек — самое совершенное создание из всех живых существ.
— А сейчас вы как думаете?
— А сейчас, когда я увидел эти удивительные конструкции
и изобретения, которые раньше не мог и представить, то убедился, что мир не ограничивается Землей. Воистину велик
Творец, заселивший и другие планеты разумными существами, столь похожими друг на друга и столь разнообразными!
— Вы правы. Здесь, на Марсе, мы тоже неустанно восславляем его силу, справедливость и доброту.
Мне тоже захотелось вступить в разговор.
— Скажите мне — я физик, но меня всегда занимал этот вопрос, — все планеты Солнечной системы обитаемы?
Сатурнианец так и подскочил.
— Но вы же видели своими глазами! Земля, Луна, Марс,
Юпитер и Сатурн, конечно же, обитаемы!
— Да, но как же Меркурий и Венера? Вижу по опыту, что
температура на Марсе не снизилась градусов на пятьдесят,
хоть мы и отдалились от Солнца. Но что будет, если мы будем
приближаться? Что если температура на Меркурии доходит
до ста пятидесяти, двухсот градусов? При таких условиях просто не сможет возникнуть...
— ...человеческая жизнь земного типа — конечно, нет; но
жизнь существ, рассчитанных на именно такие условия, вполне возможна. И на Марсе, и на Земле есть животные, которые выдерживают высокие температуры. Сам человек может
существовать в стоградусном диапазоне, так как выживает и
за полярным кругом при пятидесяти градусах ниже нуля, и в
жарких районах: в пустыне Сахара, на Аравийском полуострове, на берегу Персидского залива и так далее, где температура доходит до плюс пятидесяти. Представьте себе более
плотную атмосферу на Венере или на Меркурии, которая, может, и позволила бы живым существам как-то приспособиться к слишком яркому свету и жаре. Не исключено, что даже на
Солнце найдется темное обитаемое пятно.

XII

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

— Точно, — подтвердил селенит. — Например, на Луне бывают перегревы посильнее, чем на Земле.
]
Девушки слушали разговор с большим вниманием. Одна [ИЛ201
11/2023
из них обратилась ко мне.
— Я думаю, что разница между нашими планетами не такая
уж значительная, не правда ли, сеньор землянин?
— Разница в размерах небольшая. Объем Земли составляет единицу с двенадцатью нулями, то есть один биллион кубических километров. Марс меньше Земли на четверть, его объем — всего лишь семьсот пятьдесят миллиардов кубических
километров.
— А вес?
— Вес Земли также превосходит вес Марса и составляет
пять секстиллионов — то есть пять с тридцатью шестью нулями — килограммов. Такой груз в товарном поезде не увезешь!
— Ну, смотря в каком поезде, — отозвался Парацельс.
— Что вы сказали?
— Смотря в каком поезде. Любой, даже самый большой
груз, может быть разделен на части. Если их получается много, то и контейнеров должно быть соответственно больше.
Допустим, один вагон поезда может вместить в себя пятьдесят тонн груза. Значит, понадобится десять секстиллионов
вагонов, чтобы перевезти всю массу Земли в какое-нибудь
другое место. Например, к Солнцу. Подсчитано, что на это
ушло бы четыре тысячи лет!
— И все для того, чтобы эта огромная масса вещества произвела на Солнце такой же эффект, как капля воды? — с улыбкой заметила девушка. Парацельс развел руками.
— О, как чуден и разнообразен наш мир!
В этот самый момент в комнату вошел незнакомый марсианин и сообщил, что комнаты отдыха для нас готовы и
единственное затруднение заключается в том, что во всем городе не нашлось такой большой кровати, куда бы поместился
житель Луны со своими двенадцатью метрами роста. Пришлось соединить в длину три кровати, убрав перегородки. Но
так как эта конструкция не помещалась в спальной комнате,
ее поставили в просторной галерее.
— Так значит, к вам особое отношение, сеньор селенит! —
пропел сатурнианец, подмигнув нам. — А может, лучше бы
вам разделиться на три части, чтобы каждая часть заняла
свою кровать?
— Как это? — не понял старик.
— Чтобы не теснить тех, кто проявил по отношению к нам
такое гостеприимство!

[202]

Science Fiction

ИЛ 11/2023

Сатурнианец снова подмигнул. На этот раз селенит это заметил.
— У меня есть идея, как никого не потеснить. Послушайте,
сеньор марсианин: не найдется ли у вас кровати не такой
длинной, но квадратной? Вместо того чтобы делиться на три
части, я просто сложусь втрое. Как вам кажется, уважаемый
житель второго кольца Сатурна?
— Мне все равно; мой метод мне кажется лучше, но главное — решить проблему.
— Но ваш метод мне не очень подходит.
Парацельс смеялся, слушая этот разговор, вследствие которого марсианин все-таки отправился искать квадратную
кровать. Все попрощались с дочерями правителя и вышли в
смежный зал, где стояла удлиненная кровать для селенита.
Парацельс остановился в задумчивости. Потом подошел к Томасу и Петрониле.
— Ну, как самочувствие?
— Ох, сеньор! Я-то уже начала привыкать к нашим передвижениям. Но меня беспокоит мой старик.
— Почему, в чем дело?
— Потому что здесь нечего есть.
Но тут в зал, пританцовывая, вошел еще один марсианин,
похожий на астролога, в конусообразной шляпе и мантии. В
руках у него был прозрачный кувшин странной формы, пустой на вид. Приблизившись к сатурнианцу, он снял крышку с
кувшина и произнес:
— Топ!
— Это надо вдохнуть? — удивленно спросил сатурнианец. —
Но ведь там ничего нет!
Томас, который стоял рядом, наклонился к кувшину и глубоко вдохнул.
— М-м-м... Как вкусно!
Сатурнианец последовал его примеру.
— Изысканно!
Старик-селенит также склонился к кувшину и, вдохнув
удивительный нектар, тоже его похвалил:
— Чудесный вкус!
Три совпавших мнения вызвали и у меня большое желание попробовать это нечто, и, взяв кувшин, я вдохнул из него
полной грудью. Внутри сразу стало тепло, желудок приятным
образом наполнился, как от аппетитнейшей еды, превосходящей все самое лакомое, что я когда-либо ел на Земле. И все-таки в кувшине не было ни капли жидкости!
— Что там? — хором спросили мы у марсианина с кувшином. Он был явно доволен произведенным впечатлением.

XIII
— Но на Землю-то вы с нами вернетесь?
— Нет. Я остаюсь здесь.
На следующий день рано утром телефонное сообщение
поставило межпланетных путешественников в известность,
что королева с Юпитера уже прибыла и ожидает их немедленного появления. Сатурнианец уменьшил свой рост до четырех метров и поправил одежду. Парацельс заново повязал
галстук, селенит расчесал свою длинную бороду и заново

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

— Это всего лишь газообразное сочетание питательных
элементов растительного и животного происхождения, а также минералов.
— Так значит, мы только что...
]
— Вы только что пообедали, получив необходимый пита- [ИЛ203
11/2023
тельный запас на последующие двадцать четыре часа. Теперь
выпейте воды, и обед завершен.
— А как получают эту еду ваши жители? Где они ее покупают?
— Состав распределяется бесплатно. У нас повсюду есть
специальные залы, в которых можно получить питание, —
достаточно вдохнуть в этом зале воздух, насыщенный элементами.
— Как это замечательно! Здесь нет столовых с грязными
тарелками, нет плохой еды и хорошей еды, которая стоит дороже, — все едят сколько хотят, и едят одинаково хорошо,
вот где настоящее равенство и братство!
— А как едят на Сатурне?
— Там тоже вдыхают питательные элементы.
— Великолепно!
Все устроились на отдых, потому что порядком устали.
Только Парацельс не мог уснуть. Слышно было, как он вполголоса бормотал:
— Как зовут старшую дочь правителя? Как она прекрасна...
Астроном с Земли женится на прекрасной марсианке...
— Парацельс! — вывел его из мечтательного состояния голос сатурнианца.
— В чем дело?
— Завтра после конференции с королевой Ками мы улетаем на Сатурн.
— Я — нет, я остаюсь.
— Как? Где?
— Здесь, на Марсе.
Раздался смех.
— Так остаетесь?
— Да, я же сказал вам.

[204]

Science Fiction

ИЛ 11/2023

обернул ее семь раз вокруг пояса, а я пошел на встречу, как
был. Томас и Петронила остались у себя в комнате; их мало
интересовала юпитерианская королева.
Встреча происходила в ранее не виденном зале для приемов. В центре зала находилась какая-то конструкция, напоминающая трон, на котором восседала королева Ками; вокруг
нее стояли еще несколько придворных юпитерианских дам.
Королева была облачена в белое сверкающее покрывало.
Увидев путешественников, она встала, и все застыли, очарованные сказочным зрелищем: это была женщина-бабочка,
ростом не больше полутора метров.
Роскошные крылья, сверкающие всеми цветами радуги,
были сложены в королевскую мантию непередаваемой красоты. Голова у королевы была маленькая, с гладко причесанными волосами, а глаза большие, лучистые. Маленькое стройное тело казалось бесплотным и прозрачным в
переливающемся блеске красок. Аромат неизвестных духов
окружал ее, заполняя зал бальзамической свежестью.
Правитель и две его дочери встали по обе стороны от трона, ожидая знака королевы, чтобы представиться. Она кивнула, и правитель заговорил:
— Ваше величество, в этом зале собрались девять разумных
существ, девять космополитов в настоящем смысле слова.
Представители Луны, Земли, Марса, Юпитера и Сатурна впервые собрались вместе, и воспользуемся этой возможностью
для того, чтобы больше узнать друг о друге. Землян здесь двое:
астроном Парацельс и его друг, физик; житель Луны — этот
почтенный старец, чья борода семь раз обвита вокруг пояса,
что указывает на его возраст, семьсот земных лет; житель Сатурна — этот человек, который растет или уменьшается по своей воле и который ради вас уменьшил свой рост, чтобы не показаться высокомерным; и, наконец, жители Марса — я и мои
две дочери, к вашим услугам.
Послышался музыкальный звук со странным ритмом, всех
взволновавший.
Голос пропел:
— Кто из вас астроном?
Сатурнианец шепнул Парацельсу:
— Осторожнее! На Луне вы отвечали не очень-то удачно, и
если вы так же выступите на Марсе, то можете опозориться
как астроном. В случае чего, я буду рядом с вами и помогу с ответом.
Парацельс сделал два шага вперед и поклонился королеве:
— Это я.
— Прекрасно. Расскажите мне о Юпитере так, как его
представляют на Земле.

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

— А вам что-нибудь известно о Земле?
— Спросить не значит ответить.
— Хорошо, я расскажу, что нам известно.
— Посмотрим.
]
— Диаметр Юпитера больше земного в одиннадцать раз. [ИЛ205
11/2023
Его масса в триста девятнадцать раз больше. Количество света и тепла на его поверхности в двадцать пять раз меньше. У
него имеется четыре спутника. Скорость света была определена по результатам исследования затемнений этих спутников. Сила тяжести на Юпитере в три раза больше, чем на Земле. Свой путь вокруг Солнца он совершает за одиннадцать
земных лет, а его время поворота вокруг своей оси — десять
часов. Атмосфера Юпитера достаточно плотная, следовательно, там должны происходить сильнейшие бури и ураганы. Форма планеты не круглая, а приплюснутая у полюсов. Ну
вот, пожалуй, и все, что я могу о ней сказать. Как вам, сеньор
сатурнианец?
— Прекрасно. Тут вы ас.
Королева Ками кивнула.
— Согласна с тем, что вы изложили, но давайте о другом.
Вам известен состав атмосферы? Знаете ли вы, какие бури
там разыгрываются? Живут ли разумные существа на Юпитере так же, как живут на Марсе? Какой у них рост? Известна ли
вам природа и состав параллельных полос на нашей планете — вы их, наверное, заметили с Земли? Известна ли вам теория образования Юпитера из солнечной туманности? Поддерживаете ли вы гипотезу происхождения Солнца из
Юпитера? Что вы можете об этом сказать?
— Настоящий обстрел, — шепнул астроном сатурнианцу. —
Как на защите моей докторской в университете!
— Сомневаюсь, что ваши профессора смогли бы ответить
на такие вопросы, — покачал головой сатурнианец.
— Ваше величество! — обратился Парацельс к королеве. —
Ни на один из этих вопросов у меня нет ответа, так как соответствующих знаний у меня нет. А раз уж у меня нет соответствующих знаний, то я отправлюсь туда.
— Вы отправитесь куда?
— На Юпитер. Мой друг сатурнианец предложил мне перелет.
— Ошибаетесь, друг Парацельс. Я предложил вам полет на
Луну, и мы его совершили. Предложил задержаться на Марсе,
и мы тоже это сделали. И предложил лететь со мной на Сатурн, и мы продолжим наш полет до Сатурна, потому что мне
известна эта планета; но на Юпитер я вас не возьму, потому
что сила тяжести раздавила бы вас, и не осталось бы мокрого
места. Нет, мой друг, лететь на Юпитер я вам не предлагаю!

[206]
ИЛ 11/2023

Когда конференция окончилась, астроном и сатурниец
удалились рука об руку в комнату отдыха. Я последовал за ними, желая развеять сомнения по беспокоившему меня вопросу. Час спустя я увидел Парацельса в коридоре, уже одного,
поэтому быстро подошел и спросил:
— Послушайте, друг мой, согласно всем признакам, вы
влюблены в старшую дочь нашего амфитриона, правителя
этого края.
— Возможно, — ответил Парацельс.
— И что же вы собираетесь делать?
— Собираюсь поговорить с ее отцом и, если он согласится, жениться на ней.
— Но вы же еще не говорили с его дочерью?
— Сегодня я с ней поговорю. Сегодня или завтра.
— А если она вас отвергнет?
— Тогда на этом все и кончится.

Science Fiction

XIV
— Ну а если он не согласится?
— Произойдет то, что должно произойти.
— Но вы, что же вы будете делать в таком случае?
— Посмотрим. — Но вы прилетели сюда не жениться!
— Это верно.
— Тогда как же вам затесалась в голову эта мысль?
— Почему же затесалась? Уже много лет я мечтаю о звездах
и других планетах. И сейчас, когда мне представилась возможность посетить их и я нахожусь на планете более развитой, чем наша, вам кажется абсурдным мое желание здесь остаться?
— Но когда же вы вернетесь на Землю? Вы прекрасно знаете, что без жителя Сатурна вы бы не прилетели сюда, и без
него вы не сможете вернуться на Землю. А сейчас мы полетим
прямо на Сатурн и оттуда возвратимся на Землю, уже не заходя на Марс; как же тогда вы вернетесь?
— Я уже вам сказал, что не вернусь.
— Но вспомните, друг мой, что вы надеялись на Сатурне
найти решение одной философской проблемы, о которой вы
беседовали в прошлом году в Лондоне, с коллегами-учеными.
Неужели не помните?
— Не помню. Что за проблема?
— Как быстро вы все забываете! Вы говорили, что на других планетах цивилизации, более развитые, чем наша, смогут
разрешить сложную проблему единства души и тела. С вами
еще был доктор Волл.
— Вы правы, сейчас припоминаю...

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

— Ну так вот, сейчас вам представляется случай лично провести исследование, и вы сможете это сделать на Сатурне!
— Но я прямо здесь намереваюсь побеседовать с жителем
Сатурна, с жителем Марса и с королевой с Юпитера... Мы
]
представляем собой четыре различных типа разумных су- [ИЛ207
11/2023
ществ, и из нашей философской беседы, возможно, прольется свет на эту неясную проблему трансцендентальной философии.
Селенит услышал нашу беседу, приблизился и сел на пол,
затем обратился к Парацельсу:
— Мне кажется, вы говорили об одной неясной проблеме
трансцендентальной философии. Задача умных людей — прояснять свой разум, тем более, когда сходятся умные люди с
разных планет, и каждый излагает свою точку зрения.
— Несомненно, друг наш селенит, мы постараемся понять
ваши доктрины. А будет ли у нас еще одна встреча с королевой Ками? Когда она улетает?
— Не знаю, думаю, что она пробудет здесь несколько дней.
Готовится праздник в ее честь.
Но тут в комнату вбежал сатурнианец и озабоченно проговорил:
— Сеньоры, через два часа мы покидаем Марс. Скорее прощайтесь с королевой Ками, которая ожидает вас в своей комнате, и с правителем, который уже вышел из башни.
— Но почему такая спешка? — удивились мы.
— Потому что у меня испаряется одна из субстанций, необходимых для нашего взлета...
— Перелета, — поправил я.
— Перелета на Сатурн. Если мы здесь задержимся, то ее
уже не хватит для возвращения на Землю.
— Это плохо.
— Чтобы не было еще хуже, отправимся немедленно.
Ничего не поделаешь! Нам пришлось поторопиться. Мы
попрощались с королевой Ками, которая очень жалела, что не
может взять нас с собой на Юпитер, и захотела посмотреть,
как мы будем садиться в шар. Правитель тоже этого захотел.
Сатурнианец увеличил шар на площади перед башней.
— Входите скорее, Томас, Петронила и все остальные.
— А я остаюсь! — запротестовал Парацельс.
— Нет, вы не останетесь. Потом если захотите вернуться,
вернетесь. Но состав экипажа должен быть постоянным.
Все уже расположились, когда вдруг неожиданно прозвенел голосок королевы:
— Я тоже хочу полететь на Сатурн. Я много не вешу. — И
она впорхнула в шар.
Таким образом, нас стало семеро:

[208]

Science Fiction

ИЛ 11/2023

1. сатурнианец;
2. Парацельс, грустный, задумчивый;
3. селенит;
4. королева Ками;
5. Томас;
6. Петронила;
7. ваш покорный слуга.
Шар взлетел, и очень скоро мы оказались в космическом пространстве, с одной стороны которого можно было видеть маленькое оранжевое Солнце, размером не больше апельсина, а
с другой стороны — внушительный Юпитер, который рос у
нас на глазах по мере того, как мы к нему приближались. Все
чаще и чаще нам стали попадаться большие и маленькие камни. Они двигались во всех направлениях, иногда сталкиваясь
друг с другом и разбиваясь на части. И тотчас же меньшие куски начинали вращаться вокруг больших, подчиняясь инвариантному закону всемирного тяготения.
— Так же вращаются и планеты! — вырвалось у меня.
— Все как полагается, — отозвался Парацельс. Забыв обо
всем, он следил за полетом небесных камней блестящими глазами.
Это была зона астероидов, что-то вроде Микронезии, но
только вместо островов были маленькие планеты самых разных форм и размеров. Наш шар проскальзывал между ними,
как облако, гонимое ветром, пролетает между рифами.
Наконец мы вышли из опасной зоны, по счастью, избежав
столкновений. Вдруг Томас, обычно молчаливый (за все путешествие я слышал от него не больше трех-четырех слов), воскликнул:
— Что это за свет?
Все повернули голову и увидели сверкающий шар, который промчался мимо нас и улетел в сторону Солнца.
— Это комета? — предположил я.
— Это еще один астероид! — сказал астроном.
— Это новая звезда! — внес свою лепту селенит.
— Это первый спутник Юпитера! — заявил сатурнианец.
— В самом деле?
— Да. Это первый спутник Юпитера.
— Нет, — перебила сатурнианца королева Ками. — Это комета. Она летит в сторону Солнца, и скоро ее увидят с Земли.
На самом деле она двигается по очень вытянутой эллиптической орбите. Если вы присмотритесь, то заметите ее огромный хвост, такой прозрачный, что сквозь него можно видеть
звезды.

XV

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

— И эта комета еще не самая большая! Есть такие, чье ядро
достигает в диаметре четырехсот пятидесяти метров, а хвост
[209]
растягивается на восемьдесят километров, а есть и больше!
ИЛ 11/2023
— Из каких элементов они состоят?
— Ядро комет состоит из замороженных газов и пыли, и его
окружает туманная светящаяся оболочка, которая от давления
солнечного ветра сдвигается назад и раскрывается, как веер.
— А бывают кометы с твердым ядром?
— Не знаю. Но раз уж нам повстречалась комета, то может
быть, мы смогли бы это проверить? Сеньор сатурнианец,
нельзя ли направить шар вслед за кометой?
— А? Что вы сказали, ваше величество?
— Я сказала, не будет ли рискованно...
— Догонять комету? Конечно, будет рискованно.
— Ну что ж, оставим эту идею.
Королева Ками вздохнула.
— Я считаю, — высказал свое мнение селенит, — что не все
кометы — это кометы.
— Как это может быть?
— Объясню. Небесные тела делятся на блестящие и тусклые,
а также на имеющие постоянные орбиты и блуждающие. И те и
другие часто похожи, не так ли? Я даже скажу, что некоторые из
этих хвостатых пришельцев явились из других систем, оторвавшись от притяжения своего Солнца и попав к нашему. Это происходит так: в точке орбиты, максимально отдаленной от их
Солнца, случайное отклонение от траектории или пролетевшая комета выводят планету из системы, и она превращается в
космического скитальца. Но бывает и так: система захватывает
комету, она начинает вращаться вокруг ее Солнца, уплотняется, превращается в планету с постоянной орбитой, а ее хвост
превращается в атмосферу.
— Ну и гипотеза, — сказал Парацельс.
— Она также хороша, как и любая другая. Когда у нас недостаточно данных для утверждения, мы строим гипотезы.
— A смотрите-ка, на Сатурне, похоже, ни разу не видели
комет, поэтому наш друг-сатурнианец решил, что это был астероид.
— Это верно, — согласился сатурнианец. — Я о них слышал, но ни разу не видел.
— Кто путешествует, тот набирается опыта.
— Только не Томас и Петронила. Они облетели Солнечную систему, но не узнали ни одного нового слова. Бьюсь об
заклад, что сейчас они думают о Земле, вот давайте-ка их
спросим. О чем ты думаешь, Томас?

[210]

Science Fiction

ИЛ 11/2023

— О моем доме на Земле.
— Вот видите! Что ему звезды! Все эти полеты на Марс и
на Луну, Юпитер, астероиды не сравнятся с его домом.
— Что ж, может быть, он и прав!
— Кстати, а почему нельзя увидеть кометы в небе Сатурна?
— Из-за очень большого расстояния между Сатурном и
Солнцем. Когда какая-нибудь комета пролетает мимо нашей
планеты, ее свет настолько слабый, что глаз наблюдателя ее
не регистрирует. Хотя были случаи, когда кто-то смог разглядеть их в телескоп.
— Не понял, — сказал Парацельс.
— Сейчас поймете. Представьте, что вы стоите у длинного
овального стола, и в одном из его фокусов, который ближе к
вам, есть настольная лампа. Жучок, ползущий от дальнего конца стола с свету, станет вам заметен только тогда, когда подберется ближе к лампе и будет хорошо освещен.
— Ну и?
— Ну так вот, овальный стол — это орбита, лампа — это
солнце, а жучок...
— Это комета. Теперь понял.
Юпитер уже занимал половину горизонта. С его поверхности доносились какие-то странные шумы, которые усиливались по мере приближения. Сатурнианец направил полет
шара таким образом, чтобы он прошел как можно ближе к
планете.
— Что можно услышать — услышим, что можно увидеть —
увидим.
— А как мы можем слышать, если летим в пустоте? — спросил я.
— Ошибаетесь. Природа не терпит пустоты! Вокруг нас —
безвоздушное пространство, но оно заполнено эфиром.
Эфир является проводником для звуков, поэтому мы их слышим.
Мы отчетливо увидели параллельные полосы Юпитера.
Вблизи стало заметно, что их образуют плотные скопления облаков, которые двигались с бешеной скоростью; в прорывах
время от времени показывалась темная поверхность гигантской планеты. Вдруг перед нами возникло еще одно небесное
тело, относительно небольшое, и королева Ками сказала:
— Это первый спутник Юпитера!
Наш шар чуть было не попал в поле притяжения спутника,
но смог вовремя увернуться. Вскоре мы пролетели над северным полюсом Юпитера и взяли курс на Сатурн.
— Скажите мне, сеньор сатурнианец, — обратился к нашему гиду старик-селенит, — как вы представляете себе космос
за пределами Солнечной системы?

XVI
Шар летел с головокружительной скоростью; сатурнианец
возвысил голос.
— Мы подлетаем к первому кольцу. Сатурн — единственная
планета, у которой сохранились кольца, но не думайте, что
их строение одинаково. Первое состоит из вещества, близко-

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

— Как представляю? Единственным способом: вне нашей
системы есть другие солнца самых разных цветов и размеров,
и вокруг них также вращаются планеты, спутники и кометы.
— А дальше?
]
— А дальше — новые солнца и новые созвездия, которые [ИЛ211
11/2023
мы, жители Солнечной системы, никогда не увидим.
— А еще дальше?
— А дальше — новые созвездия и новые звездные системы,
которые мы даже представить не можем. Звезды синие и зеленые, красные и белые, двойные, бинарные, в которых одна
звезда рубинового цвета вращается вокруг другой, цвета топаза; есть звездные скопления и звездные туманности, и
иные образования, для которых у нас не хватит ни воображения, чтобы их представить, ни слов, чтобы их назвать. Нам
остается только признать нашу малость перед величием
божьего творения и перед силой Бога-Создателя, который
своей рукой запустил миллиарды миллионов миров в бесконечное пространство Вселенной.
— Мощь Бога, — назидательно сказал сатурнианец, — проявляется не только в бесконечно великом, но и в бесконечно
малом. Строение планетной системы так же совершенно,
как и строение глаза стрекозы, обладающего сорока восемью
тысячами фасеток, которые дают этому насекомому сорок
восемь тысяч глаз, в то время как человеку даровано только
два.
— Зато два человеческих глаза стоят больше, чем сорок восемь тысяч стрекозиных, потому что позволяют заглянуть в
глубину небес!
— А откуда нам известно, что сорок восемь тысяч стрекозиных глаз не заглядывают в глубину небес?
На этом месте беседа оборвалась, потому что Сатурн был
уже совсем рядом. Послышались восторженные возгласы.
Первое кольцо, подобно гигантской арке, охватывало все небесное пространство. Сатурн явился в центре окружностей,
образованных кольцами поменьше, которые казались узкими, потому что их плоскость была видна сбоку. Надо сказать,
что наибольшая толщина колец не превосходит ста шестидесяти километров.

[212]

Science Fiction

ИЛ 11/2023

го по составу к пробке, и обладает атмосферой, следовательно, на нем живут только...
— Миниатюрные существа вроде вас, рост которых не превышает шести метров, — перебил Парацельс.
— Сейчас говорю я, — нахмурился сатурнианец, — а остальные слушают. Шестиметровый рост не противоречит тому
факту, что это кольцо обладает плотностью пробки. Впрочем,
скоро вы сами увидите, потому что мы опускаемся на первое
кольцо и пройдем пешком к тому городу, где я родился.
Шар уже находился прямо над краем кольца. Огромный
полумесяц Сатурна приподнимался над горизонтом.
— От первого кольца до Сатурна тридцать тысяч километров, — сообщил сатурнианец. — Кстати, сеньор астроном, какие мнения существуют на Земле о природе этих колец?
— Их несколько. Кассини, например, считает, что эти
кольца представляют собой скопление спутников и астероидов, неразличимых с Земли.
— А отсюда вы их различаете?
— Нет, никаких спутников и астероидов я не вижу.
— Конечно, потому что нельзя увидеть того, чего нет.
— Есть и другие мнения.
— Рассмотрим.
— Меран утверждает, что раньше диаметр Сатурна был
значительно больше, чем сейчас, и что каждое кольцо — это
один из его бывших экваторов.
— Оригинально!
— Мопертюи полагает, что кольцо — это хвост кометы, которую Сатурн захватил силой своего притяжения и заставил
вращаться вокруг себя.
— Боже, сколько теорий!
— Есть еще одна, Бюффона. Этот ученый говорит, что вещество колец раньше было частью планеты, но отделилось от
нее вследствие ее недостаточной центростремительной силы.
— Это предположение частично совпадает с гипотезой
Мерана. Но все эти мнения уже устарели, мне хочется услышать актуализированное.
— Актуализированное мое мнение?
— Именно ваше!
— Что ж, из того, что я увидел собственными глазами, заключаю: вокруг Сатурна имеется большое кольцо, состоящее
из трех концентрических колец, разделенных в пространстве и состоящих из субстанции, имеющей плотность пробки.
— Прекрасно! Простота превыше всего, и ваше определение, может быть, и не совсем научное, зато ясное. А что скажет селенит?
— Я пока ничего не говорю. Я наблюдаю и изучаю.

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

— Что ж, наблюдайте и изучайте.
Шар спустился еще ниже. Внизу был виден большой город, который назывался...
— Лооо, — сказал сатурнианец. — Произносите отчетливо
[213]
все три “о”.
ИЛ 11/2023
— Выходим? — спросил Парацельс.
— Нет, погодите, сначала я выйду сам. Надо предупредить
власти о прибытии, чтобы вас не обвинили в нарушении границ. Скоро вернусь!
Сатурнианец спустил ноги в окошко и на глазах стал вытягиваться. Ноги его уже коснулись земли, а голова все еще находилась внутри шара. При этом он стал тонким, как бамбук.
— Минуточку! — поспешно сказал Парацельс. — До того,
как вы уйдете, скажите нам, как мы сможем объясняться с властями?
— С помощью акустической трубочки, которую я вам дал,
вы же ее сохранили?
— Да, но она нам позволяет понимать или слушать, а не
разговаривать?
— Разговаривать тоже. Когда вы вставляете ее в ухо, она
переводит слова незнакомого языка на испанский язык. А когда вы прикладываете ее ко рту, она будет переводить ваши
слова на сатурнианский язык. С этими трубочками можно и
слушать, и разговаривать.
— Какое открытие!
Сатурнианец вытащил голову из шара и зашагал по улице,
a шар продолжал висеть над городской площадью. Путешественники рассматривали город с некоторым разочарованием:
дома были низкие, темные и однотонные, деревья и зелень —
худосочные.
Через несколько минут сатурнианец, уже уменьшившийся
до двух метров, вернулся в сопровождении старика такого же
роста с длинной бородой, подвижного и приветливого; несколькими движениями рук он подвел шар к земле и заглянул
вовнутрь.
— Друзья, — торжественно сказал он, — я приглашаю вас
ступить на поверхность первого кольца Сатурна.
Все осторожно выбрались из шара.
Местный житель приблизился и вежливо приветствовал
всех по очереди: Парацельса, Томаса, Петронилу, Старейшего, королеву Ками и меня. Затем спросил у королевы:
— Как вам показался Сатурн?
— Я еще его не видела. Но хотела бы посмотреть!
— Очень хорошо! Но уже с первого кольца вы могли бы заметить его колоссальные размеры.
— Извините, но Юпитер его больше.

[214]
ИЛ 11/2023

— Несомненно. Но у Юпитера нет колец.
— Ваша правда. Он слишком стар, чтобы украшать себя
кольцами.
— Насколько мне известно, Сатурн — это отец Юпитера,
поэтому он должен быть старше, — вмешался Парацельс.
— Отрицаю! — воскликнула королева Ками. — Сатурн не
отец Юпитера!
— Но так говорит мифология.

Science Fiction

XVII
— Это у вас на Земле. Здесь, на Сатурне, совсем другие измерения времени. Начнем с того, что наша планета обходит вокруг Солнца за тридцать земных лет, а...
— А оборот вокруг своей оси совершает за десять часов и
двадцать четыре минуты! — подхватил Парацельс. — Как видите, и у нас на Земле кое-что известно о вашей планете!
— Совершенно верно. И то, что она вращается быстрее,
чем другие планеты, говорит о том, что она опережает их в
развитии.
— В чем-то, может быть, и опережает, но никак не в строительстве.
— Почему же?
— Потому что на Земле есть здания получше, чем эти.
— О, не судите по поверхностному впечатлению. Мы хотим постигнуть суть вещей и смысл явлений, и когда вы войдете в наши жилища, то увидите, в чем мы преуспели.
— Этого я и желаю!
— Посмотрите хотя бы на меня, — сказал старик-сатурнианец. — Как вы думаете, сколько мне лет?
Старик-селенит присел, чтобы получше рассмотреть собеседника.
— Вы значительно младше меня. Вам должно быть...
— В земных годах, чтобы можно было сравнить.
— Думаю, что вам лет пятьсот.
— Немного больше, коллега. Мне тридцать сатурнийских
лет, а так как наш год приравнивается к тридцати земным годам, я приближаюсь к почтенному возрасту — девятьсот лет...
И надеюсь прожить еще столько!
— Невероятно!
— Да, девятьсот лет. А учитывая, что люди здесь нередко
доживают до двух тысяч, можно утверждать, что...
— Они здесь счастливы, — закончил Парацельс. — Хотел
бы я видеть этих людей. И хотел бы спросить у них...
— Спросить что-то о Земле?
— Да!

Франсиско Кампос. Путешествие к Сатурну

— О Земле нам известно многое. Наши телескопы позволяют видеть ее достаточно приближенной... Ну, скажем, как
если бы она находилась в пятидесяти метрах от нас.
— В самом деле? O, мне бы так хотелось взглянуть!
]
— Тогда я поведу вас в обсерваторию, это совсем близко [ИЛ215
11/2023
отсюда, в конце улицы.
— Пойдем же! Я — астроном, мне безумно интересны и телескопы, и Земля с точки зрения Сатурна.
— Тогда — за мной!
Все зашагали по длинной улице, ведущей к высокой башне,
которая и была обсерваторией. Народу на улице было мало.
— Сколько человек живет в городе Лооо? — поинтересовался Парацельс.
— Примерно сто десять миллионов.
Парацельс подпрыгнул.
— Что? Сто десять миллионов? Или тут считают как-то поиному, чем на Земле, или я не понимаю, как в одном городе
могут вместиться сто десять миллионов человек, в то время
как я видел всего лишь пятнадцать-двадцать.
— А я не понимаю вас, — сказал старик-сатурнианец. — Вы
видели на Земле города в сто тысяч жителей?
— Случалось.
— А в пятьсот тысяч?
— Тоже.
— А в миллион, в два, в три?
— Реже, но видел.
— А во сколько раз Сатурн больше, чем Земля?
— По объему — в 719 раз.
— Следовательно, в пропорции и города должны быть
многочисленнее. Да будет вам известно, что город Лооо занимает площадь двадцать тысяч квадратных миль, а в двадцать
тысяч квадратных миль вмещается немало народу!
— Пожалуй, соглашусь с вами.
— Это же очевидно. Кольца слишком узкие, на них мы не
можем развернуться. Но на самом Сатурне есть города намного более значительные. Его население составляет шестьсот
миллиардов жителей. И чтобы все эти шестьсот миллиардов
имели свои жилища, города должны быть немалые! А сколько людей живет на Земле?
— Приблизительно полтора миллиарда.
— Все относительно, друг мой, все относительно! Поэтому
полезно путешествовать.
Улица оказалась очень протяженной. Путешественники с
удивлением замечали, что им встречались прохожие самого
разного роста, как двух метров, так и трех, четырех, пяти,
шести и даже выше, но, как и первый увиденный ими сатур-

[216]
ИЛ 11/2023

нианец, увеличивая свой рост, они утончались. Селенит, как
ни сдерживал шаг, постоянно оказывался впереди всех: ему
очень хотелось поскорее попасть в обсерваторию. Наконец
они подошли к башне. Поднявшись по лестнице в десять нескончаемых пролетов, они оказались на площадке.
Там они увидели нескольких сатурнианцев, жарко о чемто спорящих, кроме одного, который стоял перед сложным
аппаратом, только очень отдаленно напоминающем земные
телескопы. Это была цилиндрическая конструкция, в которую от выведенных наружу трубок поступало изображение
объекта. Если объект двигался, трубки следовали его движениям. Изображение, очень четкое, проектировалось на противоположную стену. Шло наблюдение за Землей.
— Хотелось бы понять, как действует этот аппарат, вкратце, — сказал Парацельс. — И как ведутся наблюдения!
— Аппарат несложен, — отозвался астроном, — минуты за
две вы поймете, как он устроен и как работает.
Он поклонился, и гости ответили ему глубокими поклонами. Парацельс подошел поближе к аппарату.
— Для чего эта коробка?
— В нее поступает свет из наблюдательных трубок и перенаправляется на стену.
— А что это за свет?
— О, вы хотите в один момент постигнуть то, что стоило
нам шестидесяти тысяч лет поисков и экспериментов. Перед
тем как ответить, мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.
— Я с удовольствием на них отвечу, коллега.
— Первый вопрос. Какой первый искусственный свет люди применяли в глубокой древности?
— Наверное, свечи из жира.
— Ясно, источник света животного происхождения.
— Следующими были масляные лампы.
— То же самое, источник света животного происхождения.
— Третьими по счету, я думаю, были свечи из воска.
— То же самое, насекомые тоже животные. А четвертыми?
...
Гуаякиль, 1900 г.

Рильке

Владимир Авербух,
Михаил Горелик
Райнер Мария Рильке:
“Der Olbaum-Garten ”
Oпыт пристального чтения
Райнер Мария Рильке (1875—1926) едва ли не самый любимый в России иностранный поэт. История его переводов на
русский насчитывает около ста двадцати лет. Переводы Рильке стали своего рода культурным спортом. Есть стихотворения, удостоенные десятков переводов. Интернет полон сравнений, обсуждений и новых дерзновенных попыток —
дерзновенных, поскольку им предшествовали работы мэтров. Среди них попадаются тексты разного уровня, есть очевидные удачи и даже поэтические шедевры, ставшие неотъемлемой частью русской литературы.
Вашему вниманию предлагается стихотворение “Der
Olbaum-Garten” и размышления о нём — именно о нём, а не
его переводах, которые, если мимоходом и упомянуты, то не
для анализа и тем более не для оценки, а исключительно для
уточнения смысла, образа и словесного ряда.
Результаты представленной здесь комментаторской работы позволяют лучше понять, какие трудности приходится преодолевать переводчикам. Кроме того, у читателей появляется
возможность сравнить поэтические переводы с подстрочником, который авторы, не обременённые требованиями поэтической формы и эстетического эффекта, постарались сделать
как можно более содержательно точным. Особенности формы
(рифма, размер, звук), играющие в поэзии Рильке исключительно важную роль, не комментируются. В силу такого подхода, в подстрочнике и комментарии представлена только одна
из проекций поэзии Рильке. Стоит ли говорить, что форма и

© Владимир Авербух, наследники, 2023
© Михаил Горелик, 2023

[217]
ИЛ 11/2023

[218]
ИЛ 11/2023

содержание неразрывны и содержание само по себе, вне формы, представляет собой всего лишь условный интеллектуальный концепт. Тем не менее (что забавно) иной раз не стремящийся ни к каким другим целям, кроме добросовестной
передачи смысла, подстрочник оказывается художественно
более выразителен, чем перевод поэтический.
Помимо того, что “Der Olbaum-Garten” — одно из самых
известных стихотворений Рильке, оно отмечено вниманием
Пастернака, который через сорок с лишним лет после его
публикации написал рукой доктора Живаго имплицитно полемичный по отношению к Рильке “Гефсиманский сад”.
Комментаторы отдают себе отчёт, что, по крайней мере,
некоторые их соображения субъективны, по-другому и быть
не может, и, если они вызовут несогласие и возражение, комментаторы будут считать, что и в таком случае они преуспели,
ибо цель этих штудий не сообщение некоторого законченного набора сведений, но вовлечение читателей в процесс размышления и понимания.

Der Olbaum- Garten
1
3
5
7

Er ging hinauf unter dem grauen Laub
ganz grau und aufgelnst im Olgelbnde
und legte seine Stirne voller Staub
tief in das Staubigsein der heiЊen Hbnde.
Nach allem dies. Und dieses war der SchluЊ.
Jetzt soll ich gehen, wbhrend ich erblinde,
und warum willst Du, daЊ ich sagen muЊ
Du seist, wenn ich Dich selber nicht mehr finde.

9

Ich finde Dich nicht mehr. Nicht in mir, nein.
Nicht in den andern. Nicht in diesem Stein.
11 Ich finde Dich nicht mehr. Ich bin allein.
Ich bin allein mit aller Menschen Gram,
13 den ich durch Dich zu lindern unternahm,
der Du nicht bist. O namenlose Scham...

Рильке

15 Spbter erzbhlte man: ein Engel kam —.
Warum ein Engel? Ach es kam die Nacht
17 und blbtterte gleichgtltig in den Bbumen.
Die Jtnger rthrten sich in ihren Trbumen.

19 Warum ein Engel? Ach es kam die Nacht.
Die Nacht, die kam, war keine ungemeine;
21 so gehen hunderte vorbei.
Da schlafen Hunde und da liegen Steine.
23 Ach eine traurige, ach irgendeine,
die wartet, bis es wieder Morgen sei.

[219]
ИЛ 11/2023

25 Denn Engel kommen nicht zu solchen Betern,
und Nbchte werden nicht um solche groЊ.
27 Die Sich-Verlierenden lbЊt alles los,
und sie sind preisgegeben von den Vbtern
29 und ausgeschlossen aus der Mttter SchooЊ.

Стихотворение цитируется по инзелевскому полному собранию сочинений 1956 года [RMR]1.

Сад маслин
(подстрочник)

3
5
7

Он шёл вверх под серой листвой,
весь серый и разбитый, по масличному склону,
погрузив покрытый пылью лоб
в пыльный жар ладоней.
После всего этого. И это было концом.
Теперь я должен идти, в то время как слепну,
и почему Ты хочешь, чтобы я говорил,
что Ты есть, когда я сам Тебя уже больше не нахожу.

9

Я уже больше не нахожу Тебя, нет. Ни в себе самом.
Ни в других. Ни в этом камне.
11 Я уже больше не нахожу Тебя. Я один.
Я один со скорбью всех людей,
13 которую я попытался смягчить через Тебя,
Тебя, которого нет. О несказанный стыд...
15 Потом рассказывали: пришёл ангел —.
Почему ангел? Ах, ночь пришла
17 и равнодушно листала деревья.
Ворочались во сне ученики.
19 Почему ангел? Ах, ночь пришла.
1. В квадратных скобках — ссылка на упоминаемую или цитируемую литературу, список которой приводится в конце текста.

Владимир Авербух, Михаил Горелик. Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”

1

[220]

Не было в той ночи, которая пришла, ничего необычного;
21 сотни таких приходят и уходят.
В них спят собаки, в них лежат камни.
23 Ах, печальная ночь, ах, одна из тех,
которые дожидаются утра.

ИЛ 11/2023

25 Ведь ангелы к таким молящимся не приходят,
и ночи вокруг таких не становятся великими.
27 Теряющих себя покидает всё,
и они оставлены отцами
29 и отторгнуты от материнского лона.

Перевод Владимира Авербуха

Рильке

Стихотворение в контексте
Стихотворение написано в Париже в мае — июне 1906 года и входит в корпус “Новых стихотворений” (1907), далее для краткости — Новые. Парная к ним “Новых стихотворений другая часть”
(1908) будет именоваться Другими, а их совокупность — Книгой.
Стихотворения названы “Новыми” не потому, что написаны позже разнообразных старых, а потому, что в их основу положена принципиально новая, полярная прежней, эстетика
Ding-Gedicht (стихотворение как вещь). Если предшествующая
и наиболее любимая в России книга Рильке, “Часослов” (1905),
наполнена интенсивным религиозным размышлением и переживанием, и в этом смысле субъективна, то новая эстетика,
сформировавшаяся под влиянием Родена, требует объективности: стихотворение существует как независимая, отделённая от автора, живущая своей жизнью, “вещь”. Если “Часослов”
в существенной мере представляет собой авторский монолог,
то Книга наполнена персонажными монологами.
Обыкновенно Новые принято рассматривать как сборник,
однако, несмотря на внешнюю автономность каждого стихотворения, они связаны друг с другом и создают целостность. Новые
начинаются юностью человечества (античность) и юностью человека, далее следуют стихи о поэте, стихи, в основу которых
положены ветхозаветные сюжеты, и стихи, в основу которых
положены сюжеты новозаветные, далее — средневековье, далее
много чего, но продолжение увело бы нас в сторону.
Новозаветный цикл Новых состоит из трёх следующих друг
за другом стихотворений: “Уход блудного сына”, “Сад маслин”
(Der Olbaum-Garten), “Пьета”.
Иисус возникает в наполненной разнообразными персонажами Книге чаще, чем кто-либо иной. Ему посвящено четыре

стихотворения: “Сад маслин”, “Пьета” (Новые), “Распятие”,
“Воскресший” (Другие). Правда, Давиду — пять, но в неявном
виде Иисус появляется ещё в трёх стихотворениях: “Единорог” (Новые), “Нищие” и “Обмывание трупа” (Другие). “Сад маслин” — одно в этом корпусе, где Иисус — единственный персонаж (правда, существует и иное мнение, но об этом позже).
С другой стороны, четыре или, как считать, семь стихотворений из 172-х — скромный процент.
Ни в одном стихотворении, кроме “Пьеты”, Иисус не назван по имени. В “Пьете” его имя названо персонажем — не автором.
Неоднократно цитируемый далее Ханс Берендт, пророк и
истолкователь Рильке, — автор базовой для понимания Новых и Других книги ““Новые стихотворения” Райнера Марии
Рильке. Опыт понимания” [Ber]. Все серьёзно пишущие о
Книге, прямо или косвенно опираются на Берендта, хотя ссылаются не всегда. Как легко видеть, название наших размышлений — аллюзия на книгу Берендта.

[221]
ИЛ 11/2023

Мистика Рильке внеконфессиональна. Это очевидно любому
внимательному (и даже не слишком внимательному) читателю. Роберт Музиль в посвященной Рильке речи говорит:
Он был в известном смысле самым религиозным поэтом со
времен Новалиса, однако я не уверен, была ли у него вообще какая-либо религия.
[Муз 395]. После общей ссылки на автора указана страница.

Семен Франк говорит то же самое, раздвигая временные
рамки:
После “Херувимского странника” Ангела Силезия мировая
литература едва ли знает что-либо подобное этой молитвенномистической лирике.

— и добавляет:
Самое изумительное — и положительно, и отрицательно
одинаково существенное — в этом религиозном сознании есть
то, что оно не обусловлено и не связано никакой религиозной
традицией <...> Историческое церковно-христианское сознание во всех его конфессиональных формах ему совершенно чуждо. В этом смысле он сын эпохи безверия.
[Франк 50, 51]. Курсив Франка.

Владимир Авербух, Михаил Горелик. Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”

Рильке и христианство

[222]
ИЛ 11/2023

Демонстративная невписанность Рильке в определенные конфессиональные рамки сама по себе вполне сочетается с тем, что
его поэзия — плод напитанной христианством европейской культуры; в существенной мере Рильке остается в мире христианских
образов, символов, тем, хотя и интерпретирует их остро субъективно. В этом смысле он сын не столько эпохи безверия, сколько
эпохи модерна, постхристианской эпохи — определение, в котором “христианской” значит никак не меньше, чем “пост”.
Библейские стихи Рильке представляют собой своего рода
апокрифы: поэт трансформирует природу библейского текста,
меняет его образный строй, замещает библейские смыслы своими собственными, порой вступая с ними в полемику, психологизирует, эстетизирует, мифологизирует, эротизирует библейский
сюжет, используя его как исходный пункт для своих собственных
размышлений и фантазий.
Музиль и Франк — мнения со стороны. А вот что пишет
сам Рильке в декабре 1903 года Францу Ксаверу Каппусу. Этот
фрагмент особенно важен для понимания стихотворения
“Der Olbaum-Garten”:
И если Вы не можете без робости и мучения вспомнить о детстве
и о тех простых и тихих чувствах, которые оно Вам дарило, потому что Вы уже не верите в бога, который во всем этом жив, тогда
спросите себя, дорогой господин Каппус, в самом ли деле Вы утратили бога? Или вернее сказать, что у Вас никогда его не было?
Когда же он мог у вас быть? Неужели Вы верите, что ребенок может его удержать, его, чью тяжесть едва выносят взрослые и чей
груз пригибает к земле стариков? Верите ли Вы, что тот, кто им
обладал, мог бы его потерять, просто как камешек, или Вам не ясно, что тот, у кого есть бог, только богом и может быть оставлен? — Но если Вы поймете, что он не был с Вами в детстве, и не
был от рождения, если Вы уже догадались, что Христос не был
вознагражден за свою муку и Магомет был обманут своею гордостью, и если Вы сознаете со страхом, что даже сейчас, когда мы о
нем говорим, его нет, — что же дает Вам право говорить о нем так,
словно он уже в прошлом, и искать его, как ищут пропавших?
Перевод Г. Ратгауза [Рдн 436].

Рильке

Евангельская основа стихотворения
И, выйдя, пошел по обыкновению на гору Елеонскую, за
Ним последовали и ученики Его. Придя же на место, сказал им:
молитесь, чтобы не впасть в искушение.

И Сам отошел от них на вержение камня, и, преклонив колени, молился, говоря: Отче! о, если бы Ты благоволил пронести
чашу сию мимо Меня! Впрочем, не Моя воля, но Твоя да будет.
Явился же Ему Ангел с небес и укреплял Его. И, находясь в борении, прилежнее молился, и был пот Его, как капли крови, падающие на землю.
Встав от молитвы, Он пришел к ученикам, и нашел их спящими от печали и сказал им: что вы спите? встаньте и молитесь,
чтобы не впасть в искушение.
(Лк 22:39—46; и здесь, и далее Синодальный перевод).

[223]
ИЛ 11/2023

Сказав сие, Иисус вышел с учениками Своими за поток Кедрон, где был сад, в который вошёл Сам и ученики Его.

Понимание и перевод названия
Название стихотворения: “Der Olbaum-Garten” — слово,
странное для уха и глаза немецкого читателя, воспринимается как неологизм.
Дефис в сложных словах не является в немецком языке морфологической нормой. Вообще говоря, такое отступление от нормы
в современном немецком языке практикуется — во времена Рильке это было крайне необычно. Рильке привержен к “аграмматическим метафорам”, “аграмматическим конструкциям”, которые
наиболее ярко проявляются в позднем творчестве [Олив 13], но,
как мы видим, имеют место и в Книге. Можно предположить, что
Рильке использует этот приём, чтобы взгляд читателя задержался
на слове, таким образом повышая его вес в тексте.
Разделённые дефисом части слова, вынесенного в название,
обычны: Olbaum — маслина, олива, Garten — сад. Необычно их
сочетание: немцы говорят (и соответственно пишут) в общем

Владимир Авербух, Михаил Горелик. Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”

Тот же рассказ, отличающийся в деталях, есть у Матфея
(26:36—46) и Марка (14:32—42). Важные отличия: в этих Евангелиях нет укрепляющего ангела, нет кровавого пота, но
есть: “Начал скорбеть и тосковать <...> Душа Моя скорбит
смертельно” (Матф, 26:37, 38), и у Марка (14:23, 24) чуть иными словами то же самое.
Ни в одном из этих фрагментов нет словосочетаний “Масличный сад” и “Гефсиманский сад” — названий, усвоенных
пост-евангельской церковной традицией, нет даже слова
“сад”. Непосредственно после процитированного эпизода
следует эпизод с арестом Иисуса.
Слово “сад” есть у Иоанна (18:1), где весь эпизод редуцирован до одного предложения:

[224]

Рильке

ИЛ 11/2023

случае Olivenhain — маслиновая (или оливовая) роща; в случае,
когда речь идёт о месте последней молитвы Иисуса перед арестом, говорят Olgarten — масличный сад. Таким образом, Рильке
уходит от церковного клише, однако не путём замены его обыденной лексикой, а посредством неологизма. Название символически декларирует особый авторский взгляд на одно из центральных евангельских событий.
Очевидно, что эта декларация должна быть передана в переводе. Однако русские переводчики обыкновенно закрывают на
неё глаза и сохраняют верность чтимому культурному клише, сознательно Рильке разрушенному. Они не понуждаемы в своём
отходе от оригинала техническими требованиями сохранения
ритма, рифмы, звука — это в чистом виде неотрефлексированное культурное несовпадение или вполне сознательное нежелание следовать в этой точке за Рильке.
Струве переводит название стихотворения как “Масличный
сад”. Но обыкновенно переводчики идут ещё дальше в своём желании заменить непрямое высказывание Рильке прямым, акцентированным, поясняющим. Наиболее популярное переводное название стихотворения на русском — “Гефсиманский сад”. Так
переводят, в частности, Богатырёв, Карельский, Летучий, Микушевич, Седакова. По-немецки это было бы (Olgarten) Gethsemane.
Между тем в названии стихотворения нет прямого указания на
евангельский сюжет: просто сад, где растут оливы. Правда, с артиклем der: конкретный сад, но какой именно, на уровне названия
непонятно.
Нам известна только одна попытка пойти в переводе названия
иным путём. Корпус из четырёх статей, посвящённых анализу этого стихотворения Рильке [Олив], озаглавлен “Оливовая роща” —
явным образом выраженное намерение не использовать клише,
отсутствующее в оригинале, но способ, которым это делается, не
совпадает с рильковским. Это нейтральное словосочетание, на котором глаз не останавливается. Правда, слово “оливовый” отсутствует в словарях русского языка, но им полон интернет, и оно не
воспринимается как необычное. И в обратном переводе это был
бы вполне ходовой der Olivenhain, а не то, что у Рильке.
Впрочем, есть, по крайней мере, ещё один переводчик, пошедший по тому же пути: Илья Имазин перевёл название как
“Оливковый сад” [Имаз].
После долгих обсуждений мы остановились на варианте,
воспроизводящем (как нам представляется) важное для Рильке остранение: “Сад маслин”. Правда, “Сад маслин” не столь
останавливает глаз, как “Olbaum-Garten”, но, с другой стороны, так всё-таки обыкновенно не говорят.
По правде сказать, не лучше “Оливовой рощи”.

Во многих стихотворениях Книги Рильке выносит в название
информацию, эксплицитно не содержащуюся в самом тексте, без
чего порой понять стихотворение трудно, а порой и невозможно.
Таково, например, самое первое стихотворение Новых “Ранний
Аполлон” или предшествующий “Саду маслин” “Уход блудного сына”. “Сад маслин” — один из редких примеров, где ситуация инвертирована: содержание понятно и без названия — название само по
себе лишено однозначности. Ещё из того же ряда — “Гора” (Другие). Только во время чтения стихотворения начинаешь понимать, о каком саде (о какой горе) идёт речь. Переводные названия:
“Масличный сад” и тем более “Гефсиманский сад”, эксплицитно
связанные с евангельской сценой, — разрушают существующее в
оригинале отношение между названием и текстом.
В самом стихотворении слово “сад” отсутствует. Но оно
ведь отсутствует и в синоптических Евангелиях. И, что не менее важно, это частый приём Рильке, о котором только что
говорилось: в названии есть информация, отсутствующая в
тексте.

[225]
ИЛ 11/2023

О пространстве.
Контекстуально речь идёт о юго-западном склоне Масличной (Елеонской) горы — месте последней молитвы Иисуса перед арестом. Вынесенное в название слово Olbaum-Garten
(сад маслин) в тексте отсутствует, но есть слово Olgelbnde —
масличная местность (страна, край, место), территория, где
растут оливы, либо где есть прессы для отжима масла, либо и
то и другое вместе.
Берендт [Ber 143, 298] утверждает, что рифма для Рильке —
один из способов акцентирования смысла. На первый взгляд
кажется, что здесь это не так, что Olgelbnde чисто техническое
слово — ничего более, со смысловой точки зрения легко заменимо, что важно для перевода. Иванова [Олив 25], анализируя
визуальную образность и средства её выражения в первой
строфе, делает тонкое замечание: написано Olgelbnde — слышится Olgemblde (картина, написанная маслом). Похоже, она
права, а соответственно, прав Берендт — и в этом случае тоже.
Рильке использует предумышленную фонетическую ассоциацию как приём и в других стихотворениях.
Слово “сад” щедро представлено в Книге. Событие, о котором говорится в стихотворении, происходит в саду независимо
от образной системы Рильке, но сад, становящийся трагической сценой, естественным образом поневоле вписывается в

Владимир Авербух, Михаил Горелик. Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”

Хронотоп

[226]
ИЛ 11/2023

эту систему. Вписывается странным образом: рильковские сады
прекрасны, в них есть внутренняя жизнь, есть душа; у этого
(единственного!) — нет. Сюжет молитвы Иисуса в Гефсиманском саду — популярный иконографический сюжет, везде сад
изображается с большой выразительностью. Что рассказывает
о саде Рильке? В тексте три упоминания (1, 2, 18), но содержательное лишь одно: листва серая. И всё. Не заслуживающий
внимания, пыльный, банальный, никакой. Образ, парный такой же банальной ночи.
О времени.
Время в Евангелии — ночь середины весеннего месяца нисана, скользящего по европейскому апрелю. У Рильке нет определённости в календарной локализации времени, но можно предположить то же самое, разве что с пылью переборщил. По
крайней мере, в одном известном нам переводе эти временные
рамки ненамеренно, надо полагать, нарушены. У Богатырёва:
“Он был маслин свисавших пропылённей”. Несуществующие в
природе свисающие маслины — плоды среднерусской фантазии Богатырёва. Если он имел в виду зрелые маслины, а как это
ещё можно понять, то не весна — осень.
В отличие от ночей в других стихотворениях Рильке, которые, как правило, значительны, ночь в “Саду маслин” акцентированно безликая, банальная, никакая, парна такому
же банальному, пыльному, никакому саду.

Рильке

О ком речь?
На первый взгляд, вопрос представляется надуманным: хотя
персонаж и не назван, но контекстуально, конечно, Иисус —
Иисус, каким его видит Рильке. Есть повествовательная, от
автора, часть (Иисус — “он”), есть фрагмент, где Иисус (“я”)
сам говорит о себе.
Такое прочтение, условно назовём его базовым, не единственное: существует интересное альтернативное прочтение, при котором всё стихотворение понимается как единый
внутренний персонажный монолог: произносящий его сначала описывает поднимающегося в гору Иисуса, а затем переходит к главному — к переживанию собственного духовного
краха. Таким образом, в стихотворении два персонажа: “я” —
произносящий монолог непоименованный протагонист и
возникающий в его монологе “он” — Иисус, персонаж второго плана. Для автора-рассказчика при таком подходе в тексте
места нет.

Базовое прочтение стихотворения

Ведь ангелы к таким [как я] молящимся не приходят,
и ночи вокруг таких [как я] не становятся великими.
Теряющих себя покидает всё,
и они оставлены отцами
и отторгнуты от материнского лона.

Нет сомнения, что эта неопределенность субъектности
намеренна.
Оба этих варианта непринципиально отличаются друг от
друга. В первом — самообвинительный градус много выше.
Евангелие в полный голос говорит о чувстве богооставленности, кульминация которого — слова, сказанные на кресте: “Боже Мой, Боже мой! Для чего Ты Меня оставил?” (Мф
27:46). То же и в трёх других Евангелиях.
Правда, это чувство возникает не в Гефсиманском саду. Синоптические Евангелия говорят о молитве Иисуса в саду, Лука — об укрепляющем его ангеле; Евангелия говорят о тоске и
скорби — даже до кровавого пота. Но не о богооставленности.
Но в конце концов Рильке мог распространить это чувство и на Гефсиманский сад: он на верность букве евангельского повествования не подписывался. И, сделав это, сохранил
тем не менее верность духу Евангелия.

[227]
ИЛ 11/2023

Владимир Авербух, Михаил Горелик. Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”

Структура стихотворения.
В первой (описательной) строфе “он” показан со стороны, далее следует горестный внутренний монолог, формально никак не выделенный.
Или, что более вероятно, другой вариант того же:
строки 1—4 (5?) — повествование рассказчика,
строки 5—14 — внутренний монолог Иисуса,
строки 15—29 — размышления рассказчика.
Оператор смены субъектности эксплицитно отсутствует — тем не менее, имплицитно он всё же есть.
При первой смене косвенный указатель: “он” меняется на
“я”. Но кто в таком случае говорит: “После всего этого”?
Косвенный указатель второй смены субъектности — строка-строфа (15), отделяющая персонажный монолог от голоса
рассказчика.
При второй смене всё еще менее очевидно: голоса прорастают один сквозь другой — приём вполне джойсовский. Кто
говорит: “Ах, ночь пришла” — Рильке или Иисус? Чьи слова в
горестной и жестокой последней строфе, по крайней мере в
строках 25—26: Рильке или Иисуса? Может быть, Иисуса? Может быть, мы слышим его сокрушённый голос?

Как всегда, дело в интерпретации текста.

[228]
ИЛ 11/2023

После всего этого. И это было концом.
Теперь я должен идти, в то время как слепну,
и почему Ты хочешь, чтобы я говорил,
что Ты есть, когда я сам Тебя уже больше не нахожу.
Я уже больше не нахожу Тебя, нет. Ни в себе самом.
Ни в других. Ни в этом камне.
Я уже больше не нахожу Тебя. Я один.
Я один со скорбью всех людей,
которую я попытался смягчить через Тебя,
Тебя, которого нет. О несказанный стыд...

Можно понять так:
Бога нет не принципиально, а ситуативно: Бог покинул
Иисуса или же Иисус утратил способность ощущать Его присутствие. Утрачена не вера, но чувство присутствия Бога в себе, в окружающем мире, здесь и сейчас. Бог оказывается бесконечно далёк. Образ в стихотворении вполне евангельский,
переживание одиночества и оставленности соответствует
рассказу евангелистов.
Можно понять так:
Вера Иисуса была иллюзорна, он заблуждался, и вот теперь наступило трагическое прозрение. Рильке создаёт образ
утраты веры. Это может означать, что Бога в принципе нет
или, возможно, нет того Бога, в которого верил Иисус. Понимание, по отношению к Евангелию, остро полемическое. См.
письмо Рильке к Францу Ксаверу Каппусу.
Трижды повторенное: “я сам Тебя уже больше не нахожу”
прямо апеллирует к этому письму, написанному за три года до
стихотворения:

Рильке

<...> если Вы уже догадались, что Христос не был вознагражден за свою муку <...> и если Вы сознаете со страхом, что даже
сейчас, когда мы о нем [то есть о боге] говорим, его нет, — что
же дает Вам право говорить о нем так, словно он уже в прошлом, и искать его, как ищут пропавших?
(Курсив наш.)

Одиночество, богооставленность, да, есть и в Евангелии,
но там нет сгущённой безнадёжности, потерянности, внутреннего краха. Кроме того, сцена в Гефсиманском саду в
Евангелии включена в контекст не только будущих страданий, но и будущего воскресения. У Рильке этого контекста
нет. В Других есть стихотворение “Воскресший”, но оно дале-

Но самое характерное в этой его [Рильке — МГ] отрешенности от христианского предания есть его отношение к образу
Христа. Если в поэтических обработках других, чуждых ему мотивов исторических религий он умеет по крайней мере художественно вживаться в них и находить для них сочувственные тона, то хранимый в церковном предании образ Христа настолько
ему чужд, что вообще не вмещается в его поэтическое творчество. Во всем его и количественно богатейшем поэтическом творчестве, посвященном религиозным темам и образам, встречается только одно-единственное стихотворение, посвященное теме
1
жизни Христа (“Der Oelbaum-Garten”) . Оно описывает ночь в
Гефсиманском саду, и характерно, что его тема есть отчаяние
совершенной богооставленности и что она развивается в прямой полемике с евангельским рассказом. Образом Христа поэт
пользуется в этом потрясающем единственном в своем роде во
всей его религиозной лирике стихотворении, чтобы передать,
очевидно, опытно ему знакомое предельное отчаяние религиозно-ослепшей, потерявшей веру души. В уста Христа, вместо моления о чаше, вкладывается вопль последней безнадежности, и
поэт отвергает возможность явления ангела-утешителя к тому,
кто потерял веру. Жуткое и удручающее именно своей художественной силой и субъективной правдивостью впечатление производит это стихотворение, в котором образ Спасителя, который должен быть величайшим утешением, конечным
исцелением для всякой человеческой скорби, использован
именно для выражения безграничного, непоправимого, последнего одиночества неверующей человеческой души.
[Франк 52, 53]

В стихотворении есть психологическая загадка. Пусть
(пойдём вслед за Рильке) Иисус заблуждался, но почему нет
сочувствия потерянному и несчастному человеку, откуда такая несвойственная Рильке ожесточённость? На самом деле

1. Франк ошибается: это не единственное стихотворение. Выше, в
“Стихотворение в контексте”, перечислены стихи, посвящённые Иисусу в
Книге, но эта тема представлена не только в Книге.

[229]
ИЛ 11/2023

Владимир Авербух, Михаил Горелик. Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”

ко от евангельского смысла и появилось почти через два года. “Сад маслин” — самое, до ожесточённости, горестное, самое безнадёжное из написанного Рильке. Ну хорошо, одно из
самых.
Фрагмент из той же статьи Франка, на сей раз посвящённый именно стихотворению “Der Olbaum-Garten”:

[230]
ИЛ 11/2023

сочувствие есть, но только в начале, и оно совершенно заглушено в конце. Обыкновенно такие вещи бывают, когда задето нечто личное. Пестуемая в Книге концептуальная объективность не допускает вмешательства автора, но окольными
путями он всё же, как бы ни был подозрителен по отношению
к себе, как бы ни бил себя по рукам, так или иначе присутствует в тексте — по-иному и невозможно.
Берендт [Ber 11 и далее] предлагает следующее объяснение. У Рильке отсутствовало чувство и понимание Бога как обращённой к нему личности, с которой возможен диалог. Идея
миссии Христа, идея Богочеловечества была для Рильке совершенно чужда. Берендт говорит о глухоте Рильке к обращённому к нему призыву, о неспособности его услышать, которая
ощущалась поэтом как некая ущербность. “Этим объясняются
полные постоянно растущим неприязненным чувством высказывания о Христе”. Примеров Берендт не приводит — остаётся верить ему на слово. Впрочем, “Der Olbaum-Garten” как раз
и может служить впечатляющим примером.
“Садом маслин” в существенной мере инициировано полемичное по отношению к нему стихотворение Пастернака “Гефсиманский сад” (1949), который возвращает сцену в саду в евангельский контекст. Полемика с Рильке и на уровне названия.
Как бы ни понимать стихотворение, в любом случае возникает противоречие: если Бога нет — кардинально или ситуативно, неважно, — как Он (или всё-таки “он”?) может чегото требовать, как Иисус может слышать Его голос? Наверно,
можно объяснить так, что голос фантомен, что это голос не
живого Бога, но утраченной веры. Трагический образ рушащегося внутреннего мира, который смутен и плохо рационализируем.

Альтернативное прочтение

Рильке

Опираясь на отсутствие эксплицитной персонажной определённости, Зиновьева [Олив 21] предлагает интересную возможность альтернативного прочтения. По её мнению, “он” первой
строфы и дальнейшее “я” относятся к разным персонажам.
Зиновьева задаёт вопрос, кто представлен в стихотворении как “я”:
Кто же этот “бессильный” и “ослепший”, утративший поэтический дар, “потерявший себя”, бессмысленно продолжающий
свой путь <...> в “обыкновенной” ночи, где нет ангелов, несостоявшийся свидетель Гефсиманского борения?

В самой постановке вопроса содержится ответ: “я” не может
быть тем же, что “он”, не может быть Христом. Тогда кто же?
Один из учеников (или все они), поддавшийся искушению.
<...> Или это каждый, кто не чувствует в себе сил пойти за Христом, чья молитва недостаточна, кто впадает в искушение, поддаётся сомнению?

[231]
ИЛ 11/2023

В рамках такого понимания “Ты” — это Христос, к Которому
обращается несчастный, утративший веру человек.
Дополнительный формальный аргумент в пользу прочтения
Зиновьевой: персонажный монолог без какого бы то ни было
вмешательства автора — одна из базовых моделей Рильке в Книге. Причём в начале её эта модель представлена с исключительной интенсивностью. “Сад маслин” (четырнадцатое стихотворение) обрамлён двумя персонажными монологами: блудного
сына и Марии Магдалины (Пьета). Следующее за “Пьетой” стихотворение “Женщины поют поэту” полностью построено на
персонажном монологе. А до “Ухода блудного сына” есть ещё
“Давид поёт перед Саулом” — и здесь персонажный монолог. Естественно предположить, что и “Сад маслин” устроен так же.
Важная интенция комментария Зиновьевой — удержать стихотворение Рильке в церковной ограде. То же и в её комментарии к непосредственно предшествующему “Саду маслин” “Уходу блудного сына” (сделать это не менее трудно). Выше был
процитирован Семён Франк — один из самых известных православных мыслителей ХХ века, читатель, тонко понимающий и
чувствующий поэзию Рильке. Зиновьева включает в свой текст
пару высказываний из этого фрагмента, включает полемически, поскольку для Франка несомненно, что “я” — “я” Иисуса, и
этот образ, с необычайной художественной силой созданный
Рильке, несовместим с нормативным церковным сознанием.
Зиновьева упрекает Франка в категоричности, которую мы (перечтите ещё раз его текст) не усматриваем: точно так же можно
упрекнуть в категоричности любого человека, высказывающего своё мнение без академической отстранённости.

Владимир Авербух, Михаил Горелик. Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”

И далее: Рильке “пишет прежде всего о себе, о своём сомнении, своём отходе от веры и своей немощи”.
Таким образом, всё это стихотворение — персонажный
монолог: мы слышим единый голос, сначала повествующий о
“нём”, потом, от первого лица, — о себе. Христос уходит (восходит), растворяется в ночи среди олив, и рассказчик остаётся наедине со своей богооставленностью, безысходностью и
проклятьями в собственный адрес.

[232]
ИЛ 11/2023

Всё-таки с учётом общего контекста евангельского цикла
Новых и Книги в целом представляется более релевантным,
что монолог, начинающийся во второй строфе, — монолог
Иисуса, а не некоторого анонимного лица. С тем уточнением,
что речь идёт не о Христе, каким Его понимает Церковь, но
о человеке Иисусе, каким его понимает Рильке.
Тем не менее возможность разных прочтений остаётся открытой — Рильке такие вещи любил.

Об одиночестве
Я уже больше не нахожу Тебя, нет. Ни в себе самом.
Ни в других. Ни в этом камне.
Я уже больше не нахожу Тебя. Я один.
Я один со скорбью всех людей,
которую я попытался смягчить через Тебя,
Тебя, которого нет. О несказанный стыд...

Был с Богом, а теперь, вот, остался один. Одиночество не от
отсутствия близких, друзей, любящих, понимающих — от внезапного осознания отсутствия Бога. Летучего можно понять
противоположным образом: “Я одинок, и ни души кругом”.
Вообще говоря, одиночество — одна из магистральных
тем Рильке. Всегда позитивно. Необходимая предпосылка
свободы и творчества.
Но одиночество в “Саде маслин” — следствие духовного
краха.
Выцветает — как ночь, как сад.

Рильке

“Сад маслин” и “Уход блудного сына”
Cитуация, описанная в Евангелии: Иисус покидает семью,
чтобы начать новую жизнь. Более того, декларативно и публично отказывается от матери и — шире и кардинальней — вообще от кровных родственных связей (Мф 12:47—50). То
есть, в сущности, сам становится блудным сыном. И призывает к этому и других (Мф 19:29; Мк 10:29, 30; Лк 18:29, 30).
Герой непосредственно предшествующего “Саду маслин”
стихотворения “Уход блудного сына” покидает родительский
дом. Стихотворение написано примерно тогда же, когда “Сад
маслин”, может быть, на несколько дней раньше. Но их соседство в Книге определяется, конечно, не временем написания:
для Рильке важно взаимодействие стихотворений.
В евангельской притче блудный сын, уходя из дома отца,
теряет себя.

В стихотворении Рильке блудный сын, уходя из родительского дома, себя обретает — потерял бы, если остался. Парадоксальным образом, отвергая модель притчи, рассказанной
Иисусом, он, хотя и при различии мотивации, выбирает модель самого евангельского Иисуса.
Персонажи “Сада маслин” и “Ухода блудного сына” сближены словесно: блудный сын по-немецки der Verlorene Sohn — буквально “потерянный сын”, прилагательное прошедшего времени от глагола verlieren, но ведь и Иисус относится к
Sich-Verlierenden — теряющих себя: субстантивированное причастие настоящего времени от того же глагола. Нет сомнений,
что это совпадение не случайно. Рильке сближает своего Иисуса с героем предшествующего стихотворения противопоставлением: там сын покидает отца — здесь отец покидает сына.

[233]
ИЛ 11/2023

“Тайная вечеря” (1903), странное мистическое стихотворение, написанное за три года до “Сада маслин”, входит в “Книгу образов”. Это стихотворение — одно из посвящённых Иисусу и удивительным образом не замеченных Франком.
Название в оригинале, “Das Abendmahl”, может быть переведено просто как “Ужин”1. Иисус, как это водится у Рильке, не
назван и идентифицируется контекстуально. Относящееся к
нему местоимение “er” (он) — со строчной буквы. Для нас, читающих сейчас “Der Olbaum-Garten”, особый интерес представляют четыре момента.
Уход от клишированного названия места последней молитвы Иисуса. Оно называется в стихотворении “Der Olwald”
(лес маслин), то есть само по себе не связано с евангельской
сценой. Таким образом, Рильке пришёл к идее остранения в
именовании места тремя годами ранее, чем был написан “Der
Olbaum-Garten”.
Стихотворение завершается растворением Иисуса в сумерках. Он везде, и он нигде, ученики теряют его. В “Саде
маслин” очевидная параллель, но если здесь он естественным
образом становится невидим в темноте, то в “Тайной вечере”
это пугающее учеников мистическое исчезновение. Слово
“ученики” в стихотворении отсутствует: только “они”.
1. В Других есть одноимённое стихотворение (“Abendmahl”) только без
артикля, и оно-то как раз переводится обычно как “Ужин”. Артикль в
“Книге образов” маркирует “ужин” как конкретную уникальную трапезу, в
данном случае как Тайную вечерю; “Ужин” в Других — один из множества
повторяющихся во все времена ужинов, через который просвечивает евангельский архетип.

Владимир Авербух, Михаил Горелик. Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”

“Сад маслин” и “Тайная вечеря”

[234]
ИЛ 11/2023

Исчезновение протагониста — конец одного стихотворения и начало другого: следующий акт драмы. Но герой за три
года кардинально меняется: в “Тайной вечере” — таинственный и властный учитель, в “Саде маслин” — несчастный человек, чей духовный мир рухнул.
В “Тайной вечере” ученики как бы ослепли, они ищут исчезнувшего вдруг учителя, ищут выход (физический выход —
ставшую невидимой дверь из комнаты и одновременно духовный выход из ситуации, в которую поставлены). В “Саде маслин” ослепший Иисус ищет исчезнувшего Бога. В “Тайной вечере” он везде, в “Саде маслин” — нигде.
Одиночество — необходимая предпосылка глубинных
(tief) деяний Иисуса. Одиночество — дар. Сначала приходит
наполняющее Иисуса одиночество, уже потом разбегаются
ученики — не их уход причина одиночества.
Одиночество, как ночь, как ангел в “Der Olbaum-Garten”,
приходит (kommt), любимый глагол “kommen” (см. ниже
комментарий к строке 15: “пришёл ангел”).
И ещё. Исчезая, Иисус сам становится подобен сумеркам —
двусмысленный образ, в котором свет смешан с тьмой.

Избранные построчные комментарии

Рильке

Предшествующие комментариям числа — номера строк подстрочника.
1 Он Первое слово стихотворения — “он”, как если бы это было продолжение повествования. Но и далее персонаж нигде
не назван по имени — обычный рильковский приём, практикуемый в Книге из стихотворения к стихотворению, начиная
с самого первого: о ком идет речь, определяется названием
или (как здесь) контекстуально.
Однако здесь эта формальная особенность имеет и содержательный смысл. Анонимность героя, равно как и выведение
места события из поля традиционных коннотаций выстраивают дистанцию между рассказом Евангелия и рассказом Рильке,
инициированным Евангелием.
Булгаков даёт своему герою имя Иешуа не только потому,
что оно аутентичней принятой в русском переводе греческой
транслитерации Евангелия, но и потому, что писатель уже на
уровне имени противопоставляет своего героя евангельскому Иисусу. Рильке достигает того же умолчанием имени.
1 шёл вверх Переводчик сознательно или бессознательно
выстраивает систему приоритетов: что и в какой мере необ-

Фигура Христа сливается с “серой листвой”, тоже кажется “серой” и в конце концов “исчезает”, “растворяется” среди масличных деревьев.

— как самоочевидное.
Выбор значения кардинально меняет смысл: в одном случае речь идёт о внутреннем состоянии персонажа, в другом —
как он выглядит со стороны. Пара примеров:
Авербух (внутреннее состояние, переданное через облик
персонажа):
Он брёл по саду в гору средь олив,
серее листьев и изнеможённей...

[235]
ИЛ 11/2023

Владимир Авербух, Михаил Горелик. Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”

ходимо отобразить, чем и в какой мере можно пожертвовать.
Авербух направление движения сохраняет: “шёл в гору”, Седакова — игнорирует, Шарапова вообще инвертирует: “Он с
масличной горы спускался вниз”.
Насколько важно передать в переводе направление движения, зависит от общего понимания стихотворения. Ахтырская
[Олив 14], Зиновьева [Олив 22] полагают, что физическое движение — метафора духовного восхождения Иисуса. В таком случае “вверх” желательно сохранить. Если же речь идёт о духовном и психологическом крахе, тогда “вверх” не более чем
косвенное указание на характер местности: горная — в таком
случае им можно и пренебречь.
1—2 Серой (листвой) Серой — в оригинале прилагательное
grauen. Омонимическая игра: существительное das Grauen —
страх, ужас; соответственно и глагол grauen, помимо значения
“сереть”, имеет значение “страшиться”, “бояться”. Уже в первой строке: шёл объятый ужасом. Из-за предстоящих страданий, но главным образом из-за ощущения богооставленности и
внутреннего краха.
1—2 под серой листвой, весь серый Прямое называние цвета в
Книге большая редкость. Здесь он акцентирован: повторён
дважды. Как и в других случаях (исключения есть, но они
крайне редки), цвет используется здесь не для создания цветной картинки, но как средство выражения внутреннего состояния персонажа: мир обесцветился, серый цвет, цвет пыли, цвет безнадёжности, которой проникнуто стихотворение.
2 разбитый В оригинале aufgelnst — причастие прошедшего времени от (sich) auflnsen. У этого глагола несколько значений, в частности, “расслаблять(ся)”, “распускать(ся)” и —
“растворять(ся)”. Последнее значение используется многими
переводчиками. Также и у Зиновьевой [Олив 22]:

Седакова (взгляд со стороны):
И он прошёл в темнеющих ветвях,
неразличимый на масличном склоне.

[236]
ИЛ 11/2023

Карельский умудряется использовать оба значения:
Он шел в пыли, потерян, растворен
меж пепельных олив на серых склонах.

“Потерян” относится одновременно к внутреннему и к внешнему.
3—4 покрытый пылью лоб в пыльный жар ладоней Дважды
повторяется пыль (Staub), как ранее дважды серый (grau), что
дополнительно связывает эти слова, усиливающие ощущение
безнадёжности.
Вообще повторы слов — особенность этого стихотворения:
дважды повторяется “камень”, многократно — “ангел”, “ночь”,
“Ты”, “Тебя”. Повторы “Ты” и “Тебя” легко объясняются диалогом, но здесь они встроены в общую систему повторов.
6 я Маркирует переход к монологу того, о ком говорилось
в первой строфе, “я” и “он” едины. Существует, однако, и другое понимание — см. “Альтернативное прочтение”.
6 слепну В Евангелиях два рода упоминания слепых: слепые,
просящие у Иисуса исцеления (например, Мф 9:27), и фарисеи,
обвиняемые Иисусом в слепоте (например, Мф 15:14). Исцеляющий и обвиняющий Иисус сам теперь оказывается слеп.
7 Ты И здесь, и далее в этом стихотворении личные местоимения, относящиеся к Богу, пишутся с прописной буквы. Вообще говоря, для Рильке это нехарактерно. Обыкновенно он
пользуется в таких случаях строчной буквой, что придаёт его
обращению к Богу, его размышлениям о Нём особую интимность. Снимает дистанцию, снимает низ-верх. Но здесь это
речь не Рильке, а Иисуса, для сознания которого (в понимании Рильке) дистанция и низ-верх как раз и характерны.
Седакова по непонятной причине понижает букву.
7 хочешь Немецкое willst имеет ещё и значение “требуешь” — возможно, даже более релевантное в этом случае как
сообщающее большую жёсткость.
7—8 и почему Ты хочешь, чтобы я говорил,
что Ты есть <...>

Рильке

В оригинале:
und warum willst Du, daЊ ich sagen muЊ
Du seist <...>

Du seist (будто Ты есть) — конъюнктив, не переданный в
подстрочнике.
Рильке переносит в сознание Иисуса проблематику, нерелевантную времени, о котором говорится в Евангелии, но характерную для времени Рильке. То же и о самой постановке
вопроса: Иван, есть Бог? Алёша, есть Бог? Где это можно найти в Евангелии? Вопрос о существовании/несуществовании
Бога, как и философский дискурс, в принципе чужд Евангелию, но, повторим, Рильке и здесь, и не только здесь, замещает евангельские смыслы своими собственными.
Седакова, единственная из известных нам переводчиков,
понимает иначе:

[237]
ИЛ 11/2023

Высказал тебя, стал твоими устами. Насколько такая интерпретация соответствует тексту оригинала, судить читателю. В Новых через одно стихотворение от “Сада маслин” идёт
стихотворение “Женщины поют поэту”, они называют его
своими устами, они называют его Uns-Sagender (нас-говорящий) — у Седаковой перекличка очевидна.
8 когда я сам Тебя уже больше не нахожу В оригинале wenn
ich Dich selber nicht mehr finde — selber (сам) может относиться не только к ich (я), но и к Dich (тебя): “когда (хотя, в то время как) я Тебя самого больше не нахожу” — любимая Рильке
грамматическая неопределённость, которую при переводе не
сохранить, и она может быть конвертирована только в определённость. По смыслу “Тебя самого”, наверно, релевантнее.
9 нет В оригинале усилительное nein стоит в конце следующей фразы, причём приходится на конец строки, отчего
выразительность возрастает, но на русском так не выходит.
Здесь подтверждается наблюдение Берендта о смысловой акцентированности рифм у Рильке: nein — allein; “нет”, относящееся к утрате присутствия Бога, и возникшее пронзительное одиночество (allein).
9—10 Я уже больше не нахожу Тебя, нет. Ни в себе самом.
Ни в других. Ни в этом камне.

Можно понять, как крах пантеистического или, более точно,
панентеистического мировидения — концепция, чуждая
Евангелию (Иисусу Евангелия не пришло бы в голову искать
Бога в камне), но актуальная для европейского умозрения
времён Рильке. Главным представителем панентеизма в Рос-

Владимир Авербух, Михаил Горелик. Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”

Зачем ты хочешь, чтобы я, отец,
сказал тебя <...>.

[238]
ИЛ 11/2023

сии был не раз уже упомянутый Франк, его взгляды разделяли Бердяев и Булгаков.
10 Ни в этом камне Камень, у которого, по преданию, молился Иисус. Предание закреплено в классическом иконографическом сюжете. Этот камень и сегодня экскурсоводы показывают туристам в Гефсиманском саду. В евангельском
тексте камень не упомянут.
Один из комментаторов присутствовал как-то при разговоре экскурсанта с экскурсоводом в Гефсиманском саду.
— А что, Иисус действительно молился именно у этого
камня?
Экскурсовод после несколько затянувшейся паузы (я с интересом смотрел на него) решительно сказал наконец:
— Да, именно у этого.

Рильке

12—13 Я один со скорбью всех людей,
которую я попытался смягчить через Тебя...

Возможно, это аллюзия на цитируемый в Евангелии от
Матфея (8:17) текст Исайи (53:4): “Он взял на Себя наши немощи и понёс наши болезни”. Правда, в немецкой Библии используется слово Schmerzen (боли), а не Gram (скорбь), как
здесь. Гораздо важнее, что в тексте Библии отчётлив мистический аспект “взятия”. Но там, где в Библии мистика, у Рильке психология: хотел всего лишь смягчить исцелениями, словами ободрения и утешения — силой, данной свыше, которая
теперь утрачена.
14 стыд В оригинале Scham — слово, которое можно ещё
перевести как “срам”, в том числе и в смысле “срамное место”, “половые органы”. Рушится мир — остаётся срам. Возможно, не без фрейдистского редукционизма. Там, где еллину сияла красота, и прочее.
14 О несказанный стыд... У Седаковой: “О безымянный
срам”. Там, где просится восклицательный знак, Рильке ставит многоточие — в данном случае как маркёр паузы. Седакова заменяет многоточие точкой — решение непонятное. Богатырёв ставит даже два восклицательных знака, один в
предшествующем предложении: “Но нет Тебя! О стыд и горе
мне!” И это не единственный случай, когда он подменяет
сдержанность Рильке своей эмоциональностью. Ну невозможно не воскликнуть! Вот он и восклицает!
Многоточие — нечастый знак у Рильке; в инзелевском
издании [RMR], по которому мы цитируем оригинал, оно
всюду даётся вразрядку, чем подчёркивается. Здесь это решение воспроизводится.

[239]
ИЛ 11/2023

Владимир Авербух, Михаил Горелик. Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”

15 Потом рассказывали: пришёл ангел —. Рассказывали в
Евангелии от Луки (22:43) — единственном Евангелии, где появляется утешающий Иисуса ангел.
Зиновьева объясняет выделенность этой, идентичной строфе, строки введением в текст фрагмента речи евангелиста (то
есть сторонней, “внешней” речи), хотя и слегка перефразированной. Правда, к этому следует добавить, что здесь имеются и
формальные основания: 15-я строка делит стихотворение на
две части — сверху и снизу по четырнадцать строк, как в сонете;
в первой — и форма сонетная.
Повторим: выделенность строки может играть роль оператора смены субъектности — от персонажного монолога к авторской речи. Для Зиновьевой такое понимание нерелевантно, поскольку она всё стихотворение интерпретирует как единый
персонажный монолог.
Седакова вообще снимает выделенность строки, присоединяя её к предыдущей строфе — решение непонятное, нам
во всяком случае.
15 пришёл ангел —. Зиновьева обращает внимание на противопоставление торжественного евангельского еrschien ihm
(явился ему) и прозаичного рильковского kam (пришёл) — нетривиальный способ передвижения ангелов. Интересное замечание, похоже, она права, но всё равно следует помнить, что
Рильке безотносительно любит kam. В “Cаде маслин” ещё три
kam и одно kommen. Важно, что этот глагол одновременно прилагается к ангелу (15, 25) и к ночи (16, 19, 20, в подстрочнике
ещё и в 21). Ангелы у Рильке (не только у него) существенно связаны с ночью, а тут ночь “пришла” неправильная, не та ночь, которую мы ждали, — вот ангел и “не пришёл”.
Карельский сохраняет этого приходящего ангела как важное в 15й строке: “Потом расскажут: ангел приходил”, Седакова — в 25й: “К такой молитве ангел не приходит” (курсив
Седаковой). Ни один из известных нам переводчиков не сохраняет этот глагол в обоих случаях.
Отсутствие ангела, на котором настаивает Рильке, принципиально: ангел не приходит потому, что небеса закрыты,
связь с ними утрачена.
15 —. Неконвенциональное сочетание знаков — тире с последующей точкой. Рильке любит такие пунктуационные композиции. Можно предположить, что в данном случае тире
символически замещает евангельский рассказ. Зиновьева
[Олив 20] думает иначе: “Тире в конце призвано обозначить
неясность произошедшего”.
16 Почему ангел? При чём тут ангел? с какой стати должен
появиться ангел? мало ли что говорили! как это вообще могло прийти в голову?

[240]
ИЛ 11/2023

Рильке, или его персонаж, в данном случае совершенно
неважно, ставит под сомнение сказанное в Евангелии. Эксплицитно сомнению подвергается один эпизод одного из
Евангелий, имплицитно и принципиально — весь корпус канонических Евангелий. Лет через двадцать с лишним родственный герой одного русского романа выскажет ту же мысль:

Рильке

...ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно
пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написано, я не говорил. Я его
умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у
меня из рук и убежал.

По-видимому, и ангел из того же козлиного пергамента.
16,17 ночь пришла и равнодушно листала деревья Красивый
образ: ночь листала не листы — деревья. Мало кому из переводчиков удалось это передать. Удалось Богатырёву: “Ах, настала ночь // И равнодушно дерева листала”. Очень хорошо, но
“дерева” (устар. обл. и спец.) определённо неудачны. И у Микушевича: “Это просто ночь // Листала сад беззвучным дуновеньем”, но у него выпало важное — “равнодушно”: механически листала, не вчитываясь, думая о своём.
20 Почему ангел? Ах, ночь пришла Повтор строки 17. Этот
приём используется в Книге ещё два раза: в “Карусели”, где одна и та же строка повторяется трижды, и в стихотворении
“Орфей. Эвридика. Гермес” (Новые), где дважды повторяется
пара строк. Помимо этого, два стихотворения, “Адам” и “Ева”
(Другие), начинаются с почти совпадающих пар строк.
21 приходят и уходят Автор подстрочника, Авербух, добавил ещё одно “приходят”, отсутствующее в оригинале, но
вполне в его духе. В оригинале gehen <...> vorbei — (равнодушно) проходят мимо. Образ дурной бесконечности, вечной
повторяемости пустого, бессобытийного (квазисобытийного) времени — отсылающей читателя к началу книги Экклезиаста. Через шесть лет после рильковского “Сада маслин”
Блок напишет “Ночь, улица, фонарь, аптека”: горечь бессмысленной, безысходной повторяемости. Евангельский
Иисус её взрывает и побеждает — Иисус Рильке становится
одной из её неисчислимых жертв.
22 собаки Собаки не те существа, которыми интересуется
Евангелие. Собаки упомянуты в Евангелии, равно как и в Новом Завете в целом, считанное число раз с неизменно негативной коннотацией. Нейтральное упоминание собак невозможно. О собаках либо никак, либо плохо. Рильке живёт в
культуре, где собаки имеют совершенно иной статус. Однако

[241]
ИЛ 11/2023

Владимир Авербух, Михаил Горелик. Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”

здесь тот редкий у Рильке случай, когда собака — образ банальности и бессодержательности: ничего не происходит —
вот, собаки спят. Спящие собаки параллельны спящим ученикам (18).
25 ангелы к таким молящимся не приходят У Богатырёва
неудачно: “К подобной пастве ангел не слетает”. У Летучего
совсем неудачно: “к себялюбцам ангел не слетает”. Хотелось
бы знать, кого он имеет в виду.
26 вокруг В оригинале именно um — вокруг, около, а не
um... willen — ради, из-за. Хотя неявно причинно-следственная связь всё-таки присутствует. Летучий, упрощая образ, делает неявное явным: “не станет ночь великой ради них”.
26 ночи вокруг таких не становятся великими Полемично
по отношению к Евангелию и церковному преданию, в которых эта ночь безусловно великая.
28 оставлены отцами Смысл отцов двоится: это и обычные
родители, и Бог. Ср. последние слова Иисуса на кресте — произнесённая на арамейском цитата из псалма (Пс 21:2): “Боже
Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?” (Мф 27:46). Правда, в немецкой Библии “оставлять” представлено глаголом
verlassen, в то время как у Рильке другой глагол: preisgeben, —
тем не менее аллюзия очевидна. И звучит у Рильке более остро:
preisgeben — не только оставить, но и отречься. В притче о
блудном сыне отец прощает и принимает сына, в противопоставленном ей образе Рильке — отец оставляет сына и отрекается от него.
29 Лоно SchooЊ: не единственный пример использования
этой, устаревшей уже во времена Рильке, формы написания;
в норме SchoЊ.
29 и от материнского лона они отторгнуты Ср. “Пусть забудет его утроба [матери]” (Иов 24:20) — о наглом грешнике.
Библия, по свидетельству самого Рильке, была постоянно с
ним [Рдн 423,424], так что аллюзия к Иову более чем вероятна — случайное совпадение представлялось бы удивительным.
С другой стороны, мы (авторы этих размышлений) не знаем, какой Библией пользовался Рильке. Уж наверно есть специалисты, которым это известно. Дело в том, что у Лютера,
хотя и переводившего с древнееврейского, но тем не менее
оглядывавшегося на Вульгату, никакого материнского лона,
как и в Вульгате, нет.
Оно есть в переводе Элберфельдера, сделанного, как и
Синодальный перевод, во второй половине ХIХ века, но там
совсем другое слово, хотя и синонимичное: Mutterleib.
А вот в переводе Франца Ойгена Шлахтера, изданного в
1905 году, как раз то самое, только написанное слитно, слово:

[242]
ИЛ 11/2023

MutterschoЊ. Перевод книги Иова был сделан ещё раньше — в
1893 году, так что Рильке вполне мог быть с этим переводом
знаком: Der MutterschoЊ wird seiner vergessen — материнское
лоно забудет его. У Рильке энергичней.
Напрашивается противопоставление, как и отсылка к
книге Иова, с большой вероятностью предумышленное:
Когда же Он говорил это, одна женщина, возвысив голос из
народа, сказала Ему: блаженно чрево, носившее Тебя, и сосцы,
Тебя питавшие!
Лк 11:27

В Евангелии материнское чрево, выносившее Иисуса, блаженно, у Рильке — совсем не блаженно.
Речь у Рильке не о злодее — о потерпевшем духовный крах
человеке. Рильке умеет быть к таковым беспощадным. И не
только в этом случае. Вот последнее четверостишие стихотворения “Уж зреет барбарис” (1901, “Часослов”) в точном и
выразительном переводе Тамары Сильман:
И день его — зиянье пустоты,
и ложью все к нему обращено.
И ты — господь. И будто камень — ты,
его влекущий медленно на дно.

SchooЊ (SchoЊ) означает не только лоно, утробу, чрево как
нечто внутреннее, но живот, колени, а также и подол юбки.
“Такие” согнаны с материнских колен, матери вырывают у них
подол юбки, за которую те держатся, гонят прочь, выгоняют
из семьи.
Одно из возможных пониманий: подол, за который держался Иисус и без которого остаётся, — его иллюзорная вера.
Ряд переводчиков понимают буквально, например, у Летучего: их “вырывают / В проклятьях матери из чрев своих”, у
Струве: “Их лоно матерей извергнет прочь” — интересно, как
они себе этот брутальный аборт представляют? Впрочем, у
Струве не аборт — выкидыш.

Рильке

Визуальный источник
Берендт [Ber 90] считает возможным художественным импульсом для написания стихотворения картину Эль Греко “Христос на Масличной горе”. Картина входила в собрание Марселя Немеша (Венгрия), коллекция была выставлена в 1906 году
незадолго до написания стихотворения в Берлинском музее

Литература
Нижеследующий список составлен, исходя из принципа минимализма: включены только те издания, на которые есть
прямые ссылки в комментариях.
[RMR] Reiner Maria Rilke, Sbmtliche Werke, Herausgeben
vom Rilke-Archiv in Verbindung mit Rut Sieber-Rilke, besorgt
durch Ernst Zinn — Insel Verlag: Frankfurt am Main, Leipzig,
Wiesbaden, 1955 ff. В 6-ти тт. (Полное собрание сочинений.)
[Ber] Hans Berendt, Reiner Maria Rilkes Neue Gedichte,
Versuch einer Deutung — H. Bouvier u. Co. Verlag: Bohn, 1957.
[BR] Rainer Maria Rilke, Briefe aus den Jahren 1902 bis 1906,
Herausgegeben von Ruth Sieber-Rilke und Carl Sieber — InselVerlag: Leipzig 1930.

Владимир Авербух, Михаил Горелик. Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”

кайзера Фридриха (ныне музей Боде), Рильке её несомненно
видел. Колористический маньеризм Эль Греко никак не соотносится со стихотворением Рильке. И утешающий ангел тоже.
Само по себе это не значит, что картина не могла дать допол[243]
нительный толчок размышлениям и фантазии Рильке, но Бе- ИЛ 11/2023
рендт не приводит никаких аргументов в пользу этой гипотезы. Некоторые его соображения, например: “Возможно,
Рильке забыл эти цвета” — кажутся удивительными.
Энгель [Eng 1, 927] в своём комментарии также называет
эту картину и добавляет ещё одну: “Христос в пустыне” Крамского.
Рильке связывали дружеские отношения с русской писательницей Софьей Николаевной Шиль (1861—1928). 5 марта
1900 года поэт пишет ей о Крамском [Asad 131] и среди прочего: “Письмо, в котором он на вопрос Гаршина относительно „Христа в пустыне“ отвечает другим вопросом „... Христос
ли это?“, является одним из самых потрясающих художественных документов, который ценнее сотен книг о жизни, человечестве и искусстве”.
“Он” — это Крамской. Письмо написано на немецком, название картины и “другой вопрос” — на русском. Этот же
фрагмент письма цитируется в [АЧ 367—368].
В отличие от “Христа на Масличной горе” Эль Греко, картина Крамского по духу и даже (с естественными оговорками) изобразительно близка стихотворению.
То же, пожалуй даже в большей степени, можно сказать о
картине Николая Ге “В Гефсиманском саду” (1869), но её
Рильке видеть не мог.

[244]

Рильке

ИЛ 11/2023

[Eng] Prof. Dr. Manfred Engel [zusammen mit Ulrich
Ftlleborn, August Stahl, Horst Nalewski] Rainer Maria Rilke,
Werke. Kommentierte Ausgabe in vier Bbnden. —Frankfurt und
Leipzig: Insel-Verlag 1996. Bd.1: Gedichte 1895 bis 1910
[Kommentaranteil: S. 602—840].
[Аsad] Rilke und Russland. Briefe, Erinnerungen, Gedichte.
Herausgegeben von Konstantin Asadowski. — Aufbau-Verlag:
Berlin und Weimar, 1986 (Insel Verlag: Frankfurt a. M., 1986).
[АЧ] К. Азадовский, Л. Чертков. Русские встречи Рильке.
В книге: Райнер Мария Рильке, Ворпсведе. Огюст Роден.
Письма. Стихи. — М.: Искусство, 1971.
[Бгт] Райнер Мария Рильке. Новые стихотворения, Новых
стихотворений вторая часть, издание подготовили К. П. Богатырёв, Г. И. Ратгауз, Н. И. Балашов. — М.: Наука, 1977.
[Имаз] Райнер Мария Рильке. Оливковый сад / Перевод
с немецкого Ильи Имазина. — Интерпоэзия, 2021, № 2.
[Кар] Бог Нахтигаль. Немецкая и австрийская поэзия
двух веков в переводах А. Карельского (1936—1993). — М.: Медиум, 1993. — С. 83.
[Лет] Райнер Мария Рильке. Новые стихотворения. Перевод Владимира Летучего. — М.: Скорпион, 1996.
[Мик] Владимир Микушевич. Гефсиманский сад. Из Рильке. — https://stihi.ru/2017/04/20/11785
[Муз] Р. Музиль — Речь, произнесённая Музилем на
Рильковских торжествах в Берлине 16 января 1927 года //
Р. Музиль. Малая проза, избранные произведения в 2-х тт. –
Т. 2. – М.: Канон пре-Ц, Кучково поле, 1999. — С. 395.
[Олив] В. Н. Ахтырская, А. Ю. Зиновьева, Е. Л. Иванова,
В. М. Толмачёв. “Оливовая роща” Р. М. Рильке (“Der OlbaumGarten”): Четыре разбора. — Вестник ПСТГУ, III: Филология,
2008, вып. 3 (13). — С. 7—39.
[Рдн] Райнер Мария Рильке. Проза. Письма / Составление Михаила Рудницкого. — Харьков: Фолио; М.: АСТ, 1999.
[Сед] Ольга Седакова. Стихи. Проза: В 2-х тт. – М.: Эн Эф
Кью / Ту Принт, 2001. — Т. 1.
[Стр] Глеб Струве. Сборник “Утлое жильё” (1965, 1978).
Последний раздел этого сборника составляют переводы из
Райнера Марии Рильке, некоторые из которых воспроизведены в: http:/www.vekperevoda.com/1887/struve/htm
[Франк] Франк С. Мистика Райнера Марии Рильке. —
Путь (Париж). 1928, № 12.
[Шар] Алла Шарапова. Гефсиманский сад Райнера Марии
Рильке. — https://stihi.ru/2009/10/04/7397

Благодарная память

1. Е. Л. Лысенкова. За строкой перевода: (переводчики Р. М. Рильке о
своём труде) / Магадан: Кордис, 2002. — С. 5.
2. Там же, с.12.
3. Роман Чайковский (1939—2017) — профессор Северо-Восточного государственного университета, переводчик, специалист в области теории
художественного перевода, автор многочисленных научных работ, главный редактор альманаха “Перевод и переводчики” (Магадан).
4. Р. Р Чайковский. Доказательства переводчика (“Книга образов” и
“Сонеты к Орфею” Р. М. Рильке в переводах В. Авербуха) / Перевод и
переводчики: Науч. альманах. Вып. 1: Р. М. Рильке. — Магадан: Кордис,
2000. — 115 с.

[245]
ИЛ 11/2023

Владимир Авербух, Михаил Горелик. Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”

Мой друг и сорилькователь, Володя, Владимир Иосифович,
Авербух (1937—2018), доктор математических наук, профессор математики Силезского университета (Опава, Чехия), куда был рекомендован академиком Арнольдом, — в существенной мере посвятил себя творчеству Рильке. На вопрос
анкеты, предложенной переводчикам Рильке, “Чем для Вас
был Рильке как “объект” перевода?”1, отвечал: “Второй и, может быть, главной жизнью”2.
Авербух перевёл “Книгу образов”, “Новые стихотворения”, “Новых стихотворений другую часть”, “Сонеты к Орфею”, “Дуинские элегии”, полностью прокомментировал Новые (я тоже в этом поучаствовал) и приступил к Другим —
смерть не дала довести проект до конца.
Пять лет назад он умер.
Авербух был совершенно равнодушен к общественному
признанию, публиковался по случаю пару раз в берлинской
“Студии”, в магаданском университетском альманахе “Перевод и переводчики”, и это всё — соответственно, был практически неизвестен в профессиональном сообществе, не говоря уже о читателях (даже в интернете не был представлен).
Впрочем, Роман Чайковский3, один из лучших знатоков Рильке в России, посвятил статью его переводам4.
Процесс обсуждения, понимания, уточнения, оформления результатов сам по себе награждал, украшал жизнь.
Последним многолетним жизненным проектом Авербуха
стали комментарии к Книге. Результат: богато иллюстрированные изящные томики in folio в твёрдой обложке, в каждом
около десятка последовательно идущих комментированных
стихотворений с подстрочником, около ста страниц в каждом томике, всего вышло восемь. Восьмой, практически завершённый, чуть-чуть не успел, издала уже его дочь. Каждому
томику предпосланы слова Шиллера:

Wenn die Knnigen baun, haben die Kbrrner zu tun.
Когда строят короли, у ломовиков есть работа.

[246]

Рильке

ИЛ 11/2023

Авербух сам разработал дизайн издания, логотип, сам верстал. Тираж — десять экземпляров: для друзей и родственников. Нынешняя публикация представляет собой новую редакцию комментариев одного стихотворения Рильке — как раз
из этого проекта.
Несмотря на равнодушие Авербуха к публичному представлению работы, нет сомнений, что эта публикация в “ИЛ”,
журнале, который он читал и любил, доставила бы ему радость — пусть порадуются теперь его вдова, дочь, внуки.
Ещё он профессионально танцевал.
Занимался йогой. Любил поразить дам позой “павлин”, когда тело волшебным образом парит над землёй. Это надо
иметь охотно взаимодействующие друг с другом разнообразные железные мышцы.
Бегал.
Пока болезнь не опутала ему ноги.
О болезни, которая, поселившись в теле, захватывала всё
новые пространства, разрушала, отнимала силы, требовала
внимания и времени — не говорил никогда. Неинтересно. И
времени оставалось всё меньше: не тратить же его на разговоры о болезни.
Был замечательным собутыльником.
Вино украшает дружескую беседу.
Рильке неизменно участвовал в наших застольях.
Опава — маленький зелёный провинциальный университетской городок с интересной историей — в сущности, лучшее, что придумало человечество, такое кастальское место,
всё вертится вокруг университета, везде можно дойти пешком, все друг друга знают, молодых людей много как нигде.
Пан профессор был живой городской достопримечательностью.
В последний путь провожала его вся Опава.
На университетских зданиях были вывешены чёрные
флаги.
Объявление о похоронах начиналось со стихотворения
Рильке “Вступление” — первого стихотворения “Книги образов”: оригинал, перевод Авербуха, нерифмованный перевод
на английский Эдварда Сноу — одного из главных переводчиков Рильке на английский, мы использовали его переводы в
своих комментариях.
Смысл “Вступления” парадоксален: чтобы войти, надо
выйти.
Авербух вышел — на сей раз кардинально.

Кто бы ни пел — поёт Орфей
Великий чешский маг Франтишек (Франц) Бардон (1909—
1958) родом из Опавы, где издана эта книжка, задумал прокомментировать все карты Таро. Карт этих, как известно, 78.
Начал Бардон с карты “Маг”. В результате появилась увесистая книга — учебник магии “Der Weg zur wahren Adepten”
(“Путь к подлинной посвящённости”). Писал Бардон, как это
было принято тогда в научных кругах, на языке Рильке. Книга была переведена на родной язык автора и на множество
других, в том числе и на русский.
Затем Бардон написал трактаты ещё о двух картах. И всё.
Остальные карты (каких-то 75) остались непрокомментированными.
Когда я спрашивал специалистов по Бардону, как же так, маг
и не успел, то получал ответ: в других существованиях. Что в других существованиях? Прокомментирует.
Быть может, под другими именами.
Что в имени тебе моём?
Кто бы ни пел — поёт Орфей.

Владимир Авербух, Михаил Горелик. Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”

Вот микроэссе, написанное им в 2012 году — к началу издания комментариев к Книге. Каждый томик им завершался.
Авербух отдавал себе отчёт, что закончить работу вряд ли удастся: всё-таки 172 стихотворения — как-то у нас это небыстро
[247]
происходило, он ведь ещё и математикой занимался, да и мои ИЛ 11/2023
литературные интересы не сводились исключительно к Рильке, но это его не смущало. Пожалуй что, в неторопливости
процесса было своё обаяние. Я и тогда это понимал — сейчас
понимаю много лучше.
Название эссе — отсылка к “Сонетам к Орфею”.

“Der Olbaum-Garten” в переводах
[248]
ИЛ 11/2023

Здесь представлены все мимолётно процитированные в комментаторском тексте поэтические переводы. Очень разные:
заинтересованному читателю будет над чем поразмыслить.

Владимир Авербух
Сад маслин
Он брёл по саду в гору средь олив,
серее листьев и изнеможённей,
покрытый серой пылью лоб зарыв
до дна в пылающую пыль ладоней.
И в завершенье это. Всё, конец.
Ослеп, и как идти? Конец всё ближе.
И как, что есть Ты, им скажу, Отец,
когда я сам Тебя уже не вижу.
Не нахожу. Ищу и не найду.
В себе. В других. Ни в камне вот в саду.
Не нахожу. Один я, как в бреду.
Один под грузом всех людских скорбей.
Через Тебя хотел их снять с людей.
А Ты пропал. Что может быть стыдней...
Явился ангел, скажут ведь поздней —.
Ах, ну при чём тут ангел? Ночь пришла
и равнодушно листьями шуршала.
Ученики ворочались устало.
Ах, ну при чём тут ангел? Ночь пришла.
Обычная. Ах, будничней едва ли
бывали ночи. Сна пора.
И спали псы, и камни остывали.
Как в тысячи других ночей печали,
что безнадёжно ждут и ждут утра.

Рильке

Не шлют посла к молящимся таким, и
величьем ночь для них не наградят.
Потерянный теряет всё подряд,
отец его сурово смотрит мимо,
и к матери под кров закрыт возврат.

(перевод публикуется впервые)

Константин Богатырёв
Гефсиманский сад
[249]

Весь серый, среди пепельной листвы,
он был маслин свисавших пропыленней.
Он шел, не вынимая головы
из раскаленной глубины ладоней.

ИЛ 11/2023

Все в прошлом и неотвратим конец.
Ослепнув, я уйду. Но объясни же,
зачем Ты требуешь, чтоб я, слепец,
Тебя отыскивал, раз я не вижу.
Я больше не найду Тебя. Ни в ком.
Ни в этом камне. Ни в себе самом.
Я не найду Тебя ни в ком другом.
Я с горечью людской наедине.
Я мог с Тобой ее смягчить вполне.
Но нет Тебя. О стыд и горе мне!

Причем тут ангел? Ах, настала ночь
и равнодушно дерева листала.
Ученики легли в траве устало.
Причем тут ангел? Ах, настала ночь.
Ночь наступила, как и все другие,
как тысячи других ночей.
И камни спят, и псы сторожевые.
Печальная... И будто бы впервые
ждет пробужденья утренних лучей.
К подобной пастве ангел не слетает.
Ночь не возьмет таких под свой покров.
Кто потерял себя — в конце концов
тех матери родные отвергают,
проклятья им — наследство от отцов.
[Бгт 24, 25]

Альберт Карельский
Гефсиманский сад
Он шел в пыли, потерян, растворен
меж пепельных олив на серых склонах.
И, как во прах, чело повергнул он
в пожар своих ладоней запыленных.

Владимир Авербух, Михаил Горелик. Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”

По слухам ангел в нашей стороне.

Еще и это. И таков конец.
А мне идти — идти, слепому, выше.
И почему ты мне велишь, Отец,
искать Тебя, раз я Тебя не вижу?

[250]
ИЛ 11/2023

А я искал. Искал, где только мог.
В себе. В других. И в камнях у дорог.
Я потерял Тебя. Я одинок.
А я искал. И меж людей бродил.
Хотел утешить горечь их седин.
И с горем, со стыдом своим — один.
Потом расскажут: ангел приходил...
Какой там ангел! Ах, всего лишь ночь
листы перебирала в сонных кронах.
Был душен сон учеников сморенных.
Какой там ангел! Ах, всего лишь ночь...
Обычен лик ее, черты нестроги:
Одна из тысяч, ночь как ночь.
Вон пес заснул, лег камень у дороги.
Печальная моя, одна из многих,
Что дня дождутся и уходят прочь.
Что ангелу просители такие?
Что им самим величие ночей?
Отринуты от лона матерей,
Оставлены отцовскою стихией...
Тот, кто себя теряет, — тот ничей.
[Кар 83]

Владимир Летучий

Рильке

Гефсиманский сад
Он поднимался из последних сил,
седей маслин, седеющих на склоне, —
и лоб, покрытый пылью, погрузил
в горячие и пыльные ладони.
Путь завершен. И впереди — конец.
Уйти — но я уже ослеп, плутая,
и как скажу я, что есть ты, отец,
когда нигде не нахожу тебя я?
Не нахожу тебя: в себе самом,
ни в камне, ни в тени маслин — ни в ком.
Я одинок, и ни души кругом.
Скорбящих утешал я, твой посол,
и ты меня и укреплял, и вел,

ты — выдумка. О как мой крест тяжел!..
А после скажут: ангел снизошел.
Причем тут ангел? Нисходила ночь,
листву листая в густолистой кроне,
ученики ворочались спросонья.
Причем тут ангел? Нисходила ночь.
Подобна ста другим, что наступали
и уходили прочь.
В ней стыли камни, в ней собаки спали —
о, смутная, о, полная печали,
заждавшаяся утра ночь. —
Нет, к себялюбцам ангел не слетает,
не станет ночь великой ради них.
Предавшие себя и всех — таких
не признают отцы и вырывают
в проклятьях матери из чрев своих.

[251]
ИЛ 11/2023

[Лет 64, 65]

Владимир Микушевич
Он вышел в сад ночной, где время шло,
и множество седых олив серело;
в ладонях пыльных пыльное чело
от жаркой суши у него горело.
Ещё и это. Морок слепоты,
когда Твои невидимы приметы.
Ты мне велишь провозглашать, что Ты
и был, и есть... А я не знаю, где Ты.
Ищу Тебя. Я потерял Твой след.
Во мне Тебя, как в камне, больше нет.
Зову Тебя, а Ты молчишь в ответ.
К Тебе со мною воззвала беда.
Везде в Тебе великая нужда.
А без Тебя что делать со стыда?
Сказали: ангел прилетел тогда.
Какой там ангел! Это просто ночь
Листала сад беззвучным дуновеньем,
Учеников тревожа сновиденьем.
Какой там ангел! Это просто ночь...
С другими рознилась она едва ли.
Таким ночам теряют счёт;
лежали камни, и собаки спали.

Владимир Авербух, Михаил Горелик. Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”

Гефсиманский сад

Обыкновеннейшая ночь печали,
чтоб молча ждать, когда же рассветёт.

[252]
ИЛ 11/2023

Нет, ангелы не для таких молений,
и не для тех торжественный закат,
кто пережил утрату из утрат
и выпал из родимых поколений,
пред материнским чревом виноват.
[Мик]

Ольга Седакова
Гефсиманский сад
И он прошел в темнеющих ветвях,
неразличимый на масличном склоне.
И он сложил всю ношу лба, весь прах
в глубокий прах земной, в свои ладони.
И это все. И это был конец.
Но как же я уйду теперь, незрячий?
Зачем ты хочешь, чтобы я, отец,
сказал тебя? Ты мной уже утрачен.
Здесь нет тебя. Мой дух, душа моя
тебя не знают. Камень и струя
тебя не знают. Нет. Здесь только я.
Здесь только я и скорбь веков. Я сам
взялся сложить ее к твоим ногам.
Но нет тебя. О безымянный срам.
И скажут: Ангел появлялся там.
Какой же ангел? Это ночь пришла
в масличный сад, глухая и слепая.
Ученики вздыхали, засыпая.
Какой же ангел? это ночь пришла.

Рильке

И ночь была одна из тех, убогих,
каких мильон уже прошло.
Заснули псы и камни на дорогах.
О скорбная, о многая из многих!
И как она ждала, чтоб рассвело.
К такой молитве ангел не приходит,
ночь не выводит из ночей.
Собой утраченный — уже ничей.
Таким отцы прощенья не находят.
Их оттолкнут утробы матерей.
[Сед 511]

Глеб Струве
Масличный сад
[253]

Взойдя на гору серою тропой,
сам серый, как стволы маслин на склоне,
он уронил лоб запыленный свой
на запыленность жаркую ладоней.

ИЛ 11/2023

Так вот оно. Исполнился мой срок.
Пора брести незрячему в пустыне.
Зачем же хочешь Ты, чтоб я изрек:
“Ты есть”? Мне не найти Тебя отныне.
Мне не найти. Во мне лишь пустота.
И так в других. И в камне у куста.
Мне не найти. Один я, сирота.
Один. Но должен скорбь людей делить,
что чрез Тебя я думал утолить.
Тебя же нет. Как стыд мне пережить!..
“Был ангел”, — после стали говорить.

Та ночь была на ночи все похожа:
таких проходит мимо тьма.
Собаки мирно спят и камни тоже.
Ночь скорбная, ночь, что со всеми схожа,
что ждет, когда уступит свету тьма.
Таким моленьям ангелы не внемлют,
и ими не беременеет ночь.
Себя теряющим нельзя помочь:
ведь их отцы, отринув, не приемлют,
их лоно матерей извергнет прочь.
[Стр]

Алла Шарапова
Гефсиманский сад
С масличного холма сходил он вниз,
В чертах застыло выраженье муки,
И в пыльное чело, дрожа, впились
Тяжёлые от напряженья руки.

Владимир Авербух, Михаил Горелик. Райнер Мария Рильке: “Der Olbaum-Garten”

Зачем же ангел? Просто ночь сошла,
и под ее рукой листы шуршали.
Ученики в тревожном сне лежали.
Зачем же ангел? Просто ночь сошла.

Да, вот и это. К этому все шло.
“Ты, Отче, Сущий в мире...” — против воли
Твержу и совести моей назло.
Я всюду обыскал. Мне негде боле!

[254]
ИЛ 11/2023

Я понял: нет тебя. Ни в ком, ни в чем.
Ни в камне, ни во мне, ни в ком другом.
Ни надо мною — слышишь? — ни кругом.
Я к людям шел. Средь их седин, обид
Искал Тебя. И вот один, забыт.
Тебя там тоже нет. О жалкий стыд!
“С ним ангел был” — так некто возвестит.
Нет, ангел не был здесь. Лишь ночь была.
Листва дрожала в душной позолоте,
Ученики ворочались в дремоте.
Но ангел не был здесь. Лишь ночь была.
Ночь. Просто ночь. Такая, как другие.
Так было сотни лет.
Спят камни, дремлют псы сторожевые,
И тянутся во мгле часы пустые,
Пока на смену не придет рассвет.
Нет, ангелы не сходят к тем, что просят,
И не для них святая ночь твоя.
Прося, они свое отвергли “я” —
И мир отвергнет их. Отцы их бросят,
И матерям они не сыновья.
[Шар]

Юбилей

Ида Витале
[255]
ИЛ 11/2023

Стихи
Перевод с испанского и вступление Анастасии Гладощук

Впервые имя Иды Витале на русском языке появляется в составе небольшой, занимающей всего четыре страницы, подборки уругвайской поэзии,
которой открывается июньский номер журнала “Иностранная литература”
за 1968 год. Витале представлена всего одним стихотворением — “Процессия”, выбор которого кажется как удачным, так и случайным: удачным
в силу того, что развиваемая в “Процессии” тема рождения поэтического
слова для Витале — сквозная; случайным, поскольку стихотворение это не
выдержало проверки временем: написанное специально для издававшегося в Монтевидео журнала “Здесь поэзия” (ноябрь-декабрь 1962, № 2), оно
не вошло ни в одну из книг поэтессы. За отсутствием объединяющей подборку идеи (вниманием критики были отмечены лишь стихи о Вьетнаме),
присутствие Витале среди семи малоизвестных современных авторов кажется тем более знаменательным, что ровно через пятьдесят лет ей будет
присуждена главная литературная награда в испаноязычном мире — премия Сервантеса.
В справке об авторе годом рождения Витале указан 1924-й — распространенная в испаноязычных источниках ошибка, закравшаяся даже на обложку одного ее поэтического сборника. Ида Офелия Витале д’Амико ро-

© Ida Vitale, 2017
© Анастасия Гладощук. Перевод, вступление, 2023

[256]
ИЛ 11/2023

дилась 2 ноября 1923 года в Монтевидео, где она живет в настоящее время, после сорока лет эмиграции в Мексике и США. Начав свой творческий
путь в 1949 году книгой “Свет этой памяти”, Витале публиковалась регулярно (итоговое собрание поэзии насчитывает без малого пятьсот страниц) и
так же регулярно возвращалась к написанному: важное место в ее творческом наследии занимают антологии, в которые она включала обновленные
версии старых стихов, предпочитая располагать их в обратном хронологическом порядке, чтобы представить себя “настоящую”, — исправлять слабые места ранних текстов значило для Витале быть верной самой себе.
На сегодняшний день единственной полноценной русской публикацией
Витале является подборка в составе антологии “Поэты Уругвая” (1974), в которую вошли девять стихотворений в переводе Татьяны Макаровой. Нашу
подборку составили стихотворения из сборников “Данное слово” (1953),
“Каждый в своей ночи” (1960), “Странствующий слушатель” (1972), “Сокращение бесконечности” (2002). Вопреки обыкновению поэтессы, мы сохранили привычный хронологический порядок, чтобы передать динамику ее роста.
Интересно, что сама Витале, много переводившая прозу (Э. Чоран,
Э. Монтале, Пазолини, С. де Бовуар, Б. Пере, Г. Башляр, среди прочих), к
переводу поэзии относилась настороженно. Так, в одном интервью 2020
года она отвечала: “Поэзию нужно переводить выборочно, из любви к одному, трем, десяти стихотворениям, которые тебе что-то говорят. <...> Я не
знаю русского и не могу разделить восторга, с которым говорят о русских
поэтах, потому что переводчик не смог передать их своеобразия”. Остается надеяться, что мы со своей задачей справились лучше.
Нашей подборке мы бы хотели предпослать три мысли Иды Витале, в которых нашло лаконичное выражение ее поэтическое и жизненное кредо:
Слова — странники, но в плохой поэзии слова — пленники.
Поэзия не изменит мир, но она может воспитать более достойных людей.
Поскольку уберечься от всего невозможно, постарайся сберечь что-то сам.

Юбилей

Канон
Все было сказано,
немеют отзвуки
в сиянии столетий.
Как спеть неясный запах ночи,
растущую под сердцем осень,
заботы, дружбу,
дни
в их красоте и смерти,
вечернее молчанье птиц?
Что скажешь о любви,
ее неукротимом пульсе,
когда у стольких столько раз

не находилось слов, терялся сон?
Где мне найти тот знак,
то незамеченное слово,
что сделаю своим,
единственным и нужным?
Лишь в совершенной простоте
душистой розы,
в мерцании росы
на спящих лепестках,
что раз за разом опадают, обращаясь в прах,
родящий новые бесчисленные розы.

[257]
ИЛ 11/2023

Встреча и утрата
Уходит день, и я теряю
дарованные мне возможности.
В просветах памяти
приоткрывая вечность,
хочу свернуть с пути
и углубиться в легкое,
размеренное лето,
чтобы вернуть мои надежды,
мягкость сердца,
уверенность,
чтобы гореть бесстрастно, как огонь без дыма.
Но размывает ночь, как дождь,
часы, когда смогла я вновь родиться
— или умереть — к непреходящему.
Все дрожит:
последний луч на крышах,
рассеянное облако, отставшая от стаи птица;
все бежит, порядок новый принимая,
сливаясь в порыве расставания,
стремясь за горизонт,
чтобы в другие руки передать огни
земного праздника.
Все было у меня в руках —
все стало вдруг ничем.

Внезапно подует ветер,
и будет осень.
Уходит лето, теряя
какое-то воспоминание,

Ида Витале. Стихи

Шаг за шагом

[258]
ИЛ 11/2023

а незамеченная жизнь
идет на убыль
в круговороте желтых листьев.
Вспять обращаются шаги,
что не решилась сделать
едва начавшаяся дружба,
похожая на сон.
Осень придет внезапно,
Нет больше времени.
Я потеряла другую себя —
осталось лишь общее имя,
утратила хрупкий знак,
что прояснил мне мир.
Я потеряла покой,
проиграла бой.
Быть может, жизнь потеряла,
не овладев еще
собственной смертью.
Безлюдно, пусто,
перебирает кто-то
тихо струны.
Осень пришла так быстро.
Нет больше времени.

Тайны
Откроет кто-то дверь,
и поразит его
любовь.
Уснувшему
сознательно, незримо, тихо
блеснет
тот самый знак,
что наяву
отчаялся найти.

Юбилей

Блуждавший по незнакомым улицам
в лучах непредсказуемого неба
открыл глаза, увидел море
и показал его тому, кто оказался рядом.

Мы ждали,
и приняла нас радость,
как предначертанная гавань.

[259]

Май

ИЛ 11/2023

Пишу, пишу, пишу, пишу —
ни для кого и ни о чем.
Слова пугаются меня,
как птицы, рокочут,
цепляясь за бумагу,
растерянно сопротивляясь
моей несправедливости:
пусть тени их невнятны,
любить тебя — важнее.

Скобки — хрупкий дом
Сгустилась мгла,
но ты откроешь скобок теплую дугу —
твой хрупкий дом
под крышей
воображаемого неба
(понурого, недоброго
в чужих руках),

Каким бы трудным ни был путь
сквозь заросли секунд,
по палым листьям
бесчисленных воспоминаний,
между провалов
зыбкой памяти,
ищи себя за скобками,
как в тех словах, что ты уже не скажешь.

Ида Витале. Стихи

пусть спрячут
твое лицо ладони,
посмотрят вглубь тебя,
чтобы от холода сберечь
свет солнца и свободу совести.

Перевод
[260]
ИЛ 11/2023

Переполняться
и углубляться в ночь,
ломать покорно
чужой порядок слов,
отдать им без остатка память,
облечь их новым языком,
с любовью
умиротворить.
Погашен свет,
гудит в деревьях ветер,
через холодное окно
природа видится прозрачной,
но изнутри колеблется,
как фраза, достигшая
решающего смысла.
Никто
не проведет тебя
в пустыне.
Вслепую каждый шаг,
не светят с неба звезды.
Мысль чует зверя.

Статьи, эссе

Константин Львов
“...Половина восьмого, сэр, и
мистер Поукс убил мистера
Кертиса”

[261]
ИЛ 11/2023

Реплика, помещенная в заголовок, взята из рассказа “Эдвард
Великолепный” (1923). Опубликовал его Ивлин Во (1903—
1966) в одном из студенческих
журналов Оксфорда — “Черуэлле”, в годы своего легкомысленного ученичества. Университет без сожаления попрощался с будущим знаменитым
литератором, вручив ему диплом третьей степени. Автобиографию свою, начатую на склоне жизни, Во написал от имени
“недоучки”, но главу об оксфордских годах назвал “Ни от
чего не отрекаюсь”. То же самое можно сказать и о его творчестве: в заглавной строчке
английское хладнокровие и
имперская субординация гармонично сочетают Мельпомену с Талией — на протяжении
краткого непринужденного
диалога. Рассказ был написан
Во еще до начала литератур-

© Константин Львов, 2023

ной карьеры — в то время он
склонялся более к рисунку и
каллиграфии, — но сдержанный, остроумный и лаконичный стиль повествования вне
зависимости от содержания,
трагического или комического, был своего рода визитной
карточкой Во на протяжении
всех четырех десятилетий его
писательской жизни.
История русскоязычных
изданий творчества Ивлина
Во началась более полувека тому назад. Через три года после
смерти писателя, в 1969 году,
на страницах журнала “Иностранная литература” был напечатан его короткий роман
“Незабвенная” в переводе Бориса Носика. Быть может,
смерть автора как раз облегчила появление публикации на
русском языке. Во не одобрял
издания своих сочинений за
железным занавесом; он писал
своему литературному агенту:
“Не желаю публиковаться в
коммунистических странах.
Пока не поздно, прекратите с

Константин Львов. “...Половина восьмого, сэр, и мистер Поукс убил мистера Кертиса"

Ивлин Во Когда шагалось нам легко. Перевод с английского Е. Петровой. — М.: КоЛибри; Азбука-Аттикус, 2022
Ивлин Во Любовь среди руин. Полное собрание рассказов.
Переводы с английского В. Голышева, Л. Житковой, Е. Калявиной, М. Лорие, А. Лысиковой, В. Муравьева, Р. Облонской
и В. Харитонова. — М.: Иностранка; Азбука-Аттикус, 2022

[262]

Статьи, эссе

ИЛ 11/2023

ними любые переговоры. ‘Незабвенную’ они могут использовать в качестве антиамериканской пропаганды” (письмо
к Огастесу Детлофу Питерсу,
1
18 января 1949) .
Конечно, советские издатели не забывали указывать на сатирическую заостренность пера писателя, но советские читатели любили книги Во не
только и не столько за это. Во
всяком случае, все его романы
были изданы еще в СССР. Этот
этап знакомства с творчеством
писателя завершился выходом
пятитомного собрания сочинений Во в 1994—1996 годах. За
последние два десятка лет состоялось знакомство с другим
Ивлином Во — мемуаристом,
путешественником, критиком
и частным корреспондентом.
На русском языке издали его
дневники (с купюрами), неоконченную (он умер) автобиографию, короткую прозу, путевые заметки, избранную переписку и эссеистику. В минувшем году собрание “русского
Во” пополнилось двумя весомыми сборниками, но прежде
чем обратиться к их страницам, желательно уделить внимание биографическим и творческим особенностям карьеры
Ивлина Во.
Во-первых, он был не только профессиональным, но и потомственным литератором; писателями, критиками и редакторами были его отец и старший брат Алек. В посвящении
самому себе, предваряющем начало ненаписанного романа

1. Литературный гид: Полвека без
Ивлина Во. — “ИЛ”, 2016, № 4. —
С. 183. Перевод А. Ливерганта.

1920 года, Ивлин Во вспоминал: “С тех пор как ты впервые
покинул детскую, чтобы присоединиться к взрослым за трапезой, разговоры, ненасытным
слушателем коих ты стал, велись о книгах, их авторах и из1
дателях” . Правда, на протяжении нескольких лихорадочных
лет, собственно говоря, всю
первую половину 1920-х он выбирал между живописью и словесностью; его образцами были
прерафаэлиты, преуспевшие в
разных видах искусств. Свое
первое биографическое изыскание Во посвятил Данте Габриэлю Россетти, во время работы над ним он познакомился с
дочерью Уильяма Морриса и ее
компаньонкой Мэри Лобб: “После чая ездили в Келмскотт.
Дом гораздо меньше, чем я думал, подъездная аллея отсутствует, к дому ведет мощеная дорожка с большими тисовыми
деревьями; из одного Уильям
Моррис вырезал дракона. Комнаты темные, с очень низкими
потолками, не покидает ощущение стесненности. Невозможно представить, что когда-то
здесь жило столько людей.
Мисс Моррис — застенчивого
вида женщина, нелепо и неряшливо одетая в платья ручной вязки. С ней живет гермафродит. Два изысканных карандашных наброска Россетти:
изображены мисс Моррис и ее
сестра — еще детьми... Мебель и
отделка нетронуты со дня смерти Морриса. Гобелены, что так

1. Ивлин Во. Любовь среди руин.
Полное собрание рассказов / Перевод Е. Калявиной. — М.: Иностранка; Азбука-Аттикус, 2022. —
С. 807.

1. Ивлин Во. Чувствую себя глубоко подавленным и несчастным.
Из дневников 1911—1965 / Перевод А. Ливерганта. — М.: Текст,
2013. — С. 114.
2. Там же, с. 16.

случае, сумел стать истинным
английским сквайром, обремененным семьей, челядью, недвижимостью и налогами. Но
литература была для него делом большим, нежели доходное занятие. Литература стала
для Ивлина Во зыбкой точкой
равновесия (вспомним название повести 1926 года) между
жизнью и смертью, между существованием деградирующего обывателя и сознательным
саморазрушением (“отложенным самоубийством”) декадента. О первом пути Во подробно
высказался применительно к
творчеству Хемингуэя: “‘За рекой, в тени деревьев’ — книга о
возмездии обывателю. Герою
пятьдесят один год, возраст,
когда у культурного человека
начинается самый плодотворный период жизни. Но песенка
обывателя спета; он сам называет себя ‘старым, побитым
жизнью мерзавцем’. Его прежняя жизнь состояла из спорта,
пьянства, секса и профессионального успеха. И все развеялось, как дым. Он награжден,
как медалью, смертельной болезнью. Его жалкое положение
усугубляется тем, что он считает себя культурным и умудренным опытом человеком. На
своем веку он многое повидал.
Он плоть от плоти мятущейся
компании бражников из ‘Фиесты’, считавших, что, общаясь
с барменами, они погружаются
в самое сердце Европы, что в
их кафе собирается цвет декадентской европейской аристократии. Он уверен в том, что
для таких, как он, создавали
свои полотна старые мастера”
(“Победитель не получает ничего: рецензия на роман Эрнеста Хемингуэя ‘За рекой, в те-

[263]
ИЛ 11/2023

Константин Львов. “...Половина восьмого, сэр, и мистер Поукс убил мистера Кертиса"

волновали Россетти, — это работы старые, они висели в доме, когда Моррис купил его.
Сад тоже какой-то тесный, тропинки ужасно узкие. А ведь я
представлял его себе таким
просторным — быть может, это
потому, что вместо Морриса
здесь живут эта странная женщина и ее гермафродит” (днев1
ник, 6 октября 1927) .
Художниками сделал Ивлин Во главных героев своей
дебютной “взрослой” повести
“Равновесие” (1926) и самого
интимного романа “Возвращение в Брайдсхед” (1944), да и
сам не оставлял занятий изобразительным искусством. К
примеру, он иллюстрировал
ироничными репликами классических работ свою повесть
“Любовь среди руин” (1953),
они напечатаны и в нынешнем российском издании. Но
семейная традиция возобладала, а Во, подобно большинству
английских деятелей культуры, был крепким традиционалистом, — и стал писателем.
Ивлин Во быстро сформировался как личность и не менялся в главном на протяжении жизни. Еще не выбрав направления, он уже построил
маяк: “По-моему, если хочешь,
чтобы работа получилась на совесть, ей надо посвятить всю
жизнь” (дневник, 16 декабря
2
1919) . Он был профессиональным литератором, то есть жил
издательскими гонорарами, и
вполне преуспел, во всяком

[264]

Статьи, эссе

ИЛ 11/2023

ни деревьев’”, 30 сентября
1
1950) .
На второй путь Ивлин Во
становился нередко и с увлечением, но окружающие примеры оказались неутешительными. Вероятно, главной любовью в жизни писателя была
Оливия Планкетт-Грин (1907—
1958), семейством которой он
увлекся так же, как Чарльз Райдер — Брайдсхедами. Дневниковые записи свидетельствуют:
Ивлин Во обсуждал с Оливией
обе свои помолвки (оба будущих брака), быть может, надеясь, что они в разговоре с глазу
на глаз найдут аргументы “против”. К сожалению, Оливия
Планкетт-Грин из-за пристрастия к алкоголю уже к тридцати
годам стала едва ли не инвалидом. В автобиографии Во написал ей некролог: “Мне очень
трудно описать Оливию, какой
я впервые увидел ее. Она умерла незамужней и еще не старой
женщиной, проведя последние
двадцать лет жизни в уединенном коттедже со своей матерью, практически ни с кем,
кроме нее, не общаясь. В восемнадцать лет в ней сочетались
элегантность и сосредоточенность. Книга, пьеса, кинофильм, балет, новый и обычно
недостойный друг, общественная несправедливость, всем известная и всеми принятая как
неизбежность, но о которой
Оливия узнавала последней,
полностью захватывали ее на
какое-то время. Эти порывы
смягчались ее необычной утонченностью, которая не мешала

1. Литературный гид: Полвека без
Ивлина Во / Перевод А. Курт. —
С. 251.

ей говорить и поступать вызывающе, но позволяла сохранять
в неприкосновенности свойственную ее натуре деликатность, а еще застенчивостью,
которая не давала ей самой искать друзей, а вынуждала довольствоваться теми, кто, очарованный ею, настойчиво искал ее расположения. Временами она бывала ворчливой и язвительной, страдала от своей
болезненной застенчивости,
была неспособна на обычные
женские хитрости в желании
нравиться, вообще показать себя, немножко ненормальная,
правдоискательница и в конце
1
жизни святая” (“Недоучка”) .
Другим якорем, помогавшим Во удерживать в равновесии и на плаву “корабль жизни”,
была религия. Взрослым уже человеком он сознательно перешел в диссидентскую в Англии
конфессию — католичество.
Случилось это через несколько
лет после того, как Во сделал
жизненный выбор в пользу литературы, и вера неразрывно
связана была в его сознании со
словесностью: “Создать крошечный островок порядка в себе самом. Предвижу, что в наступившие темные времена писатели будут играть ту же роль,
что монахи в эпоху раннего
Средневековья, а они не были
сатириками” (“Фанфары”, 8 ап2
реля 1946) . Правда, писателемкатоликом Во стал далеко не
сразу после обращения, а спустя
полтора десятилетия; думаю,
1. Ивлин Во. Насмешник / Перевод В. Минушина. — М.: Вагриус,
2005. — С. 239—240.
2. Литературный гид: Полвека без
Ивлина Во / Перевод Н. Мельникова. — С. 221.

1. Литературный гид: Полвека без
Ивлина Во / Перевод Н. Мельникова. — С. 218, 220.

чая Джеймса Джойса, — непомерная самонадеянность. Они
не довольствуются искусно выполненными созданиями, которые прежде с таким изяществом воплощали живых мужчин
и женщин. Они пытаются представить сознание и душу человека во всей полноте, тем не менее упуская из виду главное, что
определяет его характер: он
творение Божие, созданное с
определенной целью” (“Фанфа1
ры”, 8 апреля 1946) .
Ивлин Во был потомственным литератором и старался не
порывать с традицией. Он с удовольствием и большим искусством применял “мозаичную” технику, заимствуя приемы кинематографического монтажа (большая часть повести “Равновесие” — описание кинофильма),
но хорошим стилем считал отсутствие вызывающей вычурности: “Полагаю, что повышенное
внимание к клише сродни одержимости столовым этикетом.
Клише возникают из-за того,
что человек вращается в дурном
обществе. Во множестве случаев сюжетному действию требуется неброский фон; когда важно то, что происходит на переднем плане, пейзаж должен быть
условным, выполненным в традиционном стиле. Никогда не
поверю, что серьезный писатель побоится использовать то
или иное выражение только потому, что его употребляли раньше” (“Фанфары”, 8 апреля
2
1946) . Ивлин Во отдавал себе
отчет в скованности, диктуемой

1. Литературный гид: Полвека без
Ивлина Во / Перевод Н. Мельникова. — С. 218.
2. Там же, с. 221.

[265]
ИЛ 11/2023

Константин Львов. “...Половина восьмого, сэр, и мистер Поукс убил мистера Кертиса"

что под влиянием событий мировой войны. Квинтэссенция
нравственного пути писателя и
его героев — выбор Гая Краучбека: “Спасение хотя бы одной
души есть достаточная причина
для потери лица”.
Подобно тому как литература находилась для писателя на
перекрестке жизни и смерти,
сам Во как литератор держался
равнодействующей и реализму
и модернизму. От реализма Моэма и Голсуорси его отталкивало их стремление к типизации
персонажей, а Во старался перенести на бумагу Британскую империю, населенную уникальными индивидуальностями: “Романисту нет дела до типов — они
добыча экономистов, политиков, рекламщиков и представителей других скучных профессий нашего времени. Художника интересуют только индивидуальности... Я прослужил в армии шесть лет, общаясь главным образом с кадровыми военными, которые славятся своим
жестким единообразием. И был
потрясен тем, что командовали
мной, ели со мной за одним столом совершенно не похожие
друг на друга люди” (“Фанфа1
ры”, 8 апреля 1946) .
От психологической ветви
модернизма Во отвращало неверие его лидеров: “Вы можете
обойтись без Бога, только если
хотите превратить персонажей
в чистые абстракции. В этом
преуспели многие замечательные, а порой и лучшие в мире
писатели. Последним был Генри Джеймс. Причина неудач наследовавших ему авторов, вклю-

[266]

Статьи, эссе

ИЛ 11/2023

традицией, но искусство — это
обязательный набор правил и
ограничений: “Любой писатель,
каким бы высоким мастерством
он ни владел, столкнется с отсутствием подходящих слов для
описания сексуальных отношений. Наш язык формировался в
ту эпоху, когда эту тему старались обходить стороной, вследствие чего наш словарь использует слова либо затейливые и устаревшие, либо научные, либо
же откровенно просторечные.
Говорить, что любовники ‘ложатся в постель’, совершенно
неприемлемо, ведь это не передает поспешные и непредвиденные порывы обоюдной страсти.
Обычно эвфемизм ‘заниматься
любовью’ вполне безобиден, но
в книге, где ‘любовь’ часто используется в высоком духовном
смысле, это словосочетание
приобретает ироническое значение, извращающее задачу писателя” (“Отправная точка: рецензия на роман Грэма Грина
‘Конец одной любовной свя1
зи’”, 6 сентября 1951) .
Удерживать равновесие —
задача не из простых, к тому же
традиционализм Ивлина Во дополнялся и декадентской традицией, когда сквозь благообразные черты доктора Джекила
проступала образина мистера
Хайда, а красивый юноша на
портрете неуклонно превращался в порочного урода. Многие
персонажи Во переживают или
находятся на грани психического срыва, который может разрушить их личность или вовсе
уничтожить. Примеры девиант-

1. Литературный гид: Полвека без
Ивлина Во / Перевод А. Ливерганта. — С. 257.

ного состояния и поведения без
труда отыскиваются на страницах “Покушения”, “Равновесия”,
“Коротенького отпуска мистера
Лавдэя”, “Родственной души”,
“Не жалейте флагов”, “Возвращения в Брайдсхед”, “Тактических занятий”, “Незабвенной”,
“Любви среди руин”, “Испытания Гилберта Пинфолда”, “Меча почета”.
Внимание Ивлина Во было
приковано не только к распаду
человеческой личности, но и к
распаду могущественных институций. Первый роман писателя назывался “Упадок и разрушение”, и Энтони Бёрджесс
указывал на определенное
сходство между Эдвардом Гиббоном и Ивлином Во (“Ивлин
Во: переоценка”). Необходимо
упомянуть также об интересе
Во-литератора к истории Римской империи. В 1950 году он
выпустил небольшой исторический роман “Елена”, героиней
которого стала известная христианская подвижница и римская императрица. Полагаю,
Ивлина Во можно назвать живописцем упадка Британской
империи в той же мере, что и
Аммиана Марцеллина — последним историком Римской
империи. Оба писателя происходили из кругов столичной
буржуазии (Антиохия была одной из столиц империи), много
путешествовали, участвовали в
малоудачных “боевых бездействиях”, принадлежали к диссидентской конфессии. Описание катастрофы на Крите в
1941 году так же драматично по
содержанию и бесстрастно по
форме, как и рассказ о падении
Амиды в 359 году. А картины
упадка нравов римского народа
у Марцеллина столь же вырази-

1. Аммиан Марцеллин. Деяния,
XXVIII, 4, 8—9, 13. Перевод Ю. Кулаковского.

следам сборники путевых заметок: “Каждая книга несла на себе явственный отпечаток сгущающегося мрака, вокруг нас
год за годом все плотнее смыка1
лись тени острога” .
В 1946 году Ивлин Во подготовил книгу, состоящую из
четырех, изданных в 1930е годы. В ней пять частей:
— круиз по Средиземноморью в 1929 г.: Париж, Монако,
Неаполь, Хайфа и Святая земля, Порт-Саид, Каир, Хелуан,
Мальта, Крит, Стамбул, Афины, Корфу, Алжир, Гибралтар, Севилья, Лиссабон (1е
изд., 1930);
— путешествие в Абиссинию в 1930 г.: Джибути, АддисАбеба, Дебре-Лебанос, Харар
(1е изд., 1931);
— африканское путешествие в 1930—1931 гг.: Аден, Занзибар, Кения, Уганда, Бельгийское Конго, Кейптаун (1е
изд., 1931);
— путешествие в Амазонию
в 1932—1933 гг.: Британская
Гвиана, приграничный регион Бразилии (1е изд., 1934);
— возвращение в Абиссинию в начале итальянской агрессии, 1935 г. (1е изд., 1936).
Структура сборника 1946
года задавала его настроение — мрачное и ностальгическое. Времена путешествий
ради любопытства и собственного удовольствия заканчивались, в последней части автор
с нескрываемой самоиронией
и неудовольствием примерял
форму фронтового коррес-

1. Ивлин Во. Когда шагалось нам
легко / Перевод Е. Петровой. —
М.: КоЛибри; Азбука-Аттикус,
2022. — С. 10.

[267]
ИЛ 11/2023

Константин Львов. “...Половина восьмого, сэр, и мистер Поукс убил мистера Кертиса"

тельны и остроумны, как и британские зарисовки Во: “Некоторые величаются шелковыми
одеждами и гордо выступают в
сопровождении огромной и
шумной толпы рабов, как будто
их провожают на смерть или
они замыкают строй выступающей перед ними армии. Когда
такие люди входят в сопровождении пятидесяти служителей
под своды терм, то грозно выкрикивают: ‘Где наши’. Если же
они узнают, что появилась какая-нибудь блудница, они бегут
наперегонки, пристают ко
вновь прибывшей, говорят в
качестве похвалы разные сальности, превознося ее, как парфяне свою Семирамиду, египтяне — Клеопатру или пальмирцы — Зенобию. <...> Иной раз
на пирах требуют весы, чтобы
взвесить рыб, птиц и сонь, затем идут до тошноты повторяющиеся восхваления их величины, как будто никогда не
виданной; а тут еще стоит при
этом чуть не тридцать нотариев, с записными книжками, недостает только школьных преподавателей, чтобы произнес1
ти об этом речь” .
Ивлин Во родился в освещенной золотистым осенним
закатом безграничной империи Эдуарда VII, метрополия
коей располагалась на острове.
Островная жизнь предполагает
возможность и даже необходимость путешествий. Подобно
многим британским литераторам, Ивлин Во совершил немало экспедиций в отдаленные
земли и выпустил по горячим

[268]

Статьи, эссе

ИЛ 11/2023

пондента, — наступал век железа и войн, абиссинская кампания стала одной из первых в
череде фашистских экспансий, с которыми Во пришлось
сражаться на разных континентах. В 1946 году было очевидно, что эпоха колониальных империй, окраины которых посещал автор, доживает
последние дни. В будущее Ивлин Во смотрел с пессимизмом и надеялся, что новое
атомное оружие совершенно
уничтожит вскоре цивилизацию. Во всяком случае, время
“путешественников” безвозвратно ушло, наступило время
“перемещенных лиц”.
Название книги также подчеркивало идею “утраченного
времени”. Пожалуй, его затруднительно перевести буквально
и точно. “Когда дела шли хорошо” — нет упоминания путешествий. “Когда шагалось нам легко” — вариант переводчицы
книги Е. Петровой опускает
идиому, вдобавок автор не
столько шагает, сколько ездит
и плавает, шагать ему в большинстве случаев было как раз
не легко. В. Минушин перевел
название фразой “Когда благом
было уехать”, но здесь появляется не предусмотренный автором мотив бегства. В. Михайлин в свое время предложил вариант “Когда не ездить было —
грех”, довольно далекий от буквы оригинала, но сохраняющий, по крайней мере, непринужденную юмористическую
интонацию, без которой теряется неповторимость стиля Ивлина Во. Помимо трудностей
перевода названия, добавилось
логическое противоречие в авторском предисловии. Ивлин
Во выражает сожаление, что

он и литераторы его поколения (Питер Флеминг, Грэм
Грин, Роберт Байрон), отправившись на экзотические задворки цивилизации, упустили
время для знакомства с блистательной старой Европой. Но
фразу “Нынче мы повернулись
спиной к цивилизации” в контексте дальних странствий Во
не мог написать в 1946 году, как
не мог пожелать себе и сверстникам “провалиться в сон вместе с Палинуром”. Этот эпический персонаж был своего рода
адмиралом или лоцманом флота троянских беглецов в “Энеиде”. Палинур уснул на вахте и
свалился за борт, троянцы сочли его утонувшим, но Эней в
подземном царстве выяснил:
бедняга выплыл на берег, где
был убит дикарями. Буквальный перевод этого места: “мы
могли бы задержаться с Палинуром”, и Во представлял мифологического моряка образом Европы, сбившейся с верного курса, и европейских интеллектуалов, увлеченных отдаленными землями, вместо того
чтобы оставаться возле Палинура, не давать ему уснуть и бесславно сгинуть, но совместно
держаться верного курса.
“Приглашения к путешествию” бывали у Во разные. Круиз по Средиземноморью был
свадебным путешествием: в
“Наклейках на чемодане” автор раздваивается на безымянного рассказчика и молодожена Джеффри, чья половина
Джулиет мучительно болеет
пневмонией большую часть вояжа. Именно так случилось с
первой женой писателя Эвелин Гарднер. Друзья звали пару
Ивлин-он и Ивлин-она, предложение он делал словами: “Да-

зашнурованные крест-накрест
вокруг лодыжек на манер пуантов; в руке он держал цветок туберозы и деликатно вдыхал аромат” (после этого мсье Леблан и
его служащие юноши показывают чудеса скалолазания!). Или
водитель-мизантроп в Хайфе,
что прибавлял скорости, завидев ребенка, выскакивающего
на дорогу.
При всем кажущемся легкомыслии Ивлин Во был пытливым путешественником-репортером. В Хараре он подробно
расспросил епископа Жерома о
Рембо, что, увы, не пришло в голову Гумилеву в 1913 году. Минуло слишком много лет, и рассказ старика был краток, но
есть характеристика французского поэта: “очень серьезный
и печальный”. И есть вопрос
Ивлина Во, оставшийся без ответа: почему Рембо, живший в
Хараре в окружении множества
лучезарных тамошних красавиц, взял себе в спутницы жизни девушку из неприглядного
племени тигре? (Детей у них не
было.)
Писатель полемизирует с
Киплингом и Моэмом, набрасывая очерки служащих колониальной империи, — болтливых, довольно беспомощных и
безвредных. Иногда происходят и вовсе почти невероятные
случаи. Во с трудом добирается
до бразильского города БоаВиста и попадает будто на страницы знаменитого и еще не написанного романа Маркеса.
Автор, и это главное, помнил и знал о конечности и быстротечности своей эпохи до того, как это стало общим местом.
Очерки средиземноморского
круиза уже в редакции 1930 года
заканчивались так: “В ту ночь я

[269]
ИЛ 11/2023

Константин Львов. “...Половина восьмого, сэр, и мистер Поукс убил мистера Кертиса"

вай поженимся и посмотрим,
как пойдет”; через год Гарднер
ушла от мужа. Поездки в Абиссинию были по “казенной надобности”. Ивлин Во писал репортажи о коронации Тафари
Мэконнына, ставшего в 1930
году императором Хайле Селассие, а в 1935 году — о начале
итало-эфиопской войны, пока
еще о зыбком равновесии, до
применения итальянцами химического оружия. Другие поездки Во совершал из любопытства, забирался в довольно
неприглядные уголки колониального мира, а потом не без
трудностей выбирался оттуда.
Стратегия Во как пишущего
путешественника была такова.
Признанные достопримечательности он обходил молчанием: описание Парижа — это
описание беготни по ресторанам, барам и клубам; про Венецию лишь сказано, что пароход
отплывал туда; про пирамиды —
что отель был рядышком с ними. Зато всяческие странности
и диковинки Во подробно живописует. Например, на площади Бово он видел мужчину (по
виду — служащего) с горящим
зонтом в руке. Скорее всего, это
была акция кого-то из дадаистов или им подобных, но Во
принципиально не говорит о
них, потому что авангардистов
недолюбливает. Незабываемо
неаполитанское описание эксгумированных старинных трупов мужа и жены в капелле СанСеверо, с замечанием местной
девушки о “приятном запахе”.
Или знакомство в Адене с оригиналом — коммерсантом мсье
Лебланом: “На нем были идеально отглаженные белые шорты, шелковый ажурный жилет
и белоснежные эспадрильи,

[270]

Статьи, эссе

ИЛ 11/2023

не раз просыпался от звуков
горна, разрезавших влажный
ночной воздух. До чего же обреченными были те звуки — не
иначе как предвестники скорой
беды; да и то сказать, Фортуна
отличается постоянством: эта
богиня всегда вершит свои дела
справедливо и неотвратимо, дабы очень большое счастье никому не доставалось на очень
1
большой срок” .
Новой книге короткой прозы Ивлина Во предпослана заманчивая аннотация: “В настоящем издании представлено полное собрание рассказов Ивлина
Во, большая часть которых на
русском языке публикуется
впервые”. Внесу некоторые
уточнения. Из тридцати восьми
напечатанных в книге рассказов прежде не издавались на
русском языке лишь пять: два
были написаны автором в возрасте семи лет, а еще три — в
школьные годы. Другое дело,
что подавляющее большинство
произведений было специально переведено для данного издания Л. Житковой и Е. Калявиной, и в новой книге нет досадных опечаток предыдущего
“Полного собрания рассказов”
на русском языке. Привожу более или менее наугад два-три
примера. В переводе рассказа
“Love in the Slump” (в вариантах
его названия ни Д. Вознякевич,
ни Л. Житкова не сохранили, к
сожалению, важный для мотивировки героев намек на кризис мировой экономики на рубеже 1920—1930-х годов) часы,
украденные пожилой тетушкойклептоманкой — один из свадеб-

1. Ивлин Во. Когда шагалось нам
легко. — С. 102.

ных подарков, — превратились
в плащ. Самые диковинные
фразы встретились в переводе
двух глав недописанного романа (“Работа прервана”): “...она
продолжила рассказ о том, как
однажды остановилась перед
витриной на Дьюк-стрит, где
было выставлено огромное батальное полотно отца, которое
по частям собирали два специ1
ально нанятых солдата” (разумеется, в оригинале двое военных стоят у витрины и детально
обсуждают изображенное на
картине); “...возможно, они — и
Джулия тоже? — в экстазе освобождения принялись резать ковер в гостиной на мелкие кусоч2
ки” (персонажи вовсе не хотят
экстравагантно
уничтожать
свое же имущество, а всего
лишь пританцовывают на ковре — каждый на своей части). В
новом издании переиздан превосходный перевод В. Голышева и В. Харитонова, но его желательно было бы дополнить (о
чем ниже). Пожалуй, авторам
новых переводов не стоило соревноваться с Во в остроумии,
не превращать органические
удобрения в женщину-пышечку
и т. п.
Обратимся к первоисточнику русских изданий — сборнику
1998 года. Его подготовила Энн
Пастернак-Слейтер, племянница Бориса Пастернака, филолог, которая возглавляет редколлегию научного издания сочинений Ивлина Во. С именем
поэта связан любопытный сюжет в творчестве Во. В романе

1. Ивлин Во. Полное собрание
рассказов / Перевод Н. Рейн. —
М.: Астрель, 2012. — С. 343.
2. Там же, с. 350.

ния рассказов” имеет счастливую возможность увидеть абсолютно все этапы карьеры Ивлина Во.
Однако репрезентативного
впечатления о творчестве писателя собрание рассказов не
даст. Дело в том, что Ивлин Во
сочинял короткую прозу лишь
от случая к случаю, его невозможно сравнивать с Киплингом
или Моэмом — авторами многочисленных сборников новелл.
Четыре рассказа Во представляют собой фрагменты его романов. “Человек, который любил
Диккенса” и “По специальной
просьбе” — два финала “Пригоршни праха”, трагический и
цинический. При публикации
романа в “Харперс Базар” последней главой стал текст “По
специальной просьбе”, а в отдельном издании Во использовал историю любителя Диккенса: “Идея рассказа пришла после
посещения уединенно жившего
в Британской Гвиане колониста
и размышлений о том, как легко
он мог бы сделать меня своим
пленником. После публикации
рассказа замысел продолжал
развиваться. Я захотел показать, как пленник очутился в
джунглях, и постепенно пришел
к изображению другого вида дикарей, среди которых культурный человек оказывается в бедственном положении у себя дома” (“Фанфары”, 8 апреля
1
1946) . “Сострадание” (1949) целиком вошло в “Безоговорочную капитуляцию”, а “Чарльз
Райдер в школе” при жизни писателя не печатался, но без ка-

1. Литературный гид: Полвека без
Ивлина Во / Перевод Н. Мельникова. — С. 220.

[271]
ИЛ 11/2023

Константин Львов. “...Половина восьмого, сэр, и мистер Поукс убил мистера Кертиса"

“Не жалейте флагов” действует
неразлучная парочка литераторов Парснип и Пимпернелл.
Считается, что их прототипами были Уистен Хью Оден и
Кристофер Ишервуд. Парснип — это растение пастернак,
роман Во вышел в 1942 году, а
книжку Пастернака “Детство“
(“Childhood”) издали в Англии
годом ранее. Переводчиком и
популяризатором Пастернака в
Англии был крупный оксфордский филолог-классик Морис
Баура, которого Ивлин Во знал
по университету и изобразил в
несколько комичном образе
профессора Самграсса, незадачливого опекуна Себастьяна
(”Возвращение в Брайдсхед“).
Позднее Парснип/Пастернак
появился на страницах антиутопии “Любовь среди руин”. В
Англии разрешена и очень популярна эвтаназия, Парснип
все сомневается, стоит в очередях и в последний момент сбегает, но в конце концов отправляется следом за своим другом
на тот свет.
Энн Пастернак-Слейтер
включила в собрание 38 произведений; 24 рассказа Во опубликованы в периодике и в прижизненных сборниках 1936го
и 1949 года, семь увидели свет
в студенческих журналах Оксфорда, два — в детских альманахах, пять были напечатаны
посмертно. Пастернак-Слейтер поместила детские, школьные и студенческие рассказы в
два приложения к основному
корпусу.
Хронологические
рамки публикуемых сочинений почти совпадают с годами
жизни автора: первые рассказы
написаны в 1910 году, последний — в 1963м. Таким образом, читатель “Полного собра-

[272]

Статьи, эссе

ИЛ 11/2023

ких-либо изменений мог быть
включен в “Возвращение в
Брайдсхед”. Время и место действия “Сострадания” и некоторые сюжетные мотивы Во заимствовал из своего военного опыта: “Вспоминаю, что сделано за
последние два дня, и вижу,
сколь благотворны мои действия: давал работу нуждающимся, пропитание — голодным, канадца отправил в Канаду, доминиканскому священнику помог
обменять вино на муку. В армии
найдется немного людей, которые могут этим похвастаться, а
также тем, что живут обособленно и в свое удовольствие”
1
(дневник, 17 января 1945) . Подобно герою рассказа, а также и
Гаю Краучбеку, писатель был
офицером связи, отвечал за координацию между Британским
командованием и партизанской
армией и формирующейся администрацией Иосипа Броз Тито. В романе отсутствует несколько нравоучительный диалог в конце рассказа, зато безуспешные попытки Краучбека помочь еврейской семейной паре,
наоборот, лишь приблизившие
их гибель, хронологически и
идейно неразрывно связаны с
историей воссоединения Гая с
женой и иллюстрируют главную
мысль последней части военной
трилогии Во.
Еще три рассказа — “Происшествие в Азании”, “Морское путешествие” и “Бэзил Сил на коне” — дополняют другие книги
автора, в них встречаются те же
имена и местности. Четыре рас-

сказа (“Благородное семейство”,
“Хозяин ‘Кремля’”, “Избыток
терпимости” и “Родственная душа”) написаны по заказу периодических изданий и альманахов
для серий — “Новый Декамерон”, “Семь смертных грехов наших дней” и т. д. К работе над ними автор относился не слишком
серьезно, о чем можно судить по
переписке: “Да, я, конечно же,
напишу в ‘Джон Буль’. На днях
один русский эмигрант рассказал мне интересную историю,
но, боюсь, ‘Джон Буль’ — издание слишком английское, чтобы
этой историей заинтересоваться. Не могли бы Вы позвонить
им и предложить на выбор либо
ее, либо мою исповедь о ‘судьбе
пьяницы’, о том, как пьянство и
сочинительство спасли меня от
карьеры успешного школьного
учителя” (письмо к Огастесу
1
Детлофу Питерсу, 1929) . “Равновесие”, “Современная Европа
Скотт-Кинга” (1947) и “Любовь
среди руин” — не рассказы, а маленькие романы. Их Во писал,
наоборот, не по “специальному
заказу”, а по велению сердца и
ума. Дебютная повесть “Равновесие” — прощание с молодостью,
с безответными влюбленностями, с желанием смерти, с неуверенностью в выборе пути. Она
начинается пародийным перифразом первой страницы
“Портрета художника в юности”. Автор расстается с одним
призванием (живописью) и с
главной своей сердечной привязанностью (Оливией) ради обретения равновесия. Лучшие

1. Ивлин Во. Чувствую себя глубоко подавленным и несчастным...
/ Перевод А. Ливерганта. — С. 31.

1. Литературный гид: Полвека без
Ивлина Во / Перевод А. Ливерганта. — С. 158.

1. Ивлин Во. Чувствую себя глубоко подавленным и несчастным...
/ Перевод А. Ливерганта. — С. 69.

разум и воля действовать не способны, — но никто никогда не
отказывал безумцам в наличии
души... Братство, способное бросить вызов Партии, — это братство любви, а не прелюбодеяния
в Беркшире, и уж тем более не
серная кислота, которую выплескивают детям в лицо. И люди,
которые любят распятого Бога,
никогда не сочтут пытку всемогущей” (письмо к Джорджу Ору1
эллу, 17 июля 1949) .
“Работа прервана” — два
фрагмента большого и этапного романа Во, написание которого было оборвано начавшейся мировой войной. Работая
над ним, кажется, впервые в
своей литературной практике
Во обратился к повествованию
от первого лица. Впоследствии
он описал нюансы изложения
материала таким способом в рецензии на роман друга: “На смену всезнающему и безликому
протоколисту пришел теперь
главный герой, излагающий
свою субъективную точку зрения. Это повествователь, который и сам находится в процессе
эволюции; повествователь, чья
реальная история в конце книги только еще начинается. Он и
сам не подозревает, какая судьба его ожидает” (“Отправная
точка. Рецензия на роман
Г. Грина ‘Конец одной любов2
ной связи’”, 6 сентября 1951) .
Герой-рассказчик неоконченного романа Во — писатель, автор изысканных и в то же время

1. Ивлин Во. Письма Джорджу
Оруэллу и Грэму Грину / Перевод
А. Ливерганта. — “ИЛ”, 2008, № 5. —
С. 255.
2. Литературный гид: Полвека без
Ивлина Во / Перевод А. Ливерганта. — С. 256.

[273]
ИЛ 11/2023

Константин Львов. “...Половина восьмого, сэр, и мистер Поукс убил мистера Кертиса"

комментарии к повести без труда обнаруживаются на страницах дневника Ивлина Во того же
времени: “Никак не могу излечиться от любви к Оливии, и это
из всего, что было на острове,
самое грустное. Мое чувство мучительно для нас обоих. Пока я
был в Денбишире, хотелось думать, что люблю ее лишь как
олицетворение всех тех радостей, которых в школе лишен.
Но вот я здесь. Теренс за кружкой пива цитирует Канта, Дэвид
отпускает бесконечные шуточки
про Лесбос и нужники, Ричард
носится по волнам в утлых лодчонках, я же, стоит мне оказаться рядом с Оливией, грущу,
нервничаю, мне не по себе. А
Оливия нисколько не скрывает
своего чувства к Тони, отчего
мои шансы тают на глазах”
1
(дневник, 18 апреля 1925) . “Современная Европа Скотт-Кинга”
фиксирует мнения и впечатления автора о диктаторских режимах Франко и Тито. “Любовь
среди руин” представляется мне
художественной полемикой с
Оруэллом — состязанием в жанре антиутопии. Убеждает в этом
переписка писателей: “Вы отрицаете существование души (по
крайней мере, Уинстон отрицает) и материи противопоставляете только разум и волю. Сейчас стало очевидным, что материя может — и в определенных
условиях будет — управлять разумом. Таким образом, у Вас ничего, кроме материи, не остается.
Однако мы всегда признавали
существование безумия, когда

[274]

Статьи, эссе

ИЛ 11/2023

популярных детективов; покойный его отец, которому посвящена первая (из двух написанных) глава, был признанным художником. Ивлин Во намеревался написать книгу о тайнах
ремесла, о соотношении таланта и профессионализма, о художнике и обществе. В английском собрании 1998 года обе
главы романа напечатаны по
первым публикациям 1941—
1942 годов. Для издания 1949
года Во сделал сокращения,
именно эту версию перевели
В. Голышев и В. Харитонов.
Она же напечатана и в нынешнем российском Полном собрании, таким образом несколько
первоначальных страниц можно обнаружить лишь в издании
2012 года. А там встречаются
весьма образные и выразительные заметки о художественном
реализме и литературном мастерстве, иногда дополняющие,
а иногда и корректирующие
другие тексты Ивлина Во: “В
уголовном законодательстве
Гаити, рассказал мне Бэзил,
есть статья, призванная сократить безработицу; она запрещает фермерам выкапывать мертвых из могил и заставлять их работать на полях. Обратное правило следовало бы применять и
в литературе — запретить использовать в книгах живых людей. Лично я стыжусь книги, когда ее хвалят на том лишь основании, что персонажи ‘как живые’. В литературе нет места
живому, цельному и активному
человеку. В лучшем случае автор может создать некое подобие диккенсовского зверинца,
где персонажи живут за решетками, в темноте; дважды за вечер их освобождают — повеселиться и попрыгать где-нибудь у

полуосвещенных аркад; затем
они возвращаются получить хорошую порку кнутом, ослепленные, оглушенные и одурманенные, снова выходят, снова лениво проделывают нужные трюки, снова возвращаются в свои
клетки, за пределами которых
кипит настоящая жизнь; питание и спаривание происходят
вне поля зрения наблюдателей.
Вот и все, что, как правило,
имеют в виду книжные крити1
ки, когда говорят о ‘жизни’” .
Также оставленная автором “Работа прервана” примечательна
редкостным любовным романом, изображенным в ней. Главный герой влюбляется в беременную жену заклятого друга,
чувства Планта растут прямо
пропорционально увеличению
живота героини. Корреспонденция Во свидетельствует, что некоторые эмоции и мысли персонажа он переживал сам: “Не подумайте только, что ‘Работа прервана’ — это карикатура на Вас.
Это не столько Ваш портрет,
сколько мой собственный; это
не Вы, а я, в Вас влюбленный.
Между Вами и моей героиней
нет решительно ничего общего,
если не считать Вашей беременности. Ваша беременность была
первой, которой я был свидетелем” (письмо к Диане Мосли2
Митфорд, 30 марта 1966) .
Итак, за вычетом всех вышеперечисленных, а также детских и юношеских произведений, остается всего десять соб-

1. Ивлин Во. Полное собрание
рассказов / Перевод Н. Рейн. —
С. 336.
2. Литературный гид: Полвека без
Ивлина Во / Перевод А. Ливерганта. — С. 207.

ственно рассказов. Среди них
можно выделить рассказы с автобиографической “подкладкой”. В “Любви на спаде” (1932)
Ивлин Во написал скрытый
некролог своему краткому первому браку; “Победитель получает все” (1936) представляет
собой виртуозно сокращенный
автором до размеров рассказа
роман о печальной участи младшего сына владетельной фамилии, а Во был как раз младшим
в семье; в “Доме англичанина”
(1939) новоиспеченный сквайр
(Во со второй женой Лаурой
Херберт поселились в ПирсКорте, Стинчком, Глостершир
летом 1937 года) иронически
повествует о страхах землевладельцев.
В “Исторической зарисовке” (1936) — рассказе о былых
временах писатель словно соревнуется с рассказчиками
предшествующей эпохи: сюжет
об адюльтере и рождении наследника известен, например, в
изложении Мопассана (“Наследство”). “Коротенький отпуск мистера Лавдэя” (1935) и
“Тактические занятия” (1947) —
великолепно написанные триллеры. Но это не только развлекательное чтиво. В “Коротеньком отпуске...” поднимается вопрос об уместности филантропии в отношении преступников
(любопытно, что в первой публикации заглавный герой носил фамилию оксфордского

“злого гения” Во — декана Кратуэлла, страдавшего затем умопомешательством), а хичкоковская история семейной жизни
Элизабет и Джона Верни превращается в проницательное
исследование души, повредившейся на фронте. Вообще, в послевоенные годы Ивлин Во
словно создавал постскриптумы сюжетов и мотивов литературы 1920—1930-х годов. В лице
Вирджинии Трой во время обстрела Лондона гибнет незаурядный женский типаж, созданный Хаксли, Арленом, Хемингуэем, Фолкнером, Ремарком и др. Нравственный распад
ветерана Джона Верни — парафраза сочинений о потерянном
поколении.
Подводя итоги, можно сказать, что читателям предлагаются две книги Ивлина Во, если не самые знаменитые, то
характерные и давно ждавшие
своего воплощения на русском языке. Лучше всего о такого рода сочинениях высказался сам автор. Главы романа
“Работа прервана” он предварил посвящением Александру
Уолкоту: “Возможно, Вы, в
прошлом благосклонно относившийся к моим скромным
трудам, примете эти фрагменты полной картины, некогда
заслужившей Ваше одобрение? Надеюсь оправдать Ваш
интерес по прошествии столь
1
долгого времени” .

1. Ивлин Во. Полное собрание
рассказов / Перевод Н. Рейн. — С.
270.

[275]
ИЛ 11/2023

Ничего смешного
[276]
ИЛ 11/2023

Эйми Бендер
Помнить
Рассказ
Перевод с английского Ульяны Долгой

Мой парень эволюционирует вспять. Я никому об этом не
рассказываю. Не знаю, как так получилось: только что он был
тем, кого я любила, и вдруг превратился в нечто вроде обезьяны. А через месяц и вовсе стал морской черепахой.
Я держу его на столешнице в стеклянной форме для выпечки, заполненной соленой водой.
“Бен, — обращаюсь я к головке на вытянутой шее, — ты меня понимаешь?” — а он таращится на меня, и его глаза похожи
на капельки смолы. И я выплакиваю в его домик всю себя, целое море слез.
Он сбрасывает по миллиону лет в день. Я не ученый, конечно, но пришла к такому выводу. Cходила к старому преподавателю биологии в местный колледж и попросила его дать
мне примерную хронологию человеческой эволюции. Сначала он выглядел недовольным — хотел, чтобы ему заплатили. Я
сказала, что с радостью заплачу, и он заметно приободрился.
Разобрать его почерк было сложно — ему стоило напечатать
хронологию, — к тому же она оказалась неверной. Он считает, что процесс займет около года, но судя по тому, как идут
дела, у нас осталось меньше месяца.
Сначала все названивали и спрашивали меня, где Бен. Почему он не на работе? Почему пропустил деловой обед с клиентами? В книжный по его спецзаказу доставили редкую книгу по истории цивилизации, не мог бы он прийти ее забрать?
Я отвечала, что он нездоров, заболел чем-то странным, и просила больше не звонить. Как ни странно, звонки прекратились. Спустя неделю телефон совсем замолк, а Бен-бабуин сидел в углу, около окна, замотанный в занавеску, и что-то
лепетал себе под нос.
Последний раз, когда я видела Бена-человека, он грустил
о мире.

© 1998 by Aimee Bender
© Ульяна Долгая. Перевод, 2023

[277]
ИЛ 11/2023

Эйми Бендер. Помнить

Для него это было привычным делом. Он всегда грустил о
мире. Во многом за это я его и любила. Мы сидели рядом, грустили, размышляли о своей грусти, а иногда обсуждали эту самую грусть.
В свой последний день в человеческом облике он спросил
меня: “Энни, разве ты не видишь? Мы становимся слишком
умными. Наши мозги все растут и растут, а мир иссушается и
погибает, оттого что слишком много мыслей и недостаточно
чувств”.
Он многозначительно взглянул на меня немигающими голубыми глазами. “Прямо как мы с тобой, Энни, — сказал он. —
Мы слишком много думаем”.
Я присела. Мне вспомнилось, как мы впервые занимались
любовью: я оставила свет включенным, не стала закрывать
глаза, изо всех сил пыталась отдаться процессу; потом увидела, что и его глаза были широко раскрыты, и в самый разгар
мы просто сели на пол и час проговорили о поэзии. Все это
было таким причудливым. Все это было таким знакомым.
В другой раз он разбудил меня глубокой ночью, поднял с
бледно-голубых простыней, вывел на улицу, к звездам, и прошептал: “Посмотри, Энни, посмотри — все это небо для наших грез”. Я слушала в полудреме, потом поплелась в кровать
и вдруг обнаружила, что сон улетучился, — смотрю в потолок,
а мечты не приходят ко мне. Бен заснул сразу, а я снова пробралась на улицу. Пыталась размечтаться до звезд, но не знала как. Пыталась найти такую звезду, на которую никто с начала времен не загадывал желаний, и подумала: а что, если у
меня получится?
В свой последний день в человеческом облике он сидел,
закрыв лицо руками. Вздохнул, а я встала, подошла к нему сзади и стала целовать в шею, покрыла всю ее поцелуями. Загадывала желания, целуя каждую клеточку его кожи так самозабвенно, как, я знала, его не целовала ни одна женщина. Его
кожа сделалась влажной. О чем я просила? Чтобы все было
хорошо. Вот и все. Просто — чтобы все было хорошо. Мои
желания давно стали самыми общими, еще в детстве; я очень
рано узнала, как “сбываются” конкретные желания.
Я заключила его в объятия и занялась любовью с ним, моим грустным мужчиной. Он целовал меня в шею, а я прошептала ему на ухо: “Видишь, мы ни о чем не думаем”. Он уперся
головой мне в плечо и крепче обнял. После мы снова вышли
на улицу; ночь была темной, безлунной. Он сказал, что не любит разговоры и что хочет просто смотреть мне в глаза и
именно так передавать свои мысли. Я согласилась, и те мысли пробрали меня до дрожи. Потом он сказал, что почему-то
хочет спать на патио. С утра я проснулась в кровати, посмотрела в окно и увидела только развалившуюся на цементе

[278]

Ничего смешного

ИЛ 11/2023

обезьяну. Огромными руками она закрывала голову от солнечных бликов.
Я поняла, что это он, еще до того, как заглянула ему в глаза. Когда мы оказались лицом к лицу, он посмотрел на меня
своим обычным тоскливым взглядом, и я обняла его широченные плечи. Мне даже было как-то все равно тогда, по
крайней мере поначалу, я не запаниковала и не вызвала полицию. Я сидела с ним на улице и гладила шерсть на его ладони.
Когда он ко мне потянулся, я громко сказала: “Нет”, — он, кажется, понял и отстранился. Эту черту я переходить не стала.
Мы сидели рядом и рвали траву на газоне. Я не сразу начала скучать по Бену-человеку. Мне хотелось познакомиться и с
обезьяной, поухаживать за моим возлюбленным, как за сыном или за питомцем; я стремилась познать его во всех обличиях, но еще не осознавала, что прежним он уже не станет.
Теперь я прихожу домой с работы, глазами ищу его, прежнего, беспокойно расхаживающего, и вспоминаю, что его
уже нет. Я меряю коридоры шагами. Разжевываю целые упаковки жвачки в считанные минуты. Прокручиваю в голове
воспоминания, чтобы убедиться, что они еще живы, потому
что раз его нет рядом, то помнить — моя задача. Мне видится,
как он обнимает меня и прижимает так сильно, что становится не по себе, и тут его дыхание касается моего уха — и все
встает на свои места.
Когда я захожу на кухню и заглядываю в стеклянную формочку, я вижу, что теперь он стал чем-то вроде саламандры.
Он совсем маленький.
“Бен, — шепчу я, — ты меня помнишь? Помнишь?”
Он вращает выпуклыми глазами. Я кладу в воду мед. Раньше Бен обожал мед. Он слизывает немного меда и уплывает
на другой конец своего домика.
Если у моего терпения есть предел — вот он. Никогда не
знаешь точно, где он, но вдруг натыкаешься на него, и раз —
ты на пределе. Все из-за того, что я не могу даже представить
тот момент, когда я посмотрю в воду и не найду там Бена, как
буду разглядывать прозрачные крошечные волны через микроскоп в попытках разыскать моего любимого — одноклеточное чудо, раздутое и окантованное, лишенное разума, безобидное, уплывающее в небытие в крохотном прозрачном
обличии, как пятнышко перед глазами.
Я посадила его в машину на пассажирское сидение и отправилась с ним на пляж. Спускаясь по песку к воде, я киваю
людям, лежащим на полотенцах, их тела распростерты навстречу солнцу и мечтам. У самого берега я наклоняюсь и
опускаю домик на гребень маленькой волны. Он хорошо держится на воде, этот кораблик для выпечки. Когда он выплывет на другой берег, кто-то его подберет и будет делать в нем

печеньки. Какая счастливая находка для бедняги, у которого
есть все ингредиенты, но нет формочки.
Бен-саламандра выплывает. Я машу воде обеими руками,
размахиваю ими так, чтобы он точно заметил, если обернется.
Я разворачиваюсь и иду к машине.
Иногда мне кажется, что он выплывет на берег. Голый
мужчина с удивленным взглядом. Который познал историю
вдоль и поперек. Я проверяю новости в газете. Слежу за тем,
чтобы мой номер телефона был в справочниках. Хожу по району ночью на случай, если он не помнит точно, какой дом ему
нужен. Я подкармливаю птиц на улице, и иногда, когда ложусь в одиночестве спать, сжимаю голову руками, чтобы понять, увеличилась ли она, и думаю, чем можно было бы ее заполнить, если бы она и в самом деле стала больше.

[279]
ИЛ 11/2023

БиблиофИЛ
[280]

Среди книг

ИЛ 11/2023

с Ольгой Балла-Гертман

Шля па в во дах Тем зы
Григорий Кружков. Ракушка на шляпе, или Путешествие по святым местам Атлантиды. — М.: Центр книги Рудомино, 2022. — 352 с., ил.
Новая книга Григория Кружкова, поэта, эссеиста, переводчика, историка английской литературы в частности, культуры
вообще и русско-английских
литературных связей в особенности, написана настолько легко — как бы даже и не всерьез, — что может показаться
(невнимательному, конечно,
читателю, но мы же не таковы?) необязательной — замечаниями на полях Большого
Главного Текста жизни. А относятся к этому Тексту, не говоря уже о поэтических, включая переводные, сборниках и
уж тем более не говоря — хотя
напрасно! — о детских книгах,
список которых вообще-то огромен, и не спрашивайте меня,
как возможно столько всего успеть, поскольку это решительно непостижимо, — итак, относятся к Большому Главному
Тексту Кружкова и “Ностальгия обелисков: Литературные
мечтания” (2001), и “Лекарство от Фортуны. Поэты при дворе Генриха VIII, Елизаветы
Английской и короля Иакова”
(2002), и “Пироскаф: Из английской поэзии XIX века” и
“У. Б. Йейтс. Исследования и

переводы” (обе — 2008), и “Пироскаф. Из английской поэзии
XIX века” (2009), и “Луна и дискобол: О поэзии и поэтическом переводе” (2012), и
“Очерки по истории английской поэзии” в двух томах
(2015), и “Ветер с океана:
Йейтс и Россия” (2019), и “Острова” (2020), и “Орбиты слов:
русская поэзия и европейская
традиция” и “‘Исполнись волею моей...’, или Как заново написать чужие стихи” (обе —
2021)... и не пропустили ли мы
что-нибудь? Мы неспроста с таким занудством перечисляем
именно сборники исследований и эссе (если перечислять
все остальное, конца этому разговору не было бы, чувствуется, никогда), — ныне представляемая книга тоже из их числа.
(Можно, конечно, назвать ее и
сборником, но все-таки она
цельная, и, может быть, это еще
удастся доказать!)
Да, в известном смысле, разумеется, на полях. Но дело-то
в том, что, во-первых, они широки, а во-вторых, на этих полях — которые случайно ли называются в нашем языке тем
же самым словом, что и поля

шляп, к которым, как напоминает нам автор, паломники
былых времен прикрепляли
ракушки в доказательство того, что они и вправду побывали в святых местах, то есть за
морем? — ох, неспроста! — так
вот, на этих полях располагаются совсем не какие-нибудь
нитки и обрезки от Большого,
многоохватывающего и Главного Текста, но сам этот
Текст — тот, из которого соткана вся шляпа в целом. Приметы его узнаются безошибочно. А потянув за единственную
из этих ниточек — чего мы
только не вытянем... целые, в
конечном счете, пласты европейской культуры. Так что осторожнее.
(Завет быть осторожнее,
кстати, автор, работающий
тут с весьма крупными материями, исполняет первым. У
него есть счастливый дар быть
глубоким и легким одновременно. Ироничный, он выдерживает между собой и предметами своего повествования неизменную и освобождающую
дистанцию. Каждый из текстов книги, полный непредсказуемых отступлений, переключений внимания, цитат из упоминаемых и припоминаемых
поэтов в переводах автора и в
иных переводах, а также собственных и иных стихов, —
устроен как почти необязательный разговор — ну, не
светский, скорее, дружеский, — что и сообщает всем
этим текстам и объемность, и
особенную точность, которая
вряд ли оказалась бы возможной, будь повествование выстроено линейно и не отвлекайся оно на каждом Божьем
шагу на, кажется, все, что ни

придет повествователю в голову сию минуту.)
То, что написано на полях
этой метафорической шляпы,
не просто обнаруживает генетическое родство с разными
жанрами авторской рефлексии одновременно (пожалуй,
что и со всеми!): и с собственными его стихами, и с поэтическими переводами, и с исследованиями истории английской словесности, и даже с
автобиографической эссеистикой (знакомой нам по “Островам”), — но все это в себе содержит и объединяет. Позицию же автора можно в данном случае назвать, например,
автогеобиографической: речь
идет, конечно же, всего прежде о важнейших составляющих
частях персональной авторской биографии (со всеми ее
случайностями и избирательностями — поэтому оказывается возможным объединить в
одной главе, скажем, таких героев, как Джон Донн и Льюис
Кэрролл, у которых при жизни, увы, не оказалось никаких
возможностей быть знакомыми друг с другом — но теперь
же можно это исправить), о существенных источниках его
личных смыслов, — и у каждого из этих источников и составных частей есть совершенно конкретная — можно показывать на карте и пристальнее
того: прослеживать на планах
упоминаемых городов — географическая проекция.
По крайней мере, эта проекция совершенно несомненна в первой из частей книги,
“Дороги”. Все эти дороги ведут автора, а с ним и нас, в земли, исследованиями литературы которых он всю жизнь и за-

[281]
ИЛ 11/2023

[282]

БиблиофИЛ

ИЛ 11/2023

нимается. Вторая же часть,
“Поэты”, посвящена биографиям авторов, знаменитейших у себя на родине, но вряд
ли занимающих большое место в сознании людей русской
культуры (и напрасно!): это государственный деятель, дипломат и поэт, первый из англичан писавший сонеты, Томас Уайетт (1503—1542), “английский Петрарка” Филип
Сидни (1554—1586), проповедник, адвокат, богослов, философ и поэт Джонн Донн
(1572—1631; с ним читатель успевает пообщаться уже в самом первом эссе книги — о путешествии в Оксфорд), “поэткрестьянин”, блестящий и безумный самоучка Джон Клэр
(1793—1864), католический
священник и поэт Джерард
Мэнли Хопкинс (1844—1889) и
преподаватель латыни Альфред Эдвард Хаусман (1859—
1936) с его “тихими песнями”.
Рассказ о каждом сопровождается подборкой его стихов, переведенных самим автором.
Формальное распределение задач между главами тут
как будто вполне выдерживается. В первой части автор
рассказывает о своем посещении разных мест, связанных с
важными для него поэтами; с
теми, в чьей русскоязычной
судьбе он и сам принимал живейшее участие (примеры —
переводы — прилагаются). Поводы оказаться в этих местах у
него случаются самые разные — например, в Норидж он
приехал “на месячную стипендию в Британский центр литературного перевода при Университете Восточной Англии”, но глубокая причина всегда одна.

Именно поэт (а то и несколько таковых) каждый раз
и оказывается единственной
причиной, ради которой вообще стоит отправляться за тридевять земель, — и ходить там
исключительно теми тропами, которые проложили эти
его заочные собеседники, и
видеть все не только да и не в
первую очередь собственными, но, главное, их глазами.
И это лишь на поверхности — туризм и решение каких
бы то ни было практических
задач, — на самом деле это всегда решение задач экзистенциальных. Вполне возможно,
они, как все глубокое, и формулированию не вполне поддаются, но в целом суть понятна:
прикоснуться к важному, пережить его близость во плоти, если угодно. Сам Кружков называет свой тип путешествий по
следам больших поэтов Англии
“паломничествами”, а свое видение английской поэзии —
“персональным мифом” о ней.
При этом он всласть играет со
всем увиденным и предлагает
то же самое делать читателю —
чтобы лучше прочувствовать
все происходящее. (Перед нами — миф такого рода, что не
выносит благоговения, тяжеловесного пафоса и трепета.
Не слишком располагает к такому, кажется, и дух самой Англии — и автор видит в этом особенное достоинство британского духа и разума, их стойкость, бодрость и дерзость, нашедшие наивысшее, пожалуй,
воплощение в активно переводимой Кружковым английской
поэзии нонсенса. Отсюда в значительной степени родом и
собственные его интонации —
легкие, но ничуть не легковес-

ные. “...жизнь англичан, — говорит Кружков, — была ничуть
не менее тяжелой, чем у соседних народов, история — не менее страшной. Но ведь не зря
англичане, когда хотят вспомнить старину, говорят: Merry
old England — “веселая старая
Англия”! А в России, для сравнения: “Святая Русь”. Вот такая
разница”.
Впрочем, в не лишённых
ироничности высказываниях
Кружкова о мифе и паломничестве есть лишь доля иронии, и она, совсем строго говоря, не столь уж велика. Что
же до доли игры — то уж она-то
совершенно серьезна.
А поэты щедро приводят
страннику множество собеседников, спутников, знакомых и
друзей (кто же из них — не
Джон ли Скельтон? — свел его в
Норидже с Винфридом Зебальдом — директором Центра литературного перевода, “все вокруг называли его просто Винни”, — еще до взлета всеевропейской славы “автора “Аустерлица” и других великих
книг”?). Именно они, будучи
уже на небесах (оттуда виднее!), вкладывают в руки своему (будущему) переводчику,
имевшему неосторожность забрести в книжный магазин,
собственные книги — так поступил (то ли в Лондоне, то ли
в Оксфорде, автор уж и сам забыл) хулиган и анархист Спайк
Миллиган, одна из ярчайших
фигур поэзии нонсенса. Книга
пришлась Кружкову очень по
душе — и он открыл Миллигана
русскому читателю. А главу о
нежданной встрече с поэтом
превратил в небольшой экскурс в историю и смыслы английской поэтической бессмыс-

лицы — так же, как и разговор в
о Льюисе Кэрроле в “оксфордской” главе обернулся для него
поводом рассказать об истории детской литературы, начиная прямо со времен ее отсутствия: “До XIX века детской литературы как таковой не существовало. Гулливер и Робинзон
написаны для взрослых, и
лишь через много лет приспособлены для детского чтения.
То же самое — сказки Перро и
братьев Гримм. А в шекспировской Англии тем более литература детьми не интересовалась, разве что как невинными
жертвами борьбы за власть (например, в “Ричарде III”, в “Макбете”)”. Так поэта, эссеиста и
переводчика в многоликом авторе теснит на время — не вытесняя, конечно, вовсе — историк культуры (а потом они договариваются и снова меняются местами).
Ну и, конечно, незримые,
поэты сопровождают и направляют странника сами. Да,
Вергилиев оказывается нетипично много, но ведь и Британия, согласитесь, не Ад.
В Оксфорде проводниками
автора оказываются Джон
Донн и Льюис Кэрролл (первый учился здесь — впрочем,
как говорит Кружков, там училась добрая половина всех английских поэтов, которых он
переводил, — второй преподавал). По Кембриджу и Излингтону мы пойдем вслед за Эрнстом Даусоном; дорогу из Лондона в Норидж показывает
Вилли Кемп — между прочим, в
свое время проплясавший этот
путь с начала до конца; в Стратфорде-на-Эйвоне, сами понимаете, никак не обойтись без
Шекспира, в Уэльсе — без Дила-

[283]
ИЛ 11/2023

[284]
ИЛ 11/2023

на Томаса... А тень Джона Китса ведет путешественника сначала от Чичестера до Хэмпстеда, а затем от Хэмпстеда до самого Рима, где поэт-проводник
и окончил свои земные дни.
Впрочем... на самом-то деле о путешествиях повествуют
обе части книги (и в этом ее
цельность, доказать которую
мы надеялись в начале этой
рецензии). Это всего лишь путешествия двух разных видов:
в первой мы с автором странствуем главным образом в пространстве, во второй — по преимуществу во времени. Но
происходят они, при ближайшем рассмотрении, одновременно, — поэтому и деление
книги на части, по самому-самому большому счету, искусственно, и один из видов путешествия так и норовит обернуться другим. Так, в Оксфорде оказывается совершенно
невозможным противостоять
соблазну бросить в реку свою
шляпу, “конечно, вниз тульей”. А далее вы, отслеживая,
куда несут ее волны и вправду
ли она в конечном счете при-

плывает в Темзу, — “сядете на
коня и поскачете в Лондон.
Клянусь” (убеждает нас автор,
и мы ему верим), “вы еще успеете хорошо пообедать в таверне “Русалка”, и даже посмотреть “Горбодука” в театре
“Роза”, а потом, кликнув лодочника, снова перебраться
на левый берег, усесться на
краю маленького причала, немного подождать... и вот она,
голубушка, плывет, да прямо к
вам. Останется только притянуть ее к себе багром, вынуть
из воды и отдать слуге, чтобы
просушил и хорошенько почистил, — будет как новая!”.
...ну и где он после этого,
ваш XXI век?
И да, это имеет прямое отношение к тому, что автор хочет нам сказать. Вернее, даже
не сказать, а передать: живую
чувственную, личную связь с
поэтами, жившими Бог весть
как давно и писавшими на чужом вроде бы языке. Жизньто — пронизанная тонкими властительными связями (главными, кстати, героинями книги,
наряду с поэтами) — одна.

Авторы номера
Дженис Ли
Janice Lee
Американская
тельница.

писа-

Алла
Мелентьева
Прозаик, драматург, публицист, литературный
критик, переводчик с украинского, белорусского, английского языков.
Лауреат премии Марка
Алданова [2014].

Гурген Баренц
[Гурген Сергеевич
Карапетян]
[р. 1952]. Поэт, прозаик,
переводчик, журналист,
литературовед. Кандидат
филологических наук.
Член СП Армении. Член
Международной академии литературы и искусства. Лауреат нескольких
международных литературных премий.

Франсиско
Кампос
Francisco Campos
[1841—1916]. Эквадорский писатель, ученый,
преподаватель, историограф, библиотекарь,
член Эквадорской языковой академии, председатель кантонального
совета Гуаякиля [1886—
1888], один из основателей городского Благотворительного совета.

Владимир
Иосифович
Авербух
[1937—2018]. Доктор
математических наук,
профессор математики
Силезского универси-

Автор романа Экспатриаты [The Expatriates,
2016] и др.
Перевод публикуемого романа Учительница музыки выполнен по изданию The Piano Teacher
[New York: Viking / Penguin, a member
of Penguin Group (USA) Inc., 2009].
Автор романов Девушки Достоевского [2005] и Семья Рин [2016], статей об искусстве и рассказов в
журналах Новый берег, Дружба народов, Нева, Кольцо А, The London Magazine и др. В ее переводе публиковались избранные стихи Юлии Бережко-Каминской, Курта Тухольского, Уильяма Вордсворта,
рассказ Гертруды Атертон.
В ИЛ в ее переводе опубликованы стихотворения Юлии Бережко-Каминской из сборника Шепотом и во весь голос [2020, № 5].
Автор более 2000 публикаций, нескольких десятков переводных книг. Стихи и переводы печатались во многих антологиях современной армянской и славянской поэзии. Его произведения переведены на английский, армянский, болгарский, немецкий, украинский, словацкий,
сербский, польский, персидский и др. языки. В
ИЛ в его переводе опубликованы стихи Ш. Лангеруди [2023, № 1], Т. Тонояна [2023, № 5] и
В. Армена [2023, № 9].
Публикуемые стихи взяты из книги Избранные
стихотворения [Ереван: ЭДИТ ПРИНТ, 2022].
Автор утопического романа Рецепт [La Receta,
1893], исторических исследований История Гуаякиля с момента его основания до 1820 года
[Compendio histоrico de Guayaquil desde su fundaciоn
hasta el a…o de 1820, 1894], сборника Фантастические рассказы [Narraciones Fantаsticas, 1894] и др.,
антологии Эквадорские традиции и легенды
[Tradiciones y leyendas Ecuatorianas, 1911].
Публикуемый неоконченный роман Путешествие к Сатурну [Un viaje a Saturno] взят из сборника Антология эквадорской фантастики, т.1
[Ciencia ficciоn ecuatoriana, vol.1. Guayaquil:
Editorial el fakir, 2006].
Из Рильке перевел Книгу образов, Новые стихотворения I—II, Сонеты к Орфею, Дуинские элегии.
Новые стихотворения полностью прокомментировал. В берлинском журнале Студия опубликовано несколько его переводов и комментарии к
стихотворению Герб [совместно с М. Гореликом].

[285]
ИЛ 11/2023

тета [Опава, Чехия],
переводчик и комментатор Рильке.

[286]
ИЛ 11/2023

Михаил
Яковлевич
Горелик
[р. 1946]. Эссеист, критик. Лауреат премии
имени А. М. Зверева
[2020].

Ида Витале
Ida Vitale
Уругвайский поэт, литературный критик, эссеист, переводчик с
французского и итальянского языков. Лауреат премий Октавио Паса [2009], Альфонсо
Рейеса [2014], королевы Софии [2015], международной поэтической имени Федерико
Гарсиа Лорки [2016],
Макса Жакоба [2017],
Сервантеса [2018].

Анастасия
Валерьевна
Гладощук
Литературовед, переводчик с французского
и испанского языков,
кандидат филологических наук. Специалист
по истории литератур
Латинской Америки и
Франции.

Константин
Владимирович
Львов
[р. 1976]. Историк-архивист, кандидат исторических наук, сотрудник ИМЛИ имени
А. М. Горького.

Автор многочисленных журнальных публикаций
в России и за рубежом.
В ИЛ опубликованы его документальная проза
Место Голды Меир [1994, № 2], рецензия на книгу К. Атаровой Лоуренс Стерн. Жизнь и творчество в рубрике Среди книг [2015, № 5], эссе Прогулки по Нарнии [2020, № 7] и статьи Кто может понять Агнона? [2020, № 12], Женщина в саду
[2021, № 2], Восемь эпизодов из гуляющей допоздна
маленькой книги [2022, № 1], Маргиналии к Агате Кристи и Агата Кристи: евреи, и не только евреи [2022, № 9], Еще прогулки по Нарнии [2023,
№ 4], Первая ливанская на экране. Три фильма о
войне [2023, № 5], Старик и смерть [2023, № 8].
Автор поэтических книг Свет этой памяти [La
luz de esta memoria, 1949], Данное слово [Palabra
dada, 1953], Каждый в своей ночи [Cada uno en su
noche, 1960], Странствующий слушатель [Oidor
andante, 1972], Попытка невозможного [Procura de
lo imposible, 1998], Трема [Trema, 2005], книг в прозе Словарь сходств [Lеxico de afinidades, 1994] и
др., книги мемуаров Дворец Шекспира: Мозаика
моей жизни в Мексике (1974—1984) [Shakespeare
Palace: Mosaicos de mi vida en Mеxico (1974—1984),
2019].
Перевод стихов выполнен по изданию Собрание
поэзии [Poesya reunida (1949—2015). Barcelona:
Tusquets Editores, 2017].

Автор статей о творчестве О. Паса, Х. Кортасара, Р. Дарио, рецепции французской литературы
в Латинской Америке. В ее переводе выходили
произведения А. Бретона, Ф. Супо, А. Арто,
Р. Десноса, Р. Кено, Б. Сандрара, Н. Бувье,
О. Паса, Э. Мартинеса Эстрады, стихи О. Хирондо, О. Ороско, А. Перье, В. Годеля. Составитель
[совместно с А. Казачковым и Т. Ильинской]
специального аргентинского номера Иное небо
[2021, № 5], литературных гидов Шарль Бодлер
[2021, № 7] и Флобер — 200 лет [2021, № 12]. Неоднократно публиковалась в ИЛ.
Автор материалов о культуре на радио Свобода. В
ИЛ опубликовано его эссе Голоса непонятных печалей: неизвестные и неоконченные рассказы Пруста [2021, № 7] и рецензии на книги П. Надаша,
Ф. Ожьераса, Ж. Грина [2022, № 9] и Джойса
[2023, № 1] в рубрике Среди книг.

Эйми Бендер
Aimee Bender
Американский прозаик,
сценарист. Лауреат премии Alex Award [2011].

Ольга
Анатольевна
Балла-Гертман
Журналист, книжный
обозреватель, редактор
отдела философии и
культурологии журнала
Знание — Сила, заведующая отделом критики и
библиографии журнала
Знамя. Лауреат премии
журнала Новый мир в
номинации Критика
[2010], конкурса Автор
года сетевого портала
Заметки по еврейской истории и журнала Семь
искусств [2018] и Всероссийской литературно-критической премии
Неистовый Виссарион
[2019].

Автор cборника рассказов Своевольные создания
[Wilful Creatures, 2005] и др., романов Мой собственный тайный знак [An Invisible Sign of My Own,
2000], Особая печаль лимонного пирога [The
Particular Sadness of Lemon Cake, 2010], Абажур с
бабочкой [The Butterfly Lampshade, 2020].
Публикуемый рассказ Помнить [The Rememberer]
взят из сборника Девушка в легковоспламеняющейся юбке [The Girl in the Flammable Skirt. New York,
1998].
Автор книг Примечания к ненаписанному [2010],
Упражнения в бытии [2016] и Время сновидений
[2018], статей, очерков и рецензий. В ее переводе с венгерского [совместно с А. Егоровым] вышел сборник статей Э. Гилберт Русская литература: опыты инопрочтения [2019]. В ИЛ напечатаны ее перевод эссе Д. Круди Город болен [2021,
№ 9], тексты в рубрике Среди книг [2016, № 1 и
2021, № 6], статья Техника многожития: метафизический кинематограф Миленко Ерговича [2020,
№ 5], текст Л. Ф. Фёлдени Прощание с образованностью [2021, № 11].

Пе ре во дчи ки
Оль га Ла гу тен ко
Художник, преподаватель,
переводчик с испанского.
Живет в Эквадоре.

Уль я на
Вла ди сла вов на
Дол гая
Переводчик с английского и
французского языков. Дипломант Конкурса молодых
переводчиков художественной литературы 1917—2017
имени К. Бальмонта [2017].

В ИЛ в ее переводе опубликован рассказ Х. А. Кампоса
[2023, № 8].

Публикуется в студенческом альманахе Тверской бульвар,
25. Автор статьи Шарль Бодлер и Гаспар Ноэ в сборнике
Дома национальных литератур О Бодлере — и Бодлер.
В ИЛ публикуется впервые.

[287]
ИЛ 11/2023

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Авторские права
Милана Варакина.
Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
PR
Дарья Забалканская,
Алиса Галенкина.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
25.10.23
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 13876/23.
Тираж 1700 экз.

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
Отпечатано
д. 23);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный в Акционерном обществе
“Можайский
просп., д. 57);
полиграфический
в интернет-магазине “Лабиринт”
комбинат”
(http://www.labirint.ru)
143200, Россия, г. Можайск,
в интернет-магазине “Ozon”
ул. Мира, 93.
(https://www.ozon.ru)
www.oaompk.ru,
тел.: (49638) 20-685
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Присланные рукописи не
Наш блог “ВКонтакте”:
возвращаются и не
https://vk.com/journalinostranka
рецензируются.