НАУЧНО-ПУБЛИИИСТИЧЕСКАЯ СЕРИЯ <<ТРЕТИЙ ПУТЬ>>
А. Бу зга л ин А. Колганов
ТРАГЕДИЯ
СОЦИАЛИЗМА


А. Бузгалин, А. Колганов
ТРАГЕДИЯ СОЦИАЛИЗМА
МОСКВА — 1992


Бузгалин А. В., Колганов А. И.
Трагедия социализма. — М.: Экономическая демо кратия, 1992. — 312.
В художественно-публицистической форме авторы — ученые экономисты и политические деятели — доказывают, что у нашем родины есть альтернатива навязанному сверху выбору — или воз-, врат к тоталитаризму, прикрывавшемуся социалистическими фла- жочками, или путь номенклатурного капитализма, власти бандо- кратии. Эта альтернатива - раскрывается в книге через анализ нашего прошлого и кризиса настоящего; диалоги с авторами художественных фильмов и политическими деятелями, учеными-теоретиками и практиками борьбы за права трудовых коллективов. Арторы дают совершенно конкретные ответы на вопросы неравнодушны* людей: как перестать быть «тварью дрожащей», марионеткой, наемником старого государства или нового бизнесмена, как стать хозяином этой жизни — на своем предприятии, в своем городе, & стране.
Для всех, кому небезразлично будущее нашей страны, кого ин тересуют проблемы экономики и политики.
Книги ТОО «Экономическая демократия» издаются за счет спонсоров и авторов. Товарищество свои услуги по подготовке книг к печати оказывает бесплатно!
© Бузгалин А. В., Колганов А. И.
Редактор — Г. Л. Гуртова


ЧАСЫ КОММУНИЗМА СВОЕ ОТБИЛИ?
(вместо введения)
История закончилась. Остались позади титанические битвы, в которых энтузиасты пытались решать вопросы лучшего будущего для всего человечества. Мировая цивилизация выработала эффективные образцы экономического и социального устройства, и лишь вопросом времени является для нашей страны окончательный переход к этому цивилизованному развитию.
Таково простое и ясное объяснение новейшей истории нашего отечества, повторяемое с завидным упорством на митингах и с высоких трибун, со страниц прессы и в научной литературе. Из этого объяснения вполне логично вытекает вывод, что наша новейшая история была лишь цепью кошмарных ошибок и преступлений, совершенных в бесплодных попытках отклониться от естественного пути развития цивилизации.
Как же быть? Примириться с тем, что единственно правильный путь к будущему фатально предопределен? Но кипящие общественные страсти делают невозможным окончательный приговор тому этапу нашей истории, который начался в октябре 1917 г. Напротив, приблизиться к истине можно только в том случае, если не претендовать на окончательность, если понимать, что начатая в октябре 1917 г. историческая эдоха далеко еще не закончилась, что пройденный этап — далеко не последний.
История — не мистическое . сплетение кошмарных глобальных заговоров против человечества. Слова «социализм», «коммунизм», «марксизм» полтора столетия волнуют людей и никак не желают ложиться на архивные полки, где хранятся сведения об исторических амбициях неудачливых заговорщиков и утопистов-экспериментаторов.
Конечно, историю можно рассматривать как противоборство политических элит, одна из которых — «хорошая» — стремится вести человечество по праведному пути, а другая — «плохая» — изощряется в потугах обрести мировое господство, хотя бы и ценой всемирного Апокалипсиса. В зависимости от индивидуального вкуса исследователя можно приклеить на выбор каждой из 3


элит любой ярлычок, и универсальная модель исторического процесса готова. Однако, давно замечено, что чем взрослее становится человечество, тем меньше оно склонно оставаться пассивной игрушкой в чьих-либо руках. И даже удачливые обманщики массы людей не могут быть такими удачливыми, если не включают в свою игру не только слова, но И реальные дела, практически затрагивающие действительные массовые интересы.
Так каково наше собственное прошлое? Была ли это цепь ошибок и преступлений? Или неизбежная дань за попытку воплощения несбыточной социальной утопии? Или, может быть, любая попытка ускоренной модернизации страны и прорыва в круг мировых, держав должна была быть оплачена подобной ценой? Однако вопрос о цене может быть обращен лишь к конкретным лицам, но отнюдь не к истории целого народа. Ведь нельзя же весь народ обвинить в заговоре против самого себя, хотя внешний ход исторических событий может подсказать и такую версию.
Ответ на эти вопросы важен не только с-точки зрения исторической ретроспективы, но и с точки зрения понимания того, куда мы пришли, и что же происходит и может еще произойти с нами сейчас.
Если рассуждать в рамках схемы «открыли эксперимент — обожглись — закрыли эксперимент», то выбор будет единственным. Если же искать в истории глубинные закономерности и понимать связь социалистического движения именно с этими глубинными закономерностями, то на место примитивных, хотя иной раз и привлекательно ярких схем, доложен, встать экономический и социальный анализ, раскрывающий возможные пути и движущие силы прогресса.
Не попытка подвести сложный и подавляющий сознание непосвященного своей мощью и весом научный фундамент под заранее данную догму о «светлом будущем» движет нами. Никогда мы не сводили исторический путь своей страны к однозначно заданному курсу «на социализм». Социализм вообще не является продуктом исторического выбора народа или политического выбора вождей, хотя и без такого выбора он не может вырасти во всей своей целостности. Социализм вырастает из реальных противоречий экономической системы общества, и потому путь к социализму не может обойти объектив4


ные ступени экономической зрелости человеческой цивилизации.
Слова «социализм» и «капитализм» не являются для марксиста синонимами «хорошего» и «плохого» общественного устройства. Они отражают лишь ступени развития этого общественного устройства, каждая из которых выступает как неизбежно складывающийся на данной исторической ступени развития общества способ его прогресса. Поэтому вне зависимости от того, о какой формации и о каком способе производства идет речь, для нас равно реакционными по своим последствиям выступают как попытки искусственно навязать недостаточно зрелому обществу более позднюю модель общественного строя, так и попытки искусственно задержать существование прежнего строя, в то время как условия производства общественной жизни людей сделали уже необходимыми шаги к следующей ступени исторического прогресса.
На этом основании можно искать и причины трагедии революции, < поставившей перед собой социалистические цели, и неоднозначность пути нашего дальнейшего развития. Наше общество вышло сейчас на такую ступень экономической и социальной эволюции, что трансформация бюрократической системы, возникшей на месте разрушенных капиталистических и докапиталистических структур, объективно возможна как в направлении капитализма, так и в направлении социализма. Парадокс истории, однако, заключается в том, что невозможно быстрое движение ни в одном из этих направлений, и обе тенденции осуждены на длительное соперничество друг с другом.
Но говоря об этом соперничестве, не следует думать, что мы вернулись во времена 1917 года и можем с легкостью перерешить сделанный тогда выбор, предпочтя вместо «социалистического эксперимента» катиться дальше по довольно грязной колее военно-феодального капитализма (тогда ведь — увы! — у нас не было другого). История ушла далеко вперед и существующие материально-экономические условия, в том числе и те, которые мы можем реально позаимствовать, создают совершенно иное основание для того, *ггобы социализм из эксперимента превратился в хотя и не всегда открыто, 5


иногда подспудно, но прочно закрепившуюся И развивающуюся тенденцию.
Кризис социалистической идеи и модели «государственного социализма» (который содержал реальные эгалитарные черты, ростки коллективизма и т. п., но в основе своей социализмом не являлся) создает, по внешней видимости, для социалистического, а тем более коммунистического, движения ситуацию безысходности, тупика. Однако никогда еще шансы социализма в мире не были столь велики, как сейчас, никогда еще ранее коммунистическое движение не находилось в более благоприятных условиях. Эти слова могут показаться лишь нарочитым парадоксом, однако именно сейчас коммунистическая идея и коммунистическое движение освободились от разлагавших и унижавших их вульгарно-утопических тенденций, оборачивавшихся вождизмом, примитивной уравнительностью, подавлением личности и вызреванием на этом пьедестале бюрократических элит.
Сейчас коммунизм получил шанс обрести свое подлинное лицо, свободное от догматизма и идейного люмпенства, свободное от апелляций к инстинктам толпы и от стремления гнать эту толпу к светлому будущему, зажав ее в тиски тоталитаризма. Пробуждение после кошмарного сна дается нелегко, но лучше тяжелое пробуждение, чем пребывание в кошмаре. Фундаментальные гуманистические идеи марксизма получают сейчас второе дыхание, продолжаясь и развиваясь в новых концепциях, улавливающих биение пульса современности. Коммунизм стремится обрести себя как воплощенный гуманизм, не диктуя народам путь к свободе, а стремясь лишь к освобождению собственного творческого потенциала народа.
Существующий в СССР конгломерат осколков докапиталистических, капиталистических и социалистических отношений, скреплявшийся внеэкономическим давлением бюрократических структур, распадается, и в результате сейчас не существует сколько-нибудь цельных и упорядоченных укладов любого из этих типов общественной организации производства. Они только складываются из хаоса обломков. Это состояние социального и экономического кризиса заставляет искать пути выхода из него в условиях неопределенности, раздробленности и неце- лостности экономических и социальных структур, групп 6


общества. Основные социальные силы также несут на себе скорее печать прошлого, нежели прообраз будущего. Рабочий класс еще не освободился от пут своего полуфеодального прикрепления к предприятиям и месту жительства (прописка), к не принадлежащей ему государственно-бюрократической собственности, и не превратился ни в хозяина этой собственности, ни в наемного работника, отчетливо противопоставляющего себя предпринимателю. Наш «предприниматель» так и не трансформировался в подлинного предпринимателя из дельца «черного бизнеса», промышляющего спекуляцией в щелях бюрократической структуры, или из хозяйственного администратора в государственной системе бюрократической иерархии...
* * *
Крайняя сложность, запутанность и противоречивость происходящих процессов была для нас одним из аргументов в пользу того, чтобы не предлагать читателю этой книги готовых и категоричных ответов на все вопросы. Не скрывая своего мнения по острым проблемам политической и экономической жизни, мы стремились не «закрывать вопросы», а приглашать читателя к размышлению. Рукопись книги не задумывалась как целая. В нее вошли фрагменты, которые создавались в разное время, отражая как развитие событий в^ нашей стране, начавшихся после: апреля 1985 года, так и развитие нашего собственного понимания этих событий.
Попытка дать читателю обширное поле для размышлений, для критического взгляда на нашу позицию, да и для лучшего понимания самой этой позиции, толкнула нас на смешение в этой книге различных жанров. Желая осветить проблемы и события с разных сторон, мы прибегали к научному анализу происходящего, одновременно представляя нашу позицию в публицистически заостренной форме. Стремлением испытать разнообразные средства и способы донести до читателя свои идеи продиктованы собранные здесь опыты анализа социально- экономических проблем через художественные образы.
Разнообразие материалов, составляющих текст нашей книги, имеет для нас ценность постольку, поскольку мы объединили и переработали эти материалы с точки зрения единого замысла. Все это можно рассматривать Т


и как свидетельства идейной и политической борьбы прошедшего периода, и как развернутую картину взглядов, выражающих определенную научную позицию, и как издание, преследующее пропагандистские цели. Все это в той или иной мере верно. Главной же для нас является цель «заразить» читателя собственной сопричастностью к проблемам, которые так или иначе не оставят в покое никого из них — жителей нашей великой страны, заинтересовать читателя возможностью отрицать и соглашаться, размышлять и постигать, приобретать собственный взгляд и собственную позицию.
Экономический и социально-политический аналйз — не предвыборная кампания. Главная его цель — не голоса сторонников. Мы не требуем согласия. Мы просим сомнений, поскольку уверены в том, что любые сомнения послужат лишь делу постижения истины, сами мы не имеем иных намерений.


I. к СОЦИАЛИЗМУ — С НАДЕЖДОЙ
Предлагаемый нами материал в первой своей редакции был написан еще весной 1987 года. С тех пор мы его перерабатывали 6 раз для разных изданий, но полностью он так и не увидел свет. Лишь треть его была опубликована в журнале «Диалог», да и то в 1990 г. Самое странное, что готовя его для этой книги, нам пришлось всего лишь внести незначительную редакционную правку (например, заменить аббревиатуру «СССР» на словосочетание «наша страна»). В остальном же материал не хочет стареть (или его авторы остаются закоренелыми догматиками?). Судите сами, читатель.
* * *
Где мы жили, в какой стране? Это что был, социализм, если сначала репрессировали сотни тысяч, миллионы человек и в первую очередь — коммунистов, а потом танки и бронетранспортеры понадобились, чтобы придать этому строю «человеческое лицо»? Это что был, социализм, когда в магазинах Калининграда и Нижнего Тагила, Архангельска и Астрахани годами нельзя купить не то, что видеомагнитофон или буженину, а нормальную обувь и молоко (нельзя, ибо их не было, а потом цены стали просто сумасшедшими)? Это что был, социализм, когда ветераны труда стали мыкаться на мизерную пенсию, а молоденькие перекупщики, фарца и проститутки добывали большие суммы за один день (или ночь)? Это что был, социализм, когда в большинстве областей и регионов страны больницы и детдома были (и остались) похожими на сараи, а «слуги народа» жили, сменялись и, несмотря на всю критику в их адрес, по-прежнему живут и «служат» в беломраморных дворцах? Это был социализм?
Все это давно начали критиковать. Гласно, подробно, с болью (а сейчас очень часто с патологическим смакованием) обнажая язвы. Уже давно на нас ставят все новые эксперименты, пытаясь нас лечить: кто голодом, кто кровопусканием... Но что мы имеем?
1.1. Кризис углубляется
«Закончив» перестройку мы, наконец, начали осознавать до какой глубины экономического падения дошли. 9


Граждане это почувствовали, глядя сначала на пустеющие на глазах прилавки, когда исчезают неожиданно и бесповоротно то сахар, то мыло, не говоря уже об одежде, обуви, стиральных машинах и т. д. и т. п. (авторы не знают, что еще исчезнет из продажи к моменту выхода работы), потом глядя на изобилие на тех же прилавках столь же недоступных товаров: цены-то кусаются... Правительство узнало об этом, «обнаружив», что дефицит государственного бюджета составляет !/4 его доходов. Экономисты в этом убедились давно: падение темпов, а затем и общий спад, дикая инфляция, в незавершенном строительстве и сверхнормативных запасах заморожено (и вряд ли может быть реализовано) общественных средств больше, чем тратится на все социальное развитие. Диспропорции между отраслями и регионами, отставшие на десятилетия от мирового уровня сельское хозяйство, транспорт, связь, строительная индустрия. Социальное развитие, материальная база медицины, образования, культуры — на уровне развивающихся стран...
И это не главное. Главное то, что все это — не причины, а следствия. Следствия кризиса той системы производственных отношений, которая сложилась в нашей стране, а если смотреть исторически, в рамках так называемого «социалистического лагеря».
Любая социальная драма, если ты сам являешься ее действующим лицом, с трудом поддается спокойному научному анализу. Когда за несколько месяцев у тебя на глазах исчезает, тает как прошлогодний снег одна из двух господствовавших в мире общественных систем, когда Польша, Венгрия и т. д. не хотят быть не только социалистическими, но и народными даже по названию, когда некогда монолитный (во всяком случае при взгляде снаружи) блок коммунистических и рабочих партий рассыпается как карточный домик, когда... Когда все это становится явью, хочется либо зарыться с головой в песок мелочных бытовых проблем, либо покаяться в былых заблуждениях и вслед за разношерстной компанией доморощенных монархистов и либералов отслужить заупокойную мессу по социализму.
Хочется? Если кому-то и хочется, то не нам. Нам, как и большинству марксистов хочется засучить рукава и постараться разобраться в кризисе социализма, ком10


мунистического движения во всемирном масштабе. Слагаемые этого кризиса не сводятся к нехватке продуктов и смене режимов (в первую очередь по вине коррумпированного партийно-государственного аппарата) в социалистических (социалистических?) странах. Проблема лежит глубже: сегодня все более очевидным становится, что производственные отношения, хозяйственный механизм, политика и идеология сталинско-брежневского общества не обеспечили решения ключевых задач современности: массового внедрения технологий эпохи НТР, комфортабельной и цивилизованной жизни, социально- политических и культурных свобод.
Это, повторим, очевидно. Но вот вопрос: означает ли сей факт, что социализм в принципе не мог и не сможет решить этих задач успешнее, чем кажущаяся нам ныне недосягаемой «цивилизованная» часть человечества?
На самом деле мы только что задали и читателям, и самим себе не один, а сразу несколько вопросов. Первый: действительно ли социалистическая идея и марксизм полностью дискредитировали себя как научную объективно обусловленную программу созидания нового — гуманного и демократического — общества? Второй: можно ли «реальный социализм» считать практическим воплощением марксизма и судить на основании его кризиса о крахе стратегии движения определенной части человечества к социализму и коммунизму? Третий: каковы перспективы выхода стран «реального социализма» из кризиса, по какому пути и как они пойдут сегодня и завтра?
Дискредитировать коммунизм не может никто, кроме самих коммунистов. И коммунисты сделали это. Дискредитировали величайшее достижение человеческого разума — идею коммунистического будущего человечества, идею объединения и освобождения трудящихся «в ассоциации и посредством нее» (К. Маркс). Дискредитировали, утопив в крови репрессий сталинщины, в пустозвонстве хрущевских обещаний, в болоте брежневского застоя. Дискредитировали то, за что отдали жизнь Бауман, убитый осведомителем охранки, Сакко и Ванцетти, посаженные на электрический стул демократическим государством США, Альенде и Хара, расстрелянные пиночетовскими сторонниками неприкосновенности частной собственности.


Основные ценности социализма дискредитированы едва ли не во всемирном масштабе. Коммунисты своими руками (впрочем, здесь авторы не правы: руки Сталина и Берия — это руки не коммунистов) уничтожили Коминтерн (и прямо — через репрессии, и косвенно — через борьбу с социал-демократией и заигрывание с фашизмом). Мы своими руками (и здесь были уже наши и ничьи другие руки — руки холопов, молчаливо сносивших растаптывание чести нашей страны, идеалов социализма) создали условия для того, чтобы страны социализма стали образом «империи зла», тоталитаризма и подавления личности. Это наши, «слуги народа» отправили сотни тысяч молодых ребят на страшную войну в Афганистане...
Наш коллега В. И. Данилов-Данильян во время одной из публичных дискуссий справедливо заметил: интеллигентный, культурный человек в Англии или Франции в 20—ЗО-е годы боялся признаться в своих симпатиях к капиталистическому строю так же, как сегодня боится признаться в своей верности социализму едва ли не большинство «элитарной» интеллигенции СССР или Польши. Погоревать сегодня можно о Великой России (Эстонии, Молдавии, Грузии...), боженьке, цивилизации, даже о невинно убиенном Николае Александровиче (и кто это его «кровавым» назвал: такой милый и интеллигентный был человек и Россию-то как любил!), а вот слова «марксизм», «социалистическая революция», «коммунизм» — это, извините, как-то старомодно, не в духе цивилизованного общества, которому ближе иные выражения: «любопытные, но устаревшие гипотезы доктора Маркса», «октябрьский заговор», «бюрократические фантазии»...
По этому поводу можно сколько угодно возмущаться (а нас, не скроем, это именно возмущает!), но самое страшное в том, что эти рассуждения во многом верны: никакого другого социализма, кроме коррумпированной власти рашидовых и чурбановых большая часть нашего поколения не видела, никакого иного марксизма, кроме брежневской и сусловской демагогии, не знала. Десятилетиями нам рассказывали о преимуществах «развитого социализма», клялись верностью идеалам ленинизма и... лгали. Лгали словом и делом.
А мы — жители Великого Советского Союза? Мы 12


молча слушали. Мы повторяли эту ложь на собраниях. Более того, мы в чем-то даже верили. Сначала слепо верили, что наша мерзость и ложь — это и есть реализация социалистических идеалов и марксизма. Теперь готовы слепо поверить... Чему? Да как ни странно, тому же: что социалистические идеалы и марксизм — это ложь, грязь и кровь.
Кто виноват в этом? Те, кто нас шельмовал — правительство, руководство партии, штатные идеологи и их прислужники из числа обществоведов1? Да, тысячу раз да. Но виноваты и все те из нас, кто не занимал постов, не брал взяток, не спекулировал, не славил на собраниях «развитой социализм» (а многие ли из нас «без греха»?), но при этом молчал и терпеливо содержал на своей шее «щедро оплачиваемых сикофантов и любителей синекур» (К. Маркс)2, те, кто и теперь покорно ждут, когда их ошельмует новая мафия, состоящая из бандократов, спекулянтов и их вольных и невольных идеологов.
Потом все изменилось. Постепенно, но круто. Жванецкий вышел из подполья и уже с экранов телевидения задал риторический вопрос: а почему нам собственно нельзя жить как «там» (в цивилизованном мире — Швеции, Австрии, США или Японии), если жить как «тут» у нас в стране, то есть, явно невмоготу? Ведь там есть, что есть, есть, что носить, есть, где жить, и все без оче1 Как ни тяжко это признавать, но подавляющее большинство экономистов, философов, историков, социологов оказалось прямо или косвенно замазано этой грязью. Более того, немало среди нас и тех, кто эту ложь в массовых масштабах выливал на головы жителей стран социализма с вузовских кафедр, страниц газет и журналов, с экранов телевизоров. А те, кто этого старался не делать, про'сто «молчали» и занимались «чистой наукой» (скажем, методом восхождения от абстрактного к конкретному в «Капитале» Маркса или проблемой «исходного и основного отношения», как это делали авторы этой статьи и их учителя). Более активные (и ныне занимающие высокие посты) коллеги костерили нас за . отрыв от жизни (сиречь за отказ пропагандировать «развитой социализм»), а мы молчали и это тоже было трусостью. Кто-то возразит: у обществоведов трибуны не было. А у физика Сахарова она была?
2 Сразу оговоримся: молчали и выжидали не все: десятки, сотни людей постоянно поднимались на борьбу против бюрократии. Кто-то из них болен, но жив, а многих уже нет: третирование, болезни, тюрьмы, психушки — жить и бороться в таких условиях было не просто.
13


реди! Здорово? Очень. Да и чего же лучше? Организуем все как в Швеции (или Австрии) и будем жить, как...
А как мы будем жить? Как в Швеции? Или как в Индии (ведь там тоже рынок, и смешанная собственность и демократия и т. д. и т. п.)?
Прежде чем ответить на этот вопрос, вспомним, что нам обещали...
Первые два-три года «перестройки» казалось очевидным: надо разрушить административно-командную систему и все будет хорошо. И путь был очевиден — нужно преодолеть предубеждение против товарно-денежных отношений и дать простор социалистическому рынку. Но противоречия «перестройки» заставили снять розовые очки: развитие рынка само по себе в реальной обстановке нашей, вползшей в экономический и социальный кризис страны, способно лишь обострить и без того накаленные противоречия: к углублению диспропорций добавился ускоряющийся рост цен, к так и не поколебавшейся социальной пассивности и низкой интенсивности труда добавились социальная дифференциация и глухая ненависть полуголодных рабочих и бюрократии к бывшим подпольным миллионерам, выползшим погреться в первых лучах восходящего солнца наивно-спекулятивного советского бизнеса.
Эти последствия не были неожиданностью... Во всяком случае для многих ученых, пытавшихся еще в 1986—1987 годах докричаться до масс (что было непросто среди дружного славословия товарно-денежных отношений со стороны публицистов и приближенных к власти экономистов): наш рынок не может не быть (во всяком случае на протяжении нескольких ближайших лет) рынком с господством монополистов, спекулятивным вздуванием цен и консервацией чрезмерно выгодного для них дефицита; рынком, на котором хозяйничает бандократия (организованная уголовная преступность, сращенная с бюрократическим чиновничеством), ибо под ее контролем находятся сегодня многие десятки (а то и более сотни) миллиардов рублей; рынком, стимулирующим не столько НТП, сколько спекуляцию и производство побрякушек, ибо развитие товарного хозяйства всегда начинается с торгового посредничества, перекупки, финансовых спекуляций, вложений в отрасли с быстрым оборотом капитала...
14


Да, эти последствия для многих экономистов не были неожиданностью. Другое дело, что значительная часть из них намеренно умалчивала об ожидаемых проблемах, и их можно понять (но не оправдать): трудно пропагандировать свою программу, обещая на ближайшие десять-пятнадцать лет ухудшение экономического положения (впрочем, мы не исключаем и того, что среди ратовавших в середине 80-х годов за рынок публицистов и экономистов было немало искренних, но наивно без грамотных людей, веривших в то, что «естественные» рыночные регуляторы быстро и легко спасут нас от бед бюрократизма).
Более того, по-видимому, большая часть т. н. «рыночников» («товарников», «купцов») с самого начала знала (хотя и молчала), что никакого современного рынка не может быть, если менять только методы управления, хозяйственный механизм (о чем писалось вплоть до 1986—87 гг.), не затрагивая производственных отношений, отношений собственности. Клянясь на всех углах, что развитие товарно-денежных отношений в нашей стране никогда и ни при какой погоде не приведет к реставрации даже «кусочков» капитализма, большинство «купцов» уже тогда понимало, что идя по дороге «преодоления предубеждения против товарно-денежных отношений», страна должна либо прийти к т. н. «смешанной экономике» (в качестве идеала здесь мржно взять экономику Австрии или Швеции), включающей частно- и государственно-капиталистическое предпринимательство, регулируемую безработицу, «умеренную» эксплуатацию и т. п., либо «заморозить» кризис, остановившись на полпути, как это попытались сделать Польша, Венгрия, Югославия в 80-е гг. И это «умолчание» наших «рыночных» тоже понятно: заикнуться два года назад о необходимости отказа от «идеологической девственности» хватило смелости только у Н. Шмелева, да и тот постеснялся прямо говорить о реставрации капиталистических производственных отношений.
Да, все это по-житейски можно понять. Но этого нельзя оправдать: спор-то идет не о понятиях, а о судьбе нашей страны и спор этот, что бы там ни говорили, идеологический, принципиальный. Впрочем, авторы, кажется, увлеклись. Пора заканчивать отступление и воз15


вращаться к проблеме применимости модели «цивилизованного общества» для нашей страны.
1.2. Есть ли недостатки у «цивилизованного общества» и надо ли нам их бояться?
Дружное «Осуждам!», которое мы высказывали на собраниях и в книгах по поводу «их» образа жизни вплоть до середины 80-х, сменилось еще более дружным «Одобрям!!!», которое мы по этому же поводу нынче выкрикиваем на митингах и в газетах. При этом мы как не знали, что мы «осуждам», так и не знаем, что мы «одобрям». Раньше нам показывали нищих и объясняли, что эта судьба «там» подстерегает каждого неудачника, сейчас показывают миллионеров и объясняют, что им может стать любой клерк. Раньше нам сообщали, что на содержание дома у них уходи! чуть не треть доходов и мы в ужасе представляли себе жизнь, при которой вдобавок ко всем проблемам надо еще за квартиру платить сотни рублей в месяц. Сейчас нам сообщают, что в США квалифицированный рабочий получает номинальную зарплату в 2000 долларов и мы (в уме судорожно помножив 2000 на курс рубля) охаем: да это же в сто раз больше, чем наша зарплата, да они ж там все поголовно миллионеры!
А если без суеты и бездумного «одобрямса» (равно и «ос^ждамса») вглянуть на Запад? Нет, авторы не собирается свое мнение выдавать за объективный анализ. Просто укажем на два полярных мнения наших знакомых, побывавших недавно в США. Начнем с единственного, пожалуй, момента, в котором наши коллеги были едины: уровень техники на работе и в быту опережает наш не на один десяток лет. Но дальше — удивительное расхождение по поводу одних и тех же фактов. Один в диком и непрекращающемся восторге описывает многообразие и красоту всех и всяческих вещей: фужеров и рюмочек в баре — десятки разновидностей; для того, чтобы съесть яйцо всмятку цивилизованному человеку предлагают 8 приспособлений, любая витрина — настоящее произведение искусства, чувствуется, что на ее оформление потрачена масса труда талантливого художника...
Второй, искусствовед по специальности, с каким-то неуютным выражением человека, спорящего с очевид16


ными фактами, сомневается: а надо ли тратить труд и гений художника, чтобы преподнести покупателю ее величество Вещь? Нет, искусство в быту — это прекрасно, но... И еще (в продолжение его впечатлений) как-то на удивление довлеет над «тамошним» человеком (если он при работе, конечно) жесткий и четкий деловой ритм, несвобода особого рода.— несвобода «делового человека», который должен вкалывать в напряженнейшем ритме, чтобы... добыть деньги на соответствующую его статусу квартиру, машину, костюмы и иметь возможность хоть чуть-чуть релаксироваться в сауне или клубе (где, впрочем, тоже надо не забывать о возможности поговорить о делах). Деловой центр Нью-Йорка — это тысячи одинаковых чиновников с каменными лицами. Таково мнение искусствоведа...
Его оппонент, напротив, влюблен в деловой ритм: приехав для заключения сделки, он встретил такой радушный прием! Виллы, бассейны, теннис... А еда!.. Впрочем, конечно, есть и бездомные, но это же просто лентяи, а деловой человек, деловой человек, деловой человек — это!!!
Но эти восторги прерывает новое возражение: может быть бездомные, безработные, кришнаиты и хиппи — это тихое и робкое противоборство с сытноделовой жизнью большинства? Да, у меньшинства (правда, не у всякого) в США или Западной Европе есть возможность получить пособие и бесплатный суп — общество готово кормить инакомыслящих, лишь бы не мешали «делать дело», но не намек ли это на порабощение западного человека (нет, не государством-деспотом, а «бизнесом», «организацией», «вещью»)?
Прагматики, прочитав все эти рассуждения, видимо, захлебнутся от злости: у нас в стране жрать нечего, носить нечего, а вы... вы...
Оставим в стороне то, что большинство наших любителей западной жизни вполне прилично одеты и отнюдь не голодают, а большинство населения «цивилизованного» мира живет не в Швециях, а в Индиях, где каждый второй безграмотен и сотни миллионов голодают, причем реально, а не фигурально. Зададим себе вопрос: а хотим ли мы работать в несколько раз интенсивнее, чем сегодня? Хотим ли открыто проголосовать за увольнение 2/з наших сослуживцев? Хотим ли настоящей конкурен- 1136-2
17


цйи с соседом, приятелем, коллегой? Рабочие, рядовые инженеры, врачи, учителя СССР хотят этого? И что они получат в результате «шведских реформ»: цивилизованную европейскую жизнь или «нью-Индию» с дикой мафией и межнациональными войнами в придачу?
Скорее всего, мы будем жить в этом «цивилизованном» обществе очень по-разному. Те, кто в пресловутые годы застоя нахапал себе... Трудно сказать сколько; если в одном Узбекистане рашидовско-адыловская мафия и им подобные присвоили многие миллиарды, то по Союзу эти суммы должны быть на порядок больше (по косвенным данным наша мафия к концу перестройки контролировала то ли 80, то ли 150 млрд, рублей, а годовой фонд зарплаты всех работников составлял в 1989 г., на пороге безудержной инфляции, несколько больше 300 млрд.). Так вот, эти люди от перехода к рынку и смешанной экономике выиграют немало.
Чуть хуже, но тоже неплохо будут жить те, кто активно «ковал железо пока Горбачев», а нынче стали «цивилизованными предпринимателями» и доказывают, что считать деньги в чужом кармане аморально.
А как будут жить в этих условиях десятки миллионов пенсионеров и более 100 миллионов рабочих, крестьян, служащих, имеющих в качестве основного источника дохода «среднюю» пенсию или зарплату, если цены на рынке и в коммерческих магазинах уже сегодня делают для них недоступным все то, без чего хиреют их дети и родители? Конкуренция поможет снизить цены? Почему же тогда они не только не снижаются, а наоборот, растут как сумасшедшие и не только у нас, но и в Польше?
Быть может мы все начнем зарабатывать как предприниматели? Или хотя бы как рабочий Швеции или США? Но почему же тогда в тех странах, где «шоковая терапия» практикуется не один год, реальная зарплата рабочих не растет уже несколько лет? Почему подавляющее большинство наших рабочих не спешит сменить роль наемника бюрократии на статус батрака у частника?
Почему происходит все это? Быть может потому, что мы пытаемся учиться у Запада тому рынку и той организации экономики, которые привели их к Великой депрессии 1929—1933 гг., а не к просперити 80-х? Быть может потому, что мы, растратив навыки капиталисти18


ческого хозяйствования, его жестокость и его деловитость, внедряя механизмы «постклассического» буржуазного общества получаем все недостатки государственно-монополистического капитализма, но не можем реализовать преимущества «социального рынка»?
В качестве небольшого теоретического отступления попробуем все же суммировать некоторые аргументы, обосновывающие тезис о том, что ускоренное внедрение «шведской» (а то и чище — «пиночетовской») модели организации экономической жизни вряд ли в ближайшем будущем приведет нашу страну к изобилию, скорее — наоборот: обречет большую часть нынешнего поколения на противоречия жизни в условиях экономики, пытающейся на плечах жесткой эксплуатации трудящихся со стороны цивилизующейся бюро, техно-, бандо- и прочей кратии вырваться в число новых индустриальных стран (примерно так, как это происходило в течение последних десятилетий в Южной Корее).
Аргумент № 1 абстрактно-методологического свойства. Высокоэффективный хозяйственный и социально-политический механизмы современной Австрии (или Швеции) — это результат многих десятилетий (а точнее — столетий) естественно-исторического развития капитализма в этих странах. Капитализм XX века мучительно двигался (а в большинстве стран все еще движется) к господству той плюралистической и «гуманной» модели, которую мы условно называем «шведской». Мучительно! За право жить в условиях капитализма с «человеческим лицом» заплачено жизнью миллионов — рабочих, крестьян, интеллигентов. Тех, кто был убит или замучен в Германии в 1918, в Венгрии в 1919, в Австрии в 1934; тех, кто десятилетия во всем мире боролся с фашизмом в 30-х и 40-х; тех, кто не боялся вступить в борьбу с «охотниками за ведьмами» и расистами в США в период радостного «просперити» конца 40-х—50-х... За «гуманное лицо» современного капитализма заплачено энергией рабочих забастовок, взрывами активности «новых левых», упорством пацифистов и «зеленых».
Результат? — Новый облик капитализма. С социально-экономической точки зрения этот облик означает развитие сложного комплекса переходных производственных отношений, включающих элементы новой (социалистической) системы. Для нас этот тезис важен прежде 19


всего потому, что глядя на современный капитализм, мы можем довольно явственно увидеть черты... будущего наших социалистических производственных отношений. Почему? Ответим при помощи образа. Любой дачник знает, что ветка нового сорта, привитая на старое дерево, дает плоды раньше, чем вырастет и начнет плодоносить маленький саженец, обещающий когда-нибудь в будущем прекрасный урожай, но пока что невзрачный на вид и требующий огромного ухода без всякой отдачи. Так что сегодняшний капитализм — это наше воспоминание о будущем.
Есть ли у СССР за плечами такая база? Будет ли наше «постсоциалистическое» Ьбщество столь же цивилизовано? Мы считаем, что такой базы у нас нет. А попытки ее искусственно ускоренного насаждения могут идти только при помощи насилия, диктатуры типа Пиночетовской. Опять цель будет «оправдывать» средства» опять будут «всего лишь» 1—2% населения принесены в жертву (ничего не жалко для построения «циви- лизма»?) и великолепный результат, подобный чилийскому, где экономический рост был достигнут ценой замораживания реальной зарплаты, которая лишь к 1989 г. вернулась на уровень 1973 г.
Аргумент № 2, расшифровывающий вышеприведенные рассуждения. Современный рынок и смешанная собственность — это не наивная равноправная конкуренция, описываемая в советских публицистических статьях, где покупатели спокойно выбирают, какой из товаров лучше и дешевле, а производители из кожи лезут вон, чтобы угодить потребителям. То есть на поверх- ности-то все выглядит именно так, но в глубине... В глубине сложнейший клубок экономических отношений, в который завязаны корпорации и банки, венчурные фирмы и государственные ведомства, общественные организации и мафия... Причем все они не пррсто конкурируют между собой на рынке; они все стараются этот рынок изучать и регулировать, они все используют сложную систему мер внеэкономического воздействия друг на друга (сегодня любая крупная корпорация имеет свою «конституцию», «полицию», «разведку» и «контрразведку»), методы социально-психологического давления и т. д. и т. п. Только делается все это не грубо и прими20


тивно, как в нашем Узбекистане или «ихнем» Бангладеш, а цивилизованно.
Почему? Да потому, что еще глубже спрятана главная «тайна» успехов современного капитализма — высокоорганизованный, высококвалифицированный и, главное, умеющий сплоченно и решительно отстаивать свои интересы рабочий класс, трудящиеся. А сегодня это не только те, кто стоит у станка, но и те, кто сидит за дисплеем, обслуживает покупателя. У них есть сильные организации (на борьбу за их создание они потратили десятилетия крови и пота, голодая во время восстаний — как в той же Австрии в 1930 г., борясь за политическую демократию) — профсоюзы, объединения потребителей, «зеленые» и т. д. и т. п. Они умеют постоянно работать в таком ритме, какой мы выдерживаем лишь в конце квартала и то не все. Они вышколены столетиями капиталистической дисциплины труда, трудовая этика вошла в их плоть и кровь...
Есть у нас такие работники?
И это не все. Современная Швеция и Австрия — это еще и высококультурная господствующая элита (та самая «финансовая олигархия»), научившаяся на своих (и главным образом — чужих)'ошибках не доводить противоречия до ненужного обострения, не забываться в своем стремлений к власти и богатству, не выставлять их напоказ. Эта элита сумела взрастить несколько поколений высококлассных менеджеров; не мешала, а напротив, помогала формированию демократического, цивилизованного аппарата государственной власти и общественного сознания, обеспечивающих необходимый плюрализм в политике и идеологии — достаточный, чтобы каждый мог говорить и даже делать то, что хочет, не выходя при этом за рамки «цивилизованного общества», на вершине которого находится эта элита.
Сумеют ли проводить в жизнь такую политику наши доморощенные бизнесмены, хозяйственники и чиновники, воспитанные атмосферой административного восторга, коррупции, воровства и систематического мелкого обмана и самообмана?
Аргумент № 3, имеющий скорее эмоциональный, нежели научный характер: а действительно ли мы хотим жить так, как живут шведы или австрийцы, американцы или японцы? Нет, мы конечно же все хотим иметь свой 21


домик, много вкусной еды, модных шмоток, видео и две машины на семью. Мы хотим ездить отдыхать на Багамские острова и развлекаться в Монте-Карло... Но повторим еще раз ключевой в данном случае вопрос: хотим ли мы работать как японский рабочий или американский инженер?3
И еще один, может быть несколько наивный, вопрос: а на сколько он счастлив, этот «средний», исполненный всяческого благополучия швед? Мы себе сейчас с трудом можем представить, что может быть несчастлив человек, имеющий возможность купить без очереди все, что ему заблагорассудится — от удобных туфель до нело- мающегося автомобиля, но почему такой тоской веет от лучших их фильмов и романов?.. Откуда массовые самоубийства и наркомания? Что заставляет страдать в сытой Америке наших эмигрантов — только отсутствие русской природы или все же жестокость их нового комфортабельного сытого мира?
В своих воспоминаниях Илья Эренбург подметил: и в двадцатые, и в пятидесятые годы не мы завидовали Западу, а Запад завидовал нам. Чему завидовал? Благосостоянию? Его не было. Быть может тому, что мы знали, ради чего живем? Что не боялись протянуть соседу руку и сказать — товарищ? Тому, что слово «наше» имело подлинный смысл и значило для нас больше, чем «мое»?
Да, это продолжалось недолго... Да, на смену энтузиазму 20-х пришли концлагеря 30-х, а романтизм 50-х задохнулся в затхлой атмосфере 60-х и 70-х... Тем удивительнее жизненность этих маленьких и в общем-то слабеньких ростков социализма, сохранившихся в сердцах многих из нас до сих пор, хотя казалось бы тот цинизм 3 Маленький пример: нормальный современный ИТР, работающий по западным нормам, повышая свою квалификацию, должен за день суметь прореферировать пару книг, или два десятка статей, или соответствующий объем информации на других носителях. Сколько времени нужно Вам, уважаемые читатели, чтобы сделать эту работу? Большинство из наших коллег обычно соответствующее задание руководства выполняют за неделю — две (хотя могли бы дня за два, за три). Если провести небольшой расчет, то окажется, что подняв интенсивность своего труда и выгнав с работы 80% занятых (они просто не нужны), современный инженер может с сегодня на завтра начать получать достаточно, чтобы купить дачу, машину, питаться с рынка и... вкалывать до осатанения. Хотите? Тогда действуйте...
22


и ложь, которые довлели над нами десятилетия, должны были бы вызвать всеобщее отвращение к самой идее социализма.
И последнее. У вас никогда не подкатывал комок к горлу, когда Вы читали про Мальчиша-Кибальчиша, который так и не выдал проклятым буржуинам военной тайны? Вам никогда не хотелось вдруг вырваться из нашего запутанного, гнусного бытия и оказаться там, рядом с этим мальчишкой, так чтобы твердо знать, что надо только день простоять да ночь продержаться?
Да, авторы знают, что сейчас так нельзя. Что нет пока ни линии фронта, ни ясного врага, ибо главный враг в нас самих, в нашем равнодушии и пассивности. Но нам жаль тех, кто ссылаясь на «новое мышление», посмеется над этими строками. Жаль, ибо это означает только одно: десятилетия лжи, фальши и спекуляций на идеалах социализма сделали из Вас мещанина. А может быть Вы были им всегда? Что же, тогда извините, но всё дальнейшее написано не для Вас. И не потому, что «военная тайна», а потому, что ничего, кроме все усиливающегося раздражения и ярости, у Вас этот материал не вызовет. Впрочем, злость — это лучше, чем ничего, а к жестокой полемике мы готовы.
Так что же делать? Куда идти, если рынок и смешанная собственность грозят обернуться властью бан- дократии и новыми противоречиями вдобавок к старым. Быть может, назад, к сталинщине: не отдадим идеалов, да здравствует твердая рука, всеобщее огосударствление, уравниловка и власть бюрократии?
Едва ли не с самого начала «перестройки» экономисты и публицисты (за очень небольшим исключением) вдалбливали советскому человеку, , что альтернатива одна: сталинщина или «цивилизованное общество», насилие или рубль, бюрократ или рынок — иного не дано.
Не дано?
Не станем' повторять, что сегодняшний рынок не может обойтись без бюрократа. Посмотрим, на чем Япония обогнала США? Рынка больше было? А может быть рынок был другим?
Эта, разрушенная войной, находящаяся в положении экономического, социального, нравственного шока страна сумела соединить самые современные методы государственно-монополистического капитализма с идеями 23


«коллективизма» и «заботы» о человеке. Пожизненный найм, социальные гарантии, доктрина фирмы-семьи, сильное государственное и общественное регулирование, обеспечивающее приоритет долгосрочных целей и... разрушенная войной полуфеодальная азиатская страна первой оказывается* на пороге экономики XXI века, «проскочив» промежуточные ступени.
Нет, Япония не стала страной социального рая и справедливости. Но страной с современной моделью «постклассического» капитализма (или посткапитализма — не будем спорить)_она стала, оперевшись на ростки новых социально-экономических отношений, использованию которых в течение последних десятилетий у японцев учатся американцы. И не этому ли учит нас опыт «социального рыночного хозяйства» Германии с его сильной системой социального регулирования? Быть может и нам есть чему поучиться у японцев и немцев?
Чему? Прежде всего умению стратегического мышления, видению специфики будущего техники, экономики, общественного устройства. У нашей страны есть единственный шанс избежать деградации — начать сегодня строить экономику и общество XXI века, создавая прежде всего то, чего еще нет ни в США, ни в Японии.
Не лопнет ли пупок, не повторим ли ошибок Хрущева и Мао? Если сумеем правильно понять логику истории, найдем нужные социальные и политические формы, если есть для этого скачка достаточная социальная база и материальные возможности — нет. Вопрос, однако, в том, есть ли эти предпосылки?
Прежде, чем отвечать на него, попробуем все же поставить проблему, ставшую ключевой для нас с Вами.
1.3. Так в каком же обществе мы живем?
Социализм, общество, строившееся для человека и во имя человека, общество, призванное обеспечить каждому полное благосостояние и свободное всестороннее развитие и...
Да, то, что сложилось в нашей стране или Северной Корее, мало похоже на этот светлый идеал. Так где же мы жили? В стране государственного феодализма с его всеобщей иерархией, кастами, сословными перегородками и внеэкономическим принуждением? Или строй экономической и общественной жизни нашей страны был 24


просто ублюдком, не имевшим аналогов в мировой истории?
За что же наши отцы и деды боролись? Ради чего шли на смерть миллионы коммунистов, рабочих, крестьян, погибших от рук благородных российских (а также английских, французских, японских, американских) защитников цивилизации на фронтах гражданки? Почему были убеждены в правоте идей и дел социализма миллионы тех, кого репрессировали их же сограждане? Почему бежали драться с фашизмом в Испанию (а не в рокеры или панки) дети тех, кого расстреливал сталинизм? Почему восстанавливались колхозы и Советская власть в партизанских районах, а в тылу дети и женщины работали до смерти (буквально, а нё фигурально)? Почему еще тридцать лет назад большинство из нас стремилось не столько в богатенькие плейбои, сколько в космонавты, на целину и в Братск? Почему сегодня вернувшиеся из Афгана парни ценят больше всего дружескую поддержку и готовы снова идти в драку за справедливость?
Почему все это происходит в стране, где изолгавшееся в течение десятилетий правительство, чудовищная паутина коррупции и всеобщая бестолочь бюрократизма обрекли народ великой державы, строившей социализм, на прозябание в условиях, сравнимых только с развивающимися странами? Почему?
Ответ не прост, но он есть. Потому, что наша история была результатом развертывания страшного, чудовищного противоречия, породившего и подвиги и гниение едва народившегося на белый свет социализма. На одном его полюсе — те из нас, кто на протяжении этих семидесяти лет кровью и потом своим строил социализм. На другом — те, кто своим равнодушием, страхом и ленью посадили нам на шею банду откровенных мародеров и искренних в своем давящем все живое энтузиазме чинуш.
Так где же мы жили? В социалистической стране или нет? И что это за социалистическая страна, в которой уровень жизни был ниже, чем на Тайване?
Вы видели когда-нибудь изуродованного полиомиелитом ребенка? Одна нога короче другой, руки вывернуты в разные стороны, голова набок, говорить — и то едва может. И это человек? Поставьте рядом с ним го25


риллу и сравните — кто более жизнеспособен, кто лучше? Ответ будет очевиден.
Очевиден? Да, наш социализм, едва родившись, оказался поражен страшной болезнью бюрократического перерождения. Да, для этого были причины — ребенок был слабеньким, а среда —. враждебной. Да, сегодня мы едва живы и не знаем, что лечить в первую очередь — то ли «ноги» экономики, чтобы сделать хоть маленький шаг наверх из этой ямы дефицита, в которую мы провалились, то ли «руки» рабочих и крестьян, чтобы наконец начать нормально работать, то ли «голову» политики, чтобы наконец твердо определиться, что и как делать.
Многим сегодня хочется «усыпить» этого больного ребенка: мол эксперимент не удался, ножки не держат, ручки не работают, головка «бо-бо»... Многим, но не тем, кто вложил в этого ребенка свою душу, сердце, труд и кровь.
Да, мы построили странное общество. Зародыши и «кусочки» социалистических экономических, социальных и политических отношений, едва возникнув, оказались деформированы и в этом страшном, изуродованном виде просуществовали не одно десятилетие, «дополняясь» гос-, частно- и даже докапиталистическими отношениями. (При этом история продемонстрировала и демонстрирует нам немало разновидностей болезни).
К сожалению ли, к счастью ли, но действительный масштаб проблем, вставших перед нашей страной (и не только перед ней), неизмеримо больше, а сами проблемы — сложнее, чем вопросы нехватки мяса, сахара, жилья, модной одежды. Вопрос в том, может ли наша страна, пережившая трагедию культов с личностями и без, застрявшая на десятилетия в болоте застоя, успешнее, чем культурный и многоопытный Запад или Восток, решить основную проблему современности (да что там современности — всей всемирной истории) — проблему преодоления отчуждения людей друг от друга, проблему социально-экономического освобождения человека (не только от эксплуатации, но и от власти кошелька, бюрократии), проблему превращения каждого из нас из «твари дрожащей» в реального хозяина своей жизни и своей страны.
После августа 1991 г. вопрос кажется решенным од26


нозначно и не в пользу социалистической перспективы. И дело не только в политической победе либерализма. Вопрос, повторим, гораздо сложнее, ведь для того, чтобы штурмовать проблемы преодоления отчуждения, нужны решения гораздо более радикальные, перемены более глубокие, нежели те, что проводят «радикалы» либерального толка. Но надо признать со всей откровенностью и то, что условий для таких перемен, их немедленного осуществления пока что явно маловато.
Что ж, сложить руки и ограничиться полумерами? А может быть засучить рукава и начать борьбу за создание таких условий (не забывая, конечно, и о «про- грамме-минимум», даже уделяя ей основное внимание, но не ограничиваясь ею)?
Для того, чтобы наши слова о масштабности начавшихся перемен не выглядели совсем уж пустым фразерством, позволим себе некую аналогию.
Высокое Возрождение. Ренессанс человеческой культуры. На место преклонения перед догмой приходит вера в величие и могущество Человека, Личности, Индивида. Такой нам’видится эта эпоха с расстояния в 500 лет. Но масса людей XIV, XV и даже XVI веков все видела иначе.
Нам трудно поверить, но тогда, в обществе, выраставшем из средневековья, время как правило шло не линейно, не из прошлого в будущее, как сегодня, а по кругу: «золотой век» (т. е. лучшее будущее) лежал не впереди, а позади, движение во времени вперед (к смерти, загробному миру) было средством вернуться в прошлое, т. е. назад. Да и скорость у времени была не та: едва ли не единственные в городе ратушные часы часто не имели минутной стрелки, в деревне время вообще делилось в лучшем случае на утро, день и вечер, а выражение «время, которое у нас есть — это деньги, которых у нас нет» не имело смысла.
Другим было и социальное пространство: географически оно ограничивалось ближайшей округой (деревней, городом), но зато распространялось на области, чуждые современному человеку, но очень близкие и важные для человека средневековья: рай или ад лежали рядом, их боялись,, в них часто уходили, а кое-кто оттуда вроде бы даже и возвращался; к тому же где-то рядом (как правило, в ближайшем .лесу) жили драконы, кол27


дуны и духи, а ведьмы располагались в соседнем доме. И это было не просто сказкой, а реальным фактором жизни, той атмосферой, которая мешала (или помогала) растить хлеб, охотиться, торговать и воевать.
Да и сам человек средневековья был совсем не таким, как мы с вами. Он себя чувствовал гораздо больше членом какой-либо корпорации, чем индивидом, особенной личностью. Человек был частью цеха или гильдии в городе, частью общины в деревне, частью рода, если он был дворянином, и эта принадлежность к роду (цеху, общине) была едва ли не главным в его жизни...
И такой человек не мог поверить в то, что дворянин и холоп, горожанин и «деревенщина» — равные люди. Это противоречило всему ходу жизни, опыту столетий. Да и как жить, не зная, какого ты рода-племени, из какой ты общины, города? Убрать иерархию сословий для человека средневековья значило сломать все социальные ценности, понятия добра и зла, благородства (оно было синонимом родовитости) и низости (это был удел «третьего сословия»).
И вот — великий перелом. Исподволь, сначала как удел единиц, а потом как лозунг великих революций, идет ломка всего и вся: нет больше времени, идущего по кругу; отныне время — деньги. Нет больше ограниченного мирка своей деревни — есть национальный рынок и кошелек, содержимое которого ограничивает пространство моих общественных отношений. Нет больше власти рода, есть свобода человека делать свою жизнь в мире «честной» торговли (в скобках не можем* не заметить: эксплуатация наемных рабочих тоже есть элемент буржуазного равенства; закона стоимости она не нарушает: рабочий продает свою рабочую силу и ему «честно» платят столько, сколько она стоит, не забывая, правда, при этом присвоить прибавочную стоимость).
Эти изменения несли с собой огромный прогресс, но шли они долго и мучительно. Сегодня трудно поверить, что человечество заплатило гигантскую цену за право жить, устремляясь не в прошлое, а в будущее, путешествуя по всему миру, на равных общаясь с отпрыском знатной фамилии. В результате появились новое социальное время («время—деньги»), новое социальное пространство (оно измеряется той сферой, в которой я могу свободно покупать и продавать), новые критерии соци28


альной значимости человека — ее стало определять содержимое кошелька; на свет родился рациональный экономический человек, homo economicus, все свои действия соизмеряющий экономической, стоимостной выгодой (попутно заметим, что в чистом виде такой человек никогда не существовал и не мог существовать, речь идет всего лишь о доминирующем социальном «оттенке» человека).
За недолгие (по масштабам истории) столетия эти новые стереотипы так прочно вошли в наши дела, в наше сознание и образ жизни, что всякое покушение на них кажется попыткой уничтожения естественных и вечных человеческих ценностей. Кажется не только обывателю, но и маститым экономистам и талантливым публицистам (ну в самом деле, какая же может быть экономика без денег?).
И вот перед человечеством встает необходимость совершить новый качественный скачок. Эра homo economicus близится к закату. И это не только предсказание марксизма. Это почувствовали философы, социологи, экономисты, даже писатели и художники Запада. Итак, заканчивая отступление, мы можем сделать вывод: нужен поворот, скачок. Но куда?
А в самом деле, куда? Каким мы хотим видеть наше завтра, каким объективно может быть социализм? Что мы должны и, главное, можем сделать?
1.4. Каким мы хотим видеть наше общество завтра? (контуры стратегии развития)
Ответ может быть прост как загадка: антитоталитарным (лозунг: «Антитоталитарии всех стран — соединяйтесь!» — не просто шутка), цивилизованным (на сей раз без кавычек — страной рубежа XXI века) и...
Вот здесь мы бы добавили — социалистическим и сделали на этом акцент вопреки едва ли не всеобщему недоверию к этому слову, широко и во многом справедливо отождествляемому со сталинскими и брежневскими структурами. Почему социалистическим? Да потому, что история массовых социалистических движений трудящихся, начиная с наивно утопических (а иногда и реакционных) коммун эпохи Реформации, включая массовое рабочее движение XIX — начала XX веков и заканчивая современной пестрой палитрой социалистических 29


сил вплоть до левой социал-демократии, постепенно выработала систему задач, целей, которые оказались неразрывно связаны с понятиями социализма и коммунизма. Эти лозунги в разной форме повторяются уже столетиями: хозяевами в экономике должны быть те, кто трудится, их труд должен быть трудом свободных людей, доходы должны быть трудовыми, а распределение — справедливым.
Теоретические исследования XIX века и наш собственный опыт показали, что эти лозунги могут скрывать за собой строй казарменного равенства и свободу концлагеря. Значит... надо не отказываться от них, а брать на вооружение ту теорию и ту практику коммунистического движения, которые вели и ведут не к казарме, а к обществу, в котором свободное развитие каждого будет условием свободного развития всех.
Слова, слова...
Мало нам слов, произносившихся официозом, теперь и Вы туда же!
Туда, да не туда. Мы хотим уточнить эти красивые слова, сформулировав систему таких принципов будущего общества, которые нужны нам с Вами (во всяком случае, очень и очень многим из нас), но невыполнимы при сохранении власти бюрократии. Эта система не выдумана нами, она выстрадана марксизмом XIX—XX веков (не будем только путать его с нашими учебниками по философии и политэкономии), она опирается на анализ ростков новых (мы беремся утверждать — социалистических) общественных отношений, выросших и растущих в Западной Европе и Японии, она исходит из критического переосмысления трагедии мировой социалистической системы.
Но сначала о насущном: сегодня политика не может не иметь первенства над экономикой. Условие реализации любой самой распрекрасной стратегии в нашей стране — последовательная политическая демократизация общества, начинающаяся со свободы совести и иных личных свобод человека, многопартийности, свободы слова, печати, митингов, идеологического плюрализма и т. п. атрибутов гражданского общества, но не останавливающаяся на этом. Многопартийность может обернуться тем, что фактическая диктатура т. н. коммунистиче30


ской партии заменится диктатом блока анти- или нео- коммунистических партий (уже сейчас, в J991 г., люди, разделяющие коммунистические убеждения, фактически изгоняются из научных учреждений, органов управления, госаппарата и т. п. точно так же, как еще недавно изгонялись те, кто этих убеждений не разделял). Что должно стать гарантией против появления вместо одной партократии со своими привилегиями нескольких столь же замкнутых и привилегированных структур? Построим на Старой площади еще три—четыре комплекса зданий (чтобы хватило места в бывших апартаментах Брежневых не только Ельциным, но и Жириновским), дадим ЗИЛу заказы на производство еще нескольких десятков «броненосцев» (каждая из этих машин стоит столько же, сколько небольшой детский садик) и...
Наши друзья — плюралисты объяснят, что партии будут конкурировать за власть и потому бояться потерять доверие народа. Ой ли? А может быть им проще будет играть (неосознанно, конечно) в борьбу за власть, на деле разделив сферы влияния и кормушки? Понача- лу-то все мы демократы и бессеребренники. Ведь даже батька Ангел (помните «Адъютанта его превосходительства»?) понимал, что воруя у народа, надо быть внешне скромным и если утром хочешь проснуться живым — спать ложиться в самую плохую избу...
Итак, что же, долой многопартийность и парламентские игры, да здравствует мудрая и направляющая рука вождя, который один знал, знает и будет знать, чего хочет народ? Ни в коем случае. Задачей является не отказ от традиционного парламентского демократизма (он нужен, но он у нас прямо по Ленину на глазах превратится в говорильню и сцену для столкновения амбиций новоявленных профессиональных политиков), а развитие его по направлению к работающей демократии, реальной, повседневной, входящей в каждый дом, в каждую бригаду демократии, народовластию. Как это сделать? Ответ подсказывает опыт. И наш (Советы первых лет истории СССР), и «чужой» (массовые органы самоуправления на местах в Западной Европе, например).
Политическое народовластие, это, во-первых, массовые органы самоуправления по месту жительства и работы: в микрорайоне — комитеты самоуправления, клубы потребителей, и т. п., на предприятии — советы тру-
31


довых коллективов (если в них удалось избрать стоящих- людей) или рабочие (стачечные) комитеты (если СТК остаются придатком администрации). Массовые низовые ячейки самоуправления жителей и работников — абсолютно необходимая база, опираясь на которую депутаты могут подчинить себе аппарат вместо того, чтобы подчиняться аппарату. Это та база, которая не дает политикам (одной или нескольких партий) оторваться от интересов народа, стать новой «цивилизованной» бюрократией.
Во-вторых, политическое народовластие — это гибкая, охватывающая большинство населения система массовых общественных движений, решающих политические, социальные, экономические, культурные, экологические задачи. Свобода создания таких движений, материальная и идейная поддержка со стороны Советов тех из них, кто работает (а не только болтает) на благо людей, решительный запрет через суд организаций и объединений, нарушающих права человека, конституцию — все это отнюдь не фантазии, это условие пробуждения народа.
В-третьих, народовластия не было и не будет, если окажется не решенной проблема слома системы привилегий и льгот руководящего звена партийного, государственного и всякого иного аппарата. Люди устали от лжи. Главное, честное признание всего того, что присвоила старая бюрократия и присваивает себе бюрократия новая, переход всего руководящего аппарата на обычную оплату по труду (ее размер должен определяться массовыми демократическими организациями — Советами, съездами партий, профсоюзов и т. п.) — абсолютно необходимое условие появления хотя бы частичного доверия народа к лидерам партии и государства. Более того, закрытие кормушек для чиновничества «наверху» явится важным фактором движения по направлению к демонтажу- системы закрытого распределения «внизу», когда любого из нас в большей или меньшей степени подкупают при помощи ведомственного жилья или аналогичных форм.
Наконец, народовластие предполагает массовое включение «низов» в идейную борьбу. Сегодня в средствах массовой информации монополия бюрократии заменяется монополией профессиональных политиков и публи32


цистов. Раньше о том, что хотел народ, лучше всех знали Брежнев, Суслов, Рашидов и К°, теперь — Афанасьев, Попов, Селюнин и их коллеги. Весьма немногочисленные реальные «прорабы» (точнее — рабочие) перестройки — хотя бы те же рабочие комитеты Кузбасса, Донбасса, Воркуты, как не имели, так и не имеют общесоюзной трибуны. Об их интересах рассказывают тё, кто в Москве борется за политическое влияние и власть. Следовательно, последовательной демократии не может быть без гарантий предоставления трибуны в общесоюзных, республиканских, местных средствах информации всем достаточно массовым, демократическим, конституционным общественным движениям и организациям. Свобода учреждения независимых mass media — штука полезная, но этого мало, ибо она не сломает «информационного империализма»: на,место мафии аппарата в печати придет мафия денежных мешков (кто платит, тот и заказывает музыку).
А теперь вернемся к стратегии обновления нашего общества. Суть ее в том, чтобы постепенно, но решительно уходить от традиционного индустриально-экономического общества, основанного на власти бюрократа и (или) рынка, к свободному объединению трудящихся, ориентированному на безусловное и повсеместное обеспечение приоритета социальных и гуманитарных целей и задач. Речь в .данном случае идет не только о том, чтобы на деле повернуть экономику к нуждам человека. Проблема стоит масштабнее: если мы большую, решающую часть наших ресурсов и усилий и в политике, и в экономике, и в идеологии, и во всех других сферах не сосредоточим на возрождении, созидании, сотворении (т. е. совместном творении) нового человека, мы не накормим нашей страны, не сдвинем с мертвой точки научно-технический прогресс, не обеспечим себе цивилизованной жизни. XX век, а тем более конец XX века — это эпоха ухода в прошлое экономического детерминизма. Старая добрая истина, провозглашавшая первенство хлеба насущного, даже по Марксу была верна только для «царства необходимости». «Царство свободы» лежит (в строгом соответствии с закономерностями развития общества, обоснованными и марксизмом и многими другими гуманистическими теориями) «по ту сторону» сферы собственно материального производства.
1136-3
33


Опережающая нас на десятилетия цивилизованная Япония поняла это одной из первых и, переориентировав нищую, деморализованную, разрушенную до основания второй мировой войной страну на наукоемкие технологии и вложения в «человеческий фактор», через сорок лет выиграла соревнование с преуспевавшими все эти десятилетия Соединенными Штатами.
Сие, скажет кто-то, не про нас. Нам «не до жиру, быть бы живу». Ой ли? В последних ленинских работах мы все больше вспоминаем фразу про «строй цивилизованных кооператоров», но ведь Владимир Ильич едва ли не на каждой странице буквально вопиет, встав одной ногой на порог могилы: культурная революция, образование, цивилизация, учение, овладение «всеми богатствами, которые выработало человечество» — вот что нам нужно в первую очередь. И это в буквально (а не фигурально, как сегодня) голодной России 1922 года. И многое на этом пути большевики начали делать. В 20-е — начале 30-х годов И. Эренбург и Б. Шоу, В. Маяковский и Р. Роллан искренне и не без оснований восторгались этим духовным возрождением, в котором участвовали очень разные люди — от В. Хлебникова до А. Гайдара.
Нам не хочется идеализировать эту эпоху — она развивалась противоречиво и кончилась трагически. Мы "хотим сделать другой вывод: нам позарез необходимо сегодня перевернуть наше общество с головы на ноги, реализовав наконец императив экономики эпохи НТР: или производство подчиняется задачам развития человека, или оно деградирует.
Перспективными задачами в этой плоскости становятся следующие.
Во-первых, решительная общественно-государственная поддержка разнообразных новаторских систем воспитания и образования по всей цепочке: от детсада и яслей, через все виды воспитания и обучения молодежи, постоянно действующую систему обучения, воспитания и общения «взрослого» населения вплоть до домов престарелых. Ни государству, ни спонсорам не надо решать в кабинетах, что и как делать. Нужно просто давать людям, которые хотят этим заниматься все, что они попросят: деньги, материальные ресурсы, средства информации, возможности ставить массовые экспери34


менты... Роль аппарата в том случае будет чрезвычайно проста: служить новаторам как золотая рыбка. Не мешайте им, не требуйте, чтобы они Вам доказали необходимость того или иного шага и принесли нужные бумаги: вы должны за них оформлять бумаги, изыскивать средства, пути и способы обеспечения их работы. Не бойтесь, что эти люди разбазарят «народные средства». У нас так мало новаторов и так много разбазариваемых средств! Если собрать все притязания новаторов в области воспитания, общения, образования, они вряд ли будут претендовать в первое время на сумму больше нескольких сотен миллионов, ну нескольких миллиардов рублей, а ведь это стоимость всего лишь двух-трех атомных подводных лодок...
Во-вторых, ключевой проблемой становится возрождение способности наших граждан к культурному, человеческому общению, диалогу, формирование людей, способных преодолевать отчуждение друг от друга, и обстоятельств, помогающих преодолеть им это отчуждение. Что конкретно стоит за этой проблемой, какие шаги? Да все те же: поиск, поддержка, возвеличивание, если угодно, всех тех, кто еще вчера и уже сегодня делали и делают это дело, строят дом гуманного человеческого общения вопреки дуболомно-аппаратным «низя» и праг- матически-циничным «ну дурачки, ну фантазеры...». Кто эти люди? Да оглянитесь вокруг себя — кто-то не один год создает рабочий спортивный клуб, хотя его уже много раз выгоняли из никому не нужного подвала, кто-то в пыльном ДЭЗе или заводском красном уголке пытается собрать людей, которые любят стихи или театр... Да, сегодня они кажутся чудаками, романтиками, блаженными. Но их уже миллионы, и это несмотря на турканье и шиканье, идущее со всех сторон. В любой стране прагматичного Запада таких клубов — многие тысячи. А если мы новую среду человеческого общения, культуру сделаем сферой всеобщей (и государственной, и общественной, и любой другой) поддержки, второй по важности и приоритету? Если мы этих «чудаков» сделаем хозяевами миллиардов, а чиновников и хозяйственников — исполнителями их воли (пусть для начала в рамках общесоюзной общественно-государственной целевой программы «Культура»)?
В-третьих, гуманизация нашего общества немыслима 35


без нового партнерского отношения к природе как к культурной ценности, а не только «источнику ценного химического сырья». И здесь необходима единая общественно-государственная система программ, организации финансирования рекреационных мероприятий и, главное, формирования нового типа отношений человека и природы. Кто и как это будет делать? Да хотя бы те же «зеленые». В Германии и в Японии им удалось очень многое, быть может и у нас удастся, если им не мешать, а помогать — деньгами, ресурсами, оргобеспечением, выделением независимых научных центров, работающих по заказам экологического движения и т. д. и т. п.?
И еще один, более «традиционный» аспект гуманизации нашего общества: ориентация нашего социального развития на формирование творческого, занятого наукой, педагогикой, искусством, общением человека. Как условие и компонент этого — переориентация нашей экономики на науко- (точнее: креато-) емкие технологии, на форсированное развитие производств, обеспечивающих человеку преимущественно творческие функции. Подчеркнем, что речь идет не столько о реконструкции заводов, где вместо рабочего-придатка станка появится рабочий-придаток робота, а о перестройке народнохозяйственной структуры экономики, о свертывании в нашей стране традиционных индустриальных технологий и развитии тех сфер, где у нас пока еще сохраняются хоть какие-то шансы на равноправное включение в мировой рынок (некоторые области фундаментальной и прикладной науки и т. п.).
Плодами науки и культуры, социальными изобретениями и педагогическими новациями конечно же не удовлетворить потребности населения, которому не хватает мяса, молока, овощей, одежды и обуви. Но этими плодами можно «накормить» мировой рынок, который даст нам в обмен на естественно-научные и социальные изобретения и пищу, и' одежду. А ведь мы сегодня на старые ошибки громоздим новые, заставляя научно-производственные центры оборонной промышленности, способные (если поднатужиться) производить на мировой рынок гражданские машины, использующие достижения советской военной техники (а ведь наши самолеты, ракеты, танки, корабли и т. п. все еще остаются конкурентоспособными), вместо этого мучительно и кустарно 36


делать примитивный ширпотреб, себестоимость которого достигает заоблачных вершин.
Вопрос, однако, в том, что для такой переориентации нашего общества на преимущественное развитие науки, педагогики, здравоохранения, искусства4 нужна новая общественно-политическая среда — среда социальной свободы и раскрепощения личности; новый человек — человек не просто образованный, но и Воспитанный, Культурный; новые общественные механизмы организации творчества — вневедомственные, открытые, работающие на конкурсной основе, демократически организованные коллективы.
Такого рода коллективы (ассоциации, объединения) могут и должны стать перспективными формами социальной организации любой общественной творческой деятельности — воспитания и обучения, науки и искусства, охраны природы и организации общения.
Все это до умиления (или отвращения — в зависимости от настроения) непривычно, ненормально и вроде бы как утопично. К тому же все время бродят опасения — а не растащат ли эти романтически настроенные новаторы последние крохи с нашего и без того скудного стола на пустопорожние забавы, не замучат ли они занятых деловых людей — хозяйственников, бизнесменов, руководителей, пустой болтовней и бессмысленными прожектами. Ведь у нас же кризис экономики!
Еще и еще раз скажем нет. Нет, ибо не о потакании сумасбродству отдельных чудаков идет речь, а о новых принципах общественной организации труда (и социального творчества) миллионов людей.
Какой организации? Мы уже фактически наметили ее контуры. Наверху — полновластные комиссии Верховного Совета (именно Совета, а не парламента), распоряжающиеся финансами, материальными ресурсами, аппаратом. По их заказам на конкурсной основе работают научно-экспертные службы и административный 4 Попутно заметим, что первая (и весьма примитивная) волна такого массового поворота общества к науке и искусству прошла по нашей стране в конце 50-х — начале 60-х годов, когда едва ли не поголовно молодежь стремилась стать физиками и космонавтами, читала Евтушенко и Вознесенского и до самозабвения спорила о физиках и лириках, а страна развивалась невиданными темпами, росли и благосостояние и экономическая эффективность.
37


аппарат, помогающие наладить работу массовых общественных организаций, союзов, обществ (экологических, творческих, педагогических и т. п.). Власть и ресурсы Советская власть отдает ассоциациям «чудаков»5, но только после того, как ученые (вневедомственные организации, открытые для критики, работающие, повторим, на экспертной основе) дали предварительное «добро» на осуществление тех или иных программ. Профессиональный аппарат подчинен низовым объединениям, из их рук получает деньги, ставки и т. п. К тому же и аппарат желательно организовать не как постоянно действующие профессиональные органы общественных союзов (этак они очень быстро сами снова станут хозяевами), а как консультационные и сервисные службы, представляющие на договорной основе платные управленческие и иные услуги. Цель всей этой системы очень проста — объединение людей для того, чтобы они сами себе создавали достойную среду обитания — и социокультурную, и природную. Одна из важнейших производных задач — защита природы, культуры, человека от бюрократического произвола, от их подавления рациональными и заботящимися о сиюминутной прибыли бизнесменами и о процветании «фирм» технократами, от их вольных или невольных союзников из числа «простых» людей.
Безусловно, для того; чтобы реализовать эти «потусторонние» для материального производства программы, должна быть соответствующим образом организована сама экономика. Весь вопрос — как?
1.5. В поисках альтернативы рынку и бюрократии
Экономическая, хозяйственная власть в условиях господства административной системы принадлежит бюрократии — обособленным от масс, стоящим над массами, привилегированным лицам; в рыночной экономике эта власть (в самом простом случае) принадлежит тем, у кого деньги есть. А как обеспечить экономическую власть трудящихся? Сегодня мы пытаемся решать эту задачу главным образом путем дробления собственно5 Каналы этого обеспечения могут быть очень гибкими: начиная с госбюджетного финансирования и обязательных отчислений от хозяйственной деятельности и кончая добровольными пожертвованиями граждан и организаций.
38


сти: частный (может быть — коллективный) завод, арендный цех, бригадный подряд, частник-арендатор в деревне. Путь простой, позволяющий сделать практические шаги к тому, чтобы превратить человека в хозяина если не экономики, то хотя бы своего рабочего места. Нужные это шаги? Как одно из слагаемых реформ — да. Как главный принцип стратегии, на наш взгляд, они ожидаемого результата не дадут. Вернуться к мелкой коллективной и частной собственности в конце XX века можно только в ряде «дополнительных» сфер экономики, как это происходит на Западе, где господствует высоко- обобществленная корпоративная собственность, находящаяся под контролем крупнейших финансовых групп.
Стратегической же проблемой социализма является нечто большее -г- превращение всех нас в хозяев экономики в целом 6. Пробовали — не вышло? Да в том и дело, что не пробовали. Провозглашали — да. Но де- лали-то нечто прямо противоположное: под вывеской общенародной собственности и всеобщего достояния насаждались бюрократизм и отчуждение трудящихся от собственности.
Так что же делать? Начать с простого, с завоевания власти рабочих, рядовых инженеров, экономистов на предприятии, но не останавливаться на этом!
Втягиваясь в самоуправление на своем предприятии или организации, люди довольно быстро убеждаются, что главные проблемы и трудности борьбы с бюрократизмом лежат выше. С одной стороны, сохраняющийся диктат министерств и ведомств, с другой — нарождающийся рынок. А для функционирования рынка необходимы коммерческая тайна и предприимчивый руководитель-коммерсант с неконтролируемым директорским фондом, позволяющие гибко реагировать на конъюнктуру рынка. Реальное . самоуправление в этих условиях — скорее помеха, чем помощь. Если и использовать в этих условиях инициативу рабочих — то на 6 В последних разделах книги мы предложим ряд дополнений к этим публицистическим рассуждениям: теоретическую гипотезу отношений самоуправления и практические предложения по «завоеванию» хозяйских полномочий на предприятии и в городе.
39


уровне бригады, ну цеха. Дальше не йх ума дело7.
А что если попробовать по-другому? Что если принципы самоуправления, превращающие человека в хозяина производства, поднять на более высокий уровень — региональный, отраслевой (сегодня уже — межотраслевой), народнохозяйственный? Утопия? На первый взгляд — да.
Позволим себе маленькую историческую аналогию.
Когда мы заикаемся о самоуправлении на макроэкономическом уровне, всем приходит на ум некий супер- Госплан, в котором сидит сотня миллионов безграмотных рабочих и домохозяек и всеобщим голосованием решает, какие из 25 миллионов видов продукции на каком из сотен тысяч предприятий выпускать.
Страшная картина, не правда ли? А теперь представьте себе некоего адепта товарно-денежных отношений, который приходит к российскому крестьянину (или барину) году, эдак, в 1698 и начинает объяснять, что перспектива их экономики — всемирный рынок, бумажные (а еще точнее — кредитные) деньги, акции, биржи и т. д.
Что наш «рыночник» услышит в ответ? Скорее всего что-то вроде того, что он собирается согнать на одну базарную площадь миллионы людей, не умеющих читать и писать, не понимающих языка друг друга, и создать дурацкую экономику, в которой для того, чтобы получить хорошее масло, хлеб или топор, надо будет тащиться тысячи верст (мировой рынок!). Это ли не верх бессмысленности? Это ли не экономическая утопия?
А между тем в стране уже рождался новый, капиталистический миропорядок. Реформы петровской поры заглохли? Да, в России капитализм и рынок тогда капитулировали перед феодальным произволом и натуральным хозяйством. А вот в Англии выиграли. Да и не только в этом дело. Дело в том, что без борьбы (а значит и без временных поражений) невозможно рождение прогрессивных социально-экономических систем, будь то рынок и капитализм в XVIII веке, самоуправление и социализм — в XX.
7 Об этом свидетельствуют хотя бы устойчивые технократиче- ски-менеджерские тенденции в управлении предприятиями СФРЮ, где рыночную экономику более 30-ти лет пытались соединить с рабочим самоуправлением на предприятиях.
40


А теперь коротко о самоуправленческих принципах организации экономической жизни на уровне выше предприятия. Начнем с первого, пусть маленького опыта. Что сделали рабочие бастующих предприятий Кузбасса, почувствовав, что их попытки стать хозяевами своей экономической жизни тормозятся бюрократией на предприятии, в городе, министерстве? Они решили объединиться — создали городские забастовочные комитеты (после окончания забастовки — рабочие комитеты). Зачем? Чтобы помогать друг другу, чтобы взять под контроль деятельность городских властей, министерства, пресечь произвол в оплате труда, формировании нормативов, распределении капиталовложений.
Это был только первый шаг. Если еще точнее — попытка сделать первый шаг. Но если опереться на наш собственный исторический опыт, если посмотреть на рождение новых, не рыночных, но и не бюрократических методов общественного регулирования экономики в Западной Европе и Японии, если сделать это, то можно обрисовать контуры новой модели регулирования экономики. Ее суть — соединение самоуправления, программно-целевого планирования, приоритета социальных целей и задач.
Первый ее блок — новый механизм формирования стратегических целей, структуры экономики, основных пропорций. Их должна задавать прежде всего деятельность массовых общественных организаций и базирующихся на них комиссий Верховного Совета, дающих соответствующие исследовательские задания ученым-профессионалам, всенародные обсуждения, анализ альтернативных проектов и принятие решений на съездах народных депутатов, возможно — референдумах.
Общественность некомпетентна? С чего Вы взяли? Экологические объединения включают сегодня крупнейших ученых (и естественников, и гуманитариев); создающиеся органы самоуправления предприятий, объединений, их союзы (в отличие от иных ведомств), настойчиво ищут помощи ученых и находят ее. И еще: цели, стратегию развития, будущие экономики и общества нельзя навязывать народу (хотя можно и должно помогать выбрать правильные решения). Только демократизм формирования целей общественного развития может обеспечить реализацию приоритета социальных целей и 41


задач над узко экономическими, а это, пожалуй, главное в сегодняшней стратегии.
Второй блок — новый принцип формирования органов экономического управления, переход к «добровольному централизму». Что это значит? Примерно следующее: производители и потребители, добровольно объединяясь в союзы и ассоциации, сами, по инициативе снизу будут формировать необходимые им органы управления, которые как бы возьмут на себя роль рынка, помогая потребителям и производителям найти друг друга.
Что сделать, чтобы они вновь из слуг не стали хозяевами? — Во-первых, обеспечить гибкость, подвижность этих структур: сегодня этот орган управления нужен «низам» — он есть; завтра он не нужен — его нет, или есть, но другой, созданный другим консорциумом потребителей и производителей. Во-вторых, сделать их подчиненными (экономически, юридически, административно) тем, кто их создает — ассоциациям производителей и потребителей.
Третий блок — новый тип связи между производителями, потребителями и центром, — переход от бюрократических приказов и рыночных сделок к «плановому диалогу». Что это такое? Открытая, демократично подконтрольная потребителям, профсоюзам, экологам ит.д. процедура согласования экономических интересов производителей и потребителей, осуществляемая под контролем Советской власти (ее цель — обеспечение реализации стратегических/программ).
Как предотвратить вырождение «добровольного централизма» и «планового диалога» в монопольный дележ рынков и плановые сделки? Проблема принципиально сложна, но разрешима. Путь один: массовый, всеобщий контррль и учет. Не лихорадка ведомственных проверок, ведущих только к нарастанию коррупции, а гласность, открытость всех шагов по осуществлению управления и планирования. В этих условиях контроль будет распространяться в принципе только на одну область — обеспечение доступа любых общественных организаций, коллективов граждан к любой экономической информации. А дальше — все просто: если Вас или Вашу организацию интересует та или иная экономическая проблема — идите и участвуйте в ее решении экономически (т. е. с точки зрения экономии труда и удовлетворения потреб42


ностей), доказывая свою правоту... Все будут вмешиваться во все? Во-первых, не будут. Управление — это труд, а кто будет работать «за просто так», если это не диктуется его экономическими интересами? А, во-вторых, если и будут, то слава босу — значит мы наконец-то начали втягивать людей в совместное решение всего многообразия их собственных проблем.
Пожалуй, пора остановиться. То, что мы здесь обрисовали — не более, чем прогноз на будущее, гипотеза. Здесь все ново, непривычно, спорно. Но у этой гипотезы есть свои основания. Какие? Ну хотя бы значительная роль профсоюзов, «зеленых», потребительских обществ и многих других общественных организаций в управлении экономикой той же Швеции или Австрии. А кто у нас сегодня отчаянно борется за решение такой ключевой проблемы экономики как сохранение природы? Министерства? Хозрасчетные предприятия? Кооперативы? Кто пытается остановить культурную и моральную деградацию людей, вспомнив о необходимости сохранить города, человеческую доброту и милосердие? Это не экономические проблемы? Но кто же тогда главная производительная сила общества — человек или рабочая скотина?
Реальное самоуправление народа в экономике есть абсолютно необходимое (хотя и недостаточное) условие превращения каждого из нас в хозяина всей экономики, обеспечения важнейшей предпосылки реального равенства и свободы, не ограниченной содержимым своего кошелька, для всех членов общества.
Власть трудящихся в экономике может обернуться новым изданием тоталитаризма, если она не будет органически соединена с социально-экономическим освобождением трудящихся, преодолением их отчуждения не только от собственности, но и друг от друга, от своего собственного труда, от общества в конце концов.
Выражаясь высоким стилем теории, эта задача совпадает со стратегией развития ассоциированного социально-экономического творчества. Свобода как «осознанная необходимость» — это не приспособление к обстоятельствам, не умение «не высовываться» и действовать в соответствии со здравым смыслом, ибо в этом случае максимально свободной личностью следовало бы считать конформиста, мещанина. Свобода — это умение 43


всем вместе, не подчиняя друг друга, преобразовывать жизнь в соответствии с ее же собственными законами.
Ну а если оставить теорию? Тогда речь пойдет об очевидных и крайне важных проблемах. Сегодня житель нашей страны, даже если он не сидит в лагере и не является бомжем, едва ли может свободно поменять местох жительства (прописка!), место работы (ведомственное жилье, детсад и т. п.); свой социальный статус. Слом полукрепостнического принуждения к труду, который начинается с директора и начальника паспортного стола и заканчивается в абсолютно чуждых для подавляющего большинства из нас коридорах власти — таково первое условие освобождения советского человека.
Второе условие — обеспечение реального и равного для каждого человека права на работу по склонности. Его реализовать гораздо труднее, ибо упирается эта задача в неразвитость нашей материально-технической базы, сохранение тяжелого, рутинного, вредного труда. Как быть? Начать с простого — с гарантированной занятости и гарантированной возможности повышения своей квалификации. Не «безработица на работе» и не биржа труда для безработных, а сильные общественно-государственные системы гибкой занятости (финансируемые государством, профсоюзами, предприятиями), когда человек заранее знает о сокращениях старых профессий и имеет возможность постепенно и бесплатно получить новые.
Третье условие освобождения труда — свобода создания союзов, организаций, объединений трудящихся, защищающих их разнообразные интересы. Зачем? Во- первых, в сегодняшней экономике по-прежнему господствующее положение занимают крупные хозяйственные системы .(предприятия, объединения). Защищать интересы личности без объединения в этих условиях невозможно. Но объединение, союз сам может порабощать человека (пример того — традиционные профсоюзы), вот почему, во-вторых, необходима свобода создания альтернативных объединений, их открытый характер8.
И снова вопрос — а захотят ли трудящиеся взвалить 8 При характеристике ряда проблем развития самоуправления и освобождения труда мы использовали разработки нашего коллеги — А. А. Аузана.
44


на себя тяжкий груз труда по самоуправлению в экономике, захотят ли они, иными словами, стать ее реальными хозяевами? Сегодня — не хотят. Но скоро у всех нас не будет выбора — или развал экономики вследствие сохранения власти перекрасившейся номенклатуры и бандократии, или обострение социальных противоречий в условиях рождения нашего «азиатского» рынка, или браться самим за сотворение, создание новой экономики, в которой мы сами будем решать, что, как и кому делать при помощи ученых и специалистов, но не по указке чиновников.
А теперь продолжим наши рассуждения о том, что нужно и можно делать снизу, чтобы социалистическая перспектива не была фантазией.
Создать систему стимулов к инициативному, творческому труду, способную сломать ту стену безразличия и пассивности большинства, которую воздвигла стагнация нашего общества — такова задача, которую необходимо решить, если страна не хочет погибнуть. В течение последних нескольких лет нам вольно или невольно вдалбливается мысль о том, что человек может работать либо за деньги, либо из страха. Других стимулов не бывает. Страх мы уже испробовали, хватит. Возвращаться к этим временам — преступление. А что же насчет рубля?
Так ли уж спешит побежать за длинным рублем, расталкивая локтями «ближних» и «дальних», наш народ, привыкший к спячке (с одной стороны), и сохраняющий пусть наивную, но стойкую убежденность в том, что наша цель — общество социальных гарантий и равенства (с другой стороны)? Да, кое-кто из рабочих уходит в кооперативы, кое-кто из крестьян идет в фермеры. Но, во-первых, их мало; во-вторых, они сталкиваются с мощным противодействием своих товарищей, которые почему-то никак не хотят прислушаться к голосу публицистов, доказывающих, что все дело здесь в зависти неумехи и бездельника к «справному» соседу-труженику.
Так в чем же дело? А может быть в том, что живем мы не в начале XIX века, когда одним из главных стимулов человека становится не просто заработок, а возможность интересно, с пользой для дела, инициативно трудиться, чувствуя себя не рабочей скотиной, добывающей любой ценой все новую «деньгу», а человеком на 45


своем месте, личностью в коллективе, для которого зарплата и ее рост — не самоцель, а средство по-человечески жить?
Опять утопия? А что, если все же попробовать сделать ставку на два основных стимула — раскрепощение инициативы (самоуправление) и социальную справедливость (распределение по труду), борясь на этой основе не только с пассивностью и уравниловкой, но и с нетрудовыми доходами?
Да, этот лозунг много раз провозглашался, но реализовывался ли он на деле? Разве что во времена хрущевской «оттепели», да и то отчасти (кстати, это был период, когда наша экономика развивалась едва ли не самыми высокими темпами и по качественным, и по количественным параметрам). Что же нужно для его возрождения?
Прежде всего, механизм общественного, идущего «снизу», а потому демократического и гласного контроля за соответствием меры труда и меры потребления — лозунг, провозглашенный В. И. Лениным накануне Октябрьской революции и возрожденный в условиях НЭПа (вспомните хотя бы описанный с натуры И. Ильфом и Е. Петровым образ подпольного миллионера Корейко, боящегося потратить лишний рубль сверх зарплаты, чтобы не привлечь внимания к своим капиталам). Как осуществлять этот контроль? Очень просто — через систему деклараций о доходах, всеобщую регистрацию крупных гражданских сделок (трат и покупок), именные счета, постепенное повышение роли безналичных расчетов, в перспективе — переход к электронным деньгам (кстати, на Западе этот путь уже отчасти пройден, нам его предстоит хотя бы повторить, только на другой основе).
Считать деньги в чужом кошельке аморально? С точки зрения морали рынка — да, ибо главное, «задушевное», что есть у мещанина, скрыто как раз в его кошельке. Но ведь всего сто лет назад для большинства населения России было аморально рассуждать о равенстве крестьянина и дворянина'. Быть может и моральные нормы рынка не вечны? Да и не лезть в чужую квартиру мы предлагаем, а всего лишь дать право специально уполномоченным для этого общественным органам 46


контролировать Ваш текущий счет, в случае, если Вы «забываете» платить налоги...
Другой шаг, пожалуй, даже самый важный, демократическое и гласное решение о том, как, по каким нормам, в какой форме (сдельно, аккордно,-по коэффициенту трудового участия) платить человеку за его труд9. Для отдельного рабочего эту меру установит бригада, исходя из реально заработанных ею денег, для бригад — совет цеха, для цехов — совет трудового коллектива предприятия. А кто установит, сколько заработало предприятие? Рынок? Но он-то уже давно разделен и многократно переделен производителями-монополистами вкупе с бюрократией ведомств и вряд ли будет другим, если пустить его на самотек...
А может быть избрать несколько иной путь, когда цены на важнейшие виды продукции, нормативы отчислений от прибыли, рентные платежи и т. п. предприятий будут не спускаться сверху от бюрократических органов, а формироваться общественными союзами, объединяющими представителей трудовых коллективов, потребительских обществ, экологических организаций, профсоюзов и др. под эгидой Советской власти и на основе вневедомственной научной экспертизы. Фантастика? Опыт Австрии показывает, что не совсем, ведь в этой стране общественный контроль за ценами на некоторые товары уже стал реальность^)...
И еще одна, отнюдь немаловажная деталь: одним из важнейших стимулов к труду является справедливость распределения благ. А на пути этой справедливости до последнего времени все еще стоит закрытое распределение в самых разнообразных формах, начиная с выездной торговли на предприятии и кончая спецзаказами и загородными дачами для начальства. Слом закрытого распределения, иерархической системы привилегий и льгот — условие доверия народа и справедливости социально-экономического устройства общества, предпо9 В качестве замечания подчеркнем: сегодня во всем мире все шире внедряются качественно новые, механизмы стимулирования — свободным временем, трудом по склонности, через организацию коллективистских отношений на предприятии и т. п. Нам бы тоже не грех этому поучиться, ведь стимулы-то эти в принципе социалистические.
47


сылка пробуждения инициативы и трудовой активности.
Кому адресуем мы эти слова? Отнюдь не тем, кто пользуется закрытыми распределителями. Мы их адресуем тем,, кому дорога социальная справедливость10, кто не побоится объединиться для борьбы за ее торжество.
И последнее, в ряду наших рассуждений по вопросу о том, что означает движение по пути социалистической перспективы. Эти последние фразы вызовут недоумение, ибо мы предлагаем... включить в нашу экономику самые современные формы хозяйственной организации современного «постклассического» капитализма (в том числе — современный, высокоорганизованный рынок), как важнейшее экономическое средство («лекарство»), используемое на базе возрождения, а во многом — «выращивания» заново социально-экономических отношений социализма (прямой и демократической, под контролем трудящихся связи производства и потребления, самоуправления в экономике, приоритета социальных целей и задач, распределения по труду и социальной справедливости как главных стимулов к труду).
Пожалуй, авторам здесь надо задать самим себе вопрос: а не похожи ли они на ту самую унтер-офицерскую вдову, которая высекла сама себя? Так долго опровергать целесообразность использования «шведской» модели и... прийти к выводу о необходимости использования адекватного ей хозяйственного механизма. В чем же дело, в нашей непоследовательности?
Нет, дело в четком разграничении целей и средств экономического развития. Одно дело — стремление возродить, а где надо — «вырастить» заново, производственные отношения социализма, ориентируясь на их ростки в условиях той же Швеции или Австрии, и на этой базе использовать наиболее прогрессивные формы рынка и хозяйственной организации современного капита10 Нет, мы не ратуем за равенство в бедности в противоположность праву каждого быть по-разному богатым. Не говоря уже о том, что рыночная программа в Польше и Югославии принесла не только богатство тысячам миллионеров, но и абсолютное обнищание миллионам трудящихся, мы хотим сделать другой акцент: цель отнюдь не оправдывает средства: путь к богатству не должен нарушать социальной справедливости, богатство должно быть заработано своим трудом, иначе оно не принесет людям счастья, не породит ничего, кроме роста взаимного отчуждения и противоречий.
48


лизма. Другое дело — пытаться искусственно «строить» рынок и «предпринимательскую» экономику, обрекая на мучительную гибель те обломки социалистических отношений, идеалов и убеждений, которые еще сохранились в нашей стране и у нашего народа. В первом случае мы делаем ставку на развитие пусть слабеньких, неразвитых, не очищенных от деформаций (и прежде всего — бюрократизма) социалистических отношений в «господствующих высотах» экономики, используя как временное (пусть даже долговременное) средство развитие хозяйственных форм современного капитализма, «выращивая» в лесу смешанной экономики ростки культурного социализма. Во втором — насаждаются капиталистические начала, используя как дополнение или просто вывеску «кусочки» социализма.
Можно, правда, попытаться вообще ничего не делать, зарывшись, как страусы, с головой в песок и предоставив политикам-демократам говорить (с упоением, во весь голос, на весь мир), а кое-чему научившимся бюрократам решать, но в этом случае нарастание кризиса неминуемо.
Итак, борьба этих целей, этих общественных сил сегодня становится все очевидней. И чем активнее идет консолидация сторонников последнего направления, тем все более жестко встает «потерянный» нами в начале главы вопрос: а есть ли объективные возможности для того, чтобы наша страна пошла по «третьему пути», альтернативному к накоплению, к власти денег, сумев опереться на прогресс специфически социалистических отношений в смешанной экономике и реально плюралистическом обществе?
Если смотреть на проблему с точки зрения долгосрочной стратегии, то — да и только да. Не потому, что «пепел Клааса стучит в наши сердца», не потому, что предательство задач социалистического возрождения — это плевок на могилы наших предков, дедов и отцов: чувства, даже самые благородные, не должны заслонять аргументов. Авторы говорят да, ибо считают, что ростки социализма в наших экономических отношениях, в нашей культуре, в сердцах и помыслах наших людей еще живы. Они изуродованы, но не убиты до конца. И именно они могут возродить нашу страну, благо сырьевых ресурсов у нас пока еще больше, чем в Японии.
113&-4
49


Нет, мы не сумеем сейчас нарисовать розово-голубой картины «чистых» социалистических идеалов. Мы можем указать только на те ублюдочные, но еще живые «кусочки» социализма и его материально-вещественных предпосылок, на которые все еще можно опереться при соответствующих социально-политических условиях (прежде всего реализации демократических прав и свобод трудящихся).
Во-первых, в нашей стране (в отличие от большинства развивающихся стран, с которыми мы привыкли себя сравнивать) есть отдельные, немногочисленные, но находящиеся на уровне, близком к лучшим мировым достижениям технологические комплексы (прежде всего в военно-промышленном комплексе и аэрокосмической промышленности) и, что важнее — весьма значительный потенциал не внедренных научно-технических новшеств и разработок.
Во-вторых, у нас есть разучившиеся работать, но потенциально обладающие большими возможностями быстрого прироста инициативы, качества и интенсивности труда рабочий класс и интеллигенция, в частности, занятые в сфере естественных и технических наук (данные социологических обследований показывают, что трудовой потенциал рабочих сегодня используется в среднем на 50—60%, инженеров и ученых — на 30—40%).
В-третьих, и это главное: для использования названных резервов необходимо соблюдение тех условий, которые может дать именно социализм: раскрепощения труда, инициативы, возможностей со смыслом и результатом (очевидным для каждого) работать и зарабатывать, твердо зная, что продукты твоего труда не разбазарит бюрократия и не присвоят спекулянты, что интенсификация труда не обернется безработицей, социальными конфликтами, неравенством. Во многих из нас (особенно если посмотреть на рабочих и интеллигентов «глубинки», а не только элитарную интеллигенцию столиц) еще не «выветрились» остатки прежнего коллективизма, товарищества и взаимопомощи (эти слова сегодня и звучат-то как-то неприлично), негативного отношения к культу денег, стремление к престижному, уважаемому труду, ненависть к спекулятивным доходам...
Кто-то скажет: если это и есть, то это рецидивы уравниловки и всеобщего идеологического обмана. А мы от50


ветим да, в значительной мере эти социально-экономические устои если и сохраняются, то в изуродованно-за- стойном виде. Но иного и быть не могло после десятилетий тоталитаризма. Почему же мы надеемся, что эти слабенькие остатки социализма «сработают» сегодня? А почему они «сработали» после 20-ти лет сталинщины, когда «оттепель» при всех ее зигзагах и передержках дала уникальный экономический и духовный взлет нашей страны?
А теперь главное в этом отступлении: опора на сохраняющиеся в нашей стране ростки социализма окажется возможна только при одном условии: если люди на практике убедятся, что их труд и инициатива не пропадут в очередной раз даром. Пока что большинство из нас ждет, что эту уверенность принесут нам «сверху»: сначала ждали от Пленума ЦК, потом — от партконференции и съездов народных депутатов, последнее время — от «доброго царя» — того или иного президента. Но ситуация в стране меняется все быстрее, и народ постепенно убеждается: «верхи» нам могут в лучшем случае помочь, а делать дело надо нам самим. Помните великие слова пролетарского гимна:
«Никто не даст нам избавленья:
Ни бог, ни царь и ни герой.
Добьемся мы освобожденья
Своею собственной рукой!»
1.6. Общественная или все же частная?
В своих рассуждениях авторы кажется совсем забыли об одной из ключевых проблем: проблеме собственности. А ведь не решив ее, нельзя ответить на вопрос: как можно нас всех вместе сделать хозяевами экономики так, чтобы при этом и каждый в отдельности тоже был хозяином? И можно ли это сделать?
Самые смелые и откровенные сразу говорят: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». Если посмотреть на прошедшие 70 лет, мы скажем точно так же.
Но ученые тем и отличаются от эмпириков, что способны предвидеть будущее, во-первых, и работать на это будущее, во-вторых, и нам с Вами, уважаемые читатели (и авторы в этом глубоко убеждены), предстоит это будущее сначала вычислить научно, а потом начать пре51


творять в жизнь. Причем это не только слова. Это реалии нашей сегодняшней жизни, когда историю начинают творить не только начальники всех мастей, но и студенты, ученые, инженеры, а в первую очередь — рабочие и крестьяне. Но, довольно преамбул. Перед нами стоит проблема общественной собственности как экономической реальности или фикции, «злокозненно учиненной злодеями большевиками».
Для начала задумаемся: а какую собственность мы можем назвать частной, а какую общественной?
Начнем с того, что частная собственность — это категория предельно общая и в этом смысле абстрактная. Она типична для обществ, которые К. Маркс образно, назвал предысторией человечества; Ф. Энгельс — «царством необходимости», советские политэкономы немного на казенный лад называли докоммунистическими формациями. И в этом смысле это категория, работающая только в рамках этой системы координат.
Попытки перенести определение частной собственности в другую сферу — сферу культуры, творчества и т. д. — терпят всякий раз фиаско, потому что там понятия присвоения и отчуждения, «мое» и «чужое» имеют совершенно другой смысл; там иные точки отсчета, нежели в отношениях экономики докоммунистических обществ. В сфере творчества «мое» часто имеет очень ограниченный смысл: когда великого Гёте спросили, чем в своем творчестве он обязан результатам деятельности его предшественников, он ответил: всем. Почему? Да потому, что чем выше степень творческого диалога, тем в большей степени человек не является ни собственником, ни даже полностью создателем того, что он сделал. А. Эйнштейн принадлежит всем (мы имеем в виду его теорию относительности), и он всем обязан своим предшественникам.
Категория частной собственности «работает», следовательно, только в рамках определенной системы координат, в определенных границах — границах экономических отношений. Немного продолжив наукообразный разговор мы бы определили частную собственность как распоряжение, присвоение и использование, осуществляемые обособленным экономическим лицом, хозяйствующим за свой счет, независимо от других, отчужденным от других экономических лиц.
52


Кто именно является этим экономическим лицом: отдельный человек, коллектив или даже государство (если это государство отчуждено от трудящихся) — это уже второй вопрос, это вопрос о субъекте и «начинке» этой частной собственности. Впрочем для нашей страны особенно важен именно этот вопрос — проблема «начинки» или, строже, экономической реализации частной собственности. Это могут быть отношения насилия (например, феодальные отношения), товарные отношения, отношения капиталистической эксплуатации и «даже» формально общенародное, а на деле бюрократическое присвоение общественного достояния в «социалистических» странах.
Кризис этих стран поставил новую проблему: а как экономически будет реализовываться частная собственность в их обновленной экономике? Вопрос это не простой. Многим из нас кажется, что единственной формой ее реализации является отношение купли-продажи...
Но так ли все просто в современном мире? Опыт мирового сообщества показывает, что за формой частной собственности может скрываться гораздо более сложная гамма отношений.
Во-первых, это такие современные формы рынка, где уже нет господства отношений купли-продажи в традиционном виде (скажем, чем занимаются венчурные или холдинговые компании?). Что такое современный рынок валюты или современный рынок ценных бумаг? — Достаточно понятно, что это не традиционная купля-продажа продуктов. По крайней мере, сюда вклинивается целый ряд других, более сложных отношений.
Во-вторых, за формой частной собственности могут скрываться хорошо знакомые для нас отношения монополизма и гораздо менее знакомое экономическое отношение маркетинга, когда корпорация оказывается способна не только прогнозировать и учитывать спрос, но и отчасти формировать его, доказывая (весьма умело и тонко), что человек рожден для того, чтобы покупать, покупать, покупать...
В-третьих, отношения частной собственности могут реализовываться через систему насилия и не только в прошлом, или в Индии, или на Сицилии; любая корпорация использует сегодня сложный аппарат принуждения (упомянем хотя бы о системе промышленного шпи53


онажа, наличии во многих монополиях собственных полицейских и охранных формирований, сложной системы коррупции, о мафии, контролирующей не менее 40 млрд, долларов только в США и т. д.). Так что современный аппарат реализации частной собственности весьма непрост. Так какая же экономическая «начинка» будет скрыта за формой частной собственности в нашей стране?
Прежде, чем отвечать на этот вопрос, хотелось бы сделать два предварительных замечания.
Первое. В условиях современного капитализма уже давно произошел «подрыв» (т. е. отрицание и развитие, «снятие») отношений частной собственности. Что мы можем назвать в качестве форм такого «подрыва» частной собственности? Эти формы были известны еще К. Марксу и Ж. Прудону, В. Ленину и К. Каутскому, Р. Люксембург и А. Грамши — кооперативные фабрики, акционерная система, государственная капиталистическая собственность, страховые организации и общественные фонды, жуткие формы корпоративно-фашистской собственности. Вторая половина XX века добавила к этому интенсивную «диффузию» частной собственности, включая и современные формы «многоэтажной» акционерной собственности, когда основными акционерами являются корпорации, а «распределителями» собственности — технократы, и планы передачи части собственности работникам фирмы (ESOP в США), и сложную систему перераспределения доходов от собственности вкупе с ответственностью собственника за результаты ее использования («социальное рыночное хозяйство»), и мн. др.
Второе замечание состоит в том, что в нашей стране используются и должны использоваться даже в условиях выбора социалистической стратегии такие формы, которые в принципе неадекватны и чужды социалистическому обществу (нет, авторы не забыли о тезисе «Манифеста Коммунистической партии», что проще всего доктрину коммунизма можно выразить тремя словами — уничтожение частной собственности; мы готовы еще и еще раз подтвердить свою верность этому положению; но сегодня экономически эффективны и механизмы, включающие многие компоненты частной собственности. 54


частного распоряжения и присвоения, что авторы попробуют объяснить ниже).
После этих двух замечаний — к сути вопроса. Она поневоле окажется скучной и сухой, как и всякая теория. Но без нее не обойтись, иначе — путаница в базовых понятиях и спор на уровне лозунгов.
До настоящего времени наша страна знала единственную форму проявления общенародной собственности — бюрократически деформированную государственную собственность. Это форма «вторжения» особой бюрократической частной собственности внутрь отношений общенародной собственности, причем такая форма, которая подрывает и разрушает свою основу.
И в этом смысле бюрократическая государственная собственность есть, на наш взгляд, форма переходная, включающая черты частной собственности. Кто здесь является собственником? Парадокс состоит в том, что, с одной стороны, здесь собственником является бюрократический аппарат, номенклатура, причем эта собственность сегодня может превратиться из собственности высшей бюрократии в собственность среднего бюрократического звена и технократии (мы имеем в виду крупных менеджеров), и бандократии (мы имеем в виду мафиозную структуру)... Но это одна сторона медали. Второй стороной медали этой деформированной государственной собственности является бесхозяйственность — такая переходная форма, которая основана на подрыве общественной собственности, без создания частнособственнического присвоения (в чистом смысле этого слова). Сталкиваются две силы и возникает, если не вакуум, го... бесхозяйственность.
Элементы частнособственнического присвоения и распоряжения у нас развиваются и в связи с такими феноменами, как ведомственность и монополизм в экономике, причем монополизм не только государственный, но и монополизм «снизу», когда крупнейшими монополиями, создающими формы собственности в чем-то аналогичные традиционным монополиям начала XX века (только как бы вывернутые наизнанку), являются крупнейшие хозяйственные звенья или ведомства. В результате мы получаем вариант отрицания государственной собственности со стороны крупнейших ведомств, хозяйственных организаций, научно-производственных, производствен55


ных и иных структур. В качестве монополий «снизу» могут выступать и официальные (или неофициальные) союзы предприятий, действующих в качестве единой силы на рынке.
Теперь подумаем: не развиваются ли черты, элементы частнособственнического присвоения и распоряжения в связи с развитием таких экономических форм, как аренда и кооперация. С ними советские экономисты начали связывать реализацию собственности как общественной, социалистической не один год назад. На наш взгляд, и аренда, и т. н. «полный хозрасчет», и современная кооперация — это переходные формы; они адекватны процессу генезиса социализма, но в них сочетаются элементы частного и общенародного распоряжения и присвоения. Это переходные формы, развивающиеся, так сказать, «в рамках» общественной собственности (во всяком случае если говорить об идеальном механизме хозрасчета, аренды и кооперации, который хотелось бы создать, потому что реально существует опять же бюрократически деформированные и хозрасчет, и аренда, и кооперация, причем последняя часто существовала лишь как вывеска «нормальных» частных фирм, принадлежащих нескольким собственникам). Это использование элементов частного присвоения в рамках общественной собственности.
Что это за элементы? Во-первых, речь может идти о том обособленном распоряжении собственностью, которое характерно для хозрасчетного или арендного предприятия как для товаропроизводителя. Во-вторых, об обособленном присвоении результатов труда и средст производства, которое характерно для хозрасчетного или арендного предприятия. В-третьих, можно говорить и о кооперации как форме, которая соединяет общественную собственность й частную собственность в том случае, если эта кооперация включена в систему социального распоряжения и присвоения собственности в интересах народа (например, в выполнение социальной программы жилищного строительства etc.). Если же этот коопера тив действует как лавочка, т. е. как обособленный то варопроизводитель, независимый от других экономиче ских лиц, отчужденный от них и конкурирующий с ними нанимающий работников, налицо кооперация как форм коллективного капиталистического предприятия (это 56


скорее всего, так сказать, коллективная собственность внутри частной собственности по аналогии с кооперативной фабрикой внутри капиталистической системы).
То же самое можно сказать об акционерной системе. Если она используется как классический буржуазный механизм присвоения и перелива финансовых и материальных ресурсов, то это вариант подрыва частной собственности, но на базе все той же частной собственности. В этом случае каждый акционер есть частный собственник акции. Акция — это в потенции овеществленный человеческий труд. Собственник акции — это частный собственник в том смысле, что он обособлен от других, конкурирует с другими, покупая или продавая эту акцию, пытаясь увеличить дивиденд и т. д. Но это одна сторона медали.
Другая сторона медали — акционерная система как механизм подрыва частной собственности, поскольку акционер (во всяком случае — крупный) включен (через собрание акционеров или др. формы) в распоряжение активами определенной корпорации, фирмы. Акционер — это в определенном смысле ассоциированный собственник: он распоряжается своим богатством, присваивает его лишь совместно с другими, а независимо от других он не может принять экономических решений.
В любом случае, однако, на базе «обычной» акционерной системы можно «сделать» переходный механизм, базирующийся на общественной собственности. Возможна, например, система акций, при которых голос при принятии решений принадлежит не акции, а акционеру, работает механизм: 1 акционер — 1 голос или сохранение контрольного пакета акций в руках коллектива при передаче основных прав собственника трудовому коллективу. Наконец, возможно развитие акционерной системы, находящейся под коллективным или более широким общественным контролем. Все это пока лишь тенденции, но тенденции показательные.
Теперь о формах «классической» частной собственности, таких как личная частная собственность, основанная на собственном труде, частная собственность с эксплуатацией наемного труда и т. п. К сожалению, у нас начинают восстанавливаться «допотопные» формы частной собственности — формы частной собственности, которые экономически реализуются теми механизмами, от 57


которых капитализм отказался лет сто пятьдесят назад (во всяком случае, в основном отказался, потому что сегодняшний фермер или индивидуальный частный собственник — это индивид, который включен в сложнейшую систему социально-экономических и технологических связей с крупнейшими корпорациями, с обобществленным сектором экономики и пр.).
В стране создается широкий слой доморощенных арендаторов и фермеров, которым в течение ближайших 5—10 лет, если эта затея удастся, придется пахать на лошади с сохой, потому что мини-трактор и соответствующее навесное оборудование ему дадут в лучшем случае лет через 10. Вместо кооперативов в стране создаются в основном «лавочки» с интенсивным ручным трудом. Создаваемые совместные предприятия повторяют худшие ошибки развивающихся стран... И это не критиканство в адрес новых тенденций. Напротив, авторы считают, что развитие современных форм частной собственности надо суметь поддержать. Но если мы хотим использовать преимущества частной собственности, не воспроизводя ее коренных пороков, то может быть нам надо всерьез поучиться на чужом опыте и не воспроизводить всех зигзагов 200-летней истории капитализма? И на частную ли собственность нашей стране надо делать ставку?
И еще один важный момент: мы должны твердо знать и понимать, что именно реально развивается в экономике, какие социально-экономические формы собственности, с каким содержанием. Здесь очень важно избавиться от экономического романтизма, не впасть в утопическое рвение, уповая на возможность идеально чистой модели социализма без частника и т. п., но при этом не впасть и в противоположную крайность прагматического понимания экономических проблем, по принципу, какая бы форма собственности ни была, дает рост продукции — значит она хороша. Такой подход в человеческом обществе уже давно устарел, сегодня даже буржуазное общество, став «постклассическим», живет не узким экономическим подходом, оценивает эффективность экономики с учетом социальных, гуманитарных, экологических и т. п. факторов. Тем паче грех нам ориентироваться на узкопрагматический подход.
Для того, чтобы избежать обеих крайностей, мы дол58


жны откровенно сказать: да, частная собственность, даже если она основана на эксплуатации наемного труда — это форма, не являющаяся адекватной социалистическому будущему. Более того, это форма, чуждая ему, но при этом мы можем, мы должны сделать вывод, что использование этой формы необходимо в определенной мере и при определенных условиях.
Каких именно? Первым условием должно стать прогрессивное развитие общественной (и прежде всего — общенародной) собственности и форм ее экономической реализации. Какое развитие? Как его осуществлять? На этот вопрос мы ответили выше, характеризуя стратегию общества, выбравшего социалистическую модель развития. Развитие общественной собственности — условие необходимое (если не будет обеспечена реализация этого условия, не будет не только социализма, но и даже движения к нему), но не достаточное. Необходимо второе условие — дополнение этой системы переходными формами собственности, сочетающими общенародное, групповое и частное распоряжение, присвоение, использование средств и результатов производства (полный хозрасчет, аренда, кооперация, совместные предприятия и т. д.). Третьим условием использования частнособственнических экономических отношений является налаживание системы социальной защиты трудящихся (через государственные и общественные организации) не менее эффективной, чем в развитых капиталистических странах (полновластные профсоюзы, союзы потребителей, экологические объединения, государственный контроль за условиями хозяйствования, прогрессивное налогообложение и др.).
По мере развития этих предпосылок можно и должно, во-первых, разрушать бюрократические и административные преграды для развития частной собственности; во-вторых, обеспечить экономическую поддержку тех форм частной собственности, которые создают предпосылки для качественного совершенствования экономики на базе освоения достижений современной научно- технической революции, а не за счет удлинения рабочего дня, интенсификации труда и т. п.; в-третьих, развивать экономические механизмы интеграции частной собственности в систему общественного хозяйствования.
Мы не случайно начали анализ форм собственности 59


с частнособственнических отношений: с них начинается сегодня полемика. Но коренной вопрос для нас — это вопрос об общественной собственности. Даже если ее доля окажется весьма незначительной, она, на наш взгляд, будет тем зародышем будущего социализма, исследованию которого мы посвятили наши очерки.
Общественная собственность, если она не хочет быть «ничьей», должна начинаться с человека, индивида. Что это означает с точки зрения форм собственности? Давайте посмотрим на собственность граждан. За этим титулом, как мы уже заметили, может скрываться самое разнообразное экономическое содержание.
Один полюс — частная собственность на средства производства, т. е. обособленное, отчужденное от других экономических лиц присвоение средств производства и результатов труда, распоряжение, управление объектом частной собственности. Таким собственником может быть фермер, торговец, ремесленник, художник.
Другой полюс — индивидуальная собственность как «источник» общественной, как «отрицание отрицания» личной частной собственности (через это отрицание отрицания определял собственность будущего социалистического общества К. Маркс, заканчивая I том «Капитала»). В этом случае речь идет о принципиально новом отношении: добровольном объединении свободного труда индивидов, о том, что каждый из нас имеет права на своего рода «пай» в коллективном или общенародном достоянии, добровольно соединяется с другими трудящимися для совместного присвоения средств производства и результатов труда в кооперативе или общественной ассоциации (своего рода «общенациональном кооперативе»).
Как это отразить юридически? Зафиксировав, что личная собственность граждан распространяется и на общенародное достояние (в частности — на государственные средства производства), реализуясь через право свободного выбора каждым трудящимся форм соединения со средствами производства, гарантию занятости каждому в государственном секторе при сломе принудительного труда и другие формы освобождения труда, рассмотренные в предыдущем разделе; право участвовать в распоряжении общественной собственностью (в управлении коллективом и государством на основе раз60


вития системы самоуправления в экономике на всех уровнях); возможность создавать свободные союзы и объединения для защиты своих прав сохозяина общественных средств производства и т. д. — об этом, повторим, мы специально говорили выше. Это будут минимальные предпосылки и гарантии того, что каждый из нас будет включен в общественное распоряжение и присвоение.
Различив индивидуальную и частную собственность, мы фактически признаем законность последней. Но консерваторы усомнятся: правомерно ли это? На наш взгляд, да. Ибо частная собственность есть. Ибо порождена она не злой волей дельцов теневой экономики (они ее лишь «преумножают»), а кризисом государственно- бюрократической собственности. Ибо частная собственность объективно будет сохраняться в нашей экономике и в будущем.
Но, повторим, во-первых, нельзя нужду выдавать за добродетель. Частная собственность — антитеза коммунизма и социализма как его первой фазы. Но «снять» ее окончательно можно лишь развив экономически более прогрессивные и эффективные отношения собственности. Путь к этому — приоритеты в использовании таких отношений. Эти приоритеты должны юридически оградить нашу экономику от допотопного капитализма XIX века, помочь использовать «частно-общественные», переходные формы.
Следовательно, во-вторых, необходим упор не на мелкого частника (даже в «цивилизованных» странах он был и остается всего лишь одним из элементов высокообщественного производства; население США, о чем многократно писали их собственные авторитеты, кормят не столько несколько миллионов единоличников-фермеров, сколько несколько десятков миллионов рабочих высокоразвитого и весьма обобществленного аграрнопромышленного комплекса), а на использование современных хозяйственных форм «цивилизованной» экономики. Это в частности, смешанные предприятия, создаваемые на основе добровольного объединения средств и деловой энергии частных предпринимателей, потребителей, кооперативов, иностранных фирм, государства. Для таких предприятий, по форме переходных от частнособственнических к общественным, нужно искать и современ61


ные организационные формы, используя самые «свежие» механизмы организации фирм Запада и Востока, а не замыкаясь на спорах об эффективности акций и рабочих фабрик, создаваемых по модели Оуэна или Маркса.
В-третьих, повторим/ и «чистая» частная собственность, и «смешанные» формы надо рассматривать и внедрять не как основу нашей экономики, а как один из возможных и исторически преходящих путей движения к социалистическому обществу.
Движение к социалистическому обществу? А цель ли это? Как ни странно, но авторы ответят на этот вопрос — нет. Социалистические производственные отношения в глобальном смысле не более, чем способ для обеспечения свободного всестороннего развития человека. Лишь последнее есть цель, ибо экономика на пороге XXI века либо подчиняется этой задаче, либо постепенно деградирует. Иного не дано. И путь к решению этой глобальной проблемы лежит, на наш взгляд, через смешанную экономику с доминированием общественной собственности.
Это голословное утверждение? Не будем спешить с самокритикой. Начнем с того, что сегодня и экономистам, и юристам фактически не ясно, что такое общественная собственность. Если исходить из формы, то в качестве коллективной собственности часто рассматриваются экономически существенно различные отношения собственности: и акционерная собственность (которая по содержанию может быть частной и даже частно-капиталистической), и собственность общественных организаций (последняя же по своему содержанию ближе всего к общенародной собственности).
Что же касается экономического содержания, то начнем с более простого, с отношений коллективной (в т. ч. кооперативной) собственности. Ее экономическое содержание так же может быть существенно разнообразным. Глядя на продавцов шашлыка и календариков с голыми девицами, мы убедились, что коллектив (кооператив) вполне может быть «лавочкой», вырождаясь в «группового» частного собственника. Совсем иное —- требование превратить коллектив в хозяина средств производства, выдвинутое рабочими комитетами Кузбасса, Донбасса, Воркуты еще в 1989 г.
В чем разница? В форме собственности? Отчасти.
62


Главная проблема — в экономических отношениях, скрытых за той или иной формой. Содержание же коллективной собственности может тяготеть к частнохозяйственным или социалистическим, общественным экономическим отношениям.
В первом случае это будет обособление группы собственников, связанное с распределением не только по труду, но и по паям, ориентацией в хозяйственной деятельности (в частности, при установлении цен) исключительно на рыночную конъюнктуру, использованием найма работников по соглашению без предоставления им хозяйственных полномочий. Во втором — коллективное хозяйствование на социалистических принципах, предполагающих равные экономические условия труда, возможности реального участия в управлении для всех работников, приоритет трудовых доходов, добровольное подключение к реализации общенародных (региональных и т. п.) экономических, социальных, экологических программ, участие в общественном согласовании цен и мн. др.
Главной проблемой реформы отношений собственности был и остается вопрос о государственной собственности. Именно ее кризис, развивающаяся с момента ее зарождения подмена общенародного содержания бюрократическим послужили основой бесхозяйственности, отчуждения трудящихся от средств производства. Большинство экономистов, начиная с конца 80-х гг. предлагает только одно «лекарство» от этой болезни — разгосударствление и приватизацию собственности (в скобках заметим: это не одно и то же: в первом случае речь идет о демонтаже государственной монополии на экономическую власть, альтернативой чему вполне может быть и власть общества, трудовых коллективов; во втором — о переходе к частной, «приватной» собственности). Спору нет, всеобщее огосударствление — тормоз экономики. Но будет ли двигателем экономики всеобщая частная собственность, да еще в условиях нашей доморощенной модели приватизации, когда частником становятся бывшие бюро-, бандо- и технократы?
Процесс разгосударствления закономерен, но только как путь слома бюрократической собственности и свободного развития различных форм, в которых работник не отчужден от средств производства. Кстати, государ-
63


ственная собственность только тогда является формой общенародной, когда вырастает «снизу», на основе реального обобществления производства. Декретировать ее «сверху» мы уже пытались, хватит. Но разгосударствление само по себе не решает главной проблемы: как сделать небюрократической, общенародной по содержанию собственность самих трудящихся на всех уровнях: от предприятия до народного хозяйства в целом?
Ответ уже предложен наукой и отмечен нами при анализе единства личной и общественной собственности. Необходимо обеспечить экономически и зафиксировать законодательно свободное и равное присвоение каждым гражданином или их объединениями государственных средств производства и продуктов труда, а так же общее и свободное распоряжение, управление процессом производства. Конкретными шагами по решению этой проблемы могут стать следующие.
Во-первых, зафиксировать законодательно, что государственная собственность на средства производства означает право граждан на распоряжение ими, это право реализуется через самоуправление трудящихся на всех «этажах» государственной собственности: бригада — предприятие — регион — государство. Без самоуправления, реального демократизма принятия экономических решений не было и не будет общественного распоряжения государственными средствами производства.
Во-вторых, признавая смешанную экономику, необходимо законодательно подчеркнуть, что социалистическая собственность несовместима не только с наемным трудом, но и прежде всего с внеэкономическим принуждением к труду (прописка, лимиты, оргнаборы, ведомственное жилье и мн. др.). Для этого законодательно должны быть закреплены условия, позволяющие любому гражданину реализовать равное право на использование государственных средств производства, как именно — мы показали несколькими страницами выше.
В-третьих, условием общественного распоряжения государственными средствами производства является свобода образования различных союзов трудящихся, отстаивающих свои интересы на основе гарантированных законом прав участия в управлении объектами общественной (коллективной, государственной) собственности, распоряжения социалистической собственностью.
64


В-четвертых, законодательное закрепление приоритета в общественном секторе экономики распределения по труду (в отличие от распределения «по собственности» и т. п.) как последовательно социалистического принципа вкупе с социальными гарантиями и правами равного (свободного) доступа любого гражданина к любым государственным, общественным фондам потребления (в сфере здравоохранения, отдыха, образования, культуры). Эти отношения станут важнейшим фактором последовательно социалистического присвоения результатов производства, предполагающего равную плату за равный труд и неравную оплату за неравный труд, но именно за труд. (Данные 4 пункта, кстати, могут быть использованы как критерий социалистического социально-экономического содержания отношений собственности).
И в заключение, как рефрен, повторим: сказанное выше — перспективная модель фиксации социалистических отношений собственности. Реальные отношения собственности в современных условиях не могут ограничиться этими последовательно социалистическими принципами экономической реализации собственности. Нельзя ограничить отношения и формы собственности только социалистическими. Закрыв для «частника» дверь легальной экономики, мы не сможем запретить ему влезть в окно экономики теневой. Исход борьбы за новую экономику еще неизвестен. Эту борьбу надо изо всех сил, всеми мерами постараться вместить в русло демократического экономического соревнования.
2. «В СВЕТЕ ВОЛШЕБНОГО ФОНАРЯ> (размышления над киноверсиями трагедии нашего общества)
Так уж сложилась культурная жизнь в нашей стране, что из всех искусств для нас действительно величайшим оказалось кино. И в свете его «волшебного фонаря» высвечивались все катаклизмы нашей новейшей истории периода «перестройки». Предлагаемые Вам ниже размышления — это своего рода киноверсия логического развертывания ключевых вопросов в нашей борьбе за слом тоталитаризма. Первый вопрос — что есть бюрократия и кто ее приводит к власти- (эссе о фильме Тенгиза Абуладзе «Покаяние», написанное в начале про65


цесса обновления страны). Второй — в чем причина наших неудач в борьбе с бюрократизмом (размышления о фильме Марка Захарова «Убить дракона», появившиеся в «Советской культуре» в период кризиса «перестройки»). Третий — кто (или что) идет на смену «перестроечной бюрократии» (полупамфлет на темы романа братьев Стругацких и фильма «Трудно быть богом», написанный за несколько месяцев до путча). Три киновер- сии — три эссе — размышления о судьбах нашей страны.
2.1. Кому был нужен и кого боялся человек в пенсне? (мысли вслух о корнях тоталитаризма, навеянные фильмом Тенгиза Абуладзе «Покаяние»)
...Есть люди, чьи трупы земля не приемлет, их смердящее дыхание губило ее жизненные соки и потому она отторгает их. Отвергает руками слабой женщины, которую не может остановить никто. И так будет до тех пор, пока все и каждый не узнают страшной правды о миллионах загубленных жизней, правды о их борьбе и трагедии их существования. Пока не узнают все и не проклянут. Все. Даже самые близкие. И тогда эти бренные останки расклюют хищные птицы. И не останется их на земле...
♦ . ♦ ♦
Кому могла быть нужна в стране «победившего социализма» фигура с мертвым взглядом (может быть от страха перед самими собой?), спрятанным за стеклами пенсне, цинично уничтожавшая массы заведомо невинных людей? Что могло породить ее?
Он был ни первым и ни единственным, этот облеченный властью френч с глазами, прикрытыми пенсне. До него были другие. Без пенсне. Но суть от этого, понятно, не менялась. Хотя другие, те, что были раньше, пожалуй, не были столь циничны. Столь умны. И столь жестоки. Но то, что он был не один, не позволяет все списать на характер, индивидуальные качества, влияние каких-то «чужих» сил.
Тенгиз Абуладзе — художник. И как художник он дал свою версию, свой портрет возникновения страшного явления, пережитого нашей (к несчастью, не только нашей) страной. Сначала лишь штрихи предвещают 66


страшное будущее. Чуть излишне аффектированное появление на трибуне. Шаржированные и поначалу смешные фигуры, оберегающие пока еще безобидного носителя пенсне от... струи сломавшегося водопровода. Потом неясно откуда взявшееся право вершить судьбы науки и искусства. Потом право без спроса войти в чужой дом, куда потом войдет громыхающая железом власть, ну а потом... потом чудовищная трагедия. Безысходное горе. Отчаяние...
И в действительности, внешняя логика событий и их внутренний психологический нерв были именно такими. Вкрадчивая узурпация власти, душащая в «дружеских» объятиях неуверенное сопротивление тех, кому эта власть принадлежит по праву. Ты хочешь сохранить Храм? — Тебе ничто не мешает, напротив, все «помогают», «искренне» повторяя твои же слова, подавляя в зародыше пассивный протест честных, но не верящих в предательский удар в спину от «своих» людей. Они заняты делом, они творят настоящую жизнь, эти люди — художники, и они не видят как кто-то, загородивший стеклами пенсне свои глаза и спрятавший под забралом шлема, под покровом ночи глаза своих солдат, как этот кто-то превращает их в рабов.
Таково образное решение Тенгиза Абуладзе, и в нем страшная правда: диктатура «френчей» (в пенсне и без) начинается не тогда, когда по ночам исчезают, проваливаясь в небытие, лучшие люди страны. Она начинается тогда, когда «френчи» получают право не только говорить, но и решать от имени народа. Решать все — как использовать Храм, где и как петь и даже кого любить. И когда «френч» получает власть, «гимнастерки» начинают писать доносы и анонимки, с которых начинается исчезновение художника, творца, Человека... Трагедия художника происходит не тогда, когда к нему ночью пришла закованная в латы власть, и не тогда, когда в его дом «в гости» пришел носитель пенсне — и его самого, и его холуев еще можно было выгнать из дома. Она начинается тогда, когда он, художник, истинный хозяин Храма, пошел просить спасти Храм того, кто, по сути своей, был не более чем слугой, хранителем (но не охранником) спокойной жизни города...
♦ ♦ *
...До конца 80-х годов в нашей стране сохранялось 67


мнение, что культ личности и его последствия были порождены сверхцентрализмом и командным стилем управления первых пятилеток. Внешне это объяснение было просто и вполне доступно для здравого смысла: надо было экстренными методами создавать тяжелую промышленность, крепить оборону, готовиться к войне. В этих трудных условиях кое-кто немного перестарался и... (В конце 1991 г. кое-кто начал также объяснять необходимость наведения порядка, но уже нового, либерального: иначе, дескать, кризис не преодолеть...)
Но внутренняя логика истории, как правило, далека от того, что нам видится. Страшный путь к диктатуре «хозяина» и его помощников в пенсне и без, начался раньше первых пятилеток, которые не случайно были названы сталинскими. В эти годы власть уже уходила от тех, кто, полный веры, энтузиазма и искренней самоотверженности, создавал ее экономические основы. В эти годы, пользуясь образным языком «Покаяния», к нам «в гости» уже пришел будущий хозяин «френчей» и его первые холуи, но тогда мы были уверены, что сила еще в наших руках, что завтра мы об этом скажем кому следует и зарвавшегося «слугу народа» остановят. Мы... да, авторы не хотят отделять себя от тех, кто семьдесят лет назад не щадил сил и жизни, чтобы построить самое справедливое, самое свободное общество, а построили...
Почему? Может быть еще и потому, что мы откладывали борьбу с «френчами» и своим собственным конформизмом на завтра, ведь сегодня безотлагательно надо было строить заводы, надо было учить безграмотных людей, надо было делать дело и мы его делали, не понимая, что не только завтра будет поздно, но что уже сегодня поздно? (И не таковы ли мы сегодня, зимой 1991/92 г.?).
Культ личности и его последствия породили не первые пятилетки и индустриализация. Тут связь скорее обратная — нарождающаяся система бюрократической власти породила то варварство, которое проводилось в жизнь во времена и коллективизации, и индустриализации. Культ личности, бюрократическую систему управления породил, как это ни парадоксально, НЭП. Точнее, наша неспособность иначе, чем бюрократически, разрешать назревавшие в нем противоречия.
68


Это утверждение выглядит противоестественным, оно более чем не очевидно и потому его надо доказывать. Подобное доказательство должно быть строгим и сухим, но писать о нашей общей трагедии академично и безучастно можно будет только тогда, когда в Земле не останется не только идейных последователей, но даже трупов тех, кто скрывал глаза за пенсне. Это время еще не настало, поэтому мы заранее просим прощения у читателей, если наши эмоции захлестнут логику научного доказательства. Впрочем, перед вами ведь не научный трактат.
Начнем с утверждения, которое легко принять даже на веру: насилие — это внутренняя пружина любого бюрократического механизма. Насилие во всем многообразии своих ликов — от угрозы увольнения непослушного подчиненного до расстрела. Сама же по себе бюрократия — это исполнительная власть, подчинившая себе тех, чью волю она выражает, это каста «обособленных от масс, стоящих над массами, привилегированных лиц» (В. И. Ленин). Она монополизирует право решать за народ и от имени народа все — и такую мелочь, как пустить или не пустить на службу доброго знакомого, если он не «предъявил в развернутом виде», и глобальные проблемы (вроде переброски сибирских рек). Оторванный от масс, от жизни, бюрократический механизм оказывается подчинен целой системе своеобразных законов, главный из которых выражается элементарной формулой: «Я начальник — ты дурак». (На языке науки это называется «субъект-объектным отношением»: есл^ я — начальник, то я — субъект, я могу решать и приказывать, а подчиненный — это объект, который молча воспринимает мои приказы. Объект может быть «послушным» и выполнить приказ, он может быть «вязким» и приказ в нем растворится как в трясине, без видимых следов; он может быть разным, этот объект, но он не может быть субъектом: он может не выполнить приказ, но он не может его опротестовать, подвергнуть критике, проявить инициативу...).
В бюрократической системе, где связь существует только сверху вниз, любая инициатива (если она все же появится) или тут же пресекается безоговорочной волей начальника (если она идет снизу), или превращается в волюнтаризм (если идет сверху). Любое решение 69


в системе приобретает силу приказа, и решительность оборачивается безнаказанностью и администрированием. В бюрократической системе любой начальник — всегда еще и подчиненный другого, более высокого начальника, и потому он всегда еще и «дурак», объект чьих-то команд, ну а объект не может брать на себя ответственность, он стремится спихнуть ее «наверх», передать истинному субъекту, самому большому начальнику, «хозяину». Так рождается центростремительное перераспределение ответственности, в конечном итоге — всеобщая безответственность, антагонистически, но неразрывно соединенная в бюрократическом механизме с волюнтаризмом.
Самое удивительное в этом механизме — это то, что и сам «хозяин» является на самом деле це более чем марионеткой, живым воплощением тех законов, которые регулируют этот безликий и бездушный механизм. -«Хозяин» в этом случае — сама система, а самый большой начальник — такой же ее раб, как и самый маленький клерк. В системе властвуют не люди, а должности, в ней приказывает не человек, а документ. Личные качества почти что безразличны, важен пост, место в иерархии. Человеческие отношения исчезают, их место занимает приказ, пост, должность; bureau — канцелярия, бумага властвует над людьми.
Такая система, естественно, не может жить без насилия: бумажка ничто, если ее не подпирает право начальника понизить в должности или уволить с работы, аппарат, который может не дать человеку делать любимое дело, не допустить его в тот Храм, ради сохранения и созидания которого живут люди. Ну а тех, кто не пожелает смириться и потерять свое лицо, срастив его с личиной бумажки, ждет фигура в пенсне и безликие вершители ее воли.
Бюрократический механизм не может двигаться, если в нем заржавеет пружина насилия, ему как воздух нужна фигура в пенсне, рождающая страх и «почитание» начальства. Здесь все просто. Гораздо сложнее ответить на вопрос: откуда возникла, кому оказалась нужна, чьими объективными интересами и субъективными стремлениями может порождаться в стране, народ которой искренне стремился построить социализм, «чудовищная бюрократическая машина»?
70


Ответить на этот вопрос вновь помогает «Покаяние» (быть может даже независимо от желания его авторов).
* * *
Сцена похорон фигуры в пенсне — камера, медленно переходя с одного на другого, показывает сытых, добротно одетых людей, таких невыразимо одинаковых... в чем?
Зритель вряд ли найдет в фильме ответ на этот вопрос, хотя что-то может подсказать ему путь, ведущий к разгадке главной тайны «Покаяния». Рискнем пред- ложить разгадку. Наше сердце, сердце зрителя и авторов этого материала екнуло от невольного, подсознательного вопроса: а не стояли ли мы почти так же, хоть раз, подле пусть не такой зловещей, но тоже носившей «френч» фигуры, с таким же торжественно-безразличным, приличествующим случаю лицом? Не соучастники ли мы?
И еще один шаг к разгадке. В фильме есть почти незаметная, но объективно самая страшная фигура: пожирающий целые города (правда в фильме они сделаны из бисквита и крема) холуй «хозяина». Он — никто. Он, пожалуй что, даже беден и носит не френч, а гимнастерку. Но он в чем-то главном неуловимо един с богатенькими гостями на похоронах. Он родствен им не по чину, не по генам, а по тем самым сильным в обществе связям, которые заставляют инстинктивно соединяться иногда самых разнохарактерных и внешне непохожих людей.
Эта фигура в гимнастерке, так же как и стоящие над ней «френчи» и рядом с ней. «костюмы» — мещанин, обыватель.
* * *
Мещанин — на языке науки — это персонификация мелкобуржуазных тенденций в общественном развитии, и это не только крестьянин, работающий на рынок, или частник, делающий свой «бизнес» в городе. Это и чиновник, если он работает «от сих до сих» за зарплату, величина которой для него — мерило человеческих достоинств, а ее повышение — высшая цель его жизни. Это и «работник умственного труда», если он не только возделывает свой «интеллектуальный огоро71


дик» в целях обеспечения себе и своим детям «хлеба насущного», но и готов продать свой талант и человеческое достоинство кому угодно за то, чтобы хлеб этот был белый и с маслом. Товарищи ничто по сравнению с «копейкой», которую, заработав, можно припрятать в кубышку, а потом, сложив, построить на эти копейки «хату», которая в этом случае всегда будет «с краю».
Всех этих экономических лиц объединяет одна общая черта, позволяющая сказать с полным основанием, что этот чиновник, художник, ученый и рабочий не только честный труженик, творец, создатель Храма нашей жизни, но еще и мещанин. Эта черта — господство над их жизнью того, что и марксизм, и экзистенциализм, как впрочем и любое другое гуманистическое учение, считали самым мучительным в человеческой истории — превращение человека-субъекта, человека-творца в раба истории, раба ее внешних, надындивидуальных сил — вещей и денег, диктаторов и полиции, бюрократии и партократии... Марксизм эти отношения вслед за классической немецкой философией назвал отчуждением и подчеркнул: не только бюрократизм и тоталитаризм, но и рынок, товарный фетишизм превращают человека в мещанина, обывателя.
Почему же мы поставили рядом эти две столь непохожие фигуры: предприимчивый, деловой, активный хозяин, зарабатывающий свой рубль, и погрязший в бумагах, неповоротливый «хозяин», охраняющий при помощи приказов свой пост? Можно ответить абстрактнотеоретически: потому, что и в том, и в другом случае хозяин жизни не человек, а внешняя сила: либо деньги (тоже своего рода «бумажка»), либо — документы (тут уж «бумажное» происхождение очевидно). И в том, и в другом случае бумага (или «бумага») диктует человеку, где жить, где работать и даже с кем дружить. Но диктует по-разному: в первом случае выбираешь сам (впрочем, отнюдь не свободно — внешняя, экономическая необходимость толкает тебя делать то, что диктует рынок), во втором — тебе приказывают. Разница» хотя и не принципиальная, все же есть, но человек и в том, и в другом случае — раб, мещанин.
Так зачем же мещанину бюрократ? По-видимому» затем, что мещанин этот живет в XX веке. Место патриархальных нравов «честного» рынка заменило крупное 72


общественное производство, а это производство невозможно без монополии и государства, управляет экономикой и социальным развитием не народ, а чиновник, бюрократ.
Как это происходит? Оставим в стороне самоочевидное порождение мещанством Германии и Италии, Испании и Японии тоталитаризма и фашизма, где «взбесившиеся от ужасов капитализма» мелкие буржуа искали пристанища у коричневых диктаторов. Тема экономических корней фашизма и его разновидностей в условиях империализма — особый разговор.
Посмотрим на нашу страну. Вторая половина 20-х годов. Народ страны, ставшей в начале НЭПа перед дилеммой «кто кого»: или крупное обобществленное хозяйство в союзе с госкапитализмом, или мелкое товарное производство в союзе с капиталистом, вынужден ответить на новый вызов: или первая в мире страна, строящая социализм, но отстающая по многим параметрам от Запада, добьется успеха в соревновании с капитализмом «хотя бы» в ключевых сферах, обеспечив выживание нового строя, или...
Но как найти путь к новому строю? Казалось, возможны лишь два варианта: или сохранить НЭП, дав частнику и кулаку мирно, не спеша «врастать в социализм», или железной рукой государственной власти подчинить все и вся задачам реконструкции и перестройки всей экономики. С кем по пути было выросшему и раздобревшему в условиях НЭПа мещанину?
Не спешите судить однозначно. Первый путь был удобней, тише и, конечно же, наш доморощенный «господин Журбен» с удовольствием все оставил бы на своих местах. Но в стране рождающегося социализма был еще и малочисленный, но обладающий политической властью пролетариат, в котором кроме мелкобуржуазных интересов — «копейка» любой ценой — было сильно и стремление сделать из России НЭПовской Россию социалистическую, сосредоточив силы на решающем направлении (индустриализация), дав людям почувствовать на деле, что их работа, их поиск, их новаторство, объединенные не палкой (хотя и при помощи пролетарской дисциплины) и не рублем (хотя и на основе материальной заинтересованности), а совместным творчеством новой жизни (сейчас мы его называем самоуп73


равлением), способны решить задачу создания самых передовых технологий в разоренной войной и технически отсталой стране.
Этот путь был чужд мещанину, но открыто противостоять этим целям и этим делам он не мог. Тогда не мог. Однако он смог оплести это движение к социализму липкой паутиной бюрократизма. Так на живом теле только что зарождающегося социального творчества выросла злокачественная опухоль системы, во главе которой стоял «хозяин», взрастивший в коридорах своей власти «фигуру в пенсне».
Конечно, и частнику, и кулаку, и директору коммерческого предприятия пришлось пасть жертвой этого переворота, но «рядовой», «не высовывавшийся», послушный мещанин (особенно в городе) уцелел, а подчас и преуспел к концу 30-х годов. А тысячи и миллионы репрессированных единоличников... Что ж, это было «всего лишь» расплатой за то, что они за годы НЭПа не смогли победить объединенной силы трудящихся, решивших строить социализм в принадлежавшей им по праву стране и погибших от руки ими же взращенной бюрократии.
Все же, повторим, мещанин был не только не ликвидирован, но даже и не побежден в 30-е годы. И он сумел возродиться после первой бюрократической атаки, воскреснув во второй половине 30-х годов в новом обличье. Частник в городе и единоличник в деревне были практически уничтожены. Но остался мещанин-чиновник (бывший директор или служащий), получивший в свое безраздельное распоряжение закрытый распределитель и право своевольно решать судьбы людей за сравнительно недорогую плату — страх перед своим начальником. Остались мещанин-ученый и мещанин-художник,4 ставшие творить не на потребу рынка, а на потребу вождей. Остались (и это самое главное и самое страшное) мещанские тенденции среди рабочих, породившие прочный «союз» бюрократов, узурпировавших власть трудящихся, и мещан-рабочих, отдавших бюрократам свое завоеванное кровью и потом право хозяина в обмен на гарантированный (независимо от реального труда) доход и иждивенческую апатию человека, работающего «от сйх до сих», по приказу. х
Так на молодом, еще не развившемся организме на74


шей страны, где энтузиазм был не смешным словом, а великим делом, где рабочие вкалывали в будни и в выходные, чтобы было сильнее их государство, где коммунисты не досыпали ночей в «начальственных» кабинетах, чтобы все же был построен социализм, на этом теле выросла раковая опухоль бюрократизма и подчинила себе этот организм. Ее истоком было своего рода равновесие сил в борьбе мелкобуржуазных и социалистических тенденций периода НЭПа, которое привело к тому, что мы победили капитализм, победили (юридически, точнее, бюрократически, но не экономически) частника, но не победили мещанина. А он, в условиях огосударствления экономики и централизации производства, не мог не вызвать к жизни страшной бюрократической системы. И эта система победила нас, победила ростки социализма. Победила, ибо мещанин (в том числе мещанин из рабочих), встав перед выбором — или свободное социальное творчество объединенного проле- тарита, попирающее законы его сытой и спокойной жизни, или власть бюрократии, теснящая его инициативу, но сохраняющая его «хату», стоящую «с краю», этот мещанин выбрал (и всегда выберет) бюрократа.
При этом (такова жизнь) мещанин расплатится за это жизнью своих чрезмерно инициативных и не желающих потесниться собратьев, а через какое-то время быть может и своей собственной. Бюрократия подобна змее, заглотившей свой хвост: она пожирает самою себя и все живое, ее окружающее. Бюрократия не может жить, не паразитируя на том или ином социально-экономическом организме. Сама по себе она не жизнеспособна: «хозяин», «человек в пенсне» и их холуи нужны друг другу, как жизнь, но дать жизнь друг другу они не могут. И вот этой, настоящей жизни, соки которой она пьет, бюрократия боится больше всего.
* * *
Мы, пожалуй, немного увлеклись, забыв о предмете нашего разговора. Но «Покаяние» властно напоминает о себе сквозь ткань наших почти совсем научных рас- суждений. Фигура в пенсне губит Храм, ради сохранения которого готов кануть в Лету Художник. Тенгиз Абуладзе выбрал образ древний как творчество и верный как творчество: Человечество строит Храм. Не вместй- 75


лище религиозного культа, а Храм Жизни. Кто-то творит его чертежи, но кому-то надо копать котлован. Кто- то распишет храм прекрасными фресками, но кому-то надо возвести купол. Кто-то будет в нем петь, но кто-то должен слушать и слышать это пение. Художник — творец и защитник Храма — вот главный враг человека в пенсне и его хозяина.
Этот образ можно толковать мистически. Но за нашими плечами история. И эта история не дает забыть так и не открытого (и не закрытого...) до конца списка жертв бюрократического молоха. А в этом списке не только ученые, писатели и инженеры. На первом месте в нем коммунисты. Не партократы, не номенклатура, не те члены КПСС, что шли в нее, чтобы быть «на плаву» и выходили из нее для того, чтобы «на плаву» удержаться. Нет. Эти мещане с партбилетами в кармане и коммунистическими лозунгами на устах были среди тех, кто писал доносы и пытал своих же товарищей по партии в застенках НКВД. Нет, «эти» не были коммунистами. Ими были и будут те, кто творит самое сложное и самое дорогое — реальную связь, единство людей, строящих Храм, те, кто творит не как надсмотрщик, а стоя по горло в воде вместе с землекопом, роющим котлован, просиживая ночами за чертежами вместе с архитектором, подставляя вместе с рабочим плечо под слеги грозящего рухнуть недостроенного купола. Вот только на песню не всегда хватает сил... И это не красивые слова. Это правда нашей истории.
Фильм «Покаяние» заканчивается аллегорически. Старая женщина — боль, мудрость и любовь народа, ищет улицу, ведущую к Храму. Тому Храму, ради спасения которого произошла такая чудовищная трагедия.
Путь к Храму не просто долог, но и не очень-то ясен. Его надо искать, по нему надо идти может быть всю жизнь и не всем удается дойти. Но искать его и идти по нему надо всем. И если сегодня что-то уже до конца в этом ясно, так это то, что дорога к Храму не для «френчей» и «гимнастерок». Их дорога ведет в никуда, даже в могилу им путь заказан. Их трупы склюют страшные птицы, чтобы даже памяти о них не осталось...
И последний вопрос старой женщины из фильма зву76


чит особенно остро и трагически: зачем дорога, если она не ведет к Храму?
Если нет конечной цели, зачем сама Жизнь?
2.2. Четвертая голова Дракона (о прошлом, настоящем и будущем отчуждения в нашем обществе)
Вы видели когда-нибудь Дракона? Страшного змея о трех головах, умеющего летать, изрыгающего пламя и при этом еще «любящего простых людей»?
Видели?
Видели...
Для того, чтобы его увидеть, не обязательно идти в кино, где мастерство Марка Захарова и его коллег покажет нам настоящего, живого Дракона. Покажет в фильме с очень точным заглавием: «Убить Дракона».
Каждый из нас видел этого Дракона не только в кино. Мы знаем этого Дракона, пожили под его пятой и, наверное, до сих пор чувствуем его тяжелое, смердящее дыхание. Нет, речь идет не только о пережитых не нами, а нашими отцами и дедами годах «культа личности», когда «дракон» был очевиден* Речь идет и не только о так называемом «застойном» периоде, о годах, которые прошли мы, и которые сегодня стали объектом всеобщей критики. Дело обстоит гораздо сложнее. Над человеком могут господствовать гораздо более тонкие, но и более страшные, более мощные социальные механизмы, которые придавят его, превратят в раба и заставят с наслаждением пить эту чашу рабства.
Вы не верите? Посмотрите фильм Марка Захарова — он сумел показать это превращение. В первых же кадрах фильма «забавляющийся» с Ланцелотом Дракон. Ланцелот, который убегает от Дракона, вязнет в болоте, падает лицом в грязь, поднимается и снова падает... И вот, пережив унижение, страх, едва не расставшись с жизнью, он оказывается рядом с «простыми», «рядовыми» людьми. И что же они? Сочувствуют ему?
Нет.
Они объясняют, что это их Дракон и что он просто... играет. Естественная мысль гордого человека: дракон должен быть убит! — рождает на первый взгляд, совершенно непонятную реакцию жителей: Ланцелота ранят, ловят в сети и отправляют к... Дракону.
Почему?
77


Быть может, потому, что Дракон нужен этим «простым», «рядовым» людям?
Дракон — и нужен? Нужен тот, кто их может убить? Тот, кто сидит на их шее и паразитирует на их жизни?
Зачем?
Контекст фильма подсказывает парадоксальный, на первый взгляд, ответ. Оказывается, Дракон дал городу отнюдь не мало: он начал Большое Строительство и прогнал «цыган».
Сегодня и у нас эта реакция вызывает горькую усмешку. Мы уже знаем, что такое «Большие Строительства» и каких «цыган» прогоняют Драконы. Ими могут быть кто угодно: и литовцы, и грузины, и осетины — представители любой нации, если они не хотят радоваться тем «забавам», которые рождают Смерть и Страх. В фильме этот ответ звучит почти смешно. Но мы, пережившие не одно «Большое Строительство» и уничтожение миллионов людей, смеяться можем уже только сквозь слезы.
Так за что же мы любили и любим нашего Дракона? Официальная идеология может провозглашать «великие» достижения «великих» руководителей, но народ не обманешь. Так почему же первые встречные спешат поймать Ланцелота в сети? Значит, что-то Дракон все- таки дал жителям города? Позволим себе резкое и, пожалуй что, примитивное утверждение: Дракон дал возможность обывателю, мещанину жить в адекватной для него среде — социальном болоте.
Дракон — официальная, отчужденная от человека власть, — долгое время позволяла нам существовать на средненормальном уровне, занимаясь совершенно бессмысленным делом или не занимаясь ничем. В конечном итоге, правда, все это обернулось стагнацией и деградацией, когда в магазинах не стало даже картошки, не говоря уже о мясе. Но долгие годы гарантии прожиточного минимума были символом нашей жизни. Дракон дал нам возможность ничего не решать, ни за что не отвечать и практически ничего не делать для организации своей собственной общественной жизни. Мы могли с чистой совестью хаять на кухне начальство, рассказывать анекдоты про Брежнева (но не про Сталина — тогда такое было невозможно) или «Василия Ивановича», а потом про «чукчу» (любопытная последовательность, не 78


правда ли?) и были коллективными членами клуба пофигистов: с нас «взятки — гладки».
А в обмен на эти иллюзии, но такие привычные, такие удобные для нас гарантии, за эту жизнь «в старых тапочках», «не высовываясь дальше своего носа», мы готовы были покорно терпеть над собой власть Дракона. И это было отчуждением от нас главного. Главного, что есть у Человека. Того, ради чего шли на смерть многие поколения революционеров. Это отчуждение у Человека его возможности быть хозяином своей жизни, своего будущего, будущего своей страны, ее истории, а не только «своей» кухни, где можно рассказывать анекдоты.
На практике творить свою историю. Эти слова звучат красиво, возвышенно, но малопонятно. Малопонятно прежде всего потому, что мы привыкли жить в мире, где человек становится «рядовым», «простым», а высокие слова о социальном творчестве выглядят абсурдом. Но ведь когда-то эти слова понимали рабочие, понимали полуграмотные крестьяне, понимали солдаты, которые не боялись браться за это самое сотворение Истории.
Все? Нет. Эта роль абсолютно чужда обывателю. Она убивает его. И он будет держать на своем горбу любого Дракона, лишь бы ему дали гарантированную возможность тихого существования.
«Обыватель». Это страшное слово похоже на клеймо. Но ведь в действительности это едва ли не каждый из нас. Кто-то в большей, кто-то в меньшей мере, но каждый. Каждый? Почти каждый из нас вроде бы честно работал. Все равно где: на заводе, в поле, в министерстве. Но работая, мы свели свою жизнь к привычным «качелям»: заработал — купил. Снова заработал — снова купил. Узкие роли работника и потребителя «съели» нас. Превратили в рабов, проводящих всю свою жизнь между рабочим местом, очередью в магазине и кухней.
Работать, чтобы есть, есть, чтобы работать.
Такой человек не может жить без Дракона. Такой человек волей-неволей окажется его рабом, сам не чувствуя этого, а если и чувствуя, то отдаваясь этому рабству с покорностью, а то и с наслаждением: есть тот, кто за него решает, как жить, что завтра есть (если, 79


конечно, вообще будет что есть) и какой быть стране.
Мы привыкли сегодня критиковать неумелых управленцев, называя их бюрократами. Мы привыкли сегодня считать, что опорой этих управленцев являются неумелые работники. Получается, на первый взгляд, вполне убедительная картина: внизу ленивый, неумелый, неквалифицированный работник, наверху — ленивый, неумелый, неквалифицированный управленец. А против них дружный фронт тех, кто хочет работать, кто хочет зарабатывать и кто умеет это делать.
К сожалению, все не так просто. Основание, которое поддерживает Дракона, пирамиду власти, включает в себя и умелого работника и инициативного дельца. Не хочется проводить прямых аналогий, но задумаемся, кто поддерживал фашизм в Италии и Германии? Мелкий буржуа и лавочник? Но разве они не были инициативны? Крупный финансовый капитал? Но разве он не умел управлять своими предприятиями? Да и только ли люмпен-пролетариат оказался внизу в качестве того постамента, на котором выросли фашистские диктатуры? Отнюдь. Квалифицированные рабочие тоже внесли свою лепту в поддержку этой страшной власти. Так в чем же разгадка этого парадокса?
Может быть в том, что Дракон сумеет опереться на любого человека, если его инициатива, активность и предприимчивость не идут дальше того, чтобы заработать и потребить (на языке науки такой человек обычно квалифицируется как мелкий буржуа: товаропроизводитель и товаровладелец, даже если он владеет только своей рабочей силой).
Человек, который свел свою жизнь, самого себя только к роли работника и потребителя, не сможет быть хозяином ни страны, ни Истории. Такой человек не сможет жить без Дракона.
И что же, таков весь народ? И в этом вся Тайна?
Вспомним еще одного персонажа фильма. Сначала он появляется мельком. Человек, который спасает Ланцелота. Сначала помогает благородному рыцарю бежать из сетей, в которые тот попал благодаря усилиям «простых» людей. Потом становится свидетелем того, как Ланцелот взывает Дракона на бой, бросает ему «перчатку». И только он, Свидетель, не побоявшийся сказать об этом вызове всем, заставляет Дракона при80


нять этот бой. Запомним: оказывается, есть в Городе Люди, которые не боятся Драконов.
Эти Люди появятся потом не раз. Эти Люди выкуют меч для Ланцелота. Эти Люди в подземелье (вдумаемся: возможность полета создается... под землей) создадут воздушный шар, на котором Ланцелот сможет подняться выше Дракона, чтобы убить его. Эти Люди были и в нашей стране. Если бы их не было — не было бы и того чудовищного противостояния, которым обернулась для нас сталинская система, когда внизу был и искренний, неподдельный энтузиазм, спасший нашу страну от фашизма, позволивший ей стать второй державой мира, и обыватели, писавшие доносы на товарищей, чтобы продвинуться по службе или получить их квартиры, То же противоречие было (во всяком случае до массовых репрессий 1936—1939 гг.) и наверху, где настоящие коммунисты пытались бороться с нарождающейся тиранией, но пали, опутанные ее липкой паутиной.
Эти Люди были и есть. Они были и в тяжкие годы застоя, благодаря чему наше хозяйство не развалилось окончательно, несмотря на наличие систем управления, хозяйствования и стимулирования, в принципе обрекающих любую экономику на полную стагнацию и провал.
Эти Люди были и есть. Благодаря им живы те ростки социализма, которые заставляли нас верить в его идеалы вчера и позволяют нам верить в них сегодня. Этих Людей почти не видно. Они не стремятся к дешевой популярности, не занимаются показухой и саморекламо^. Но их немало. Именно они позволили «кому-то наверху» отрубить пусть не все три, а только одну голову Дракона на XX съезде, их хватило на то, чтобы .вновь начать отрубать эти головы в период «перестройки».
Но почему же тогда Дракон рождается все вновь и вновь? И кто же он сам — этот Дракон? Если не народ, то кто же управляет обществом? Кто нажимает на «рычаги и педали» механизма его общественного развития? (Заметим: образ «механизма», который очень любят наши экономисты, не случаен. Более того, он в чем-то даже страшен! Этот образ преследует и зрителей фильма: попавший в сети Ланцелот оказывается среди бездушных механизмов: валов, передач, рычагов, колес. И в этих колесах, как белки, до бесконечности вертят1136-5
81


ся люди, и благодаря их бесконечному движению вытаскивают и отправляют на расправу Дракона все новых и новых Ланцелотов, подвешенных вниз головой. Запомним эти образы. Образ бездушных механизмов и образ висящего в сетях вниз головой Ланцелота. Он нам еще пригодится).
Так кто же управляет обществом? Кто передвигает «рычаги» его развития? Кто нажимает на его «педали»? Дракон? Диктатор?
Не будем спешить. Плененный Ланцелот попадает на расправу к «Хозяину» отнюдь не сразу. Вися вниз головой, он проплывает над рядами аккуратных служащих. Внизу, под ним аппарат безликоодинаковых клерков, армия чиновников, в руках которых одинаковые счеты, одинаково пустые бумаги, мимо людей, одетых в одинаковую форму.
С недавнего времени мы стали ругать этих умеющих считать только на счетах, бесконечно делающих ненужное дело чинуш. Это стало общим местом. Штампом. И при этом невольно пробивается мысль: хорошо бы заменить глупого чиновника на умного; чиновника, который сидит со счетами, на чиновника, который сидит у дисплея. И мы надеемся в «душе, что так можно решить все проблемы. И вроде бы все правильно: от профессиональных управленцев никуда не уйти, ведь разделение труда — это аксиома сегодняшней жизни, а управление — это особый вид труда, более того, это наука. И только одно настораживает: почему же Ланцелот висит вниз головой? Да и кто же в конечном счете сидит, стоит и висит вниз головой: Ланцелот или весь этот безликий аппарат управления?
Мы привыкли, что наша жизнь строится по традиционным законам пирамиды власти. Естественным кажется то, что любой подчиненный должен сказать «Есть!» на любое распоряжение начальника. Что незримый, неосознаваемый трепет проникает в нашу душу, едва мы входим в обитую кожей дверь приемной начальника и даже его секретарша кажется нам человеком из другого мира.
Эта пирамида власти может быть разной. Она может покоиться на грубом административном нажиме, когда над тобой стоит безликое чиновничество, от которого идет только приказ, только окрик, только коман82


да. Эта власть может быть чудовищным репрессивным механизмом, физически уничтожающим непослушных. Однако человека может поработить и тонкое, но не менее мощное давление «экономического» управления, когда косвенно, но неумолимо тебя заставят по-прежнему подчиняться начальнику. Начальнику вежливому, обходительному, культурному. Но связь остается прежней: тот, кто внизу — объект, тот* кто наверху — субъект.
И это естественно, и это закономерно? Не будем спешить с ответом. Запомним образ — образ, рожденный создателями фильма: Ланцелот, висящий вниз головой. И он не один. Их много в царстве Дракона, тех, кто висят «вниз головой», проплывая над армией чиновников.
Неужели же этот аппарат и есть реальная власть, решающая наши судьбы? Неужели безликие клерки правят «вольным» Городом? Неужели чиновничий аппарат правил и правит нашей страной? Неужели они хозяева?
Нет. Наверное, каждый из нас чувствует, что клерк и чиновник не только не хозяин, но раб в гораздо большей степени, чем все мы. Они максимально подчинены «драконовской системе». Это шестеренки механизма управления. Они сращены с этой отчужденной от нас системой. Они не мыслят себя вне ее. Они минимально свободны, хотя, пожалуй, лучше, чем каждый из нас, приспособлены к этой системе. Они получают от нее хоть минимальные, но льготы, и они становятся ее верными защитниками, даже если получают за свою преданную службу гроши.
Так кто же все-таки хозяин?
Может быть начальники этих чиновников? Может быть руководство тех самых безликих Министерств и Ведомств, которые мы уже привыкли критиковать? Не будем спешить отвечать на этот вопрос.
Фильм рождает сложные ассоциации, сложные вопросы, странные варианты ответов... Он подталкивает к мысли, что вроде бы непосредственно «руководит» жизнью Города молодой денщик дракона. Он активен, деловит, практичен. В его руках и солдаты, и пожарники, и даже папаша-бургомистр. Так что же, в руках этого денщика реальное общественное управление? Но почему же его так цинично и регулярно избивает Дра83


кон? Жестоко. Ногами. В пах. Так, чтобы тот корчился от боли. (Потом, правда, ему дадут орден).
И этот корчащийся от боли холуй — хозяин?
Нет. Это тоже раб. Только активный и подлый. Раб — ибо он творит не свою волю. Он такой же раб, как и кровавые прислужники Сталина. Именно он должен организовать убийство Ланцелота. И как легко мы, догадывавшиеся о правде, а сегодня все больше постигающие факты люди, узнаем здесь образы старого Хозяина и кровавых исполнителей его воли.
Так кто же хозяин? Дракон? Ответ кажется естественным... Он всем распоряжается. Он убивает. Он дает ордена. Он символ власти. И он в человеческом облике! Он любит простых (!) людей! Какое значительное словосочетание: «простой человек». Как будто человек может быть простым. Человек, в котором живет Всемирная История. Но ведь они любят друг друга, эти «простые» люди и Он. Он ими руководит, они отдают Ему возможность принимать решения. Все просто. Убей Дракона, отруби ему три головы, и народ свободен? Отчуждение пропало?
Этот вопрос преследует нас. Авторы задают его уже не первый раз, но ответ все еще впереди. А пока новая деталь: необходимое звено системы господства Дракона — Архивариус. Честный старик, хранящий истинное знание, правду о жизни Города, где все «вниз головой» (если смотреть с точки зрения Ланцелота). Архивариус — память города. Зачем он Дракону? В фильме Вы вряд ли найдете прямой ответ на этот вопрос. Мы же попробуем его поискать.
Любая бюрократическая, отчужденная система управления — это все-таки система управления. Она должна знать истину. Она должна знать, чем управляет и какие результаты дает ее управление. Это знание Истины опасно и Дракон не случайно в определенный момент съест исторический документ. Съест буквально, засунув в рот, прожевав и не поперхнувшись, но мы знаем, как можно съесть истину фигурально, как немало съела и съедает наша бюрократическая система.
При этом, однако, жить в полном отрыве от Истины система управления не может. И здесь легко прослеживается один из самых ярких парадоксов бюрократической, господствующей над людьми системы. Как систе84


ма управления она должна быть максимально близка к жизни, как бюрократическая система, чтобы сохранить себя, она должна быть максимально далека от реалий, стоять над жизнью, сохраняя свой статус, свое привилегированное положение. И вот парадокс — для сохранения самой себя система должна отрываться от общества, от жизни, оторвавшись же, она теряет возможность реально управлять обществом. Но ведь именно претензии на управление позволяют ей существовать. Так перед бюрократией встает задача периодически бороться с бюрократизмом. И для этого ей нужна знающая правду, способная хоть иногда попросить слова, но, в главном, покорная и не способная на систематическую борьбу интеллигенция.
Авторы фильма дают прекрасный образ Архивари)*- са! Архивариуса, который верит в необходимость Дракона, начавшего Большое Строительство и прогнавшего «цыган». Архивариус, который верит в истинность клятв Дракона, в истинность того, что обществу нужен его архив. Архивариуса, который может в самый страшный момент попросить «слова». Ему заткнут рот. Он не будет особенно сопротивляться — и все же...
Это, наверное, самая парадоксальная и тонкая фигура в фильме. Архивариус — память города, ум города, до конца не подчиненный Дракону, будоражащий Дракона, но все-таки являющийся составной частью его системы.
Итак, портрет завершен? Внизу обыватель. Чуть выше клерк. Еще выше — денщик, послушно приводящий в исполнение приказы Дракона. Наверху сам Дракон, а рядом умный слуга — Архивариус. Такова схема отчужденной системы, стоящей над Городом, поработившей его. (Осень и зима 1991 г. заставляют по-новому пережить эту констатацию, вновь и вновь приглядываясь к власть предержащим: а изменилось ли что-то по существу после августа? Но это особая тема...)
На чем же держится эта система? Где Тайна ее господства? Попробуем дать простой, хотя, пожалуй, что и не очень точный ответ. Эта Тайна — само условие существования системы — отчуждение. Управление Городом, огранизация его жизни, его мыслей, его дел, его будущего отчуждены от его жителей. Они чужды им. Жизнь города в руках безликого, распыленного, отчуж85


денного от жителей аппарата, механизма. И вертят этот механизм те, кто как белки в колесе вкалывают всю жизнь, приводя в движение его рычаги, передачи и колеса.
Так как же убить Дракона?
Не будем спешить с ответом на этот вопрос. Героический Ланцелот, сумевший это сделать, во второй части фильма отходит на задний план, а на его место выходит... Кто бы Вы думали? Смешной, не умеющий сказать двух слов и читающий по бумажке бургомистр Города.
Когда-то эта фигура была нам знакома до удивления. Лидер, который на самом деле и не лидер, а так, марионетка в чьих-то руках. Лидер, который не может сам ничего сказать, который по нескольку раз читает, не понимая, один и тот же текст по написанной и подсунутой ему кем-то бумажке. Да, это очень узнаваемо. Но почему же этот Бургомистр присваивает себе славу победителя Дракона? Почему он оказывается на месте Дракона?
Итак, Дракон убит. Но что же происходит в городе? На первый взгляд изменения грандиозны! Нет страшного Дракона. Есть милый приветливый Бургомистр. Френч заменен на светлый костюм. И первая сцена становится символом всего будущего правления Бургомистра: встретившись с Уборщицей, подтирающей экскременты Дракона, Бургомистр бросается к ней в объятия, хватает швабру и начинает вместе с ней, дружески обнявшись, тереть пол. Какая близость к «Народу»! Более того. Власть уже не хочет стоять над людьми. Она хочет выражать их помыслы, защищать их интересы. И Бургомистр идет к «Народу». Он обращается с вопросом к Глухому, он просит совета у Немого и потом, бодро встав на трибуну, возвещает «народное мнение».
Фигурой номер два в Городе становится Тюремщик. Не правда ли, любопытная деталь: пока у власти был Дракон, коварный, но способный и сильный, Тюремщик оставался на задних ролях. Теперь же, когда появилась дипломатическая фигура Бургомистра, Тюремщик становится едва ли не вторым человеком в государстве.
Бывший холуй Дракона, являющийся к тому же сынком Бургомистра, ныне оказывается не удел. От исполнительной власти он оттеснен. После роли цепного пса 86


низведен на роль лакея, и на бывшего холуя Дракона вместо шикарного костюма надевают колпак слуги. Его «пощипали», его отодвинули, но окончательно он не исчез.
Еще одна, пожалуй, самая интересная деталь: едва ли не самыми заметными людьми в городе по-прежнему остаются подпевалы, придворные Бургомистра. Их место остается прежним. Они «на коне». Их, как всегда, много. Они, как всегда, готовы поддержать все, что угодно и всех, кого угодно.
Единственный диссонанс этой дружной перестройки всех и вся под новую власть — Архивариус, который возвышается до протеста! Он приходит к Бургомистру, протестуя против насилия. И ему обещают даже вознаграждение, правда посмертно, если его протест окажется слишком настойчив.
Так что же изменилось?
На поверхности только одно: разрешили запрещенные ранее цыганские песни. Более того: официальное бракосочетание Бургомистра начинается с фанфар, в звуках которых слышна знакомая всем цыганская мелодия.
Это образы. Это фильм. А что же происходило у нас? Что происходило, когда умер самый страшный Хозяин — Дракон? Что произошло, когда умер его фарсовый двойник, едва умевший читать по бумажке? Наше обновление пришло сверху. Пришло в демократическом облике и нынешние лидеры уже умеют советоваться с народом, вылезая на улицах из бронированных лимузинов или проповедуя оголтелый популизм. Мы добились... разрешения «цыганских песен». Ранее запрещенный мир «красивой жизни» начинает активно вторгаться в наше существование. Разрешены рынок и предпринимательство, бывшая бандократия выходит из подполья. Свобода! Свобода создавать частные фирмы и вступать в кооперативы. Полная свобода инициативы! Хочешь — сокращай производство, хочешь расширяй, хочешь — увольняй «лишних» рабочих, хочешь — набирай новых. Делай что хочешь, да и цена может быть свободной: поднимай, пока покупают.
Пока оставим в стороне то, что эту свободу по-прежнему дозирует аппарат, пока еще едва-едва выпускает 87


ее из своих «драконовских» когтей. Этот аппарат потеснили. Кое-кого из «пса» превратили в «лакея». Административную систему почистят, подучат, кого-то выгонят, а оставшихся из Министерств пересадят в Банки. Частично уберут (или спрячут) внешний блеск, закрыв некоторые распределители, отдадут часть шикарных домов, санаториев и больниц «простым людям», но постепенно поднимут свою зарплату с тем, чтобы «бедные» слуги народа могли жить хотя бы не хуже предпринимателей.
А что со свитой Дракона? Элита времен брежневщины и рашидовщины уходит на задний план. На первый выходят когда-то стоявшие во вторых рядах, а ныне преуспевающие, активные, поддерживающие обновление деловые люди. Очень разные. От прихлебателей и подпевал всех рангов, умеющих приспособиться к любой политике, и тех писателей, композиторов и артистов, кто беззастенчиво продается за огромные гонорары массовой культуры, и до бандократии. Бандократии, о которой мы сегодня узнаем все больше и больше нового. Бандократии, которая сегодня спешит через кооперативы, акции и подобные им формы «отмыть» гигантские суммы, награбленные в годы застоя, от налипших на них грязи и крови. Впрочем, среди «новых деловых людей» есть и искренние поборники «цивилизованного общества», готовые душой и телом служить бургомистру, делу превращения нашей страны в Нью-Индию и не видящие для нее иного выхода. Кто же, кроме бургомистра, может управлять?
Зашевелился и обыватель. Он проснулся от былой спячки. Рынок, абсолютный дефицит и инфляция меняют старые привычки. Чтобы жить, скоро действительно придется «вертеться». Этот обыватель того и гляди станет хозяином. Хозяином своей лавочки, а может быть даже бригады или арендного коллектива. И здесь ирония не уместна. Стать хозяином — это большое дело. Это может быть первый шаг к настоящему пробуждению инициативы после десятилетий спячки. Это может быть началом процесса реального обновления страны, когда бывший обыватель стряхнет с себя шкуру мещанина, шкуру отчужденного существования. Это может быть первый шаг к реальному превращению человека в хозяина своей страны, своей истории. Реальный 88


шаг к тому, чтобы сбросить с себя пресс отчуждения, снять Драконью шкуру.
Да, это может быть первый шаг. Но только в том случае, если человек не ограничится только рамками своего кооперативного кафе, своего огорода, пусть даже своего цеха, если он не замкнется в этом кругу, если эта активность не станет исключительно средством заработать и потратить лишний рубль.
Конечно же, нам сегодня очень нужны эти рубли. И у огромного большинства они отнюдь не лишние. И все же... Если остановиться на полпути и вновь перепутать цель и средства, то система социального отчуждения лишь сменит свое лицо. На место старой, жестокой, открытой диктатуры со страшным или смешным хозяином во главе придет система отчуждения, хозяином которой будет рубль, рынок, но не наивный, как в добрых городах средневековья, а регулируемый умными менеджерами и умной, культурной бюро- и бандо-1 кратией, явно отличающейся от брежневских чинуш или рашидовских баев.
И пресс новой системы отчуждения начнет медленно выжимать из нас пот и кровь. Не так, как в Швеции — там трудящиеся уже давно научились не только вкалывать, но и защищать свои интересы, а так, как в Индии или Бангладеш.
Сильнее всего этот пресс будут закручивать наиболее предприимчивые из нас. Ибо нельзя уйти от старой истины: чем больше у тебя денег, тем больше у тебя власть над вещами и над людьми, которых можно прямо или косвенно купить. И тем глубже, страшнее твоя зависимость от богатства, которое ты накопил. Фетишизм товара и денег, овеществление людей — это не абстракция, придуманная марксизмом, силу его может проверить на себе каждый из нас. Его законы неумолимы и они распространяются не только на тот мир чистогана, о котором мы привыкли писать, кивая на Запад (да и на Запад мы теперь киваем по-другому: песни «цыган» разрешены. Впрочем, их послушать и в самом деле не грех: звучат они куда как красиво по сравнению с нашими старыми завываниями под драконовскую дудку).
И все же... Попадая в мир овеществленных идеалов, человек изменяется, но остается рабом: им управляет 89


Его Величество Рынок и послушные исполнители его воли, вооруженные дисплеями, мощным аппаратом банков и всей финансовой системой «экономического» управления.
Так что же? Всеобщий аскетизм и заниматься социальным творчеством на голодный желудок? А не получится ли новая «культурная революция»? И опять оставим на время этот вопрос. Оставим и вернемся к фильму.
♦ * *
В прекрасном вольном Городе, освобожденном от Дракона, Бургомистр готовит свадьбу.
А где же Ланцелот? Среди зимы, в пещере, один. Сначала один.
Но потом к нему придут те, кто своим трудом, своим сердцем и умом помогли ему одержать Победу. Они- не дадут ему спать, они заставят его прийти в Город, они заставят его победить Бургомистра. И эта победа будет удивительно быстрой и легкой. (Почти такой же быстрой и легкой, как у Ельцина в августе 1991 г.: художник на то и художник, чтобы опережать время). Настолько быстрой и легкой, что она тут же окажется... поражением. И верившая в рыцаря Прекрасная Девушка с презрением плеснет ему в лицо чашу вина.
А Бургомистр? А Бургомистр бросится целовать своего ниспровергателя. Система Дракона сильна. И Тайна его смерти отнюдь не в отсечении Драконьих голов. На смену трем головам Дракона придет одна голова Бургомистра, ее может сменить любая другая «голова» (или «головы»), но суть не изменится: если остается система отчуждения, власть Дракона над человеком, то драконы и бургомистры, а также их холуи, тюремщики и даже архивариусы всегда найдутся. Система воспроизводит самое себя. Система сама рождает драконов. Кто будет очередным? Им едва ли не стал сам Ланцелот. Но он уйдет. (Он уйдет в фильме М. Захарова; а в нашей жизни «Ланцелот» — секретарь обкома останется и станет... не будем, однако, спешить). Он уйдет, и среди пустого поля окажется вновь рядом с Драконом. А Марк Захаров не оставит сомнений: Дракон и Ланцелот — это две стороны одной медали, одного целого. Так почему же зима? Почему же Дракон и Ланцелот рядом?
90


Почему?
Наверное потому, что разгадка господства Дракона в том, что его убил Ланцелот. Более того: пока есть Ланцелот, будет и Дракон. Ланцелот способен лишь убить Дракона. Отрубить ему голову. Но уничтожить власть драконов он не может. Он будет лишь обновлять ее, убивая все новых драконов. Он будет заставлять ее адаптироваться к новому, сменять маски. Но Власть Дракона будет оставаться.
Дает ли фильм разгадку этого парадокса? Прямо — нет. Но внимательный зритель должен вспомнить изредка происходящие на экране диалоги о свободе. Вспомнить сцену, когда Дракон приводит Ланцелота к ученому и на удивление образно доказывает рыцарю, что люди не хотят свободы. Призвав к себе Ученого, бесконечно рисующего галочки по заказу Дракона, он заставляет его снять штаны и втыкает ему вилку между ног, а тот корчась от боли подтверждает, что свобода ему не нужна. А потом Дракон удовлетворенно вешает орден на грудь жены ученого. Все счастливы, все довольны. Доволен даже сам ученый, который потом, увидев торжество Ланцелота, будет приветствовать победителя Дракона с точно такой же улыбкой, какая была на его лице, когда он стоял без штанов.
Эта сцена повторяется не прямо. Повторяется, когда уже Бургомистр пытается доказать Ланцелоту, что народ отнюдь не страдает от ига Дракона. Он отнюдь не ждет свободы. Очень характерная сцена: обращение на улице к любому среднему, рядовому, простому представителю народа, который способен произнести набор ничего не значащих, бессвязных слов. Народ говорит. Народ способен выражать «свое мнение». Но значение этого «мнения» дойдет до третьего лица только тогда, когда его растолкует Бургомистр. Более того, этот лепет как бы специально предназначен для того, чтобы его расшифровывал и доносил до сознания остальных Бургомистр. И этот «простой» человек действительно свободы не хочет.
Не хочет? Нет, Ланцелот так просто не может согласиться с этим. «Люди просто не знают чего хотеть, они не видели, не знали Свободы, а вот если бы они хоть раз вдохнули ее воздух...»
91


Так ли все просто? Надо, чтобы люди узнали, что такое свобода и...
В этом простом решении есть лишь доля истины: как часто первым проявлением Свободы становилась анархия. Разгул, грабежи, убийства. Фильм как бы напоминает об этом: несколько горожан, узнавших о гибели Дракона, решаются только на то, чтобы бегать за женщинами, бить окна, ну, может быть, бросить булыжником в охранника (и опять образы, как будто предвосхищенные создателями фильма задолго до нашей «революции») .
В фильме есть и другой ответ: для того, чтобы обрести свободу, надо убить Дракона в самом себе. Это едва ли не заключительные слова Ланцелота.
«Убить в себе Дракона».
Этот совет кажется абсолютно правомерным. Ведь Дракон держится на тех, кто готов подчиниться Дракону. Пирамида власти, отчужденная от людей, господствующая над ними, покоится на каждом из тех, кто послушно держит на своих плечах все это страшное здание. Но кто они? Кто эти люди, позволяющие дракону сидеть на своей шее, более того, послушно кормящие, обихаживающие и восхваляющие этот господствующий над ними безликий аппарат? Почему они терпят его йад собой?
Это, наверное, самый трудный вопрос. Да, пята отчуждения тяжела. Но зато как удобно и просто можно жить, когда во всем господствует Порядок. Твое существование гарантировано. Ты твердо знаешь, что можно, а чего нельзя. Ты твердо знаешь критерии добра и зла, успеха и падения. У тебя есть твердые ориентиры. Остается только послушно карабкаться по созданной для тебя лестнице, зарабатывать деньги, делать карьеру... А то, что эта лестница по сути дела ведет вниз (ибо вершина пирамиды власти, если эта власть отчуждена от народа, есть рабство) — это неважно. Так делают все. Все лезут, и я лезу. Таков порядок.
А самое удобное — это то, что нет необходимости самому творить свою жизнь. Самому творить жизнь своего Города, его будущее.
Сломить этот порядок трудно. Мучительно трудно. Для этого нужно многое. Для этого нужно знать, чего ты хочешь. Иметь твердые убеждения. Не веру, не иде92


ал, не верность традициям, а сформированные опытом практической борьбы с властью Дракона убеждения.
Начните бой, не ждите Ланцелота, и у Вас появится потребность в знаниях, появится способность, если угодно, смелость для того, чтобы вступить в бой с системой отчуждения, ведь право иметь убеждения всегда сопряжено с обязанностью бороться, работать, самому делать то, что не сделает никто кроме тебя, самому творить Свободу ежечасно и всегда.
Готов ли к этому вольный Город? Готов ли он сам освободить себя?
Для авторов фильма этот вопрос скорее риторический. Призыв убить в себе Дракона замирает среди снежной пустыни.
Так где же выход?
Неужели Город обречен жить под пятой Дракона? Восхвалять Дракона, возрождать Дракона и в тайне с восхищением смотреть на Ланцелота? На Ланцелота, в которого верят, на которого молятся и от которого ждут освобождения...
Свободу нельзя получить. Ланцелот рождает отчуждение Человека, его рабство, его подчинение стоящей над ним власти точно так же, как и Дракон. В чем-то даже изощреннее, чем Дракон, ибо Ланцелот отнимает у Людей главное в их жизни. Он отнимает у них Право самим освободить себя. Он отнимает у них Право сотворить себя как свободных людей, как тех, кто, наконец, свергнет власть Дракона над собой. Кто уничтожит Дракона в себе.
Ланцелот и Дракон уходят вместе. Уходят по заснеженному болоту. Уходят навстречу зиме, а мы остаемся в зале...
Но это ли финал фильма?
Спасающий Ланцелота Рыбак...
Оружейник, выковывающий для Ланцелота меч...
Инженер, создающий в подземелье возможность подняться в небо, чтобы там сразиться с Драконом...
В фильме они показаны лишь мельком. Это «второстепенные» персонажи.
Второстепенные?!
Да, сегодня они в большинстве случаев все еще остаются за кадром нашей жизни. На первом плане Драконы, их холуи (бывшие и настоящие), одинокие провоз93


вестники прекрасных идеалов рыцарства, главным убеждением которых является вечное сомнение... Настоящие герои, те, кто создает оружие освобождения, те, кто должен освободить самих себя, пока остаются за кадром.
Но они уже устали быть на вторых ролях! Они уже устали быть актерами, послушно исполняющими драмы, написанные для них страшными Драконами, послушными Бургомистрами и благородными Ланцелотами.
История повторяется? Да. И то, что начиналось как Трагедия, впоследствии оборачивается Фарсом. Но История и изменяется. Ее актеры через боль и потери учатся быть ее режиссерами, быть ее творцами. Борьба за Свободу научит и нас этому. Падет и четвертая голова Дракона!
* * *
Впрочем, нам давно пора оставить возвышенный стиль и посмотреть на реалии жизни. Красивые слова, призывы творить будущее своей страны, ее Историю, звучат сегодня едва ли не наивно. Точнее, они были абсолютно наивны пять-шесть лет тому назад. Сегодня за ними уже стоят первые робкие, но реальные дела.
Так что же делать? Многие адреса этих новых ростков уже известны; Начнем с самого простого. Мы все устали стоять в очередях, мучиться от дефицита. А чем дальше, тем больше — и от роста дороговизны. Можно вздыхать, можно ругать, можно проклинать ту драконовскую систему, которая того гляди, объявит еще одно повышение цен, а пока, даже не объявляя, как в старые добрые времена, уже дала несоразмерно вырасти стоимости жизни.
Но можно поступить и по-другому. Можно объединиться для того, чтобы взять в свои руки борьбу и с очередью, и с дефицитом, и с ростом цен. Как? Ну хотя бы так, чтобы вместе создать объединения потребителей, которые займутся контролем за торговлей, которые потом сумеют начать формирование заказов для производства, которые будут контролировать цены, которые будут защищать покупателя от недоброкачественной продукции. Фантастика? Отнюдь. Опыт деятельности таких объединений был в нашей стране в 20-е годы, когда они охватывали едва ли не большинство городского населения. Такие объединения создаются и сегод94


ня. Создаются стихийно, с большим трудом. Такие объединения уже созданы, точнее воссозданы в Польше и Венгрии. Такие объединения давно работают, защищая интересы потребителя от монополий в Швеции и Англии.
Но это только самый простой шаг. Самый первый и простой шаг от Обывателя к Человеку, творящему самостоятельно свою Историю. От человека, который послушно содержит на своей шее Драконов всех мастей, к человеку, который сам выполняет те функции, которые раньше никто, кроме высокопоставленных Бургомистров, их холуев и чиновников не мог решиться взять в свои руки.
Сотни тысяч тех Людей, что вышли в г. Нижнем Тагиле для того, чтобы добиться возможности дышать чистым, а не отравленным воздухом, что делали эти люди? Чего они хотели? Чего хотели участники митингов в Куйбышеве и Ярославле, требовавшие отставки первых секретарей обкомов? Они были наивны? Или они решились сами творить свою жизнь? Будущее своего Города?
А кем были те, кто боролся вопреки административной системе, вопреки первоначальным экспертизам профессиональных ученых и управленцев против переброски сибирских рек? И кто победил в этой борьбе?
А как назвать тех, кто сегодня не жалеет ни сил, ни своего свободного времени (времени, которое можно было бы потратить на приобретение немалых доходов, организовав кооператив или выращивая цветочки на своем дачном участке) для того, чтобы охранять наши памятники культуры, памятники нашей Истории'?
Кто эти люди?
Наша страна уходит от узкой ограниченности хозяйчика. В ней нарождаются те, кто хочет быть реальными хозяевами своей страны, кто хочет быть реальным творцом ее общественной жизни. Такие люди были и раньше — рабочие, инженеры, хозяйственники, которые даже в долгие застойные годы боролись за реальную демократию на производстве. Боролись. И иногда даже побеждали. Вспомним Калужский турбинный завод с его самоуправлением, живущим уже более 10 лет. В Киргизии Фрунзенский приборостроительный завод им. 50-летия Республики сумел организовать интерес-
95


нейшую систему «Прогрессивная мысль — производству», позволившую едва ли не двум третям рабочих предприятия стать реальными создателями общественных, технических, экономических форм прогрессивного развития предприятия.
Сегодня для этого созданы достаточные юридические предпосылки. Эти люди, начиная борьбу за самоуправление в бригаде, поднимаются до уровня цеха. Потом они чувствуют, что демократия не может ограничиться узкими рамками их коллектива, они начинают бороться за демократию на предприятии. А потом встают на трибуны Съездов, где говорят, в отличие от иных начальников, заботящихся лишь о своих ведомственных проблемах, о реализации тех коренных интересов, которые ученые называют общенародными. Они говорят о том, каким должно быть будущее нашей страны. Говорят страстно, горячо и может быть гораздо более конструктивно, чем многие профессионалы.
Мы просыпаемся. Мы еще не стряхнули до конца (и не скоро стряхнем до конца: не будем утопистами!) с себя оков ни старой «бюрократической драконовщи- ны», ни тем паче новой «бургомистровщины», которая грозит обернуться «ланцелотовщиной», перерождением героя (да и был ли он рыцарем, наш реальный Ланцелот?) в дракона. Более того. Нам нужны и еще долгие годы будут нужны и умные чиновники, и демократичные, умеющие подчиняться воле народа «бургомистры». Отчуждение не скинуть одним махом. Бюрократизм не победить революционным наскоком. Рынок не вытеснить красивыми лозунгами. Их нельзя победить раз и навсегда, даже если б появился настоящий рыцарь Ланцелот. Даже в кино он не мог освободить Город ни от Дракона, ни от Бургомистра. Тем более это невозможно в жизни. Воли одного, даже гения или героя для этого мало. Нужна долгая и упорная работа. Работа, которую будем делать мы сами. Работа, которая начнется с того, что мы проснемся, наберемся смелости, возьмем на себя ответственность за свою собственную жизнь. (Помните слова, по традиции приписываемые Жанне Д’Арк:
«Если не я, то кто же?
Кто любит меня — за мной!»).
Каждый из нас, да-да, именно каждый должен взять 96


на себя ответственность за судьбы нашей страны. Это очень тяжело и трудно. Не только сеять хлеб, не только делать машины и писать книги, но и учиться («без отрыва от производства», как раньше говорили) делать то, что раньше делали и еще долгое время будут делать драконы и бургомистры, послушные чиновники и еще более послушные солдаты. Мы должны учиться сами управлять своим обществом, своей экономикой, своей жизнью, своим будущим, своей Историей. Только так можно убить Дракона. Только так можно отсечь его четвертую голову, в которой сокрыта тайна его возрождения. Только так можно стать свободными, ибо свобода — это не приспособление к обстоятельствам, не конформистский уют. Свобода — это изменение обстоятельств. Это творение истории, но не слепое, а основанное на знании ее законов, на умении предвидеть наше собственное будущее. На решимости делать его сегодня самим.
Отнюдь не только романтическая вера и утопические мечты позволяют сегодня говорить о грядущей гибели Драконов. Законы Истории неумолимы. Раньше или позже общество очистится от драконьей шкуры отчуждения, вырвется из его когтей. Вопрос лишь в том, раньше или позже?
Ланцелот и Дракон вместе идут по заснеженному Болоту. И мы, оставаясь в зале, могли бы спокойно проводить их взглядом, если бы... Если бы мудрые создатели фильма не окружили эти символические фигуры стайкой детей. Глаза малышей требуют ответа: что ждет их завтра? Выведение «галочек» за канцелярским столом или сети, в которых их подвесят вниз головой? Роль марионетки-Бургомистра, который в конце жизни наконец заполучит возможность вкусно есть, много пить, возвышаться над толпой холуев и иметь в постели красивую женщину, или подземелье, в котором они будут создавать воздушный шар для будущего Ланцелота?
А может быть они все же начнут жить в мире, где Оружейник, Рыбак и Архивариус вместе с Клерком и Солдатом смогут стоять над издыхающим Драконом, где Бургомистр будет толковым исполнителем их воли, где люди свиты будут стесняться своих ролей, а Ученый займется Наукой?
97


Противоречия нашей жизни неумолимо заставляют каждого сделать выбор: или удобно устраиваться под властью Дракона, или начинать борьбу с ним. Завтра будет поздно. Так может быть не ждать до Завтра?
2.3. Кто будет богом? (размышления о судьбах фантастического государства Лрканар и своей Родины, навеянные повестью А. и Б. Стругацких «Трудно быть богом» и одноименным фильмом Петера Фляймана)
«Во имя господа». — И над распятым мыслителем поднимаются зубья адской машины.
«Именем его!» — И зубья вонзаются в тело жертвы. «Во имя господа». — И громилы врываются в первую типографию этого фантастического мира.
«Именем его!» — И пресс типографской машины обрушивается на голову изобретателя.
«Во имя господа...» Кто он, этот идол? Бог, которого нет? — Да. Добрые и мудрые пришельцы, наблюдающие за неразумными, пьяными и злодействующими обитателями планеты?
А может быть, это наши собственные боги — Брежнев и Черненко, Горбачев и Ельцин, Попов и Собчак?.. Их именем никого не казнят и не пытают? Да. Но под их руководством происходило и происходит в стране то, что скоро станет просто невыносимым.
Во имя Сталина сгноили и замучили миллионы людей — коммунистов и беспартийных, интеллигентов и безграмотных, рабочих-двадцатипятитысячников и «кулаков».
Во имя «коммунизма» под портретами Хрущева затопили десятки тысяч российских и украинских деревень.
Во имя «развитого социализма» довели до деградации вторую державу мира.
Во имя «цивилизованного общества» и «рынка» в стране разворачиваются межнациональные бойни и вводятся карточки...
И главный вопрос: а кто все это делает? Сталин, Хрущев, Брежнев, Горбачев, Ельцин? Их аппаратчики? А может быть, все это делали и делаем мы сами?
* * *
Фантазия авторов повести наделила властью в Ар- 98


канаре «серых» — тех, кого не видно; тех, кто везде; тех, кто неотличим от обычного, среднего, «серого» жителя. Так может быть это власть народа? Помните: «Главная цель партии — благо народа»; «Народ и партия едины» (и всем известное присловье: «Откройте ваши магазины»). Авторы фильма «отделили» серых от жителей Арканара: у первых в руках секиры и топоры.
А что в руках у «серых» в нашей стране? Да и есть ли они здесь, у нас? У нас же демократия, плюрализм, гласность и даже (о боже, какое счастье!) правовое государство... будет скоро,
Откуда же у нас серые? Это при Сталине людей хватали по ночам и писали доносы, а у нас сейчас все совсем по-другому.
По-другому?
В самом начале фильма проскальзывает одна очень важная линия: борьбу с властью коррумпированных, заевшихся и неспособных управлять полунищей страной «благородных господ» и их придурковатого короля начинает... тайный министр Рэба. Главным врагом бюрократии оказывается... глава серых, хозяин «веселой башни», где он занимается любовью с «первой леди» королевства под вопли истязаемых ученых, поэтов, певцов. Серые — вот кто приходит на смену власти яркой и мишурной бюрократий. И самая интересная деталь в этой логике развития событий: к власти тайный министр Рэба и «серые» в Арканаре приходят едва ли не по инициативе и при поддержке доброго и гуманного пришельца Кирилла.
А теперь вернемся на Землю. С чего началась перестройка в СССР и Восточной Европе? Нет, она началась отнюдь не с апрельского (1985 г.) Пленума ЦК КПСС. «Партия» (а точнее — ее великие чиновники) провозгласили перестройку, начав, как всегда, со слов и медленно отступая под напором жизни. И начали чиновники от партии эту «бюрократическую борьбу с бюрократизмом» только тогда, когда терпеть долее стало для них смертельно опасно. Реальная перестройка начиналась с выступлений (вслух и шепотом) «Поколения XX съезда», с лидеров «пражской весны», с тех ученых, поэтов, художников, для которых идеалы демократии, свободы и гуманизма были высшей и абсолютной ценностью, а тоталитаризм и конформизм — самым страш99


ным врагом. Перестройка начиналась и с выступлений «Солидарности», боровшейся с 1980 года за права на самоорганизацию, самозащиту рабочих.
Первые годы наступления долгожданной гласности и появления первых ростков демократии ознаменовались великим вздохом облегчения: вот они, лучики свободы, вот он, путь к новому, справедливому, демократическому обществу, в котором великие идеалы социализма (вспомним лозунги 1987—1989 годов) наконец-то будут реализованы, а десятилетия бюрократического террора уйдут, как тяжкий сон.
Но первый восторг позади. Позади и годы «перестройки». Перед нами не просто пустые прилавки в магазинах и гигантские объемы гниющей продукции на складах и свалках, сменяющиеся дикими ценами на молоко и хлеб. Перед нами танки и войска в бронежилетах на улицах наших городов. Лагеря беженцев и реки крови. Мутный поток дешевых коммерческих поделок в искусстве и утечка мозгов за границу.
А еще — болтовня. Не гласность, не плюрализм, а «чернуха», которую лепят кто как только может. И единственная надежда все большего числа жителей адресуется право-либеральному порядку. Порядок и предпринимательство. Предпринимательство и порядок. А всех левых, как априорных преступников — под суд (а еще лучше — на фонарь, или как в Арканаре — в «веселую башню»), чтобы не болтали глупостей о свободе и гуманизме, ибо от слов этих никаких иных результатов, кроме роста цен или (а то и параллельно) отсутствия мяса, хлеба, сигарет не наблюдается.
Но это мечты. А реальность? У кого сегодня власть в стране? У президента СССР?
Весной 1991 года, когда был написан этот материал, мы отвечали вопросом на этот вопрос. Его указы в отдельных регионах даже и не собираются выполнять.
Может быть, у Верховного Совета РСФСР и его председателя — Б. Н. Ельцина? Но что, кроме слов и указов, успел сделать этот Совет? В Москве и Ленинграде Г. Попов и А. Собчак — главные идеологи рынка, сворачивают последние остатки розничной торговли, а единственный весомый результат — это усиление в несколько раз расходов на содержание самих Советов.
Так кто же у власти? П. Полозков? Н. Андреева? 100


Слава богу, нет. И они пока так же далеки от роли хозяев жизни. Хотя выступления многих лидеров КПСС (в том числе и на пленумах ЦК) на протяжении 1990 — начала 1991 г. очень настораживают. Многие руководители партии активную позицию коммуниста понимают только как возврат к механизму «держать и не пущать».
Так кто же он, советский «тайный министр» Рэба? Кто его «серые»?
Ответ опять-таки датирован весной 1991 года.
Парадокс нашей жизни состоит в том, что такого господина и такой власти наша страна пока не имеет. Но он идет к власти. Идет в безликой серой массе тех, кто все больше становится реальным хозяином нашей жизни. Наши «серые» не имеют опознавательных знаков. Еще удивительнее то, что они часто даже сами не знают, что они «серые», что они уже почти стали новой властью. Почему? Да потому, что они безлики. Это самая страшная власть — власть серой массы, которой все равно, как будет устроено общество и кто будет стоять наверху — лишь бы было что есть и был порядок!
А вот претенденты на роль Рэбы есть. То есть личности, конкретной фигуры этого «серого кардинала» пока вроде бы нет, но «свита» для него уже есть. Есть замечательно демократичные по своим первоначальным намерениям лидеры Верховного Совета России, Моссовета, Ленсовета и многих других организаций. Субъективно и на словах они всей душой против тайн, пыток и серой безликой власти. Они ее искренне не хотят, и, наверное, даже боятся (недаром в годы застоя они, в отличие от А. Сахарова или А. Зиновьева, были в основном среди тех, кто «одобрял»). Но объективно они уже стали пьедесталом для нового «серого» лидера.
Стали — ибо не могут организовать вновь избранные Советы и население городов для того, чтобы хотя бы приостановить деградацию экономики. Стали — ибо уже доносятся до населения отзвуки идей о необходимости свертывания производственного и территориального самоуправления, отказа от власти Советов в городах и областях и т. д. и т. п. При этом в «замалчивании» и зажиме демократии (т. е. власти народа) и самоуправления «внизу» — в микрорайоне, на предприя101


тии «новых демократов» с радостью поддерживают и иные официальные лидеры КПСС. Не правда ли, странное единство политических соперников?
Не забудем и о тех, кто готов немедленно (и даже с опережением) поддержать пером и душевным порывом власть советских «серых»: Л. Пияшева, А. Ципко... Многие их коллеги уже давно начали слово «демократизация» подменять словом приватизация, идею освобождения труда от эксплуатации и бюрократического гнета — лозунгом свободного предпринимательства (а между слов носится мысль: а не заморозить ли зарплату? А не запретить ли деятельность рабочих организаций? А не затормозить ли развитие сильных независимых профсоюзов?).
Монарх Николай II — гуманнейший человек, Столыпин — мудрец... — Знакомые слова? И, как рефрен: поучиться у них надо! Вопрос: чему учиться? «Столыпинские галстуки» на шею крестьянам, рабочим, свободомыслящей интеллигенции накидывать? Так это гораздо лучше Сталин и Гитлер делали...
А в подтексте мечта: эх, нам бы нового Столыпина, а если публика не послушает — выпустим корнета Оболенского и поручика Голицина. Один наденет ордена, другой раздаст патроны — и... залпами по народу!!! Благо опыт есть: и в 1907 стреляли и вешали, и в 1912, и в июле 1917, и во время гражданской войны. Милые демократы Клямкин и Мигранян всплакнут, быть может, над трупами и скажут: что же, путь к демократии лежит через просвещенный авторитаризм; плохо только, что исполнители не поняли замысла идеологов...
Вы опять вспомните о 1937 годе, уважаемые либералы? Что ж, мы о нем тоже не забыли. И мы не хотим его повтора ни под маской либерализма, ни, что еще более страшно, под социалистическими лозунгами. Не хотим в любом его обличье, даже Самом просвещенном, не говоря уже о примитивном возрождении «социалистической» диктатуры новых Сталиных: организации типа «Единства» для нас были и остаются врагами, губителями демократии, гуманизма.
И что особенно чудовищно: вырастая на плечах первых певцов свободы, нынешние либеральные или псев- докоммунистические любители «порядка», губят и затирают тех, кто начал освобождение нашей страны. За102


тирают, ибо... к власти под новой маской приходят те же, кто раньше воспевал брежневский тоталитаризм. Коррумпированное, сросшееся с теневой экономикой, а зачастую и мафией чиновничество, которое незаметно дрейфует из министерских и обкомовских кабинетов в кресла директоров совместных предприятий и акционерных обществ. К ним присоединяются (а иногда их опережают) «деловые люди» из теневой экономики.
Нам грозит не замена кровавой сталинщины и бездеятельной брежневщины на цивилизованный авторитаризм, а наследование худших традиций отечественного тоталитаризма, бюрократии и коррупции. Только на этот раз — в условиях смешанной экономики и рынка. Вопрос только под какими лозунгами: да здравствует социализм или долой социализм?
Самое трагичное, что у такого варианта развития событий есть и своя массовая база. Пресловутая «административно-командная система» превратила едва ли не большинство из нас, граждан Отечества с трагической судьбой, в мещан: в конформистов, которых пытаются втянуть в борьбу партий; в людей с потребительскими интересами, не имеющими возможности потреблять; в работников, привыкших быть наемниками и не желающими брать на себя функции хозяев. Именно они будут способны взирать и даже посмеиваться, когда советские «серые» начнут охоту на ведьм.
♦ * ♦
Образы иногда действуют сильнее научных аргументов, да и не место в этом эссе для теоретических изысков, поэтому вспомним вновь о фильме «Трудно быть богом». Певец Цурэн — будущий вождь восставшего народа, жмется к стремени «благородного господина» — он боится «серых», а они — везде. Солдаты начинают охоту на всех грамотных людей в Арканаре: на глазах любопытствующих горожан тащат в «веселую башню» или забивают на месте лучших людей страны. Обыватели наблюдают, посмеиваются... И еще одна симптоматичная деталь: наблюдают (правда без ухмылок) за всеми зверствами на Арканаре и мудрые пришельцы. Наблюдают...
Не этим ли заняты сегодня и многие из нас с Вами, дорогие читатели? Кто-то записывается в националь103


ную гвардию добровольцем, кто-то посмеивается, а интеллигенция, если еще не перепродалась «серым», наблюдает? Мы — художники, мы — ученые...
Весь фильм пронизан одной навязчивой картиной — трупы, уроды, голодранцы, кровь. Можно это отнести к дурному вкусу режиссера, но не наше ли это будущее?
И снова вопрос: а кто этот ужас несет, кто его остановит? Быть может, король (как-никак наместник бога в государстве, где все вершится именем господа)? Ведь Рэба, приходя к власти, сметает всех, но короля не трогает. Быть может, он остановит распад власти на Ар- канаре? А может быть, он виновник всех бед? Но нет... У короля болит нога. У короля болит голова. Король недоумевает: я привел к власти тайного министра, чтобы покончить с заговорами, но чем больше убивают заговорщиков, тем больше покушений. Это ведь не только о сталинщине...
Сегодня у нас перед глазами стоят трупы литовцев, латышей, русских, грузин, осетин... Кто стрелял в этих людей? Мальчишки-солдаты или та центральная и местная бюрократия, которая превратила армию в заложника своих преступлений?
Как тут не вспомнить старую мудрость о том, что благими намерениями устлана дорога в ад. Увы, короли в руках «серых» быстро превращаются в марионеток. Впрочем, король всегда марионетка, кто бы не дергал его за ниточки — старая ли бюрократия,* новые ли хозяева жизни. Да и не долог век королей на Арканаре...
Но если на короля надежды нет, то может быть Рэба?
Рэба — это на Арканаре. А у нас? Кто он, новый лидер России? Новая сильная личность, опирающаяся на поддержку народа или ставленник группы сторонников «цивилизованного общества», которые помогли в трудную минуту подняться и выйти из небытия на свет гласности опальному партийному лидеру?
Но кем бы они ни были, наши официальные лидеры, власть уже не у них. Б. Ельцину, быть может, кажется, что все еще впереди. Но он уже не хозяин будущего. Если идти по пути реализации его программ, его законов, то надо будет прийти к гораздо более жесткому курсу в экономике, нацеленному на приватизацию по- пиночетовски, когда цены на все товары определяет ры104


нок, и только цена рабочей силы определяется пулеметами. Ельцин на такой курс не способен. Да, он бывший секретарь Свердловского обкома и Московского горкома, бывший член ЦК КПСС, и не нужен этим людям, этой экономике. Им нужна другая власть, которая воздвигается на руинах деяний нынешнего лидера России.
Быть может, нас спасет новый герой? Примечательная фигура есть в книге Стругацких (не менее примечателен и один из героев фильма) — барон Пампа. В руках — меч, на губах — улыбка. «Серые» разбегаются при виде его, как зайцы. А, он довольный и счастливый, пьет в кабаке мутную жижу — вино (брагу?!) Арканара. Рядом режут горло кабану — он хохочет, смеются и его подружки. Потом приносят из «веселой башни» труп прекрасной женщины, у которой горло перерезано как у свиньи — что же, это бывает. Пир продолжается.
Барон, конечно, не виноват — он герой своего времени, но как быть нам — тем, кто сидит в кинотеатре и мучительно размышляет: где же он, этот герой? Не опасен ли он? Не перережет ли он в шальном задоре битвы мирных обывателей больше, чем врагов? Не к таким ли героям взывает с редким ныне пафосом Невзоров? Впрочем, мы, жители СССР 1991 года, похоже, уже героев не ждем.
Вожди и обыватели. Интеллектуалы и быдло. Элита и «работники». Но герои? Нет, это не про нас, не про сейчас...
Ой ли? Время меняется _ стремительно. Грядущая власть «серых» не замедлит породить героев, которые с ней не смирятся. Вот только кто ими будет?
Парадокс власти «серых» состоит в том, что она недолговечна. Длинная цепочка: старая бюрократия — высокогуманные критики тоталитаризма — «серые», прокручивается в реальной истории иногда за считанные недели, месяцы (как это было в Восточной Европе) или несколько лет назад (в нашей стране). Страшные боевые монахи, выходцы из жутких «Соанских болот», пройдут по трупам ненавистных народу «серых», наконец восторжествует на Арканаре благословенное спокойствие и сытость. «Во имя господа — именем его!» Кровавые солдаты, «шестерки», свернувшие шею умникам-диссидентам (в свою очередь, сделавшим благое 105


дело расшатывания авторитарного строя), это пушечное мясо тоже пойдет на удобрение нового неолиберального (или псевдосоциалистического) рая? Не верите? Посмотрите фильм, почитайте книгу. Не убеждают образы? Что же, есть история пиночетовских, сталинских и им подобных диктатур — в большой игре настоящие хозяева расплачиваются с исполнителями.
Эти настоящие хозяева могут появиться и у нас в стране. Не сегодня. Не завтра. Послезавтра... Но это будут не наивные бюрократы, для которых верхом роскоши был правительственный паек и государственная дача; не нынешние «цеховики», не знающие как потратить в кооперативном кафе шальные тысячи... Нет! Новые хозяева жизни еще придут к нам.
Они частично вырастут в отечестве — новое поколение, поколение сыновей и внуков номенклатуры и мафии — чистенькое, незапятнанное мелкими родительскими грехами, со свастикой или скромным крестиком на лацкане элегантного пиджака. Частично эти новые хозяева жизни придут «оттуда». Они не будут бегать за шмотками или привилегиями, выставлять себя перед объективами телекамер. Они тихо, незаметно, под покровом добропорядочности, «протестантской этики» и неолиберальных доктрин будут ворочать не тысячами и миллионами — миллиардами. Они будут управлять нами — учеными и рабочими, художниками и крестьянами, тихо и незаметно, но каждый из нас, попытавшись проявить излишнюю прыть или стать хоть чуточку свободным человеком, тут же получит по носу. Вежливо, незаметно., но оч-чень больно. И самое страшное: те, кто терпел, ухмыляясь, зверства «серых», с радостью примут власть «боевых монахов»: да бог с ним, что власть и наша жизнь в их руках, было бы что жрать!
* * *
А что же главный герой — блестящий и благородный рыцарь Румата Эсторский, (он же мудрый и добрый, пришедший с далекой гуманной Земли на грешный Арканар, исследователь Антон)? Он наблюдает? Да. Но ему больно наблюдать. Ему больно видеть смерть друзей. Ему нестерпимо больно видеть преследования ученых. Он счастлив, когда видит примитивный телескоп или уродливый прообраз книгопечатной маши106


ны, когда слышит песню отчаянно смелого Цурэна или узнает о победе (пусть только в одном сражении из многих) восставших крестьян.
И еще: он не может просто наблюдать. Он не может не вмешиваться, когда на его глазах убивают все лучшее в народе Арканара. И он поднимает оружие, чтобы убить. Убить врага. Убить Рэбу. И его лицо запачкает чужая кровь.
Но неужели всегда святые и герои будут приходить к нам с лицом, обрызганным кровью?
И почему опять герой? Более того, сверх-герой, пришелец? Почему опять в конце фильма мудрая летающая тарелка усыпляет народ на месте всеобщей бойни, где почивают правые и виноватые?.. Да, сегодня есть немало тех, кто хочет сверху, силой крикнуть всем: «Спать!».
Нет, так больше нельзя. Богом быть трудно. Больше того, богом быть нельзя. И даже не так: нельзя становиться богом, если ты не хочешь стать идолом и могильщиком народа. Можно и должно быть Человеком среди Людей.
Банальность? Нет! За этим стоит выбор стратегии выхода из того страшного кризиса, в который мы сегодня попали. Защитить народ может только сам народ. Кем бы ты ни был — мудрым пришельцем или забитым крестьянином, певцом или рыцарем, помоги сделать это. Не помог — значит ты поборник «серых».
Как помочь?
Альтернативой кризису, распаду и диктатуре мещан может быть противопоставлено только укрепление базовой демократии, народовластия, растущего внизу: самоуправление в трудовом коллективе, обеспечивающее первый шаг к экономической власти трудящихся; самоорганизация потребителей для демократического контроля за снабжением, за организацией карточного обеспечения как паллиатива на пути к нормальной торговле; широкие экономические и социально-политические функции массовым рабочим, профсоюзным, экологическим, культурным движениям — таковы простейшие и сугубо необходимые шаги сегодня.
Этого мало. Но это необходимо. Если не проснется и не объединится для реализации своих жизненных ин107


тересов большинство — рабочие, художники, крестьяне, ученые, то серость и кровь поглотит нас.
2.4. Как увидеть обновленную экономику
(опыт собственного сценария)
Образы, рождаемые кинематографом, иной раз могут сказать гораздо больше, чем сухие формулы науки. Тем более это справедливо в наше время, когда экономисты лихорадочно ищут, догмами какого вероучения заменить те, что нынче велено считать устаревшими. Отсутствие новых идей, а тем более — новых концепций, создает в науке вакуум, который с успехом может быть заполнен художественными образами, не нуждающимися в стройной системе аргументов и ссылок на Маршалла и Фридмэна. Когда нет возможности опереться на строгие научные ориентиры, именно логика кинематографического действия становится инструментом моделирования действительности, более того — выполняет прогностическую функцию.
Молодому герою этого сценария — назовем его для краткости «м. н. с.» — я предоставил возможность перенестись силой воображения в такие места, где уже начинают давать свои плоды разного рода реформаторские проекты. Проекты эти сейчас только пробивают себе дорогу в жизнь, усилиями тех, кто свои мечты о новом обществе всегда строил на сочетании желания жить, «как за бугром», и убеждения в том, что «всего на всех все равно не хватит». Вслед за ними йдут толпы спешно перекрасившихся профессиональных воспитателей отвращения к марксистскому направлению в экономической науке. Им нет необходимости особо переучиваться — что раньше, что сейчас они усердно топят марксизм. И если раньше они топили его путем искажения до неузнаваемости, то теперь — методом поливания грязью.
Впрочем, в 1987 году, когда создавался этот сценарий, мода на прямое очернительство еще не наступила, еще не звучали голоса открытых защитников капитализма, хотя «естественные начала», «европейская цивилизация» и тому подобные эвфемизмы уже были в ходу. Тем не менее тогда считалось приличным рассуждать в терминах «творческого марксизма» и «обновленного социализма». Марксизм еще не был объявлен ре108


акционной утопией, а социализм — идеологическим клише.
Интересно все же проследить, как готовились сдвиги в осознании нашей экономической реальности, по каким ступенькам взбиралась экономическая наука к своим сегодняшним «зияющим высотам».
♦ ♦ *
Сцена 1. ...Перед столом с разложенными на нем бумагами, за которым в различных позах восседает десятка полтора человек, стоит м.н.с. Лица некоторых из них кажутся зрителю знакомыми, но никак не удается точно угадать, кто же это. У себя в руках м. н. с. обнаруживает несколько исписанных листков и слышит свой неуверенный голос: «Я вот тут... кое-что набросал... насчет новых подходов...» Один из сидящих благожелательно произносит: «Давайте, давайте!» — и протягивает руку. М. н. с. отдает ему листки и тот, раздав часть листков своим коллегам, углубился в чтение. Лицо его быстро поскучнело.
«Что это? ...Планомерность?..» — он покачал головой. «А-а-а... — косвенные методы... ну, ничего, ничего», — лицо его слегка прояснилось. Он поднял голову. «Зачем вот только этот догматизм — непременно вам надо товарные отношения поставить в подчиненное положение. Сейчас надо речь вести о соединении, об интеграции, а не противопоставлять», — он вперил в м.н.с. чуть укоризненный взгляд. В разговор вступил благообразный джентльмен, сидевший напротив. «Позвольте!» — воскликнул он, — «Вы что, против конкуренции, за монополию?», — джентльмен помахал в воздухе листом с написанными м. н. с. строчками. «Я не за монополию, — осмелился возразить м.н.с., — я за сохранение некоторых преимуществ ассоциирования производства, потому что антитрестовское законодательство, как показал опыт...» Джентльмен не дал ему договорить: «Как же вы до сих пор не поймете, что только конкуренция, только конкуренция!!?», — при этом он методически тыкал пальцем в сторону м. н. с. — «Естественные ориентиры нужны. Рынок должен рассудить, молодой человек, рынок!» — он тыкнул пальцем в последний раз и с чувством собственного превосходства откинулся на спинку кресла.
109


Следующим слово взял моложавый, подтянутый, модно причесанный и так же экипированный субъект: «Вот тут у вас рассуждения о перемене труда. Надо бы понять наконец, что главные стимулы человеческой жизни, выработанные человеческой цивилизацией...» — Тут уже м. н. с. решился перебить: «А вы читали «Закат экономического человека»?». Модный субъект смутился, но лишь на мгновение, и быстро овладел собой. «Да, конечно, ротация кадров, гуманизация труда, соуправле- ние, кружки качества. Но ведь то в Японии! А пока на столе простого советского человека нечасто бывает ветчина, сметана редко свежая... Надо сначала накормить, одеть, дать заработать, а уж потом...»
Он аккуратно накрыл листком обложку лежащего перед ним журнала, но м. н. с. успел увидеть начало заголовка и известную эмблему — голова зайчика с черной «бабочкой» на шее. Стыдливо скосив глаза в сторону, м. н. с. обнаружил, как один из сидящих за столом лихорадочно переписывает что-то с его листка себе в блокнот. Почувствовав взгляд м.н. с., он поднял глаза и тут же заговорил: «Тут у вас рассуждения о самоуправлении. Интересные рассуждения. Но что это вас понесло на народнохозяйственный уровень? Туда интересы должны выходить, а не какая-то фантастическая система всенародного представительства. Вот когда на этом уровне будут руководствоваться критерием выгодности для предприятий тех или иных работ, вот тогда и будет реальное самоуправление». — Он сделал небольшую паузу. «Поближе к жизни, к реальности. Ну, где же это вы видели такое самоуправление?» — он сделал ударение на слове «такое». — «Надо помочь молодому человеку», — он обернулся к присутствующим. — Надо помочь ему ближе ознакомиться с экономическими реальностями. Пусть немного порастеряет догматические иллюзии».
Комнату как-будто заволокло туманом. Впрочем, он довольно быстро рассеялся...
Сцена 2. Теперь перед м. н. с. была дорога, идущая по опушке лесного массива и исчезавшая в глубине леса. В сотне шагов над дорогой возвышалась грубо сколоченная деревянная арка, на которой была вывеска, крупными буквами извещавшая: «Заповедный лес новых хозяйственных систем».
110


Подойдя к арке, м. н. с. остановился перед фигурой в темно-синем полувоенном одеянии, преградившей ему дорогу. «Ваш билет!» — проскрипела фигура. М. н. с. повертел головой и обнаружил будку с надписью «Касса». Поперек окошечка давно заржавевшими гвоздями была приколочена солидная дюймовая доска с привинченной к ней медной табличкой. Красивая гравированная вязь сливалась в неутешительную информацию; «Ушла на базу». — «Как же я билет-то возьму?» — м. н. с. развел руками. — «Ну, ладно, держи трешку, и я пойду». Фигура, однако, не сдвинулась с места и снова заскрипела: «Да отродяся я взяток не брал! Эх, сменщик мой, Лешка, до чего народ распустил... Сраму не оберешься. Совсем народ стыд потерял. Тьфу!» Фигура махнула рукой и села на лавочку. М. н.с. присел рядом.
«Так что же мне делать-то? Кассирша-то здесь, видать, не скоро появится?» — произнес м.н.с. заискивающе. «Дык вовсе ее тут не бывает», — охотно подтвердила фигура в темно-синем. — «Сократили ставку. А билеты продавать — не отменили. И план спускают». — «Тогда сам билеты продавал бы», — посоветовал м. н. с. «Мне нельзя. Я лицо не материально-ответственное», — сурово пояснила фигура. «Так как пройти-то тогда?» — м. н. с. уже начал раздражаться. Фигура задумалась, затем снова раздался скрипучий голос: «Пустить тебя без билета, милок, ну никак не могу. Однако могу присоветовать...» — фигура обратила к м.н.с. свое лицо пенсионного возраста с многозначительным выражением на оном. М. н. с. оказался сообразительным и быстро сунул в руку фигуре пятерку.
«Тут милок, забора-то вокруг нету. Так что ежели ты кругом обойдешь, чтобы, значит, я будто тебя и вовсе не видел... Понял?» — М. н.с. кивнул — «Спасибо, дед» — и пошел описывать дугу, проламываясь сквозь кустарник.
Сцена 3. Близ дороги урчит мотором бульдозер, засыпая здоровенную траншею, в которую уложены какие-то ящики. Рядом стоит полный лысоватый человек с портфелем под мышкой, то и дело вытирая платком блестевшую на майском солнце лысину. М. н. с. подходит поближе, движимый простым любопытством. Увидев м. н. с. рядом, лысоватый удовлетворенно бросил: «За111


крываем квартальный план!* — «А почему... в траншею?» — удивился м. н. с. «Так хранить совершенно Негде». — «А потребители»— м. н. с. не отставал. Лысоватый подошел поближе и громко зашептал ему почти в самое ухо: «Им это добро даром не нужно». «А кто же вам это тогда оплатил?» — «Госзаказ», — гордо ответил лысоватый. «Как же это казна зарывает свои деньги в траншею?» — м. н. с. становилось совсем непонятно. «Так что же, совсем завод закрывать? Это куда как больше хлопот. Трудоустраивать, переучитывать, туда, сюда. Нет уж, лучше работать как работали», — пояснил лысоватый и добавил: «К тому же у нас реконструкция... будет скоро. Ну, а после реконструкции мы уж развернемся! На старом-то оборудовании ничего путного не получится, как ни бейся», — «Так давно надо было бы новое поставить», — м. н. с. все не унимался. Лысоватый махнул рукой: «А деньги где взять? Мы же на самофинансировании». — «Что, новая техника дороговата, цена кусается? — уточнил м. н. с. «Что кусается, это точно, да не в том дело, — ответил лысоватый. — Мы в бюджет 35% прибыли отчисляем, да еще 30% в концерн,-да еще в министерский фонд, да плюс местные налоги». — «Какое же это самофинансирование?» — снова удивился м. н. с., резво отбежав на несколько шагов в сторону, чтобы не попасть под бульдозер, методично продолжавший свою работу. «Жаловался я. До Самого дошел. А он говорит: «Радуйтесь, что на госзаказе сидите. За то барахло, что вы производите, и вовсе, говорит, ни одного процента прибыли вам не положено». — Лысоватый замолк. М. н. с. решил больше не теребить его вопросами, вышел на дорогу и зашагал дальше в глубь леса.
Вскоре в лесу, недалеко от обочины среди ветвей мелькнула какая-то табличка. Перепрыгнув через придорожную канаву, м. н. с. приблизился. «Внимание! — гласила табличка — Заповедная территория хозяйственной модели «4 эс»: само-окупаемость, само-финансиро- вание, само-стоятельность, само-... (последнее было прорисовано слабо). Рядом крупная надпись: «Критика разрешена», — и еще что-то добавлено маленькими буквочками. М. н. с. подошел почти вплотную и прочел: «За разрешением обращаться по адресу...» — далее шел весьма знакомый адрес. Ему частенько приходилось бы112


вать неподалеку, в правлении общества «Знание». Ниже м. н. с. обнаружил еще несколько строчек, выведенных вообще едва различимыми буквами. Напрягая зрение, ему удалось разобрать: «В случае критики без разрешения администрация снимает с себя всякую ответственность за возможные последствия». Хмыкнув, он снова выбрался на дорогу и зашагал под лучами полуденного солнца, но из головы у м. н. с. все никак не шел лысоватый человек с портфелем и бульдозер, засыпающий ящики. Чем больше он думал обо всем этом, тем сильнее болела у него голова.
Сцена 4. М. н. с. стоит на обочине дороги. Перед ним несколько домиков с рекламными вывесками: «Автосервис», кафе «У обочины», «Аптека». Решительно направив свои стопы к аптеке, м.н.с. толкнул входную дверь. На него сразу повеяло прохладой кондиционированного воздуха и ароматом свежезаваренного кофе. В полумраке аптеки м. н. с. разглядел столик, несколько шикарных кожаных кресел вокруг него, зеленые вьющиеся растения вдоль стен. Перед ним из полумрака вынырнул молодой человек в голубоватом халате изысканного покроя. «Чай, кофе, молоко, кефир, ацидофилин?...» — м. н. с. прервал его. «Мне бы таблетки от головной боли». Молодой человек вынул из бокового кармана нечто вроде маленького калькулятора и, широким жестом показав на кресла — «Присаживайтесь!» — проворно нажал несколько кнопок. Из глубины комнаты, тихо жужжа, выкатилась тележка на колесиках, напоминающая сервировочный столик. Тележка остановилась и сбоку выдвинулся небольшой ящичек. Молодой человек достал оттуда корббочку с искрящейся серебристой поверхностью, пересеченной такой же искрящейся яркомалиновой полосой. «Сколько?» — спросил м.н.с. Молодой человек окинул его цепким взором. «Пять долларов». — «Да у меня и денег-то таких с собой нет!» — искренне возмутился м. н. с. — «А какие есть?» — без тени смущения спросил молодой человек. «А что, бесплатного медицинского обслуживания больше нет?» — ответил м. н. с. вопросом на вопрос. «Почему же, — улыбнулся молодой человек, — у нас ведь платный только дополнительный медицинский сервис. А тут, направо за углом, районная поликлиника».
Найдя подъезд с нужной вывеской, м.н.с. вошел, 1136-6
113


осмотрелся и направился к аптечному киоску. «А есть у вас...» — начал было он, но сидевшая там полноватая блондинка с бриллиантовыми ^сережками в ушах раздраженно буркнула, не поворачивая головы: «Все лекарства только по рецепту врача!». Поднявшись по обшарпанным, растрескавшимся ступеням на второй этаж, м.н.с. обнаружил у кабинета терапевта солидную очередь, расположившуюся в коридоре. Кто сидел на расшатанных стульях, кто стоял, прислонившись к замызганным стенам, давно утратившим первоначальный цвет. Терапевт, впустив очередного пациента, громко объявил: «Все, расходитесь, больше никого не приму!» Очередь зашумела, но терапевт жестко повторил: «Ни единого человека!» — и скрылся за дверью.
Очередь, переругиваясь, постепенно расходилась, м. н. с. же, переждав в конце коридора, дождался ухода последнего человека и присел на стул напротив кабинета. Скоро находившийся там пациент вышел, и м.н.с. быстро проскочил в дверь. «Выйдите отсюда», — жестко сказал врач. «Умоляю, доктор, я приезжий! Голова разламывается, помогите!» — м.н.с. опустился на кушетку, обитую клеенкой. Врач что-то пробормотал под нос, но подошел к нему, заглянул в зрачки, пощупал пульс, потом долго возился, измеряя давление — резиновые трубочки шипели, пропуская воздух и никак не желали надежно соединиться, фонендоскоп то и дело выскакивал из ушей. Наконец, он кончил возню и сказал: «Вам надо почаще бывать на свежем воздухе, ходить пешком, желательно — прогулку перед сном». «Доктор, а рецепт?» — взмолился м.н.с. «Зачем?» — он посмотрел на него с удивлением, .затем пояснил: «Все равно в нашей аптеке ничего нет».
Тут м.н.с. заметил на его столе среди бумаг краешек знакомой серебристой коробочки с малиновой полосой. Перехватив его взгляд, терапевт заявил: «Это мои собственные. По знакомству достали». — «Сколько?» — в упор спросил м. н. с. — «Шесть» — четко ответил врач. И тихо добавил: «Долларов, конечно». М. н. с. встал и, ни слова не говоря, покинул кабинет.
Сцена 5. М.н.с. устало топает по шос^е, наблюдая как струится теплый воздух над темно-с€рой асфальтовой лентой. Ню его попытки поймать попутную машину 114


никак не удавались — машины шли очень редко. Две первых проскочили мимо, не обращая на него внимания. Третьим после получасового перерыва показался шикарный лимузин заграничной марки. «Ну, этот точно не остановится», — подумал м.н.с. Однако автомобиль, шурша шинами, притормозил рядом с ним. На заднем сиденье сидел человек, показавшийся м. н. с. знакомым. «Привет!» — дружески произнес он и, видимо заметив недоумение м.н.с., напомнил: «Вы же лекцию у нас читали, помните?»
Устроившись в машине, м.н.с. продолжал путешествие с комфортом. Но не успели они с хозяином машины разговориться, как раздалась мелодия радиотелефона. Хозяин снял трубку. «Так они не желают за 70? А-а-а, на другом заводе сделают вдвое дешевле! Ясно. От наших условий не отступать!» — Он повесил трубку, кивнул в сторону м.н.с. — «Извини, дела», — и набрал на пульте номер. — «Леночка? Ленуся, будь добра, обзвони наши бывшие филиалы, коммерческих директоров. Если им будут заказывать РТК-08, то пусть дешевле, чем за 90, не соглашаются! Поняла? Ну, умница. Целую!» — он оторвался от телефона и пояснил: «Меня тут два года назад разукрупнили. Говорят, монопольное положение, должна быть конкуренция, то, се... Ладно, пусть потешатся, мы все равно свое возьмем».
Сцена 6. Машина въезжает в небольшой поселок. М. н. с. просит остановиться, вылезает из лимузина и, попрощавшись, оказывается один на типичной деревенской улочке. Оглядевшись, он зашагал к зданию, над которым развевался линялый флаг неопределенного цвета. Неподалеку от крыльца какой-то мужичок незлобиво переругивался с благообразной пожилой дамой. «Ну что, что в школу не ходють?» — назидательно выговаривал он. «Коли мы всей семьей хозяевами стали, должна бы1ъ от моих девок какая-никакая польза? Я их рожал, кормил-поил, воспитывал, старшая уже пятый класс прошла. А ты — в школу, в школу... А коров доить? Школа, она никуды не денется. Школа к делу должна приучать! Так что тута у них самая лучшая школа и есть. Государство у нас нынче как говорит? С малых лет чтоб любовь к делу была воспитана. Так что твой наипервейший долг — палок мне в колеса не ставить, вот!» — Дама открыла было рот, потом за115


крыла его, похлопала глазами, повернулась и поплелась прочь.
М. н. с. подошел к мужичонке и сходу задал вопрос: «На подряде, значит?» «На подряде, — охотно откликнулся тот. — Ферма у нас». «Ну, и как?» — «Неплохо. В среднем за месяц семьей выколачиваем больше, чем я раньше на тракторе за полгода зарабатывал». — «А надои?» — спросил м. н. с. — «Раньше и до двух тыщ не дотягивали. А ныне уже четвертый год почти по три тыщи даем, во как», — горделиво ответил мужичок. «И что, никаких проблем?» — м. н. с. протянул мужичку пачку сигарет. Тот взял сигарету, неторопливо закурил, присел на крыльцо. «Вишь, как нас аккурат пять лет назад всех на семейный подряд приказано было пе- ревесть, так мы ферму и поделили», — он дважды рубанул рукой в воздухе. «Мы, то есть Петрищевы, за коровами уход взяли, да дойку, да раздачу корма. Основ- ное-то исть. Свояк мой, тож Петрищев, с семьей, тот корцоцех взял. А Васякины, значит, те холодильную установку, доильные аппараты, молокопровод, ну, технику всю эту». — «И что же?» — «Дак сначала с Ва- сякиными йе заладилось. Мы, говорит, за каких-то ...сот рублей в месяц с энтими железками, говорят, возиться не будем. Ежели, говорят, хотите, чтоб мы работали, набавьте еще. А откуда? От своего отрывать? Мы пораскинули, посулили им еще — по сотне в месяц от наших доходов. Да те все одно в город подались — в ресторанный кооператив. Там, говорят, без надрыву вдвое больше вашего возьмешь».
Мужичок помолчал чуток, потом продолжил: «А с кормоцехом иная беда. Свояк-то его наладил, да не оказалось ни запчастей к транспортерам да тележкам, ни комбикорму, ни этих, как это, гранул. Он туда, сюда, а ему там говорят — за те, говорят, гроши, что вы за это согласны платить, у нас клиенты повыгоднее есть. Вот так и сидим. Сами вручную косим, сами вручную доим, теперь вот ледник для молока надумали строить».
Мужичонка докурил, бросил окурок на землю, затоптал его носком сапога и сказав — «прощай покуда» — встал с крыльца и побрел к домику с вывеской Райпотребсоюза. Перед домиком на грубо сколоченном столе стоял бидон, на котором краской было выведено: «Кооператив «Первач». Рядом со столом стоял солидный 116


гражданин в кепке и над чем-то весело смеялся вместе с молоденьким милиционером...
* * ♦
Полный впечатлений, м. н. с. быстро возвратился в свои родные научные пенаты, сев за статью «Перспективы и противоречия новых экономических моделей в Заповедном лесу», где, в частности, написал: «Новые формы хозяйствования, при всей их важности, так же имеют некоторые границы, определяемые интересами трудящихся, получивших возможность привести в действие самоуправленческие механизмы для выражения этих интересов».
В журнале «Проблемы хозяйства» его встретили с энтузиазмом: «Мы сейчас как раз обсуждаем эти вопросы! Статья пойдет на следующую редколлегию». Однако через редколлегию статья не прошла, даже после второй переработки.
В «Экономических исследованиях» м. н. с. повезло больше. Через несколько месяцев после третьей переделки его заверили, что статья пойдет и даже назвали номер. Но из этого номера она странным образом улетучилась.
Тогда м.н.с. переделал статью в публицистическом духе и побежал в журнал «Маяк». Редактор был в восторге: «Это то, что нам нужно! Пускаем в ближайший номер. Сейчас же несу редактору отдела».' Переделав статью после замечаний редактора отдела, затем зам. главного редактора, затем главного, м. н. с. услышал окончательный вердикт: «Статья не соответствует профилю журнала». Та же участь постигла его и в газете «Столичный вестник», разве что там его дольше водили за нос, уверяя, что сейчас внезапно появился более срочный материал, но уж после него — непременно!
Вскоре м. н. с. увидел собранные им для статьи данные в одной из публикаций журнала «Международные экономические связи». А попавшаяся ему на глаза заметка в газете «Столичный вестник» резко бичевала экономистов «типа Трофима Денисовича Лысенко», которые ведут подкоп под творческую науку, пытаясь с замшелых догматических позиций поставить преграды новым методам хозяйствования и реставрировать уравни-, ловку, выводиловку, администрирование, затратное це117


нообразование, валовый подход, социальное иждивенчество и зависть к тем, кто много зарабатывает. В качестве отрицательного примера, в который были направлены критические стрелы, м.н.с. увидел выдранный с кровью кусок цитаты из своей статьи семилетней давности и раскавыченную и слегка препарированную цитату из его неопубликованного материала.
Раздосадованный, он попытался найти конкурирующее издание. С трудом, но эго удалось. Помогла вспыхнувшая в прессе полемика. Органы печати почти единодушно обрушились на журнал «Твой соплеменник». М.н.с. уж было собрался нести свою статью туда, но перелистав журнал, отказался от этой затеи. Призывы «беречь корни» и «припадать к истокам» с нажимом на «национальную гордость», разрушаемую некоторыми «безответственными журналистами», несколько покоробили его и он решил — не связываться. Тем более, ему надо было спешить — подготовить тезисы выступления на предстоящей конференции. На это ушел весь вечер.
Утром он встал, умылся, позавтракал и вышел на автобусную остановку. Автобуса все не было и не было. Наконец подошел пригородный маршрут, битком набитый. Но и на нем удалось проехать лишь полпути.
В центр попасть было невозможно — городской транспорт не ходил, улицы были перегорожены большими грузовиками, крытыми брезентом. Подойдя к небольшой толпе людей, скопившихся близ узкого прохода в оцеплении, м. н. с. обратился к одному из них с вопросом: «Что происходит?» — «Забастовка», — коротко ответил тот. — «Считай, весь город встал». — «А в чем дело?». — «Да больно много они хотят! Распустились!» — раздраженно произнес один из стоявших, одетый в строгий серый костюм. «Реку, видите ли, загрязняют, распределение жилья, видите ли, комиссия из рабочих должна контролировать, конвейер им, видите ли, не по нраву, да еще и предприниматели с ними должны советоваться — что делать, чего не делать!» М. н. с. хотел распросить подробнее, но толпа внезапно хлынула назад, его завертело, он запнулся и упал...
Выбравшись из толпы, м.н.с. поспешил домой. Тяжелые раздумья как-то сами собой кончились, вместо них на челе м. н. с. проступила уверенность в высшей 118


правде, заключенной в грядущих переменах. «Что поделаешь, — нужно отвечать на запросы времени», — пробормотал он себе под нос. — «А то со всей этой демократизацией, самоуправлением и прочим по улицам скоро ходить будет невозможно. Нужны настоящие хозяева, нужен нормальный цивилизованный порядок...» И с этими словами м. н. с. уселся за стол, положил перед собой чистый лист бумаги и вывел полный глубокого смысла заголовок статьи: «Безработица как важнейший гуманистический стимул в механизме здоровой цивилизованной эксплуатации».
3. БЕЗ КОНФОРМИЗМА
Этот раздел нашей книги посвящен главным образом вопросам теории, идеологии, политики. Вопросам, которые встали перед демократическим новым движением во весь рост в период «заката» перестройки, но так и не перестали быть актуальными.
Какова идеология современных сил социалистической ориентации? Умер ли марксизм как теория и «руководство» к действию? Что вызвало путч 1991 года, и каковы перспективы левого движения в новых условиях? Об этом очерки данного раздела.
3.1. Умер ли марксизм?
Сегодня можно в некотором смысле согласиться с тезисом «марксизм умер». Но примерно так же, как соглашаются с тезисом «король умер...» (продолжение фразы всем известно: «Да здравствует король!»). Если под марксизмом подразумевать то, что было написано (и продолжает оставаться до сих пор) в наших «замечательных» учебниках, то мы первые будем рады поставить крест на могиле этого марксизма (за небольшим исключением).
Но можно ли из этого делать вывод об уголовной наказуемости марксизма, который становится действием, о чем говорится ныне все чаще и чаще? У этих «демократов» много предшественников, которые уже «наказывали» марксистов на протяжении последних 150 лет. Расстреливали, вешали, сажали в тюрьмы и т. д. Кто- то, возможно, скажет: мало вешали, все еще впереди. Действительно, кое-где это будущее видно уже невооруженным взглядом. Во многих местах в современных ус119


ловиях марксистов с работы уже выгоняют, лишают возможности выступать и т. д. Так что у наших критиков прекрасная перспектива занять то место, которое до сих пор занимали те, кто называл себя «марксистами», и стать «марксистами наизнанку» (кстати, как раз марксисты, коммунисты были первыми, кого начал расстреливать и репрессировать наш командно-административный аппарат. Потом дошли до всех остальных — интеллигентов, рабочих, крестьян).
А что до ответственности марксизма за репрессии, проводившиеся под его лозунгами... Совсем недавно у авторов в Варшаве был разговор на ту же тему в весьма квалифицированной аудитории, и там один из поляков использовал любопытную и больную для Польши аналогию: если Маркс ответственен за репрессии Сталина, почему вы не считаете, что Аристотель или Христос ответственны за мракобесие, которое именем Христа, именем Аристотеля творилось многие-многие столетия? Ведь инквизиция оправдывала свою деятельность их именем и образом. Более того, идеологизация экономики, армии, обучения — все это типично для общества эпохи господства христианства...
А теперь о главном. О современности марксизма как науки, объясняющей и помогающей развитию нашего общества. Начнем с проблемы гуманистической природы марксизма. Кажется, Рузвельт первым сказал, что марксизм был бы во всем прекрасным ученьем, но для его воплощения в жизнь нужен не человек, а ангел. Как ни странно, современное «цивилизованное» общество последние десятилетия, начиная с Японии и заканчивая сегодняшней Западной Европой и США, старательно занято «выделыванием» этого «ангела». Человека, который работал бы не столько за деньги, сколько ради интересного труда, который работал бы «командой» (японский опыт), который участвовал бы в управлении, который вырос бы из рамок частной собственности и вошел в систему сложной пирамиды участия, который заботился бы о глобальных человеческих интересах, для которого ценность свободы была бы на одном из первых мест и проч, и проч. Это тот самый человек, которого ненавидел и считал невозможным фактически любой критик марксизма XIX и первой половины XX века.
Подтверждение этого тезиса марксизма о том, чтотра- 120


диционный капитализм должен привести к победе нового типа общества и личности или нет? Не будем спешить с ответом. Зафиксируем лишь, что тенденция к свободному всестороннему развитию личности, сменяющему эпоху отчуждения (а это ключевой вывод марксизма) в истории XX века, в целом налицо. Но об этой тенденции, ее понимании марксизмом (с одной стороны) и ее практической реализаций следует сказать несколько подробнее.
Во-первых, гуманизм марксизма неслучаен. Марксизм как наука и как идейноё течение вырос из революционно-демократической, гуманистической традиции, отрицавшей (и в практической борьбе, и в науке, и в культуре) предыдущую феодальную эпоху. Гуманизм заложен в генах марксизма. Но в его генах заложена и революционность. В соединении этих двух диалектически противоречивых сторон — ключ к рождению тезиса о свободном и всестороннем развитии человека в ассоциации и через ассоциацию как главного вывода марксизма (он звучит как рефрен в «Немецкой идеологии», «Манифесте коммунистической партии», «Капитале», программных документах Интернационала, I и II программы РСДРП и т. д.).
Следовательно, во-вторых, для марксизма гуманизм — это синоним освобождения и саморазвития человека в процессе социального творчества, включающего как конструктивную, созидательную линию, так и момент диалектического отрицания, «снятия» (по отношению ко всем формам отчуждения, порабощения человека) как эволюционную, так и революционную составляющую.
Да, марксизм — это противоречивое единство и гуманизма, и революционности, но революционность немыслима без .насилия, а счастье — ложь, если за его достижение заплачено слезой хотя бы одного ребенка (вспомним Достоевского).
«Забудем» (пока) о том, что нынешние любители Достоевского в России, умело (и правомерно) цитировавшие сего автора во времена критики административной системы, начисто выкинули императивы Достоевского, как только получили власть в свои руки, породив необузданнейший рост насилия. Так что вопрос стоит конкретно: что остается от этой великолепной филосо121


фии абстрактного гуманизма на практике? Ответ, к сожалению, давно известен: либо о гуманизме «забывают» вообще (это касается тех, кто дорвался до власти), либо (это удел оппозиции) выбирают молчаливое терпение и самоустранение. А может быть все же насилию реакционных сил надо противопоставить социально-экономическую и политическую силу гуманизма, сопротивление всяческому подавлению демократии и свободного творчества масс, что на наш взгляд, вполне согласуется со взглядами того же Камю или Сартра периода борьбы с фашизмом? В этом смысле — противопоставления социального творчества ассоциированных индивидов силе отчуждения во всех его разновидностях (вплоть до фашизма или сталинского тоталитаризма) — единство марксизма и экзистенциализма (а расхождения? Они то же есть, и немалые. Для марксизма, вернемся к исходному тезису, гуманизм един с социально-преобразовательной, революционной деятельностью передового класса, социальной силы, будь то буржуазия, пролетариат или народный фронт в борьбе с псевдосоциалисти- ческим тоталитаризмом).
К чему все эти длинные рассуждения? Их пафос прост: противоположность гуманизма во всем многообразии его проявлений (марксизм, экзистенциализм и г. п.) и оголтелого неолиберализма. Почему? Да потому, что большинство нынешних либералов в СССР, как и их коллег в предшествующие эпохи в нашей стране или в наше время в других странах, кричащих о гуманизме и равных правах всех граждан, понимают этот гуманизм и равноправие в ограниченно буржуазном духе: когда свобода, равенство и возможность реализации человеческих способностей прямо пропорциональны собственности, которой ты обладаешь. В результате Я, его величество предприимчивый либерал, гуманно наслаждаюсь всеми благами цивилизации — в СССР, правда, весьма убогими, ц Вы, «гуманно» лишенные собственности рабочие, инженеры и учителя имеете в Швеции квартиру и машину, а Индии и СССР — пшик. И если все это происходит в соответствии с законом и конституцией, то идеал гуманизма торжествует. Тем более, что я, богатенький либерал, пресытившись, или пряча капитал от налогов, могу кое-что передать в благотворительный фонд, а всякий, кому эта модель не нра- 122


вигся — либо лентяй, либо злодей, пытающийся при помощи винтовки восстановить «равенство в нищете». Вы свободны купить все, что хотите, а если у Вас нет денег — значит Вы не умеете работать или дурак. Вот только вопрос, кто не умеет работать: сто миллионов полуголодных инженеров, рабочих и крестьян нашей страны или тысячи дельцов из номенклатуры и мафий, паразитирующих на нашей нищете?
И невдомек этим доморощенным либеральным поклонникам западной цивилизации, что «там», в той же Австрии, этой земле обетованной, гуманизм (в той мере, в какой он есть) держится не столько на врожденном «скромном обаянии буржуазии», сколько на исторических завоеваниях трудящихся, более ста лет боровшихся за 8-ми часовой рабочий день, хорошие условия труда, право участвовать в управлении, контролировать цены, иметь социальную защиту и т. д. и т. п. Именно они, эти рабочие, инженеры, учителя, крестьяне, студенты своей практической борьбой делают западное общество гуманным, и именно мы, рабочие, инженеры, ученые и художники нашей великой Родины своим страхом и пассивностью посадили самим себе на шею сталинскую и брежневскую античеловечные диктатуры.
Так отрицает ли марксизм абстрактный гуманизм? Да, но только в точном диалектическом смысле, в смысле «снятия». Что же такое марксистское «снятие» абстрактного гуманизма? Прежде всего постановка в центр внимания Человека не как абстрактного субъекта правового государства и персонификацию большей или меньшей собственности (субъект гражданского общества), когда люди для общества не равны, а одинаковы, обезличены, а как человека, в котором живет вся всемирная история (Гете) и все противоречия современного ему общества — индивидуализированного, неповторимого ансамбля общественных отношений. В той мере, в какой классовые, сословные или иные социально-экономические и политические (например, в «реальном социализме» — место в бюрократической иерархии) характеристики объективно доминируют в обществе над чисто личностными качествами (талант, способности, характер и т. п.), проблема гуманизма упирается в социальную проблему — проблему отрицания (в том числе революционного) той системы, которая вызывает соци123


альное неравенство (в том числе и прежде всего — классовое) .
И в этом смысле абсолютно неслучайно то, что дорога к гуманизму в СССР лежала (а во многом и до сих пор лежит) через революционный слом административно-командной системы, через преодоление господства бюрократии — особого социального слоя, характеризующегося тенденцией к монополизации функций собственника, хозяина во всех сферах жизни общества — от экономики до искусства. В этом, в частности, классовость марксистского гуманизма: в борьбе против господства социальных сил (классов), вызывающих, консервирующих неравенство людей по классовому, социальному принципу. Но борьба против социально-экономической власти класса никогда не понималась теоретическим марксизмом как физическое уничтожение представителей того или иного класса, подобно тому, как идейное христианство было далеко от грабежей и насилия крестовых походов, а воспевавшая белое рыцарство Марина Цветаева — от зверств белогвардейцев- карателей. Но об этих противоречиях, еще раз оговоримся — ниже.
Сейчас же подчеркнем: вне понимания всей конкретной диалектики развития человека как индивидуализированного ансамбля общественных отношений (в т. ч. и вне понимания диалектики социально-классовых отношений — от борьбы до консенсуса) концепции практического гуманизма быть не может. В этом смысле совершенно правы те, кто считает одним из важнейших тезисов марксизма отрицание ценностей традиционного европейского гражданского общества. Но они абсолютно не правы в понимании сути этого отрицания. Даже практик Ленин многократно подчеркивал, что гуманизм и равноправие в будущем социалистическом обществе рождаются только на базе полного и наиболее последовательного воплощения всех принципов буржуазной демократии («Государство и революция») при отрицании капитала и частной собственности как основы социально-экономического отчуждения человека.
Всегда ли и все ли марксисты были гуманистами в высоком смысле слова? Всегда ли марксистская теория оставалась последовательно гуманистической? Сейчас скажем — нет. И дело не в антимарксисте Сталине 124


и его преемниках. Дело в необходимости самокритики марксизма с позиции марксистского же гуманизма.
Воплотился ли на практике гуманистический, революционный пафос марксизма? Если посмотреть на борьбу за свое освобождение, свои права трудящихся в рамках различных модификаций социал-демократических, социалистических и коммунистических движений во всем мире (в т. ч. и вне традиционного Запада), приведшую к решению человеческой цивилизацией целого ряда задач гуманизации социального устройства, то ответ может быть положительным. Другое дело, что это «заслуга» отнюдь не одного лишь марксизма, но претензия на единственно верное и монопольное миропонимание —это уже сталинизм.
Если же посмотреть на страны, провозгласившие наиболее последовательную реализацию марксистского идеала человека, то здесь положение будет трагически иным (к причинам этой инверсии вернемся ниже). Хотя и здесь есть немало исключений. «Гуманное» общество США в 50-е годы переживало безудержный расизм вкупе с «охотой на ведьм» (в XX веке, как известно, все ведьмы бывают исключительно красного цвета, а на ступах у них намалеван серп и молот). Советская же «Империя зла» (термин несколько более поздний) во второй половине 50-х — начале 60-х не просто переживала «оттепель». Это были годы на глазах тающего отчуждения, рождающегося дружелюбия, искреннего оптимизма, добрых стихов, доброго кино, добрых песен. Годы растущего уважения и интереса к науке и искусству. Причем для этого была и соответствующая материальная база: экономика СССР в эти годы развивалась с небывалыми темпами роста реальных качественных и количественных показателей.
Но «оттепель» оказалась кратковременной, и сегодня мы живем в стране, где господствуют «Маленькие Веры», а не «Королевы бензоколонки». Это ли не фиаско марксистской концепции гуманизма, ведь теорию надо проверять практикой?
Прежде чем отвечать на этот, в который раз возникающий вопрос, посмотрим на несколько других аспектов теории марксизма, прежде всего — марксистское понимание закономерностей и противоречий исторического прогресса.
125


Традиционно марксистское осмысление истории сводят к банальности: производственные отношения определяются производительными силами. Но весь дух марксизма, вплоть до Ленина, — это акцент на фундаментальном противоречии: с одной стороны, объективность развития, социально-экономические отношения и зако’ ны, которые делают человека их функцией. С другой — человек как творец истории.
Устарел ли первый тезис? Давайте посмотрим, за что больше всего критиковалась административно-командная система? За то, что она создала человека, который ничего не может делать так хорошо, как держать на своей шее бюрократию. Перед нами система общественных отношений, изуродовавшая человека, подчинившая его себе. Реальность зто или нет?
Второй полюс противоречия. Не только обстоятельства, практика определяют человека, но и человек творит историю. Он способен восставать против противоречий существующей действительности. Он способен изменять ее даже тогда, когда власть ему не принадлежит. Посмотрите, что произошло в бывших «социалистических» странах. Это реальные массовые движения, которые идут снизу, ломают обстоятельства, совершаются массами, которые и движут историю, хотя плодами этого движения в который раз пользуется элита (у нас номенклатурно-мафиозная) .
Вы скажете: эти движения пошли не в том направлении, которое видел марксизм, и вопреки марксистской идеологии. Опять-таки воспользуемся красивым образом польской дискуссии. Один из ее участников — вымирающих Представителей ортодоксального марксизма — красиво сказал: административно-командная система — это что-то вроде мутанта социализма и, собственно, марксизма. А мутант всегда лишь косвенно напоминает чистый вид.
Оснований для порождения мутанта была масса — и объективных, и субъективных (во многом, кстати, описанных самими же марксистами: и Лениным, и Дзержинским, который предвидел сталинский переворот в своих последних письмах). Этот мутант в конце концов убил сам себя. И хорошо, что убил, ведь на этой основе начинает возрождаться марксизм как наука и мировоззрение, а не как набор догм и символ веры. Бедь 126


это же факт, что сегодня защитниками социализма и марксизма стали западные ученые, наши собственные диссиденты.
, Итак, два краеугольных тезиса в области марксистской философии истории: объективное социальное развитие определяет жизнь человека, «навешивает» на него социальную роль, но человек способен освободиться от этой роли, революционизировать и изменить свою общественную практику. Это как нельзя лучше подтверждается современной историей.
Но современная история, на первый взгляд, прямо опровергает тезис о революционной сиене капитализма социализмом как более эффективным и прогрессивным строем. Действительно, если у нас был социализм, а на Западе — капитализм, то Маркс был, мягко говоря, не точен. Но социализм ли был в СССР? Капитализм ли (и если да, то какой?) господствует в странах Западной Европы? И если нам предлагают «забыть» об «из- мах», то не потому ли, что примитивное деление на капитализм-социализм уже давно устарело? Да и было ли характерно для теории марксизма приписываемое ему утверждение, что классический капитализм в XIX в. дошел до точки, а дальше — автоматический крах?
Марксизм — довольно сложная социально-экономическая теория, основанная на внутренней диалектике развития, на понимании закономерностей самоотрицания «подрыва» капитализма, его основ и т. д. Развивается эта линия самоотрицания капитала дальше или нет? Вопрос довольно спорный. Но если вы посмотрите на современный «постклассический» капитализм, то увидите, что там рождается очень многое из того, что должно было рождаться в соответствии с теорией Маркса, в частности — его «Капиталом». Рождается во многом не так, как предполагал Маркс. Он считал, что будет революция, диктатура пролетариата, и развитие пойдет на собственной основе коммунистического общества. Процесс пошел во многом так, как предсказывали марксисты Э. Берштейн и К0, эволюционно (хотя по мнению авторов основа победы этой эволюции — энергия революционного социального творчества, вдохновлявшегося такими марксистами как В. И. Ленин и Р. Люксембург). Это надо объяснять, с этим надо разбираться. Но отсюда еще не следуют выводы о том, что логика
127


развития, описанная тогда, ле дает предпосылок для логики ответов на вопросы, которые мы должны решать сейчас.
Маленькая иллюстрация в связи с этим по поводу отношения марксизма к судьбам товарного производства. Да, марксизм считает товарное производство жестким общественным строем, порождающим экономическую несвободу, отчуждение, овещнение человека и его общественных отношений. Но устарело ли это? Сегодня, когда сотни экономистов влюблены в товарную экономику, нельзя не замечать того, что она довольно жестока. Если вспомнить мировую классику или ту же экзистенциалистскую философию, то вы найдете, что товарная экономика и базирующееся на ней общество угнетают человека не так,’ как наша бюрократическая система, не прямо, когда виден диктатор-субъект, а через внешние, вроде бы и не зависящие от человека механизмы: рынок и т. п. Это подчиняет человека внешним силам незаметно, более тонко, изощренно, умно, но отчуждение от этого не исчезает, и если вы современному западному философу скажете, что в рыночной экономике нет отчуждения, он просто грустно улыбнется...
Закономерности развития товарного производства и развертывания его противоречий, проанализированные марксизмом, во многом. верны и для нашей страны. Когда-то марксистов долго ругали адепты «социалистического товарного производства», которое, по их мнению было совсем иным, нежели «их» товарное производство: вот, мол, Маркс-догматик писал, что из товарного производства рождается капитализм. Но это не так, это ерунда. У нас при «социализме» все будет по-другому. Извините, но что-то не видно, чтобы «у нас» было по-другому. Достаточно было появиться росткам реального товарного производства, как в стране уже начал, как во время первоначального накопления капитала, развиваться дикий, ублюдочный ростовщическо-купеческий, допотопный капитал (авторы, честно говоря, даже не ожидали, что марксистские и ленинские тезисы могут так прямолинейно подтверждаться через сто лет).
Говоря о судьбах марксизма после 6 лет перестройки, особенно важно подчеркнуть: смысл любого сочинения Маркса, начиная с «Критики гегелевской философии права» — жесткий антибюрократический пафос, 128


выдвижение на первый план проблемы освобождения человека. Последнее — центральная идея и в «Манифесте Коммунистической партии», «Нищете философии», «Гражданской войне во Франции», «Критике Готской программы», и, наконец, в «Капитале», где каждый том заканчивается обсуждением проблемы освобождения человека в том или другом аспекте. В некотором смысле марксизм только то и доказывал, что для .развития современных производительных сил нужен свободный человек; свободный от отчуждения во всех его видах (и бюрократического пресса, и овещнения, и власти рынка); свободный в ассоциированной творчески-преоб- разовательной деятельности. Освобождение человека — цель и средство прогресса для марксизма — науки, утверждающей, что несвободный человек творить современное общество не может, с закомплексованным, несвободным, неразвивающимся человеком невозможно обеспечить научно-технический и социальный прогресс.
Да, этот тезис был для Маркса связан с его учением о классовой борьбе, диктатуре пролетариата. Сейчас эти идеи ушли в прошлое. Но даже если говорить о диктатуре пролетариата, то это учение было далеко от его недавних интерпретаций в якобы марксистских учебниках (для Маркса диктатура пролетариата была идеей максимально полного воплощения всех традиционных демократических свобод при ограничении прав в переходный период для буржуазии), кроме того, критик ческое отношение к марксизму есть альфа и омега самого марксизма.
Как бы то ни было, но человечество начинает освобождаться; пусть в рамках капитализма, но люди все равно идут к этому и идут, кстати, в том числе и через борьбу классов. Вы вспомните, каким путем пришли к благоденствию современные социал-реформистские общественные системы, какой ценой завоеван тот мир, в котором живут современная благоденствующая Швеция, Швейцария или Австрия...
А теперь попробуем ответить на вопрос по поводу «реального социализма» как мутанта марксизма. Позволим себе еще раз напомнить историческую аналогию эпохи Ренессанса, когда на Аппенинском полуострове сложилась едва ли не самая жестокая социальная си129


стема того периода: реки насилия, войны (в том числе гражданские), инквизиция...
Более того, прекрасная весна буржуазного гуманизма очень быстро закончилась и, за исключением существующей где-то там на периферии Голландии (маленький экспериментец, с которым можно и не считаться), никакого буржуазного развития, освобождения, становления «гомоэкономикус» — ничего такого не было. Идеологи той поры могли бы кричать: «Да покажите вы, где у вас этот свободный человек! Да эти идиоты, холопы, крепостные — на что они способны? Надо в первую очередь воспитывать дворянство и укреплять монархию!» (некоторые «гуманисты» — монархисты и до сих пор кричат, что только так можно сделать человека счастливым), а все прочее — это ерунда, ересь. Неудавшийся эксперимент. И вашего Пико делла Мирандолу с его трактатом «О величии человека», и всех остальных гуманистов надо сжечь в первую очередь, чтобы они не мешали человеческому обществу нормально развиваться в рамках цивилизованного, прекрасного, гуманного (для достойных этого, цивилизованных и благородных сеньоров) феодального общества. Итальянские республики с точки зрения большинства жителей «цивилизованного» мира XVII—XVIII века были всегда лишь «мутацией» ряда в чем-то неглупых идей нескольких ученых и художников. А ведь этот маленький «мутант» был провозвестником новой эры человечества.
Нет, мы не хотим сказать, что «реальный социализм» СССР — это «Ренессанс». В стране сложилась действительно страшная тоталитарная система, с этим сегодня все согласны. Проблема в том, что нельзя весь мир объяснять из нашего сегодняшнего опыта. Он слишком мал с исторической точки зрения. Он нам застит глаза — кстати, в точном соответствии с предвидением Маркса, который очень зло критиковал обыденное сознание мещанина, который смотрит на все только глазами своей эпохи, причем эпоха эта часто измеряется несколькими годами (ведь еще несколько лет назад большинство нынешних критиков марксизма были его «искренними» адептами...).
А новая эпоха меняет мировоззрение очень сильно. Мы уже обмолвились, что в 1968 году в приличной интеллигентной аудитории на Западе сказать, что ты не 130


левый, сказать, что ты хоть немножко не марксист, было стыдно. А если бы вы сделали это весной или летом в Париже, то над вами хохотал бы весь город, потому что под лозунгами свободы, социализма, в том числе и марксизма проходила революция, развивалось новое общественное движение, и общественная мысль молодежи жила этим! «Циклы» поворотов обыденного сознания то к либерализму, то к социализму происходят постоянно. Не пройдет и пятнадцати лет, как наша страна будет обсуждать проблему марксизма совсем в другом плане; в плане критического саморазвития марксизма (резервируем за собой право ниже вернуться к этой проблеме, поставив вопрос из плоскости «защиты» марксизма в плоскость его марксистской критики, анализирующей причины появления такого мутанта как социально-экономический строй СССР и пути перехода от этой мутации к реализации объективных законов общественного развития, во многом, кстати, адекватно отражаемых современным мировым марксизмом).
Но ныне либеральные критики марксизма на коне и самоуверенны до удивления. «Атака Карла Маркса и его учеников на абсолютные нормы морали, рынок, конкуренцию, частную собственность, семью, государство, нацию окончились полным провалом» — заявил недавно А. Ципко.
Это ли ни перл мещанского мировоззрения всех эпох! Сие не ярлык, а точная научная квалификация. И невдомек доктору философии А. Ципко, что эти «абсолютные ценности» человеческого общества, во-первых, стали господствующими в лучшем случае лишь в XIX веке, да и то на очень незначительной части земного шара (до этого, а во многом и параллельно с этим, большинство населения Земли жило совсем другими ценностями, когда достоинство человека определялось не содержимым его кошелька — этой «абсолютной» нравственной нормой рыночной организации общества, а его положением в сословной, кастовой или иной иерархии).
Во-вторых, эти ценности, не успев стать господствующими, стали объектом жесточайшей критики со стороны едва ли не всех наиболее талантливых деятелей культуры. О. Бальзак и Э. Золя, Ф. Достоевский и А. Камю, Р. Роллан и М. Горький — кто из них ухит131


рился не увидеть того, что частная собственность, конкуренция, деньги и прочие атрибуты гражданского общества — суть формы жестокой и сильной системы отчуждения, не разглядеть которой может разве что профессиональный философ А. Ципко, прямо заявляющий, что это не формы отчуждения труда и личности, а «основные устои жизни человеческой цивилизации».
Наконец, в-третьих, сутью гражданского общества является то, что наряду с господством частной собст-* венности, рынка и государства (А. Ципко как-то нечаянно теряет слово «капитал») в нем развиваются противоположные социальные силы, подрывающие ценности этого общества внутри него самого. Примеры? — Пожалуйста. Отрицание частной собственности «внутри частной собственности» — процесс, начавшийся во времена К. Маркса и развертывающийся, чем дальше, тем все более интенсивно. Причем речь в данном случае может идти не только об акционерной системе и других традиционных для развитого капитализма формах демократизации собственности, но и об относительно новых феноменах социально-экономического и даже социально-психологического отрицания частнособственнической мотивации и поведения, рождения новой системы ценностей и стимулов, среди которых предвиденные и подчеркивавшиеся марксизмом — свободное время; творческий труд, возможности самореализации в общественно-полезной деятельности (от традиционных профсоюзных и потребительских союзов до таких социальных организаций как экологические движения и др.).
В качестве компонентов самоотрицания «традиционных ценностей Европейской цивилизации» можно назвать и систему регулирования рынка (причем отнюдь не только со стороны государства, но и со стороны крупнейших корпораций), и постепенное вытеснение коллективными формами организации труда традиционного индивидуализма, и превращение эстетики и содержательности труда в самостоятельную ценность... Это все так же далеко от «традиционных ценностей Европейской цивилизации» (трактуемых большинством советских либералов в духе пошлых и по-настоящему вульгарных экономистов и социологов XIX века или в лучшем случае на основе идей сторонников М. Фридма132


на — консультантов небезызвестного всему миру Пиночета), как далек марксистский принцип свободной ассоциации от лагерей ГУЛАГа.
Все сказанное, однако, остается пустой фразой, если не дать ответа на ключевой вопрос, который ставился нами уже неоднократно: что ни говори, но строившиеся вроде бы как по Марксу и Ленину (если верить лозунгам, вывешивавшимся на стройплощадке) социальные системы либо уже рухнули (в Восточной Европе), либо разваливаются на глазах (в Евразии). В то же время, «страны капитала», где должны были нарастать всеобщее обнищание трудящихся и зреть условия для победоносной социалистической революции, завершающейся диктатурой пролетариата, процветают, а оный пролетариат и слышать не хочет о том, чтобы стать завтра диктатором. Так?
Самое странное, что и так, и не так. И это не кокетство авторов, влюбленных в гегелевскую диалектику (чего не чужд любой марксист). Это спокойный взгляд ученых на реальные противоречия Всемирной истории. (Этот взгляд трудно сохранять, когда живешь в стране всеобщего дефицита и питаешься все больше идеологическими клистирами: то псевдокоммунистиче- скими, то вульгарно либеральными или даже черносотенными. Поэтому можно понять иного озверевшего от ужасов бестолочи и разрухи и так называемого «социализма» мещанина, который готов верить хоть в Магомета, хоть в Иисуса, хоть в Жириновского, лишь бы пообещали мясо в магазине, но нельзя понять логики профессора Фукаямы и многих советских профессоров, искренне уверовавших в наступление «Конца истории» и «Золотого века», который знаменует собой нынешняя неолиберальная социально-экономическая модель. Это что-то похожее на самодовольство римских императоров и их прихлебателей первых веков христианской эры: ведь Рим куда как силен, а варвары столь дики...).
Так в чем же дело? Может быть в том, что в Восточной Европе случайно пали режимы Хоннеккера, Живкова или Чаушеску? Отнюдь. Их падение — закономерность. Причем закономерность, которую видели, понимали, предсказывали (естественно только те, у кого была возможность говорить) многие и многие независимые марксисты и в СССР, и за рубежом. Режимы, 133


построенные на соединении принципиально различных социально-экономических структур (кусочков рождавшегося социализма, госкапитализма, докапиталистических отношений) и переходных форм, скрепленных бетоном насилия, не могли существовать долго. И это самоочевидное следствие марксистского понимания истории. Так что гибнут эти авторитарно-бюрократические системы вполне по К. /Марксу.
А вот возникли они как? Вопреки марксизму или нет? И если вопреки, то почему же тогда у их истоков стояли вполне марксистские организации, партии? «Благими- намерениями устлана Дорога в ад», так что ли? Но этот каламбур еще никого не спас от ответственности перед историей...
Да, начиналось развертывание нового общества на пределе объективно необходимых предпосылок (особенно в России). Да, от субъективного фактора во многом, на наш взгляд — в решающей степени зависело: быть или не быть социализму. Но первый шаг вперед был сделан. И он был сделан не группой заговорщиков- большевиков. Он был сделан рядом социалистических сил и поддержан большинством народа Российской империи, измученной кровавой войной, разрухой, бестолочью и кровавыми (да-да, кровавыми) методами управления и «царя-батюшки» вкупе с Гришкой Распутиным, и потом премьером Керенским, «забывшим» даже провозгласить Россию республикой.
Да, потом была гражданка и взаимная бойня, но кто ее навязал? И что было альтернативой? Просвещенные демократии или монархиствующие диктатуры? К тому же не забудем, что НЭП начал выводить Россию из разрухи и обеспечил предпосылки для быстрых темпов роста основных социально-экономических показателей. И это было практической реализацией идей марксизма. Нам был дан один шанс из десяти, а может быть из ста, чтобы прорваться в будущее в крайне неблагоприятных условиях. Кто-то скажет: надо’было отказаться. По большинство России не хотело отказываться. Оно хотело: мир — народам, землю — крестьянам, фабрики — рабочим. А этого не хотел сделать никто, кроме движений социалистического выбора (как мы говорим сегодня).
Трагедия же этого порыва состояла в том, что его 134


лидеры в конечном итоге оказались неспособны реализовать программу социалистического выбора. Мы все оказались в тисках мучительного противоречия, на одном полюсе которого — ценности и традиции, «кусочки» социалистического общества, которые до сих пор еще живы в умах и сердцах многих из нас. Элементарное товарищество, ориентация на коллективную организацию труда, презрение к стяжательству, ценность только тех денег, которые заработаны — это не только красивые слова, особенно если считать людьми не только элитарную столичную интеллигенцию, но и рабочего Магнитогорска или колхозника Башкирии. Но есть и другой полюс: страшный террор сталинизма, полуфеодальные методы социальной и экономической организации (такие, как прописка и т. п.), пассивность и мещанское поведение огромных масс населения, выросших в условиях господства бюрократического принципа «ты — начальник, я — дурак». В этом противоречии ключ к пониманию нашего общества.
Данный историей шанс прорыва в новое общество прямо и непосредственно использовать не удалось. Но марксизм и марксисты (в отличие от авторов иных наших учебников) никогда не считали ход истории фатально предопределенным. В. И, Ленин и большинство его сподвижников прекрасно это понимали. Они проиграли. Победили Сталины и брежневы.
И все же! Там, где не побеждает революция, побеждают реформы. Цивилизованность, демократизм и сытость современного Запада в немалой степени обязаны своим существованием упорнейшей борьбе трудящихся за свое освобождение и в огромной степени — тем мучительным и противоречивым попыткам строительства социализма, которыми характеризовалась история СССР.
А теперь о главном. Нужен ли марксизм для правильного выбора будущего нашей страны? Можно ли считать и сейчас марксизм идеологией коммунистического и социалистического движения, и куда приведет движение, «вооруженное» такой идеологией?
Попробуем ответить так: в той мере, в какой политическая организация, претендующая на роль социалистической или коммунистической, хочет использовать марксизм как свой теоретический и программный арсе135


нал, она должна сегодня прежде всего поставить вопрос о «марксистской критике марксизма», о его диалектическом развитии, революционизирующем метод, теорию и особенно «прикладные», если так можно выразиться, выводы марксизма, касающиеся его предложений в области политики (в т. ч. экономической), стратегии и тактики. Сегодня марксистом себя считать может только тот, кто способен на развитие того, что написали К. Маркс и Ф. Энгельс, Г. Плеханов й Р. Люксембург, В. Ленин и А. Грамши. Сегодня особенно опасны марксизму не столько либералы: их критика включает не только идеологические штампы и предубеждения (своего рода брежневизм наизнанку), но и некоторые научные аргументы, она заставляет марксистов учиться настоящему спору; сколько его «защитники», подобные Н. Андреевой и иным идеологам, которые выучили наизусть стандартные цитаты из К. Маркса и В. И. Ленина (а их набор мало изменился со сталинских времен) и пытаются использовать их в существенно иной обстановке.
Именно с этими псевдомарксистами, прямо или косвенно защищающими тоталитаризм, в первую очередь предстоит бороться марксистам. Бороться не административно, а силой аргументов, пропаганды, идей. Именно самодискредитация наиболее страшна марксизму. Впрочем, об этом мы уже писали, поэтому отметим в качестве аванса будущей работы несколько аспектов «марксистской критики марксизма», особенно актуальных сегодня.
Начнем с того, что едва намеченный К. Марксом и Ф. Энгельсом тезис о скачке из «царства необходимости» в «царство свободы», о вступлении человечества в эпоху, тае главной производительной силой станет наука, а труд приобретает преимущественно творческий характер, этот тезис последующим «официальным» марксизмом был практически забыт. Между тем с этих позиций можно и должно критически взглянуть и на специфику современного этапа всемирной истории (она принципиально несводима к переходу от капиталистического способа производства к коммунизму), и на содержание тех изменений в организации труда, всем строе жизни, которые происходят в той же Австрии или Швеции в последние десятилетия, и которые категори136


чески не вписываются в марксову теорию абсолютного обнищания пролетариата, но подтверждают один из ключевых тезисов марксизма о закономерной необходимости развития отношений, преодолевающих отчуждение человека от труда, средств производства, общества и человека.
Столь же критически мы должны сегодня взглянуть на те не слишком разработанные К. Марксом, Ф. Энгельсом и даже В. И. Лениным положения, которые характеризуют закономерности смены способов производства. Здесь прежде всего требует развития идея самоотрицания, подрыва собственных основ способа производства на нисходящей ступени его развития и образования сложной системы переходных отношений в рамках прежней экономической системы. Эти идеи были лишь намечены в классическом марксизме и слабо развиты в последующем. В учебники же вошла прямолинейная трактовка этого процесса, основанная на ряде некритически воспринятых цитат из работ «классиков».
В этой связи особенно сложным и интересным становится вопрос о судьбах идеи социалистической революции в современном мире. То, что значительная часть традиционных ленинских положений предреволюционного периода не годится для выработки стратегии и тактики левых, ориентированных на социалистический вы бор, движений Запада (хотя иной раз оказывается на удивление полезной для определения политики социалистов в наших условиях) — очевидно. Не менее очевидно и то, что рабочий и интеллигент Швеции или Японии не спешат делать социалистическую революцию в своих странах. Но почему (давайте посмотрим хотя бы на последние десятилетия) возникли и победили на выборах в середине века социалистически ориентированные народные фронты во Франции и Италии? Война виновата? Но кто с кем начал эту вторую мировую и величайшую в истории человечества бойню, как не фашистская, милитаристская модель развития капитализма (она победила тогда в Германии, Испании, Италии, Японии) с либерально-демократической? Почему Париж в 1968 году оказался в ситуации двоевластия? Почему победил Альенде в Чили, а цитадель цивилизованного общества и демократии — США, не только не поддержали этот демократический режим, но и сделали все 137


возможное для того, чтобы потопить в крови пиночетовского фашизма этот росток социального освобождения?
Еще раз повторим: это всего лишь предвестники, зарницы будущего нового общества. История не идет прямо и однозначно, как то провозглашали наши учебники обществоведения. «Традиционным ценностям европейской цивилизации» (сиречь буржуазному способу производства) потребовалось 400 лет, целая череда социальных революций (в одной Франции — 4), гражданских войн (в США — еще в середине XIX века, причем это была одна из кровопролитнейших войн того столетия), двух мировых боен и десятилетий мучительной борьбы большей части человечества против прямого и косвенного колониализма, чтобы наконец обеспечить возможность много потреблять для 1 млрд, жителей земли, в то время как еще 2 (оставим пока в стороне население т. н. «социалистических стран») находятся в положении полунищих (даже по меркам СССР).
Что все это значит? Да то, что вопрос коммунистического будущего человечества тоже будет решаться долго и неоднозначно, что «конец истории» является на самом деле всего лишь одним из моментов развития в рамках начального этапа эпохи социального освобождения человечества, и что марксизм и марксисты должны честно и самокритично взглянуть на свое прошлое, на свои ошибки и просчеты, понять корни тех трагедий и преступлений против Человека, которые вершились от их имени, чтобы стать лидерами на пути человечества к царству свободы, не допустить новых войн и духовного изуверства, каким бы именем они не прикрывались: социализма ли, фашизма ли, либерализма ли.
3.2. Перестройка закончилась. Что дальше?
Эта статья была написана весной 1991 года; частично она была опубликована в виде статей и интервью в местной прессе, а полностью лишь в многотиражке Воскресенского химкомбината. «Большая» пресса, в том числе коммунистическая (а ведь мы тогда были членами ЦК КПСС и КП РСФСР), ее публиковать не захотела. Мы включили ее не просто как пример наших предвидений, и не только как одно из свидетельств «по138


следних дней Помпеи». Этот материал, на наш взгляд, крайне поучителен для настоящего и будущего левого движения в нашей стране, для понимания сути тех партий, которые,ныне заявляют себя преемницами КПСС.
Констатация факта, вынесенная в заголовок, давно уже стала общим местом. Однако в интерпретации этого факта солидарности гораздо меньше. Одни, рассуждая о конце перестройки, с суровыми лицами твердят о «преданном социализме», другие толкуют о «консервативном повороте».
Как ни странно, но в этом споре обе стороны неправы. Нет ни «предательства социализма», ни «консервативного поворота». Конечно, эти ярлыки появились не на пуском месте и отражают каКие-то черты нашей реальности, но отражают подобно кривому зеркалу. Одно здесь правда — перестройка действительно закончилась.
Причем конец «перестройки» случился не позднее весны 1990 года (а может быть и раньше), когда проявился действительный поворот в государственной политике. Этот вывод может показаться странным, ведь толки о «консервативном повороте» датируют началом 1991 года, когда произошло кровопролитие в Вильнюсе, правительством Павлова были предприняты жесткие экономические шаги, и, наконец, введен запрет на политические манифестации в Москве во время чрезвычайного съезда народных депутатов РСФСР. И действительно, в политической и идеологической сферах признаки «консервативного поворота» стали заметны именно в это время. Но за несколько месяцев до этого произошли гораздо более серьезные сдвиги в социально- экономической политике, хотя они и не были отмечены шумной пропагандистской кампанией оппозиции.
Надо, разумеется, пояснить, что же имеется в виду под действительным поворотом. Вспомним, под какими лозунгами развивался политический курс, названный «перестройкой», и как эти лозунги осуществлялись. Что хотели перестроить? Неудачную, бюрократизированную модель социализма предполагалось трансформировать в новую, демократическую и гуманистическую. Речь шла об обновлении социализма, не о смене системы, а о смене модели. Посмотрим, как эту задачу собирались решать власть предержащие.
139


Первыми лозунгами, осуществление которых имело заметные последствия, были гласность и социалистический плюрализм. Первый лозунг повел за собой постепенное, не без сопротивления, исчезновение «запретных тем», «зон, закрытых для критики» и «белых пятен» в истории. Второй — привел к созданию первых зачатков альтернативных КПСС форм политической организации — дискуссионных клубов, превратившихся затем в политические клубы, организации «неформалов» и другие формы общественной самодеятельности, на базе которых стали формироваться народные фронты.
Однако в реализации этих лозунгов можно было заметить некоторые настораживающие особенности. «Руководящая и направляющая» — до поры — политическая сила дозволила гласность и плюрализм для кого угодно, но только не для себя. Гласность? — Пожалуйста, толкуйте о чем угодно, даже критикуйте КПСС. Но для членов КПСС обсуждение внутрипартийных дел, бюджета КПСС, привилегий, конфликтов в руководстве, методов формирования партийной политики долго оставалось запретом. На страницах газет и журналов можете спорить по поводу любой проблемы, выдвигать точки зрения, оригинальные до ненормальности — но только не на страницах партийной печати. Можете объединяться с кем хотите, проявлять любые политические настроения — но не смейте строить «неформальные» структуры внутри КПСС.
Вывод напрашивается сам собой: руководство КПСС отдало гласность и плюрализм, получившие в условиях СССР значение мощного политического оружия, в руки идейных оппонентов, практически отказавшись использовать их как внутрипартийные нормы. Микроскопическими дозами расширяя поле гласности в партийной прессе, микроскопическими шажками раздвигая рамки плюрализма внутри партии, руководство КПСС — обдуманно или необдуманно — теряло политическую инициативу. Случай с Б. Н. Ельциным в октябре — ноябре 1987 г. лучше всего подтверждает этот факт. Тут тебе и гласность, тут тебе и плюрализм.
Социально-экономическая политика КПСС 1987— 1989 годов, вернее, перемены в ней, также дают пищу для выводов. Поначалу все сводилось к починке хозяйственного механизма, к тому, чтобы завести у нас под140


линный социалистический хозрасчет. Первая модель, вторая модель... Затем стали поговаривать о том, что нужны изменения в системе собственности — а ведь раньше сама постановка вопроса об этом категорически отвергалась. Разумеется, никакой частной собственности, только государственная, но демократизированная, с разными уровнями реализации. Потом пошла речь о разгосударствлении, затем появилось словечко «приватизация», сначала, конечно, в формуле «никакой приватизации!». Защита плановой экономики сменилась все более почтительными реверансами в сторону рынка, и было признано, что хочешь-не хочешь, а придется переходить на рыночную экономику. В конце-концов нам объявили, что и частная собственность, и предпринимательство — не такие уж плохие вещи, к тому же вполне совместимые с социализмом.
Ирония ситуации заключалась в том, что лидеры КПСС щаг за шагом принимали на вооружение идеи, выдвигавшиеся их политическими оппонентами. И здесь КПСС оказалсь идущей «позади прогресса», выступая как консервативная сила, лишь нехотя и с запозданием уступающая давлению «здравого смысла».
И также как в экономической сфере лозунг «никакой частной собственности», сменился официальным провозглашением приватизации, так и в политической сфере лозунг «никакой многопартийности» сменился ее признанием. Именно по этому поводу уже в 1988—1989 годах идейные последователи Нины Андреевой стали энергично смыкать ряды и поднимать громкий шум о «защите социализма» против «реставрации капитализма». Но можно ли защитить строй, который так и не сложился в нашей стране?
Попытки социалистического строителсьтва в СССР привели к тому, что «социализм» превратился в предлог для тоталитарной власти бюрократической верхушки. Обломки разрушенных революцией капиталистических и докапиталистических экономических отношений так и не были реально вытеснены социалистическими отношениями. Ростки социализма (к тому же еще и деформированные) не развивались, а были зажаты вместе с остатками несоциалистических отношений в тиски бюрократического принуждения. Как только эти тиски ослабли, возникло только то, что и могло возникнуть — 141


хаотический набор деталей и элементов, из которого пробиваются ростки как социализма, так и капитализма (причем капитализма разных ступеней исторической зрелости — от допотопного до сравнительно современного).
Говорить в таких условиях о защите «социализма по Нине Андреевой», значит защищать те самые бюрократические тиски, которые, конечно, сдерживали развитие капитализма, позволяя ему существовать лишь в виде «теневой экономики», но одновременно давили и ростки социализма. Поэтому признание частной собственности, рыночной экономики и т. д. никак нельзя запросто окрестить «предательством дела социализма». Социализм и капитализм в нашей современной истории столь тесно связаны, что одно без другого не растет.
Никак не могли повредить «делу социализма» и появившиеся в 1990 году чисто декоративные оппозиционные платформы в КПСС. Напротив, они лишь украшали демократическими виньетками фасад мрачной серой глыбы — оставшейся по существу в неприкосновенности — прежней модели КПСС, которая выступала не как политическая партия, а как насквозь бюрократическая организация, вросшая в государственный аппарат.
Руководство КПСС с течением времени вынуждено было признать политический плюрализм, предоставив недовольным право искать более близкую им политическую организацию, но только ценой выхода из рядов КПСС. А вот лозунг социалистического плюрализма оказался «забытым»: для руководства КПСС важно выступать в роли монопольных хранителей «социалистического выбора», и потому любое социалистическое течение, подвергающее сомнению это их право, в лучшем случае игнорировалось. Антикоммунистических партий с точки зрения КПСС могло быть сколько угодно, но партия, легитимирующая свою власть верностью «социалистическому выбору», могла быть только одна. Либо вы в рядах КПСС, либо вы против социалистического выбора — такова до сих пор логика официальных партийных лидеров.
Что же касается экономической политики, например, в одном из важнейших вопросов — в вопросе о собственности, то правительство, сформированное Коммуни142


стической партией, ревностно стремится скрестить ограниченную приватизацию с устоями «государственного социализма» (который как брат близнец похож в их исполнении на государственный капитализм). Как и положено при системе государственного «социализма», все решения относительно судьбы имущества, провозглашавшегося общенародным, остаются в руках государственных чиновников. Это создает простор для псевдоприватизации, для приобретения государственными структурами и представителями хозяйственной номенклатуры ключевых позиций в приватизируемых хозяйственных организациях. Меняются лишь формы контроля бюрократии над средствами производства. Более того, наряду с псевдоприватизацией часть номенклатуры рука об руку с теневиками получает возможность превратиться в действительных и полных частных собственников бывшего государственного имущества.
Собственно говоря, в этом вопросе коммунистическое правительство стоит недалеко от антикоммунистической оппозиции. Бурный процесс сближения их позиций зашел в конце 1990 года столь далеко, что даже М. С. Горбачев заколебался — а не признать ли ему программу «500 дней» в ее первозданном виде? Разумеется, наша оппозиция более решительна, более радикальна. Она готова предоставить едва ли не полную свободу предпринимателям — частным собственникам. Но ведь дело не только в словах или даже в искренних намерениях. Реальность нашей страны — что уже подтверждено и опытом Восточной Европы — такова, что быстрая и широкомасштабная приватизация невозможна, для этого просто нет достаточных частных капиталов. И даже радикальные планы бесплатного раздела государственного капитала здесь не помогут, ибо слишком велика инерция сложившихся структур хозяйственных связей и управления, снести которые до основания и создать на их месте новые не под силу самому решительному переделу имуществ.
Все это значит, что сложившиеся структуры государственно-монополистического типа в значительной мере будут продолжать функционировать, и оппозиция, если она придет к власти, так или иначе будет осуществлять в этой сфере свой контроль административно-политическими методами. Именно поэтому можно утверждать, 143


что реальные последствия экономической политики и руководства КПСС, и оппозиции, при всех довольно заметных различиях, в основе своей будут все же близки. Сходство реальных социально-экономических программ и единая социальная база (номенклатура и т. п.) руководства КПСС и оппозиции — такова одна из важнейших причин той вспышки идеологических и политических баталий, которые развернулись в конце 1990 — начале 1991 года. В основе этих конфликтов лежат прежде всего не идейные и политические расхождения, а борьба за власть. Оппозиция стремится выставить в качестве козырей свою готовность на радикальные шаги в условиях кризиса, свой демократизм, и неспособность своих оппонентов справиться с кризисом. Руководство КПСС апеллирует к необходимости уберечь экономические связи от распада в случае чрезмерно радикальных шагов, пытается эксплуатировать обещания социальной защиты и социальной справедливости. В этих условиях признание «социалистического выбора» или его отвержение с порога превратились в пароль, по которому узнают правоверных.
Все это, может быть, и интересно, может возразить читатель, но при чем же тут конец «перестройки»? А при том, что несмотря на всю словесную трескотню, потерпела неудачу и отставлена в сторону та стратегия, которая и обозначалась словом «перестройка». Перестроить прежнюю систему не удалось. Начался ее постепенный, но все ускоряющийся распад, и появление на ее месте принципиально иных элементов. Борьба за новый облик «государственного социализма» закончилась, и закончилась такой же неудачей, как, например, подобные же попытки в позднекадаровской и послекада- ровской Венгрии. Теперь и на деле вопрос уже не стоит о придании этому «социализму» гуманных и демократических черт, теперь на историческую арену выходит иной вопрос: будет ли стихийный рост капиталистических элементов в нашей стране сопровождаться формированием не менее устойчивой социалистической тенденции, или же будут предприняты достаточные усилия, чтобы блокировать последнюю?
Был ли такой исход перестройки фатально предрешен? Вряд ли можно говорить о фатальности, скорее речь можно вести об упущенных возможностях, хотя эти 144


возможности в силу реальных политических обстоятельств были весьма невелики. КПСС десятилетиями пестовалась как оплот «государственного социализма», и для нее каждый шаг в деле демократизации общества давался с натугой. Организация, называющая себя «коммунистической партией», еще в 30-е годы распрощалась с гуманистическим основанием коммунистической идеи, предполагающей достижение такого устройства общества, при котором не только обеспечиваются достойные человека условия существования, но и уважение каждой человеческой личности, создание простора для ее развития выступают как самоцель. Эта насквозь бюрократизированная организация была совершенно непригодна для того, чтобы вести общество к гуманному и демократическому социализму.
По существу, все зависело от позиции партийных лидеров. В условиях непреодоленной политической пассивности и конформизма многомиллионной партийной массы, политика, которую диктовало руководство КПСС, могла иметь определяющее значение. И поначалу казалось, что руководство КПСС пусть робко, но пытается придать «социализму» импульс развития на пути реальной демократизации и гуманизации социально-экономических отношений. В 1987—1988 годах были сделаны шаги в сторону предоставления трудящимся некоторых реальных прав на участие в управлении государственными предприятиями, созданы органы производственного самоуправления, дающие возможность для развития самодеятельности и самоорганизации тружеников.
В политической сфере XIX партконференция пробудила надежды на то, что внутри партии произойдут, наконец, демократические сдвиги. КПСС предстояло превратиться в действительную политическую партию, свободную организовывать своих членов для сопоставления различных позиций и различных интересов и для выработки на этой основе совместной политической линии.
Но неожиданно этот процесс был заторможен. Пока невозможно достоверно определить, каковы были непосредственные побудительные мотивы и конкретные обстоятельства этого поворота. Одно ясно: руководство КПСС постепенно пришло к убеждению о необходимости прекратить эксперименты в духе наполнения соци1136—7
145


алистических форм реальным содержанием, в духе демократизации государственной собственности и системы управления хозяйством. В партии и вне ее не оказалось достаточно массовых, организованных демократических сил, способных оказать давление на партийную политику в духе курса на движение к социализму через развертывание экономической и социальной демократии, народовластия. В повестку дня стали рыночная экономика с ее авторитарными или парламентскими методами управления; приватизация, передающая собственность в руки новых слоев номенклатуры, а не трудящихся; децентрализация управления, но не самоуправление трудовых коллективов и народа.
Начались заранее обреченные на провал попытки дополнить приватизацией и рынком государственное хозяйство, не проводя его дебюрократизации и демократизации, а лишь отрывая от него некоторые функции, ликвидируя некоторые составные элементы механизма государственного хозяйствования, В результате получилось то, что только и могло поручиться — мерзость.
В конце 80-х годов государственная машина управления хозяйством, лишаясь отдельных деталей, приходила в расстройство. Но она не заменялась иной, например, рыночной системой регулирования экономики. Рыночные формы хозяйственной деятельности, могли лишь встраиваться в щели государственного механизма, неизбежно приобретая и наследуя при этом черты «теневой экономики», паразитируя на несрабатывании государственной системы. Это было характерно и для кооперативов, и для новых форм хозяйствования государственных предприятий. Разница в степени экономической свободы «старых» и «новых» форм неизбежно стала использоваться последними в свою пользу. Возможность легкого паразитического дохода препятствовала производительному использованию предпринимательской активности.
Одновременно с этим всячески тормозилось вступление в самостоятельную политическую деятельность той части членов КПСС, которые на жаргоне партийной номенклатуры именовались «рядовыми». Волна требований глубокой демократизации КПСС и надежд, разбуженных «неформальными» организациями в партии в начале 1990 года, не смогла преодолеть умелого сопро146


тивления бюрократического аппарата, и дело кончилось частичными уступками. Активность основной части членов КПСС пошла на убыль, у них уже не хватало решимости вести постоянный нажим на руководство, медленную изнурительную борьбу за практическую реализацию и расширение полученных на XXVIII съезде КПСС прав. «Большая политика» осталась в руках партийной верхушки.
В этих процессах, видимо, нашла свое отражение позиция той части партийной и хозяйственной номенклатуры, которая давно хотела изменить формы своего господства. Ей были тесны рамки бюрократической иерархии, ограничиваемые к тому же социалистическими традициями и ритуалами, ее страшила также и возможность развития реального экономического и политического контроля снизу. Превратиться в «нормальный» господствующий класс, сменить власть на собственность, но не утерять в процессе реформ своего господствующего положения — так рассматривали они свою задачу. Похоже, именно их линия и возобладала.
В результате в нашей стране сложилась (надолго ли?) уникальная историческая ситуация: в отличие от Восточной Европы крах курса на модернизацию и облагораживание постсталинской системы пока не привел (напомним, это было написано до августа 1991 г. — авт.) к потере власти партией, проводившей этот курс. Более того, прикрываясь в значительной мере старыми, «перестроечными лозунгами», правящая партия постепенно сменила свою политику в сторону согласия на демонтаж «государственного социализма», но не в пользу социализма гуманного ,и демократического, а в пользу постепенного, контролируемого открытия шлюзов для капиталистических тенденций.
При этом, однако, руководство КПСС, как это вообще свойственно бюрократической структуре, совершает немало ошибок даже с узкопрагматической точки зрения. Политика КПСС не обеспечивает предпринимателям достаточной (с их точки зрения) свободы, не уравновешивая в то же время недовольство поборников бесконтрольного и беспринципного бизнеса политикой эффективной поддержки современных цивилизованных форм предпринимательства. В результате все слои предпринимателей солидарно настроены против КПСС. Ру147


ководство КПСС не предпринимает эффективных усилий (несмотря на слова, раздающиеся с перерывами, начиная с 1987 года) для обеспечения приоритета наиболее передовых отраслей, использования их как передового эшелона экономического развития, ориентируя соответствующим образом конверсию оборонного производства. Нелепая бюрократическая политика растаскивания по мелочам того технологического потенциала, который заключен в оборонном комплексе, вела (и ведет) к его разорению, не может снискать симпатий со стороны работников этого комплекса и ядра его хозяйственников, обладающих немалым политическим весом.
Проводя вместо политики регулируемого формирования современного капиталистического сектора и современной рыночной инфраструктуры политику частичных уступок стихийному росту капиталистического предпринимательства, руководство КПСС по существу отказалось от попыток формирования противовеса этой тенденции. На практике даже принимаются меры по блокированию социалистической тенденции, выражающейся в стремлении значительной части трудящихся к различным формам самоорганизации и самоуправления как к формам реализации своих экономических и социальных интересов.
По иронии судьбы, консервативное крыло партийной и хозяйственной бюрократии, которое сосредоточено в верхушке КП РСФСР, и которое громче всех заявляет о своей приверженности «социалистическому выбору», не боясь иной раз даже демонстрировать обиду на М. С. Горбачева, настроено как {Уаз решительно против поддержки любых действительных шагов трудящихся к самоорганизации и самоуправлению. Как представители преимущественно политической бюрократии, наиболее раздраженно они реагируют прежде всего на политическую самоорганизацию трудящихся, но не питают никаких симпатий к производственному самоуправлению. В этой сфере даже словесное заигрывание применяется исключительно редко.
При такой политике потеря власти неизбежна. Близорукая ориентация на наименее динамичную часть хозяйственной номенклатуры и на политическую бюрократию, не видящую иной перспективы, кроме как цепляться за прежние рычаги власти, чтобы под прикрытием ее 148


авторитета совершать индивидуальные перебежки в мир приватизации и частной собственности, не может не закончиться поражением.
Это политика, выражающая реальные интересы, но интересы весьма узкого слоя. Беда нынешнего партийного руководства состоит вовсе не в отречении от идеалов, тем более, что воспитанное в политических традициях прошлого, оно не может не исповедовать гибкого отношения к «идеалам» как к чему-то производному от практических задач власти. Беда партийного руководства и не в том, что оно одержимо корыстным стремлением сменить власть на собственность — вполне вероятно, что все помыслы высшего эшелона руководителей целиком сосредоточены на «благе страны» (как они его понимают). Беда как раз заключается в том, что в понимании руководителей КПСС — если судить не по их словам, конечно, а по делам — благо страны наилучшим образом обеспечивают хозяйственная номенклатура и осуществляющая над ней политическое попечительство партийная номенклатура. (В скобках заметим: перестав быть партийной, точнее — КПСС-ной, номенклатура после августа 91 этой своей сути не изменила — авт.)
Разумеется, интересы хозяйственной бюрократии не во всем противоречат интересам большинства граждан. Стремление к экономической стабильности, например, можно было бы только поприветствовать, если бы эта стабильность опять-таки не отождествлялась со стабильностью положения самой хозяйственной бюрократии. А вот это уже весьма сомнительное благо для страны.
Судьба КПСС решается сейчас, в 1991 году. Либо принятая политика будет продолжаться, и предстоящие выборы — не те, так другие, принесут поражение. Ему даже не надо быть всеобщим, достаточно потерять власть еще в нескольких крупных регионах, чтобы процесс распада властной структуры КПСС стал необратимым. Либо партийные массы открыто поднимут свой голос с целью перестать, наконец, быть заложниками политики партийной верхушки. Шансы на успех и даже на сам факт такого выступления, судя по реальной атмосфере в партии, невелики. Но даже неудачная попытка мятежа имела бы большое значение. Она показала бы, что не только некоммунистические элементы в пар149


тии (большинство бывшей Демплатформы) способны на собственное мнение и собственную политику. Коммунистическим элементам в КПСС давно пора занять собственную позицию и иметь самостоятельную организацию.
Эта позиция не должна быть позицией защиты «государственного» якобы социализма под предлогом сохранения небольшого числа мнимых «завоеваний трудящихся». Это должна быть позиция, продиктованная пониманием объективности и неизбежности сосуществования и соревнования в экономике нашей страны двух тенденций — капиталистической и социалистической.
В этих обстоятельствах как коммунисты и как марксисты мы поддерживаем любые правительственные и общественные меры, направленные на содействие превращению докапиталистических, полукапиталистических и примитивных капиталистических форм хозяйствования в современные цивилизованные «постклассические» капиталистические формы. Равным образом необходимо выступать за освобождение предпринимательства от пут чиновничьей бюрократической опеки и за развитие эффективных форм его экономического и общественного регулирования.
Эта линия должна обязательно выдерживаться, хотя у частного предпринимательства хватает защитников и без нас (впрочем, далеко не все из них действительно радеют за цивилизованность). Но важнейшей нашей задачей является поддержка той социалистической тенденции, которая коренится в реальных условиях экономического развития, в интересах, настроениях и действиях трудящихся.
Политика содействия социалистической тенденции может быть эффективной лишь при понимании того факта, что в ближайшей исторической перспективе в нашей стране не может сложиться какая-либо типично западная экономическая модель общества. Это не может быть ни современная модель цивилизованного капитализма, ни более отсталая модель 20—30-х годов, или даже латиноамериканизированный капитализм, хотя развитие по последнему сценарию наиболее вероятно. Но в любом случае капиталистический уклад не станет всеобъемлющим в ближайшей исторической перспективе (маловероятно, что это произойдет и в более отдаленной).
150


В экономике страны весьма большую роль будет играть государственный сектор.
Эти обстоятельства предопределяют бесперспективность такой стратегии движения к социализму, которая основывалась бы на долгом ожидании формирования традиционных классов предпринимателей и наемных рабочих, чтобы затем вести политику либо исходя из принципа «класс против класса», либо же более мягкую социал-демократическую политику передвижки социальных приоритетов от одного класса в пользу другого. Отнюдь не исключая возможности использования и таких вариантов политики, в качестве магистрального направления следует рассматривать содействие развитию экономических и социальных основ для самоформирова- ния нового рабочего класса.
Сейчас рабочие — это класс, лишенный средств производства и вынужденный получать доступ «к работе» либо ценой продажи своей рабочей силы собственникам средств производства (капитализм), либо ценой своего прикрепления бюрократией к государственным средствам производства («государственный социализм»). Но уже заметно стремление многих рабочих стать другим классом — классом тружеников, постепенно овладевающих разнообразными формами контроля над средствами производства, а вместе с этим — и контролем над главными факторами, определяющими условия их жизни.
Формы такого контроля могут быть весьма многообразны, развертывая в широких масштабах крупицы того реального опыта, который уже накоплен в нашей стране и за рубежом. Это могут быть кооперативные и коллективные предприятия рабочих, основанные на их полной или преимущественной собственности на средства производства, аренде или полном хозяйственном ведении. В свою очередь, такие предприятия в целях большей устойчивости могут объединяться в группы или союзы, создавая общие, коллективно контролируемые системы экономической и социальной инфраструктуры: банки, систему взаимного владения акциями, планирующие и исследовательские организации, систему подготовки и переподготовки кадров, фонды социального страхования, сеть потребительской и жилищной кооперации, систему социальных услуг и т. д.
151


Вместе с приобретением опыта коллективного хозяйствования становится возможным развитие действенных форм экономического и социального контроля со стороны массовых демократических организаций трудящихся на общенациональном уровне: контроль профсоюзов над общегосударственной системой регулирования занятости, включая планирование выбытия и создания рабочих мест, подготовку и переподготовку кадров, фонды страхования по безработице; контроль союзов потребителей над рынком потребительских товаров, качеством ассортиментной политикой, условиями продажи; контроль экологических объединений за соблюдением и совершенствованием экологических стандартов произвол ства. В государственном секторе (возможно также, что и в частном) необходима борьба за расширение производственной демократии, за овладение реальными функциями самоуправления. Органы самоуправления трудовых коллективов должны, объединяясь в союзы, стремиться выйти на уровень государственной экономической политики, совместно с другими демократическими объединениями трудящихся участвуя в принятии решений по государственным экономическим и социальным программам, по налоговой и кредитной политике, по хозяйственному и социальному законодательству, по согласованной ценовой политике. На региональном уровне предполагается сотрудничество всех этих организаций с органами местного самоуправления и местными Советами.
Таковы, не будем обманывать себя, сложные, во многом не испробованные, не за одно и не за два десятилетия осваиваемые пути достижения социалистических целей через развитие базисной и функциональной демо кратии. Однако реальность этих путей уже доказана опытом.
Перестройка закончилась. Попытки перестроить си стему, с которой бюрократия срослась, не удались и е ) отброшены. Рушатся последние иллюзии о благотвор ном попечительстве бюрократии. На смену им приходя новые — о достойной жизни, которую даруют нам раз богатевшие предприниматели... Не настало ли врем брать свою судьбу в собственные руки?
* * *
Так авторы закончили этот раздел весной 1991 года
152


Август показал, что народ способен на борьбу против произвола, но что бюро- и прочая кратия вкупе с новым предпринимательским слоем способна по-прежнему удерживать свою власть, меняя лишь формы господства. Но вечно ли это будет продолжаться?
3.3. Народно-демократическая революция или дворцовый переворот?
Августовская авантюра уже давно позади, но страну до сих пор мучают вопросы: а что же произошло тогда и, главное, после, сейчас? Какие социально-политические силы стояли за этим «путчем» и какие социально-политические силы приходят к власти в результате того, что сегодня все чаще называют народно-демократической революцией?
Ключ к пониманию всякой революции — это отбет на вопрос о власти и о собственности. К кому перешли власть и собственность в результате провала августовской авантюры? К новому классу, новой социальной группе, новой социальной силе или нет? Являлся ли этот приход качественным, скачкообразным, взрывным, революционным или это все тот же процесс эволюции, только перешедший с трусцы на галоп?
Если перейти в плоскость экономики, то вопрос будет еще более конкретным: кто стал собственником средств производства в результате этой революции?
Авторам следовало бы попросить прощения за «догматические» марксистские формулировки, но вопросы-то вполне закономерны, и отвечают на них сегодня по- разному: чиновники, переехавшие (кто до, кто после ав-» густа) со Старой площади в Белый дом (а потом назад на Старую площадь), кричат, что в стране свершилась революция, а вот сопредседатель Межреспубликанского союза трудовых коллективов страны В. Лащ считает, что союзная номенклатура сменяется российской, а трудовые коллективы по-прежнему не имеют ни прав, ни собственности.
Так кто же сегодня является реальным представи- гелем политической власти, хозяином страны в политическом смысле этого слова? К власти явно пришли те . силы, которые мы традиционно называем демократиями, называем до сих пор. Но понимаем, что они 153


существенно изменили свою форму (да только ли форму?). В начале перестройки это были широкие народные фронты, представленные пестрым спектром политических и околополитических организаций. К началу 90-го года они превратились в блоки партий и, как правило, широкую сеть объединений избирателей, которые боро лись за выдвижение депутатов в различные органы власти.
После путча реальная власть оказалась сконцентрированной в руках президентов и комиссаров, назначаемых президентами или их структурами. В гораздо меньшей степени эта власть принадлежит таким выборным органам, как Верховный Совет и т. д. На региональ ном уровне власть в руках мэров и опять-таки в гораздо меньшей степени — выборных органов типа Московского и Ленинградского советов. Роль массовых демо кратических движений стала крайне двусмысленной. (Мы имеем в виду даже не организации, которые имеют социалистическую направленность — их как было, так и остается мало — а широкие политические организа ции: клубы избирателей, которые представляли собой основную политическую базу для выдвижения Ельцина и президентов республик, народные фронты в Прибал тике и т. п.). В ряде случаев новые политические вла сти уже перешли к сознательно жесткой, праволибе ральной системе правления. У всех перед глазами при мер Грузии, но такие тенденции присутствуют не толь ко там.
Давайте посмотрим, является ли политическая власть, оказавшаяся после путча наверху, представите лем нового класса или социально-политической группи ровки, имеет ли она новый экономический базис? Есл: мы проведем только анализ персоналий, то результа окажется достаточно размыт, ведь в значительной част эти люди окажутся выходцами из среднего или выс шего слоя прежней номенклатуры. Более того, в новей ших структурах, созданных после переворота, немал ответственных работников КПСС, КГБ, МВД, в том чис ле из тех, кто поддержал (или во всяком случае и критиковал) ГКЧП.
Если мы проведем анализ реальных позиций эти людей, то увидим, что некоторые качественные измене ния все же присутствуют. На этом я и хотел бы оста 154


новиться, поскольку это — один из тех немногих пунктов, которые позволяют сказать, что началось в августе: революция или нет.
До 19-го августа у власти фактически находилось реформистское крыло старой авторитарно-бюрократической системы, то есть бюрократии и близкого к ней слоя технократии, занявших реформистскую позицию. В результате переворота (или его попытки), и это видно по структуре ГКЧП, к власти попытались прийти ли-/ ца, наиболее последовательно, быть может, даже гротескно выражающие интересы этой реформистской бюрократии и технократии, т. е. наиболее жесткая часть реформистского крыла авторитарной системы; Это представители высшего государственного чиновничества, директорского корпуса (не всего, но в значительной степени), руководства агропромышленного комплекса и, в гораздо меньшей степени, тех, кому приписывают переворот, — армии и КГБ (последние скорее оказались в роли пассивных исполнителей, и то не везде и не всегда; кстати, именно то, что они не оказались в основе переворота, наряду со многими другими факторами позволило очень быстро от него избавиться).
А кто оказался у власти после провала путча? Эти же люди? Нет. Хотя думается, значительная часть представителей аппарата и средних структур, скрывавшихся за Павловым, Крючковым, Янаевым и т. д., довольно быстро и благополучно перекочует в структуры Ельцина, более того, отчасти этот процесс уже начался. Тем не менее, к власти пришла новая структура, но это не более, чем новое крыло все той же, прежней социальной силы.
К власти пришло радикальное, склонное к качественному изменению форм своей власти, деятельности и т. д., крыло бюрократии и технократии. И в этом смысле определенные элементы революционного сдвига налицо. Но это не все. Важнее то, что к власти пришли и качественно новые силы, не имевшие политической власти в прежней системе, хотя и рвавшиеся к ней и имевшие для этого основания. И среди защитников «Белого дома», и среди тех, кто, так сказать, создавал для этого базу в предшествующие дни (мы об этом говорим в позитивном смысле), были представители нового предпринимательского слоя. Они активно поддерживали 155


(и соответственно получали) политическую власть в результате изменившейся обстановки. Это тот «средний класс», который должен был прийти к власти с точки зрения политических лидеров, предоставленных «Демократической Россией» и другими движениями либерального направления. Это тот «средний класс», который реально ее получает, и это действительно некоторый качественный скачок.
Вопрос состоит, правда, в следующем: «средний класс» — это народ (если мы говорим о народно-демократической революции) или это в лучшем случае некоторая часть народа? Если часть, то какая? На наш взгляд, сегодня это преимущественно высший слой интеллигенции, бывшая бандократия (лидеры теневой экономики, сращенные с коррумпированными бюрократами), а также рядовые чиновники и инженеры, успешно занявшиеся бизнесом. Пока что это наименьшая и относительно слабая (по сравнению с «директорским корпусом» и т. д.) часть населения страны.
Итак, одна часть бюрократии, находившаяся у власти, сменилась на другую часть бюрократии, которая теперь будет находиться у власти. К власти кроме того идет нарождающийся «средний класс», предпринимательское сословие, которое до этого политической власти почти не имело. Но является ли это народно-демократической революцией?
Мы бы назвали все это не более чем радикальным ускорением эволюционного процесса трансформации авторитарно-бюрократической системы в «номенклатурный капитализм». Ускорение, которое произошло благодаря катализатору, ибо попытка переворота явилась катализатором процесса, который шел до этого в стране достаточно медленно, эволюционно и продолжался бы еще полгода, год. (Прогнозы такого рода делались многими, в том числе и авторами этого материала).
Другой вопрос: кому был выгоден этот катализатор, или еще точнее — кому был нужен путч, организованный из рук вон плохо и с самого начала обреченный на провал? Лидерам КПСС, которые за несколько месяцев до этого понимали, что будут той последней костью, которую бросят голодному народу бюрократы-«рефор- маторы», как только появится предлог? Безвольному ГКЧП? Горбачеву, очень быстро потерявшему власть J56


после провала ГКЧП? Молодым ребятам, рисковавшим жизнью на баррикадах, ибо фарс вполне мог оказаться кровавым? Или же тем, кто реально выиграл от этого оперетточного путча?
Но это, повторим, другой вопрос. Мы анализируем не организацию путча, а социально-политические и экономические изменения в стране, произошедшие после этого фарса.
Так можем ли мы считать, что 21 августа 1991 года в стране благополучно началась народно-демократическая революция? На наш взгляд, революции как таковой не было, хотя ускорение эволюционного процесса было. Таков первый вывод.
Можно ли назвать этот «сдвиг» народно-демократическим? Сделаем три акцента.
Во-первых, очевидно, что путч показал проснувшееся самосознание людей, да и поддержка народом борьбы против ГКЧП была и поддержка несомненная. И в этом смысле активность тех, кто вышел к Белому дому, клеил листовки и иначе боролся с ГКЧП, нельзя переоценить.
Во-вторых, оказались сломаны прежние формы авторитарно-бюрократической системы, хотя суть системы была затронута весьма поверхностно (закрыт ЦК КПСС, но чиновники перемещаются из одних структур в другие, иногда при этом даже не меняя кабинетов и номеров телефонов, были закрыты некоторые издания, но они тут же перерегистрировались). То есть слом произошел, но слом политической надстройки (в точном смысле этого слова).
И все же борьба с путчем, при всей его фарсовости опасная и потребовавшая от большинства ее участников настоящего мужества, продемонстрировала, что в стране есть люди (и их немало), способные дать отпор насилию и решению проблем общества независимо от общества. Это была первая ласточка будущих демократических революций. Пока же искренней энергией защитников Белого Дома воспользовалась либеральная элита. Реальная социально-экономическая система во многом осталась та же, хотя ее политическая форма сменилась, да и процесс ее трансформации и перерождения отныне пойдет гораздо быстрее.
В-третьих, задумаемся: а нельзя ли квалифицировать события, начавшиеся после путча, как «контрреволю157


цию», «антисоциалистический переворот», ведь такого рода высказывания встречаются в радикальной прессе? На наш взгляд, нельзя. И не потому, что произошедший после путча полустихийный приход к власти республиканских структур абсолютно конституционен; и не потому, что не смахивают на худшие образцы военного коммунизма действия по созданию на местах власти комиссаров президента; и не потому, что вполне законна приостановка деятельности КПСС и т. д. и т. п.
Нет. Все эти и многие другие упреки в адрес новых властей (вплоть до голодовки далеких от идей защищать социализм депутатов Моссовета, боровшихся против произвола мэрии) весьма обоснованы. Но «антисоциалистического переворота» в августе 1991 не было (а если когда-то и был, то на рубеже 20—30-х годов), ибо в стране, повторим, власть принадлежала авторитарно-бюрократической системе, которая скрепляла цементом насилия разнородные компоненты экономической, социальной и политической структуры общества: госкапитализма и неразвитого социализма, теневого рынка и внеэкономического принуждения. Распад этой системы уже давно шел по пути к «номенклатурному капитализму», а провал путча лишь ускорил эту эволюцию, дав возможность уничтожить социалистические вывески и, что гораздо более трагично и преступно, многие чудом сохранявшиеся кусочки реального коллективизма, социальной защиты, равноправия (а не уравниловки).
Так что же впереди?
На мой взгляд, сегодня еще нет жестко предопреде-. ленного направления развития возникшей социально- политической системы, существуют разные варианты; есть возможность (и необходимость) активной социальной и политической деятельности, которая будет способствовать реализации того или иного варианта. Но эта вариантность достаточно существенно ограничена. В частности, присутствовавшая (хотя бы потенциально) до августа возможность движения по пути демократического социализма (понимая под этим не столько лозунги западных компартий и Горбачева, сколько реальную демократию, народовластие, которые являются той основой, на которой могут развиваться социалистические тенденции), на наш взгляд, на ближайшую истори158


ческую перспективу исчерпана. Мы об этом говорим с болью, так как были и остаемся сторонниками социализма.
Почему исчерпана? Попробуем аргументировать. Из авторитарно-бюрократической системы можно было выйти на дорогу демократии, движения к социализму, только при условии народно-демократического революционного подъема. Почему? Да потому, что социализм развивается только в той мере, в какой значительная по социально-политической силе, энергии часть населения (не надо только путать социальное творчество с популистской диктатурой: первое сродни деятельности народных фронтов, вторая — сталинскому или пиночетовскому насилию), способна создавать новые общественные отношения — то же самоуправление на предприятиях, в районе, стране.
Если бы у нас произошел реальный народно-демократический подъем, разрушивший прежнюю авторитарно-бюрократическую систему, в том числе власть ее реформистского крыла во главе с Горбачевым (мы уже не говорим о неосталинистах и т. д.) — в этом случае возникла бы энергия социального творчества и возможность движения по пути реализации, грубо говоря, нэповской модели, обеспечивающей благоприятную среду для «прорастания» социализма, благодаря энергии ассоциированного социального творчества значительной части населения.
К сожалению, попытка медленного расформирования нашей авторитарно-бюрократической системы — во-первых; объективно обусловленное отождествление социалистического выбора зачастую с консервативными силами, с неосталинистами, которые сыграли здесь одну из самых тяжких ролей — во-вторых; а также многие другие факторы привели к утере потенциальной возможности реализовать модель реального народовластия в экономике и политике, модель демократии и социалистического выбора. Бюрократия спровоцировала иной вариант развития событий, глубоко дискредитировав идеи социализма. На ближайшую перспективу дорога социализма в нашей стране закрыта.
Остаются другие пути. Какие? Первый сценарий: пришедшие к власти на волне реальной демократической народной поддержки борьбы с ГКЧП право-либераль-
159


ная система, может эволюционировать едва ли не к пиночетовской модели. На самом деле такого рода эволюция и в истории имеет реальные аналогии, но мы сот шлемся не на исторический опыт, на образ, на кинофильм М. Захарова «Убить дракона». Помните, что произошло, после того, как дракону отрубили третью голову? Первым делом кидают булыжник в голову стражнику (появляется жертва революционной борьбы), бьют окна и задирают юбку первой попавшейся бабе, бегают по улицам, кричат «Свобода!»... Ланцелот «теряется» за ненадобностью и оказывается забытым в пещере (думаем, понятно, что в данном случае Ланцелот — это образ не только рыцаря, но и тех, кто выковал ему меч, кто под землей построил воздушный шар и нашел для героя шапку-невидимку), а к власти приходит бургомистр — шизофреник-симулянт времен правления дракона. Такое направление эволюции нашего общества в реальности, а не в кино крайне опасно.
Оно на самом деле может сопрягаться со вторым сценарием, очень близким к первому (граница между ними крайне подвижна), когда к власти придет популистский режим, построенный на авторитете лидеров и героев борьбы с ГКЧП (эта модель тоже «проиграна» М. Захаровым: появляется вариант, при котором к власти приводят Ланцелота, а он при помощи тумаков начинает объяснять, что люди должны быть свободными; тех же, кто не захочет быть свободным, он...). Достаточно понятно, как эта модель будет действовать в условиях России.
Если говорить жестче, то первый вариант — это сценарий прихода к власти праволиберального режима под ура-патриотическими лозунгами (парадокс: Жириновский, который вроде бы поддерживал ГКЧП, .сегодня снова оказался на плаву и, в отличие от. коммунистов, которые еще не известно, что поддерживали, а что — нет, он по-прежнему бегает по Дворцу Съездов вместе с народными депутатами и дает интервью ЦТ, а также гигантскому количеству средств массовой информации, которые вьются вокруг него).
Второй сценарий — превращение Ельцина в полубо- жественного героя, который на самом, деле может властью не обладать, а только присутствовать как символ, от имени которого будет осуществляться реальное 160


правление страной. Создается авторитарная подпорка популистской власти; реальная демократия (то есть власть, идущая снизу, власть народа) сменяется властью аппарата, который прикрывается лидером и паразитирует уже не на псевдосоциализме, а на рынке, частной собственности и праволиберальном устройстве общества по типу Пиночета.
Есть и альтернативы этим сценариям. Среди этих альтернатив третий сценарий — пусть слабая, но реальная возможность развития по пути, который мы бы условно назвали социал-демократическим. Власть сохраняется в руках пришедших сейчас к власти структур — президент России и его аппарат, президенты республик и их аппараты, мэры и их аппараты и т. д., но при этом реально большую роль в экономике, социальных отношениях, политике начинают играть массовые демократические неполитические организации и политические партии типа социал-демократических партий Запада. Это будет попытка построить в нашей стране «австрийскую» модель с сильной социальной защитой, сильным социальным регулированием и прочим, но при гораздо более низком качестве жизни.
Другая альтернатива либерализму (четвертый, еще менее вероятный сценарий) — замена в ближайшей перспективе сегодняшней нестабильности чем-то вроде двоевластия, когда реальные полномочия будут принадлежать, с одной стороны, структурам предпринимателей и нынешним политическим властям, с другой стороны, набравшим силу организациям трудящихся — профсоюзам, союзам трудовых коллективов, объединениям жителей, потребителей и т. п. в центре и на местах. Это будет двоевластие, работающее в рамках компромисса между этими структурами, а не просто социал-демократическая подпорка власти предпринимателей.
Два последних, во многом близких, варианта гораздо менее вероятны, чем два первых, но возможность побороться за них сегодня (зимой 1991 —1992 гг.) есть. Более того, есть необходимость побороться за них, ибо в противном случае нас ждет медленное сползание то ли к российскому маккартизму («охоту за ведьмами» у нас пока едва притушили, но угли тлеют), то ли к российскому Пиночету, что ввергнет страну в чудовищное кровопролитие, в сталинизм, сменивший социалисти161


ческие вывески на лозунги частной собственности и праволиберального порядка.
Так что главный урок августовских событий прост: да, значительная часть активного населения «проснулась», она была возмущена попранием человеческого достоинства «Чингачгуками» (это, а не пресловутое нарушение конституции стало главной причиной того, что пусть один процент населения Москвы, но вышел на баррикады). Однако этот порыв быстро выдохся, а победу народа присвоила бывшая и новая номенклатура. И если каждый из нас сегодня и завтра не будет упорно работать ради рождения в нашей стране реального народовластия (а это перевод с древнегреческого слова «демократия») на предприятии и в вузе, в микрорайоне и в городе, в России и Грузии, то мы погибнем. Дело демократии — в наших руках и погубить его может только наш собственный конформизм и пассивность.
3.4. «Свято место не бывает пусто...» (левый фланг политического спектра после путча)
Для политического спектра страны самым ближайшим следствием провала позорной авантюры 19—21 августа стало качественное его изменение — крах КПСС. Подготовлявшийся партийной номенклатурой уже давно, этот крах приобрел вид внезапного, лавинообразного процесса. Но устранение с политической арены бюрократической структуры КПСС не дает никаких оснований теперь, наконец-то, вздохнуть спокойно. Напротив, следует готовиться к политическим бурям.
Вывод этот может показаться неожиданным. В самом деле, налицо победа демократических сил, устранивших по существу с политической арены своего главного противника — КПСС, распадающуюся на ряд значительно более слабых организаций, лишенных властных функций. «Демократическая Россия» даже с формальной точки зрения почти что решила задачу ликвидации и без того уже призрачного «коммунистического большинства» в Верховном Совете РСФСР. Однако при более тщательном изучении ситуации произошедшее, пожалуй, можно назвать победой. Осталось только выяснить — кто победитель?
162


Среди руководителей 11 государств бывших членов СССР нет практически никого, кто не состоял бы ранее в высших эшелонах номенклатуры КПСС. КПСС распалась — номенклатура жива. И еще как жива.
Дело не только в высших руководителях государств. Средний эшелон номенклатуры все нарастающим потоком хлынул в «старые» и вновь создаваемые партии демократического спектра, в том числе в Демократическую партию коммунистов России, переименовавшуюся в народную партию свободной России. Достаточно ясно, что быстрый рост численности и влияния этой партии в государственном аппарате РСФСР означает болезненное изменение соотношения сил внутри демблока. Движение демократических реформ обеспечивает этой передвижке власти мощную поддержку интеллектуальным и политическим авторитетом своих лидеров.
Впрочем, «милые бранятся — только тешатся». Да и для российского лидера возможность приобрести определенную независимость от политических сил, приведших его к власти, связана как раз со сложным, рискованным, но вполне осуществимым противопоставлением их друг другу и балансированием между ними. Такого рода политические игры вполне типичны для стран с устоявшимся демократическим порядком.
Но у нас — не устоявшаяся демократия. Не вполне демократические приёмы выяснения отношений — отнюдь не главный повод для беспокойства. Главные бури ожидаются со стороны левого фланга политического спектра — по причинам и чисто политического свойства, и по более фундаментальным.
В устоявшихся демократических обществах левый фланг представлен серьезными партиями и движениями, отстаивающими интересы той части общества, которая не может опереться на крупную собственность, и которая не контролирует основные хозяйственные ресурсы. У нас в стране КПСС монопольно претендовала на защиту интересов трудящихся. Теперь ее монополия рухнула, и оказалось, что место никем не занято.
Партии демблока традиционно называли себя «левыми» с тех ранних времен перестройки, когда принято еще было обязательно подкрашиваться в социалистический оттенок. Однако реальных левых партий сколько- нибудь значительного веса в стране нет. Есть партии 163


либеральные, есть праворадикальные, но нет левых. И социал-демократическая, и посткоммунистическая Республиканская партии по существу отмежевались от тех целей, которые ставит себе левое политическое движение в мире.
Однако эта очень благоприятная для победителей ситуация не могла удержаться надолго. Блок перекрасившейся номенклатуры и либеральной интеллигенции на вершине политической пирамиды столкнулся с голосом той — немалой! — части населения, которая сейчас ждет от этого блока благодеяний, но постепенно понимает, что ее интересы никто из этой верхушки не считает для себя выгодным отстаивать всерьез.
«Свято место пусто не бывает» — защитники появились, и в немалом числе. Ортодоксальное фундаменталистское крыло КПСС, неплохо организованное, восстановило «рабочую» коммунистическую партию, во всю эксплуатируя экономические невзгоды. На обломках КПСС возникли и другие организации: партия коммунистов; окологорбачевская по программе социалистическая партия трудящихся; уже названная НПСР. В той или иной мере они заявили претензию на защиту тружеников. Впрочем, посткоммунистические организации теперь не могут рассчитывать на былую массовую поддержку.
Другое дело — самостоятельные, не связанные с коммунистами или антикоммунистические движения рабочих.
Вплоть до зимы 1991/92 г. эти организации и движения еще возлагали какие-то надежды на победителей. Но в этот же период появились признаки осознания ими не только своих особых интересов, но и необходимости создания своих особых организаций для политической защиты этих интересов. Участие ряда профсоюзов в инициативе по созданию Партии труда вместе с Конфедерацией анархо-синдикалистов и Социалистической партией свидетельствует о* том, что движение началось. Каковы бы ни были результаты данной инициативы, именно движение такого рода будет составлять главную проблему для победителей.
Но почему проблему? Пусть себе будет еще и Партия труда, и пусть себе занимается заступничеством каких угодно интересов... Не все так просто. Впереди — 164


крутые экономические реформы. В этих условиях левый фланг неизбежно займет особую позицию и имеет шансы — хотя и весьма проблематичные — получить массовую поддержку. Такой ход событий будет означать столкновение с господствующими политическими силами, с правительствами, вынесшими из своего номенклатурного прошлого привычку действовать авторитарными методами.
Бюрократическая элита республик — коммунистическая ли, посткоммунистическая ли — осталась бюрократической элитой. Договоренность номенклатурных лидеров — это верхушечный союз без демократического контроля, стремление создать сильные исполнительные органы без контроля законодательной и судебной власти. Победителей не судят — нам раньше или позже предстоят ротации или спешные выборы в законодательные органы ряда европейских республик и России, чтобы создать парламенты, послушные новой политической верхушке. Нам не предстоят выборы в азиатских республиках, но цель при этом та же — послушный парламент.
Послушный парламент — это карманный правительственный парламент, парламент без оппозиции, без левого фланга, допускающий разве что «семейные ссоры» правительственных и околоправительственных партий. А это значит, что основная политическая борьба будет вестись внепарламентским путем и внепарламентскими методами — митингами, демонстрациями, забастовками, пикетами, петиционными кампаниями и т. д. Достаточно большой в этом случае становится опасность превращения внепарламентских, но демократических методов борьбы, в непарламентские и неконституционные. Такого рода угроза становится еще более серьезной, если новая политическая элита возомнит, что ей будет удобнее и вовсе без парламента.
Сознают ли деятели нынешних и будущих правительственных партий эту угрозу? И если да, то достанет ли у них разума найти компромиссы, смягчающие ситуацию? Решения тут могут быть различны. Но вряд ли этот компромисс — даже если он будет достигнут — предоставит реальные уступки наемному труду. Вряд ли наша демократия готова сейчас на большее, чем на чисто политический маневр, например, путем выращивания 165


ручной левой партии. Почему бы, скажем, не определить на эту роль НПСР или социал-демократов.
Впрочем, самая большая угроза в 1992 г. будет связана, видимо, с оппозицией крайне неоднородного блока «патриотов» (от «бордовых» коммунистов до монархистов и шовинистов). Но здесь «демократы» уже приготовили «контрход». Они медленно, но уверенно сами дрейфуют к «цивилизованной» версии «ура-патриотизма». Лозунг «сильной исполнительной власти» был задействован сразу после августа, а Руцкой «со товарищи» все чаще поминает слова «порядок», «дисциплина» etc. О свободе и самоопределении республик внутри Российской Федерации уже забыли... Так что не исключено, что завтра «демократы» постараются сами стать «патриотами».
Демократия на пути к власти сделала большое дело. Она содействовала пробуждению гражданского самосознания рабочих. И наивно было бы полагать, что этого джинна удастся загнать обратно в бутылку. Однажды провозгласив, что различие реальных интересов разных слоев общества требует многопартийности, демократии придется столкнуться с претензией лиц наемного труда на самостоятельное политическое представительство. И если, опьяненная успехами, демократия захочет проигнорировать эту, поначалу неизбежно робкую претензию, ей могут напомнить об этом, причем весьма невежливым образом.
3.5. Тотальная приватизация и рынок: лекарство или яд?
Получилось так, что лозунг приватизации оказался центральным при решении не только экономических, но и социально-политических проблем, что заставляет любого человека, включенного в сферу экономики, политики, социологии обращаться к этому вопросу.
Хотелось бы оговорить само понятие приватизации. Оно не случайно выглядит таким расплывчатым, не случайно первоначальные термины «разгосударствление» или «дебюрократизация» оказались вытеснены термином «приватизация». Слово «приватизация» образовано от английского слова «private» — частный и означает переход к частному владению. Но давайте разбе166


ремся, действительно ли сейчас осуществляется переход к частной собственности и является ли этот переход революционным скачком от общественной собственности к частной.
Для начала «хотелось бы немного подробнее поразмышлять над исходным пунктом приватизации. Те отношения собственности, которые сложились в нашей стране, никак нельзя назвать отношениями общественного владения, распоряжения и присвоения в точном смысле. Собственность фактически полностью контролировалась бюрократической верхушкой, которая была обособлена от большинства трудящихся, ото всех нас. Это обособленное хозяйничанье «де факто» было частным, назвать его общественным ни у кого не повернется язык. На деле осуществлялось бесконтрольное присвоение бюрократической олигархией средств производства, а что касается результатов труда, то здесь лучше говорить о бюрократическом разбазаривании. Управление, точнее — распоряжение общественным достоянием, было так же монополизировано бюрократией. И хотя, вместе с этим «имели место» и какие-то кусочки коллективизма, равенства, взаимопомощи, они носили мутантный, ублюдочный характер.
Подобное положение К. Маркс, его предшественники и коллеги называли «всеобщей частной собственностью», имея в виду как раз всеобщий бюрократический беспредел, где государство выступает как некий универсальный частный собственник, бесконтрольно распоряжающийся всей собственностью. Слом этой бюрократической «всеобщей частной собственности» — такова сверхзадача, поэтому сегодня более уместен был бы термин дебюрократизация.
И все же использование термина «приватизация» не случайно, фактически с 1990 г. идет вытеснение идеи создания различных форм собственности; подспудно утверждается идея перехода к частной собственности как универсальной и опять же всеобщей, поскольку ни отношения общественной собственности (в форме ли государственной или коллективной), ни отношения кооперативной собственности (которая частной в точном смысле не является, хотя содержит элементы такой собственности) в модель приватизации, если точно следовать смыслу этого понятия, не вписываются.
167


Так что подмена терминов не случайна. Она отражает изменения политического курса, в частности — экономической политики, а тем самым и изменение ориентиров создания новой социальной системы в нашей стране.
Но для авторов гораздо более важным является разговор не о терминологии, а по существу (хотя слова, особенно — подмена терминов, тоже небезобидны: нас еще вчера словами превращали в болванов; сейчас на деле продолжается по сути тоже самое, только в вывернутом наизнанку виде). По существу же вопрос стоит так: можно ли провести дебюрократизацию, сломать номенклатурную систему присвоения средств производства и продуктов труда, отношения распоряжения ими, но в то же время сохранить отношение к собственности, как отношения хозяев для большинства трудящихся. Можно ли избежать системы, при которой мы все, начиная от рабочего и кончая профессором, из наемников бюрократии и чиновничества превратимся в наемников так называемого «предпринимательского слоя» (мы сказали «так называемого», поскольку ряд предпринимателей — это по сути все те же бюрократия и чиновничество, только в новом амплуа, под новыми социально- экономическими масками).
Есть ли альтернатива такой трансформации бюрократа в «бизнесмена» при сохранении за трудящимися прежней роли батраков? Да, такая альтернатива есть. Более того, она рождается на наших глазах, ее легко обнаружить эмпирически, на основе реального опыта.
Но прежде чем охарактеризовать этот позитивный смысл «приватизации» — того, как мы можем сделать (возможно, впервые за историю) большинство трудящихся нашей страны настоящими хозяевами средств производства, хотелось бы прокомментировать очень жесткий тезис, который только что был сформулирован: собственность у нас как была в руках номенклатуры, так и остается в этих же руках.
Что имеется в виду?
Да, на первый взгляд номенклатура КПСС уничтожена, власть перешла со Старой площади на Краснопресненскую набережную (впрочем, оттуда она вновь перекочевывает на Старую площадь, поскольку помеще168


ния ЦК КПСС занимают новые руководящие структуры). Однако, суть изменения отношений собственности не в этом. Под лозунгом приватизации, которые сейчас превращаются в идею создания акционерных обществ, реализуется в большинстве случаев следующая модель. Создаются структуры, где большинство акций остается либо в руках государства в лице министерств, ведомств, комитетов, либо акции передаются другим концернам, банкам, другим коммерческим организациям. При этом, люди, конкретные фигуры, которые распоряжаются этими акциями, присваивая многие функции собственника — это, как правило, совет директоров (мы анализировали немало уставов — реальные полномочия по распоряжению средствами производства находятся почти всегда именно в их руках). А кто назначает этих директоров? Может быть их выбирают трудовые коллективы? Нет, в большинстве случае сегодня директор — это фигура, которая назначается либо министром, либо другими должностными лицами, которые в свою очередь назначаются президентом.
В итоге складывается очень интересная система отношений собственности. Формально она является акционерной, но реально акции принадлежат или государству, или другим бюрократическим структурам — банку, комитету по имуществу, концерну. В итоге имеет место корпоративная собственность, которой распоряжается немного изменившаяся номенклатурная система. И если Запад поговаривает, что их акционерная собственность скрывает революцию управляющих, власть технократии (сошлемся на авторитет Д. Гелбрейта), то у нас эта закономерность реализуется как всегда в карикатурной форме, как когда-то — когда формально собственность принадлежала обществу, а реально распоряжалось ею чиновничество. Сейчас поменялась модель, поменялась форма, но суть присвоения и распоряжения собственностью остается той же самой.
Многие говорят: да, ладно, что вы цепляетесь, бюрократия, не-бюрократия... к власти приходит предпринимательский класс и он обеспечит эффективное использование собственности. Да в том-то и дело, то что приходит не предпринимательский класс, а «приходит» вновь то самое чиновничество, которое уже загнало нас в болото, только в лице своих более молодых предста169


вителей. Дети номенклатуры сменяют отцов, частично приводя с собой друзей молодости...
Если дело приватизации пойдет дальше так же, как оно шло в 1991 году, будущее ее печально. Логика этого процесса будет совпадать с логикой изменений политического плана, когда то, что называется демократией, будет подменяться тем, что сегодня называется «сильной исполнительной властью». Говорят, это необходимо для защиты демократии. От кого? Сие не очень понятно: похоже, демократию собираются защищать от самих трудящихся под лозунгом «Да здравствует закон! Долой интересы большинства!». В этом случае встает вопрос: кому нужен такой закон, при проведении в жизнь которого надо обязательно вводить сильные исполнительные структуры, а в перспективе — разгонять Советы, прижимать профсоюзы, другие массовые демократические движения... Более того, если «сильной исполнительной власти» закон окажется не нужен, она про него «забудет», как забыли президенты республик про все законы СССР (вкупе с конституцией и результатами референдума).
Так как же будет проходить приватизация? Реально, по-видимому, возникнет не имеющий аналогов новый тип отношений собственности. Это будет система корпоративной собственности, которая формально будет акционерной, но реально акции будут принадлежать корпорациям или государственным структурам, а распоряжаться всем этим общественным богатством будет слой новой номенклатуры. При этом одним из существенных отличий новой системы от прежней будет то, что в порах этой корпоративной системы возникнет достаточно значительный частный бизнес. Впрочем он и раньше существовал, но — подпольно, в виде теневой экономики, ворочавшей десятками миллиардов живых, а не деревянный рублей.
Но может быть частники смогут «скупить» целиком предприятия страны? Вопрос риторический. Предприятия ВПК нуворишам за небольшим исключением не дадут. Они достанутся все тем же директорам и чиновникам. Стерлиговы смогут купить лишь небольшие и скорее всего убыточные предприятия, магазины, небольшие участки земли.
Настоящие хозяева вырастут из номенклатурной си170


стемы, прилипал крупного международного капитала, в меньшей степени — крупных воротил теневого бизнеса (давно, впрочём, сращенного с бюрократией), частные собственники будут функционировать «в порах» этих корпоративных структур, но и они будут вынуждены переходить на систему акционерной собственности. И у этого частного собственника достаточно будет купить не 51, а всего 10 процентов его акций и обеспечить ресурсный контроль — а это сделать легче легкого в условиях нашего монополизма — и тогда Стерлиговы окажутся всего лишь субподрядчиками, а не самостоятельными предпринимателями.
Если коротко сделать вывод: мы сейчас фактически идем к той примитивной бюрократизированной структуре монополизированного капитализма, которая существовала на Западе перед Великой депрессией. Ближе всего нам Германия двадцатых годов после поражения в Мировой войне с ее тогдашней неэффективной бюрократической системой, гигантской инфляцией, неустойчивым экономическим положением рабочих. Потом пришла Великая депрессия. Выхода у немцев было два: фашизм и социал-реформистская модель, как в США. Немцы выбрали фашизм. Нас, кажется, тоже может ожидать полуфашистская, а ля пиночетовская модель.
Спрашиваете, куда в таком случае податься советскому предпринимателю? Давайте разберемся, кто он такой. Это либо люди, вышедшие из числа так называемых хозяйственных руководителей разного ранга; либо те, кто вышел из теневой экономики и тесно связан с хозяйственными руководителями разного ранга «неформальными» узами; либо это лица, которые впервые «влезли» в бизнес, начав с нуля: активные инженеры, экономисты, студенты, в очень незначительной степени — рабочие. Будущее у них разное.
Те, кто пришел из руководящих структур, имея за спиной связи и статус (а именно это в настоящее время важнейший «ликвидный ресурс», капитал, а отнюдь не рубли), эти люди включатся в систему приватизации по-советски. Начнут устраиваться, занимать ключевые посты в системе акционерных предприятий, концернов, в банках, холдингах (последнее очень выгодное место: можно как в старые добрые времена всем руководить, ни за что не отвечать, ибо «наш» холдинг — это не «их» 171


холдинг, это синекура). Эти люди могут даже не иметь большого личного капитала, да и зачем он, когда есть хорошие деньги «на представительство», все делается за счет фирмы, а вам не надо и налоги платить.
Те, у кого сейчас есть миллионы и даже десятки миллионов, фактически не получат ни независимости, ни серьезного статуса в экономике или в политике. Они окажутся той прослойкой, которая будет подпитывать высший слой корпоративной собственности — номенклатурно-капиталистический строй. И частично выпадать в осадок. В ближайшем будущем процесс этот начнет идти очень активно, поскольку условия для мелкого бизнеса станут очень жесткими. Нынешняя эйфория, когда каждый, у кого работает голова, может половить рыбку в мутной воде, скоро уйдет. В этой «воде» хозяевами станут акулы.
Так что «обычному» частнику будет несладко в системе, создаваемой в процессе нынешней приватизации, если он захочет иметь свой собственный бизнес. А вот предпринимателям из властного сословия будет очень даже хорошо. Но таких будет немного. Что же до «рядовых» жителей... Номенклатурные бизнесмены — это публика жесткая. Непопулярные социальные меры они будут проводить железной рукой, будучи абсолютно твердо уверены, что так они обеспечат себе прибыль и тем самым спасут страну. Никаких моральных проблем у них не будет — и не потому, что они аморальны, а потому, что их мораль подчинена рынку.
Программа либерализации экономики в капиталистическом духе многих подкупает своим радикализмом: понесем, конечно, неизбежные тяготы, зато получим современную высокоэффективную экономику. Но получим ли?
Основной порок радикально-либеральных рецептов, если пока отвлечься от. вопроса о том, чьи социальные интересы они выражают, заключается в сомнительности их применимости (и уж во всяком случае, их результативности) в условиях нашей экономики. Квалифицированные экономисты — сторонники либерального курса— могут, например, старательно перечислять весь набор классических мер дефляционной политики, подкрепленной авторитетом Международного валютного фонда 172


и не раз оправдавший себя в развитых капиталистических государствах. Однако у нас не Запад...
Советская экономика в отличие от западной основана на преобладании государственной собственности при крайне высоком уровне монополизации производства. Пока есть лишь один пример успешной борьбы с инфляцией в более или менее схожих условиях — «план Бальцеровича». Реализация этого плана в Польше действительно позволила за 8 месяцев 1990 г. сбить темп прироста цен с 70% в месяц в январе до 1,6% в* августе. Прилавки (конечно, по нашим меркам) почти что ломятся от товаров. Чего же еще надо?
Проследим, однако, какой ценой это было достигнуто. Производство в тяжелой промышленности сократилось за эти же 8 месяцев примерно на 18%, в строительстве — на 19%. Ну и правильно, воскликнут наши реформаторы, производство надо переориентировать на удовлетворение непосредственных нужд населения! Ах, вашими бы устами да мед пить... Производство в легкой промышленности Польши упало на 40%, фонд потребления в стране сократился на 32%, безработица приблизилась к 1 млн. человек. В 1991 г. спад сохранился.
Точно так же чисто арифметическим является расчет на то, что государство сможет путем быстрой распродажи принадлежащих ему предприятий собрать в своих руках крупный денежный фонд для осуществления программы стабилизации рынка. Опыт не только Восточной Европы, но и более развитых в капиталистическом отношении государств показывает, что надежды на быструю распродажу эфемерны. Приватизация оборачивается довольно сложной экономической процедурой, неосуществимою с наскока, да к тому же затрудненною, как в Восточной Европе, так и у нас недостатком денег у населения, недоверием населения ко многим ценным бумагам в условиях нестабильности экономики и т. д. Да и приватизация у нас, как мы постарались показать выше, будет в основном «номенклатурной».
Главное же, в чем сказывается игнорирование специфики экономического развития нашей страны — это стремление представить дело таким образом, будто создание современной предпринимательской рыночной экономики (т. е. капитализма) может быть результатом некой серии реформ, делом нескольких лет (а еще недав173


но — вообще 500 дней). Даже председатель Мао, выдвинувший формулу — «десять лет упорного труда — десять тысяч лет безоблачного счастья» — был несколько скромнее в сроках предсказываемых перемен. Никакие программы приватизации, либерализации и т. п., даже если предположить их полное осуществление, не приведут нашу страну в обозримом будущем к реализации современной модели капиталистической экономики.
Эта модель предполагает, в качестве одной из своих основ, современный рынок, включающий рынок товаров, рынок труда, рынок капиталов. А также сложную систему их регулирования со стороны корпораций, финансовых институтов, государства, общественных организаций и союзов. Как же обстоят дела с этими рынками сейчас и как они могут обстоять в ближайшей перспективе?
Для создания не только полноценного, но и современного товарного рынка, отнюдь недостаточно перевести экономику в режим взаимодействия независимых частных товаропроизводителей, .создать режим свободной торговли. Современный товарный рынок включает в себя, в частности, такие структуры, как крупные оптовые фирмы, обслуживающие сеть более мелких розничных торговых предприятий, или сеть дилеров. Эта структура не может работать без современных систем оперативного учета по каждой товарной позиции на каждый день (или даже час) торговли, по каждому складу и магазину. Разумеется, все это предполагает и современную информационно-вычислительную технику.
Много ли стоят ускоренные курсы маркетинга, если на Западе он складывался десятилетиями — и как сложная хозяйственная структура, включающая перспективное планирование выпуска новых товаров, анализ емкости рынков, возможных тенденций предложения и спроса, рекламные программы, систему дополнительного сервиса для покупателей, в т. ч. послепродажное обслуживание и т. п., и как целая философия коммерческой деятельности. Даже такие старые рыночные инструменты,’ как оптовые ярмарки и товарные биржи, у нас возрождаются в карикатурной форме, напоминая более всего клубы спекулянтов в иллюзорном мире, где бирж существенно больше, чем товаров.
174


Должны заметить, однако: складывание современных форм товарного рынка для нас относительно более простая и сравнительно быстрее решаемая задача, чем формирование рынка капиталов.
Для нашей страны более или менее возможным — тем более, что первые шаги уже делаются — является формирование рынка ссудного капитала, т. е. превращение нынешней супермонополизированной банковской системы в двухслойную: государственный банк (или резервная система) плюс множество коммерческих банков. Направление такой реформы традиционно, но вот как быстро наша коммерческая банковская система сможет стать современной банковской системой? Ведь рынок капиталов на Западе давным-давно уже не сводится к рынку денежных капиталов или — шире — рынку ссудного капитала. У нас пока нет и этого рынка — достаточно хоть немного знать технологию получения кредита в нашей стране, чтобы понять: здесь царит не конкуренция капиталов, а бюрократическое соперничество чиновников и блатмейстеров. Добавим так же, что пока не заметна на финансовом рынке роль специализированных финансовых институтов — инвестиционных банков, холдингов, страховых и пенсионных фондов. Универсальные коммерческие банки только-только проклевываются из скорлупы, а слова: «лизинг», «факторинг», «аудиторские услуги», «маклерские и брокерские операции», «фьючерсы» звучат для большинства потенциальных (и реальных) советских предпринимателей как термины оккультных наук. Термины они, конечно, выучат; банковские монополии, сращенные с бывшими государственными (а в будущем — номенклатурными) корпорациями создадут, но все это будет похоже на современный рынок капиталов не больше, чем свинья на ежа.
Между тем без широко разветвленной сети аренды оборудования (не только в форме лизинга) трудно ожидать сколько-нибудь оперативной перестройки и переориентации производства. А без системы финансовых институтов, обслуживающих рынок ценных бумаг, вообще немыслимо движение капиталов в современной предпринимательской экономике. Неужели думающий экономист верит, что можно создать современный рынок капитала, зарегистрировав сотню-другую фондовых бирж, выделив для них здания, оснастив компьютерами 175


и усадив за них специалистов? Рынок ценных бумаг требует участия в нем сотен тысяч, если не миллионов людей и огромной массы акций, облигаций, сертификатов, векселей, закладных и т. д. Когда будут созданы все эти условия? И главное — как? Ведь этот рынок не купишь за границей, а энтузиазм первых тысяч советских предпринимателей — явно недостаточное условие для того, чтобы через несколько месяцев сделать бюллетень биржевых курсов одним из наиболее читаемых изданий в стране.
Осталась неосвещенной проблема формирования еще одного рынка — рынка труда (хотя, строго говоря, речь должна идти о рынке рабочей силы, ибо труд как товар — нонсенс).
Предположим (хотя в чистом виде это утопия), что объявлена полная свобода предпринимательства, народное достояние роздано в частные руки, граждане освобождены от прописки и от права на бесплатное получение жилья. Создаст это рынок рабочей силы? Создаст, но только не современный, а архаический, весьма схожий с рынком рабочей силы времен раннего капитализма, необузданной жажды наживы, с такими его атрибутами, как толпы нищих (а не просто безработных), произвол предпринимателей и т. п.
Да, современный капитализм выработал целый ряд механизмов регулирования занятости, смягчающих последствия неизбежной безработицы. Нельзя сказать, что наши либеральные экономисты не знают об этих механизмах — напротив, они, видимо, понимают их значение и ставят задачу создать у нас аналогичные. Но опять приходится напоминать нашим демократическим реформаторам — чиновничьими распоряжениями экономические механизмы не создают.
Сможет ли государство мобилизовать средства в фонды государственного страхования по безработице? Смогут ли наши нувориши («новые богатые» — в буквальном переводе) от предпринимательства оторвать от сердца средства на частное страхование по безработице? Потянет ли государство создание единой информационной и регистрационной сети, позволяющей учитывать и сопоставлять данные о незанятых работниках и незанятых рабочих местах? За чей счет и как скоро будут созданы курсы переквалификации, ориентированные как 176


на краткосрочную, так и на долгосрочную динамику занятости в ее профессионально-квалификационном разрезе?
Даже если на все эти вопросы можно найти позитивные ответы, то достаточно ясно, что практическое воплощение найденных решений потребует десятилетий, ведь проблема не решается при помощи выделения помещений, набора штатов и изготовления вывесок «Биржа труда». Надо ясно отдавать себе отчет, что это потребует огромных затрат и, главное, усилий иных социальных сил, нежели чиновники из бюро по трудоустройству — и для того, чтобы заставить слегка раскошелиться отечественного предпринимателя, и для того, чтобы свои интересы в вопросах занятости трудящиеся могли отстаивать через свои собственные организации.
Ключевым, пожалуй, моментом радикальной концепции движения к рыночному хозяйству является программа приватизации. Именно с ней либеральные реформаторы связывают надежды и на пробуждение предпринимательской активности, и на создание рынка капиталов, и на формирование механизма жесткой Экономической ответственности производителей, и даже — не шутите! — на освобождение человека.
Выше мы уже показали, как может осуществляться такая приватизация. Здесь же предстоит разобраться, как она будет связана с развитием рынка, и в чьих интересах предполагается осуществить приватизацию. Еще недавно громко звучавшие на митингах и на страницах газетной публицистики лозунги типа «Вернем собственность народу безо всякого выкупа!», «Сделаем каждого собственником», по своему политическому значению, независимо от степени личной искренности авторов этих призывов, оказались всего-навсего обманом — красивой оберткой совсем иных замыслов и конкретных проектов.
«Серьезные» люди в «серьезных» публикациях, не предназначенных поначалу для широкой аудитории, произносили совсем иные слова. Они предупреждали: соб ственность ни в коем случае нельзя раздавать бесплатно; впрочем, каждый может приобрести долю в собственности... Видимо, сторонники такого подхода исходят из предпосылки, что в условиях прежнего тоталитарного режима все граждане были на равных основаниях снабжены капиталами для последующего выкупа собственно.1136—8
177


сти. Не случайно подавляющее большинство либеральных реформаторов «забывают» упомянуть, а то и с негодованием отвергают любые рассуждения о теневой экономике, мафии, бандократии и т. п. Рассуждения о равенстве и свободе в конечном итоге приходят к простенькой формуле «кто смел, тот и съел».
Впрочем, слово «капитализм» тоже не в чести у радикальных поборников рынка. Помилуйте, какой капитализм, какая эксплуатация? Каждый волен выбирать, бросаться ли ему в стихию предпринимательства и брать на себя риск и ответственность, связанные с собственностью, либо вести сытое и безбедное существование наемного работника, облагодетельствованного правом на отчисления в пенсионный фонд, на медицинское страхе ванне, на страхование по безработице и правом на высшую свободу, достижимую в рыночной экономике — свободу от труда и от средств к существованию. Наши либералы б своем великодушии Идут даже дальше, обещая рабочим, что им — может быть — будет дана возможность выкупить на льготных условиях часть акций предприятия.,
А кто выкупит остальные? Частично — теневики, но в большинстве своем акции просто «передадут» чиновникам, переименовав НПО в акционерные общества, а министерства — в холдинги. Ни значительных свободных капиталов, ни возможностей для преодоления сверх- монополизма и свободного развития рынка от этого не появится. Бюрократический диктат и монополия от такой приватизации не пострадают. Что же до лозунга «Вернуть собственность народу», то для либералов народ — это те, у кого деньги есть, или те, кому сейчас доверена хозяйственная власть. А трудящиеся? Ну что ж, трудящиеся пусть трудятся...
Что же касается механизма экономического регулирования производства, то здесь предполагается менять (и то частично) лишь методы управления, суть же - сохранение монополии чиновничества на регулирование макроэкономических процессов. Впрочем, вопрос с мак рорегулированием остается у наших реформаторов ре шенным хуже всех. Возникают серьезные подозрения что неопределенность с' рычагами экономического регу лирования будет разрешаться в таком случае нашш
178


давним знакомым — тупым, неповоротливым и продажным советским чиновником.
Относительно вариантов перехода к рынку приходится сделать вывод, что стратегические установки практически всех программ оказались подчинены не экономическим, а политическим и идеологическим интересам. В приличном обществе этот упрек было принято адресовать тем, кто внушает подозрение насчет приверженности социалистическим или — упаси боже! — коммунистическим идеям. Но что поделаешь, если сами критики жадно перенимают далеко не лучшие политические традиции прошлого.
Впрочем, сложно предъявлять завышенные претензии людям, впитавшим в себя «правила игры» эпохи бреж- невизма и ее моральный кодекс. И если раньше они работали локтями, пробиваясь к кормушкам, с использованием чуждых их естеству лозунгов, то. теперь перёд ними (точнее — перед их молодыми преемниками) открылась возможность вовсю развернуть свои давно отшлифованные навыки по околпачиванию народа путем [провозглашения целей, близких их натуре. Теперь право ша удовлетворение безудержной жажды наживы и строгое отстранение работающего «быдла» от всякого влияния на хозяйские дела объявляются главными условиями всякого прогресса и всякой свободы. (В этом пункте, кстати, наблюдается полное духовное единство между «героями» застоя — ярыми поборниками авторитар- Ьо-бюрократической эксплуатации народа под коммунистическими лозунгами, и отцами приватизации — побор- яиками возвращения в лоно «цивилизованного общества») .
Чтобы выход экономики нашей страны из кризиса ic был лишь предлогом для схватки политических амбиций, программа этого выхода не может быть скороспелой компиляцией приемов, разработанных для иных кономических и социальных условий. Необходим строго 1аучный анализ объективных возможностей нашей эко- |)мики, тенденций развития общества на достигнутой упени, анализ реальных интересов социальных сил. еобходимо не предписывать народу, каковы его инте- ссы, а дать ему наконец возможность самому позаботься о реализации этих интересов.
Именно этот последний пункт «не вписывается» в ли-
г 179


беральные программы. Но что поделаешь — таковы интересы социальных сил, на которые опираются эти программы. И если программа «старой» бюрократии (Павлова и К°) предполагала более плавный и менее болезненный путь трансформации бюрократии в «новых богатых», на своих, естественно, условиях, не забывая при этом отстегнуть кое-что и народу, чтобы он, не дай бог, не вмешался в этот процесс, то программы радикальных либералов рассчитаны на блок между «новыми богатыми» и партийно-хозяйственной бюрократией на условиях, продиктованных «новыми богатыми».
Все сказанное выше не позволяет нам, однако, расценить эту экономическую политику, как «ликвидацию социализма» и «экспроприацию народной собственности». Если бы все было так просто, то не составило бы труда поднять народ на защиту его собственности и того строя, который сделал народ собственником. Но в реальности провозглашаемое народное право на собственность было узурпировано бюрократией, что, по существу, не позволяет отождествлять сложившийся экономический и политический строй с социализмом. Что в такам случае защищать народу? «Проклятую бюрократическую машину» (В. И. Ленин)?
Вот почему попали на благоприятную почву чаяния наших буржуазных либералов и той части партийной и хозяйственной бюрократии, которой давно уже надоели коммунистические вывески и атрибуты. В условиях все-1 общей ненависти к авторитарному правлению верхушке КПСС антикоммунизм и антисоциализм находят сочув! ственный отклик, тем более, что капиталистический хо! мут обещает — пусть и гораздо позже, чем обещается —I и экономику поэффективнее, и демократии побольше! чем во времена разлагающегося авторитаризма. Конеч! но, никто не оглядывается при этом на известную муд| рость: «Пока солнце взойдет, роса очи выест». Ведь каж| дому усиленно доказывают, что это не про него, что уи| он-то точно из чистильщика сапог станет миллионером если, конечно, проявит предприимчивость и на него н! наступит случайно на своем, пути большой бизнес... 1
Чтобы воспользоваться этой благоприятной ситуаци ей, наши либерализаторы-приватизаторы с самоотвея женным упорством вдалбливают в головы дилемму: ли бо бюрократический и тоталитарный «коммунизм», л им 180


^свободная предпринимательская экономика. Факты, од- [нако, заключаются в том, что не только есть третий ^путь (а может быть, и четвертый...), но и что те два, из ‘которых с истерическим надрывом предлагают выбивать, оба представляют собой мифы.
! Что современная предпринимательская экономика [нам в обозримом будущем не грозит, мы постарались ^показать выше. А «тоталитарный коммунизм.» может быть кошмарным историческим эпизодом в стране слаборазвитого капитализма, но в нашей стране условия [для возникновения такого кошмара уже исчерпаны.
I Но что же тогда возможно? И как же тогда попасть в современную экономику, минуя и рифы архаичного капитализма с засильем продажной (не в силу природной бесчестности, а потому, что это способ ее существования при данных условиях) бюрократии, и болото медленно )аспадающегося псевдосоциализма с господством такой ке точно бюрократии? И что есть рынок (даже самый идеальный»): нужда или добродетель, цель или сред- тво?
Следует прежде всего твердо уяснить себе, что ны- ешняя экономическая ситуация не поддается лечению ри помощи прекраснодушных мечтаний о скачке к циклизованному рынку или об обновлении несуществующего «социализма». В этих решениях плохо уже то, что них потеряна стратегия, а чрезвычайные антикризис- ые меры растворены в тактических среднесрочных за- ачах. Стратегии нет, ибо не проложен реалистический урс к выходу страны в разряд передовых держав. Анти- шзисные меры же сведены к тому, что движение к той реальной экономической модели, которая нравится ав.- грам программы (будь это плановая социалистическая юномика или экономика свободного предприниматель- ?ва), и рассматривается как самая эффективная анти- ^изисная мера.
Наша экономика может достигнуть прогресса через [вилизованный (на сей раз без кавычек) рынок (хотя не только рынок) — с этим тезисом бессмысленно спо- ггь. Но только вот «радикальные» программы не дадут м достигнуть рынка через прогресс — только через гастрофически глубокий кризис. Но можно ли избе- ть такого кризиса при переходе к новой экономике, улируемой, в частности, рынком? Главная причина
181


возможного кризиса — «лобовое» навязывание рыночных механизмов нашей сверхмонополизированной и пораженной глубокими диспропорциями экономике. Режим свободного рынка в этих условиях укрепит диктат производителя независимо от антимонопольного законодательства, а стихийно-рыночная структурная перестройка экономики будет связана с катастрофическим падением уровня как производства,, так и потребления широких масс населения. Чтобы рынок «заработал», не ввергая экономику в хаос, нужно снять оба этих препятствия, а их невозможно снять при помощи классических механизмов свободного рынка. Нужны сильные меры, обеспечивающие прекращение принудительной, внеэкономической ориентации производства на различного рода иллюзорные цели, задававшиеся бюрократией, — на общегосударственном уровне прекращается бессмысленное количественное наращивание военного потенциала, на отраслевом — прекращается осуществление «престижных» хозяйственных проектов, продиктованных ведомственными амбициями. j
Для обращения соответствующего производственного! потенциала на действительные нужды народа необходи-j мы государственные экономические программы с централизованным регулированием их реализации. Центральное место должна занимать программа конверсии оборонного производства, ориентированная на создание су-! персовременной научной и наукоемкой продукции, а также налаживание выпуска потребительской и машиностроительной продукции высокой технической сложности, предполагающей полное использование научного и технологического потенциала оборонных отраслей.
В последнем случае имеются в виду высокосложные товары длительного пользования (электроника, электротехника, транспортные средства) и оборудование для технического перевооружения гражданских отраслей (высокоточные станки, средства информатики и вычис лительной техники и т. п.). При этом большая часп предприятий должна быть выведена из подчинения ве домств оборонной промышленности, а для остально! части значительно упрощены условия передачи современ ных технологий в гражданское производство. Такая про грамма была разработана Институтом экономики и пра гнозирования Академии наук еще в 1990—91 годах.
182


Есть в этой программе и своя антимонопольная политика, состоящая не в размахивании картонным мечом антимонопольных законов и не в утопическом стремлении ко всеобщему раздроблению экономики, а в государственном регулировании деятельности крупных концернов.
Другая проблема — достижение сбалансированности потребительского рынка. Здесь любые программы перехода к рынку вполне обоснованно предлагают вовлечь в оборот дополнительные ресурсы потребительских товаров, чтобы связать относительно избыточную денежную массу. Однако для этого весь дополнительный приток потребительских товаров должен направляться в обход действующей системы торговли, где давно отработаны методы искусственного усугубления дефицита. Необходимо использовать такие методы, как продажа краткосрочных государственных обязательств на право приобретения товаров длительного пользования по фиксированным ценам, распределение этих товаров по предварительным заказам потребительских кооперативов граждан и т. п. На начальном этапе реформы возможно и применение карточной системы на основе единых принципов для всей территории страны и под демократическим контролем организаций потребителей.
Разумеется, любая коренная перестройка экономической системы неизбежно повлечет за собой те или иные издержки для большинства населения. Полностью избегать этого невозможно, но возможен выбор: либо предоставить союзу старых и новых «хозяев жизни» перекладывать все тяготы реформы на плечи тружеников, не Забывая при этом набивать свой карман, либо реформа будет делом рук самих трудящихся, которые самостоятельно определяют для себя меру необходимых и допустимых издержек реформы. Говорят, что население ни- !огда не проголосует за повышение цен или налогов. Но огда труженик станет одновременно и хозяином, то он полне может затянуть пояс для спасения своего хозяй- тва.
Но кто, какие социальные силы окажутся в состоянии оддержать эту или ей подобную программу и провести е в жизнь? Представляется, что это те же силы, которые заинтересованы в образовании в нашей стране сек- рра «народной экономики» в противовес планам широ163


кой приватизации. Подчеркнем сразу —задача эта весьма сложная. Ведь если мы стройными рядами дружно, как один, встанем под лозунгом «Не допустим реставрации капитализма!», то от этого наша хозяйственная система разваливаться не перестанет. Свою нелюбовь к капитализму можно сделать эффективной политикой только в одном случае — если будет создана некапиталистическая хозяйственная система, более динамичная и эффективная, нежели капиталистическая.
Есть ли у нас такая система? Нет, иначе бы и проб- лем-то подобных не возникало. Можем ли мы быстро создать такую систему? Нет, не можем. Нет ни достаточной экономической базы для немедленного движения к такой системе, ни общественного согласия на выбор этой системы. Однако социально-экономические предпосылки для формирования эффективного некапиталистического сектора у нас есть. Проблема заключается в том, в какой мере эти предпосылки достаточны и как их мобилизовать, превратив в эффективные экономические структуры, практически формируемые и осваиваемые миллионами людей.
С точки зрения практической политики выбор в пользу рыночных реформ уже сделан. И их реальный ход будет определяться не столько программами, сколько столкновением реальных интересов. Из чьих же интересов должны исходить сторонники социализма?
Во-первых, на первое место мы ставим интересы тружеников, занятых коллективным трудом.
Во-вторых, реальная экономика сейчас не может в одночасье принять эффективные социалистические формы, а потому может быть только переходной или смешанной (многоукладной) экономикой. А это значит, что в настоящее время и позиции левых в этой части должны быть ориентированы на поддержку не только трудящихся, но и тех, кто стремится к предпринимательской активности в современных экономических формах цивилизованного капитализма. Эти люди нуждаются в защите от поспешно провозглашаемого и «внедряемого» капитализма, ибо этот путь, независимо от лозунгов, pe-j ально может привести только к нецивилизованному, бю- рократически-монополистическому полукапитализму. И в этом полукапитализме мелкий частник, иностранный капиталист-предприниматель, наш «туземный» капита 184


лист будут придавлены монополистами, сросшимися с коррумпированной бюрократической верхушкой. И им либо придется принять «правила игры» этой системы — и часть из них уже готова это сделать, — либо ломать круговую поруку «номенклатурного капитализма». В этом последнем случае наши цели совпадут. .
Повторим еще раз — все это- будет иметь смысл тогда, когда нам удастся защитить интересы тех людей труда, которые сейчас отчуждены от собственности. Эти люди сейчас сами выдвигают лозунги: коллективная, собственность, производственное самоуправление, передача хозяйственной власти на государственных предприятиях трудовым коллективам, нанимающим себе административный персонал. Нельзя не поддержать эти лозунги, нельзя оставить людей, защищающих свои интересы, без политической поддержки. Но, возразят нам, здесь, может быть, очень много социальной справедливости, но ведь это все крайне утопично и, уж во всяком случае, малоэффективно. Все эти игры с самоуправлением —- дело весьма гадательное и сомнительное...
Да, чисто самоуправленческая экономика — дело действительно гадательное и сомнительное. Да, одни только лозунги коллективной собственности и производственного самоуправления еще не дают нам эффективной экономической системы. Но они дают реальное общественное движение, которое может поддержать такие варианты экономической реформы,, которые будут означать создание эффективной экономики с сильной социалистической тенденцией, экономики, альтернативной номенклатурному капитализму.
Эта альтернатива начинает рождаться не в головах ученых, а в практических требованиях, в практических действиях трудовых коллективов, профсоюзных организаций, ряда других объединений, в том числе политического характера. Более того, эта альтернатива высвечивается и опытом наших западных партнеров, который у нас поминается, как правило, в связи с частной собственностью, «приватным» бизнесом, а на самом деле включает и коллективное предпринимательство в смешанной экономике.
Альтернатива состоит в следующем. В общем плане хозяином в смешанной экономике становятся преимущественно трудовые коллективы, их объединения, массовые 185


демократические организации. Распоряжение объектами собственности на всех уровнях экономики покоится на постепенном «выращивании» отношений самоуправления.
Последнее не означает ни ликвидации профессионального управления, ни прихода к управлению кухарки, чем нас постоянно пугают. Речь идет о системе отношений, в которых коллектив является хозяином, а менеджер — нанимаемым профессиональным управляющим.
Хозяйские полномочия коллектива реализуются при этом в двух формах. Первая форма: коллективная собственность трудового коллектива, работников предприятия. Вторая форма: полное хозяйственное ведение в рамках государственной собственности, но с передачей прав юридического лица органам, представляющим интересы трудового коллектива. (Скажем, совету трудового коллектива). В первом случае (коллективная собственность) возникает ассоциированный хозяин — работники предприятия. Во втором — коллектив получает часть полномочий собственника от государства в рамках договора, который предусматривает определенные права, взаимные обязательства и взаимную ответственность сторон.
Почему эта модель не означает отстранение профессионалов от управления? Получив в свои руки полномочия по решению основных экономических проблем, любой коллектив, в том числе и кооператив обязательно нанимает себе профессиональных менеджеров, команду управленцев, за приличные деньги, и предоставляет ему (и его команде) серьезные полномочия по управлению производством. То есть там, где нужен профессионал, будет безусловно работать профессионал. Более того, этому профессионалу передаются права по принятию жестких мер (как позитивных, так и негативных) по отношению к членам трудового коллектива (иначе руководить невозможно). Коллектив берет на себя обязательство выполнять приказы и распоряжения, издаваемые в рамках договора, контракта с администратором. Если коллектив не выполняет принятых на себя обязательств, (не соблюдает, скажем, дисциплину), директор со своей командой может расторгнуть контракт и полностью получить крупную неустойку за счет дохода работников предприятия. Если же директор не выполняет принятых 186


на себя обязательств, коллектив, после предупреждения, снимает с него премию, а затем — выгоняет. Как показывает опыт западных коллективных предприятий такие конфликты возникают не очень часто.
Если основные полномочия будут принадлежать трудовым коллективам, отдавая администратору только текущие вопросы, не будет ли это властью толпы, кухарок, будут ли они принимать эффективные стратегические решения?
Вопрос этот не простой. Но как показывает опыт, те же органы самоуправления трудового коллектива сегодня отнюдь не спешат поручать тете Мане разработку документов, скажем, о новом статусе предприятия. Большинство из них, если начинают что-то делать, обращаются к ученым. И, как правило, чаще и настойчивее, чем профессиональные руководители. Они организовывают проведение независимых экспертиз, учатся (в том числе в рамках организованной авторами на общественных началах школы самоуправления, где мы набираемся практического опыта, а лидеры самоуправления получают теоретические знания; люди идут к нам после работы, спорят до позднего вечера, и должны сказать, народ это весьма компетентный, среди них больше всего инженеров, экономистов, притом, как правило, молодых).
В целом же приход к управлению трудового коллектива означает не управление при помощи кухарок, а проведение решений через, так сказать, коллектив, выработку таких решений, которые адекватны мнению большинства членов трудового коллектива. Чтобы предприятию сопутствовал успех, необходимо, чтобы основные моменты реформы производства были восприняты, поняты трудовым коллективом. То есть, если большинство работников предприятия не воспринимает как экономическую необходимость, скажем, переход к новой системе организации труда, или новую систему стимулирования, то эта система работать не будет: стимул, который не воспринимается как стимул работником, это нонсенс. К сожалению, у нас в стране таких нонсенсов великое множество, но это уже другой разговор. Заметим только, что наш работник зачастую не понимает, за что ему платят зарплату или премию. И это беда.
Самоуправление — это не игры с выборами директоров, а сложная система отношений, где есть и совет 187


бригады, и совет цеха, и совет трудового коллектива предприятия, с которыми взаимодействуют различные общественные организации, в т. ч. профсоюзы, где обеспечена гласность и налажено четкое взаимодействие с органами профессионального управления. Главная же задача самоуправления — выяснить реальные экономические и гуманитарные интересы трудового коллектива и реализовать их при помощи менеджеров-профессионалов.
Однако главные трудности развития самоуправления лежат на макроуровне. Тут возникают две сложнейших проблемы. Первая — организовать такую систему в условиях, когда страна выходит из авторитарно-бюрократической системы, превратившей большинство из нас в конформистов и мещан. Вторая — преодолеть негативные последствия «коллективного эгоизма», ибо самоуправляющиеся предприятия на макроуровне будут вести себя как «обычные» предприятия, а сегодня они зачастую не только эгоисты, но и монополисты. Отсюда встает вопрос: как решить эти проблемы микроэкономического характера.
Давайте отвечать сразу на эти самовозражения. О конформизме. Если быть реалистом, то, повторим, создать полностью самоуправляющуюся экономику, базирующуюся на коллективной собственности, нам не удастся. Но нам удастся сегодня создать хотя бы альтернативный сектор, альтернативную тенденцию в народном хозяйстве, в смешанной экойомике. И это очень важно. Второй момент: какими бы мы ни были конформистами, сегодня трудовые коллективы — и рабочие, и инженеры — «просыпаются», поднимаются к социальной жизни, причем все ускоряющимся темпом. Сошлемся хотя бы на опыт и стачечного движения, которое ту модель, о которой мы только что говорили, выработало практически стихийно, но очень быстро. И это не случайно; она реально продуцируется реальными интересами работника. Не из головы берется. Сошлемся и на Союз трудовых коллективов страны. Организация весьма значимая. В нее включены трудовые коллективы крупнейших предприятий — это четыре, пять миллионов тружеников. Сошлемся на деятельность независимых профсоюзов, которые начинают всерьез проявлять свое 188


лицо. То есть стачкомы, трудовые коллективы, профсоюзы начинают просыпаться, начинают проявлять себя.
Что же касается «эгоизма» товаропроизводителей, монополизма и др. проблем народнохозяйственного уровня, то они остаются в рамках нашей рыночной экономики, кто бы ни был ее хозяином: частный предприниматель, коллективы, или государство в лице совета директоров. Но чтобы решить эти макропроблемы нужна система сильного социального демократического регулирования рынка.
Здесь важно ответить на вопрос: кто будет регулировать и как. У нас считается, что это может быть только государство. Больше некому. Главное, чтобы управляли при помощи экономических методов. Но эти методы всегда густо замешаны на личной унии, особенно густо — в наших конкретных условиях. Притом она не обязательно должна работать через взятки. Просто может быть ситуация, когда директор крупнейшего предприятия придет к чиновнику и внушит ему, что именно его предприятие нужно поддержать, так как... Причин может быть много: на вкус человека.
Альтернативой может быть лишь система демократического регулирования. Важно дать возможность создавать ассоциации не только производителей, но и потребителей. Подчеркнем: открытых, а не монополистически замкнутых. Необходима, далее, система полицентрического регулирования из нескольких центров. Скажем, сильные профсоюзы вместе с другими социальными организациями контролируют рынок труда, систему занятости, обеспечивают подготовку кадров, состояние ресурсов и т. д. Союз потребителей вместе с экологами, вместе с соответствующим комитетом Верховного Совета контролируют систему потребительского рынка. Параллельно будет работать система других общественных и государственных центров, обеспечивающих скажем, реализацию структурной политики. Научно-техническую политику может обеспечивать не какой-то государственный орган, где сидит чиновник, а такой центр, как Академия наук, ассоциация научно-исследовательских центров, где полномочия будут принадлежать высококвалифицированным, лучшим в стране научным кадрам. И они будут вырабатывать научно-экономическую политику. Государство же, как представитель демократических 189


организаций, будет осуществлять согласование различных механизмов. Это сложная штуковина, она если вырастет, то не скоро. Так что не будем забегать вперед.
Вернемся к нашей реальности. Сейчас проблема стоит грубее, жестче. Проблема в создании альтернативы корпоративно-номенклатурной системе отношений собственности, в том, чтобы приватизация* не стала лозунгом для развития частной собственности чиновничества вкупе с бандократией. Ну и вкупе, конечно, с незначительной частью интегрированных в это сословие частных предпринимателей. (Последних будут использовать для разбавления первых двух структур). Альтернативу этому сегодня необходимо создавать повседневно и активно.
Не помешает ли этому бюрократия, администрация? Сегодня чиновники и менеджеры — это самые разные люди. Часть из них понимает, что реализовать свой интерес в различных ипостасях — и в ипостаси профессиональной реализации, и в области получения хорошего дохода — на самом деле проще в рамках коллективной собственности или полного хозяйственного ведения трудовых коллективов. Эти интересы менеджера там реализуются, поскольку коллектив в этом случае в значительной степени защищает менеджера от бюрократической системы, которая давит на менеджера сверху, хотя интерес администрирования, интерес власти здесь подавляется.
Правомочен вопрос: а где в этой системе место здоровому отечественному предпринимателю? Есть ли оно? На деле здесь все очень просто. Наша экономика не может не быть смешанной в обозримой исторической перспективе. Смешанной — включающей в себя и частный бизнес, и общественную собственность; что касается его сферы, то частный бизнес может работать везде, где он конкурентоспособен.
Иными словами, создается для начала смешанная экономика, конкурентная,' в которой присутствуют разные тенденции, разные предприятия, которые в равных условиях конкурируют друг с другом. При этом что важно? Чтобы условия действительно были равными. Честными, если угодно. Еще очень важно, чтобы регулирование сверху было демократическим. Иными словами, чтобы оно защищало от монополий, от антисоциальных 190


экономических решений. Вот два условия, при которых возможна смешанная экономика, в которой будут конкурировать две противоположных тенденции.
Для частника основная проблема будет выжить в драке с крупнейшими корпорациями, которые будут псевдочастными. Мелкому предпринимателю, владеющему до десятка миллионов, а то и до сотен миллионов рублей (не миллиардеру, естественно) коллективные предприятия в ближайшей перспективе мешать не будут, ибо и те, и другие заинтересованы в создании демократически регулируемого рынка. Более того, в принципе возможно объединение честного предпринимателя с коллективными предприятиями, создаваемыми на базе прежнего монополизированного, «номенклатурного» сектора. Нам, правда, не очень верится в такое объединение, но пока их интересы совпадают. Они должны вместе добиться демократически регулируемого рынка, равных прав для всех форм собственности.
Добавим несколько слов о западном опыте. Сегодня в Англии, Канаде, Испании довольно стабильно развиваются коллективные предприятия. Эти предприятия по модели напоминают идеальный колхоз. Это паевая собственность, причем, пай часто даже нельзя получить назад, при выходе из кооператива, он идет в пользу кооператива; в кибуцах в Израиле нет даже денежного дохода. Они работают на принципах коммуны даже в области потребления, причем эффективность там не ниже, чем у фермерских хозяйств. Только в кибуце это при 8-часовом дне работы, гарантированном отдыхе и т. д.
Но это исключение. А в качестве наиболее интересных примеров назовем два. В Испании существует так называемая Мондрагонская группа кооперативов. Это очень крупная хозяйственная структура: объем ее ежегодных продаж превышает два миллиарда долларов, она включает в себя не только производственные кооперативы, но и банковские центры, центры переподготовки кадров, сеть потребительских объединений и кооперативов. В производстве ряда видов современного оборудования, в том числе бытового, она потеснила в Испании японцев и американцев, являясь крупнейшим производителем бытовой техники для испанцев. Несколько лет назад кооперативы группы закончили волну технического перевооружения. Откуда они брали деньги? Зарпла-
191


ту (часть ее) работники не изымали, а оставляли на счету своей фирмы, чтобы та могла пустить их в оборот. Называя вещи более привычными именами, был создан фонд развития производства. Любой работник имел в нем личный счет и он из этого фонда мог изъять свои деньги при выходе из кооператива.
Второй опыт, о котором сейчас, много говорят, это так называемый ESOP. Это план, действующий в США. По нему собственность передается в руки работников предприятий. Сегодня в рамках этого плана задействовано десять миллионов человек. Гигантская общенациональная система, реализуемая фактически во всех сферах промышленности. Часто она работает как система, помогающая предпринимателям спрятать деньги от налогов — собственность, переданная работниками предприятий, облагается меньшими налогами или вовсе ими не облагается. Но частично это реальные шаги к коллективной собственности. В 1990 г. примерно 1000 предприятий уже полностью находились в собственности рабочих. Таков мировой опыт. Как видите, никакого изобретения велосипеда мы не предлагаем.
Но мы должны еще раз подчеркнуть: коллективные и государственные предприятия в смешанной рыночной экономике — это отнюдь не социализм. Это один из компонентов социалистической тенденции, который будет «работать» на пользу трудящихся, жителей, потребителей только в условиях активизации всех других слагаемых социалистической тенденции — демократического регулирования рынка и программ структурной перестройки экономики, объединения и самоорганизации жителей и потребителей и т. д. и т. п.
Есть ли для такой тенденции реальные основания?
Очень многие трудовые коллективы уже сейчас способны взять на себя ответственность за организацию производства на началах самоуправления, на основе как государственной, так и коллективной собственности. Есть огромный мировой опыт, который мы можем воспринять.
Практике известен целый ряд механизмов, экономических механизмов, которые замещают (хотя бы частично) контроль финансового капитала экономической властью массовых демократических организаций. Это, например, механизмы участия профессионально ор192


ганизованных рабочих в регулировании всего комплекса условий занятости. Это механизмы участия кооперированных потребителей в контроле и регулировании потребительского рынка, вплоть до образования потребительских контрмонополий. Это механизмы регулирования цен через систему социальных соглашений между производителями, потребителями, общественными организациями (в т. ч. профсоюзными, потребительскими, экологическими), муниципалитетами при посредничестве государственных экспертов. Все это есть на практике и уже доказало свою эффективность.
Но многого и не хватает. Не хватает в первую очередь механизма демократического планирования, механизма демократического регулирования инвестиционной деятельности, регулирования инвестиционного процесса. Здесь никаких самоуправленческих структур пока ясно не просматривается. Значит, есть — пока — только одна возможность. Поставить под гласный, широкий, демократический контроль существующие финансовые институты — банки, холдинги, инвестиционные, страховые и т. д. фонды, рынок ценных бумаг, а вместе с ними — государственные органы, осуществляющие экономическое регулирование народного хозяйства, разработку и финансирование правительственных социальных и экономических программ. Методы централизованного регулирования инвестиционного процесса могут быть заимствованы из упоминавшейся программы Института экономики НТП.
Такова в самых общих чертах картина возможного, не придуманного, а из жизни, из практики взятой смешанной экономики с социализированным сектором и сильной социалистической тенденцией.
Ни программа Шаталина, ни президентские программы 1991 года не вели, на наш взгляд, к созданию такой экономической системы, которая была бы способна как прорваться через грозящий экономический и политический хаос, так и обеспечить благоприятную историческую перспективу в долгосрочном аспекте.
* * *
Так что же такое приватизация: лекарство или яд? На наш взгляд, с точки зрения общеисторических тен1136—9
193


денций социализации экономики, приватизация — яд. Но это яд, который в умеренных дозах необходим нашей экономике. Только принимать его мы должны под строгим наблюдением врача, и врачом таким должна и может быть только система массовых демократических организаций трудящихся. Надеяться на «мудрость» бюрократии, даже если она наречет себя менеджерами или антрепренерским слоем — самоубийственно. Нужен другой курс: немедленно и одновременно приступить к решению трех взаимосвязанных задач.
Чрезвычайные меры — курс на развитие «базисной демократии». Вытащить себя из болота кризиса можем только мы сами: труженики, потребители, жители — на пути самоорганизации для защиты своих жизненных интересов от бестолочи и диктата старых бюрократов и «новых богатых».
Тактические задачи — формирование модели смешанной экономики с сильным социализированным («народным») сектором и с широким демократическим контролем над экономическими институтами рынка и хозяйственными органами государства. Функционирование рыночного механизма обеспечивается при этом резким структурным маневром (на основе государственных целевых программ), «закрывающим» наиболее острые диспропорции в экономике.
И, наконец, стратегия: формирование социалистической экономики, обеспечивающей реальное народовластие и самоуправление, ориентированной на гуманизацию условий и содержания труда, решение социокультурных и экологических задач. Все три этапа органически связаны между собой, и только движение по этому, третьему, пути позволит нам избежать и возврата в тря- сину тоталитаризма, и вползания в кризис «номенклатурного капитализма».
4. «ДОБЬЕМСЯ МЫ ОСВОБОЖДЕНЬЯ...»
Кризис, разворачивающийся в нашей стране, поста вил в повестку дня два основных вопроса: кто и, глав ное, как может стать и станет хозяином в стране?
Размышлениям на эту тему и практическим рекомендациям, основанным на осмыслении отечественного опы та, мы посвящаем этот раздел. Его материалы адрес) 194


ваны в первую очередь формальным и неформальным лидерам органов самоуправления трудовых коллективов и жителей, всем тем, кто устал быть наемником или рабом бюрократии и хочет стать хозяином на предприятии, в городе, поселке.
4.1. Кто будет хозяином в стране?
Мы хотим наконец-то победить в изматывающей силы и нервы борьбе... с кем? И кто такие «мы»? И что есть победа? Попытки ответить на эти вопросы все более и более обнаруживают необходимость серьезного теоретического обоснования перспектив, стратегии и движущих сил развития страны после так называемой «перестройки». Между тем такого обоснования по-настоящему до сих пор нет. Почему?
Нам кажется, что одна из причин этого лежит вне сферы науки, в противоречиях социально-экономического развития нашей страны последних лет. Дело в том, что развертывание процессов «перестройки» привело к серьезной социально-экономической дифференциации нашего общества, к тому, что все четче стали вырисовываться социально-экономические группы, которые имеют различные интересы и, соответственно, представления о целях перестройки нашего общественного устройства, о целях экономической реформы. Причем эти представления диктуются отнюдь не только субъективными воззрениями идеологов тех или иных общественных групп, но и прежде всего объективными социально-экономическими интересами этих общественных сил.
Давайте попробуем взглянуть более конкретно на сегодняшние социально-экономические силы и на то, какой хозяйственный механизм нужен каждой из них. Начнем, пожалуй, с бюрократии, с той социально-экономической силы, которая уже давно стала объектом всеобщей критики. Казалось, она была окончательно побеждена после путча, но теперь вновь появилась под именем «сильной исполнительной власти», и те, кто еще недавно ополчался против бюрократии и боролся за демократию, сегодня «забыли» об этих благородных порывах и решили, что все проблемы решены: названия контор изменены, корпус чиновников обновлен, чего же больше? Если при этом отождествлять бюрократа просто с неквалифицированным управленцем, с человеком, который 195


занимает высокий пост, но при этом не умеет считать деньги, то кое-какие сдвиги есть: в кабинетах ныне сидят люди экономически более грамотные. Но есть и строгое, более сильное понятие бюрократии как обособленного от масс, стоящего над массами, привилегированного социального слоя, характеризующегося тенденцией к монополизации функций хозяина общественного богатства, функций собственника.
Есть ли особые социально-экономические цели, социально-экономические интересы у этой группы? Есть ли определенные требования к хозяйственному механизму, которые предъявляются с их стороны? Выше мы постарались доказать, что ответ должен быть положительным. В самом деле, к чему стремится бюрократия? Прежде всего к самосохранению, к сохранению и упрочению своего социально- экономического статуса. Как можно обеспечить решение этой задачи в условиях кризиса, в условиях обострения общественных противоречий, в условиях динамизма во всех сферах жизни?
Для того, чтобы ответить на этот вопрос, нужно четкое понимание того, что паразитируя на обществе, бюрократия в определенной степени заинтересована в том, чтобы это общество достаточно эффективно развивалось, ибо иначе паразит погибнет вместе с тем, на ком он паразитирует. Что это означает конкретно? Прежде всего то, что сегодня для выживания бюрократии необходимо повышение эффективности механизма управления экономическим и общественным развитием. А для этого необходима... постоянная бюрократическая борьба с бюрократизмом, необходимо отсечение наиболее застарелых, наименее эффективных механизмов бюрократического управления, необходима ломка старых методов руководства экономикой, старых организационных структур, сокращение бюрократического аппарата, необходимы многие другие реформы, которые сегодня стали из лозунгов практикой.
Каким именно должен быть хозяйственный механизм для того, чтобы адекватно обеспечивать самовоспроизведение, самосохранение бюрократии, аппаратного механизма наверху? В современных условиях, по-видимому, это должна быть определенная смесь сохраняющейся административно-бюрократической системы с рыночным саморегулированием, скрывающаяся под лозунгом сево- 196


бодного рынка», и означающая по сути смену форм господства бюрократии и переход от «номенклатурного социализма» к «номенклатурному капитализму». Суть последнего достаточно проста: механизмы рынка играют роль экономической формы, скрывающей власть псевдочастных акционерных супермонополий, находящихся (по большей части) в руках «обновленной» номенклатуры и эксплуатирующей всех нас — рабочих, крестьян, учителей, ученых прямо (присваивая прибыль), косвенно (через цены и налоги) и нелегально (коррупция). Что дает нам основание для столь жесткой постановки вопроса? Давайте вспомним как разворачивалась реформа.
Довольно быстро стало ясно, что изменение методов управления, переход от планирования номенклатуры и обязательного прикрепления поставщиков к потребителям, к нормативному управлению, к формированию системы обязательных платежей из прибыли и иных косвенных регуляторов не изменило природы управления и ее бюрократического характера. Произвол в области планов по номенклатуре сменился произволом в области нормативов. «Плановая сделка» (термин Я. Корнай), которую раньше заключали министр и директор предприятия по поводу номенклатурного задания, сегодня сменяется «плановой сделкой», которая заключается руководителем финансового ведомства и тем же директором предприятия по поводу нормативов платежей в бюджет. Механизм управления сверху, механизм, в котором господствующее положение занимает обособленный от масс, стоящий над массами, привилегированный социальный слой — бюрократия — этот механизм в корне не изменился.
В то же время развитие рыночных начал, переход к косвенным методам управления позволили бюрократии очиститься от наиболее одиозных, наименее эффективных механизмов иерархического административного управления.
Еще вчера, в период «позднего Горбачева» существовала надежда, что эта. реформа позволит наладить какие-то элементы обратной связи, контроля «снизу» (в ■ частности — контроля рублем) и на этой основе повысить эффективность общественной экономики. Но довольно скоро стало ясно, что через определенное время противоречия, связанные с сохранением бюрократической 197


власги, обостряются, о чем свидетельствовал затяжной социально-экономический, а потом и политический кризис не только в нашей стране, но и в Венгрии, кризис рыночного механизма, сочетающегося с господством бюрократического аппарата в Югославии, подобного же рода противоречия в Польше и др. странах.
После путча начались попытки качественно более глубоких реформ — в частности в области отношений собственности. Но и в этом случае бюрократия остается «на плаву».
Один из наиболее интересных вопросов при этом: кто обеспечивает сохранение господства бюрократии? Неужели слой, состоящий из одних чиновников, способен так жестко контролировать общественное развитие, диктовать направления социально-экономических реформ? По-видимому, такой диктат был бы невозможен, если бы не было мощной общественной поддержки бюрократии снизу. Выше мы уже ответили на вопрос: кому в нашем обществе нужен бюрократ? Прежде всего всем тем, кто не хочет взять на себя миссию, выполняемую в обществе бюрократией. Что это означает?
Давайте начнем с самого простого. Что должен сделать рядовой работник для того, чтобы начать практическую борьбу с бюрократизмом в рамках своего собственного коллектива? Он должен, во-первых, встать и сказать: «Уважаемый руководитель! Ты фактически бюрократическими методами управляешь нашим коллективом». До сих пор для того, чтобы сделать этот шаг, нужно быть достаточно смелым человеком. До сих пор тот, кто первым выходит на практическую борьбу с бюрократизмом, получает не столько пироги и пышки, сколько синяки и шишки. Итак, смелость для того, чтобы вступить в практическую борьбу с бюрократией — это первое. Но не самое главное.
В-вторых, необходимо обладать достаточными знаниями, компетенцией, культурой и способностями к осуществлению управления для того, чтобы начав борьбу с бюрократизмом, не оказаться еще менее умелым, еще менее эффективным управленцем, чем прежняя бюро кратия. Есть ли у нас сегодня достаточные знания? Хотим ли мы сегодня тратить свои силы, свое время для того, чтобы получить серьезное экономическое образо- 198


ванне, серьезное овладение знаниями в области управления?
В-третьих, и эго самое главное. Для того, чтобы начать борьбу с бюрократизмом, каждый из нас должен включиться в практическое участие в управлении, а это работа. И эту работу нам предстоит делать после тяжелого 8-часового рабочего дня. В той мере, в какой у каждого из нас не хватает смелости, не хватает знаний и желания их приобретать, не хватает возможности или желания практически включиться в деятельность по управлению в своём трудовом коллективе, городе, в обществе в целом, в той мере мы поддерживаем бюрократию, поддерживаем бюрократический ход реформ и присвоение нашего достояния все той же бюрократией под лозунгом «приватизации».
Прежде, чем пойти дальше, хотелось бы сделать важное замечание. Дело в том, что все сказанное выше основано на различении профессионального управленца — руководителя и бюрократа. В той мере, в которой профессиональный руководитель не оторван от масс, а подчинен им, в той мере, в какой он не стоит над ними, а выполняет их волю, в той мере, в которой он отказывается от своего привилегированного положения и имеет статус обычного рядового члена общества, получающего заработную плату за свой труд (и если труд по-настоящему квалифицирован и эффективен, то и зарплата у него будет большой), в этой мере руководитель является не бюрократом, а профессиональным работником управления, реализующим интересы трудящихся и потому объективно необходимым социализму.
Вторую социально-экономическую силу, которая сегодня оказывает существенное влияние на развитие страны, мы бы назвали высшей технократией. Кто именно имеется в виду? Прежде всего хозяйственники, организаторы экономической жизни, руководители крупнейших предприятий и организаций, влияющих «снизу» на развитие нашей экономики.
Не секрет, что большинство крупных предприятий, объединений, финансовых органов — это монополисты, способные диктовать волю экономике «снизу», навязывая условия производства, качество товаров, цены и многое другое. Сегодня руководители этих звеньев, обладающие достаточным опытом управления, контролирующие 199


большие экономические ресурсы, становятся мощной общественной силой, которая требует соответствующих изменений в хозяйственном механизме.
Каковы объективно-обусловленные интересы этой социальной группы, социально-экономической силы? Прежде всего, это развитие свободной рыночной экономики, развитие конкуренции, создание рынка, но специфического — с господством государственной или акционерной, но контролируемой высшими менеджерами собственности. Почему? По двум причинам. Первая (и это направление, думается, заслуживает определенной общественной поддержки): развитие рыночных отношений позволит современным хозяйственным звеньям, обладающим большим экономическим и техническим потенциалом, существенно повысить свою рентабельность, не допустить полной деградации производства в «своем» секторе экономики.
Вторая причина в том, что руководители крупных хозяйственных организаций понимают: сегодня, включившись в конкуренцию, победителями в этом соревновании окажутся они. Почему? По той же причине, о которой мы только что говорили — по причине их монопольного положения на современном рынке. Ведь для того, чтобы предприятие могло быть монополистом, ему не обязательно сосредотачивать в своих руках выпуск всей или большей части продукции. Вполне возможны и монополистический сговор картельного типа, и соглашения о разделе рынков сбыта, и синдикаты, и многое другое. Эта вторая сторона должна быть нами учтена, когда мы оцениваем насколько перспективны и насколько опасны сегодня для экономики те стратегические цели, которые сегодня ставит технократия.
Кроме того, мы должны учитывать и тот реальный опыт, и те реальные проблемы, с которыми столкнулись Венгрия, Польша, Югославия при реализации механизмов рыночного развития экономики. А проблемы, прямо скажем, немалые. Последние несколько лет эти страны переживают затяжной социально-экономический кризис.
Одним из основных контраргументов, который выставляют и идеологи, технократии, и сами хозяйственники, говоря о том, что рынок спасет страну от экономической неэффективности, связан с примерами, обращенными к экономике современного «постклассического» 200


капитализма. Это сильный аргумент, прежде всего потому, что «их» хозяйственный механизм обеспечил стра- нам Западной Европы, Японии, новым индустриальным странам и т. д. быстрый рост эффективности во всех сферах общественного производства. К обсуждению этого аргумента мы еще вернемся ниже. А сейчас попробуем ответить на вопрос, каково отношение технократии к бюрократии?
Кажется достаточно очевидным наличие сильных общественных противоречий между этими социально-экономическими силами. Еще недавно, во второй половине 80-х годов технократия выступала во многом против сохранения власти ведомств и др. бюрократических организаций наверху. И в этом смысле технократия была прогрессивной социально-экономической силой, ориентированной на слом административной системы управления.
В то же время технократия была и остается склонна к блоку с властью бюрократии, к блоку, который будет ориентироваться на сохранение механизма «плановой сделки» и обеспечит своего рода «раздел» в экономической власти между аппаратом «наверху» и хозяйственниками-монополистами (руководители крупных производственных и других экономических организаций) «внизу». В этих условиях во многом может образоваться своего рода блок крупных хозяйственных руководителей «внизу» и «наверху», которые сумеют перейти от методов прямого бюрократического диктата к методам косвенного экономического регулирования, превратив государственные предприятия и объединения в акционерные общества, а министерства в концерны и «холдинги».
Кому нужен в нашем обществе технократ? Многим. Прежде всего тем, кто хочет проявить свою социально- экономическую активность и честно зарабатывать большие деньги. Именно это направление проявления своей общественной активности, способностей, возможностей стало для нас наиболее очевидным. И здесь бессмысленно эмоциональное и этическое осуждение этих людей. Общественная атмосфера пресловутых застойных лет создала такое положение, когда единственной сферой деятельности человека, который обладал незаурядными способностями, хотел стать личностью, была сфера теневого бизнеса, делания денег. Возможности серьезной 201


реализации своих талантов в политической сфере, в сфере социального творчества были закрыты. Так сформировалось поколение людей, для которых всякое проявление активности было стремлением к деньгам. Этот социальный слой сегодня стал достаточно массовым, и он будет поддерживать и поддерживает экономическую программу технократии. В стране наметился и крепнет союз высшей технократии и активных, квалифицированных наемных рабочих, заинтересованных только в том, чтобы дорого продать свои немалые способности и таланты.
В блоке с ними (и, в частности, с технократией как определенной социально-экономической силой) выступали и выступают «честные» предприниматели, лидеры союзов кооператоров, арендаторов, руководители крупных совместных предприятий, частично — лица, которые заняты новыми формами частного бизнеса.
Первые годы перестройки выявили и еще одну, ранее незаметную, социальную силу, которая обладает огромным влиянием на экономику. Формально она не имеет своих идеологов, но заявила о себе гласно и мощно. Речь идет о мафии, точнее — той банкократии, (союзе организованных преступников и коррумпированных чиновников), которая сложилась в нашей теневой экономике, а сейчас стала реальностью и «дневной стороной» нашей хозяйственной жизни.
Каковы интересы этой социально-экономической силы? С одной стороны, сегодня все чаще начинают говорить о том, что бандократия выступает одним из мощных социальных ускорителей реформ, развития рынка. И, действительно, возможность отмыть свои деньги через кооперативы, через СП, акционерные и частные фирмы, через посредническую торговлю, которая еще два года назад была спекуляцией, а сегодня стала бизнесом (кстати, последний не может существовать без перекупщика, который покупает в массовых масштабах для того, чтобы продать подороже, а это и есть определение спекуляции) — эта возможность отмыть свои краденые миллиарды сегодня стала достаточно важным условием для поддержки со стороны бандократии многих начинаний экономической реформы.
Из этого отнюдь не следует делать вывод, что экономическая реформа, развитие рынка, частной собственно- 202


сги, свободного движения акционерного капитала является сугубо негативным процессом (мы уже говорили, что в ограниченных дозах это горькое лекарство, а не яд). Однако, из этого следует необходимость четкого понимания того, какую роль может получить бандокра- тия, дельцы теневой экономики в условиях неконтролируемого развития рыночной экономики. Эта роль будет поистине огромной: в печати появляются сведения о том, что мафия, дельцы теневой экономики сегодня контролируют едва ли не сотни млрд, руб., т. е. едва ли не четверть государственного бюджета.
И еще один важный момент. Сращивание уголовной преступности внизу и бюрократии наверху заставляет задуматься о том, что «прогрессивный потенциал» бан- дократии, направленный на борьбу за развитие рынка окажется весьма ограниченным. В самом деле, дельцы теневой экономики не заинтересованы в окончательном подрыве, а тем более свержении власти бюрократии — обособленных от масс, стоящих над массами привилегированных лиц. Почему? Да потому, прежде всего, что они сращены с этими ' бюрократическими элементами. Бюрократия поддерживает, прикрывает и «страхует» дельцов теневой экономики, а те выплачивают соответствующую мзду чиновникам высших эшелонов власти. И тем, и другим выгодны монополизированный рынок и «номенклатурный капитализм». Поэтому бандократия никогда не окажется решающей социально-экономической силой, направленной на борьбу с властью бюрократии, с властью привилегированных общественных сил, монополизирующих отчужденные от нас функции хозяев общественного развития.
Чем дальше, тем больше позиции названных слоев радикализируются. Их идеологи и политические лидеры (мы не говорим в данном случае о профашистских, националистических, черносотенных группировках) открыто выступили сторонниками буржуазной эволюции. Фактически общепризнанным для этих слоев общества становится тезис о том, что создать механизм управления обществом более эффективный, нежели механизм управления современного капитализма, так называемый «социализм» не смог и, главное, не сможет в будущем. Для такого взгляда есть серьезные основания, и мы о них уже говорили. Эти основания — большие успехи хозяй203


ственного управления, которые сегодня демонстрируют страны Запада.
В то же время, мы уже говорили о необходимости учитывать и тот путь, который проделала та же Швеция, та же Япония, та же Австрия, прежде чем они достигли тех успехов, которыми сегодня заслуженно гордятся. А этот путь был, прямо скажем, непростым. Это путь, который они прошли, от начала своего рыночного капиталистического развития до его современного состояния.
Почему мы считаем, что начав этот путь, мы тут же окажемся на его финальной станции? Почему мы уверены, что внедрив экономический механизм, аналогичный экономическому механизму Швеции, мы тут же начнем жить как шведы? Почему мы не задумываемся над тем, с чем связан низкий уровень жизни в Индии или в Мексике, ведь это страны, которые развивают сегодня смешанную рыночную экономику с широким использованием косвенных регуляторов, «плюрализмом» форм собственности и проч., но по данным Международного валютного фонда продолжают отставать от развитых государств?
Все это, кажется, позволяет предположить, что внедрение экономического механизма, внешне аналогичного экономическому механизму Запада, даст нам сегодня результат, аналогичный не столько шведскому уровню благосостояния, сколько уровню благосостояния и социально-экономического прогресса, аналогичного индийскому обществу, обществу других развивающихся стран, несколько десятилетий назад вступивших на путь так называемой «цивилизованной» экономики, но при этом гораздо более сильно замешанном на власти прежней номенклатуры и монополизме.
Говоря о таких социально-экономических силах, как бюрократия, технократия, появляющихся советских «мафиози», мы не должны пугаться развития этих явлений, не должны складывать оружия, видя эту опасность. Несмотря на экономический и общественно-политический кризис сохраняются все же объективные предпосылки для того, чтобы каждый из нас был оптимистом, деятельным, практическим оптимистом. Почему? Да прежде всего потому, что сейчас активизируется массовая поддержка демократической модели обновления эконо204


мики, всего общественного развития «снизу». Пробудились от спячки рабочие крупных промышленных центров, поддерживает эти общественные движения рядовая интеллигенция — врачи, учителя, инженеры, те люди, которые устали терпеть над собой власть «щедро оплачиваемых сикофантов и любителей синекур».
Эти люди на практике убеждаются, что до тех пор, пока они сами, снизу не начнут бороться за новое устройство экономики, кризис не закончится. Они поддерживают необходимость экономических реформ, но они хотят добиться того, чтобы эти реформы стали серьезными, качественными, революционными изменениями «снизу», обеспечивающими власть и хозяйские полномочия трудящихся. Эти социально-экономические слои сильнее всех в нашем обществе зажаты в тиски, на одном полюсе которых объективная, созданная всем ходом предыдущего общественного развития необходимость сделать человека труда хозяином своего собственного предприятия, хозяином экономики всей страны. На другой стороне — отчуждение этих трудящихся, сохраняющееся до сих пор противопоставление их экономических интересов и экономических интересов бюрократии, бандократии, а отчасти и администрации предприятий.
Эти лица будут выступать и самыми активными противниками той или иной формы реставрации власти бандократии, дельцов теневой экономики прежде всего потому, что советские мафиози получают свои миллионы и миллиарды за счет именно тех,г кому сегодня не хватает молока и мяса, за счет тех, чьих детей невозможно устроить в детские сады, тех, кто не может по-- лучить возможность для хорошего отдыха, благоустроенное жилье, в то время когда дети махинаторов и сами махинаторы разъезжают на заграничных автомобилях, отдыхают на шикарных курортах, не считаясь сыплют деньгами.
За что, за какие конкретные цели сегодня начали выступать начавшие просыпаться, преодолевать собст- . венный конформизм трудящиеся? Сначала их требования носят чисто экономический характер (как это было во время первой волны забастовок шахтеров), но очень быстро они осознают необходимость социально-политич ческих изменений. Кто-то из них (те же лидеры стачкомов) надеются на либерально-буржуазную модель, дру205


гие (союз трудовых коллективов страны и др.) ставят другие задачи. Прежде всего это — задача развития самоуправления «снизу», когда трудовой коллектив, его совет становятся хозяином на предприятии, а дирек тор — исполнителем воли рабочих. Еще одним важнейшим направлением развития самоуправления «снизу», реального контроля трудящихся за своей экономикой является создание объединений потребителей, которые могут постепенно взять в свои руки контроль за деятельностью торговли, производства, за соблюдением качества продукции, за справедливым установлением цен. Снизу же родилась и новая тенденция, когда жители территории решили стать ее практическими хозяевами, создав органы общественного самоуправления в микро районах, органы, которые контролируют ремонт жилищного фонда, его содержание, в руках которых сосредоточена власть над ремонтно-эксплуатационными управлениями, над той службой, от которой мы зависим каждый день, и которая мешает нам спокойно отдыхать в своем собственном доме.
Таких направлений рождающегося «снизу» самоуправления трудящихся сегодня становится все больше. Эти направления уже не замыкаются уровнем предприятий микрорайона, города. Сегодня они выходят на уровень общегосударственных экономических проблем.
Еще одним важнейшим лозунгом, еще одной важнейшей задачей, которую должен обеспечить экономический механизм с точки зрения «рядовых» трудящихся, является обеспечение социальной _ справедливости: не уравниловка, а ситуация, когда каждый работник за равный труд получал бы равную оплату, когда бы существовал рабочий контроль за соответствием меры труда и меры потребления, когда налоговая декларация и прогрессивное налогообложение стало бы реальностью для всех слоев общества на равных основаниях.
В следующем разделе мы поговорим обо всем этом подробнее, а сейчас поставим вопрос так: по какому же пути нам идти? Этот вопрос не только теоретических споров о преимуществах той или иной модели развития. Это вопрос о политической борьбе, а в этих условиях перед нашим обществом встает целый ряд неотложных проблем.
Во-первых, создать общественные условия для того, 206


чтобы борьба этих различных социально-экономических сил была борьбой мирной: именно эта проблема становится, к сожалению, все более актуальной для всех нас. События в Армении, Грузии, Литве — тому свидетельство.
Во-вторых, обеспечить такую ситуацию, когда политическое и экономическое руководство нашей страны стало бы выразителем наиболее прогрессивных с исторической точки зрения социально-экономических групп, обеспечив проведение в жизнь их интересов демократическими методами.
В-третьих, сформировать основы для компромисса, согласования интересов различных социально-экономических групп, обладающих демократическим потенциалом. В первую очередь необходим союз тех лиц наемного труда, кто хочет и может быть хозяином на предприятии, в городе и стране, с теми, кто готов честно продавать свою рабочую силу технократу за достойную плату, и так же, естественно, с самой высшей технократией при активной борьбе с новой номенклатурой, бан- дократией, компрадорской буржуазией :(но подчеркнем — борьбе если возможно мирной). Этот союз будет плодотворен, правда, только в случае доминирования первой силы — объединенных трудящихся; иначе технократия и ее питательная среда «продастся» нуворишам (новым богатым), как только ей «прижмут хвост».
Для такого союза необходима и разработка такой структуры экономического развития, такой экономической политики и такого экономического механизма, которые бы обеспечивали согласование интересов не только по вертикали (государство, предприятие, индивид), но и прежде всего согласование интересов различных социально-экономических групп, которые бы создавали экономические, хозяйственные условия для их компромисса, для их демократического мирного соревнования.
4.2. Трудовой коллектив — хозяин. Потакание безответственности или путь к народовластию в экономике?
Превращение работника в наемника, отчуждённого от труда и управления — беда нашей экономики. Это сегодня ясно едва ли не всем. Но как лечить эту бо207


лезнь? Для многих сегодня кажется пригодным лишь одно средство — «шоковая терапия». Свободный рынок, приватизация, власть предпринимателей и... И работник из наемника бюрократии станет наемником технократии, бесправие в условиях господства государства сменит такое же бесправие в условиях господства директоров и частника.
Есть, однако, и другое решение: дать трудовым коллективам, более широким союзам и объединениям трудящихся (профессиональным, потребительским, экологическим и т. п.) серьезные права по решению экономических проблем, сделать «рядового» рабочего, инженера, экономиста реальным хозяином. Как? Через развитие системы самоуправления народа в экономике.
Это решение сегодня встречает на удивление дружное (по другим вопросам спорам нет конца) сопротивление и старых «ретроградов» из бюрократического аппарата наверху, и новых «радикалов» — директоров, предпринимателей — внизу. Они консолидируются, как только речь заходит о реальной альтернативе их власти — сильному производственному самоуправлению, и говорят ему решительное нет. Участие в управлении — может быть. Право на забастовку — в куцо-урезанном виде. Но что касается серьезного вмешательства в решение экономических вопросов (как и за что платить зарплату, куда направить прибыль, какой должна быть численность аппарата управления и т. п.) — здесь уже органам самоуправления делать нечего.
У противников самоуправления сегодня немало сильных аргументов. В самом деле, от нынешних СТК на большинстве предприятий толку мало, в Югославии эксперимент с самоуправлением вообще провалился, на Западе управляют менеджеры-профессионалы, а не советы трудовых коллективов. К тому же общеизвестно, что заставлять кухарку управлять экономикой в условиях все большего усложнения менеджерских функций — значит обрекать производство на полный крах. Наконец, самоуправление сегодня — это в большинстве случаев всего лишь прикрытие коллективного эгоизма производителей, дерущих три шкуры с конечного потребителя за низкокачественную продукцию. Так что, хватит экспериментов, пора вернуться в лоно цивилизованной экономики?
208


Прежде чем отвечать на эти аргументы с точки зрения ученых, профессионально занимающихся проблемами самоуправления, заметим: обстановка в стране сегодня накалена до такой степени, что абстрактные научные споры вынужденно отходят на второй план. Жизнь ставит проблему самоуправления (как и в целом вопрос об экономической и политической власти в стране) очень жестко: либо законодательная и исполнительная власть недвусмысленно гарантирует широкие полномочия трудящихся на самостоятельное решение ключевых, жизненно важных проблем, либо народ возьмет эту власть сам. Массовые забастовки, растущая активность независимого рабочего движения, Союза трудовых коллективов страны, пробуждение других демократических организаций подтверждают это весьма недвусмысленно.
А теперь по существу проблемы. Да, успешного широкомасштабного эксперимента, подтверждающего позитивный потенциал самоуправления, мы не имеем. Да, опыт работы советов трудовых коллективов, повсеместно созданных после Закона о государственном предприятии 1987 г., в большинстве своем показал, что эти органы не обеспечили реального самоуправления, выступают ширмой для произвола администрации. Да, у рабочих не слишком высок уровень общей и экономической культуры, а реальное стремление к практическому участию в управлении еще ниже. Да, это так. И эти проблемы — отражение реальных противоречий самоуправления.
Но! Почему же мы всякий раз стремимся лечить головную боль при помощи отсечения головы!
Мы попробовали внедрить ублюдочные формы производственной демократии в стране, которая только начала выбираться из десятилетий застоя, в стране, где годы господства бюрократии превратили большинство грудящихся в пассивных исполнителей воли начальства, а управленцев — в чинуш (и тем, и другим самоуправление на дух не нужно), в стране с мечущимся сцрава налево и обратно правительством, пытающимся сохранить свою власть и привилегии любой ценой. Естественно, что первый блин вышел комом. Но ведь даже в этих уродских условиях советы трудовых коллективов ряда предприятий сумели сделать реальные шаги к превращению работников в хозяев, а не наемников (участие в 1136—10
?09


распределении прибыли, решении вопросов о переходе на новые формы хозяйствования, совершенствование системы стимулирования и др.).
Почему появились эти успехи? Почему даже в годы застоя знаменитый Калужский турбинный или Фрунзенский приборостроительный завод показывали замеча тельные результаты в экономической сфере? Да потому, что самоуправление в самом себе содержит механизмы разрешения присущих ему противоречий.
Во-первых, самоуправление нельзя провозглашать или «вводить» сверху, но для него нужно создать условия. Прежде всего — законодательные гарантии возможности для подключения работников к решению серьезных экономических проблем по мере роста реальной активности членов трудового коллектива. Между тем, принятые в настоящее время в России законы о предприятии и приватизации крайне сужают эти возможности, что обрекает предприятия (особенно — госу дарственные) на априорно бюрократический механизм управления. Откуда возьмутся стимулы для участия трудящихся в управлении? Их поминутно создают противоречия нашей экономики, в которой трудящиеся на опыте убеждаются, что лучше них самих (и демократически сформированных ими органов самоуправления) их интересы никто отстоять не сможет.
Во-вторых, самоуправление не может и не должно подменять высокопрофессиональных менеджеров, заставляя полуквалифицированных рабочих решать задачи технологов, экономистов, юристов. Задача органов самоуправления — обеспечить приход к управлению предприятием высококвалифицированных (а не удобных для начальства из министерств или концернов) специалистов и создать условия, в которых бы они проводили политику хозяйствования, отвечающую интересам трудя щихся, а не бюро- или технократии. Для этого система самоуправления должна обеспечивать постепенное, но неуклонное подключение членов коллектива к обсуждению и решению вопросов стратегии предприятия (опять же при помощи экспертов-ученых). Задача профессионалов-управленцев, нанимаемых коллективом, обеспечить проведение в жизнь этих решений.
В-третьих, решения, принимаемые на основе принципов самоуправления, будут обоснованными и соответст210


вующими стратегическим целям развития экономики в целом только в том случае, если, с одной стороны, наше государство научится управлять через воздействие на интересы коллектива, а не через приказы директору (к слову сказать, большинство из них все равно не выполняется); с другой стороны, если «втягивание» коллектива в управление сделает для его членов жизненной потребностью экономические и иные знания, приучит к работе в диалоге с экспертами. И это не фантазия: мы хорошо знакомы с инженерами и рабочими, активно участвующими в работе СТК, неформальном движении. Уровень их эрудиции вполне достаточен для делового спора с ученым-профессионалом по вопросам, затрагивающим реальные интересы работника, а понять эти интересы с профессорской кафедры или из директорского кресла, как правило, невозможно. К тому же трудовой коллектив — это не только рабочие и инженеры, это и жономисты...
Сильная социально-экономическая политика по регулированию деятельности предприятий через воздействие на коллектив в целом — раз. Обучение трудящихся управлению по мере их подключения к решению сначала простейших, а затем и более сложных проблем — два. Диалог и партнерские отношения органов самоуправления («законодательной власти» на предприятии) и администрации («исполнительной власти», «правительства») — три. Постепенное развитие самоуправления на уровне выше предприятия (советы трудовых коллективов регионов, отраслей, профсоюзы, потребительские общества) .— четыре... Эти шаги от игры в производственную демократию к реальному самоуправлению в экономике можно продолжить; модель движения по этому пути уже давно прорабатывается наукой. И еще: путь самоуправления — это отнюдь не дорога доморощенного кспериментирования. Движение по этому пути уже давно начато в Японии, Западной Европе и т. д. От первых шагов на уровне бригады «цивилизованный мир» денется к включению представителей трудовых коллективов в Советы директоров, к повышению экономической роли общественных организаций, а мы все мечтаем о кободном рынке и всемогущем директоре... У нас рабочие, инженеры не организованы и пассивны? Да, еще ьчера они были пассивны. Но сегодня они уже создали 211


межреспубликанский союз трудовых коллективов (его 2 съезд состоялся 18—20 октября 1991 г.), и если им не дать возможности спокойно и постепенно дальше само организовываться снизу для решения своих проблем (п прежде всего — экономических, производственных), то завтра эта энергия уйдет в явно деструктивное русло.
В заключение подчеркнем: разговоры о самоуправлении так и останутся разговорами, если не давать ответ на главный вопрос: как практически наладить произвол ственное самоуправление, самоуправление по месту жительства и т. п. Ответ на этот вопрос готова дать Общественная лаборатория самоуправления МГУ. Мы публикуем ниже материалы этой лаборатории, подготовленные ее руководителями — авторами этой книги.
4.3. Права надо уметь взять!
(несколько практических советов тем, кто хочет на деле стать хозяином своего предприятия)
Забастовки шахтеров всколыхнули рабочее движение, пробудили в людях веру в свою силу, в способность что-то сделать самим. Рабочий класс вновь, как когда то в Иваново, сумел продемонстрировать свою силу и организованность, создав едва ли не первые за годы перестройки реальные органы народовластия — рабочие комитеты шахт, городов, области.
Но неужели забастовки — единственный путь к тому, чтобы реализовать свои жизненные интересы, стать хозяином хотя бы на предприятии? Не слишком ли доро гой ценой (дорогой прежде всего для самих рабочих) приходится платить за народовластие? Не ломятся ли забастовщики в открытую дверь: есть российский закон о предприятии и предпринимательстве, есть некоторые права у органов самоуправления трудовых, коллективов...
Да, некоторые формальные права есть. Но, во-пер вых, в законах они сформулированы крайне неполно и расплывчато. Во-вторых,, и это главное, разрыв слопа (сказанного с трибуны или записанного в Законе) и дела до сих пор явление типичнейшее. Опыт работы Об щественной лаборатории самоуправления МГУ, наших коллег из Минска, Твери и др. городов показывает: в подавляющем большинстве случаев трудовые коллекти вы далеки от того, чтобы быть хозяином, выражающим 212


интересы рабочих и специалистов, их представители (СТК и т. п.) если и существуют, то очень часто выполняют лишь функции того или иного заседательского или совещательного органа при дирекции.
Так что же делать рабочим, инженерам и экономистам, если они не хотят смириться с положением рабочей скотины, которую в лучшем случае будут сытно кормить и содержать в комфортабельном стойле, а в худшем вынуждают вкалывать в нечеловеческих условиях, получая в обмен бумагу, на которую невозможно купить даже минимум необходимого? Терпеть? Бастовать?
Опыт многочисленных диалогов с формальными и неформальными организациями рабочих позволили нашей лаборатории выработать своего рода алгоритм, модель завоевания власти рабочими и специалистами в условиях, когда совет трудового коллектива (СТК), профсоюз и иные органы коллектива «спят» или покорно одобряют решения администрации, а директор далек от стремления к демократическим методам, считает, что «всяк сверчок должен знать свой шесток»: рабочий — работать, директор — властвовать.
Завоевание власти... Эти слова как бы «взяты на прокат» из эпохи революционных потрясений 1905, 1917 годов. Нужны ли они сейчас? Если мы хотим, чтобы изменения, названные демократией (народовластием) стали реальностью в экономике, нужно, чтобы они шли не только «сверху», но и «снизу», а тут без борьбы за власть не обойтись. Борьбы (хотелось бы) бескровной, но от этого не менее тяжелой. С кем? Да все с тем л-е на слов'ах уже сокрушенным врагом — административно-командной системой, бюрократией, которая теперь все чаще меняет обличье, вешает себе на грудь либеральные значки й выступает под видом «бизнесменов» и президентов акционерных концернов. Но суть не меняется: работник как был, гак и остается наемником, директор —хозяином (а подчас попросту барином). Но главное — борьба со своей собственной пассивностью и ! авнодушием, с конформизмом наших товарищей по работе, с той благодатной почвой теплого болота, на которой произрастают цветочки и ягодки власти бюрократов в неосталинистском или либеральном обличьи.
Но довольно отступлений. Что и как делать тем, кто решил выбраться из этого болота, но встречает равноду- 213


шне и непонимание со стороны «власть предержащих»?
Первый шаг — сформировать группу единомышленников. Во многих коллективах это уже сделано. На протяжении последних лет только к авторам этой книги обращались и неформальные лидеры, и представители СТК или рабочих комитетов ЗИЛа и ВЭФа, Минского часового завода и НПО «Гелиймаш», даже московских вузов...
А если группы единомышленников нет? Тогда не бойтесь начать говорить «по душам» с людьми в курил- ке, в столовой, по пути домой. Наберитесь смелости и выступите предельно откровенно на профсоюзном собрании, найдите тех, кто пусть молча, но сочувственно отнесся к Вашим словам, поговорите с ними, воодушеви те. Если Вас окажется хотя бы 3—5 человек — уже неплохо. Если 10—20 — отлично. Постарайтесь «формализоваться».
Идеальный (но маловероятный) вариант — Вас с радостью поддержит и предложит «фронт работы», дав соответствующие полномочия, уже существующий на предприятии профком, совет предприятия или сохранившийся СТК. Тогда Вам останется сделать «пустяк*: научиться толково использовать полученную власть (об этом в конце раздела).
Несколько более вероятно, что Вам легко будет получить большинство в совете коллектива какого-то подразделения (цеха, отдела) или в уже существующей, но «сонной» общественной организации (лучше всего таких, как женсовет, общество изобретателей и рационализаторов, первичная организация Экономического общества, редколлегии многотиражки или стенгазеты и др)-
Если это не удалось — используйте другие пути, скажем, создание клуба рабочих и инженеров. Свой клуб Вы сможете зарегистрировать при профкоме предприятия как общественно-политическое объединение на основе «Положения о любительском объединении, клубе по интересам», утвержденного еще аж 13 мая 1986 годз.с (к моменту выхода книги, надеемся, появятся новые, бо лее демократичные документы). Могут быть использованы и другие варианты. Если Ваша инициативная группа пользуется поддержкой в трудовом коллективе, то Вы можете утвердить собрание клуба решением Совета 214


предприятия или (если- он еще существует) СТК, добиться от них выделения средств на работу клуба из фонда социального развития предприятия.
Наконец, если по каким-либо причинам изложенные выше варианты неосуществимы, а обстановка требует создания независимого, самостоятельного объединения на ряде предприятий (особенно шахт) ими становятся стачкомы, независимые профсоюзы (например, в аэропорту «Внуково», у авиадиспетчеров), рабочие клубы. Вы. можете создать потребительское общество, которое обеспечит материальное существование клуба. Порядок образования такого общества не раз объяснялся в газете «Честное слово».
Второй шаг — решить, что Вы хотите сделать. Если Вы хотите добиться для трудового коллектива статуса хозяина, то для этого нужны две вещи: реальная власть, а это значит реальное самоуправление на предприятии, в организации (это предпосылка поддержки'«снизу» любых шагов по улучшению работы предприятия), и формальный статус предприятия как коллективного или находящегося 'в полном хозяйственном ведении, то предлагаем Вам разработать соответствующий устав, контракт с директором и документ «Положение о самоуправлении на предприятии (в объединении)». В его основу Вы можете положить рекомендации нашей лаборатории (они опубликованы журналом «Социалистический труд» еще в № 3, 5, 9, 12 за 1989 г. и, как ни странно, не очень устарели; впрочем у нас есть и новые), уточнив и изменив в соответствии со спецификой Вашего коллектива и вашими целями.
Основные тезисы наших рекомендаций: хозяин (или собственник — если предприятие коллективное) — трудовой коллектив; ему принадлежат все права предприятия, часть которых он делегирует нанимаемому по Контракту директору; соответственно высший орган управления, имеющий право окончательно принимать любые решения, входящие в компетенцию предприятия — общее собрание (конференция) коллектива; совет трудового коллектива — общественный орган, выполняющий функции «законодательной власти» в промежутках между собраниями (для этого он должен состоять из людей, способных словом, делом и знаниями отстаивать интересы трудящихся «без страха и упрека»); основная 215


задача СТК — поднять к участию в управлении предприятием широкие слои рабочих и специалистов, наладив систему эффективного самоуправления «снизу» (с уровня бригады) «доверху» (до уровня всего коллектива), обеспечив свободу действия для разнообразных союзов и объединений трудящихся и т. д.; администрация в этих условиях — нанимаемые коллективом профессионалы-менеджеры, получающие зарплату от коллектива, подчиненные в своей деятельности его интересам, но обладающие широкими полномочиями по оперативному управлению; государство (если сохраняется госсобственность при полном хозяйственном ведении, т. е. статусе трудового коллектива как хозяина) управляет предприятием не через приказы директору, а создавая соответствующие условия (экономические, социальные, юридические) для коллектива.
Предложенная модель формально согласуется с некоторыми пунктами ряда республиканских законов (в том числе России — статья 6 закона о предприятии и др.), так что юридическую «зацепку» найти можно, но именно и только «зацепку»; дальше — борьба с чиновниками и частниками, опирающимися на другие пункты других законов и указы президентов; еще дальше — борьба за реальную демократию в стране и новые законы.
Подчеркнем: предложенные выше идеи не выдуманы. Они были заложены в документы^, принятые Минским часовым заводом, НИИ «Судоверфь» (Ленинград), многими другими предприятиями.
Третий шаг, самый сложный — добиться создания условий, при которых станет реальным практическое достижение Ваших целей. Начните с того, что предложите гласно обсудить и принять Ваши предложения действующим органам управления — администрации, Совету предприятия, СТК, профсоюзу и т. п. Если они поддержат Вашу инициативу — считайте, что Вам крупно повезло (такое случается редко), но не потеряйте бдительности в радостном головокружении: из Вас могут сделать лубочных новаторов, а все остальные идеи народовластия на предприятии «душить в объятиях» бесконечной говорильни и согласований. Примеров, когда весь пар инициативы «снизу» уходил в свисток, мы знаем немало. Впрочем в условиях «революционной» осени 216


1991 г. были и примеры относительно легких побед на этом этапе, например в НПО «Кировский завод», где при поддержке профкома конференция «сходу» приняла решение о передаче предприятия в полное хозяйственное ведение трудового коллектива.
Однако гораздо вероятнее, что в ответ на инициативу Вам более-менее вежливо укажут на дверь. Что делать в этом случае? Рассмотрим три варианта: неспешный («эволюционный»), вариант «активный», когда времени на неторопливую работу нет (такая обстановка может сложиться в условиях надвигающегося банкротства, обострения политической обстановки, угрозы жестких мер со стороны администрации и т. д.) и «революционный» вариант, опирающийся на забастовку.
Итак, вариант № 1, «эволюционный». Он предполагает постепенное создание условий, при которых большинство в профкоме предприятия и (или) в совете трудового коллектива будет принадлежать активным сторонникам эффективного самоуправления — людям, которые не побоятся и сумеют взять власть и реализовать ее с пользой для коллектива и общества.
Каковы методы создания этих условий? Вот несколько простейших: создайте на базе Вашего клуба или иной организации инициативную рабочую комиссию СТК, добровольно взяв на себя часть (лучше — наиболее важную часть, подготовку документов и материалов для перехода на новые формы хозяйствования, изменения оплаты труда, для развития внутреннего хозрасчета или др.) черновой работы СТК и сумейте делать ее эффективно и гласно, так, чтобы все на предприятии знали, что Вы делаете нужное дело, а совет — «спит», знали кто и в чем Вам мешает, а кто помогает. Не забывайте о постоянной неформальной пропаганде своих идей, защищайте своих лидеров, обнажайте пассивность формальных руководителей бездействующих органов самоуправления. Для этого можно и должно использовать наглядную агитацию, стенгазеты, многотиражки и т. п., выступления на любых общественных мероприятиях — собраниях в бригадах и цехах, во время лекций, дискуссий, на экономической учебе и мн. др. Реальная работа, ее успехи (и даже Ваши поражения — если сумеете наглядно доказать, что Вам систематически мешали де217


лать дело) вкупе с неформальной агитацией могут обеспечить Вам большинство на одном из ближайших собраний (конференций) коллектива, где Вы можете принять решения о частичном (или полном) переизбрании СТК и создании рабочей группы (в идеале — на базе Вашей инициативной группы или нового СТКУ по разработке и внедрению системы эффективного самоуправления в коллективе.
А если на Собрании поражение? Что ж, не отчаивайтесь и начинайте все сначала; новые экономические и общественные отношения (даже на предприятии) никогда не появлялись быстро и удачно: их надо было «выносить», да и рождаются они, как правило, в муках. «Алгоритм» же действий останется в принципе тем же: добиться неформального лидерства в коллективе на основе фактических дел и активной агитации, обеспечить созыв собрания (в случае конференции возникает еще одна проблема — «не упустить» общие собрания цехов и отделов, где будут выдвигать делегатов, борясь за победу сначала в подразделениях), суметь повести за собой собрание (о том, как это сделать — ниже), обеспечить включение в повестку дня вопросов о переизбрании СТК и т. д.
Вариант № 2, «активный». Он более сложен и опасен, но необходим, когда администрация пытается решить принципиально важные вопросы (превращение в акционерное общество, внутренний хозрасчет) за спиной трудящихся и не в их интересах. Итак, что делать, если время не ждет? Во-первых, пойти «на Вы» с администрацией, объявив ей о своих требованиях. Если Вы не получите положительного ответа — прибегайте к активным мерам: направьте открытое письмо в советские органы, в профсоюзы и т. п.; обнародуйте Ваше обращение па предприятии (через многотиражку, объявления, листовки, устную пропаганду), постарайтесь в этом обращении задеть рабочих «за живое», указав на какие-то вопиющие проблемы, которые администрация может (исходя из объективных условий) и обещает решить, но не решает (вопросы справедливой оплаты труда, четкого планирования и нормирования работы и т. п.); проработанные Вами требования (одним из главных может быть требование решать все наиболее больные вопросы гласно, демократично, под контролем новых органов самоуп218


равления, которым бы доверял коллектив) выносите на конференцию ТК.
Чтобы реализовать последнее требование, обязательно поставьте в качестве «лозунга дня» созыв конференции трудового коллектива для решения наболевших вопросов на демократических началах. Постарайтесь еще раз вступить в контакт с профкомом, СТК, администрацией: возможно, в экстремальных условиях они пойдут Вам навстречу. Но не дайте себя успокоить очередными обещаниями и полумерами, не допустите, чтобы Вас раскололи, пообещав кому-то частичные блага. Помните: лозунг бюрократии — разделяй и властвуй, сила трудящихся — в единстве! Особенно опасен и вероятен раскол на рабочих и инженеров, основное и вспомогательное производство и т. п. Нам не раз приходилось сталкиваться с этим. В горно-рудном управлении Норильска была очень напряженная ситуация в отношениях между шахтерами и служащими, в НИИ ВЭФ два года назад выборы нового СТК сорвались из-за спора представителей института и опытного производства. Однако открытый диалог этих двух сторон в последнем случае помог быстро прийти к согласию.
А теперь о том, как обеспечить созыв общего собрания (конференции) коллектива. Основания для этого могут быть разные: очередное собрание; инициатива СТК или профкома (если Вы добьетесь от них соответствующих решений); решение собраний нескольких подразделений (это наиболее реальный путь); наконец — собрание, организованное Вашей инициативной группой (клубом) на «неформальной» основе (его решения почти наверняка потом объявят недействительными, ио оно всколыхнет коллектив, поможет позже собрать «официальное» собрание).
Очень важно уже во время собрания суметь повести за собой колеблющуюся часть участников (а это как правило большинство), выдвинув своих людей в президиум во время его избрания, подготовив заранее разные сценарии (в зависимости от вариантов хода собрания) завоевания большинства, ораторов для официальных выступлений и тех, кто будет активно «делать погоду» в зале. Подчеркнем: не «клакеров» надо готовить с тухлыми яйцами, а людей, которые будут аргументирован219


но и умело срывать попытки увести общее собрание в русло старого доброго «одобрямса».
Вариант № 3, «революционный». Он предполагает радикальный путь стачки и должен использоваться в том случае, когда остальные пути показали свою полную неэффективность или как шаг реальной солидарности трудящихся. Организация победной забастовки — дело крайне непростое.
Во-первых, Вы должны быть уверены, что сумеете повести за собой большую часть коллектива, а для это- го нужна большая предварительная работа, о которой мы писали выше.
Во-вторых, нужна продуманная система требований, задевающих «за живое» рабочего и инженера (начинать лучше с простых экономических требований, выдвигая стратегические, социально-политические цели в меру реальной политизации коллектива или в случае, когда весь регион «проснулся», дорос до серьезной борьбы за власть, как это было в 1989—1991 гг. в Прибалтике, Донбассе, Кузбассе, Воркуте и др.).
В-третьих, забастовку надо проводить (за исключением экстремальных политических ситуаций) по всем правилам стачечной борьбы: организация забастовочного комитета (если поддержат — при участии СТК и профкома), выдвижение системы требований, переговоры с администрацией или властями, если переговоры не дают результата или затягиваются — предупредительная (но обязательно всеобщая) забастовка на 2—3 часа, максимум — 1 день и лишь после исчерпания всех возможностей (возможно — даже в течение 1— 2 дней) — «настоящая» забастовка.
И последнее: если забастовка начата, то главное внимание должно быть уделено самоорганизации трудящихся, сохранению их единства, последовательному отстаиванию своих требований. Вам могут предлагать подачки, обещать решить экономические вопросы — делать что угодно, лишь бы не дать Вам стать хозяевами на предприятии. Не сдавайтесь: обещания сегодня регулярно не выполняются, а любые подачки инфляция и дефицит съедают молниеносно. Не забудьте, наконец, о том, что забастовка требует денег и средств: Вас будут душить и притом упорно. Весьма эффективно борьба за превращение коллектива в реального, хозяина предприя220


тия может вестись при помощи оккупационной стачки — занимайте предприятие и продолжайте работать, даже если формально оно уже не Ваше.
Четвертый шаг: что делать, если большинство в СТК или другом органе самоуправления завоевано? Добиваться гласного обсуждения, доработки и принятия на общем собрании (конференции) модели хозяйствования, передающей власть в руки трудового коллектива, в частности, закрепления в Уставе права полного хозяйственного ведения трудового коллектива (для госпредприятий) или создания так называемого «товарищества с ограниченной ответственностью» (de facto — коллективного предприятия).
Далее будет проблема регистрации нового устава или товарищества (в этом Вам поможет республиканский или городской союз трудовых коллективов). Важно так же утвердить положение о самоуправлении, гарантирующее широкие полномочия органов самоуправления и, прежде всего, совета трудового коллектива как реальных хозяев предприятия, 'перевода администрации на роль компетентных, деловых, исполнительных управленцев, нанимаемых коллективом.
Как обеспечить принятие таких документов? Для начала проверьте «боеспособность» Вашего СТК на более «мелких» вопросах. Попробуйте, например, добиться того, чтобы премии из фонда материального поощрения всему «начальству» вашего предприятия (вплоть до директора) устанавливал... СТК. Такого не бывает? Отнюдь, это стало практикой еще в 80-е годы, например, на Ленинградском автотранспортном предприятии № 71. Осенью 1991 года соответствующие пункты были заключены в подготовленные трудовыми коллективами контракты с директором на знаменитом Кировском заводе и мн. др. предприятиях.
Ну, а если дирекция «взбунтуется» и не примет этой инициативы совета? Не робейте: оповестите об этом «бунте» администрации все предпрйятие, обратитесь в прессу, на радио, телевидение. Если же дирекция пойдет «на принцип», значит она боится работать на равных правах с другими работниками, боится контроля рублем за эффективностью своей работы, значит... у СТК есть все основания поставить вопрос о снятии директора (по законам России это сделать в принципе можно, хотя 221


и очень непросто. В крайнем случае можно идти на,забастовку). Подчеркнем одну «деталь»: сделать все это может только сплоченный, энергичный совет, пользующийся поддержкой коллектива.
Получив же реальный финансовый контроль за деятельностью администрации, СТК сможет уже по-новому говорить с ней, перейти от «подталкивания» к диалогу: у администрации в руках знания и умения, «исполнительная» власть; у СТК — контроль за ресурсами, «законодательные» функции. В таких условиях реализовать конечную цель, обеспечить утверждение и внедрение эффективной системы отношений собственности, хозяйствования и самоуправления будет уже относительно несложно, но очень важно, ибо в этих условиях на первый план выйдет новая задача — не допустить вырождения СТК в нового «коллективного бюрократа», обеспечив реальное участие большинства работников предприятия в управлении.
Что делать дальше? Очень «просто»: развивать реальное самоуправление «сййзу». Конечно же, именно здесь и начинается самое сложное, ибо как показывает опыт истории, основная проблема не в том, чтобы завоевать власть, а в том, чтобы ее удержать, обеспечив эффективную систему хозяйствования на основе самоущ равления. Мы здесь об этом писать не будем: во-первых, задача этого материала в другом; во-вторых, об этом уже немало написано', есть кое-какой опыт и у нас, и за рубежом (об этом ниже); в-третьих, наша лаборатория готова всегда помочь Вам советом и рекомендациями (мы регулярно проводим школы самоуправления, публикуем пособия). Только помните: самоуправление поэтому так и называется, что организовать его можете только вы сами. Конечно, при помощи, советах со стороны.
1 Кроме уже упоминавшихся «Рекомендаций по формированию системы самоуправления в трудовых коллективах» (М., Знание, 1988) и публикаций в «Социалистическом труде» (1989, Ns 3, 5, 9, 12) нашей лаборатории, назовем следующие работы: Бутенко А. П. Управление народа посредством самого народа. М., 1988; Сериков В., Афанасьев А. Управимся сами1 Испытание перестройкой. М., 1988; Социалистические предприятия: самостоятельность, ответственность, самоуправление. Учебное пособие для экон, всеобуча рабочих. М : Профиэдат, 1989
222


В заключение обратимся к тем, о ком в данном материале речь шла преимущественно в мрачных тонах: к администрации предприятий. Уважаемые коллеги! Мы предлагаем бороться рабочим и специалистам не против Вас, а за Вас, за то, чтобы Вы начали выполнять те функции, за которые Вам деньги платят: функции профессионального управления, а не властвования, функции организации, а не подавления. Для решения этих задач Вам как воздух нужны активный и инициативный рабочий и инженер, нужна научно выверенная система самоуправления, которая пробудит инициативу, но не вызовет анархии. Ряд руководителей это начинает понимать (например, дирекция Кировского завода или Минского часового завода спокойно шли на диалог с профкомом, СТК), и здесь возникает другая проблема — пассивность самих «рядовых» работников предприятия, которых десятилетия застоя прочно приучили «не высовываться». Если же они уже «проснулись», у Вас есть возможность на любом этапе их деятельности помочь Вашим «неформалам», борющимся за хозяйские полномочия трудового коллектива, и начать вместе строить дом самоуправления.
Но далеко не все руководители сегодня на деле, а не на словах, спешат стать поборниками демократии. Иначе не было бы массовых забастовок в Кузбассе и Донбассе, митингов в. Ярославле и Куйбышеве, голодовки в Туле...
И в заключение об одном принципиальном вопросе. Мы прекрасно понимаем, что самоуправление на предприятии само по себе всех проблем не решит, что оно может привести к некомпетентности и коллективному эгоизму (их, правда, и без самоуправления с избытком) и т. п. Мы скажем больше: если попытаться ограничить самоуправление уровнем предприятия, отдав власть в решении народнохозяйственных проблем бюрократии в смеси с рынком (а он у нас будет монополистическим, «азиатским», плохо управляемым), то и экономика окончательно развалится, и самоуправление на предприятиях быстро зачахнет. Геальной глобальной проблемой является не сепаратизм самоуправляющихся предприятий, а целостная экономика, в которой власть принадлежит трудящимся не только в отдельных ячейках, но и на народно-хозяйственном уровне. Все это так, и об этом в
223


этой книге было и будет немало написано. И все же...
И все же начинать сегодня приходится не только «сверху», но и «снизу». С предприятия, где власть должна принадлежать его коллективу. С микрорайона, где хозяином будут жители, а не РЭУ или ДЭЗ, с широких полномочий новых низовых профсоюзных организаций, объединений потребителей, экологических союзов и т. п. Без этого никогда не будет реальной, а не формальной демократии «наверху». Сделав эти первые шаги, трудящиеся научатся организации и эффективной социальной деятельности, получат опыт и закалку для того, чтобы стать хозяевами страны и ее экономики в целом. Будет ли это борьба трудящихся с бюро-, техно-, бандо- и прочей кратией или мирный союз органов самоуправления и осознавших необходимость подчинения интересам масс профессиональных управленцев — покажет время, Пока что пресловутые бюро- и прочие краты тормозят переход к народовластию и «сверху», и «снизу». Но народ проснулся!
4.4. Самоуправление жителей: опыт и проблемы
Комитет общественного самоуправления... Что он может, чего не может? И что это за явление, уже занявшее определенное место в развитии самоуправления в нашей стране?
Проблема самоуправления жителей городского микрорайона для нашей страны является новой. Самоуправление в микрорайоне сначала стало практикой, и лишь затем появились попытки осмыслить возможные причины его возникновения, роль и место самоуправления микрорайона в общей тенденции к развитию народного самоуправления. Возникновение комитетов (или советов) общественного самоуправления микрорайона не может рассматриваться, как надуманный социальный эксперимент — это была непосредственная инициатива самих жителей. 1
Причины, приведшие к возникновению комитетов общественного самоуправления городских микрорайонов, сейчас уже достаточно ясны. Одной из предпосылок появления этих комитетов была несоразмерно большая величина районов в крупных городах. Один такой район мог быть равен по численности населения и территории нескольким городам или сельским районам. На неурба- 224


визированных территориях местные Советы (особенно сельсоветы) обладают — во всяком случае, потенциально — гораздо большими возможностями непосредственного контакта с населением, его заботами и нуждами. Однако в крупных городах возникли не более мелкие Советы, дробящие территорию района на отдельные участки, а органы именно общественного самоуправления.
Этот последний факт связан, несомненно, с разрывом между методами деятельности управления и возросшей, особенно в последние годы, социальной активностью городских жителей. Эта активность не стремилась найти себе дорогу обязательно через сложившиеся системы управления, а привела к созданию новой формы защиты жителями своих коллективных интересов. В значительной мере потребность в такого рода объединении жителей порождалась осознанным стремлением создать какой-то противовес бюрократическим структурам, как муниципальным, так и ведомственным.
Следует подчеркнуть, что толчком к созданию первых комитетов самоуправления микрорайонов послужили как раз конфликты жителей этих микрорайонов с ведомствами и вышестоящими Советами. Часто это были конфликты вокруг экологических проблем, которые затрагивали каждого жителя. Сталкиваясь с невозможностью убедить бюрократические организации в необходимости считаться с их интересами, жители создали самодеятельную организацию для защиты этих интересов. Но логика развития событий оказалась такова, что комитеты общественного самоуправления микрорайона не ограничились решением конкретной проблемы, послужившей непосредственной причиной создания того или иного комитета.
Комитеты самоуправления стали стремиться овладеть все более широким кругом организационных и хозяйственных функций, в первую очередь — связанных с обеспечением работы жилищно-коммунального хозяйства. Таким образом, из борьбы за свои интересы в случайно возникшем конфликте по некоему конкретному поводу, возникает потребность отстаивать эти интересы повседневно.
Практика нынешних комитетов самоуправления микрорайонов родилась не на пустом месте и не может быть представлена, как некое внезапное спонтанное движе1136-11
225


ние, возникшее из ничего. В стране существует некоторый социальный опыт самоуправления небольших городских общностей. Имеется в виду опыт самоуправления в рамках молодежных жилищных комплексов (МЖК). Некоторые из этих комплексов создавались — как это первоначально и задумывалось — в виде своеобразных очень небольших микрорайонов. Разумеется, опыт МЖК далеко не во всем может быть использован для организации самоуправления жителей городского микрорайона: в МЖК довольно однородны возрастной и профессиональный состав участников. Но молодые и активные (ибо само создание МЖК требует наличия определенного уровня инициативы) жители, связанные совместной работой по строительству МЖК, по необходимости втягиваются в решение проблем его функционирования. Возникает своеобразная самоуправляющаяся общность людей. Подобную же общность создает самоуправление в микрорайоне (упомянем хотя бы о широко известном Свердловском опыте, МЖК «Сабурово» и мн. др.).
Микрорайон — это реальное объединение людей для организации функционирования жилищно-коммунального хозяйства и отчасти — системы бытового обслуживания. На этой основе возникает и общность интересов жителей микрорайона, выходящая за пределы проблем, связанных только с материальной базой их проживания. Организация социальной помощи, бытового обслуживания, торговли, отдыха, проблемы размещения различного рода предприятий и организаций на территории микрорайона, вопросы проведения строительных работ — эти и многие другие вопросы попадают в поле зрения комитетов самоуправления.
Возникнув, комитеты самоуправления микрорайонов довольно быстро доказали не только свою жизнеспособность, но и весьма заметную роль в системе местного самоуправления в крупных городах. Оказалось, что они являются довольно органичным элементом, необходимым для обеспечения работы местных Советов под углом зрения ее соответствия интересам жителей. Болес того, развивается процесс передачи ряда функций и пол номочий районных Советов, в том числе и в части распоряжения материальными и финансовыми ресурсами, в руки комитетов общественного самоуправления.
Ряду комитетов общественного самоуправления в 226


г. Москве делегированы такие полномочия, как использование нежилого фонда микрорайона; распределение ресурсов, направляемых на ремонт жилого фонда, ремонт сетей тепло-, водо-, электро- и газоснабжения, на благоустройство территории; кадровая политика в организациях жилищно-коммунального хозяйства и т. п. Некоторые комитеты самоуправления получили права юридического лица и возможность ведения самостоятельной коммерческой деятельности в интересах микрорайона. Однако главное в возникающей системе территориального самоуправления состоит все же в самом факте формирования общественной структуры, делающей шаг к созданию самоуправления общности городских жителей, в факте самодеятельного характера работы комитетов самоуправления микрорайонов, опирающихся на реальную инициативу жителей.
Характерно, что формирование комитетов общественного самоуправления привело к оживлению работы домовых комитетов и к появлению их в тех домах, где они длительное время отсутствовали или вообще никогда реально не существовали. Если раньше домком был совершенно бессильным, декоративным образованием перед лицом тех организаций, от которых реально зависе-, ли условия жизни людей в том или ином доме, то теперь комитет общественного самоуправления дает или опору для действий домкома, или хотя бы пример небезрезультатных усилий самих жителей.
Именно в таких фактах проясняется смысл происходящих сдвигов. Вам надоела бесперспективность, беспросветность наваливающихся с разных сторон жилищно-бытовых проблем? Вы разуверились в том, что в начальственных кабинетах откликнутся на ваши жалобы и прошения? Никто ничего не сделает за вас, беритесь за дело самостоятельно.
Конечно, гораздо проще подать такой совет, нежели попытаться воплотить его практически. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что комитеты общественного самоуправления далеко еще не получили всеобщего распространения даже в микрорайонах крупных городов. Да, брать на себя ответственность, брать на себя бремя нелегких организаторских забот — на это могут решиться далеко не все, и не все обладают как желанием, так и способностями для такого дела. Но без сов227


местных усилий жителей не сдвинуть с мертвой точки накопившиеся и продолжающие накапливаться проблемы.
С чего начать? Как приступить к организации людей, которым, на первый взгляд, есть дело только до их собственных, личных забот? А если разглядеть проблему, которая одинаково задевает и волнует всех, й которая поддается быстрому решению?
Но надо отметить, что замахнувшись на непосильную задачу, самые активные и инициативные граждане, не видя отдачи от своих усилий, постепенно растеряют и активность, и инициативу, угаснет массовая поддержка жителей, и до самоуправления микрорайона дело так и не дойдет. И не решив ее, инициативная группа может самораспуститься или распасться — «выдохнувшись» или устав от дополнительных нагрузок, от потери свободного времени и т. д. Это вполне возможный исход.
Иначе сложатся дела, если первая да и последующие из поставленных задач не будут рассматриваться, как самая главная и единственная, если в борьбе за решение той или иной конкретной проблемы, волнующей людей, будет вырисовываться стремление не просто добиться некоего однократного эффекта, а взять под контроль жителей микрорайона все основные вопросы его жизнеобеспечения. Если у жителей проявится такое желание, такое понимание выхода из окруживших их проблем, то общественное самоуправление в микрорайоне получит возможность воплотиться в жизнь (в Москве это удалось сделать в Братеево, Кунцево-21 и др. микрорайонах).
Первый успех, который свидетельствовал бы о способности комитета общественного самоуправления не только ставить проблемы, но и решать их, очень важен. Он создает самоуправлению авторитет, пробуждает веру в то, что своими силами можно чего-то добиться. Но за первым шагом должен последовать второй, за ним — третий, и так вплоть до превращения в действительный орган общественного самоуправления, способный взять на себя весь круг функций по обеспечению общих интересов жильцов.
Здесь играет большое значение налаживание конструктивного сотрудничества с местными Советами, их жилищно-эксплуатационными, ремонтными и другими 228


организациями. Задача весьма нелегкая, ведь само возникновение комитетов общественного самоуправления зачастую отмечено печатью конфронтации, в том числе, бывает, и с местными Советами. Жители требуют принятия или пересмотра каких-либо решений, устраивают митинги, пикетирование различных организаций, блокируют перемещение строительной техники и предпринимают другие подобного же рода акции протеста. Углубляющийся развал жилищного хозяйства, постоянно выходящие из строя коммуникации, подчас тяжелейшая экологическая обстановка, груды неубранного мусора — все это далеко не лучшая почва для мирного согласия. Да и не будет, как правило, стремления к согласию, пока жители не продемонстрируют свою решимость преодолеть всяческие бюрократические барьеры, для того, чтобы защитить свои интересы.
От таких акций протеста до конструктивного сотрудничества путь, естественно, пройти непросто. Но его приходится проходить, и его могут пройти обе стороны. Для этого надо иметь способность не только протестовать, но и находить действенные решения поставленных проблем. Именно такой подход и позволяет переходить от конфликтов к деловому взаимодействию. Речь в данном случае идет не об инструкциях и не об универсальных рецептах по конструированию комитетов общественного самоуправления в микрорайонах. Речь идет о принципиальных вопросах, о понимании необходимости, возможностей, препятствий и сложностей в развитии самоуправления жителей.
Для мировой практики различного рода общественные комитеты, объединяющие жителей по территориальному признаку для решения каких-либо задач, давно уже не редкость. Объединения для защиты прав потребителей, школьные советы, союзы квартиросъемщиков— такого рода организаций можно насчитать множество. Все они так или иначе связаны с муниципальными властями. Своеобразие же нашего собственного опыта заключается в том, что втягивание городских жителей в территориальное самоуправление началось не с объединения их по каким-то отдельным направлениям реализации своих интересов. Сразу возникли структуры, стремящиеся охватить возможно более широкий круг функций самоуправления жителей.
229


Во многом такое различие объясняется отсутствием в нашей стране длительных демократических традиций участия жителей по территориальному принципу в управлении делами своей территории. Практически отсутствует у нас и практика функционирования многообразных самодеятельных общественных организаций жителей на локальном уровне. Можно, однако, с большой долей вероятности ожидать дифференциацию функций комитетов общественного самоуправления микрорайонов, выделение в процессе их развития относительно самостоятельных общественных объединений жителей вокруг конкретных вопросов.
Другой фактор, позволяющий комитетам общественного самоуправления овладеть широким кругом реальных функций — государственная собственность на жилье и коммунальное хозяйство в городах. Это создало ситуацию, подобную ситуации с производственным самоуправлением, когда государственные органы (в данном случае — местные Советы) создали определенное поле для развития самоуправления путем делегирования органам самоуправления части своих, прежде монопольно им принадлежавших, функций. Однако эта же ситуация создает возможность отката назад, в случае изменения государственной политики в отношении самоуправления.
Впрочем, комитеты общественного самоуправления микрорайонов возникли не на основе законодательных актов государства. Жители сами сумели завоевать себе права и, наверное, не собираются с ними так легко расставаться. И какова бы ни оказалась дальнейшая судьба этого социального опыта, он по крайней мере уже успел доказать наличие реального потенциала самоуправления в нашей стране.
К сожалению, самоуправленческое движение так и не сумело приобрести в стране достаточную глубину, не вышло за рамки разрозненных, хотя и широкомасштабных инициатив и экспериментов. Не сложились формы взаимодействия производственного и территориального самоуправления, не произошло органического соединения самоуправления с демократической организацией государственного управления через Советы народных депутатов. Конечно, такое соединение и такое взаимодействие невозможно придумать, а потом предписать I
230


декретами. Оно может только естественно вырасти из такого положения вещей, когда та или другая территория окажется состоящей из комплекса самоуправляющихся предприятий и самоуправляющихся общностей жителей.
Ожидает ли нас в ближайшее время такое будущее? Гадать не стоит. Одно несомненно — приближение этого будущего зависит от нас самих, от того, насколько мы готовы сами решать свою судьбу и позаботиться о своих собственных делах, не ожидая мудрого попечительства бюрократии.
4.5. «Дают — бери..?»
Наша пресса то и дело обсуждает перспективы получения с Запада многомиллиардных сумм то ли в виде кредитов, то ли в виде помощи. От цифр, мелькающих на страницах, захватывает дух: 150, 250 миллиардов долларов собираются пролиться на нас золотым дождем. Впрочем, хватает не только энтузиастов, но и скептиков, причем по обе стороны границы. Одни задумываются: «А стоит ли давать?» Другие опасаются: «А вдруг не дадут?»
Судя по всему, большие политики хотят играть по- крупному, и поэтому кое-что мы получим, причем немалое «кое-что». Однако по поводу использования этих средств стоило бы задуматься. И нам, и Западу. В первую очередь не мешает повторить истину, становящуюся уже банальной: деньги нельзя давать нашим государственным структурам. Ни независимой России, ни еще более независимым прибалтийским республикам — короче, в руки государства денег не давать. В противном случае на их производительное употребление рассчитывать не приходится, учитывая накопленный нашим государством уникальный опыт по превращению реальных миллиардов в прирост дефицита госбюджета. Даже если государство решает, паче чаяния, бросить миллиарды на развитие производства, оно блистательно проваливает все свои начинания.
Раз нельзя отдать миллиарды в руки бюрократии, надо пустить их по каналам частных инвестиций? Так рассуждают многие, убоявшиеся расточительности отечественной бюрократии, и обращающие свои взоры к мировому экономическому опыту. Решение простое, оче231


видное и... неправильное. Наш бизнес ближайшие 10— 15 лет останется по-прежнему спекулятивным, ибо перераспределение в условиях глобальных диспропорций было и будет самой прибыльной сферой инвестиций. Вывод нетривиальный — ни частные, ни государственные, так какие же тогда? — и требующий аргументов.
Сначала — аргументы к дающей стороне. Куда выгоднее направлять капиталовложения: в высокоразвитые индустриальные страны или в отсталые развивающиеся? Судя по распределению мировых потоков капиталов, они предпочитают как раз высокоразвитые государства, где можно рассчитывать на их эффективное применение и на укрепление позиций инвесторов. Разумеется, никто не будет вкладывать деньги в одну только полуальтруистическую мечту провести нашу страну курсом реформ в лоно цивилизованного мира при сохранении порядка и социальной стабильности. Но вложения в проекты, выводящие нас хотя бы в некоторых отношениях на уровень' самых передовых держав, сулят и солидные коммерческие успехи.
Что же это могут быть за проекты? Назовем лишь некоторые. Это, например, проект развития фундаментальных научных исследований, поощрения поисковых прикладных исследований и подготовки научных кадров наивысшей квалификации. Это проект создания национальных информационных и компьютерных сетей и подключения их к глобальным (мировым) сетям. Это проекты создания современных систем связи, систем бытового сервиса, систем медицинского обслуживания, системы коммерческих услуг и т. п. Это создание современной экономической и социальной инфраструктуры.
Во многих этих точках наша экономика наиболее отстает от западной. И вложения именно в эти точки способны оказать максимальный стимулирующий эффект, обеспечивая высокое качество и темпы экономического роста. Одновременно эти проекты способны давать инвесторам солидную отдачу: например, вкладывая деньги в фундаментальную науку, инвестор получает доступ к ее результатам и к тем кадрам, которые готовят передовые научные школы.
Да, но вкладывая деньги, скажем, в медицинский сервис, трудно рассчитывать на прямой коммерческий результат, если медицина останется в основном государ232


ственной и бесплатной — могут возразить нам. Справедливо. Хотя инвесторы в этой сфере могли бы получать побочные доходы, которые обеспечивались бы различными преимуществами в иных сферах приложения капитала, предоставляемыми государством для тех, кто оказывает содействие развитию медицины.
И все же как раз потому, что предлагаемая стратегия иностранных инвестиций далеко не во всем является наиболее выгодной с точки зрения критериев частного бизнеса, мы считаем необходимым обдумать иной путь реализации крупных капиталовложений в экономику. Этот путь — разработка общенациональной программы ускоренной модернизации экономики страны под эгидой международных неправительственных демократических организаций (в т. ч. связанных с ООН и ЮНЕСКО) и массовых демократических организаций в нашей стране. Задача тех и других — определить приоритеты и ограничения в использовании инвестиций, привлечь на этих условиях инвесторов (вот вам и простор для инициативы и частника, и трудовых коллективов) и контролировать соответствие их действий принятым условиям и стандартам.
Таким образом, ни один доллар не расходуется на государство и не проходит через руки государственных чиновников. В то же время не приходится ждать, когда возникнет максимально благоприятная экономическая среда для частных капиталовложений, и когда условия нашего внутреннего рынка сделают привлекательным для иностранных инвесторов осуществление крупных солидных проектов по самому высшему классу.
Все это, разумеется, требует определенного участия государства. В конечном итоге именно оно будет говорить «да» или «нет» тому или иному проекту. Но организационная и коммерческая сторона будет обеспечиваться самими вкладчиками капитала, а не отечественной бюрократией.
На все это может последовать гневный протест: «Ну вот, отбоя нет от желающих распродать Родину в розницу, а тут еще; объявился охотник запродать нас всех оптом Международному Валютному Фонду и иже с ним!».
Но, во-первых, предлагается не «запродаваться», а разрабатывать и реализовывать глобальные гуманитар233


ные, социальные и экологические проекты в интересах советского народа.
Кроме того, во-вторых, по-марксистски должны заметить, что заплатить иностранному капиталу дань за нашу отсталость все равно придется. Более того, ее придется платить даже и в том случае, если не дай бог, нашей экономикой снова начнут ведать хранители «принципов» и «идеалов». Так лучше уж в рамках стратегических проектов и с умом, чем как придется и со случайными партнерами. Нам уже приходилось говорить, что впустить в страну крупный западный капитал с современной организацией производства гораздо предпочтительнее, чем ждать, пока вырастет и цивилизуется наш туземный доморощенный капитал, повязанный коррупцией с бюрократией. Другое дело, что западный бизнесмен, по-видимому, на предлагаемый нами вариант долгосрочного развития просто не пойдет.
Но это отнюдь не означает, что на это не пойдет никто на Западе. Современный «постклассический» капитализм— это не только бизнес и государственная бюрократия. Это еще и крупные профсоюзные и гуманитарные организации, международные и национальные объединения в области науки, образования, охраны природы и т. п. Люди, чьи интересы защищают эти организации — прежде всего лица наемного труда (и ученые, и рабочие, и учителя) прямо заинтересованы в высоком уровне социально-экономического развития России, других наших государств, ведь только так они могут избежать жестокой конкуренции со стороны нашей крайне дешевой рабочей силы, только так они могут проявить и ту солидарность пролетариев (лиц наемного труда), о которой «они» помнят лучше, чем «мы».
В качестве примера сошлемся хотя бы на деятельность комитета «В защиту демократического социализма в СССР», созданного в Великобритании. Его призыв не допустить сползания нашей страны в нищету подписали члены Британского и Европейского парламентов, лидеры ряда крупных отраслевых профсоюзов и др.
Будущее нашей страны как передовой державы немыслимо вне ее активного включения в мировое хозяйство, разделение и кооперацию труда. Весь вопрос, как мы в них включимся. Если как сырьевой и энергетический придаток (а именно эту роль отводят нам и МВФ, 234


и отечественные сторонники «шоковой терапии»), то мы не только не получим значимой помощи Запада, но и потеряем все сколько-нибудь ценные ресурсы и капиталы, пока что сохраняющиеся в стране.
Вот только два аргумента (в обоснование этого тезиса).
Во-первых, в конце 80-х годов нетто вывоз капитала из развивающихся стран в развитые составлял более 80 млрд, долларов в год; в Африке он превышал 2/з инвестиций в экономику континента. Не это ли будущее — будущее бегства капиталов и ресурсов (в первую очередь наиболее значимых — людских, интеллектуальных) ждет нас?
Во-вторых, Запад уже сейчас, присылая нам на десятки миллионов долларов подачек, не позволяет нам заработать десятки миллиардов долларов, выйдя, например, на равных на мировые рынки в аэрокосмической сфере. До сих пор; в частности, мы не можем выводить с территории страны в космос западные спутники, если они включают американские компоненты (а без них спутников на Западе не делают), между тем только на этих запусках мы могли иметь доход в миллиарды долларов ежегодно.
Вот почему у нас есть только один путь в мировое сообщество — путь равноправной кооперации в наиболее передовых сферах; путь сотрудничества с массовыми демократическими организациями Запада и, через них, — со стратегически мыслящими бизнесменами и государственными лидерами. Иначе будет плохо всем — и «среднему человеку» у «них» и «рядовому труженику» у «нас».
А как же социалистический выбор и коммунистическая перспектива? Как коммунисты, можем напомнить афоризм В. И. Ленина: «Мы ценим коммунизм только тогда, когда он обоснован экономически». И если мы сумеем предложить людям такой коммунизм, не потребуется затевать очередную перестройку.
Если верить в то, что коммунизм — светлое будущее всего человечества, то ведь и с этой точки зрения любой экономически и социально эффективный бизнес больше дает для продвижения к коммунизму, чем безрукие «коммунисты», только и умеющие, что рассуждать о чистоте принципов. И современное капиталисти235


ческое общество оказывается ближе к коммунизму, чем суровая казарма, управляемая самыми искренними коммунистическими намерениями. Вот почему мы не желали бы нашей стране скатиться к отсталой модели капитализма с подкармливаемой Западом бюрократической верхушкой.
В заключение скажем, что не считаем капитализм идеальным обществом, и будем делать все от нас зависящее, чтобы у нашей страны было иное, лучшее будущее, не сопряженное с выпрашиванием иностранной помощи. По обоснованность таких намерений может быть доказана только делами.
5. САМОУПРАВЛЕНИЕ — КЛЮЧ
К ЭКОНОМИКЕ XXI ВЕКА
В конце этой публицистически заостренной книги авторы решили предложить Вам, читатель, своеобразную научную гипотезу, характеризующую возможности выхода за границы традиционной альтернативы: или рынок, или бюрократическое планирование, выдвигая идею самоуправления и ассоциированного регулирования экономического развития. Какие-то блоки этой гипотезы (модель самоуправления на предприятии, например) уже прошли частичную апробацию на практике, другие (модель «планового диалога» и др.) остаются всего лишь теоретическими размышлениями и все же...
5.1. В поисках теории самоуправления
Развитие элементов самоуправления, которое предполагает единство субъектов труда и управления, с большей или меньшей интенсивностью шло на протяжении едва ли не всей истории человеческой цивилизации. Конечно же, это была не прямая линия прогресса, а всего лишь пунктир, часто прерывающаяся (но не исчезающая окончательно) нить практических и теоретических попыток восстановить разорванную цивилизацией связь управления и труда и его социального регулирования в традиционных обществах, преодолеть их взаимное отчуждение. Конец XX столетия все настойчивее превращает этот вопрос в ключевой: работник, абсолютно отчужденный от управления (во всем богатстве его функций: учет, контроль, выработка и принятие решений 236


и т. д.), не способен к творческой деятельности, инновациям и, следовательно, не адекватен современной экономике.
Казалось бы, самоуправление давно уже должно было стать лозунгом эпохи, но в действительности центральными для экономической политики большей части «цивилизованных» государств остаются идеи неолиберализма. Эксперименты с самоуправлением так и остаются экспериментами. В чем же дело? Есть ли реальные перспективы у самоуправления? Если да, то какие и где: в каких странах, в каких сферах общественной жизни (в экономике? в социальной сфере? в политике?), на каких уровнях (бригада? предприятие? общенациональный уровень?). Поиск ответов на эти вопросы крайне важен. Но главная цель авторов — показать, что самоуправление это не столько новая разновидность управления (подобно тому, как человек не есть всего лишь новая разновидность обезьяны), сколько одна из первых, наиболее простых и в силу этого наиболее заметных форм новой модели социально-экономической жизни человечества. В настоящее время — время торжества неолиберализма — этот тезис выглядит как романтическая гипотеза, но мы постараемся доказать, что именно такой подход позволяет не только прогнозировать будущее, но и предлагать эффективные микро- и макроэкономические решения, частично прошедшие экспериментальную проверку.
Авторам оказался доступен и несколько нетрадиционный для фундаментальных разработок в области общественных наук метод «погружения» в практику. Он отчасти напоминает обычный эксперимент, но с одной существенной особенностью: авторы в данном случае были не столько экспериментаторами-наблюдателями, сколько его непосредственными участниками, своего рода «подопытными кроликами». К числу таких экспериментов можно отнести работу по внедрению модели производственного самоуправления на предприятиях страны, организацию и проведение школ самоуправления, участие в подготовке создания и организации работы Союза трудовых коллективов страны, Московского союза потребителей и др.; этот метод «погружения» помог изнутри, через практическую деятельность понять многие противоречия и проблемы самоуправления, по237


чувствовать на собственном опыте новую природу отношений в рамках самоуправляющихся систем.
А теперь займемся существом проблемы.
Самоуправление принадлежит к тому классу достаточно общих понятий, которые в исходном пункте исследования могут получить лишь несколько самых абстрактных определений, исходя из которых не сложно всю историю общественной мысли свести к поискам наилучшей модели самоуправления. Мы не будем увлекаться такого рода изысками и постараемся взглянуть на результаты исследования этой проблемы не как историки науки, а как исследователи, претендующие на выдвижение новых гипотез (моделей) решения поставленных жизнью и предшествующими разработками проблем самоуправления. Сделать это тем более легко, что в марксизме есть весьма плодотворный метод исследования и систематизации предшествующих разработок: он основан на проведении диалектической связи между теорией и практикой, развитием элементов реального самоуправления (применительно к нашему предмету) и теоретическими представлениями о нем.
Первым шагом на этом пути, сделанным впервые много столетий назад, было и остается утопическое представление о самоуправлении как некоторой системе «идеальных» отношений в рамках коллектива (общины) *, где преодолены отчуждение работника от управления, соответствующее разделение труда и социальное деление общества на противоположные общественные группы — управляющих («хозяев») и работников2. Движение от должного к сущему, от идеала к предмету не случайно является исходным пунктом в определении самоуправления: оно до последнего времени если и существовало, то как исключение; исследовать сущее, следовательно, было практически невозможно. В то же время реальные противоречия отчуждения труда от управления обусловливали объективную необходимость

1 Этот, тип представлений о самоуправлении всегда «встроен» в общую систему (картину) идеального мира и вне ее не существует.
2 Марксистская традиция достаточно обоснованно показывает, что это деление в классовом обществе вторично, обусловлено спецификой производственных отношений, прежде всего характером, способом соединения работников со средствами производства. 238


преодоления этого разрыва. Вот потому утопический идеал (в некотором смысле — мечта) самоуправляющегося коллектива был и остается не случайным, закономерным этапом в развитии практики (конструирование утопий и попытки их реализации в широком смысле так же есть общественная практика) и теории самоуправления. В рамках этого направления, включающего множество течений, было выделено немало характеристик самоуправления, обладающих непреходящей ценностью (и столь же непреходящими недостатками).
К числу первых можно отнести понимание самоуправления как реального, практического единства субъекта труда и управления, несводимости самоуправления к «участию» в управлении или формальным демократическим процедурам выборности, сменяемости и т. п. Более того, «утописты», как правило, ставили проблему самоуправления как один из аспектов более общих, фундаментальных вопросов: собственности, классовой структуры общества и т. п., а в ряде случаев — в связи с проблемой качественного переустройства всей системы общественных отношений — разделения труда, собственности, власти, целей и стимулов труда, идеологии и т. п. Следствием такого подхода была гениальная догадка о том, что самоуправление может развиваться только в рамках новой системы общественных отношений, покоящихся (в общем смысле) на преодолении отчуждения в коллективе (обществе).
Не менее «фундаментальными» были и заблуждения, характерные для этого подхода. Полное (но закономерное!) забвение вопроса: как могут реально, а не в модели, воплощаться эти идеи самоуправления (и вообще переустройства общества), и могут ли они быть реализованы в принципе, оборачивалось при попытках практического воплощения идеала жестоким насилием; благие намерения таких защитников самоуправления оказывались дорогой в ад тоталитаризма. (Вам не кажется, что авторы наподобие унтер-офицерской вдовы решили высечь сами себя и занялись под флагом бичевания утопистов самокритикой в духе призывов Мао-Цзе- дуна? Как ни странно, но нам так не кажется, и ниже мы постараемся обосновать свою правоту, показав отличие марксистского, в т. ч. и авторского подхода от утопического).
239


Вторым шагом в разработке проблем самоуправления, явившимся закономерной реакцией как на определенные изменения экономических и социальных отношений3, так и на противоречия утопического подхода, стало, если так можно выразиться, прагматическое направление. Оно до сих пор остается господствующим и в теории, и в практике, хотя фактически не существует как единое течение. Мы объединили в данном случае представителей разных школ и эпох на основе единства их метода, принципов подхода к самоуправлению. Отличительные черты «прагматиков» обусловлены спецификой второго этапа развития самоуправления, когда осуществляется переход от «должного» к «сущему», но «сущему» лишь в элементах, к внедрению отдельных звеньев самоуправления. Соответственно, «служители науки» становятся наблюдателями и экспертами, фиксирующими полуэмпирические закономерности и проблемы первых практических шагов самоуправления.
К числу наиболее важных результатов, достигнутых в рамках этого направления, можно отнести экспериментальное и теоретическое доказательство возможности практического внедрения и эффективности отдельных элементов отношений самоуправления, а так же выявление и первичную систематизацию противоречий и проблем самоуправления на различных уровнях общества и некоторых форм их разрешения. Заслуживает самого пристального внимания и совокупность прикладных разработок, обеспечивающих эффективные механизмы использования элементов самоуправления в смешанной экономике.
Сегодня однако, выявляется ограниченность «прагматического» фрагментарного подхода к исследованию и развитию самоуправления. В наибольшей степени она обнаружилась при попытках превратить исключения в правило. Прежде всего это касается грандиозных, но неудачных экспериментов в Югославии, где простейшие формы участия работников в управлении и производст3 Они связаны с полным воплощением достижений индустриального (буржуазного) общества и переходом к постиндустриальной эре, когда объективной экономической необходимостью является развитие элементов участия рабочих в управлении на предприятиях (преодолевающее ограниченность тейлоризма и фордизма), начал территориального (муниципального) и функционального (профсоюзы, союзы потребителей и т. п.) самоуправления.
240


венной демократии были превращены в универсальную схему организации предприятий без необходимых предпосылок на уровне национальной экономики.
История и опыт экспериментов «прагматиков» показывает, что в рамках существовавших и существующих социально-экономических систем (будь то псевдосоциа- листические, тоталитарные или рыночные буржуазные модели) более-менее успешно могут функционировать лишь простейшие элементы самоуправления или переходные формы: участие рабочих в управлении социальными процессами, отношениями распределения (в частности, через участие в прибылях) и т. п. на нижних «этажах» предприятия; появление (как элемент экономической системы, построенной на иных принципах) коллективных и кооперативных предприятий; фрагментарное подключение профсоюзов, потребительских организаций и т. п. к регулированию занятости, цен, качества товаров и др.
Фактически до настоящего времени объективной закономерностью остается параллельное развертывание двух процессов. Первый — развитие современных постиндустриальных технологий и социально-экономических отношений «цивилизованных» обществ, а так же элементов социализма в «социалистических странах», постоянно генерирующее различные ростки и элементы производственного, коммунального и функционального самоуправления. Второй процесс — перманентное вырождение, свертывание этих новообразований, что обусловлено общей атмосферой рыночной экономики, а так же властью техно- и бюрократии (и в рамках корпораций, и на более высоком уровне4).
Третий шаг в развитии практики и теории самоуправления связан с широкомасштабным экспериментированием, с поиском путей разрешения противоречий предыдущего этапа, с попытками сделать самоуправление не исключением, а правилом экономической и общественной организации.
Локальные эксперименты такого рода реализуются, 4 Для «социалистических стран» эта ситуация имеет свои особенности: исходным пунктом и глубинным основанием здесь является разлагающаяся авторитарно-бюрократическая организация экономики и общества, продуктами «гниения», распада которой являются отношения «номенклатурного» капитализма.
241


например, Мондрагонской группой кооперативов в Испании. В общенациональном масштабе такие эксперименты проводились в Югославии и (отчасти, как первый шаг) в СССР, начиная с 1987 года. Возникли целые серии работ, исследующих эти эксперименты и носящих главным образом комментаторский (а в ряде случаев и апологетический) характер. В целом; и для практики, и для теории (имеющей в рамках этого направления вторичную «рефлектирующую» природу) широкомасштабных экспериментов с самоуправлением характерны попытки чисто механистического, внешнего преодоления противоречий предшествующего опыта. Уже известные «кусочки» самоуправления (выборность директоров, участие работников в принятии некоторых решений) распространялись вширь на основе «утопической» методики: искреннее стремление и энтузиазм родоначальников этих экспериментов сделать жизнь такой, как «должно»5, привели к чисто экстенсивному и гетерогенному пути развития самоуправления.
Созданные в рамках попыток движения по этому пути системы, во-первых, являются неорганическими: элементы самоуправления на микроуровне практически везде соединялись и соединяются с рыночной и (или) бюрократической системой регулирования на макроуровне. Между тем стремление развивать самоуправление в трудовом коллективе без самоуправления на макроуровне так же неэффективно, как попытка создания акционерных обществ в экономике, где нет рынка и денег. Как следствие этого, данные системы, во-вторых, оказались не способны к самовоспроизводству, тяготея к постепенному распаду и разложению6. Это потребовало (например, в СФРЮ) использования силы тоталитарнобюрократического давления сверху и, в свою очередь, окончательно подорвало реальное самоуправление.
Наконец, в-третьих, не сложно сделать вывод, что такие системы (в частности, формально основанная на самоуправлении экономика СФРЮ) оказались экономи5 Повторим: это «долженствование», эти стремления и идеалы возникали и возникают не случайно: их объективно и закономерно порождают противоречия отношений отчуждения в существующих обществах.
6 Упомянем хотя бы стабильные технократически-менеджерские тенденции в самоуправляющихся коллективах СФРЮ и др. стран.
242


чески неэффективными, не способными решить проблем научно-технического прогресса и обеспечения социальных приоритетов.
Тем не менее, эмпирический материал и теоретические работы этого направления обладают огромной ценностью. Трагический (в целом) опыт больших самоуправляющихся систем не только предостерегает от ошибок. Он еще раз доказывает невозможность развития самоуправления в широких масштабах за счет чисто экстенсивного расширения его рамок при прежнем качестве (сведение самоуправления к производственной демократии и участию в принятии решений на микроуровне вкупе с формальным использованием демократических процедур в управлении на уровне объединений и регионов). Этот опыт указывает и на противоположность (хотя и совместимость — при условии адекватных форм разрешения противоречий7) самоуправления и рынка как двух различных систем социально:экономи- ческих отношений и регулирования экономики, из коих первая может и должна постепенно экономически вытеснять вторую. Не менее важно и то, что отмеченные выше эксперименты свидетельствуют о противоположности, но совместимости самоуправления и централизованного регулирования (планирования) при абсолютном антагонизме самоуправления и бюрократизма как превращенной формы централизма, когда власть и функции управления монополизируются обособленным от работников, стоящим над ними, привилегированным социальным слоем — бюрократией. Наконец, этот опыт еще раз продемонстрировал объективную необходимость соединения самоуправления с адекватной для него системой стимулов к труду и НТП, а также механизмом обеспечения экономической эффективности и социальных приоритетов (этот вывод будет обосновываться ниже).
Четвертое направление в исследовании самоуправле7 Позволим себе сравнение: самоуправление и рынок могут и должны в .ближайшей исторической перспективе сосуществовать друг с другом в той же мере, в какой сосуществовали в XV—XVII веках феодальное землевладение и сословное неравенство, с одной стороны, и приходящий им на смену, тогда еще абсолютно новый и малоизвестный строй рыночной буржуазной организации — с другой.
243


ния8 связано с марксистской традицией и получило до настоящего времени весьма слабое развитие. Отличительной чертой этого направления является рассмотрение самоуправления как всего лишь одной из форм качественно новой системы общественных отношений, отрицающей (и наследующей) не только достижения буржуазной эпохи, но и всей т. н. «предыстории» человеческого общества (в марксизме это понятие традиционно связывается с совокупностью обществ, основанных на отчуждении человека от труда, средств производства, общества). Марксистский подход к самоуправлению наследует лучшие черты «утопического» направления (которое в последние десятилетия часто возрождается, скрываясь под маской марксизма), но в отличие от него стремится опираться в своих разработках лишь на реальные противоречия и тенденции развития существовавших и существующих экономических и социально- политических систем.
Еще раз подчеркнем: множество авторов, называвших себя марксистами и писавших о самоуправлении, не анализировали реальные ростки этого нового феномена, а занимались «апологией развитого социализма» и сочинением утопий. Не избежали этого и мы, но в данной работе, оставаясь романтиками, мы старались освобождаться и от апологетики и от утопизма. Удалось ли это? Судите, читатель, сами...
Как бы то ни было, но главной (и во многом объективной) слабостью марксистского направления остается крайняя абстрактность и философичность анализа, оторванность от лучших достижений других школ, в частности— «прагматического» направления. В то же время для ряда представителей марксистской традиции в исследовании самоуправления (авторы отнюдь не намекают только на самих себя; в этом ключе работают Г. Я. и Б. В. Ракитские, Б. Кагарлицкий, Д. Мандел, К. Са- мари и мн. др.) характерно стремление к непосредственному включению в широкомасштабные социально- экономические эксперименты, позволяющие «по-марксистски», активно (субъективно) соединить теорию и практику.
8 В данном случае можно говорить только об исследованиях ученых, поскольку адекватного практического воплощения эта линия не получила.
244


Самодискредитация марксизма (связанная с десятилетиями господства тоталитарно-бюрократических режимов, прикрывавшихся вывеской марксизма) крайне затрудняет дальнейшую работу в рамках этой традиции. Однако, на наш взгляд, марксизм еще только начинает разворачивать свои потенции, что, однако, не освобождает авторов от необходимости критического взгляда на марксистский подход к самоуправлению и прежде всего — от необходимости последовательной борьбы с романтически-утопическим подходом, весьма заметные следы которого (будем самокритичны) присутствуют и в этой книге. Но главное в марксизме — глобальный подход, основывающийся на анализе базисных, социально-экономических отношений, их противоречий и обусловленных этим долгосрочных тенденций в развитии общества — этот подход авторы сохраняют как главное направление своей работы.
Данная в I части работы характеристика глобальных изменений в развитии человеческого общества позволяет (опуская ряд промежуточных ступеней в обосновании выводов) выделить ряд фундаментальных черт такого явления, как самоуправление, показав его сущность (противоречие) и принципы. Традиционно этим понятием обозначается широкий класс явлений, в рамках которых присутствует в той или иной степени единство труда и управления. Однако в марксистской традиции это понятие может быть использовано более строго. На наш взгляд, повторим, оно обозначает одну из первоначальных неразвитых форм новых отношений, отношений коммунистического общества, встречающихся в настоящее время как элементы прежних систем (развитых буржуазных, псевдосоциалистических и т. п.) 9. В определенной степени самоуправление можно сравнить с деньгами10 (но не современными — электронными, кредитными..., а золотыми монетами прошлого), — эконо-
t —
9 При таком подходе самоуправление нельзя определить через управление как более широкое явление, ибо первое представляет не столько новый вид второго, сколько форму нового класса явлений (выше для пояснения этой мысли был использован образ обезьяны и человека).
10 Для ученых, выросших на марксистской традиции, уточним: самоуправление скорее аналог денежной формы стоимости, поэтому мы говорим о нем как о форме.
245


мическим феноменом, существовавшим долгое время как элемент азиатских, античных, феодальных структур и лишь относительно недавно— всего лишь несколько столетий назад — ставшим альфой и омегой экономической жизни.
Сущность самоуправления как социально-экономического явления при таком подходе может быть определена через его противоречие. Самоуправление предполагает, с одной стороны, включение каждого члена коллектива (общества etc.) в процесс выработки и принятия решений, целеполагания. Индивид включается в самоуправление как особенная личность, обладающая неповторимыми индивидуальными (личностными) качествами, как член определенной социальной группы, трудового коллектива, общественной организации и т. п. Чем богаче и неповторимее эта личность, тем больший потенциал для сотворчества, для выработки управленческого решения привносит этот человек, включаясь в самоуправление.
С другой стороны, самоуправление, как мы постарались показать выше, возникает как форма ассоциированного социального творчества, как совместное управление коллективом (обществом), точнее, тем процессом, который объединяет людей в этот коллектив, общество (процессом производства или др.). Реальное единство участников самоуправления и, главное, «правильность» (адекватность законам развития объекта) управления, решений (вообще управленческих воздействий) — условие эффективности самоуправления. Откуда необходимость этого единства? Чтобы не повторяться, напомним лишь об одной из устойчивых (хотя и нелинейно развертывающихся) тенденций современного общества — обобществлении производства и управления.
Подчеркнем: сформулированное выше взаимоотрица- ние сторон самоуправления — это не просто противоречие части и целого в коллективном управлении. Речь идет о чем-то существенно более сложном: о двух противоположных и единых связях. Эффективность самоуправления тем выше, чем более свободные (от всех форм отчуждения — подчинения разделению труда, социальной роли), неповторимые, развитые личности включаются в самоуправление, но одновременно тем труднее 246


обеспечить реальное единство социально-экономического управления и, следовательно, его эффективность.
Это противоречие самым тесным, хотя и не непосредственным11, образом связано с комплексом более простых проблем самоуправления, хорошо знакомых и теоретикам, и практикам.
Начнем с того, что, во-первых, в реальных условиях управления производственными, хозяйственными и т. п. процессами, в которых сохраняется разделение и труда, и экономических (социальных, хозяйственных) ролей, управление было и остается профессиональной деятельностью, трудно совместимой даже со всеобщим участием в управлении, тем более — с самоуправлением. Последнее оказывается на первый взгляд противоположно эффективному управлению. Но столь же закономерной является не прямая, но устойчивая зависимость между творческим, инновационным потенциалом работника и его участием в управлении (что одними из первых подметили японские фирмы).
В Западной (а с 1991 г. — ив советской литературе) широко обсуждается и такой аспект противоречия между экономической эффективностью и социальной справедливостью, как противоположность вполне социально справедливой и гуманной, по мнению ее авторов, системы организации самоуправляющихся (коллективных, кооперативных) предприятий — с одной стороны, и не слишком высокой эффективностью большинства из них (хотя исключения — Мондрагонская группа кооперативов, например, — были и есть) в решении проблем инвестиций, научно-технического прогресса и предпринимательской деятельности (т. е. важнейших экономических вопросов) — с другой.
За этими хорошо знакомыми ученым проблемами скрыты, на наш взгляд, во-первых, внешние противоречия между системой отношений самоуправления и смешанной экономики. Главный вопрос в данном случае' стоит так: может ли и если да, то как, самоуправляющаяся экономика обеспечить решение проблем экономической эффективности (в частности, не менее эффектив11 Опосредование связано прежде всего с той «внешней средой» (смешанной экономикой, институционализированной социально-политической системой), в которой возникают реально первые ростки самоуправления.
247


ное, чем профессиональное, управление; не менее сильные, чем рыночные, механизмы мотивации труда; не менее прогрессивные, чем в современном регулируемом рынке, системы стимулирования НТП и поддержания пропорциональности) ?
Во-вторых, — это внутренние противоречия самоуправления, разрешение которых, прогресс самоуправления должны обеспечить решение названных выше <внешних» проблем. На наш взгляд, в исходном пункте самоуправление может и должно обеспечить решение лишь одной, но ключевой в данном случае проблемы: объединения и использования творческого, инновационного потенциала работников, преодоления их отчуждения от функций управления. Ответив на вопрос, как это сделать, можно искать новые, более сложные отношения, органично, генетически связанные с самоуправлением, вырастающие из него (еще точнее — из отношений ассоциированности членов общества) и по-новому решающие проблемы мотивации труда, социальной справедливости, стимулирования НТП и поддержания пропорциональности. А искать эти более сложные, чем самоуправление, отношения нужно потому, что комплекс названных выше проблем может решить только система новых отношений, имеющих форму самоуправления, но никак не самоуправление (тем более — не участие рабочих в управлении etc.). В начале книги мы постарались доказать, что эта проблема является таковой, на основе анализа ряда глобальных тенденций развития человеческого общества в XX веке.
В реальной экономике конца XX века такой системы отношений не было и нет, хотя элементы самоуправления как первого шага на пути развертывания такой системы есть. Поэтому сосредоточим свое внимание на анализе этих ростков и проблем их противоречивого включения в смешанную экономику.
Начнем с того, что снятие названной выше ключевой проблемы самоуправления предполагает:
— поэтапность, постепенность становления и развития (мы бы сказали — саморазвития) самоуправления; развития, включающего и эволюционные, и революционные (качественные) изменения;
— развертывание самоуправления на всех уровнях общественной иерархии (от бригады или цеха до наци248


ональной экономики; от дома или микрорайона до страны и т. п.) и во всех сферах общественной жизни (экономической, социальной и т. п.);
— развертывание инициативы и заинтересованности «рядовых» членов общества — потенциальных субъектов самоуправления; бюрократически, сверху, по приказу (или заказу) «внедрить» самоуправление нельзя, можно в лучшем случае убрать все препятствия на его пути, помочь его саморазвитию;
— реализацию некоторых фундаментальных принципов (атрибутов) самоуправления, позволяющих включить каждого члена коллектива (общества) в управление (и шире — в социальное творчество) и обеспечить реальное единство этой деятельности.
Последний пункт требует некоторой расшифровки, прежде всего — формулирования этих принципов. Но прежде, чем сделать это, оговоримся: перечисляемые ниже принципы не постулируются, а достаточно легко выводятся из тех характеристик самоуправления, которые были даны выше. Итак, принципы самоуправления.
Первый касается масштабов самоуправления «в пространстве» и «во времени»: круг лиц, включаемых в самоуправление, должен быть тем шире, чем масштабнее и значительнее проблема, по которой принимается решение; деятельность органов самоуправления оказывается эффективной, если достаточно широки временные горизонты рассматриваемого вопроса (упрощая — если есть время на обсуждение; отсюда и возрастание роли перспективного планирования с переходом к самоуправлению).
Второй принцип касается стимулов включения в самоуправление: к обсуждению и принятию решений привлекаются все те лица, общественные и иные организации трудящихся, жизненные интересы которых затрагивает данная проблема (как привлекаются, каков механизм самоуправления — на эти вопросы мы будем отвечать ниже). Отсюда важное следствие: структура органов самоуправления должна строиться исходя не из разделения конкретных видов управленческой деятельности и тем более не по принципу разделения органов управления конкретными видами производства (отрас-’ лями и т. п.). Объединения, организации самоуправления должны объединять тех лиц, которые прямо заинте249


ресованы в обсуждении и принятии компетентных решений по тем или иным конкретным проблемам, независимо от их «отраслевой» или ведомственной принадлежности. Этим принципом определяется и круг участников тех или иных органов самоуправления и временной горизонт их деятельности.
Третий принцип: органы самоуправления должны строиться по принципу открытой работающей ассоциации: каждый может быть членом любого органа самоуправления при одном условии — практическом участии в его работе. Соответственно один и тот же человек может быть членом нескольких звеньев самоуправления (организаций, творческих союзов и т. п.) с одним (все тем же) ограничением: практическое участие в работе.
Четвертый принцип: многообразие, свобода создания и роспуска органов самоуправления. Последние возникают и распускаются по мере появления и решения определенных социально-экономических, культурных и т. п. проблем. Система самоуправления не должна, да и не может иметь раз и навсегда заданную и жестко организационно оформленную структуру; последнее неминуемо приводит к бюрократизации самоуправленческой организации, ее перерождению в административную структуру.
Пятый принцип: самоуправление оказывается эффективно, когда взаимодействие его субъектов и организаций строится, как сотворчество, диалог равноправных (с социально-экономической точки зрения) лиц. Каждый из участников «диалога» при этом объективно участвует в нем не как объект чьего-либо воздействия (например, объект управления со стороны вышестоящих органов), а именно как субъект — субъект деятельности, субъект управления (самоуправления), субъект принятия решения и реализации своего интереса.
Речь, в частности, может идти о наличии равных социально-экономических прав и объективных возможностей участия в управлении и принятии решений у различных агентов самоуправления (индивидов, коллективов, творческих союзов, общественных организаций и т. п.), независимо от их «величины», административного или иного статуса. Кроме того, разнообразие и противоречивость особенных потребностей и действий, предложений, высказываемых различными органами самоуп250


равления, становится не помехой на пути выработки единого решения (если, повторим, эти мнения обоснованы и компетентны, что и призваны установить диалог, спор, обсуждение в процессе выработки решения), а условием его истинности и конкретности.
Один из путей к этому — формирование органов, принимающих решение, как творческих, научно-исследовательских коллективов. Вместе с тем этот принцип творческого диалога, научного обоснования принимаемых управленческих решений, вступает в известное противоречие с демократическими процедурами выработки решений. В последнем случае «истинным» становится всякое решение, принятое большинством или органами, представляющими это большинство на основе осуществления принципов выборности, сменяемости и равного экономического положения руководящих и рядовых работников. Направлением снятия этого противоречия становится как рост компетентности участников самоуправления на основе их постоянного практического обучения управлению, так и органическое соединение самоуправ- ленческих и научных начал в деятельности органов, непосредственно принимающих решения, при отходе на задний план их роли как административно-волевых институтов.
Любые принпицы (в том числе и сформулированные выше) отличаются, однако, чрезвычайной абстракно- стью. Конкретизации их — наша дальнейшая задача.
Постараемся сформулировать некоторые важнейшие компоненты систем производственного и социально-экономического самоуправления, выявляя уже имеющиеся ростки, элементы этих систем (точнее, подсистем), анализируя их противоречия, намечая перспективы развития, объективно обусловленные как сегодняшним состоянием дел в смешанной экономике, так и глобальными тенденциями развития человечества.
Учитывая, что самоуправление вообще и в экономике, в частности, не может строиться «сверху», а может только вырастать «снизу», обратимся к проблемам самоуправления в трудовом коллективе.
5.2. Самоуправление в трудовом коллективе
Сразу же подчеркнем, что самоуправление в трудовом коллективе — это прежде всего система отношений 251


между людьми, а не только демократические институциональные формы и механизмы. Самоуправление на микроуровне, в свою очередь, является подсистемой макроэкономической организации и определяется последней в решающей степени. Кроме того, сам трудовой коллектив (коллектив предприятия, фирмы) может быть крайне разнороден, в зависимости, во-первых, от его размеров (а они могут колебаться, скажем, в России от кооператива, объединяющего едва ли 10 человек, до производственного объединения, где работают многие десятки тысяч работников); во-вторых, от специфики труда его членов (здесь опять же возможны гигантские вариации— от доминирования полуручного неквалифицированного труда до кооперации ученых, инженеров и высококвалифицированных рабочих на экспериментальном предприятии или в НИИ); в-третьих, от специфики социально-экономической формы предприятия (оно может быть государственным, коллективным, частным; встроенным в различные модели хозяйствования — от административной до рыночной и т: п.).
В качестве базовой абстрактной модели рассмотрим довольно типичный вариант среднего предприятия с 1—2 тыс. чел. занятых (или аналогичного по масштабам звена НПО), базирующегося на индустриальных и (частично) постиндустриальных технологиях и имеющего форму собственности, позволяющую развиваться самоуправлению (коллективная или государственная с передачей хозяйственных полномочий трудовому коллективу). Такой выбор не случаен: коллективы именно таких предприятий составили ядро Союза трудовых коллективов страны — объединения лидеров самоуправления.
Несмотря на декларированный выше акцент на развитии системы отношений, преодолевающей отчуждение работника от управления, как главной проблеме самоуправления, начнем все же с описания институтов демократии, создающих необходимые предпосылки для самоуправления. Но даже в данном случае важно понимать, что любые институционализированные структуры и формализованные системы самоуправления — это не самоцель, а средство включения работника как особенной личности в управление, социальное творчество. Крайне важно так же избежать типичной (в нашей стране она была особенно распространена после принятия в 1987 г. 252


закона о социалистическом предприятии) ошибки сведения институтов самоуправления к выборности администрации и наличию совета трудового коллектива. Практика самоуправляющихся предприятий показывает, что с некоторой долей нестрогости для этих объектов можно выделить следующие блоки демократических институтов.
Первый — прямая демократия. Она (с некоторой долей нестрогости: демократия — это механизм политической власти, на уровне предприятия этот термин может использоваться только cum grano salis) включает иерархическую, строящуюся по принципу снизу вверх, систему непосредственного участия работников в выработке и принятии решений. К основным институтам этой системы относятся: общее собрание бригады, цеха, предприятия; референдумы (общие, локальные или для отдельных категорий работников); различного рода конференции, семинары и даже митинги (кстати слово это означает встречу, а не шабаш толпы), созываемые по тем или иным конкретным проблемам и т. п.
В условиях движения к реальному переходу власти в руки членов трудового коллектива, ключевые вопросы экономической стратегии и социальной политики предприятия целесообразно постепенно (начиная с простейших, наиболее тесно связанных с жизненными интересами работников) обсуждать и решать через институты прямой демократии. К таким вопросам может относиться (по мере усложнения): изменение в системе оплаты труда, выбор основных форм социальной защиты и направлений социального развития, политика в области занятости, выбор модели хозяйствования предприятия и основных направлений экономического развития etc.
Может ли большинство правильно определять стратегию предприятия? В традиционных условиях смешанной экономики — как правило, нет. Можно ли манипулировать мнением большинства, навязывая неэффективные решения? Как правило, да. В чем же смысл широких полномочий трудового коллектива, реализуемых через механизмы прямой демократии?
Во-первых, к власти трудового коллектива надо идти постепенно, продвигаясь к ней по мере формирования трудового коллектива как ассоциации личностей — людей, обладающих высоким уровнем самосознания, чет253


кой общественной позицией, имеющих знания и навыки выработки и принятия решений в условиях реальной демократии, ориентирующихся в основных проблемах предприятия (как формируется такой коллектив — на этот вопрос мы постараемся ответить ниже).
Во-вторых, основные преимущества демократической выработки и принятия решений связаны не с тем, что эти процедуры позволяют выбрать наиболее эффективное решение, а с тем, что они обеспечивают своего рода «экспертизу» на соответствие этого решения интересам трудового коллектива, без чего даже идеальное решение не будет выполнено. Выработка проектов решений — дело профессионалов-экспертов, задача трудового коллектива — оценка этих решений с точки зрения интересов исполнителя — раз; творческое «доведение» этих проектов на основе мобилизации инновационного потенциала членов коллектива — два; преодоление положения работников как пассивных*исполнителей, без чего не будет их активного участия в нововведениях — три.
В-третьих, в общей атмосфере смешанной экономики реальные шаги самоуправления на микроуровне, в том числе — широкие «законодательные» полномочия трудового коллектива, могут быть аффективны только в той мере, в какой самоуправляющиеся предприятия объединяются в народный (публичный) сектор, где наряду с рыночными и институциональными регуляторами развивается система ассоциированного регулирования и планирования (подробнее об этом ниже).
Следующий блок системы самоуправления трудового коллектива условно в духе модных терминов периода «перестройки» может быть назван нами «гласность». Этот блок включает в себя систему организационных средств и институтов, обеспечивающих, во-первых, заинтересованность и, во-вторых, реальную возможность для получения членом трудового коллектива любой экономической и социальной информации, не составляющей государственной тайны (о коммерческой тайне — чуть ниже). Эффективное функционирование такой подсистемы — абсолютно необходимая предпосылка разворачивания системы самоуправления, один из ее исходных пунктов.
Заинтересованность членов трудового коллектива в получений информации возникает лишь в той мере, в 254


какой эта информация затрагивает жизненные интересы работника. Рискуя показаться несколько наивными, «заземлим» эту проблему. Это тем более важно, что здесь за элементарными, пусть даже обыденными вещами, скрываются ростки качественно новых общественных отношений.
Начнем с того, что любого работника надо «приучать» к экономической информации (подобно тому, как ребенка приучают к незнакомой еде), начиная с простых, но «бьющих в точку», жизненно важных сведений. Доступ к информации должен включать два типа каналов: первый — призванный заинтересовать работника в информации, пробудить его активность (заводская печать, радио, наглядная агитация — от стенгазеты до листовок в «курилках»); второй — обеспечивающий возможность ознакомления с данными и их анализом (общедоступные библиотеки с копиями экономических документов, коих в нашей стране, как правило, до сих пор нет). Пользоваться этими источниками информации можно не отвлекая профессиональных работников управления.
Один из наиболее сложных и деликатных вопросов в решении задачи доступа членов трудового коллектива к интересующей их информации — соблюдение коммерческой тайны, что явно противоречит названной задаче. Здесь вновь проявляется принципиальная противоположность самоуправления (в частности — гласности в деятельности трудового коллектива) и рыночной системы хозяйствования. Паллиативные решения в данном случае могут быть двоякими. Один путь — постепенный уход от коммерческой тайны на макроуровне, уход по мере «снятия» (а в определенной мере — и подрыва) рыночной системы хозяйствования и развития механизмов ассоциированного регулирования экономики (регулирования со стороны массовых демократических субъектов, демократическими же методами). Другой вариант — ограничение гласности пределами общих стратегических наметок, причем преимущественно в социальной области (в широком смысле — от политики занятости и условий труда до организации рационального использования свободного времени). Мы думаем, что нет нужды пояснять, какой из вариантов авторы считают предпочтительным.
255


Достаточно тесно с прямой демократией связано функционирование системы общественных организаций (в определенном смысле они являются даже подвидом прямой демократии), но в системе самоуправления их роль производна от центрального блока — подсистемы представительской демократии. В «социалистических странах» центральную роль в такой системе (если она вообще существовала) играли советы трудовых коллективов (СТК) разных уровней или аналогичные им органы. Традиционно их статус сводился к двум противоположным ролям — либо консультационно-совещательного органа при администрации 12 (аналогичную роль выполняют органы производственного самоуправления, если они вообще есть, на государственных и частных предприятиях в капиталистических странах); либо своего рода «парламента», ведающего делами экономического и социального развития предприятия (эта тенденция характерна для коллективных и кооперативных предприятий, ее предполагалось реализовать, например, в организациях объединенного труда в Югославии; шаги в этом направлении пытались и пытаются делать некоторые трудовые коллективы в нашей стране). При всей относительной прогрессивности второго варианта он, в конечном итоге, так же ведет к постепенному вырождению СТК из органа, представляющего интересы «рядовых» работников предприятия, в полуофициальную структуру с корпоративными интересами, состоящую, к тому же, из полупрофессиональных активистов.
Альтернативой этим тенденциям может стать только путь превращения подсистемы представительской демократии (в частности, механизмов формирования, функционирования и взаимодействия СТК и аналогичных формирований всех уровней) в «мотор», центр включения все большего числа сотрудников предприятия в самоуправление. Путь к этому очень труден, ибо пред12 Этот статус СТК может обеспечиваться разными путями: в СССР, например, первоначально выборы СТК были сведены к проформе, председателями советов стали директора, а сами эти органы превратились в придаток администрации. Затем был предложен другой вариант — подмена СТК т. н. «советами предприятия», где половина членов назначается представителем собственника (на государственных предприятиях — директором), что сводит этот совет de facto к роли придатка администрации.
256


стоит решить не только задачу получения Советом трудового коллектива «законодательных» полномочий (они могут быть делегированы общим собранием или конференцией трудового коллектива), но и переустройства самой сути управленческих отношений на предприятии, превратив их в субъект — субъектный диалог, участие в управлении «рядовых» членов коллектива. Условие и исходный пункт этого переустройства — опора в работе СТК или аналогичного ему органа не на выборный актив (бюрократический режим в СССР сделал для некоторых работников статус «активиста-общественника» второй профессией) и тем более не на освобожденного председателя13, а на рабочие комиссии, создаваемые под руководством члена совета, но открытые для каждого, кто хочет и может участвовать в решении той или иной проблемы (оплаты и нормирования труда, социального развития, предпринимательской деятельности, планирования и т. п.). Базой для многих комиссий СТК могут послужить существующие на предприятиях первичные ячейки различных общественных организаций — молодежных, женских, экологических и т. п. (здесь, кстати, заметно органическое единство эволюционирующей к самоуправлению представительной демократии и такого блока системы самоуправления как общественные организации. По отношению к последним СТК — это «всего лишь» координатор их деятельности). Вообще, чем шире и разнообразнее будет структура, формы самоорганизации членов коллектива под эгидой СТК — тем больше пользы для самоуправления. Функции комиссий в данном случае — анализ и подготовка проектов решений для обсуждения на СТК, привлечение экспертов, организация консультаций и т. п. Функция совета — координация работы своих комиссий, принятие обязательных (в пределах своей компетенции) решений и, главное, — пробуждение инициативы членов трудового коллектива и помощь, поддержка через власть и полномочия СТК их самоорганизации (в т. ч. через комиссии, 19 Тенденция свести самоуправление к широким полномочиям освобожденного председателя СТК весьма характерна для первых шагов самоуправления в СССР в 80-е гг. и не случайно. Это типичный рецидив бюрократических форм организации псевдоактив-; кости, характерных для тоталитарного режима, существовавшего в СССР.
1136—12
257


клубы, общественные организации и т. п.), их участия В управлении.
Такая модель работы СТК в наименьшей степени несет на себе отпечаток «детских болезней» самоуправления (некомпетентность или псевдопрофессионализм очень быстро бюрократизирующихся лидеров из «низов», вырождение органов представительной демократии в «парламентскую говорильню» и т. п.) ив наибольшей степени помогает решению главной задачи и главного преимущества самоуправления — мобилизации творческого, инновационного потенциала широких слоев работников.
В рамках намеченной выше модели организации самоуправления в трудовом коллективе ее неотъемлемым блоком являются разного рода общественные организации и их первичные ячейки на предприятиях (профсоюзы, молодежные союзы, женские советы, общества рационализаторов и изобретателей и мн. др.). Реальные тенденции к развитию самоуправления трудовых коллективов нашей страны подтвердили один из сформулированных принципов самоуправления (если быть точным, то эти тенденции явились одним из оснований формулировки этого принципа) — необходимость развития гибкой, открытой, постоянно изменяющейся системы организации и структур, в формах которых трудящиеся могут реализовать свою инициативу. Задачей лидеров самоуправления в данном случае является не насаждение системы общественных организаций сверху, а создание максимально благоприятных условий для объединения работников по их собственной инициативе и, главное, пробуждение этой инициативы.
Первые шаги развертывания такой системы объединений в полный рост ставят основные проблемы самоуправления: как согласовать и направить в конструктивное русло инициативу этих разнородных и часто противостоящих друг другу союзов и организаций? Как обеспечить в этих условиях соблюдение технологической и экономической дисциплины, столь необходимой для индустриального (крупного машинного, а тем более конвейерного) производства? Как согласовать властные функции многообразных органов самоуправления с единоначалием и деятельностью администрации, профессионального аппарата управления?
258


Эти вопросы — суть не что иное, как преломление сформулированных выше абстрактных противоречий самоуправления применительно к практике хозяйствования предприятия. Ответить на них на уровне анализа институтов самоуправления нельзя: нужно рассмотреть систему отношений самоуправления. Но можно, завершая институциональный анализ, подчеркнуть, что вся эта совокупность органов и структур может и должна брть сведена в единую систему самоуправления (опять же гибкую, подвижную, не являющуюся самоцелью), напоминающую перевернутую пирамиду. Наверху—наиболее полновластные структуры, объединяющие всех работников — общие собрания, референдумы и т. д.; в центре — сложная и подвижная система различных объединений и организаций самоуправления (общественные организации, советы бригад, цехов, подразделений и т. п.); внизу — совет трудового коллектива (и его председатель) — верховный координатор системы, непосредственно взаимодействующий с администрацией (точнее — с пирамидой административной власти, стоящей, как и положено, вершиной вверх).
В результате система управления на предприятии приобретает вид двух соединенных вершинами пирамид, но соединенных так, что основание у них одно, только у одной оно находится сверху (все члены трудового коллектива как высшая власть в системе самоуправления), а у другой — снизу («рядовые» работники как низшее звено административной иерархии). В обычном социальном пространстве такое совмещение невозможно, но в том-то и дело, что развитие самоуправления — это первый шаг в новое социальное пространство и время.
Приступая к характеристике функционирования системы самоуправления на предприятии, следует обратить внимание на то, как система самоуправления в единстве всех ее блоков взаимодействует с административным управлением. Здесь несложно зафиксировать единство и противоположность систем самоуправления и административного управления (последнее объективно необходимо в любом коллективе, базирующемся на индустриальных технологиях). Как разрешается это противоречие? «Окончательно» — никак (во всяком случае в рамках индустриального общества). Но могут быть 259


найдены адекватные формы его движения. К ним относятся механизмы разграничения полномочий, взаимодополнения функций и взаимодействия двух названных систем.
Основой для подтвержденного эмпирически разграничения полномочий органов административного управления и самоуправления могут послужить некоторые более фундаментальные выводы. Вертикальная система сойодчинения, дисциплина, централизм — все это в конечном итоге следствия, во-первых, индустриальных технологий производства и, во-вторых, частно-капиталистической бюрократической модели производственных отношений, частной собственности на средства производства (иррациональной формой последней — всеобщей частной собственностью, может быть и государственно-бюрократическая собственность). Следовательно, в той мере и в тех сферах, где господствуют эти начала, будет сохраняться административное управление. К его компетенции будет относиться управление технологическим процессом и реализация интересов собственника; если первая функция остается прерогативой администрации в любом случае, то вторая может переходить к системе самоуправления по мере передачи собственником (государством, частными лицами) части своих прав по распоряжению предприятием трудовому коллективу и.
В случае же полномочной системы самоуправления, прерогативой администрации является управление технологическими процессами и проведение в жизнь решений трудового коллектива как хозяина (но не обязательно собственника) предприятия. Кроме того, администрации (или специально созданному научно-техническому совету) могут принадлежать штабные функции и функции экспертов, а так же одна из ключевых ролей в рыночном хозяйстве: реализация предпринимательской тактики от имени трудового коллектива. Система само-
14 Последний может сам стать собственником, но в этом случае возникает (и во многих случаях, как показывает опыт коллективных и кооперативных предприятий в Западной и Восточной Европе — реализуется) противоположная возможность — передачи функций управления от коллектива наемному менеджеру. Это подтверждает сделанный многими исследователями вывод о несовпадении (или необязательности совпадения) субъекта управления (самоуправления) и субъекта собственности.
260


управления в этом случае обеспечивает реализацию функций, лежащих «по ту сторону» сферы собственно материального производства: определение основных принципов и направлений социально-экономического развития предприятия (социальное программирование), а также мобилизации и реализации инновационного потенциала работников (социальное творчество).
Оптимальной формой взаимодействия администрации и органов самоуправления становится найм профессиональных менеджеров на основе контракта (соглашения) о взаимных обязательствах, правах и ответственности. Трудовой коллектив в данном случае выступает как хозяин (собственник или лицо, уполномоченное собственником, например, государством), высшие управляющие— ,как наемный персонал^ По решению трудового коллектива высшие менеджеры при приеме на работу могут получать и права члена трудового коллектива. Этот же контракт может предусматривать и порядок взаимодополнения систем самоуправления и профессионального управления как противоположных, но в то же время пересекающихся, предполагающих друг друга ипостасей управления предприятием. Для «пере»-развитых индустриальных и «ранне»-постиндустриальных технологий, для хозяйственных звеньев в смешанной экономике характерно действие именно этого принципа дополнительности самоуправления и профессионального управления.
Главной проблемой функционирования системы самоуправления является «выращивание» (выполнение функций не столько строителя, сколько садовника) отношений, в которых бы преодолевалось отчуждение работников от управления, в которые бы каждый член трудового коллектива вступал как особенная личность, субъект, а не носитель социальной роли, звено иерархии (рабочий, инженер, бригадир, директор...). В чем сущность и форма системы таких отношений, как обеспечить их функционирование?
Сущность отношений самоуправления в трудовом коллективе в принципе та же, что и в любой другой сфере: со-творчество, субъект-субъектный диалог работников как личностей, особенных индивидуальностей. Этот диалог, сотворчество складываются «по поводу» экономических проблем управления предприятием. Наиболее 261


адекватными формами такого диалога являются, как это ни парадоксально звучит, «неформальное» общение и инициатива. Примеров этому пока что крайне мало, но обратим внимание лишь на формы зарождения стачечного движения. Когда рабочие и инженеры шахт самостоятельно, без официальных структур спорили, беседовали, обсуждали и принимали решения о забастовках, потом организовывали их выполнение (в самых разных сферах, вплоть до охраны общественного порядка в городах и поселках), во всех этих случаях рождались реальные, неотчужденные отношения между людьми.
Описать этот новый тип общественных связей в настоящее время объективно трудно: они вплетены в ткань чуждой для них социо-экономической системы — смешанной экономики, в которой господствуют овеществление и институционализация человеческих отношений; в этой системе они не могут не быть неустойчивыми и очень быстро эволюционируют по направлению к традиционным устойчивым институциональным структурам. Кроме того, ни исследователь, ни. читатель не имеют еще достаточного научного аппарата и не готовы с социо-психологической точки зрения для восприятия этих отношений 15.
15 Позволим себе две поясняющих аналогии. Первая из мира физики: долгое время мы судили о существовании элементарных частиц только по косвенным свидетельствам, частицы «жили» лишь в исключительных экспериментальных условиях крайне непродолжительное время, а здравый смысл «обычного» физика отказывался воспринимать сумасшедший микромир, опровергающий элементарные, воспроизводимые ежедневно законы. Микромир оставался чем-то «потусторонним», «неактуальным» для естествоиспытателей, он не был освоен ими практически, а потому был «закрыт» для понимания. Его законы оставались на уровне абстракций, они не были «руководством к действию».
Вторая аналогия из более близкого мира социально-экономической истории. Еще какие-то 500—700 (а кое-где — 50—70) лет назад нормальные и естественные ныне рыночные механизмы не могли жить, не «одевая» форм насилия: купец не мог путешествовать без охраны, и это (в отличие от торговли) было благородным занятием, а обыватель и даже писатель помыслить не могли, что чернь (т. е. товаропроизводители) способны управлять обществом и государством без помощи дворянства. «Рыночное» поведение, идеология etc. оставались уделом романтиков, мечтателей, ученых и писателей. Практически актуальными были скорее законы насилия и феодальной иерархии, чем рынка.
262


Если же отношения самоуправления постараться описать не увлекаясь анархистскими prima facie инициативами стачечных комитетов в СССР, то придется обращаться опять же к институционализированным формам. Реальными компонентами преодоления отчуждения членов трудового коллектива от управления являются следующие.
Во-первых, институционально (формально) гарантированное равное для каждого члена коллектива как личности (а не как представителя должности) право на участие в управлении и наличие определенных демократических механизмов (выборность, сменяемость, институты прямой и представительной демократии, система многообразных форм объединения работников, покрывающая основную гамму их интересов).
Во-вторых, реальные предпосылки практического использования этого права: наличие возможностей использования свободного времени для участия в управлении; создание таких условий труда и форм его организации, которые не сводят работника без остатка к придатку машине (конвейеру) и т. п.
В-третьих, наличие и развитие экономических и социальных стимулов к включению в самоуправление и обучению управлению, а также системы практического (основанного на решении жизненно важных для работника проблем) обучения управлению.
Отмеченные три компонента составляют ключевые слагаемые функционирования реальной системы отношений самоуправления. Первый из них мы охарактеризовали выше. Второй традиционно широко освещен в западных экономических и социо-психологических исследованиях по проблемам организации «человеческих отношений» в коллективе, системам ротации кадров, пост- фордистских форм организации труда (хотя бы пример комплексных бригад в фирме «Вольво»), доктрине «фирмы-семьи», использовании методов стимулирования труда свободным временем, интересным трудом и мн, др.
Наибольшую трудность и интерес представляет третий компонент, поэтому остановимся на проблемах стимулов самоуправления. Их создает... сама система общественного производства в условиях отчуждения работника. Последнее вызывает два противоположных результата: первый — воспроизводство работника как-кон - 263


формиста в форме либо «винтика» бюрократической системы (консервативная тенденция в рабочем движении), либо продавца рабочей силы, которого интересуют лишь условия продажи (тред-юнионистская линия в рабочем движении). Второй «результат» отчуждения—это стремление к дреодолению последнего, тенденция к превращению работника в собственника- средств производства и (или по крайней мере) субъекта распоряжения ими, самоуправления (революционные, марксистские тенденции в рабочем движении).
Условиями возникновения последней тенденции (в широком смысле) является кризис модели воспроизводства работника как конформиста в обеих ее разновидностях. Кризис бюрократического варианта этой модели сейчас очевиден, а как насчет рыночной, тред-юнионистской модели? На первый взгляд, кризиса этой модели соединения работника со средствами производства нет. Вообще-то говоря, кризиса нет и на второй, и на третий и т. д. взгляд. Но есть тенденция «снятия» (на наш взгляд, можно сказать и жестче: «подрыва») этого рыночного (осуществляющегося через куплю-продажу рабочей силы, отчужденной от ‘ средств производства) механизма.
Со стороны работника этот «подрыв» вызван наличием новой системы интересов, которые невозможно реализовать через рыночный механизм. Каких именно? Напомним, выше мы немало рассуждали о значимости для современного работника «высоких» социальных интересов: участвовать в определении целей труда, организации производства, самостоятельно формировать отношения в коллективе, чувствовать себя хозяином на предприятии и др. Эти интересы возникают на базе целой совокупности тенденций формирования работника постиндустриального типа (это может быть не обязательно работник умственного труда или высококвалифицированный рабочий; работником этого типа в сегодняшнем обществе будет даже вчерашний школьник, не имеющий квалификации); включения работника в различные массовые демократические организации и движения (например, профсоюзные); на базе сохранения (что наиболее важно для нашей и ряда других стран) элементов реальных социалистических производственных отношений, сформировавших (частично в деформирован264


ном виде и вопреки господству бюрократии) у массы работников социально-экономический интерес к превращению в ассоциированного хозяина производства.
Поясним последнюю мысль: заинтересованность в самоуправлении в «социалистических» странах может формироваться и проще: в условиях отсутствия реальной альтернативы бюрократическому деспотизму директора со стороны свободного рынка рабочей силы, в условиях сохранения прописки, ведомственного жилья и т. п. единственным путем борьбы за жизненные интересы для рабочего и инженера становится объединение и включение в управление, начиная с простейших функций (контроля и т. п.) в простейших сферах (например, справедливого распределения заработной платы). Такое развитие событий вряд ли правомерно квалифицировать лишь как «перепрыгивание» через закономерные этапы. Повторим: определенной материальной базой для прогресса самоуправления, минуя многие и многие десятилетия тред-юнионизма в нашей стране и ряде др. государств могут быть реальные элементы социалистических производственных, отношений, благодаря которым в умах и сердцах рабочих и инженеров нашей страны живут ростки коллективизма, стремление к трудовому доходу, к роли хозяина на своем предприятии и т. п., а не только пассивность и безразличие, рожденные господством бюрократизма.
Опираясь на эти стимулы, может поэтапно «выращиваться» система самоуправления на предприятии. Выделим основные этапы становления и развития системы самоуправления.
Первый этап — предыстория («беременность»): зарождение инициативной группы сторонников самоуправления и первые шаги по ее становлению. Как правило, такие группы возникают под влиянием общей атмосферы в стране (как это было в начале 80-х гг. в Польше, в конце 80-х гг. в СССР). В большинстве случаев эти группы ведут латентное, полуподпольное существование, но успешное развертывание самоуправления в коллективах, где таких групп (или хотя бы отдельных лидеров) не было, оказывается крайне затруднено. В идеале (при наличии хорошего «садовника») на этом этапе должны создаваться простейшие предпосылки и условия для развития самоуправления, о которых уже писалось 265


выше, а также отрабатываться некоторые простейшие формы привлечения работников к управлению (контроль, учет etc.). Именно здесь должны быть (в идеале!) реализованы первые два компонента преодоления отчуждения работника от управления.
Второй этап — «роды». Очень часто (особенно в «социалистических странах») этот этап проходит в иррациональных формах. Либо организуются искусственные преждевременные роды (в условиях отсутствия достаточной базы и подготовки проводятся выборы СТК, директоров и т. п.), что приводит к появлению недоношенного, нежизнеспособного ребенка, а то и мутанта; либо роды попросту имитируются, и вместо ребенка подсовывают куклу: пожалуйста, играйте в самоуправление. В последнем случае в СССР, например, создавались (фактически путем назначения сверху) «карманные» СТК или проводились формальные выборы директора из одной реальной и одной — двух подставных кандидатур и т. п. Игра в демократию, естественно, вела и ведет к ее гибели: кукла самостоятельно жить не может.
Главная проблема реального рождения самоуправления — сдвинуть с места маховик социального творчества, инициативы работников. Между тем, этот маховик крайне тяжел, коллективы в целом еще очень инерционны. Поэтому первый шаг, требующий преодоления «трения покоя», (реальное рождение самоуправления) часто оказывается связан с тем или иным кризисом (взрывом) в коллективе, с внешними воздействиями. Кроме того, это рождение вызывает серьезные потрясения на предприятии, ибо речь фактически идет о смене власти. Поворотной точкой здесь могут быть выборы нового СТК и (или) директора, способных взять (передать) власть; принятие на общем собрании положения о системе самоуправления, обеспечивающей формальные гарантии его развития; переход предприятия на новую модель хозяйствования или изменение отношений собственности («приватизация»); угроза банкротства и (или) массовых увольнений и др.
Третий этап — «детство». Это самый ответственный и противоречивый период. Попытки создать сразу всеобъемлющую систему самоуправления бессмысленны. Эта система будет существовать только на бумаге. Йн- 266


ституты самоуправления будут эффективны только в том случае, если они будут формироваться параллельно с рождением реальных отношений самоуправления. Практически это означает, что начинать надо с простейшей проблемы предприятия, которую видят едва ли не все работники, которая затрагивает их жизненные интересы, которую не может (или не хочет) решать администрация и решит орган самоуправления. Какой именно это будет орган — не так уже важно (конечно, наиболее удачный вариант, когда это сделает СТК или группа его членов); важно на конкретном деле пробудить инициативу рабочих, инженеров, экономистов, вселить в них доверие к возможностям самоуправления, с тем, чтобы развертывание системы его институтов покоилось на энергии, на реальном материальном интересе работников.
Третий этап — «юность» 16. Он, как правило, связан с чрезмерной эйфорией и энтузиазмом трудового коллектива, вызванными первыми реальными успехами самоуправления. Все кажется простым и легким, люди опьянены свободой, жизнью и отношениями в условиях хоть на время спавшего отчуждения (это, например, проявилось во время первых успехов забастовочного движения в СССР). Результаты этого этапа, как правило, оказываются обманчивы, вызваны взрывообразным ростом заинтересованности в социальном творчестве, самостоятельном решении проблем в условиях кризиса или экстремальной ситуации. В «нормальных» условиях такая энергия снизу невоспроизводима. Она не имеет почвы (интереса в преодолении кризиса) и сталкивается с сильным пассивным противодействием —-рутинным трудом большинства членов трудового коллектива, малым объемом свободного времени и т. п. Для сохранения завоеваний этого этапа нужен механизм продуманного отступления на заранее подготовленные позиции: программа передачи части полномочий профес-
<
16 Отметим, что в подавляющем большинстве случаев самоуправление, подчиняясь общей логике вырождения социалистических отношений, в момент генезиса, из стадии «детства» или искусственных родов сразу переходит в стадию дряхления и летаргии; в лучшем случае некоторое время живет бюрократический мутанг- уродец с исковерканным слабеньким тельцем и не умеющей самостоятельно мыслить головкой. .267


сиональному аппарату, «заполнения» неформальными лидерами институционализированных структур самоуправления (выборы СТК, формирование рабочих комиссий и т. п.).
И еще один принципиально важный момент: «нормальное», «естественное» развитие самоуправления должно идти снизу вверх: с уровня бригады подниматься до масштабов цеха, предприятия и т. д. Лидеры могут и должны поддерживать это движение, но строить самоуправление сверху нельзя. *
Далее должен следовать этап — «зрелость» системы самоуправления. Этот этап важен и как адекватная база для научного исследования самоуправления. Но проблема в том, что эмпирический материал здесь крайне узок, не хотелось бы заниматься фантастикой в чистом виде. Поэтому сделаем иной акцент: на рубеже XXI века весь мир живет в условиях переходной, смешанной экономики, когда с примерно равной энергией происходит и зарождение самоуправления и его вырождение под влиянием неблагоприятных внешних условий и в силу внутренней слабости. Но преждевременное вырождение большинства самоуправленческих инициатив не отрицает огромного позитивного значения этих попыток и опытов — они не только дают урок, они создают почву для нелинейного, но постоянного прогресса самоуправления.
Когда выше были упомянуты внутренние и внешние противоречия * самоуправления трудового коллектива, фактически была поставлена проблема выхода этих отношений за рамки предприятия. Если коротко подытожить аргументы, обосновывающие необходимость развития самоуправления в более широких масштабах, чем трудовой коллектив, они будут включать:
— объективную необходимость перехода к новой системе общественного производства на основе преодоления всех форм отчуждения; одной из форм этого нового типа общественного развития может и должно стать самоуправление;
— развитие народнохозяйственного обобществления труда и производства, вызывающее необходимость ассоциирования (создания свободных союзов, объединений) населения и демократического макроэкономического регулирования;
268


— противоположность самоуправления на предприятии и механизмов социально-экономического регулирования в смешанной экономике на макроуровне, в результате чего возможности реализации прогрессивного потенциала самоуправления оказываются крайне ограничены;
— внутренние противоречия самоуправления трудового коллектива, как принципиально ограниченной (и по функциям, и по масштабам) формы объединения индивидов, которые имеют существенно более широкий спектр интересов, потребностей, способностей, нежели их качества как членов трудового коллектива; соответственно, более многообразными и широкими должны быть формы объединения (ассоциирования) индивидов.
5.3. Самоуправление в общенациональных масштабах: проблем больше, чем решений
Абстрактной научной базой для исследования этой проблемы являются предыдущие разработки авторов и их коллег по теории общенародной ассоциации. Эти идеи, однако, были и остаются абстракциями. Реальностью является зарождение некоторых тенденций перехода от рыночно-бюрократической экономики к ее новому типу, включающему, как свой важнейший элемент, самоуправление на различных уровнях экономики-и в различных ее сферах. Ниже будут выделены некоторые направления, по которым идет развитие элементов и предпосылок такого самоуправления.
Первое — изменение качества регулирования макроэкономических процессов. Поскольку о новой природе рынка, в котором одну из решающих ролей. начинает играть (как это не парадоксально звучит в эпоху торжества неолиберализма) система сознательного регулирования со стороны различных субъектов, в том числе неэтатистского характера, писалось немало, в том числе й авторами этой работы, поскольку, более того, существует социал-демократическая интерпретация теории «социального рыночного хозяйства», показавшая элементы самоотрицания рынка, рождаемые им самим, постольку мы сосредоточим свое внимание на ином объекте. На смену бюрократическому централизму и регулируемому рынку медленно, но упорно идет ассоциированное регулирование макроэкономических процессов.
269


Авторы и их коллеги, а также ряд западных ученых немало сил приложили для того, чтобы показать, как из тенденций развития современного «постклассического» капитализма, а также из закономерностей саморазрушения авторитарно-бюрократических систем растет новое качество централизованного управления и планирования — «добровольный централизм».
Его первым слагаемым является изменение субъекта управления и планирования. На место традиционной совокупности более или менее бюрократизированных институтов государства (в «социалистических странах» они были к тому же поражены весьма своеобразной болезнью — ведомственностью) во главе с Советом Министров (являющимся не столько органом управления, сколько местом выяснения отношений и дележа госбюджета) может встать система органов, нежестко разделенная на два блока: самоуправление в сфере развития человека и ассоциированное регулирование производства вещей.
Первая подсистема может в определяющей степени опираться на прямое и непосредственное участие общественных органов (общенациональных движений, организаций, ассоциаций, научных, культурных, педагогических и т. п. фондов) в регулировании социальных, гуманитарных, в несколько меньшей степени — экологических процессов.
Развитие науки, искусства, воспитания и образования, медицины уже сегодня отчасти регулируется не только рынком и чиновниками из министерств, но и организациями ученых, художников и т. п. В ближайшей перспективе, в реальных условиях смешанной экономики, несмотря на всю противоположность рыночного и ассоциированного регулирования, именно объединения и организации самих субъектов социального и иного творчества, обеспечивающего развитие человека, могут стать главным субъектом управления социально-гуманитарной сферой. Сказанное выше — не уход от экономических проблем, а перспективный, относительно дешевый и крайне выгодный путь их решений. Включение людей в культуру, социальное творчество, воспитание (оговоримся: это понятия, во многом пересекающиеся, отчасти поглощающие друг друга) через их самоорганизацию и 270


в форме самоуправления — это оптимальная форма «производства» главной производительной силы всякого общества — человека.
Никаких непреодолимых объективных препятствий на этом пути нет (хотя враждебная «внешняя среда» — мир отчуждения, присутствующего в смешанной экономике, и очень серьезные субъективные проблемы — прежде всего связанные с относительно малым опытом и низким потенциалом самоорганизации самих «творцов», есть). Более того, только непосредственная связь этих организаций и движений с законодательной властью и выражение первыми интересов своих членов через представителей в Советах или парламентах, превращение органов административного управления в этих сферах в персонал, обслуживающий интересы общественных демократических организаций и движений, перераспределение в пользу последних реальной власти и полномочий — только эти сдвиги могут стать реальными шагами к реализации социальных приоритетов.
Авторы в данном случае меньше всего хотели бы предлагать создание «страны духа», в которой бы управляли Магистры Игры по образу и подобию Касталии Г. Гессе; мы не хотим предлагать утопии и воспроизводить мечты о просвещенном обществе, во главе которого стоят ученые и художники. Отнюдь. Предлагается нечто иное: реализовать объективную необходимость ускорения культурного (в широком смысле слова, включая не только и не столько образованность, сколько культуру человеческих отношений, способность к творчеству, и прежде всего — социальному, нравственность и т. п.) саморазвития человека. В конце XX века это не только цель (высшая и абсолютная), но и важнейшее средство роста экономической эффективности. Но культурное саморазвитие человека нельзя ни купить (продать), ни навязать силой. Нужна система новых отношений, в которых культура была бы целью, стимулом и ценностью. Формирование таких отношений может идти только через самоорганизацию тех, кто хотя бы потенциально может быть субъектом создания и распредмечивания культуры. Следовательно нужны не кастовые организации профессионалов от искусства или науки, а массовое движение для всех и каждого, в которых наивные вопросы рабочих или крестьян, впервые входящих в большую 271


культуру, будут столь же ценны, сколь и ответы профессиональных ученых, художников, менеджеров.
Как обеспечить развитие таких движений? Сошлемся здесь лишь на опыт первых лет Советской власти, когда в голодной и разрушенной стране возникали и стремительно развивались сотни и тысячи массовых общественных организаций в самых различных областях. Огромную роль в развитии социальной активности народа играли общества ликвидации неграмотности и коммуны бывших беспризорников, разнообразные физкультурные общества и театры рабочей молодежи, организации социальной защиты и мн. др.
Все сказанное выше относилось к самоуправлению в сфере, лежащей «по ту сторону» собственно материального производства. А что же происходит на грешной земле? Обращаясь к сфере производства вещей, хотелось бы переместить вопрос в несколько иную плоскость. Здесь объективной необходимостью является привязка структуры органов управления, которые неизбежно должны носить преимущественно профессиональный характер, к системе технологически детерминированного разделением труда распределения функций, а также к задачам регулирования рынка. Но и в данной сфере «царства экономической необходимости» возможны реальные ростки самоуправления на макроуровне. Они включают, в частности, новую модель формирования органов централизованного управления по мере их «вырастания» снизу. Не искусственная бюрократическая надстройка, создаваемая авторитарной властью, и даже не делегирование полномочий «снизу вверх», а «выращивание» органов централизованного управления там и тогда, где и когда предприятия, хозяйственные и иные организации реально образуют социально-экономическую (в ряде случаев — и технологическую) целостность (кооперацию), качество которой несводимо к сумме качеств ее частей. Это экономическое, социальное качество целостности, в частности, отражается в наличии системы управления (в кибернетическом смысле этого слова), функции которого могут быть переданы центру «низом» (трудовыми коллективами) добровольно. При этом «центров регулирования» может образовываться столько, сколько возникает реальных экономических, социальных и иных объединений в экономике. Эта систе272


ма в отличие от бюрократической пирамиды может и должна быть гибкой, подвижной, изменчивой. Функции координации этой системы (равно как. и системы регулирования социальной сферы) может и должна взять на себя законодательная власть.
Перевести эти абстрактные и полуфилософские рассуждения на конкретный экономический язык весьма непросто: «полицентрической», гибкой системы социального (ассоциированного) регулирования экономики в готовом виде не было и нет; речь идет о научном прогнозе, а он поневоле должен быть абстрактным. Но есть реальные «зародыши» этого нового качества центра. В частности, акционерная форма финансового капитала, развившаяся от простейших форм регулирования экономики через систему участий и монополистических объединений до современных механизмов трастов и холдингов — это шаги именно в этом направлении. Фиксируя этот факт, не будем забывать, что социально-экономическая форма этих объединений — капитал и бюрократические структуры — находится в айтагонистическом единстве с «общецивилизационной» (выражаясь модным языком) тенденцией обобществления экономической жизни и, в частности, управления.
В «социалистических странах» эти тенденции пробивали себе дорогу как всегда в иррациональных формах. Одной из них были постоянные эксперименты со сменой форм и структур управления, другой — попытки создания гибких хозяйственных ассоциаций (например, сложных организаций объединенного труда в Югославии), третьей — вырождающиеся с самого момента их возникновения «социалистические концерны» в нашей стране. (Во всех этих случаях речь шла и идет о попытках надеть бюрократическую «узду» на процесс обобществления).
Но в любом случае, раньше или позже, современная экономика придет к модели «добровольного централизма» при наличии ряда координирующих центров. Их функции уже сегодня легко прогнозировать, поскольку в смешанной экономике их «нащупали», а частью уже .'явно реализуют и управленческие центры крупных корпораций, и банки, многие посреднические организации, и традиционные министерства, и мн. др. Отчасти, в бюро- 1136-13
273


ма в отличие от бюрократической пирамиды может и должна быть гибкой, подвижной, изменчивой. Функции координации этой системы (равно как. и системы регулирования социальной сферы) может и должна взять на себя законодательная власть.
Перевести эти абстрактные и полуфилософские рассуждения на конкретный экономический язык весьма непросто: «полицентрической», гибкой системы социального (ассоциированного) регулирования экономики в готовом виде не было и нет; речь идет о научном прогнозе, а он поневоле должен быть абстрактным. Но есть реальные «зародыши» этого нового качества центра. В частности, акционерная форма финансового капитала, развившаяся от простейших форм регулирования экономики через систему участий и монополистических объединений до современных механизмов трастов и холдингов — это шаги именно в этом направлении. Фиксируя этот факт, не будем забывать, что социально-экономическая форма этих объединений — капитал и бюрократические структуры — находится в антагонистическом единстве с «общецивилнзационной» (выражаясь модным языком) тенденцией обобществления экономической жизни и, в частности, управления.
В «социалистических странах» эти тенденции пробивали себе дорогу как всегда в иррациональных формах. Одной из них были постоянные эксперименты со сменой форм и структур управления, другой — попытки создания гибких хозяйственных ассоциаций (например, сложных организации объединенного труда в Югославии), третьей — вырождающиеся с самого момента их возникновения «социалистические концерны» в нашей стране. (Во всех этих случаях речь шла и идет о попытках надеть бюрократическую «узду» на процесс обобществления).
Но в любом случае, раньше или позже, современная экономика придет к модели «добровольного централизма» при наличии ряда, координирующих центров. Их функции уже сегодня легко прогнозировать, поскольку в смешанной экономике их «нащупали», а частью уже давно реализуют и управленческие центры крупных корпораций, и банки, многие посреднические организации, и традиционные министерства, идлн. др. Отчасти, в бюро-
273
1136-13


кратическом виде, они присутствовали и в деятельности органов управления «социалистических стран».
К таким моделируемым функциям центра могут относиться:
— информационное обслуживание;
— прогнозирование развития комплекса;
— концентрация и использование ресурсов, а также создание и использование единой системы прямых и косвенных регуляторов для проведения согласованных мер по осуществлению программ научно-технического, экономического, социального и экологического характера.
Кроме того, к функциям центра может относиться обеспечение услуг по установлению и обслуживанию прямой связи производителей и потребителей как в рамках комплекса, так и за его пределами, а так же контроль и учет.
Существенно, что все эти функции органы экономического управления должны выполнять как услуги: участие любого предприятия или комплекса предприятий в той или иной программе, использование информации, посреднических услуг и т. п. является сугубо добровольным делом каждого трудового коллектива или их ассоциаций. Модель отношения органов управления и трудовых коллективов достаточно проста: это договорные отношения, в которых обеспечивается равноправие и взаимная ответственность сторон.
Реализация задачи согласования экономических интересов производителей (предприятий, объединений) и потребителей (тех же предприятий, индивидов, потребительских обществ), выполнение функций посредника делает органы экономического управления своеобразным аналогом почтового ведомства (этот пример не раз использовался в работах Маркса и его последователей), позволяющего обеспечить бесперебойную связь между субъектами, пользующимися его услугами. Для этого органы экономического центра должны качественно изменить свою природу, стать не столько «начальниками» предприятий определенной отрасли (или местности), сколько экономическим аппаратом, обеспечивающим своей деятельностью пропорциональную связь производства и потребления. (Вопрос о том, как обеспечить решение этой задачи, не возрождая старых бед формально-директивного планирования и «фондирования», будет
274


рассмотрен ниже, а сейчас остановимся на проблеме демократического обеспечения этого нового статуса аппарата управления).
Исходной демократической процедурой, обеспечивающей подчинение этого аппарата во многом взаимно противоречивым интересам производителей и потребителей, могло бы стать формирование руководства (коллегий) этих органов на совместных съездах представителей производителей и потребителей тех или иных видов (групп) конечной продукции народнохозяйственного значения 17.
Организацию съезда, определение круга его участников, нормы представительства и т. п. могут взять на себя заинтересованные органы: координационные группы из лидеров органов самоуправления (в конце 80-х гг. в СССР — Советов трудовых коллективов предприятий определенного комплекса; такого рода органы периодически спонтанно возникают в рамках территорий, отраслей), объединения потребителей и др. под эгидой законодательной власти (авторы считают, что эту роль должны играть Советы народных депутатов соответствующего уровня вплоть до Верховного Совета). Сформированная съездом коллегия и руководитель комплекса должны быть подотчетны и подконтрольны съезду. Правом контроля за их деятельностью могут обладать также союзы потребителей, органы самоуправления производителей, профсоюзы. Научно-технический аппарат и эксперты данных органов управления подбираются коллегией на основе конкурсов при помощи вневедомственных экспертных комиссий. Экономическое положение работников управления определяется тем, насколько успешно они реализуют задачи по обеспечению пропорционального взаимодействия производителей и потребителей. Если же предприятия-производители предпочитают устанавливать все свои связи с потребителями, минуя данный посреднический орган, последний либо самораспускается, либо ликвидируется на очередном съезде.
Предлагаемая модель сложна; ее функционирование требует высокого уровня культуры, стабильности обще-
17 Данная демократическая процедура может использоваться только при условии рельного углубления разделения труда (отказа от гигантского дублирования ряда производств, преодоления тенденций к натурализации и др.), а также перехода от ведомственного к межотраслевому принципу управления.
275


ства, больших временных горизонтов для выработки и принятия решений и т. п. Но может ли быть простой система управления, предлагаемая для будущего?
Более того, выше было предложено описание простейшего компонента этой системы. Причем это описание оставило без ответа вопрос о сохранении в этих условиях за средним звеном экономического управления властных функций, функций представителя государства, его исполнительного аппарата. Эта задача может решаться несколькими путями. Во-первых, путем разработки скоординированной системы мер, при помощи которых исполнительный аппарат в своей текущей деятельности мог бы проводить в жизнь целевые комплексные программы развития данного межотраслевого органа, подготовленные функциональными органами (при участии органов самоуправления, общественной научной экспертизы и т. п.) и принятые законодательной властью *8. Во-вторых, на основе прямого административного подчинения руководства среднего звена управления Верховному Совету и его постоянным комиссиям, а также утверждения избранного руководителя органами законодательной власти. Наконец, в-третьих, эти органы управления должны получать по решению Верховного Совета и его комиссий определенные финансовые и материальные ресурсы для реализации общенародных интересов.
Безусловно, своеобразное «двойное» подчинение средних звеньев управления (с одной стороны — Верховный Совет, с другой — съезды производителей и потребителей) создает немалые трудности в их работе. Но (напомним: мы продолжаем описание гипотезы) эти трудности будут не более чем отражением реального противоречия двух «ипостасей» экономического центра: представителя единых для всей национальной экономики (общенародной ассоциации) интересов или интересов определенного комплекса — с одной стороны, посредника в связи производителей и потребителей — с другой.
Это противоречие в реальности если и существовало, то в крайне иррациональных формах. Но преодоление этих форм (авторы не уверены, что это произойдет с сегодня на завтра, на что существует тенденция к рожде-
*• Характеристика этих мер, прежде всего определенной новой «технологии» планирования, будет дана ниже.
27$


нию нового качества, мы уверены) поставит новую задачу. Она состоит не в том, чтобы бюрократически проигнорировать это противоречие, гипертрофировав одну из сторон (то ли превратив ведомства в абсолютную экономическую власть, то ли добиваясь полной децентрализации), а в том, чтобы найти и реализовать демократические системы его разрешения. В данном случае речь может идти о том, чтобы съезды производителей и потребителей организовывались и проводились под эгидой Советов народных депутатов соответствующего уровня (в скобках заметим: авторы не исключают того, что в нашей стране Советы могут попросту разогнать или переименовать, но ни то, ни другое не отменит необходим мости базисной демократии, без которой ассоциированное регулирование на макроуровне невозможно).
Обрисованные контуры перспективной19 модели демократически формируемой и функционирующей системы органов экономического управления, а также решение задачи поиска форм разрешения противоречий ассоциированного регулирования и формирования органов централизованного регулирования — это все предполагает необходимость перехода к новой, демократической «технологии» централизованного руководства, перехода к модели, которую мы условно назвали «плановым диалогом».
В качестве первого блока новой «технологии» регулирования производства выступает механизм самоуправления (в том числе — демократического учета и контроля), призванный обеспечить систему достоверных данных о реальных интересах, потребностях и ресурсах и сформировать у трудящихся простейшие социально- экономические основы «чувства хозяина» (укрепить экономический интерес работника как со-хозяина, со-организатора общественного производства). Принципы и некоторые примеры осуществления отношения самоуправления были сформулированы выше.
*• Предполагаемая модель может быть внедрена лишь постепенно, на основе завоевания целого ряда предпосылок, которых мы в настоящее время не имеем. Ее характеристика — это попытка прорисовки перспективной модели демократического устройства централизованного аппарата. Характеристика перехода от сегодняшнего положения дел к этой перспективе — задача дальнейшего исследования.
277


Второй блок модели «планового диалога» — прогнозы и долгосрочные планы социально-экономического и научно-технического прогресса. Последние по сути дела должны стать основным стратегическим звеном единой народнохозяйственной социальной, экономической, технической, структурной политики. На базе прогнозов и демократически определенных стратегических установок может разрабатываться макросхема развития народного хозяйства на среднесрочную перспективу, включающая конкретные направления единой социальной, экономической, технической, структурной политики, важнейшие народнохозяйственные программы и т. п., характеризующие основные задачи развития народного хозяйства как единого целого, не сводимого к прогрессу суммы составляющих его частей. Конечным итогом этой деятельности могут стать программные установки, контрольные цифры развития межотраслевых комплексов, отраслей, регионов, конкретизированные для ключевых производственных объединений и предприятий. Эти установки, не являясь директивными плановыми заданиями, выступают в качестве основных контуров макросхемы народного хозяйства.
Новую роль в этих условиях получат и функциональные ведомства, став аппаратом по подготовке проектов (возможно — альтернативных) общесоюзных (республиканских) целевых программ, долгосрочных социально-экономических нормативов, других стратегических решений общесоюзного масштаба для их обсуждения общественностью и принятия демократическими органами высшей законодательной власти (Верховным Советом или др.), после чего эти решения становятся обязательными для линейных органов управления. Непосредственное вмешательство функциональных органов управления в текущее управление линейных подразделений можно предусмотреть лишь в случае нарушения последними решений Советской власти. Необходимыми звеньями моделируемой системы управления должны также стать массовые общественные организации трудящихся (потребительские общества, профсоюзы, координационные комиссии органов производственного самоуправления, экологические объединения, творческие и научно-технические союзы и общества), опираясь на которые Советы народных депутатов, Верховный Совет, смогут осуществ¬
ив


лять демократическое руководство экономикой на практике (эти организации должны взять на себя работу по подготовке съездов производителей и потребителей, организации всенародного учета и контроля, широкому обсуждению проектов экономических решений и т. п.). Кроме того, с целью обеспечения высокой компетентности решений, принимаемых на демократической основе, законодательная власть (Советы), их постоянные комиссии, равно как и общественные организации должны обладать достаточными правами и материальными ресурсами для создания постоянных и временных вневедомственных научных коллективов, выполняющих функции консультантов и экспертов.
Третий блок модели «планового диалога» играет наиболее важную роль в процессе ассоциированного регулирования экономики, ибо именно здесь должно произойти «преобразование» народнохозяйственной макросхемы в программы развития конкретных трудовых коллективов. До настоящего времени в «социалистических странах» здесь сталкивались две противоположные (но равно далекие от задач демократического регулирования экономической жизни и обеспечения пропорциональности) тенденции — административно-бюрократический диктат «сверху» и «плановая сделка» (в последнем случае напряженность плановых заданий и величина ресурсов зависели не в последней степени от личных качеств, статуса и авторитета руководителей тех или иных предприятий, роли этих звеньев в экономике отрасли, региона и т. д.). На наш взгляд, за иррациональной формой «плановой сделки» была скрыта объективная для высокоразвитой экономики потребность диалога между «верхом» и «низом», которые, включаясь в этот диалог, перестают быть только лишь руководителем и подчиненным, превращаются в равноправных партнеров, участников процесса управления.
Для этого необходимо, во-первых, очищение «планового диалога» от иррациональной формы , скрытой от масс бюрократической «сделки», превращение ее в открытое для трудящихся, подконтрольное им отношение. Во-вторых, необходимо создать условия, в которых трудовые коллективы будут прямо заинтересованы в «подчинении» плану, будут «искать» план. Это может произойти не только в том случае, когда цена на плановую 279


продукцию будет выше среднерыночной, но и тогда, когда план обеспечит предприятию более экономную и ритмичную работу, чем какой-либо иной способ включения в общественное разделение труда (оптовая торговля, договора).
При этих условиях коллектив предприятия, исходя из общих программных установок (прогнозов), «контрольных цифр», касающихся развития того или иного комплекса, разрабатывает проекты тех государственных заказов, которые ой хотел бы получить (проекты использования производственных мощностей предприятия, ориентированных на выполнение госзаказов и минимально необходимых для этого ресурсов)20. Органы управления на основе этих проектов и макросхемы развития народного хозяйства (отрасли), а также при активном участии и под контролем органов самоуправления (объединений потребителей, профсоюзов и др.) составляют систему пЛан-заказов и обеспечения их ресурсами.
Далее наступает самый ответственный момент: согласование плановых проектов предприятий и проектов план-заказов органов управления. У предприятия есть возможность выбора план-заказов или отказа от них, у управленческого органа — исполнителя своего заказа. Интересы коллективов и органов управления при этом (если рассматривать предлагаемую модель) пересекаются в одной точке — обеспечении развития производства на основе экономии, труда. Однако здесь есть и определенное противоречие: перед коллективом стоит задача экономии своего труда, а перед органом управления — труда определенного экономического комплекса (межотраслевого, отраслевого, территориального) в целом. Адекватные формы движения этого противоречия находятся тогда, когда плановые органы предлагают план- заказ, обеспечивающий предприятию максимальную эко20 Если механизм и оценка деятельности коллектива и его поощрение будет осуществляться в соответствии с его интересом к экономии труда (максимизации чистого дохода) при условии выполнения обязательств перед потребителем (заказов, договоров), то возникает заинтересованность коллектива в использовании минимального для выполнения производственной программы объема ресурсов (в определенном смысле в данной модели прослеживается линия на «снятие», самоотрицание и одновременно развитие рыночного механизма связи производства и потребления, интересов предприятий как товаропроизводителей).
280


номию затрат на единицу выпускаемой им продукции, а предприятие представляет проект плана, адекватный задачам развития межотраслевого комплекса (отрасли, региона). Если же орган управления не смог разработать систему таких заданий, которые нужны предприятию, значит его деятельность не эффективна, а его работники не справляются с возложенными на них обязанностями. Ну а если не принимаются проекты трудовых коллективов, то предприятие может функционировать на основе прямых договорных связей; если же оно вообще не может найти потребителя своей продукции — значит нужна перестройка структуры совокупного работника21.
Адекватным механизмом согласования интересов и результатов плановой деятельности трудовых коллективов и органов управления, а также органов самоуправления, участвующих в «плановом диалоге», является публичная защита планов. Этот механизм пытались апробировать в ряде «социалистических стран», но в целом безуспешно, да другого и ожидать было невозможно: атмосфера всеобщего бюрократизма душила любые эксперименты — и рыночные, и самоуправленческие.
Четвертый блок предлагаемой нами новой технологии — обеспечение выполнения плановых заданий (план- заказов) после того, как они принимаются и утверждаются, подкрепляясь взаимными обязательствами. В принципе здесь действует тот же механизм, как и при заключении долгосрочных хозяйственных договоров между предприятиями. В условиях смешанной экономики, предполагающей широкое использование рынка, этот механизм не может не использовать и многих механизмов современного товарного хозяйства, существенно трансформированного системой ассоциированного регулирования, в т. ч. систему материальной заинтересованности и ответственности, инициативу и самостоятельность трудовых коллективов.
Безусловно, рассмотренный выше проект «технологии» централизованного руководства характеризуется - -
21 Подчеркнем: подвижность структуры экономики, закрытие одних предприятий, открытие других — это те черты товарного хозяйства, которые «наследуются» самоуправляющейся экономикой, но последняя «снимает», в т. ч. отрицает рыночный механизм, вводя иной механизм подвижности и переквалификации работников, их соединения со средствами производства etc.
281


значительной новизной (хотя многие его компоненты сегодня уже существуют, но в большинстве случаев — в иррациональных или превратных формах) и сложностью в реализации. Однако, как мы уже отметили, было бы, по-видимому, наивностью ожидать, что экономический механизм, с которым мы должны войти в XXI век, будет так же прост, как рыночная сделка столетия назад.
Развитие реальных демократических процедур и компонентов централизованного регулирования, включающего как свой внутренний момент самостоятельность трудовых коллективов, делает возможным следующий шаг — постепенное становление «альтернативных» (в диалектическом смысле: единства, противоположности и взаимодополнения) профессиональному централизованному регулированию моделей самоуправления (в точном смысле этого слова) в сфере социально-экономических процессов на макроуровне.
Самоуправление на макроуровне — следующий (по отношению к «плановому диалогу») шаг на пути к самоуправляющейся экономике. Наш коллега Л. Аузан предложил следующие компоненты народнохозяйственного самоуправления: всенародный учет и контроль (это классическая марксистская идея); альтернативное планирование (многообразие плановых проектов и инициатив, выдвигаемых различными демократическими институтами и организациями) ; «функциональная демократия» (эта идея заимствована у Дж. Коуэла); альтернативное финансирование со стороны демократических организаций; добровольные ассоциации предприятий; общественно-государственные системы регулирования (занятости — совместно профсоюзами и Советами или муниципалитетами; качества — объединениями потребителей, «зелеными», госорганами и т. п.).
Прежде, чем говорить о модели самоуправления в сфере макроэкономики на основе «альтернативных» централизму механизмов, нужно пояснить специфику субъекта самоуправления. Им являются по преимуществу планирующие демократические организации и движения, включающиеся в процесс управления хозяйственными и социально-экономическими процессами. Они как растение пронизывают своими корнями толщу экономической жизни и обеспечивают в конечном итоге превращение 282


безжизненной пустыни в благодатную почву. Людям же остается «только» собирать плоды и помогать росту.
Если же оставить в стороне образы, то необходимо подчеркнуть специфику такого экономического субъекта, как общественные организации. Исходя из их природы, можно сказать, что они в наибольшей степени приближены к принципам самоуправляющихся ассоциаций, но реальная деятельность этих организаций весьма далека от этой «природы». И тем не менее этот субъект наиболее близок по своему статусу к задачам самоуправления. Общественные организации складываются (нам опять придется говорить -о модели) в результате добровольного, основанного на реальной общности интересов объединения индивидов, а не на основе внешнего принуждения (технологического — подчинение машине, фабрике; экономического — капитал, деньги; внеэкономического — бюрократизм, насилие).
Этот субъект подвижен, гибок, неустойчив, но это больше его достоинство, чем недостаток. Его характер, динамика перестройки очень сильно зависят от неэкономических факторов — социальных, политических, национальных, гуманитарных и т. п.; в силу этого жизнедеятельность этого субъекта относительно слабо (не прямо) зависит от экономики и технологии («царства необходимости»). Наконец, общественные организации в своей деятельности относительно легко воспринимают как достоинства самоуправления (прежде всего возможность мобилизации инновационного, творческого потенциала самых широких слоев населения), так и его недостатки (коротко мы бы это назвали «недисциплинированностью»)
А теперь попробуем охарактеризовать специфику этого субъекта несколько детальнее. Опыт функционирования профсоюзов, объединений потребителей и других общественных организаций показывает, что главной внутренней проблемой в этой сфере является бюрократизация внутренних структур и механизмов названных организаций, что приводит к вырождению их самоуправ- ленческого потенциала. Однако опыт функционирования «новых» общественных организаций в последние годы в стране позволяет выделить некоторые намеченные жизнью пути решения этой проблемы. Последовательная реализация абстрагированных из жизни и назван283


ных выше принципов самоуправления, начиная с таких исходных форм как выборность и сменяемость состава их руководящих органов, широкое выдвижение «наверх» непосредственно участвующих в производстве лиц, функционирование их как открытых, «работающих» ассоциаций, предоставление этим организациям права самим демократически решать важные народнохозяйственные проблемы, жизненно интересующие их членов,— вот те исходные принципы, последовательная реализация которых на практике обеспечивает демократизацию общественных организаций, создает предпосылки для действенного и экономически эффективного самоуправления на народнохозяйственном уровне.
В той мере, в какой решаются названные выше проблемы, общественные организации, участвующие в управлении экономикой, оказываются способны относительно демократично и эффективно решать следующие важные проблемы ассоциированного регулирования.
В том, что касается профсоюзов, то эти организации в соответствии с логикой их собственной истории могли бы совместно с государственными органами взять на себя решение задач обеспечения свободного движения рабочей силы и планомерного обеспечения ее рабочими местами. Эти функции тем более целесообразно передать под эгиду профсоюзов, что, во-первых, это согласуется с важнейшей задачей этой организации — защиты и проведения в жизнь интересов работников предприятий, отраслей, общества в целом, как ассоциированного работника. Во-вторых, проблема планомерного (а не стихийного) перелива рабочей силы будет все более обостряться по мере углубления противоречий рыночной экономики, связанных с высвобождением излишней рабочей силы на предприятиях, закрытием ряда из них и др.
Создание широкой сети потребительских обществ, основывающееся на критическом использовании исторического опыта СССР периода НЭПа, других стран (Англия, Финляндия и т. п.), может стать важным звеном в обеспечении планомерной связи производства и потребления. Начав с контроля за торговлей и производством, такие общества постепенно могли бы взять на себя также функции прямых договорных связей с производством, обеспечить подчинение органов управления 284


производством и распределением потребительских благ интересам потребителей. В перспективе функцией этих обществ может стать целенаправленное, но не принудительное формирование стиля и общественных форм потребления, сознательное воздействие на потребности членов общества22.
Широкие функции в налаживании самоуправления народа в экономике принадлежат организациям, обеспечивающим последовательно демократическое развитие отношений всенародного учета и контроля, понимая под ним не надзор за личностью со стороны бюрократии, а контроль ассоциированных индивидов за производством и распределением вещей (в философском смысле этого понятия) и функционирования институтов, т. е. контроль индивидов, человека, за движением отчужденных от него продуктов общественной жизнедеятельности.
Конкретными примерами такой активности может быть контроль трудовых коллективов потребителей за поставками в рамках диалога коллективов смежников (скажем, по принципу «рабочей эстафеты»). Важно только, чтобы контроль осуществлялся самими трудящимися и их организациями, чтобы контролировалось реальное движение вещей (качество продукции, наличие свободных производственных мощностей и т. п.), а не только бумаги, отчеты, документация и тем более не поведение людей. Второй пример — контроль объединений потребителей конечной продукции (потребительских обществ) за работой торговли, а по мере налаживания их работы — и за производством продукции. Третий — контроль трудящихся за деятельностью профессионального аппарата управления и т. д.
Безусловно, возможности общественных организаций в деле развития самоуправления не следует преувеличивать. Во-первых, в обозримой исторической перспективе немалую роль в их деятельности будет играть профессиональный исполнительный аппарат. Во-вторых, деятельность общественных организаций характеризуется относительно более низким уровнем дисциплины и ответственности, вне которых не может функциониро22 Конкретная модель деятельности объединений потребителей в условиях «экономики дефицита» разработана Федерацией потребителей страны
285


вать современное индустриальное производство. В-третьих, способности к осуществлению функций управления у большинства «рядовых» членов этих организаций в среднем ниже, чем у специалистов-профессионалов.
Однако эти границы не должны восприниматься как свидетельство неэффективности деятельности самоуправления. Наличие этих границ должно нацеливать на создание системы отношений, которые бы позволили эти границы начать раздвигать, а затем и снимать.
Такое «снятие» границ, имманентных общественным организациям как субъекту ассоциированного регулирования экономики, связано с развитием процессов, ныне кажущихся совершенно фантастическими: со становлением личности, индивида, любого (а в перспективе — каждого) члена общества как субъекта регулирования макроэкономических, социополитических и т. п. процессов. Речь идет, конечно же, не о превратных формах этого воздействия, основанных на отчуждении личности — бюрократическом или рыночном (капиталистическом) деспотизме, при котором личность, даже самая полновластная, действует как функция административной системы или денежного богатства. Нет, речь идет о прямом включении индивида как личности, обладающей большим или меньшим потенциалом социального творчества, в процесс ассоциированного регулирования. Такое, казалось бы, эфемерное понятие как знание, креативные способности, авторитет, талант и даже, если угодно — обаяние Личности, не только в науке и искусстве, но и в социальном творчестве становятся огромной материальной силой и ценностью. В период подлинно свободного социального творчества (например, революционных сдвигов) такая личность может сыграть роль не меньшую, чем общественная организация, орган экономического управления или даже правительство.
Причины этого не так загадочны, как может показаться на первый взгляд: в социальном творчестве, так же как, скажем, в науке, «побеждает в споре» не тот, кто сильнее, богаче или наиболее широко представлен в количественном отношении (демократия как власть большинства), а тот, кто... прав. Тот, кто правильно выражает в социальных программах объективные интересы, волю и возможности прогрессивных социальных сил (классов); логику, закономерности тех или иных преоб-
286


разований. Выразить эту «логику» может и государство, и определенная организация, и личность. Чем в большей степени преодолеваются отношения отчуждения и развивается свободное социальное творчество, тем полнее личность становится равноправным и равноценным субъектом управления (самоуправления) обществом и экономикой, наряду с традиционными институтами (государство, хозяйственные и общественные организации и т. д.).
Как могут осуществлять свое регулирующее воздействие на экономику такие нетрадиционные субъекты как общественные организации и Личности? Тоже не совсем традиционно, хотя первые шаги можно сделать в рамках механизмов «планового диалога», подключая к ним наряду с государством общественные организации, а через них более или менее творческие личности; некоторые новые элементы можно выделить, рассматривая функции самоуправления, начиная с простейших.
Учет и контроль. Кое-что о нем уже было сказано. Добавим здесь следующее. Учет и контроль — это еще и последовательная доступность экономической информации для каждого. Коммерческая тайна так или иначе будет отмирать по мере развития информационного общества — обобществления знаний (не в смысле «казармы», в которой есть сейф начальника, где все запирают, а в смысле их всеобщей доступности каждому), становления всеобщего (в марксистском смысле этого понятия) труда и т. д. Ну а о том, что общественные организации или личность, не постеснявшиеся потратить время и способности на анализ информации и сумевшие вделать новые и правильные выводы, обладают огромными возможностями воздействия на экономику, говорить долго не надо.
Что же касается контроля, то здесь хотелось бы обратить внимание на одну очень важную деталь: формальное равноправие индивида, общественной организации и государственных органов хотя бы в возможностях контроля или (чтобы не отвлекать занятых, «деловых» людей) обращения в суд или арбитраж, исходя из общедоступной информации.
Регулирование экономических (социальных и т. д.) процессов. Здесь возможно несколько направлений. Во- 287


первых, мобилизация органами самоуправления и индивидами ресурсов через альтернативные (по сравнению с традиционными, например, налоговыми) каналы. Какие ресурсы? Самые разнообразные: от дефицитного сырья или (и) продуктов (что крайне важно для «социалистических стран»), денег и т. п. финансовых ресурсов, той же информации, до «эфемерных» человеческих ценностей — авторитета, нравственной чистоплотности, доброты и т. п. (Укажем лишь на один пример: нравственный авторитет, которым обладали Мать Тереза или Ф. Нансен, помогли им добиться больших реальных результатов в деле защиты интересов людей, чем многим и многим ведомствам или корпорациям). Какие каналы? Частично совершенно традиционные — членские взносы, добровольные пожертвования и т. п. Частично — относительно (для России и подобных ей стран) новые — скажем, потребительские акции, культурные и иные фонды и т. п. источники альтернативного финансирования.
Во-вторых, прямое воздействие на экономику на основе полномочий, полученных от государственных органов или (и) совместно с последними (этот момент мы пояснили в связи с функциями профсоюзов по регулированию занятости, потребительских обществ-— качества и номенклатуры продукции и т. п.). Что касается возможностей отдельных персон, то здесь они, по-видимому, сводятся к влиянию на деятельность тех или иных организаций и движений, что впрочем тоже может иметь огромное значение.
В-третьих, это регулирование может идти через демократическое воздействие на экономическую, социальную и т. п. политику государства, других экономических институтов и, что пожалуй, наиболее важно — трудовых коллективов.
Планирование. Здесь возможности рассматриваемых нами «альтернативных» субъектов пока прослеживаются относительно слабо, хотя именно здесь, в принципе, они должны в будущем проявить себя в наибольшей степени, ведь для массового социального творчества нужен большой временной горизонт. Из известных механизмов хотелось бы обратить внимание на:
— выдвижение новых (или альтернативных) целей, концепций, структур или проектов планов, экспертиз 288


уже существующих проектов вплоть до полной их блокировки как необоснованных (например, в СССР — переброски стока сибирских рек);
— разработку и реализацию самостоятельных локальных или общенациональных программ (скажем, экологических);
— поддержка «снизу», финансовая или иная помощь в реализации тех или иных планов и программ, или противодействие этому.
Итак, в развитии тенденций к самоуправлению на общенациональном уровне акцент был сделан на трех аспектах проблемы: перехода к самоуправлению как главной форме регулирования социальных и гуманитарных процессов; развития модели добровольного централизма («планового диалога») в экономике; становления собственно самоуправленческих отношений на «макро» уровне социально-экономических процессов. Но уже на уровне предприятия мы заметили одну из ключевых «болезней» самоуправления — трудность согласования активности разнообразных субъектов регулирующего воздействия. На общенациональном уровне эта проблема кажется неразрешимой, но определенная гипотеза ее решения, опирающаяся на некоторые практические достижения и теоретические разработки все же есть. Это опирающаяся на идею Дж. Коуэла о «функциональной демократии» модель общенационального диалога субъектов самоуправления.
Он предполагает соединение как равноправных субъектов самых разнообразных органов самоуправления и отдельных членов общества, противоречивые интересы, цели и ценности которых могли бы сталкиваться в рамках общенациональных (локальных или, напротив, международных) дискуссий или движений определенной направленности на основе объединения самых разнообразных субъектов (повторю — от авторитетных личностей до государств и международных организаций) вокруг какой-то функции («идеи-фикс»), В абстрактном виде это кажется всего лишь фантасмагорией, но давайте вспомним, какой экономический, социальный и нравственный эффект дало и дает экологическое движение, пацифисты, дискуссии «Римского клуба», и т. п. Их влияние в ряде областей сравнимо с ролью Международного валютного фонда. Такого рода движения мо1136—14
289


гут играть не меньшую роль (в том числе — для решения чисто экономических вопросов) и в рамках отдельных государств, регионов и т. п.
Весьма важным аспектом согласования различных субъектов самоуправления (в т. ч. в экономике) являются механизмы прямой демократии. Будучи формально звеном государственного механизма, прямая демократия по содержанию является формой непосредственного (не опосредованного государством вообще или опосредованного лишь с точки зрения выполнения организационно-технических функций) включения граждан в такие формы управления, как обсуждение решений, формирование общественного мнения, принятие решений. Рассмотрим лишь два момента — «гласность» и прямое волеизъявление населения в форме референдумов — с точки зрения перспектив их использования в управлении экономикой.
До настоящего времени (особенно в бывших «социалистических странах») формы прямого демократизма в управлении экономикой были развиты незначительно. Некоторое распространение получило обсуждение стратегических народнохозяйственных решений, но в большинстве случаев это были достаточно формальные процедуры (опыт обсуждения ряда экономических законов в СССР, например, свидетельствует о том, что решение вопросов, затрагивающих интересы широкого круга трудящихся, может вызвать массовую инициативу снизу, но не дать позитивного результата). Господство бюрократии зачастую позволяет проигнорировать требования общественности, свести принятые решения к некоторому компромиссу, «прячущему», а не разрешающему противоречия.
Но в то же время хотелось бы обратить внимание на другой весьма поучительный пример: обсуждение проекта о переброске сибирских рек (проблема поистине народнохозяйственная, глобальная) взволновало и заставило критически действовать многие тысячи людей. И оказалось, что за предотвращение этого катастрофического решения боролись не столько те, кто должен был отвечать за это рещение в соответствии с административным статусом своей организаций, не профессиональные «управленцы» (многие из них как раз всячески отстаивали этот весьма опасный в нынешней си290


туации проект), а по преимуществу общественные организации и лица, весьма далекие по роду своей деятельности от проектирования и экономики — ученые, писатели, артисты, режиссеры, общественные деятели.
Это только пример, но он важен для понимания перспектив и потенциала прямого участия трудящихся в обсуждении и принятии решений на основе открытого доступа к социально-экономической информации. А теперь как всегда о проблемах, связанных с реализацией механизмов прямой демократии.
Во-первых, весьма серьезной проблемой остается реальная доступность экономической и социальной информации, большая часть из которой до настоящего времени считается коммерческой или государственной тайной.
Для «социалистических стран» по-прежнему остается актуальной задачей обеспечение свободного доступа населения к экономической и социальной . информации. Простейший шаг к этому — снятие различных грифов секретности со всей той информации об экономике, которой уже обладают третьи страны. Следующий шаг — создание общедоступных библиотек, хранящих информацию обо всех социально-экономических сторонах деятельности предприятий, объединений, министерств, ведомств, Советов народных депутатов, аппарата общественных организаций и др. при ответственности (экономической, административной и т. п.) должностных лиц за достоверность информации.
Во-вторых, проблема компетентности большинства участвующих в обсуждении и принятии решений. С одной стороны, в настоящее время уровень экономической и общей культуры населения нашей страны в среднем, по-видимому, ниже, чем у профессионального аппарата управления (хотя в условиях сильной бюрократизации последнего • уровень его общей и профессиональной культуры реально может быть весьма низок при высокой «компетентности» таких работников в. закономерностях жизни бюрократической административной системы). С другой стрроны, в нашей стране имеется 1,5 млн. ученых (большая часть из них не входит в профессиональный аппарат управления, но может весьма компетентно участвовать в обсуждении и принятии решений), больше 30 млн. человек с высшим и средним спе291


циальным образованием, миллионы трудящихся за время перестройки приобрели практический опыт участия в демократических движениях и работы в общественных организациях. Наконец, и это самое главное, включение трудящихся в управление, начиная с участия в обсуждении и решении жизненно важных и понятных для каждого вопросов, формирует у членов общества потребность в экономической и общей культуре, потребность в обучении управлению.
И еще один важный аспект: мы прекрасно понимаем, что большинство далеко не всегда выражает прогрессивные взгляды. Но это означает только одно: необходимость создавать условия, в которых это большинство захочет поддержать прогрессивное решение, захочет учиться и образовываться, а для формирования потребности учиться управлению необходимо обеспечить как материальную заинтересованность каждого участвовать в управлении, так и возможность получить знания. Первое возникает только в условиях прямой зависимости качества жизни человека (на работе и дома) от его участия в управлении, т. е. в условиях самоуправления. Последнее требует переориентации всех форм экономической учебы на объяснение трудящимся простейших конкретных проблем: как повысить зарплату? Как добиться внедрения рационализаторского предложения? Как конкретно бороться с произволом бюрократов в заводоуправлении, министерстве, советах и общественных организациях? Какая модель хозяйствования отвечает интересам рабочих? Этому люди будут учиться сами, без принуждения, особенно если будут чувствовать возможность на практике применить новые знания.
В-третьих, расширение круга лиц, участвующих в обсуждении и принятии решений, требует пропорционального роста времени, в течение которого может проводиться такое обсуждение и создание определенной материально-технической базы для его проведения в жизнь, а также для того, чтобы стали возможными широкие референдумы как формы принятия решений. Эти проблемы обусловливают необходимость вынесения на такого рода обсуждения преимущественно стратегических, перспективных вопросов (альтернативных вариантов целевых установок средне- и долгосрочных программ или целевых программ глобального характера, законов, 292


крупных социально-экономических проектов и т. п.).
В-четвертых, не менее очевидна и проблема развития материально-технической базы «информационного общества», соответствующих институтов и культуры населения в сфере получения, использования и распространения информации (в качестве простейших слагаемых этой проблемы назовем лишь распространение персональных компьютеров и обеспечение компьютерной грамотности населения) как одного из важных условий роста эффективности прямой демократии. Проблема создания материально-технической базы прямой демократии тоже принципиально разрешима, ведь речь идет не о создании суперЭВМ для всенародного голосования по каждому вопросу, а о нескольких десятках миллионов персональных компьютеров, связанных кабельной связью с АСУ отраслей, регионов и т. п. Фантастика? Но в США задачу подобного масштаба решили меньше, чем за 15 лет. Да и голосовать-то будут не все, а только те, кого жизненно волнует та или иная проблема. Гораздо с меньшими затратами решаются проблемы проведения референдумов в городе, районе и т. п. (конечно, для этого надо отказаться от многих формальных бюрократических процедур, превращающих любое проводившееся до настоящего момента голосование в трудоемкую и долгую процедуру).
Какой эффект может дать развитие форм прямой демократии в обсуждении и решении экономических вопросов? Прежде всего экономическая демократия является одной из фундаментальных социальных ценностей, обеспечивающих свободу человека в главной сфере его жизнедеятельности — производстве, отношениях, возникающих по его поводу. Вне реализации этой ценности невозможно обеспечение гуманистических и социальных приоритетов в экономике.
Кроме того, прямое участие граждан в обсуждении и решении народнохозяйственных или иных крупномасштабных социально-экономических проблем включает членов общества в такую деятельность и такие отношения по ее поводу, которые формируют у человека чувство хозяина, на деле делают его сохозяином всего общественного достояния. А это, в свою очередь, создает одну из важных предпосылок для предотвращения и тех гигантских потерь, которые существовали в нашей эко293


номике вследствие отчуждения трудящихся от собственности, и тех нерациональных с экономической и гуманистической точки зрения моделей хозяйствования, которые бы доминировали в экономике «цивилизованных стран», не будь там не только рыночных регуляторов, но и экологических движений, референдумов и многих других атрибутов демократии.
Не менее важна и возможность использовать механизмы прямой демократии для того, чтобы сделать ряд шагов к дебюрократизации экономики, предотвращать бюрократические решения, которые могут вызвать самые трагические последствия для производства, общества, природы. Наконец, использование механизмов прямой демократии в экономике позволяет прямо ориентировать последнюю на реальные интересы и потребности большинства трудящихся.
В то же время, повторим, нельзя не видеть и определенных границ и недостатков этого механизма. Решение отмеченных выше проблем — задача весьма и весьма непростая. Более того, на обозримую перспективу основным направлением движения к самоуправлению будет углубление форм и методов представительной демократии, диалектически соединяющей самоуправление и централизованное управление. Это те политические и социальные системы, в функционировании которых заложены едва ли не важнейшие для современного общества гарантии и предпосылки прогресса самоуправления, в том числе — в экономике.
•Чисто политические моменты не являются специальным предметом данного исследования, но мы не можем не отметить, что главным здесь должно быть не только максимально полное воплощение всех буржуазно-демократических прав и свобод (свободные, равные и тайные выборы, многопартийность, свобода слова, митингов, собраний и забастовок; гарантии международно признанных прав человека и т. п.), но и развитие базисной демократии и Советского типа государственной организации (но не возрождение «советов» сталинско- брежневской поры).
Первое означает опору всех органов власти (и при их формировании, выборах и в процессе их функционирования) на массовые низовые объединения граждан — системы самоуправления на предприятиях и в микро294


районах, разного рода клубы и функциональные объединения, а также общественные демократические организации и движения локального или общенационального масштаба. Не столько аппарат, сколько открытые для каждого желающего и умеющего работать (преимущественно на общественных началах) общественные комиссии, опирающиеся на соответствующие массовые организации трудящихся (союзы трудовых коллективов и профсоюзы, экологические и потребительские общества, культурные и детские фонды и т. д.) и научные центры (а вот здесь уже нужен высокий профессионализм) — такими должны быть рабочие органы Советов всех уровней.
Второе, советский тип власти, означает коренное изменение сути власти, называвшейся в СССР советской, в частности, как минимум, концентрацию в руках Советов разных уровней всей полноты полномочий и ответственности в решении вопросов воспроизводства человека, включая сюда и развитие социальной инфраструктуры (жилье, больницы, школы, сервис), и культуру (в широком смысле слова), и образование, и воспитание (впрочем, они во многом поглощаются первыми двумя сферами, а также внедрение системы императивных мандатов, простых процедур отзыва депутатов и т. д.).
Заканчивая рассмотрение проблемы самоуправления, хотелось бы еще раз отметить, что выше речь шла о выработке научной (в данном случае это означает в определенной мере теоретически обоснованной и опирающейся на некоторые фактически достоверные тенденции) гипотезы, описывающей модель самоуправления.
КОММУНИЗМ: КРАХ ИЛИ ПУТЬ
К ВОЗРОЖДЕНИЮ? (ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ)
Смерть коммунизма, чуть ли не ежегодно предсказываемая вот уже более 70 лет, наконец наступила. В Польше и Восточной Германии, Чехословакии и Венгрии, в России и Литве, на Украине и Грузии коммунисты утратили государственную власть. Парламентская демократия, политический и экономический плюрализм, рыночная экономика и приватизация собственности при295


ходят на смену тоталитарному контролю коммунистов во всех сферах общественной жизни, который подавлял всякую политическую и предпринимательскую активность населения...
Постойте, но при чем же здесь коммунизм? Ведь ни в одной из этих стран не было коммунизма. Правда, общественный строй в этих странах провозглашался социалистическим, и там были правящие партии, руководствовавшиеся вроде как коммунистической доктриной. Значит, речь идет о смерти доктрины... Но какой?
Коммунистической, конечно! Той самой, которая провозглашала диктатуру пролетариата, гегемонию рабочего класса, монополию одной партии (якобы представляющей интересы этого класса) на всю власть в стране, всеобъемлющую государственную собственность, централизованное планирование и свертывание рынка.
Так что же, опять о смерти марксизма пойдет речь?
Здесь вновь хочется воскликнуть: постойте! Концы с концами не сходятся. Нет, мы продолжим нашу заочную полемику, взглянув на коммунистическую идею в целом. А она, как известно, предполагает завоевание демократии в качестве условия движения к социализму, ставит задачи свободного всестороннего развития человека выше классовых — в том числе и выше интересов рабочего класса, основой освобождения общества считает ассоциированное социальное творчество, установление государственной собственности обусловливает постепенным отмиранием всякого государственного принуждения, а экономическую систему социализма предполагает строить лишь на базе тех экономических предпосылок, которые уже сложились или начали складываться в рамках капиталистического общества. Итак, совершенно очевидно, что речь идет о двух разных доктринах, выступающих — вот действительный парадокс истории — под одним и тем же названием. Почему же так получилось?
Да потому, что коммунистическое движение с середины XIX века разделилось на два больших потока — на сторонников научного социализма, в основе которого лежит марксизм, и на сторонников стихийного, грубоуравнительного, утопического коммунизма. В первой половине XX века от первого потока отделилась социал- 296


демократия. При этом в идеологии марксистов обнаружилось одно весьма уязвимое место: свое явное научное превосходство над утопическими доктринами они приняли за раз и навсегда завоеванный политический авторитет. А между тем в самом марксизме содержалось недвусмысленное указание на то, что грубо-уравнительный коммунизм коренится вовсе не в незнании основ научного социализма, а во вполне определенных общественных условиях жизни людей.
Это хорошо понимал, в частности, Г. В. Плеханов, которого пугал призрак «патриархального и авторитарного коммунизма» в России, ибо такова была степень социальной зрелости ее народа, состоящего в большинстве своем из крестьян, да и в узкой пролетарской прослойке основную массу составляли не потомственные фабрично-заводские рабочие. Именно поэтому надежды большевиков на социалистический характер революции в России были теснейшим образом связаны с двумя факторами: с победой революций в развитых европейских государствах и их цивилизующим влиянием на Россию и с установлением в России диктатуры пролетариата. Когда вооруженной рукой солидарно действующей буржуазии были раздавлены революции в Германии, Венгрии, Финляндии, Литве, Латвии и Эстонии, когда отхлынула революционная волна в Польше и Италии, все надежды были возложены на диктатуру пролетариата.
Удержать политическую власть в руках рабочих и с ее помощью постепенно накопить предпосылки для движения к социализму — так виделась задача В. И. Ленину в 1922 году. Но этот замысел потребовал на практике во многом порвать с той концепцией диктатуры пролетариата, которую разрабатывал К. Маркс. Для последнего слова «диктатура пролетариата» означали систему политической власти со столь полно и последовательно проведенной демократией, что эта власть неизбежно оказывается в руках наиболее многочисленного класса — в руках лиц наемного труда. Тем самым автоматически обеспечивается монополия на власть этого класса, составляющего большинство населения в развитых капиталистических государствах. Затем, по Марксу, ликвидация капиталистических отношений превращает всех членов общества в равноправных работников 297


и тем самым снимается вопрос о политической монополии («диктатуре») какого-либо класса.
В иной ситуации оказались большевики. Диктатура пролетариата в России означала диктатуру явного меньшинства населения. Ясное дело, что без существенного ограничения демократии удержать политическую монополию рабочего класса на власть, было невозможно. Более того, достижение этой цели требовало ограничить демократию и для рабочего класса — ибо политическая борьба внутри этого класса уменьшала для него шансы на удержание власти. К политической монополии меньшинства добавилась монополия одной партии...
Представители «ленинской гвардии» — коммунисты в точном смысле этого слова, да и сам В. И. Ленин достаточно осознавали таящуюся в таком развитии событий опасность. Опыт «военного коммунизма», когда даже наиболее грамотную в теоретическом отношении часть большевиков (не исключая отчасти и самого В. И. Ленина) захлестнули иллюзии в духе грубоуравнительного авторитарного коммунизма, заставлял и их искать выход из сложившейся ситуации, грозившей совсем свернуть российскую революцию с социалистического пути.
В 1921 —1922 годах резко изменяется курс экономической политики, что же касается самой политической системы, здесь традиции эпохи гражданской войны отступают медленнее. При жизни В. И. Ленина большевистская партия успела провести лишь ряд решений в духе курса на демократизацию общественных отношений, в том числе внутрипартийных. Но в дальнейшем события повернули в другом направлении. Экономический строй общества и обусловленное им соотношение социальных сил оказались сильнее провозглашенного политического курса. Может быть гениальные тактические способности В. И. Ленина, его огромный личный авторитет позволили бы вывести партию и страну на путь постепенной демократизации, роста политической терпимости, отказа от идеологии классовой конфронтации... Но после его смерти сторонники такой линии, к тому же весьма непоследовательные, оказались в явном меньшинстве.
Последний шанс сторонников демократического поворота был утрачен в ходе дискуссии вокруг известного 298


«письма 46-ти». Парализованный В. И. Ленин лежал в Горках, а бюрократический аппарат выигрывал генеральное сражение против демократического крыла партии. Сторонники 46-ти, одержав победу примерно в трети первичных парторганизаций, были оттеснены аппаратом от широкого участия в районных, городских и губернских партконференциях. На XII съезде же их число оказалось ничтожно. Никто из крупнейших лидеров партии, за исключением Л. Троцкого, не поддержал их, предопределив тем самым свое собственное поражение в схватке со Сталиным,, «великий перелом» 1929 года ик грядущий 1937-й...
Иной исход внутрипартийной борьбы был все-таки возможен, но маловероятен. И дело здесь не в интриганских талантах Сталина и не в аппаратных играх. В конечном счете дело было решено тем, что партия лишь по официально провозглашенной идеологии была марксистской и коммунистической. На деле же она состояла в основном из пред- и раннепролетарских элементов, пропитанных совсем иной идеологией, в которой отражался, кроме того, и напор численно преобладавших в России мелкобуржуазных слоев.
Идеология сталинизма оформляла и эксплуатировала именно эти настроения, для которых были характерны революционный авантюризм, вера в творческую роль насилия, классовая нетерпимость, экспроприаторско- уравнительная психология. Становление идеологии сталинизма было закреплено физическим истреблением всех тех, кто был подозреваем в приверженности не идеологическим догмам, а революционно-критическому духу научного социализма в его марксистской интерпретации, или хотя бы сохранял память о такого рода идеях и идеалах.
Но каковы были практические итоги этого поражения марксистского течения в коммунизме и победы его реакционно-утопической версии? Один из них — катастрофический подрыв авторитета международного коммунистического движения. Другой — подрыв «социалистического эксперимента» в СССР.
Что же за общество было все-таки создано в Советской России? После Октябрьской революции страна переживала сложный процесс трансформации, который не может быть втиснут в рамки определения «переход299


ный период от капитализма к социализму». Так можно было бы определить одно из главных направлений этой трансформации, но отнюдь не все ее содержание. В Советской России переплелись несколько переходных процессов. Схематично их можно классифицировать следующим образом: 1) процесс ломки феодальных пережитков и втягивания патриархального полунатурального крестьянского хозяйства в товарное производство; 2) процесс дифференциации товаропроизводителей и зарождения первоначальных форм капитализма; 3) процесс охвата капиталистического производства различными формами государственно-монополистического капитализма; 4) процесс развития ростков социализма на основе высших экономических форм капитализма.
Политика сталинизма означала грубое насильственное вторжение в эти процессы. Ленинская линия движения к социализму через государственный капитализм, кооперацию, культурную революцию была отброшена. Вновь, как во времена «военного коммунизма», к социализму решено было прорваться лихой кавалерийской атакой. В результате все экономические отношения, существовавшие в России, были насильственно втиснуты в социалистические формы. Но в социалистические ли? При ближайшем рассмотрении оказывается, что даже сайое грубое насилие не способно поднять реальную зрелость сложившихся экономических форм. Более того, оно скорее вызывает экономический регресс.
Сталинский «социализм» реально складывался из нескольких различных экономических блоков, не образовывавших, однако, самостоятельные экономические уклады (как в годы НЭПа), поскольку эти блоки стягивались пронизывающей их сетью тоталитарно-бюрократических властных отношений. Эти блоки оказались соответствующими тем различным ступеням экономической зрелости, на которых реально находилась Советская Россия к концу 20-х годов, а именно: 1) элементы докапиталистических (феодальных, «азиатских») отношений, для которых было характерно внеэкономическое принуждение — колхозная система, система прикрепления к рабочему месту в промышленности, дополняемые «абсолютистской» политической системой; 2) мелкотоварное и полунатуральное производство в так называемом личном подсобном хозяйстве, дававшие вплоть до середины 300


50-х годов основную массу сельхозпродукции, кроме зерна и технических культур; 3) система промышленного производства, скопированная с германского военно-государственного монополистического капитализма времен 1-й мировой войны, с тотальным административно-распорядительным механизмом и 100% отраслевыми государственными монополиями, но без всякого участия частного капитала (который существовал лишь «в порах» официальной структуры, в теневой экономике); 4) деформированные ростки социализма, ослабленные бюрократическим подавлением демократического коллективизма и отказом от использования наиболее прогрессивных экономических форм капитализма, связанных с ростом демократического участия граждан в осуществлении хозяйственных функций, в регулировании общественного производства.
Противоположная тенденция — попытка опереться в движении к социализму на самоорганизацию и инициативу тружеников — была, хотя и не без сопротивления, подавлена, разгромлена, а затем ее традиции в карикатурном виде эксплуатировались сталинизмом.
Вот этот конгломерат, скрепляемый силой тотального государственно-бюрократического контроля, и получил от Сталина наименование «социализм». Именно эта переходная общественная структура, декорированная узурпированным Сталиным Красным Знаменем, была навязана остальным «социалистическим» странам и эффективнейшим образом послужила делу дискредитации коммунистической и вообще социалистической идеи<
Коммунистическое движение начала XX века увлекло за собой значительные слои непролетарских и раннепролетарских элементов с утопической идеологией, игравшей объективно реакционную роль, и не смогло справиться с реакционно-авторитарными тенденциями, неизбежно вызревающими в такой социальной среде. Большевизм несет несомненную историческую ответственность за подобное развитие событий. Но надо точно установить различие между виной и трагедией большевизма.
Большевизм был продуктом той социальной и политической обстановки, которая сложилась в Российской империи в начале XX века. Революционная партия не могла быть партией гражданского мира и классовой 301


терпимости в стране, правящие классы которой встречали ружейными залпами мирное шествие, но уступали перед демонстрацией силы (октябрьская стачка 1905 года, приведшая к созыву Государственной Думы). Не могла быть иной политика большевизма и в годы гражданской войны, когда помещики, капиталисты, военщина вкупе с очень либеральной российской интеллигенцией очертя голову рвались устроить общеимперскую резню и превратить всю Россию в колоссальный остров Мудьюг1. Не было возможности у большевиков постепенно осваивать достижения капиталистической культуры производства, ибо носители этой культуры встали стеной не то что против социализма, а даже против рабочего контроля, не менявшего капиталистический характер производства.
Может быть при таких условиях честнее было бы, подобно меньшевикам, отказаться от схватки за социализм, грозящей ввергнуть страну в хаос кровавой междоусобицы? Да, меньшевики оказались во многом правы, предрекая всяческие беды, которые могут последовать за большевистской революцией. Но эта правота была куплена ими за счет политического дезертирства, за счет превращения в сторонних наблюдателей той исторической драмы, которая развертывалась в России.
Октябрьская революция не была большевистским заговором — она пришла, как приходят все революции, грозным итогом нарастания социальных противоречий, которые не могла, а во многом и не стремилась разрешить политика Временного правительства. Большевики взяли на себя историческую ответственность пойти вместе со своим народом и возглавить стихийное революционное движение.
Большевики-узурпаторы, ловко обманувшие свой народ? Нет уж, увольте от таких исторических нелепостей! Это большевики-то узурпаторы?
Большевики, которые разогнали демократически избранное Учредительное собрание, ввергли страну в пучину национального унижения заключением Брестского ь
1 Место расположения концентрационного лагеря, известного варварскими условиями содержания заключенных, пытками, массовыми убийствами и т. д. Находился на севере страны, в зоне, оккупированной английскими войсками. 302


мира, политикой продразверстки подрывавшие хозяйственное положение крестьянства, отвергшие сотрудничество почти со всеми остальными социалистическими партиями, своими заносчивыми шагами повернувшие против себя штыки 40-тысячного чехословацкого корпуса — они и впрямь могли бы быть названы узурпаторами. Но какое правительство, совершив все это и оставшись на V12 своей прежней территории в условиях полной международной блокады, отрезанное от источников металла, угля, нефти, хлопка, хл^ба, не имеющее регулярной армии и теснимое со всех сторон интервентами и добровольческими офицерскими соединениями, — какое правительство могло бы удержаться у власти? И не просто удержаться, а вернуть почти все утраченное? Узурпаторы, обманувшие свой народ!? Да не смешите же вы людей, еще, не разучившихся думать и не утративших память! Во всяком случае, известные примеры обмана массы людей фашистскими режимами в Германии и Италии осуществлялись в неизмеримо более благоприятной для этих режимов обстановке, нежели та, в которой оказались большевики.
Вина большевистской партии заключается в том, что взяв на себя ответственность за судьбу социалистической революции, эта партия потерпела поражение и уступила власть сталинской диктатуре. Счет за это поражение вряд ли можно предъявить кому-то персонально. Практически все они — и те, кто боролся с бюрократическим перерождением Советской власти, и те, кто вольно или невольно способствовал ему — заплатили за это сйоей жизнью. Но даже при этом трагическом исходе борьба большевиков за социализм оставила глубокий исторический след, изгладить который не удалось даже Сталину.
Да, та линия в коммунистическом движении, которая опиралась на гуманистические и демократические традиции в марксизме, потерпела сокрушительное поражение, но она не умерла и не могла умереть. Конец тоталитарного «коммунизма» открывает путь к возрождению именно гуманистического- течения в коммунизме. Иначе и быть не может. Ведь идея коммунизма — не в меньшей степени, чем, скажем, идея христианства — коренится в реальных условиях жизни людей. В отличие от христианства она не сводится только к этическим ценноv 303


стям, а опирается на такие процессы, перед которыми, в конечном счете, падают все преграды — на закономерные тенденции в социально-экономическом развитии человечества.
* * ♦
Марксистская концепция движения к социализму основывалась главным образом не на прогнозах (отчасти неточных)., которые были даны в «Анти-Дюринге» и в «Критике Готской программы». Она основывалась не на моральном осуждении эксплуатации, не на признании справедливости классовой борьбы пролетариата против буржуазии. Она основывалась на выдвижении тезисов, что развитие всеобщих производительных сил (науки, в частности), творческого труда и т. п. требуют преодоления отчуждения, выхода за рамки «царства экономической необходимости»; что капиталистическая система хозяйства создает материально-технические условия, производственные отношения и социально-экономические институты, позволяющие революционному движению не ограничиваться уничтожением эксплуатации, но и использовать многие элементы разрушаемой капиталистической системы как основания для формирования нового, более прогрессивного экономического строя.
С этой точки зрения следует подчеркнуть, что главные сведения о будущем социализме содержатся не в «Анти-Дюринге» или в «Критике Готской программы». Тот, кто действительно хочет знать, как сторонники научного социализма в конце XIX — начале XX века представляли себе экономическую систему социализма, должен обратить внимание прежде всего на III том «Капитала» (главы о кредите и фиктивном капитале) К. Маркса, «Финансовый капитал» Р. Гильфердинга, «Социальные основы кооперации» М. Туган-Барановского, статью В. И. Ленина «Грозящая катастрофа и как с ней бороться».
Знакомство с этой частью марксистского и примыкающего к марксизму теоретического наследия должно показать непредвзятому исследователю, что сталинская программа «строительства социализма» не только догматизировала марксизм, не только отходила от целого ряда положений марксизма, но представляла собой прямой разрыв с наиболее существенными пунктами эко304


номической концепции научного социализма. Именно поэтому она не могла не окончиться неудачей.
Действительно, на какие тенденции в развитии капитализма предполагали опереться марксисты? На тенденцию к росту обобществления производства, на возникающую на этой основе все более тесную взаимосвязь и взаимодействие между людьми (обобществление участников производства), на возникновение, в конечном счете, на месте принудительных форм объединения людей в общество их свободной ассоциации.
Каковы были основы и предпосылки этого движения с точки зрения более конкретных экономических форм, на что осязаемое можно было положиться в этом деле? На развитие акционерной системы, увеличивающей степень не только концентрации производства, но и его реального обобществления, то есть возрастания взаимной зависимости отдельных производств и числа людей, приобщающихся к функциям хозяйствования и собственности. На возрастание роли профессиональных союзов в демократическом регулировании условий труда, его оплаты, обеспечения занятости. На возможности регулирования производства через банковскую систему. На возрастание роли потребительских обществ в демократическом регулировании условий сбыта, а отчасти и производства потребительских товаров. На широкое развитие коллективной собственности и кооперативов.
Правда, К. Маркс и его последователи полагали, что все эти экономические формы будут иметь существенное значение лишь в переходный период от капитализма к социализму. Оставались неясными вопросы перехода от этих форм к «чисто социалистическим» экономическим формам. Но этот переход совершенно определенно мыслился как эволюционный в отличие от революционного взятия власти, разрушения буржуазной государственной машины и принудительного отстранения наиболее крупных собственников капитала от права распоряжаться своей собственностью. Акционерная система, кредит, кооперативы, потребительские общества не должны были быть уничтожены, отменены, сломаны, запрещены и т.п. Они должны были постепенно развиться в нечто более высокое в условиях, когда частный контроль над средствами производства и частное предпринимательство ликвидировались и заменялись общим, совместным пред1136-15
305


принимательством, коллективным контролем над средствами производства.
Сначала политика «военного коммунизма», а затем еще более жесткая политика Сталина сломали все это «наследие капиталистического прошлого». Кооперативы остались кооперативами только по названию. Банковская система стала послушным придатком командной системы управления хозяйством-. Потребительская кооперация и акционерная система были ликвидированы. Реальные функции профсоюзов оказались резко ограничены. Какие же экономические формы или институты встали на их место? Бюрократический произвол, в конечном счете подорвавший попытки создать эффективную систему «планового хозяйства», этот произвол в значительной мере обесценивал и те рациональные моменты, которые лежали в основе разработки и осуществления перспективных планов.
На каком основании система бюрократического командования может быть названа «социалистическим способом производства»? Теория научного социализма вкладывала в этот термин достаточно определенное содержание. И сталинский «социализм» под это содержание не подходит. Это не значит, что в советском обществе 20—80-х гг. не было вообще никаких элементов социализма. Они были, но не они определяли лицо системы. После краткой передышки в 1953—1959 гг., когда СССР сделал свой последний технологический рывок (выход в космос, создание реактивной авиации, отказ от паровозной тяги на железнодорожном транспорте, создание электронной промышленности и т. д.) благодаря ликвидации особо одиозных черт сталинской системы, наступил застой. Если бы тогда нашлись реальные силы для глубокой реформы системы... Но шанс был упущен. Политический строй слишком надежно обеспечивал господство бюрократии. Система уцелела и получила возможность окончательно дискредитировать себя, а заодно и красное знамя, которым она прикрывалась.
Однако зададим себе вопрос: утратили ли сейчас свое значение те тенденции в развитии экономики капиталистического общества, на которые возлагали свои надежды марксисты? Напротив, эти тенденции получили дальнейшее развитие и появились новые, действующие в том же направлении. Кроме того, капиталистические об306


щества позаимствовали кое-что и из опыта «строительства социализма», доказав тем самым, что не весь этот опыт представляет собой попытку реализовать безжизненные утопии2. А это значит, что весь мир движется к социализму, даже если ему кажется, что он этого не хочет.
Считая себя марксистами, мы не можем сказать, что это движение происходит целиком «по Марксу». Быть марксистом — не значит положить на стол «Анти-Дюринг» и использовать его в качестве священного писания. Марксизм исходит всегда из изучения и поиска закономерностей развития действительного мира. Многое из того, что было сказано о нашем мире 150 или 70 лет назад, остается верным и сейчас. Но многое в нашем мире изменилось, а вместе с ним меняется и теория научного социализма. Остается в силе главное — диалектическое, революционно-критическое отношение к действительности и 'стремление принять активное участие в ее историческом развитии для реализации тех ценностей, практическое воплощение которых само человечество ощущает как настоятельную необходимость.
Так что же, опять будем изменять мир, совершать революцию, захватывать власть и устанавливать диктатуру пролетариата? Намерения, может быть, и хороши, но на их результаты мы уже насмотрелись...
Прежде, чем морализировать, хотим напомнить: без угрозы революции не было бы фабричных законов в XIX веке, без Октябрьской революции 1917 года не было бы международной конференции 1919 года в Вашингтоне, которая приняла решение о переходе на 8-часовой рабочий день, без попыток строительства социализма в СССР не было бы реформ Ф. Д. Рузвельта, без постоянного давления со стороны профсоюзов, без массовых забастовок и политической агитации не было бы всех тех гуманных и демократических черт, которыми так гордится современное капиталистическое общество в его наиболее высокоразвитых странах. Историческая инициатива всех этих изменений исходила не от господст2 И кое-что из опыта планирования, и основы систем страхования по безработице, медицинского страхования, и организация бесплатного образования, да и не только это было позаимствовано капитализмом у России 20-х годов.
307


вующих классов, и осуществлены они были вопреки сопротивлению этих классов.
Это свидетельствует о демократизме капиталистической системы? Да. Но это свидетельствует и о том, что весь исторический прогресс в прошлом и ныне побуждается теми, кто выступает против системы, а содержание прогресса заключается в подрыве основ этой системы. Прогрессивность же правящих классов и их политических представителей в конечном счете определяется тем, насколько они оказываются готовы к компромиссу с этой тенденцией.
Какова же должна быть позиция коммунистического движения? Все-таки — диктатура пролетариата? Нет. Диктатура пролетариата возможна лишь в условиях крайнего обострения классовой борьбы, когда становится необходимой монополия рабочего класса на средства государственной власти. Этот лозунг поэтому был исторически оправдан для времен Парижской Коммуны или российской революции 1917 года, но теперь переход политической власти в руки рабочего класса (а точнее, пролетариата — наемных работников, не имеющих собственных средств производства) не может происходить в форме диктатуры пролетариата. Переход к социалистическому обществу не может сейчас в развитых капиталистических странах покупаться ценой доведения классовой борьбы до ее крайних форм, тем более — до вооруженной борьбы. А в этих условиях рабочий класс не может претендовать и на политическую монополию. Социалистический выбор может осуществляться в таких условиях лишь при достижении широкого общественного консенсуса всех трудящихся классов и социальных групп, а в идеальном случае — и при достижении компромисса с эксплуататорскими классами.
Но чем же тогда наш подход отличается от подхода социал-демократии? Социал-демократия пытается провести свои реформы при чуть ли не полном общественном согласии, ни в коем случае не нарушая экономической и социальной стабильности, не задевая слишком серьезно ничьих интересов. Похвальное стремление. И, пожалуй, вполне справедливое в эпоху социальной стабильности. Тогда любые революционные действия имеют оттенок искусственного вмешательства в процесс естественной эволюции общества. Но если в обществе 308


нарастают кризисные явления? Если нарастает поляризация общества на сторонников перемен и тех, кто углубляет кризис, цепляясь за старые социально-экономические формы и тем самым нанося серьезный ущерб интересам большинства? Как быть, если в этой ситуации большинство дезориентировано и не видит ясных путей для выхода из тупика? Политические принципы социал- демократии в такой ситуации окажутся беспомощны. Коммунисты не против борьбы за реформы вместе с социал-демократами — когда это возможно, но они за революционные действия — когда это необходимо.
Ненасилие для нас — самостоятельная ценность. Поэтому коммунисты против попыток совершать социальные перевороты в любое время и любой ценой. Революция признается нами как результат общественного кризиса, неспособности выйти из него на основе сложившихся политических, социальных и экономических институтов. Насилие — не по отношению к отдельным лицам, а по отношению к общественным институтам — признается лишь тогда, когда ненасилие ведет к развитию кризиса и социальная стабильность остается лишь призраком, прикрывающим развитие событий, несущих прямую угрозу не только интересам, но подчас и существованию людей. Применение насилия становится неизбежным только как ответная мера против тех, кто начинает систематически пускать его в ход для подавления демократии.
Откуда может возникнуть этот кризис и на чем основана социалистическая концепция выхода из него?
Мировой революции, на которую надеялись партии II Интернационала в начале XX века, не произошло. Вспышка классовой ненависти пролетариата к эксплуататорам-капиталистам смогла устранить их господство только на ’/б части земли. Но следствием этой жестокой схватки стала всемирная реформа, которая означала заметную уступку социалистическим принципам со стороны буржуазии, и в то же время позволила сохранить и обновить капиталистическую систему, спасти ее от чрезмерного обострения классовых конфликтов.
Уровень благосостояния и социальной защищенности человека труда в развитых капиталистических странах сейчас не побуждает его «идти на баррикады» ради лучшей жизни. Но смягчив свои наиболее острые про309


тиворечия, капитализм не смог остановить развитие других, подспудных, менее заметных, но в долгосрочном историческом плане гораздо более существенных.
Это развитие событий предвидел Маркс еще в середине XIX века, когда писал о том времени, когда жалкая кража чужого неоплаченного труда перестанет быть основным фундаментом богатства, и производительные силы человеческого труда, которые несет с собой растущее постиндустриальное общество, уже дают о себе знать. Меняется и сам человек труда — это уже не «рабочая сила», низведенная до положения дрессированной обезьяны у конвейера (хотя и это еще не для всех — вчерашний день). Колоссальные возможности, скрытые в возрастании роли интеллектуальной и творческой компоненты труда, меняют облик наемного работника, систему присущих ему интересов и ценностей. Все большее значение для такого человека начнают приобретать содержательная сторона его труда-, возможность раскрепощения своих творческих способностей, свобода в осуществлении своих трудовых функций, обладание свободным временем и т. п. Именно такой человек претендует на участие в собственности, участие в управлении, остро ощущает неравноправное положение по сравнению с теми, кто распоряжается капиталом. И нежелание капитала дать больше, чем мелкие уступки, ведет к постепенному нарастанию кризиса трудовой мотивации. А что будет, когда такие люди составят большинство наемных работников?
Выражаясь марксистской термицрдргией, преодоление противоположности между уметенным и физическим трудом уничтожает одно из важнейших оснований деления общества на классы.
Одновременно с этим на весь мир надвигается экологический кризис. И в рамках сложившейся мировой капиталистической модели хозяйствования этот кризис неразрешим. Представьте себе, что весь мир достиг современного уровня наиболее развитых капиталистических стран. Это означало бы экологический коллапс, конец человечества. Эксперты дают нам не так много времени: десять—двадцать лет, и затем глобальные нарушения экологического равновесия станут необратимыми. Нужны изменения действительно революционного характера, чтобы предотвратить такое развитие событий. Система, 310


в которой насыщение рынка есть лишь предлог для извлечения прибыли, может лишь отсрочить приближение кризиса, который вызывает она сама. Бессмысленная лихорадка все убыстряющейся гонки, когда на рынок один за другим выбрасываются все новые и новые товары, потребительские свойства которых не могут различить самые квалифицированные эксперты, грозит в конце-коицов превратить все природные ресурсы в груду вещей, якобы предназначенных для человека, которому на деле не останется места в таком мире.
Но дождемся ли мы тех изменений, о необходимости которых уже давно кричат во весь голос социологи, экологи, философы, экономисты? Ранее мы ждали удовлетворения своих потребностей от «экономического человека», которым движет выгода. Не настанет ли момент, когда ради этой выгоды окажутся попранными самые насущные наши интересы?
Впрочем, капиталистический мир так и не сумел до конца избавиться даже и от тех своих язв, которые страстно бичевали социалисты XIX века. Особенно они заметны в странах, проходящих начальные ступени капиталистического развития. И все это, вместе взятое, не дает оснований хоронить коммунистическое движение. Везде, где бы его не пытались (и уже не раз) объявить похороненным окончательно, оно возникает снова.
Авторы этой книги — не пророки. Может быть, не коммунистам суждено решить наиболее острые проблемы современного человечества. Но что без коммунистов эти проблемы не могут быть решены — в этом мы убеждены. И тот очистительный огонь, через который предстоит пройти коммунистам в странах, где их именем правили бюрократические кланы, в конечном счете только укрепит коммунистическое движение. Оно избавится от реакционного наследия утопизма, прочно свяжет себя с научной теорией, встанет в ряды всех честных борцов за демократический выход из грозящих человечеству кризисов.
311


СОДЕРЖАНИЕ
Стр.
Часы коммунизма свое отбили? (Вместо введения) 3
1. К социализму — с надеждой 9
1.1. Кризис углубляется 9
1.2. Есть ли недостатки у «цивилизованного общества»
и надо ли нам их бояться? 15
1.3. Так в каком же обществе мы живем? .... 24
14. Каким мы хотим видеть наше общество завтра? . 29
1.5. В поисках альтернативы рынку и бюрократии 38
1.6. Общественная или все же частная 51
2. «В свете волшебного фонаря» 6
2.1. Кому был нужен и кого боялся человек в пенсне? . 6'
2.2. Четвертая голова Дракона 7.
2.3. Кто будет богом? 9£
2.4. Как увидеть обновленную экономику 108
3. Без конформизма 119
3.1. Умер ли марксизм? 119
3.2. Перестройка закончилась. Что дальше? 138
3.3. Народно-демократическая революция или дворцовый
’ переворот? .15^
3.4. «Свято место не бывает пусто...» 162
3.5. Тотальная приватизация и рынок: лекарство или яд? 166
4. «Добьемся мы освобожденья...» 194
4.1. Кто будет хозяином в стране? .... 195
4.2. Трудовой коллектив — хозяин. Потакание безответственности или путь к народовластию в экономике? 207
4.3. Права надо уметь взять! 212
4.4. Самоуправление жителей: опыт и проблемы 224
4.5. «Дают — бери..?» 231
5. Самоуправление — ключ к экономике XXI века . . 236
5.1. В поисках теории самоуправления 236
5.2. Самоуправление в трудовом коллективе . 251
5.3. Самоуправление в общенациональных масштабах: проблем больше, чем решений 269
Коммунизм: крах или путь к возрождению? (Вместо заключения) . . 295
3. 1136. Т. 1000. Тип. «Знание».