АКАДЕМИЯ НАУК СССР
НАУЧНЫЙ СОВЕТ
ПО ИСТОРИИ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ
в


Б. А. РЫБАКОВ
„Слово
о полку Игореве" и его современники
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
МОСКВА • 1971


Книга представляет собою исследование о самой поэме, об исторической роли упоминаемых в ней лиц и о событиях, воспетых в ней. В книге раскрыта на основе русских летописей жизнь героев «Слова» на протяжении нескольких десятков лет и показана длительная борьба Руси с половцами. Особое внимание уделено источниковедческому анализу летописей XII в., главным образом описанию событий 1185 г., заново решается вопрос о месте битвы на Каяле. Отдельный раздел книги посвящен определению времени написания «Слова» и воздействию поэмы на современников: летописцев 1180—90-х годов, художников-миниатюристов XII—ХШ вв., поэтов начала ХП1 в. Автором предпринята попытка восстановления первоначальной конструкции поэмы, нарушенной позднейшими переписчиками.
7-2-2 178-71 (I)


Предисловие
PI огромном потоке исследовательской и справочной литературы о «Сло- D ве о полку Игореве» недостаточно разработаны образы живых людей XII в., тех современников, к которым автор поэмы непосредственно обращался, светлые и темные черты которых он воспевал или порицал.
В большинстве случаев исследователи и комментаторы «Слова» не выходили в своих характеристиках за рамки 1180-х годов или даже только одного 1185 г., давая статичную картину, которая обрисовывала действующих лиц поэмы только в одной исторической ситуации. А между тем обильный летописный материал XII в. позволяет дать подробные биографии всех крупнейших политических деятелей столетия, показать их на фоне меняющейся исторической обстановки и определить сложность их реальных взаимоотношений. Сквозь схемы хроникальной формы в летописях иногда проступают яркие человеческие черты, живая разговорная речь, «эффект присутствия» летописца на тайных княжеских советах или в стремительных походах.
Крайне субъективны и противоречивы оценки князей и их дел, сохраненные в разных летописях. Поэтому к увлекательной задаче обрисовки исторического облика героев «Слова о полку Игореве» на протяжении нескольких десятилетий можно было приступить только после проведения тщательного источниковедческого анализа всего летописного фонда. Автор закончил исследование на тему «Русские летописцы XII в.» и «Слово о полку Игореве», позволившее ему в числе других вопросов рассмотреть и вопрос о степени достоверности тех или иных оценок и информаций. Различие между настоящей книгой (где исследовательские главы нахо5


дятся в чересполосице с популярным изложением материала) и упомянутым исследованием о русских летописцах эпохи «Слова о полку Игореве» заключается не только в жанре: данная книга посвящена делам князей, а готовящееся к изданию исследование — делам историков, писавших об этих князьях. Ни одна из этих двух работ не повторяет другой. Писатель второй половины XII в. Кирилл Туровский поставил рядом «историков- летописцев» и «витий-песнотворцев», считая, что они в равной мере воспевают храбрость воинов. Рассмотрение галереи русских летописцев XII в. поможет нам приблизиться к пониманию образа их современника, того гениального витии, который сложил песнь о походе Игоря. В данной книге выводы исследования о летописях XII в. учитываются, но излагаются предельно кратко, без аргументации.
Настоящая книга состоит из четырех разделов, существенно отличающихся друг от друга степенью научной исследованности вопросов.
В первом разделе поставлен вопрос об отражении «Слова о полку Игореве» в современных ему летописных материалах конца XII—начала XIII в. и сделана попытка установить первоначальный порядок отдельных частей «Слова».
Второй раздел — наименее исследовательский; здесь дан пересказ летописных сведений о русских князьях за 1140—1180-е годы. По существу второй раздел в отношении действующих лиц «Слова о полку Игореве» является продолжением в глубь десятилетий тех многочисленных комментариев, которые существуют в нашей науке. Наиболее подробные и интересные примечания исследовательского характера принадлежат известному знатоку «Слова» Д. С. Лихачеву, автору целого ряда работ о «Слове» ’. В мою задачу входила обрисовка жизни и деятельности героев «Слова» не только к моменту похода Игоря, но и на всем протяжении их предшествующей жизни. Завершается второй раздел анализом политического и военного положения Русской земли накануне 1185 г.
Третий раздел целиком посвящен заново проведенному анализу летописных источников о походе 1185 г.
1 	Д. С. Лихачев, Комментарий исторический и географический. «Слово о полку Игореве». Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.—Л., 1950, стр. 375—466. Этот комментарий объемом в 8 печ. л. является очень важным исследованием многих крупных и мелких вопросов, связанных со «Словом». В обновленном виде построчный комментарий дан в издании «Слова» в «Библиотеке поэта» (Л., 1967. См. «Примечания», стр. 461—536). Исключительно важен «Словарь-справочник «Слова о полку Игореве»», составленный В. Л. Виноградовой (вып. 1, М.—Л., 1965. (А—Г); ВЫП. 2. Л., 1967. (Д—К); вып. 3. Л., 1969 (К—Н).
6


Четвертый раздел является основным, он посвящен критическому разбору всех существующих точек зрения на поход Игоря и попытке воссоздания хода событий, характера похода и географии битв с половцами. В последних главах этого раздела обрисованы исторические условия возникновения поэмы в 1185 г.
В эпилоге говорится о последующей судьбе героев «Слова».
Художественная, литературная сторона «Слова о полку Игореве», достаточно полно раскрытая плеядой исследователей, как советских, так и зарубежных, не была предметом рассмотрения в этой книге2. Автор стремился возможно полнее ознакомить читателей с результатами своих изысканий в области исторического истолкования всех источников о людях и событиях, воспетых в бессмертной поэме.
2 	Обзор литературы и дискуссий о «Слове о полку Игореве» за последние годы сделал Ю. К. Бегунов («Слово о полку Игореве» в зарубежном литературоведении (краткий обзор)». В кн.: «Сб. статей к 90-летию Н. К. Пиксанова. От «Слова о полку Игореве» до «Тихого Дона». Л., 1969, стр. 236—249). Ю. К. Бегунов дал обзор не только зарубежной литературы, но и советской (стр. 241).


1
Поэма и время
лово о полку Игореве, Игоря, сына Святославля, внука Ольгова...» Рыцарственная Русь и тревожная, недобрая степь, разлившаяся безбрежным морем от Волги до Дуная. .. Степь полна топота и ржанья конских табунов, дыма становищ, скрипа телег; рыщут волки, кружатся над Полем хищные птицы, тучами идут несметные войска половецких ханов, распугивая антилоп и туров. Духами зла и смерти, огня и несчастий наполняет степь фантазия поэта.
С детских лет каждый из нас хранит в своей памяти прекрасный образ Ярославны: на крепостной стене, увенчивающей высокий берег Сейма, стоит русская женщина, перед ней расстилается необъятная степная равнина, на другом конце которой томятся в плену побежденные русские воины. Плач Ярославны в Путивле не просто обращение жены к далекому мужу, это олицетворенная Русь, призывающая к себе своих защитников. Как в средневековых рисунках одна башня символически означала весь город, а трое воинов — целое войско, так и здесь Ярославна была символом всей Руси, с тревогой следившей за судьбой далеко залетевшего «Олегова хороброго гнезда».
Побег Игоря — как бы ответ на призыв Ярославны Через всю степь, спасаясь от погони, рискуя жизнью, мчится Игорь к своей Руси. Но печально его возвращение: опустевшим, выжженным, беззащитным нашел он свое княжество. Обугленные стены Путивля были живым укором самонадеянному князю.
Просителем поехал он по русским городам — ему нужна была немедленная помощь. А князья спорили, ссорились, уклонялись от борьбы с половцами, поворачивали коней в разгар сражения.
И вот здесь-то к голосу киевского великого князя Святослава Всево- лодича, руководившего обороной Руси, присоединился могучий, как звон 8


колокольной меди, голос певца, рассчитанный на то, что перед ним смолкнет шум свар и усобиц. Мудрость историка, вдохновение поэта, смелость обличителя — все слилось в этом голосе, ставшем голосом всего народа: «Загородите Полю ворота!».
Вполне возможно, что песня о полку Игореве, завершающаяся славой Игорю, но отнюдь не прославляющая его, песня, кульминация которой находится не в описании самого «полка», а в «златом слове» Святослава Всеволодича, была сложена и исполнялась в Киеве при дворе великого князя по случаю приема необычного гостя, нуждавшегося во всеобщей поддержке, — князя Игоря, только что вернувшегося из половецкого плена.
Ведь ни одна строка знаменитой поэмы не говорит о том, что единение русских сил необходимо для того, чтобы освободить пленника; нет, плен уже позади, описание бегства, надо полагать, одновременно всей песне. Слушатели поэмы не встречают Игоря, а провожают его из Киева — он едет по Боричеву взвозу к Богородице Пирогощей, т. е. от великокняжеского дворца он съезжает вниз, на Подол, едет мимо Пирогощей тем путем, каким всегда ездят из Киева в Чернигово-Северскую землю.
«Слово о полку Игореве» — это одновременно и поэтическое произведение, и мудрый политический трактат, и интересное историческое исследование. Это итог событий грозного 1185 года и программа ближайших действий, начертанная рукой такого автора, который находился где-то высоко над всеми феодальными перегородками, выше династических споров и мелких обид. С большим достоинством он обращается от имени великого князя к четырнадцати князьям самых различных областей Руси, от Карпат и Дуная до таежного Заволжья, от литовских болот до черниговских степей, с призывом помочь Игорю, помочь Русской земле против общего врага.
Современники «Слова»
Записи летописцев о катастрофе на берегах Сюурлия-Каялы не дошли до нас в своем первоначальном виде. Они были включены в Киевский летописный свод 1198 г. в сильно переработанном виде (см. ниже раздел об анализе источников о походе 1185 г.).
Забегая вперед, можно сказать, что в Ипатьевской летописи (сохранившей нам Киевский свод 1198 г.) уцелели фрагменты двух великокняжеских летописей, ведшихся при дворах двух соправителей — Святослава Всеволодича и Рюрика Ростиславича, одновременно правивших Русью в 1181—1194 гг. Примерно около 1190 г. при дворе Рюрика, породнив9


шегося к этому времени с Игорем, была составлена особая повесть о походе Игоря в 1185 г.1
Автор повести использовал хроники, ведшиеся при великокняжеских дворах, но расцветил их своими риторическими дополнениями, написанными с тою же целью, что и «Слово о полку Игореве», — оправдать, реабилитировать Игоря, подчеркнуть его рыцарственность и благородство. Начало повести совершенно необычно для летописных статей того времени: «Святославичь Игорь, внук Олгов...» Для владетельных князей летописцы (кроме некрологов) никогда не указывали имени деда. Как мы помним, поэма озаглавлена как слово о походе «Игоря, сына Святославля, внука Олъгова». Деловой стиль использованной для повести хроники и высокопарность риторических вставок позволяют легко отделить друг от друга эти два слоя. Интересно отметить, что в деловой части нет реки Каялы, так хорошо знакомой нам по «Слову»; вместо нее несколько раз упоминается река Сюурлий, на берегах которой произошла первая битва с половцами. Река Каяла есть только в риторических вставках, написанных, как будет показано ниже, спустя несколько лет после появления «Слова».
Когда мы читаем эти поэтические дополнения, нам начинает даже казаться, что автор сознательно подражал «Слову о полку Игореве». В уста Игоря, взятого в плен, автор повести вкладывает покаянную молитву князя:
И тако в день святого воскресения
Наведе на ня господь гнев свой В радости место наведе на ны плачь И во веселье место — желю на реце Каялы. . .1  2
Желя, олицетворение смертной печали, — тоже персонаж не летописный, а поэтический, наличествующий в «Слове о полку Игореве». Далее Игорь кается в разорении переяславского города Глебова:
Тогда бо не мало зло подъяша безвиньнии хрестьани,
Отлучаеми отець от рожений своих, Брат от брата, друг от друга своего, И жены от подружий своих, И дщери от материй своих, И подруга от подругы своея, И все смятено пленом и скорбью тогда бывшею
1 Б. А. Рыбаков. Киевская летописная повесть о походе Игоря в 1185 г. «Литература и общественная мысль Древней Руси. Труды отделения древнерусской литературы Ин-та русской литературы АН СССР» (далее — ТОДРЛ), т. XXIV, Л., 1969, стр. 58—63.
2 Полное собрание русских летописей (далее — ПСРЛ), т. II. М., 1962, стб. 642—643. Далее при цитировании Ипатьевской летописи указание на столбец дается в тексте.
10


Живии мертвым завидять. . .
И та вся створив аз, рече Игорь.
Недостойно ми бяшеть жити.
А се ныне вижю отместье от господа бсиа моего:
Где ныне возлюбленный мой брат?
Где ныне брата моего сын?
Где чадо рожения моего?
Где бояре думающей,
Где мужи храборьствующеи,
Где ряд полчный,
Где кони и оружья многоценьная. . ? (стб. 643).
Приведенные строки несомненно уступают в художественном отношении «Слову о полку Игореве», но самое включение в сухую хронику подобных пиитических строк невольно заставляет вспомнить о поэме, сложенной здесь же, в Киеве, за несколько лет до этой летописной повести.
Ставя вопрос о следах воздействия «Слова о полку Игореве» на современную ему русскую культуру XII—начала XIII в., нельзя не обратить внимания на знаменитую Радзивилловскую (Кенигсбергскую) летопись.
В рисунках Радзивилловской летописи, посвященных походу Игоря в 1185 г., есть такие детали, которые художник мог почерпнуть только в образах «Слова». Вопрос этот настолько важен, что требует более подробного рассмотрения.
Роскошно выполненная Радзивилловская летопись давно уже привлекла к себе внимание. Неизвестно, какими путями эта рукопись, созданная в одном из русских городов, попала в XVI в. в Польшу; в XVII в. ее владельцем стал враг Богдана Хмельницкого князь Януш Радзивилл; затем она оказалась в Кенигсберге, где ее открыл для науки Петр Великий, приказавший изготовить копию с нее. Победа русских войск над Фридрихом II в 1758 г. и взятие Кенигсберга вернули летопись в Россию, и уже в 1767 г. текст ее был опубликован в качестве первого тома целой серии памятников русской истории.
Текст Радзивилловской летописи очень близок к Лаврентьевской; в основе обеих лежит Владимирский летописный свод 1212 г.
Как всякий летописный свод, охватывающий несколько столетий, эта летопись была по существу коллективным трудом многих поколений русских средневековых историков.
В Северо-Восточной Руси, во Владимире на Клязьме, в эпоху князя Всеволода Большое Гнездо (1177—1212 гг.) подобралась целая библиотека различных летописей, из которых и составился свод 1212 г.
Как показали исследования А. А. Шахматова, М. Д. Приселкова, Д. С. Лихачева, А. Н. Насонова, Ю. А. Лимонова 3, в состав Лаврентьев- 3 	Ю. А. Лимонов. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1967, стр. 162 и др.; А. Н. Насонов. История русского летописания XI—нач. XVIII в. М., 1969.
77


ско-Радзивилловского типа летописи вошли сведения киевских, черниговских, переяславских, рязанских и своих, владимирских, летописцев XII в., а также тот замечательный и сложный по составу труд по русской истории IX—начала XII в., который принято называть «Повестью временных лет». Только во Владимире и в Киеве создавались тогда такие общерусские исторические очерки с достаточно широким кругозором.
В эпоху Ивана III, когда оживился интерес к древней истории Киевской Руси, когда бережно восстанавливали старые здания и возрождали утонченный стиль домонгольского зодчества, вполне естественно стремление воспроизвести один из таких сводов. Радзивилловская летопись переписывалась около 1487 г. не как введение к описанию современных событий, а только как чисто историческое сочинение, повествующее о далеких веках. Изложение начинается с давних судеб славянства и кончается 1206 г. До сих пор не установлено место ее изготовления. Называли Смоленск, Новгород, Тверь и Белоозеро, но твердых оснований для выбора нет.
Но где бы ни жил заказчик летописи, несомненно, что он был богат: рукопись писалась на привозной европейской бумаге, писцы переписывали ее четким полууставом. Трое художников украсили ее 618 многоцветными миниатюрами, превратив ее тем самым в один из замечательных памятников русской средневековой культуры.
Один из исследователей удачно назвал эти миниатюры «окнами в исчезнувший мир». Действительно, здесь перед нами проходят сотни исторических лиц, множество событий, сражений, восстаний; мы видим различные бытовые эпизоды, оружие и доспехи древнерусских людей, их одежды, утварь, убранство боевых коней и корабли, украшенные звериными мордами. Исследованиями А. В. Арциховского выявлена строгая система передачи феодальной иерархии и символики: князья всегда изображались в особых шапках, меч означал власть, клиновидное построение воинов — боевой порядок, башня — целый город или княжество и т. пЛ
Однако восприятие этого ценнейшего исторического материала возможно только после того, как будет дан ответ на вопрос: в жизнь какой эпохи заглядываем мы при посредстве этих миниатюр?
Отражают ли они русскую действительность XV в., или являются подражанием немецким миниатюрам готического стиля, или же воспроизводят давние русские образцы времен сложения летописей — оригиналов. XII в.?
Тщательное исследование стилистических особенностей рисунков и определение датировок изображенных на них реалий привели к таким выводам: художники XV в. (установлено, что их было трое) копировали старые русские миниатюры, слегка видоизменяя композицию и лишь в отдельных случаях щеголяя знанием западноевропейского стиля; в их
4 	А. В. Арциховский. Миниатюры Кенигсбергской (Радзивилловской) летописи- М—Л.. 1932.
72


руках был, очевидно, иллюстрированный («лицевой») Владимирский свод 1212 г., созданный художниками, почти современными «Слову о полку Игореве». И вот поэтому на бумаге с водяными знаками 1486—1495 гг. оказались воскрешенными древние формы мечей, воинских стягов, глиняных амфор-корчаг и серебряных денежных гривен XII в.5
Вот почему мы можем считать, что сквозь готические переплеты окон- миниатюр нам виден мир той Руси, которая была близка к «Слову».
Для большей полноты представлений о такой сокровищнице, как Рад- зивилловская летопись, нам нужно затронуть вопрос, почти не разработанный в нашей литературе: если мы знаем, что текст летописи представляет собой сложную мозаику из полутора-двух десятков отдельных летописей, то нет ли и в миниатюрах каких-нибудь следов того, что использованные при составлении мозаики летописи (или часть их) могли быть лицевыми, иллюстрированными?
Начнем с доказательства «от противного». Если бы художники XV в. получили задание иллюстрировать текст, ранее никем не иллюстрировавшийся, то, естественно, в их рисунках была бы какая-то определенная система и, может быть, в подборе сюжетов выявились какие-либо политические или церковные идеи эпохи Ивана III. Ничего этого нет!
Художники, украшавшие Радзивилловскую летопись, не привнесли в миниатюры ничего из своей эпохи, кроме некоторых стилистических особенностей и покроя одежды.
Может быть, предполагаемый Владимирский летописный свод 1212 г. был такой первой лицевой рукописью, в которой проявилась единая система? Нет, здесь тоже мы не ощущаем единой руки, которая отбирала бы события для отражения их в рисунках. Если бы кто-нибудь проводил через свод 1212 г. какую-то определенную историческую концепцию, связанную, например, со Всеволодом Большое Гнездо, то как могло случиться, что ряд рисунков здесь посвящен вокняжению или смерти третьестепенных князей, а прямые родоначальники Всеволода, крупнейшие исторические деятели Руси, как Ярослав Мудрый, Владимир Мономах, Юрий Долгорукий, этой чести не удостоились — миниатюр, изображающих их погребение, нет.
Как объяснить, что наряду с почтительным и подобострастным изображением деяний Всеволода (далеко не всегда благовидных) здесь сохранилась миниатюра, показывающая пленение юного Всеволода Давыдом Смоленским? Текст лаконичен и нейтрален, а миниатюра похожа на карикатуру: Давыд спокойно сидит на пышном троне, а двое крупных мужчин держат княжича за руки и бьют его суковатой дубиной по голове. Едва ли
5 	Д. В. Айналов. О некоторых сериях миниатюр Радзивилловской летописи. «Известия Отделения русского языка и словесности Академии наук» (далее ИОРЯС), т. XIII, кн. 2. СПб., 1908, стр. 309; А. В. Арциховский. Указ, соч.; О. И. По до бедова. Миниатюры русских исторических рукописей (к истории русского лицевого летописания). М., 1965, стр. 85.
13


придворным художникам Всеволода или его сына могла прийти в голову идея посвятить рисунок именно этому, не слишком приятному для князя событию и именно так его изобразить! Скорее всего это результат какого-то редакторского недосмотра — рисунок, вероятно, попал в свод из другой летописи.
Когда речь идет об иллюстрировании исторического текста, то очень важно уловить тенденцию иллюстратора. Она может сказаться в отборе тех событий, которые подлежат изображению, но может проявиться и в умолчании о том, что не нравится иллюстратору; свое отношение к событиям и лицам художник может выразить и количеством рисунков и манерой изображения. Одним словом, лицевая рукопись напоминает текст, подчеркнутый редакторской рукой, — одно в нем выпукло выделено и навязано читателю, а другое упрятано в тень.
Для средневековых художников хорошим средством выражения своих симпатий и антипатий являлись бог и дьявол. Если на миниатюре изображен князь, молящийся перед иконой, или строящий церковь, или созерцающий небесное видение, — то мы можем быть уверены, что художник ему симпатизирует. Но если нарисована такая миниатюра, где князь сжигает храмы, как Олег Святославич в 1096 г., или рубит монахов и попов, как Рюрик Ростиславич в 1203 г., то явно, что художник настроен против него. А если уж за троном князя миниатюрист изобразит косматенького дьяволенка с глазками, горящими от предвкушения пакостей предстоящей усобицы (Святополк в 1097 г.), то позиция художника не оставляет сомнений.
Рассматривая всю совокупность радзивилловских миниатюр, мы видим такую же пеструю мозаику, как и при анализе текста. Если нет единой тенденции для всего свода, то есть полтора-два десятка локальных тенденций, связанных с прославлением или охулением того или иного князя. Важно отметить, что почти во всех случаях границы отдельных компонентов летописной мозаики, проводимые по данным миниатюр, совпадают с текстологическими изысканиями Шахматова и его последователей.
Можно выделить группы миниатюр, восходящих к своду 1073 г., к летописи Нестора 1113 г., к редакции 1118 г., к киевским, переяславским, владимирским летописям XII в. Гипотеза Шахматова об участии князя Мстислава в редактировании «Повести временных лет» в 1118 г. находит блестящее подтверждение в ряде миниатюр, иллюстрирующих каждый шаг этого князя.
Выясняется, что лицевой свод 1212 г. опирался на целый ряд лицевых летописей XI и XII вв. У каждой из них была своя, присущая только ей, система отбора событий, характеристики лиц и своя манера изображения.
Можно указать несколько случаев, когда художники XIII в. брали из находившихся в их руках лицевых источников больше, чем им было нужно для иллюстрирования отобранного из этих же источников текста. Эти «излишки», целые миниатюры или отдельные детали их, скопирован- 14


ные с какой-то другой рукописи и не сопровождаемые в Радзивилловской летописи никакими текстовыми пояснениями, являются лучшим доказательством наличия многих лицевых рукописей XII в.6 Сгусток таких излишков находится на листах 189—196 (1151—1153 гг.). Так, например, в тексте речь идет об одном князе, а на миниатюре изображено двое князей. В другом месте текст очень кратко сообщает о заключении мира между двумя князьями, а художник для одной фразы дал целых две миниатюры, причем на одной изобразил совещание трех русских князей с венгерским королем. В летописи не было речи ни о съезде, ни о наличии здесь трех князей. Еще одна краткая летописная фраза: «преставися Володимерко Галичьскый князь» — оказалась сопровожденной двумя миниатюрами. На одной из них содержание рисунка соответствовало содержанию текста — художник изобразил погребение Владимира. Но вторая миниатюра представляла юного князя сидящим на троне в окружении свиты, мечника и герольда. Никакого соответствия в тексте этому рисунку нет, и даже имя этого князя по Радзивилловской летописи установить нельзя. Наши недоумения разъясняются, если мы обратимся к другой, киевской, летописи XII в., сохраненной в Ипатьевском списке. Все эти события относятся к извлечениям из интереснейшей летописи великого князя Изяслава Мстиславича (1146—1154 гг.), составленной, судя по всему, его боярином Петром Бориславичем.
Первая из упомянутых миниатюр (л. 189, низ), где произошло непонятное удвоение князей, посвящена важному событию — установлению в Киеве дуумвирата князей Изяслава и его дяди Вячеслава.
Вторая миниатюра (л. 193, оборот, низ) точно соответствует подробнейшему описанию съезда трех русских князей с венгерским королем в Перемышле по поводу судьбы их общего врага Владимира Галицкого. Петр Бориславич (присутствовавший на съезде и выполнявший дипломатическое поручение) записал даже все речи участников. Особой нетерпимостью отличался младший из участников, сын Изяслава Мстислав, требовавший смерти врага. На миниатюре он нарисован с железным шестопером в руке, как бы символизирующим его жестокость.
Наконец, третья миниатюра (л. 196, оборот, низ), посвящена другому подробному повествованию, связанному с биографией самого Петра Бо- риславича. В 1153 г. Петру Бориславичу пришлось вторично ехать с дипломатическими целями к Владимиру Галицкому. Князь насмеялся над послом и прогнал его. С дороги боярина вернули в Галич. В своей летописи он красочно описал изумление по поводу увиденного там: во дворце на троне в окружении свиты в трауре сидел юный Ярослав Осмо- мысл; он сообщил Петру о смерти отца и любезно беседовал с послом киевского князя (на миниатюре, очевидно, ближайший к князю боярин).
Подробной летописью Петра Бориславича пользовались и киевские историки, и (в более кратких извлечениях) владимиро-суздальские.
6 	См. «Радзивилловская летопись» (фотомеханическое воспроизведение). СПб., 1902.
75


Но когда речь идет о копировании миниатюр, то здесь мы должны допустить наличие во Владимире не извлечений, а самой летописи, и притом иллюстрированной, перелистывая которую художник мог настолько увлечься, что стал перерисовывать в свою копию не только то, что соответствовало скопированному или пересказанному тексту, но и то, что к этому тексту не имело никакого отношения.
А попасть во Владимир летопись Петра Бориславича могла легко: во-первых, брат Петра был крупным церковником во Владимиро-Суздальской Руси, дослужившимся при Андрее Боголюбском до сана епископа, а во-вторых, и сам Петр Бориславич после ссоры с сыном своего патрона из-за трофейных коней перешел в 1169 г. на службу к князю Андрею.
Итак, выясняется, что художники Владимирского свода 1212 г. (или иного, близкого к нему по времени летописного свода) были людьми начитанными и образованными, располагавшими дополнительными материалами, из которых они черпали сюжеты для своих рисунков. И несмотря на то, что миниатюры XII—XIII вв. два, а может быть и три раза перерисовывались, все же в дошедшей до нас Радзивилловской рукописи XV в. можно уловить много своеобразных иллюстративных деталей, замыкающихся только в определенных участках летописи, соответствующих более ранним, отдельно существовавшим рукописям XI—XII вв. Таковы особые архитектурные формы Переяславской летописи в 1120-х годах, рисунки герольдов в той же Переяславской летописи с 1135 по 1169 г., таковы зубчатые башни в миниатюрах владимиро-суздальских летописей Юрия Долгорукого и его сыновей и др. Одни и те же объекты по-разному изображаются в разных частях Радзивилловской летописи: половецкие вежи рисовали то в виде юрт, то каких-то сараев, и только с 1184 г. в виде кибиток на колесах. Это же можно сказать и об одежде и головных уборах кочевников, варьирующих от узкого колпака до пышного округлого тюрбана. По таким художественным приметам в особый раздел владимирского летописания выделяется период с 1185 по 1200 г. Предыдущая лицевая летопись Всеволода Большое Гнездо была доведена до 1185 г. (пожар Владимира) и завершена словом «аминь» и иллюстрированной концовкой (л. 230).
Рисунки после 1200 г. резко отличаются от предыдущих как по манере изображения, так и по содержанию — они все посвящены не владимиросуздальским делам, а киевскому князю Роману Мстиславичу и его врагу Рюрику Ростиславичу.
Часть летописи 1185—1200 гг. — это летопись Всеволода Большое Гнездо, являющаяся дополнением к его же летописи 1177—1184 гг. Возможно, что это дополнение было сделано не постепенно, а сразу около 1200 г. или же в 1212 г. Последней миниатюрой этого цикла является рисунок на 243 л. (оборот, верх), изображающий отъезд одного из сыновей Всеволода, которого провожает отец и все его «большое гнездо».
Вот в этом-то разделе и помещены 8 миниатюр, связанные с походом Игоря 1185 г. Всего миниатюр в этом разделе 23. Больше половины их 16


Битва Игоря с половцами 11 мая 1185 г. (Миниатюра Радзивилловской летописи)
посвящено теме борьбы с половцами. При удаленности Владимиро-Суздальского княжества от театра военных действий с половцами такое усиленное внимание может несколько удивить, но следует вспомнить, что именно незадолго до 1200 г. Всеволод Суздальский начинает активно интересоваться Южной Русью и Киевом, а среди киевских влиятельных кругов нельзя было быть популярным, не принимая участия в борьбе против степняков. Схема русско-половецких отношений в изображении Всеволодова летописца такова: сами южнорусские князья плохо управляются с половцами. Князь Игорь — пример хвастливого и незадачливого полководца. Если кто и побеждает половцев, так это племянник Всеволода, князь Владимир Глебович Переяславский (ему отведены 4 миниатюры), или сам Всеволод, успешный поход которого на половцев в 1199 г. отражен в двух миниатюрах (лл. 242 об. и 243).
Борьбе с половцами придается как бы значение крестового похода: начиная с 1184 г. художники вводят в рисунках четкое разделение русских и половецких стягов — на русских стягах навершием является крест, а на половецких — полумесяц (или бычьи рога).
Сопоставляя миниатюры, иллюстрирующие поход Игоря 1185 г., с текстом, мы видим, во-первых, несоответствие тенденций историка и
2 Б. А. Рыбаков
77


художника, а во-вторых, явно ощущаем излишки рисунков по сравнению с текстом, т. е. следы пользования дополнительными источниками. Тенденция текста летописи, как уже говорилось, состояла в том, чтобы осудить самонадеянного Игоря. Он постоянно бахвалится, мечтает о личной славе, чем и вызывает гнев божий. Он показан беспечным, недальновидным полководцем — после первой победы войско Игоря будто бы «стояша на вежах 3 дни веселящеся» и хвастливо превознося самих себя по сравнению с киевлянами, только что разбившими крупные силы половцев. Ни одна из этих сценок не нашла отражения в рисунках, которые обнаруживают большое сочувствие Игорю и большую осведомленность в деталях похода. Сочувствие видно в изображении побега: художник пририсовал Игорю стяг с крестом, а Овлура (о котором нет речи в тексте) заставил во второй части миниатюры победно трубить в рог.
Теперь мы подходим к самому интересному, к рассмотрению того иллюстративного материала, который не мог быть извлечен из содержания летописного текста.
Излишки начинаются еще с 1184 г., т. е. с самого начала всего раздела 1184—1200 гг. Битва с Кобяком на р. Орели представлена в тексте как единственный бой авангарда под водительством Владимира Глебовича. Однако миниатюр дано две. И это вполне оправдано текстом другой киевской летописи, где подробно говорится о двух битвах. Первая миниатюра, связанная с походом Игоря, показывает захват половецких веж (л. 232 об.). Два князя, Игорь и Всеволод, в княжеских шапках; один из них рубит половцев мечом. Вторая показывает начало трехдневного боя на Каяле; третья — завершение боя, когда уже поникли русские стяги и одинокий воин отстреливался из самострела из-за груды конских тел (л. 233, верх и низ). Четвертая миниатюра (л. 233 об.) является уже лишней или во всяком случае не идентичной краткому тексту Радзивил- ловской летописи. По средневековому обычаю художник насытил свой рисунок своеобразной динамикой — на одной миниатюре одновременно изображены разные этапы битвы, при этом князь Игорь нарисован дважды: в левой части он бьется с половчином, ударившим его копьем в левую руку, прикрытую щитом; княжеская шапка упала на землю, конь под Игорем пал. В правой части рисунка показано пленение Игоряг он снова в шапке; всадник схватил его пешего за руку. На заднем плане изображен Буй-Тур Всеволод, сидящий на коне и стреляющий из лука; около него стяг с крестом.
Ничего этого нет в Радзивилловской летописи, и почти все это есть в Ипатьевской:
«Уязвиша Игоря в руку и умертвиша шюйцу его...
Игорь же бяшеть в то время на коне, зане ранен бяше. . . и соймя шолом погна опять к полком...» (стб. 641—642).
Ранение левой руки, снятый шлем (для того, чтобы бежавшие воины узнали его) — все это есть на рисунках. Игоря взял в плен Чилбук Тар- голов:
1S


Совещание великого князя Киевского Изяслава Мстиславича с венгерским королем Гейзой II, 1152 г. (Радз. лет.)
«Держим же (Чилбуком) 7 Игорь виде брата своего Всеволода» крепко борющася...» (стб. 642).
И это тоже есть на миниатюре — плененный Игорь и обороняющийся Всеволод.
Однако есть и интереснейшее противоречие с текстом Ипатьевской летописи — там сказано, что Буй-Тур бился врукопашную, пеший, «яко и оружья в руку его не доста». Здесь же Всеволод изображен всадником в княжеской шапке, стреляющим из лука. Этот образ князя-лучника есть и на рисунке, изображающем начало битвы (л. 233, верх). Это неслыханное нарушение феодальной символики миниатюр. На 618 миниатюрах изображены сотни князей, и никогда ни один из мастеров Радзивиллов- ской летописи не дерзал изобразить князя с луком, оружием простой дружинной молодежи. Князей рисовали с мечом, копьем, стягом, булавой, 7 	Здесь и далее при цитировании в скобках даются замечания и разъяснения автора.
2* 19


грамотой в руках или просто жестикулирующими, но князь, стреляющий из лука, встречен только здесь. И «лишняя», четвертая, миниатюра, так во многом совпадающая с рассказом киевской летописи, дает нам имя этого князя — Всеволод Святославич, брат Игоря, продолжавший бой на Каяле в то время, когда сам Игорь был уже пленен. Художник отступил не только от текста иллюстрируемой им летописи, где вообще нет никаких подробностей, но и от текста своего дополнительного пособия, откуда никак нельзя было получить представление о стрельбе стрелами. Ради чего он совершил такую вольность? Какое произведение навеяло образ князя Всеволода, стреляющего в половцев?:
Яр-Тур Всеволоде! Стоиши на борони, Прыщеши на вой стрелами...
«Слово о полку Игореве» — единственный известный нам источник, где рядом с именем Всеволода поставлены стрелы.
Не нужно думать, что автор «Слова» разжаловал своего любимого героя в простые лучники. В тексте «Слова» рассматривались действия Всеволода как полководца; он приказывает воинам прыскать стрелами, греметь харалужными мечами о вражеские шеломы. А сам он не из лука стреляет, а стальною саблей рассекает шлемы кавказской работы. Художник понял первую фразу буквально — раз сказано о Всеволоде «прыщеши стрелами», значит, надо изобразить его с луком и стрелой. Такова уже тогда была сила воздействия поэтического слова. Первым художником, подвергшимся такому воздействию, мог быть иллюстратор киевской летописи конца XII в.; мог им быть и владимирский художник из окружения Всеволода или его ученого сына Константина в 1200—1212 гг.
Теоретически можно допустить, что нарушение изобразительных традиций под воздействием «Слова» произвели творцы Радзивилловского списка, художники XV в., но это маловероятно.
Продолжим обзор миниатюр. Пятая миниатюра (л. 234, верх) особенно интересна. Она иллюстрирует текст летописи, наиболее близкий по смыслу к знаменитому «златому слову» Святослава Киевского: «И Святослав князь посла по сыны своя и по вси князи. И собрашася к нему к Киеву и выступиша к Каневу» (л. 233 об.). На рисунке мы видим князей, садящихся на своих коней; в центре композиции — князь Святослав, приветствующий одного из прибывших князей. Обращает на себя внимание, что художник особенно тщательно изобразил момент посадки на коня: в левой группе оруженосец держит коня, князь вдел ногу в стремя, взялся за холку, но еще не вскочил в седло. В правой группе князь уже стоит в левом стремени и переносит правую ногу через седло, а коленопреклоненный оруженосец на переднем плане держит рукою правое стремя. Опять-таки во всей рукописи нет другой такой сцены, где была бы так тщательно вырисована посадка на коня. Нигде нет оруже-
20


Святослав Всеволодич Киевский приглашает русских князей «вступить в стремя» за землю Русскую (Радз. лет.)
носцев, держащих столь четко изображенное стремя, хотя отъезды и приезды князей встречаются чуть ли не на каждой странице 8.
Давно установлено, что все иллюстрации этой летописи пронизывает последовательно проводимый символизм. На нашей миниатюре стремена так выпячены на первый план, так подчеркнуты всей композицией рисунка, что поневоле возникает мысль об их символическом значении в этом месте летописи. А летописный текст, и киевский и владимирский, в лаконичной хроникальной форме передает то же обращение Святослава к русским князьям, которое с такой художественной силой выразил поэт:
Вступиша, господина, в злата стремень
За обиду сего времени,
За землю Рускую,
За раны Игоревы, буего Святославича!
В «Слове о полку Игореве» применено двойственное число (так как обращение относится к двум князьям), а здесь на миниатюре — два князя «вступающие в златые стремена».
в Впервые на изображение стремени обратил внимание Д. С. Лихачев (см. Д. С. Лихачев. Историко-литературный очерк. «Слово о полку Игореве». М.—Л., 1950, стр. 278, 389).
27


Шестая миниатюра посвящена побегу Игоря из плена (л. 234 об., низ). Летописный текст предельно краток: «По малех днех ускочи Игорь князь у Половець». О том, что князя сопровождал Овлур, организовавший побег, в тексте ничего не говорится. Тем не менее на рисунке Игорь скачет вместе с Овлуром. Больше того, на миниатюре показан половецкий сторож со связанными руками, сброшенный с коня. Здесь нам на помощь приходит Татищев, упоминающий о том, что Игорь выехал из стана половецкого не только с Овлуром, а и с тремя другими спутниками, «сам- пят».
Бегство Игоря, как уже говорилось, состоит на рисунке из двух сцен — побег и расправа со сторожем и приезд на Русь, когда можно уже трубить в рог.
Есть данные предполагать, что перечисленными сюжетами не исчерпывались заимствования, произведенные из киевской летописи или навеянные «Словом». Обратим внимание на миниатюру, непосредственно следующую за изображением побега Игоря: она тоже резко делится на две различные сцены (л. 235). О. И. Подобедова предполагает, что один из оригиналов Радзивилловской летописи был написан в два столбца и что художники 1487 г., имевшие дело с широкими страницами, нередко сливали две миниатюры в одну9. С таким случаем мы имеем, очевидно, дело и здесь. На левой половине изображены два князя; один из них, в дорожном платье, стоя приветствует князя, сидящего на троне, приподнимая свою княжескую шапку; оба они держатся за свиток грамоты. Никакого отношения к тексту эта половина миниатюры не имеет. На правой половине показано взятие войсками Всеволода (без князя) болгарского города. Это прямо связано с текстом. Можно было бы думать, что первая сценка изображает отправку Всеволодом кого-либо из князей в поход на Болгарию, но в таком случае было бы неясно изображение свитка — письменные предписания не изображались. Против такого толкования предостерегает самый текст — ни одного князя в походе не было: «посыла великий князь Всеволод Георгиевич на Болгары воеводы свои». Весь предшествующий текст посвящен только Игорю, в биографии которого мы и должны искать факт встречи двух князей. Обратимся снова к Ипатьевской летописи. Как только Игорь вернулся из половецкого плена, он поехал за помощью к двоюродным братьям:
«Из Новагорода (Северского) иде ко брату Ярославу к Чернигову, помощи прося на Посемье.
Ярослав же обрадовася ему и помощь ему дати обеща.
Игорь же оттоле еха ко Киеву к великому князю Святославу»
(стб. 651).
По всей вероятности, рисунок, изображающий встречу князей, совмещенный с изображением болгарского похода, был посвящен первым дейст9 О. И. Подобедова. Указ, соч., стр. 55.
22


виям Игоря по прибытии на Русь — договорам о помощи с Ярославом Черниговским и Святославом Киевским.
Художники Радзивилловской летописи надолго задержали наше внимание, заставив нас очень пристально вглядываться в их рисунки. Но мы вознаграждены. Сквозь эти окна в исчезнувший мир как будто бы видны современники «Слова о полку Игореве», иллюстраторы киевских и владимирских летописей XII—XIII вв., непроизвольно расширившие круг своих сюжетов за счет сильно воздействовавших на них поэтических образов «Слова». Образ Буй-Тура Всеволода, прыщущего стрелами, образы князей, вступающих в стремена, — все это исключения из художественной традиции, навеянные бессмертной поэмой и понятные для нас только в связи с образами «Слова о полку Игореве»
Поэтические подражания «Слову о полку Игореве» в киевской летописной повести о походе 1185 г. и воздействие литературных образов «Слова» на художников-миниатюристов конца XII в. не имеют, разумеется, доказательной силы в вопросе о времени написания поэмы, но эти ощущения читателя, отдаленного восемью веками от самого «Слова», должны быть учтены в общем балансе наших рассуждений.
Непосредственное воздействие «Слова о полку Игореве» давно отмечено исследователями в отношении знаменитого «Слова о погибели Рус- ° 10
скои земли» .
Жизнь поэмы от поколения к поколению
Первые годы XIV столетия. Прошло уже шесть десятков лет, как на побежденную Русь налегло тяжелое татарское иго. Часты были опустошительные татарские наезды, еще чаще вспыхивали кровавые усобицы русских князей. В эти мрачные годы мысли русских людей все чаще устремлялись в величественное и героическое прошлое свободной Руси XII в., побеждавшей дерзких и опасных степняков.
В далеком Пскове в 1307 г. ученый книжник Домид закончил переписку большой книги, и, как все писцы, выдержавшие длительный однообразный труд, он на последнем листе дает волю своему перу: используя хитроумную тайнопись, он пишет загадку; щеголяя знанием средневековой астрономии, он исчисляет дату завершения книги по солнечному
10 См. главу «Утерянная страница». Третьим отголоском «Слова о полку Игореве» во владимирско-суздальской письменности можно считать вещий сон князя Мала в летописи Переяславля Залесского, чрезвычайно близкий к вещему сну Святослава (см. Д. С. Лихачев. Сон князя Мала и сон князя Святослава. «Festschrift fur Margarete Woltner». Heidelberg, 1967, S. 168—170). 23


и лунному календарю, упоминая и «индикт», и «ключ границ», и «вру- целето».
Писец не успел еще написать своего имени, как в Псков пришла весть о новом печальном событии: в субботу 25 августа 1307 г. под Москвой произошла вторая кровопролитная битва двух русских князей — Михаила Тверского и Юрия Московского (брата Калиты). Давно враждовали эти князья, то воюя на русской земле, то споря перед ханом в столице Золотой Орды. Там, в чужой земле, и сложили они потом свои головы: по наговору Юрия в ханской ставке на Кавказе убили Михаила Тверского, а через несколько лет сын убитого, Дмитрий Г розные Очи, отомстил за смерть отца и тоже в резиденции хана саблей зарубил великого князя Юрия Даниловича, обрекая и себя на гибель.
Узнав о новой битве русских с русскими под стенами Москвы, псковский книжник обратился к замечательнейшему произведению древней Руси, сурово осуждавшему княжеские распри, к «Слову о полку Игореве».
В 1185 г. перед лицом половецкой опасности гениальный певец призывал к единству и гневно возмущался прежними князьями, проливавшими кровь русских людей:
Тогда, при Олзе Гориславличи
Сеяшется и растяшеть усобицами
Погибашеть жизнь Даждьбожа внука.
В княжих крамолах веци человекомь скратишась. Тогда по Руской земли ретко ратаеве кикахуть Нъ часто врани граяхуть, трупиа себе деляче...
И вот, сто с лишним лет спустя писец Домид использует эту бессмертную фразу для того, чтобы осудить сильнейших русских князей своего времени, ослепленных честолюбием:
«Сего же лета (1307 г.) бысть бой на Русской земли —
— Михаил с Юрьем о княженье Новгородьское.
При сих князех сеяшется и ростяше усобицами, гыняше жизнь наша. В князех — которы и веци скоротишася человеком».
Как Данте, писавший в эти самые годы свою «Божественную Комедию», обличавшую злобу и кровавые распри феодалов, обратился к Вергилию, так псковский ученый монах в условиях таких же усобиц и войн обратился к «Слову о полку Игореве».
Был ли список «Слова о полку Игореве» в библиотеке Пантелеймонова монастыря, где жил Домид, или же этот книжник знал его наизусть — решить нельзя, но наличие рукописи в Пскове очень вероятно, так как единственный известный нам Ярославский список А. И. Мусин- Пушкина был, по мнению лингвистов, переписан именно в Пскове Ч
1 	По поводу достоверности приписки 1307 г. см.: Ф. Я. Прийма. О гипотезе А. А. Зимина. «Русская литература», 1966, № 2, стр. 75—89.
24


Прошло три четверти столетия. За Доном, на Куликовом Поле, произошло крупнейшее в Европе за весь XIV век сражение — битва русских с несметными силами Золотой Орды. Первая победа над татарами потрясла все окрестные народы и государства и надолго запомнилась на Руси — еще в XV в. иногда годы отсчитывали «от Задонщины», как от новой эры. Победа вызвала необычайный подъем духа, позволивший легче пережить возврат татарского ига в 1382 г
Победа объединенных Москвою русских сил оживила интерес к общерусским темам; стали составляться общерусские летописные своды, мысль передовых людей воссоздавала картины общей жизни всех русских земель в прошлом. Как показателен составленный в конце XIV в. список русских городов, восходящий к тем далеким временам, когда в их число входила далекая приморская Тмутаракань; в единый список сведены города и городки 250 княжеств от Дуная и Буга до Волги и Северной Двины.
Не удивительно, что там, где имелись списки «Слова о полку Игореве», они должны были производить особенно сильное впечатление, так как нигде не выражена с такой страстностью мысль о необходимости единства всех русских княжеств, как в этой поэме.
Победа Дмитрия Донского была воспета Софонием Рязанцем в «За- донщине», сложенной вскоре после битвы за Доном, может быть в том же 1380 г. С первых же строк автор начинает цитировать «Слово о полку Игореве», вдохновляясь им и настраиваясь на его торжественный лад. Софоний, как бы зная «Слово» наизусть, широко и свободно пользуется поэтическими богатствами песни XII в. Метафорические описания битв, дышащая запахом пограничных степей характеристика курского рыцарства, монументальные образы «златого слова» Святослава — все это используется в разных местах «Задонщины» иногда в пересказе, иногда с переводом устарелых речений (х:оботы — хоругви; въсрожат — грозно воют и др.), а нередко целиком, как в оригинале. Очевидно, и читатели и слушатели «Задонщины» тоже хорошо знали «Слово о полку Игореве» и могли вполне оценить, какой великий образец был выбран для песни о Куликовской битве.
Могучая поэзия «Слова» покоряла, подчиняла себе далекого потомка храбрых русичей. Находясь весь во власти «Слова о полку Игореве», он упустил из виду в своей «Задонщине» целый ряд красочных и художественно выразительных эпизодов: томительное ожидание прихода Мамая, все лето выбиравшего место удара, торопливое сближение Ягайла с Мамаем, грозившее небывалой катастрофой; он упустил организацию знаменитого засадного полка и ограничился лишь неясным намеком на не менее знаменитый поединок Пересвета с Челибеем. Повинуясь замыслу киевского поэта, он забывал о том, что должен был ясно и последова25


тельно рассказать о событиях 1380 г. Софоний «как очарованный шел по следам «Слова о полку Игореве», не остывшим несмотря на двухвековую давность» (А. С. Орлов). Поэтому на страницы его повествования постоянно врывались образы, понятия, термины, идущие из русской действительности XII в. («поле Половецкое», река Днепр и др.) и не имеющие отношения к борьбе русского народа с татарами в конце XIV в. Поэт XIV в. не всегда понимал отдельные выражения своего образца: обороняющийся Буй-Тур Всеволод превращался у него в символ татар, вынужденных защищаться («уже стал тур на боронь»), а поэтичный образ Русской земли, скрывшейся за грядою пограничных холмов («О, Русская земле! Уже за шеломянем еси. . .») был заменен несуразной фразой: «Руская земля, то ти есть как за Соломоном царем побывала». Непонятое южнорусское слово «шеломя» — холм привело Софония к такой курьезной ошибке, которая выдает лишь горячее желание использовать в «За- донщине» каждую деталь поэмы, взятой Софонием за образец стиля и слога. Однако Софоний не был бездарным подражателем. Ему принадлежат превосходные поэтические строки, никак не связанные со «Словом о полку Игореве», как, например: «Припахнули к нам от быстрого Дону поломянные вести..., лежать трупы христианские акы сенныи стоги, а Дон-река три дни кровью текла...»
Его неотступное следование «Слову о полку Игореве», его влюбленность в поэтику «Слова» объясняется торжественным великолепием избранного им образца, данью уважения к гениальности безымянного киевлянина 1180-х годов и его благородным помыслам2.
Знакомство со «Словом о полку Игореве» можно предполагать и у других московских писателей, современников Софония. Летописец, описавший Куликовскую битву вскоре после самих событий, применяет те редкостные обороты речи, которые мы находим только в «Слове о полку Игореве». Описывая начало битвы, летописец пользуется тем образом гудящей от топота земли, который создан автором «Слова» именно для описания начала главного сражения:
«Земля тутнет . . . половци идуть от Дона и от моря и от всех стран» («Слово о полку Игореве»).
«Земля тутняше, горы и холми трясахуся от множества вой бесчисленных...» (Летопись).
2 	Большим вкладом в науку является монументальный сборник «Слово о полку Игореве» и памятники Куликовского цикла». М.—Л., 1966. С математической точностью доказан подражательный характер «Задонщины» в статье А. В. Соловьева «Словесная ткань «Задонщины» и «Слова о полку Игореве» (В сб. «То honor Roman Jakobson». Paris, 1967, p. 1866—1875).
26


Для описания торопливой скачки по степям летописец пользуется тем же выражением, что и автор «Слова о полку Игореве: «побежите неготовыми дорогами». Софоний тоже использовал это место «Слова», но перевел это выражение — «неу гот о ванными дорогами». Как видим, летописец был ближе к их общему источнику, чем автор «Задонщины».
В эти же годы создавалась, очевидно, и основа «Сказания о Мамаевом побоище» под руководством хитрого пришельца, митрополита Киприана, возвеличивавшего «великого и мудрого воеводу и удалого богатыря Дмитрия Боброка-Волынца». В языке этого киприановского варианта много следов западнорусского наречия, и всю совокупность княжеств Северо-Восточной Руси автор называет «Залесской землей», что естественно только для киевлянина или волынца, для которых Москва, Владимир, Суздаль, Нижний Новгород действительно были «за лесом», за огромными массивами Брынских лесов.
В «Сказании» тоже использованы слова «неготовыми дорогами». Кроме того, здесь широко применяется непонятное москвичам слово «шеломе», «шеломянь» в древнем его значении — «холм», «гряда холмов», но взято ли оно из поэмы об Игоре, или просто было присуще киевскому или волынскому наречию — этого решить нельзя.
Киприан появился в Москве летом 1381 г. и, возможно, тогда же присоединился к воспевающим великую Куликовскую победу.
Существует предположение, что рукопись «Слова о полку Игореве» мог привезти с собою из брянско-черниговских областей сам автор «Задонщины» Софоний, который был по происхождению брянским боярином 3.
После победы над Мамаем, в 1380—1381 гг. создается разными людьми несколько произведений, прославляющих это событие. Они могли воздействовать друг на друга при их окончательной фиксации, но почти во всех них мы видим следы самостоятельного знакомства со «Словом о полку Игореве» каждого из авторов. У одних это выливается в восторженное подражание (как в «Задонщине»), у других ограничивается употреблением отдельных ярких образов (как в летописи).
Следы знакомства со «Словом о полку Игореве» исчезают так же внезапно, как и появляются; авторы XV в. широко пользовались «Задон- щиной», насыщенной красотами киевской поэмы, но новых самостоятельных извлечений мы уже не видим. На московском горизонте «Слово о полку Игореве» промелькнуло, как яркая комета, в 1380—1381 гг. и снова скрылось в безвестности. Мы не знаем, привез ли его в Москву брянский боярин Софоний (носивший в рукописях загадочное и ничем не оправданное прозвище Рязанца), или кто-либо из окружения брянского князя Дмитрия Ольгердовича, воевавшего против Мамая под знаменами Москвы, или же кто-то из «оружников» Боброка-Волынца, при3 	А. В. Соловьев. Автор «Задонщины» и его политические идеи. ТОДРЛ, т. XIV. М.—Л., 1958, стр. 184—185.
27


ехавшего с Волыни с большой свитой. Только митрополита Киприана мы должны исключить, так как он прибыл в Москву тогда, когда «Задон- щина», по всей вероятности, была уже написана.
Судя по порядку последовательности отдельных выписок в «Задон- щине», в Москву попал иной список «Слова», чем тот, который впоследствии оказался в Ярославле: осуждение Олега помещено здесь в непосредственном соседстве с плачем жен, тогда как в мусин-пушкинском списке осуждение Олега «Гориславича» несколько нелогично вклинивается в описание хода битвы Игоря с Кончаком. Если это допущение верно, то, значит, в руках московских поэтов и летописцев времен Дмитрия Донского был более исправный экземпляр «Слова о полку Игореве».
Исчезновение поэмы, быть может, следует поставить в связь с той трагедией, которую пришлось пережить Москве через два года после победы за Доном, когда город пылал во время захвата его Тохтамышем 26 августа 1382 г.:
«А церкви сборные разграбиша Книг же многое множество
снесено с всего града в сборных церквах до стропа (до сводов) наметано — съхранения ради спроважено — то все без вести створиша!
И бяше дотоле преже видети было Москва град велик, град чюден, град многочеловечен... в нем же множество всякого узорочья и паки в едином часе изменися видение его, егда взят бысть и посечен и пожжен...» 4
Не в этом ли огне вместе с тысячами других книг, заполнявших кремлевские соборы, погибла и драгоценная рукопись «Слова о полку Игореве». так поразившая воображение русских людей, бывших свидетелями первой грандиозной победы над «погаными хиновинами»?
В эпоху Ивана III—Василия III во Пскове (или где-то во Псковской земле) был заново переписан один из списков «Слова о полку Игореве», позднее оказавшийся в Ярославле и попавший в руки А. И. Мусина- Пушкина5. Невозможно сказать, была ли сделана эта копия с экземпляра, который за два столетия до того держал в руках псковский писец Домид, или с какого-либо еще, но не подлежит сомнению, что образец был вет4 ПСРЛ, т. IV, стр. 87—88.
5 Н. М. Карийский. Мусин-Пушкинская рукопись «Слова о полку Игореве» как памятник псковской письменности XV—XVI вв. «Журнал Министерства народного просвещения» (далее — ЖМНП), 1916. М. В. Щепкина. Замечания о палеографических особенностях рукописи «Слова о полку Игореве». ТОДРЛ, т. IX. М.—Л, 1953.
28


хий, растрепанный, с перепутанными страницами. Давно уже А. И. Соболевский высказал предположение о том, что некоторые нелогичности в известном нам тексте «Слова» вызваны перемещением листов в том древнем списке XIV в., с которого списывался текст в XV—XVI вв.
Новая рукопись была написана на лощеной бумаге листового формата •беглым полууставом. Самый факт переписки свидетельствует о том, что у псковичей все еще сохранялся интерес к поэтической старине Южной Руси. Косвенным подтверждением этого могут служить строки в Псковской летописи, посвященные знаменитому сражению под Оршей в 1514 г. Битва под Оршей произошла вслед за взятием Смоленска московскими войсками, в которых участвовали и псковские мушкетеры-пищальники. Полякам удалось нанести под Оршей поражение русским воеводам, которое не могло, конечно, компенсировать потерю такой жемчужины, как Смоленск, но несколько отвлекало общественное мнение от невознаградимой утраты. Поэтому на географических картах того времени у города Орши рисовали битву, а в королевском дворце в Кракове, построенном •спустя много лет, в 1538 г., целый зал отведен под росписи, посвященные оршинской победе.
Пскович-летописец описал эту битву слогом, близким к «Задонщине»:
Бысть побоище велие москвичем с Литвою Под городом под Оршою И возкличаша и возопиша жены-орешанки На трубы московские.
И слышаше быти стуку и грому великому И межу москвич и Литвою И вдариша москвичи на Литву Руския князи и бояре 3 дивными удальцы рускими сыновами На сильную рать литовскую И треснули копья московская И гремят мечи булатные О шеломы литовские
На поли Оршинском.. .6
Однако несмотря на явную близость к «Задонщине», следует указать и на различия. В Задонщине говорится: «... ударишася копьи харалуж- ными», тогда как пскович написал: « . треснули копья...». В «Слове о полку Игореве»: «Трещат копиа харалужные. . .». Быть может, псковский летописец начала XVI в. знал не только произведение Софония, но и его образец — «Слово о полку Игореве»?
Москва в XVI столетии, очевидно, не имела понятия о киевской поэме XII в. Большая работа московских историков эпохи Ивана Грозного, под6 	«Псковские летописи». М.—Л., 1941. Псковская I летопись, 1514 г., стр. 98.
29


нявших разнообразные архивы и извлекших множество забытых материалов, не смогла порадовать москвичей находкой «Слова о полку Игореве». Только в сочинении А. М. Курбского «История о великом князе Московском» есть строки, как будто бы говорящие о его знакомстве со «Словом»:
«Идеже были прежде в пустошенных краех русских зимовища татарские — тамо грады и места сооружишася. И не токмо кони русских сынов во Азии с текущих рек напишася, с Та- наиса и Куалы и з прочих, но и грады тамо поставишася» 7.
Один из переписчиков сделал примечание: «Сказ. Та измаилтеским языком Куала глаголется, а по-славенскии — Медведица. Танаис по-римски, а по-русски — Дон» 8. Река Каяла в «Задонщине» не упоминается. Сочетание Танаиса — Дона и Куалы — Каялы ведет нас еще глубже в века, к «Слову о полку Игореве», где шесть раз говорится о Каяле, «реке половецкой», и три раза далекой целью русских сынов назван Дон:
А всядем, братие, на свои бръзые комони Да позрим синего Дону!
С вами, русици, хощу главу свою приложити, А любо испити шеломомь Дону.
В другом месте говорится о том, что Игорь и Всеволод покинули родную столицу ради того, чтобы
Понскати града Тьмутороканя
А любо испити шеломомь Дону.
Так и кажется, что слова Курбского являются противопоставлением мечтаний прошлого успехам его современности: в XII в. Дон был далекой, недостигнутой целью, град Тмутаракань — недоступной мечтой, а вот теперь русские сыны не только коней своих напоили из Дона, но и города свои поставили на месте зимовищ степняков. До того как стать изменником и бежать в Литву, князь Андрей Михайлович много лет провел в Прибалтике и псковских землях. Им велась в 1563 г. переписка с монахами Печерского монастыря под Псковом; он получал книги от псковопечерских старцев. Не попался ли ему здесь на глаза один из списков «Слова о полку Игореве» вроде мусин-пушкинского, носящего следы псковского диалекта? 9
7 А. М. Курбский. История о великом князе Московском. СПб., 1913, стб. 13 и 14.
8 Там же, прим. 8.
9 Предполагают, что «Слово о полку Игореве» косвенно воздействовало на «Степенную книгу» середины XVI в. (см. Д. Н. Алыииц. Легенда о Всеволоде — полемический отклик XVI в. на «Слово о полку Игореве». ТОДРЛ, т. XIV, стр. 64—70). Д. Н. Алыииц исходит из наблюдений над панегирической характеристикой Всеволода Большое Гнездо в «Степенной книге», авторы которой приписали этому князю победы над половцами Святослава Всеволодича Киевского и сгруппировали другие
30


Совершенно особый интерес представляют летописные данные, собранные В. Н. Татищевым. В руках этого неутомимого историка побывало много рукописей, из которых часть в дальнейшем исчезла бесследно, и поэтому его «Историю Российскую» можно считать последним летописным сводом, сделанным с большой тщательностью и добросовестностью. Третий том «Истории Российской» Татищева, где описываются события 1185 г., был издан уже после его смерти в 1774 г. В основу рассказа положен текст, близкий к Ипатьевской летописи, в составе которой был киевский летописный свод конца XII в. Сопоставляя данные Татищева с Ипатьевской летописью, мы видим, что в распоряжении Татищева был такой вариант киевского свода, в котором имелось значительно больше извлечений из черниговско-северского летописца. При описании зимнего похода 1185 г. на Кончака (в котором Игорь не принимал участия) говорится, что Игорь гневался на Ярослава Черниговского, отказавшегося участвовать в общем походе, и даже указывается точная дата, когда сам Игорь выступил в поход (26 февраля 1185 г.), но из-за тумана вернулся обратно.
При описании начала трагической битвы, когда войска Игоря обнаружили утром, что за ночь их окружили несметные орды половцев, в та- тищевском тексте добавлено, что тогда в войсках начался ропот, на который Игорь будто бы ответил пространной оправдательной речью, сочиненной, по-видимому, летописцем или редактором летописи.
В описании пленения русских воинов добавлен ряд подробностей: общее число пленных — 5000. За князя Игоря половцы просили выкупа 2000 гривен серебра (около 4 центнеров серебра), за других князей по 1000 гривен, за воевод по 100—200 гривен. Святослав Киевский хотел выкупить Игоря, но его не отдавали прежде младших князей, а уплатить выкуп за всех, очевидно, не мог даже великий князь. Сказано, что Ярослав Черниговский обменял своих воинов на имевшихся у него половецких пленников. Многих пленников выменяла «княгиня Всеволодова».
Следующее крупное дополнение касается упомянутого похода Гзы, о котором в дошедших до нас источниках сказано немного: узнав о пора-
походы Всеволода на половцев вокруг 1185 г. Д. Н. Альшиц полагает, что этими подтасовками историки эпохи Грозного хотели снять будто бы тяготевшее над Всеволодом обвинение «Слова»:
Великий княже Всеволоде! Не мыслию ти прилетети издалеча Отня злата стола поблюсти?»
Это не обвинение, а скорее риторический вопрос. Авторы «Степенной книги» возражали не столько концепции «Слова о полку Игореве», сколько концепции киевского летописного свода конца XII в., действительно враждебного Всеволоду. 31


жении Игоря, Святослав Всеволодич Киевский послал своего сына Олега в Посемье, ставшее беззащитным. Киевский летописец приводит воображаемый разговор Кончака и Гзы. Кончак предлагал идти походом на Киев, а Гза предлагал: «Пойдем на Семь, где ся остали жены и дети — готов нам полон собран. Емлем же городы без опаса» (стб. 646). Кончак пошел по направлению к Киеву на Переяславль, «А друзии Половце идоша по оной (т. е. по левой стороне Днепра) к Путивлю — Кза в силах тяжких — и воевавши волости их и села их пожгоша, пожгоша же и острог у Путивля и возвратишася восвояси» (стб. 648—649). Текст Татищева значительно пространнее: «С другую сторону Гзя князь Половецкий с великим войском пошел к Путимлю и многие волости пожег и к Путимлю жестоко приступая острог сжег (до сих пор это перевод Ипатьевской летописи, далее — добавления. — Б. Р.) и потерял много людей, а паче знатных, не взяв града отступил. И послал (Гза) в Посемье 5000 тамо жечь и разорять. Но Олег Святославич с воеводою Тудором, который во многих боях храбростью и разумом прославился, учинили со оными бой обреку.
Тудор же умысля их обмануть, хотя войска гораздо меньше имели, не могли через реку не пустить, однакожь, рассуди для обмана, стали отступать, а Половцы смело на них наступали.
Тудор же вшед в лес меж болота и разделился: Олга с половиною оставил противо Половцев, а сам обошед сзади напал и так их смявши порубил, что едва 100 их назад возвратилось, ибо их более 2000 побито, а с 500 знатных и подлых пленено. Сын же и зять князя Гзи побиты.
Гзя о том уведав с великою злобою и горестью возвратился.
Тако Половцам обоюду равная удача была и один пред другим не мог похвалиться, разве большим потерянием своих» 10.
Вторая группа дополнений относится к пребыванию Игоря в плену и его побегу. По данным Татищева, в плену вместе с князем был и сын его тысяцкого, заведший роман с женой хана Ту глия и поэтому осведомленный обо всех половецких делах. Овлур-Лавр оказывается сыном русской женщины из Северской земли. По-иному, с иными подробностями изложен побег:
«. .. Седши на кони поехали сквозь жилища Половецкие сам-пят (т. е. Игорь, Лавр и трое спутников) и ту ночь миновав все их обиталища, поехали через степь. И ехали два дни до Русского Брода; оттуда пошел в свой Новгород и не доехав (меньше полуднища) верст за 20 споткнулся конь под Игорем и ногу ему так повредил, что он не мог на коня сесть, принужден в селе Святого Михаила остановиться и ночевать.
В тотчас прибежал в Новгород крестьянин того села и сказал княгине, что Игорь приехал и хотя долго тому не верили, но княгиня не могла более терпеть, тотчас вседши на кони, поехала к нему.
10 	В. Н. Татищев. История Российская, т. III. М., 1964, стр. 138.
32


Граждане, слыша то, все обрадовались и за княгинею поехали. Множество же не имея близко коней, пеши пошли.
Княгиня пришед так друг другу обрадовались, что обнявся и говорить от радости и слез ничего не могли и едва могли престать от слез.
Игорь целовав всех вельмож своих, не медля поехал во град. Люди же с женами и детьми все вышли в стретение его и так многолюдно, что во граде разве кто крайней немощи ради остался. И была в Нове- граде и по всей Северской земли радость неописанная. Радовалися же не мало и во все Руской земле, зане сей князь своего ради постоянства и тихости, любим у всех был» п.
Овлур был произведен в бояре, награжден «многим имением»; князь женил его на дочери тысяцкого Рагуйлы; дети Овлура-Лавра «ныне суть вельможами в Северской земли».
Все приведенные дополнения касаются или лично Игоря и окружающих лиц, или истории Северской земли в 1185 г. Возможно, что в материалах Татищева были более подробные выписки из Северской летописи Игоря или его потомков. Последняя фраза дополнения о детях Овлура как будто бы указывает на начало XIII в., когда могла пополняться местная Северская летопись.
В. Н. Татищев не знал «Слова о полку Игореве», и его материалы не проливают нового света на поэму, хотя и ничем ей не противоречат. В отношении к «Слову» они интересны только одним: когда у историков- скептиков появилась болезненная идея подложности «Слова о полку Игореве», когда, пренебрегая возражениями Пушкина, начинали искать автора воображаемой подделки среди литераторов, дипломатов и даже монахов XVIII в., то почему-то забывали об этих дополнениях, напечатанных в «Истории Российской» за 18 лет до обнаружения рукописи «Слова о полку Игореве». А разве мог фальсификатор той эпохи пройти мимо таких красочных деталей, как отмщение Гзаку за сожженный Пу- тивль, русское происхождение Овлура, влюбленная ханша и т. п.? Чего стоит Ярославна, которая может не только плакать на стенах Путивля, но и скакать на коне навстречу отважному князю, пренебрегшему смертельною опасностью погони!
Около 1792 г. в старых рукописях Ярославского Спасского монастыря был обнаружен сборник, содержавший в числе других произведений список «Слова о полку Игореве». Рукопись стала собственностью А. И. Мусин-Пушкина, в 1800 г. была издана им, а в 1812 г. погибла в огне московского пожара вместе со всем огромным собранием книг и рукописей Мусин-Пушкина в его доме на Разгуляе.
11 	Там же, стр. 139.
33


Со времени открытия «Слово о полку Игореве» стало предметом изучения, восхищения, споров, подражаний. Появились сотни переводов на разные языки, стремившиеся передать современному читателю величественное великолепие поэмы, ее покоряющую красоту, ее по-пушкински ясную мудрость. Вдохновенная опера Бородина воплотила в музыке » зрительных образах сюжетную часть поэмы; великие художники (как, например, Н. К. Рерих) писали эскизы декораций к «Князю Игорю» или создавали серии иллюстраций к тексту поэмы.
Из всего богатства древнерусской литературы ни одно произведение не пользовалось таким успехом и популярностью, как «Слово о полку Игореве». Причина этого в глубокой народности поэмы, в широте кругозора автора, в благородстве цели, которой стремился достичь автор, и в непревзойденной поэтичности ее строк, написанных гениальной рукой.
Поэма писалась для современников, для людей XII в., она вся пронизана тончайшими намеками, которые с полуслова были понятны тем, к кому она обращена, но потребовали многих десятков лет от ученых, занимавшихся их расшифровкой. Восемь веков, отделяющих нас от создания «Слова о полку Игореве», усложнили понимание и языка, и ситуации. Библиотека научных разысканий о «Слове» насчитывает сейчас много сотен книг и статей на многих языках. Учеными разобран язык «Слова», его грамматика и своеобразная лексика, изучены половецкие и староиранские слова, проникшие в русский язык XII в. Тщательно рассмотрена ритмическая часть поэмы и своеобразие художественной композиции. Палеографы по еле уловимым следам в печатном издании и рукописной копии, сделанной для Екатерины II, определяют время и особенности сгоревшей рукописи, место ее копирования и даже количество страниц и строк. Знатоки природы раскрывают нам необычайную наблюдательность автора и уточняют время побега Игоря из плена.
Историки искусства находят полное созвучие между миром образов «Слова о полку Игореве» и белокаменной резьбой XII в. Литературоведы и фольклористы устанавливают живейшие связи «Слова» с наиболее высокими образцами русской и мировой литературы (известной в переводах) IX—XII вв., с одной стороны, и с народным творчеством — с другой.
Но, может быть, самым значительным является историческое осмысление великой поэмы. «Слово о полку Игореве» раскрывает перед нами не страницы придворной поэзии, пышную песнь, восхваляющую рыцарственных воинов, а размышления о судьбах Руси. Высоко-высоко поднялся над русскими землями автор, излюбленными символами которого были орлы и соколы, летающие по поднебесью; с этой высоты не видны уже мелкие дрязги князей, надоевшие династические споры, пагубное честолюбие полководцев. Сюда, на эту высоту, он страстно зовет своих современников, от которых зависят судьбы тысяч людей, чтобы показать им как бы огромную карту Руси с богатыми городами, золотыми престолами князей, реками, лесами, озерами, тучными пашнями и пастбищами 34


и бессчетными селами, населенными русским народом. На сотни верст вдоль русской границы раскинулось необъятное степное море, ежегодно, ежедневно угрожавшее ураганами и штормами воинственных и хищных половецких орд. Не довольствуясь широтой географического кругозора, гениальный автор раздвигает рамки времени и показывает своим современникам последствия далеких усобиц прошлого столетия, тяжкие поражения, понесенные русичами. В глубину веков он заглядывает ровно на столько же столетий, на сколько «Слово о полку Игореве» отстоит от нас, — на восемьсот лет.
Действительным героем поэмы является русский народ, ведший многовековую героическую борьбу со степняками. Менялись орды кочевников, менялись имена племен и ханов, но всегда оставалась тревожной жизнь русского народа на пограничье со степью. И вот в тех же самых местах, где народ на протяжении двух веков складывал и пел величественные былины о богатырях, отстаивающих жизнь, свободу и спокойствие Руси, там в тех же условиях сложилась новая поэма, еще более значительная, чем былины.
Стремление сплотить против половцев все русские земли, всех русских князей от Волыни до Суздаля, от Галича до Смоленска составляет стержень поэмы-призыва:
Вступите в золотые стремена За обиду нашего времени, За землю Русскую!
Загородите Полю ворота
Своими острыми стрелами За землю Русскую.. !
О перестановках текста в рукописи «Слова»
После того как в наполеоновский пожар сгорела библиотека А. И. Мусин-Пушкина в его дворце на Разгуляе и наука лишилась единственного древнего списка «Слова», всех исследователей стал интересовать вид погибшей рукописи, ее формат, почерк, количество листов, соотношение с первым типографским изданием 1800 г. Среди живых свидетелей, передававших впечатления о списке, были такие авторитеты, как Н. М. Карамзин и А. И. Ермолаев, знаток палеографии; рукопись датировали XV—началом XVI В.
Постепенно мысль исследователей стремилась проникнуть глубже этого, сравнительно позднего списка и представить облик ранних списков, подобных тем, из которых выписывались отрывки Домидом в 1307 г. или Софонием в 1380 г.
3*
55


Внешний вид рукописи нужно было реконструировать не из праздного любопытства, а для того, чтобы облегчить решение вопросов о многочисленных темных местах, предполагаемых перестановках текста и пропусках. Для всего этого важно знать форму букв, способы сокращений, количество строк на странице, возможные перемещения страниц при переплете растрепавшейся книги.
Уже в 1870—1880-е годы появились работы, допускавшие нарушения первоначального порядка текста «Слова». А. Ф. Потебня предложил ряд отдельных перестановок, исходя из грамматической несогласованности некоторых фраз L Очень много перестановок допускал Д. И. Прозоровский 1 2. Он по существу заново переписал все «Слово», расположив все события в строгом хронологическом порядке, начиная со второй половины XI в., с действий Олега Святославича и Всеслава Полоцкого, и кончая 1185 г., руководствуясь при этом только соображениями последовательности. Результат получился удручающий. Современник Д. И. Прозоровского писал по этому поводу: «Прием г. Прозоровского тот же самый, как если бы мы «Бориса Годунова» Пушкина стали подводить под условия летописного повествования и в видах большей воображаемой научной стройности и последовательности стали вставлять в него то, о чем там умолчено, или опускать то, что там прибавлено, и располагать факты по- своему> 3.
Но в тот год, когда Е. В. Барсов печатал в Москве свои возражения Прозоровскому, в Киеве молодой лингвист А. И. Соболевский выступил с докладом о необходимости перестановки в начальной части текста. Речь шла о том, что запев поэмы перебит фразами о солнечном затмении (заставшем Игоря уже далеко в пути). В свою очередь описание затмения оказывалось искусственно разорванным на две части. Впоследствии А. И. Соболевский очень серьезно аргументировал свои выводы соображениями палеографического характера: он установил, что оказавшийся не на месте отрывок представляет собою один листок рукописи, исписанный с двух сторон, со временем выпавший из рукописи и вложенный ошибочно между другими листами4. При этом Соболевский опирался на формат 1 А. Ф. Потебня. «Слово о полку Игореве». В кн. «Филологические записки». Харьков, 1877—1878.
2 Д. И. Прозоровский. Новый опыт объяснительного изложения «Слова о полку Игореве». «Записки Отд. русской и славянской археологии». СПб., 1882.
3 Е. В. Барсов. «Слово о полку Игореве» как художественный памятник Киевской дружинной Руси, т. 1. М., 1887, стр. 159.
4 А. И. Соболевский. Резюме доклада в О-ве Нестора-летописца 15 февраля 1886. «Чтения в Историческом О-ве Нестора», кн. 2. Киев, 1888; он же. Материалы и заметки по древнерусской литературе. ИОРЯС, т. XXI, кн. 2. 1917, стр. 211—212. Впервые текст «Слова» с учетом перестановки был издан В. А. Яковлевым («Слово «о полку Игореве». СПб., 1891).
36


других древних книг (например, Изборник 1076 г.). Рукопись была, по его мнению, написана на небольших листах, содержавших по 180—200 букв на каждой странице5.
Вокруг гипотезы А. И. Соболевского разгорелась полемика. Ряд крупных ученых (В. Н. Перетц, Н. К. Гудзий) поддержал необходимость перестановки. Некоторые исследователи применили принцип Соболевского к другим частям «Слова» (П. Л. Маштаков). Нашлись и противники прикосновения к тексту издания 1800 г. (В. И. Стел- лецкий) 6.
В известной мере итог дискуссии подведен Н. К. Гудзием в его ответе Стеллецкому. Здесь указано,
что путаница листов неоднократно отмечалась в разных рукописях (летописи, «Беседы папы Григория Великого»), Н. К. Гудзий отказался даже от своих первоначальных возражений Соболевскому и признал верным его расчет объема одной страницы древней, растрепавшейся рукописи (180—-200 букв) 7
Особенно интересно и плодотворно в этом направлении сопоставление с «Задонщиной» 8. Оказалось, что порядок абзацев в «Задонщине» совпадает не с мусин-пушкинским перепутанным списком, а с той реконструкцией, которую дал Соболевский. Оче-
Реконструкция предполагаемого вида страницы рукописи «Слова о полку Игореве» («список Соболевского» по Дмитриеву-Кельда)
для дальнейших исследований
5 Построение А. И. Соболевского было поддержано В. Н. Перетцем и Н. К. Гудзием (см.: Н К. Г у дзий. О перестановке в начале текста «Слова о полку Игореве». Сб. «Слово о полку Игореве». М.—Л., 1950, стр. 249—254; В. И, Стеллецкий. К вопросу о перестановке в начале текста «Слова о полку Игореве». ТОДРЛ, т. XI. М.—Л., 1955, стр. 48—58; Н. К. Г у дзий. Еще раз о перестановке в начале текста «Слова о полку Игореве». ТОДРЛ, т. XII. М.—Л., 1956, стр. 37—41).
6 В. Перетц. «Слово о полку 1горев1м». Ки!в, 1926, стр. 40; Н. К. Г у дзий. О перестановке в начале текста «Слова о полку Игореве»; П. Л. Маштаков. К тексту «Слова о полку Игореве» ИОРЯС, т. XXIII, кн. 2. Пг., 1919, стр. 75. Целый ряд перестановок и исправлений (не всегда приемлемых) предложил Сергей Лесной (Парамонов) в четырех выпусках своей работы «Слово о полку Игореве», изданной в Париже в 1950—1953 гг.; В. И. Стеллецкий. К вопросу о перестановке в начале текста «Слова о полку Игореве», стр. 48—58.
7 Н. К. Гудзий. Еще раз о перестановке..., стр. 36.
8 Там же, стр. 37.
37


видно, в руках Софония Рязанца был более исправный список «Слова о полку Игореве».
Сущность перестановки, предложенной Соболевским, можно представить на такой схеме.
Издание 1800 г.
Запев
Девятый день похода.
Солнечное затмение 1 мая 1185 г.
Продолжение запева. Готовность к походу (до 23 апреля).
Всеволод сообщает о готовности курян и рекомендует Игорю седлать коней в поход (до 23 апреля).
Десятый день похода.
Марш (от Донца к Осколу) в ночь с 1 на 2 мая.
Реконструкция А. И. Соболевского
Запев
Продолжение запева.
Готовность к походу (до 23 апреля 1185 г.).
Всеволод сообщает о готовности курян и рекомендует Игорю седлать коней в поход (до 23 апреля).
Девятый день похода.
Солнечное затмение 1 мая 1185 г.
Десятый день похода.
Марш (от Донца к Осколу) в ночь с 1 на 2 мая.
Перестановка Соболевского устраняет целый ряд нелогичностей: продолжение запева не оторвано теперь от его начала; девятый день похода описывается теперь не до того, как Игорь начал еще только седлать коней в поход, а после этого; события вечера 1 мая (затмение) и ночи после затмения идут одно вслед за другим. Устранены еще две несообразности: по изданию 1800 г. получалось, что Всеволод после солнечного затмения говорил Игорю о том, что его куряне готовы «напереди». Но, во-первых, в эти дни Всеволода еще не было рядом с Игорем, а во-вторых, дислокация войск Игоря к этому времени была уже такой, что все курские земли были не «напереди», а позади Игоря, шедшего к Осколу и Сальнице.
Вот перечень тех преимуществ, которые дала гипотеза А. И. Соболевского.
После исследований Н. К. Гудзия перестановку Соболевского следует принять как вполне достоверную. Но этим не исчерпывается вопрос о первоначальной структуре «Слова». Следя за логической нитью поэмы, мы около полутора десятков раз будем ощущать ее обрывы. В литературе нередко высказывалась мысль о необходимости оберечь «Слово о полку Игореве» от всяких посягательств на его целостность. Здесь нужно обозначить два различных подхода к этой теме; действительно, не следует издавать «Слово» с поправками разных исследователей, так как тогда читатели могут оказаться перед несколькими противоречащими друг другу вариантами. Но нельзя остановить процесс изучения «Слова», процесс построения гипотез о его первоначальном виде. При этом нельзя также руководствоваться предвзятой идеей о сознательной алогичности структуры поэмы, о какой-то особой поэтической вольности автора. Совершенно произвольно утверждение В. И. Стеллецкого о том, что будто бы «компо38


зиционно все «Слово» представляет собой мозаику. ..» 9 Не является ли эта мозаичность результатом небрежного обращения с ветхой рукописью, с выпадавшими листами? Ведь перемещение одного листа, замеченное Соболевским, создало в переписанном списке три нарушения логики рассказа: в том месте, где соединился текст двух листов, разделенных ранее перемещенным листом, и дважды нарушалась первоначальная последовательность там, куда вклинивался лист, потерявший свое место.
Обозначив выявленный Соболевским перепутанный лист как отрывок № 1, приглядимся внимательно к логической мозаике «Слова».
Вторым случаем резкого нарушения повествования является исторический экскурс об усобицах, затеянных Олегом Святославичем в 1078 г. Он вклинивается в очень подробное и красочное описание битвы на Каяле 11—12 мая 1185 г.10  11
131 «Яр Туре Всеволоде! Стоиши на борони.
Прыщеши на вой стрелами,
Гремлеши о шеломы мечи харалужными. Камо, Тур, поскочяше, своим златым шеломом посвечивая, Тамо лежат поганыя головы половецкыя.
Поскепаны саблями калеными шеломы оварьскыя От тебе, Яр Туре Всеволоде! Кая раны дорога, братие, Забыв чти и живота и града Чрънигова отня злата стола 140 И своя милыя хоти, красныя Глебовны свычая и обычая!* 166 С зараниа до вечера С вечера до света Летят стрелы каления, Гримлют сабли о шеломы Трещат копиа харалужныя В поле незнаеме среди земли Половецкыи. Чръна земля под копыты костьми была посеяна, а кровью польяна,
174 тугою взыдоша по Руской земли.. J1
Весь этот раздел поэмы как бы пропет на одном дыхании. Автор говорит о своем герое Всеволоде Святославиче, что в пылу длительной битвы он забыл обо всем на свете, так как «с утра до вечера, с вечера до рассвета летят стрелы стальные.. .»
9 	В. И. Стеллецкий. К вопросу о перестановке в начале текста «Слова о полку Игореве», стр. 56.
,0 Для удобства нахождения отдельных строк воспользуемся изданием текста «Слова о полку Игореве» под ред. В. И. Стеллецкого (М., 1965, стр. 41—61). Удобство этого издания состоит в том, что в нем пронумерованы все строки. Мною указываются на полях номера начальных и конечных строк тех отрывков, о которых идет речь. К сожалению, разбивка на строки у Стеллецкого субъективна и не всегда оправданна.
11 	По изданию Стеллецкого строки 141—165 посвящены событиям 1078 г.
39


Как же мог автор сознательно приостановить ход битвы и вернуть читателя на 107 лет назад, для того чтобы рассказать о событиях, не имеющих никакого отношения к поражению Игоря «среди земли Половецкой»?
Во втиснутом сюда отрывке говорится о крамоле деда Игоря, Олега «Гориславича», приводившего половцев на Русь для того, чтобы с их помощью воевать против Всеволода Ярославича и его сына Владимира Мономаха. В этом неожиданном экскурсе в прошлое упоминается семь исторических деятелей второй половины XI в. и пять географических ориентиров. Все это углубление в далекие летописные времена настолько отвлекало внимание читателей или слушателей поэмы от напряженных событий 11—12 мая 1185 г., что делало почти непонятным возврат от счета времени на века к счету на доли суток.
Самым главным является то, что вставка об Олеге бессмысленна в этом контексте. Ведь поход Игоря не был связан прямо с темой княжеских усобиц. Более того, здесь есть явное противоречие: дед приводил половцев на русские земли, а внук отправился в глубь степи для того, чтобы нанести удар половцам Какой смысл был автору, стремившемуся выгородить северских князей, подчеркнуть их рыцарственность, вдруг, посреди описания трагической битвы, начать вспоминать со всеми подробностями старые грехи их крамольного деда, зятя половецких ханов? Законное место исторического отступления об усобицах Олега в той части поэмы, где речь идет о печальных временах «первых князей», об усобицах времен Всеслава Полоцкого (1068 г.).
Если мы поместим отрывок об Олеге, равный четырем страницам (т. е. одному согнутому листу), после раздела, посвященного Всеславу, то мы, во-первых, восстановим правильную хронологическую последовательность (сначала события 1068, а затем— 1078 г.), а во-вторых, сделаем понятными слова о стоне Русской земли. Ведь одних событий из бурной жизни Всеслава недостаточно для того, чтобы сделать такой широкий вывод. Если же сюда, в исторический раздел, добавятся строки о «полках Ольговых», то все будет вполне объяснимо:
159 ... Тогда по Руской земли ретко ратаеве кикахуть,
Нъ часто в рани граяхуть,
Трупиа себе деляче,
А галици свою речь говоряхуть,
163 Хотять полетети на уедие...
393 О, стонати Руской земли, помянувше пръвую годину и пръвых князей.
Далее в поэме начинается новая, лирическая тема, связанная с Ярославной. Если мы обратимся к «Задонщине», то найдем там абзац, сходный с нашим отрывком № 2, как раз перед «плачем жен», заменившим в «Задонщине» плач Ярославны:


«В то время по Резанской земли около Дону ни ратаи, ни пастуси не кличут, но толко часто вороне грають, зогзици кокують трупу ради человечьского...» 12
Это соответствует известным строкам «Слова о полку Игореве»:
«Тогда (при Олеге «Гориславиче») по Руской земли ретко ратаеве кикахуть, но часто врани граяхуть, трупиа себе деляче. . .»
Совершенно естественно, почему Софоний именно здесь (несколько неожиданно для всего духа своей московской поэмы) помянул Рязанскую землю. Ведь в его образце, в «Слове о полку Игореве», в этом месте (если принять предлагаемую локализацию отрывка № 2) отрицательно говорилось о князе Олеге, при котором редко покрикивали пахари, но часто каркали вороны. А в 1380 г. отрицательным героем был князь Олег Рязанский, на земли которого и перенес Софоний красочные образы запустения и разорения.
В «Задонщине» вслед за описанием бедствий земли князя Олега Ивановича Рязанского идет плач княгинь, боярынь и воеводских жен. В «Слове о полку Игореве», по предлагаемой мною перестановке, вслед за описанием бедствий Руси при Олеге Святославиче идет плач Ярославны.
Еще раз мы можем говорить о том, что список «Слова о полку Игореве», бывший в XIV в. в распоряжении Софония и послуживший образцом для подражания, был, очевидно, исправнее мусин-пушкинского.
Последнее, что остается нам сказать о данных перепутанных страницах, — это о причине вторичного помещения их именно там, где мы находим их в мусин-пушкинском списке. Думаю, что на переписчика или на переплетчика могло повлиять двукратное повторение одних и тех же имен: в отрывке об Олеге упоминаются князь Всеволод (Ярославич) и его город Чернигов; в описании битвы на Каяле тоже речь идет о князе Всеволоде и о Чернигове. Возможно, что это и определило в XIV— XV вв. помещение выпавшего листа в этом месте.
Третья нелогичность начинается со 195-й строки. Здесь снова тема усобиц вторгается в рассказ о печальной судьбе игоревых войск. Снова мы должны отметить, что эта тема не имеет отношения ни к походу Игоря, ни к его трагическому концу. Задуман поход был самими северскими князьями и не был направлен против кого-либо из русских князей. Отрицательная сторона сепаратных действий Игоря и Всеволода может быть уловлена лишь тогда, когда читатели или слушатели поэмы узнают о замысле Святослава Киевского, бросившего братьям упрек не в зачине усобиц, а в преждевременности их похода («рано еста начала Половецкую землю мечи цвелити. ..»). Тема усобиц была связана не с походом Игоря, а с несогласиями князей в момент нападения Кончака на Русь после разгрома им войск Игоря. Уход Давыда Ростиславича с поля боя заставил
12 	«Повести о Куликовской битве». М., 1959. Слово Софония Рязанца, стр. 13.
41


поэта вложить в уста Святославу знахменитые слова о «княжьем непо- собии». /
В отрывке № 3 (строки 195—199) обобщается большой и длительный период усобиц, позволявших поганым приходить на Русь с /победами со всех сторон. Это историческое воспоминание о тех же печальных временах Олега, приводившего половцев на Русь и спорившего с братьями, а не отражение кампании 1185 г., когда, как известно, не поганые пришли со всех сторон, а храбрые русичи залетели в глубь степей к морю.
Первоначальное место отрывка № 3 — тоже в конце поэмы (как и отрывка №2), в том разделе, где говорится об усобицах и княжьих крамолах внуков Ярославлих и Всеславлих (строки 362—367).
362 Уже бо выскочисте из дедней славе.
Вы бо своими крамолами начнете наводити поганыя На землю Рускую, на жизнь Всеславлю.
Которою бо беше насилие
367 от земли Половецкыи
195 Усобица князем на поганые погыбе,
Рекоста бо брат брату: «Се — мое! А то — мое же!» И начяша князи про малое «се — великое» млъвити А сами на себе крамолу ковати.
199 А погании с всех стран прихождаху с победами на землю Рускую.
Здесь все логически связано, каждая последующая фраза полнее раскрывает содержание предыдущих.
Вполне возможно, что причиной помещения выпавшей страницы об усобицах именно в этом месте рукописи послужила фраза об усобицах, принадлежащая соседнему разделу. Здесь речь идет о военных последствиях гибели северских войск, когда Кончак и Гза устремились на Киевщину и Северщину, когда «въстона Киев тугою, а Чернигов напастьми»:
212 Тоска разлияся по Руской земли
Печаль жирна тече средь земли Рускыи
А князи сами на себе крамолу коваху
А погании сами победами нарищуще на Рускую землю 216 Емляху дань по беле от двора.
Здесь эта мысль о связи усобиц с наездами половцев выражена в поэме впервые и правильно связана не с походом Игоря, а с настроением русских князей в момент половецкого нападения 13. Отмеченная близость двух фраз могла способствовать закреплению потерянной страницы именно здесь.
13 	Только одна строка 216 выпадает из общего тона событий 1185 г., так как тогда половцы, пользуясь беззащитностью Северской земли, не ограничивались данью соболями, а забирали женщин и детей.
42


Отрывок № 3 своим несколько суховатым, почти летописным стилем резко диссонирует с торжественным, овеянным языческой романтикой реквиемом северскому войску Игоря. По изъятии отрывка № 3 перед нами оказывается целостная картина, построенная в единой системе образов: крылатая дева Обида у моря, Игорь-сокол, долетевший почти до моря, и русские валькирии, Карна и Желя, как бы обновляющие древние погребальные костры:
189 Уже бо братие, не веселая година въстала, Уже пустыни силу прикрыла.
Въстала обида в силах Дажьбожа внука, Вступила девою на землю Трояню, Въсплескала лебедиными крылы на синем море у Дону, 194 Плещучи упуди жирня времена.
200 О, далече зайде сокол, птиць бья — к морю!
А Игорева храбраго плъку не кресити!
За ним кликну Карна И Жля поскочи по Руской земли 204 смагу людем мычючи в пламяне розе...
Четвертый случай явного нарушения смысловой связи относится к речи бояр, толкующих «мутный сон» Святослава. Во-первых, сама речь бояр оборвана и ее продолжение (строки 333—338) оказалось включенным в обращение к волынским князьям. Во-вторых, вместо продолжения речи бояр говорится о конце битвы на Каяле (строки 253—267). Вот это-то описание печальных итогов битвы, начинающееся словами, никак не связанными с обращением бояр к Святославу («Темно бо бе в третий день...»), и следует считать отрывком № 4.
Он прямо связан с тем местом, где говорится о трех днях сражения на Каяле. В восстановленном виде описание поражения Игоря будет выглядеть так:
179 Бишася день, бишася другый
Третьяго дни к полуднию падоша стязи Игоревы. Ту ся брата разлучиста на брезе быстрой Каялы Ту кроваваго вина не доста Ту пир докончаша храбрии русичи: Сваты попоиша А сами полегоша За землю Рускую.
Ничить трава жалощами,
188 А древо с тугою к земли преклонилось.
253 Темно бо бе в третий день: два солнца померкоста Оба багряная стлъпа погасоста
И с нима молодая месяца, Олег и Святъслав тъмою ся
поволокоста
43


И в море погрузиста
И великое буйство подаста хинови.
258 На реце на Каяле тьма свет покрыла...
Тематическая близость и грамматическая связь («темно бо бе...») воссоединяемых кусков текста несомненна. Далее в отрывке № 4 речь идет о половцах, простершихся по Руси, и о приморских готских девах, позванивающих русским золотом, воспевающих древнюю победу готов над антами («время Бусово») и лелеющих «месть Шароканю». Последняя строка, относящаяся к этому описанию радости врагов, говорит о печали всех русских:
267 А мы уже, дружина, жадни веселия!
А далее за этим восклицанием последует (если принять перестановку) прямое продолжение этой же самой темы:
189 Уже бо, братие, не веселая година въстала,
190 Уже пустыни силу прикрыла.
Понятнее теперь становится и упоминание здесь «земли Трояней», которое в издании 1800 г. являлось в этом месте неожиданным и ничем не предваренным. Теперь, после произведенных перестановок, читатель сначала узнает о радости готских дев, воспевающих «на брезе синему морю» время победы над антским князем Бусом, а затем уже знакомится с землею Траяна у моря, близ устья Дона.
Пятое нарушение смысловой и грамматической связи падает на строки 285—295.
Отрывок № 5 относится к начальной части «златого слова». «Златое слово» Святослава Всеволодича открывается горьким обращением к Игорю и Всеволоду. Все оно выдержано в двойственном числе. Затем в это обращение вторгается в мусин-пушкинском списке сожаление по поводу отсутствия брата Ярослава Черниговского, которое должно было бы открывать собою весь ряд призывов к князьям и находиться непосредственно перед призывом к Всеволоду Суздальскому. Здесь оно разрывает смысловое и грамматическое построение. Доказательством того, что обращение Святослава к Игорю и Всеволоду искусственно разорвано, являются строки, идущие вслед за воспеванием черниговских былей и оль- беров, построенные снова в двойственном числе:
285 Нъ рекосте: «Мужаимеся сами
286 Преднюю славу сами похитим, а заднюю си сами поделим!»
И по своей грамматической форме, и по смыслу эти строки продолжают упреки Игорю и Всеволоду:
271 Рано еста начала... себе славы искати 273 Нъ нечестно одолеете...
44


277 Се ли створисте
285 Нъ рекосте: мужаимеся сами...
Если вынести за скобки обращение к Ярославу Черниговскому и поместить его перед словами «Великий княже Всеволоде...», то все упреки Игорю и Буй-Туру составят один непрерывный текст со строгой внутренней логикой. Вслед за всеми упреками обоим братьям в тексте пойдет поэтический образ старого сокола, защищающего свое гнездо, жалобы на княжье непособие и восклицание по поводу разгрома Римова и ран Владимира Переяславского.
Выше была сделана перестановка, необходимая для понимания речи бояр, предшествующей «златому слову» (отрывок № 4). Здесь предложена перестановка, позволяющая воссоздать начало «златого слова», ту его часть, которая как бы является ответом на слова бояр о двух соколах с порубанными крыльями. Порядок строк должен быть такой: 270—277; 285—295; 278—284; 296—301. Мы вернемся к рассмотрению этих разделов после ознакомления с шестым нарушением первоначального порядка.
Последняя, шестая, нелогичность явно ощущается в той части «златого слова», где автор обращается к волынским князьям Роману Мстиславичу и Мстиславу (отчество неизвестно), — строки 333—338. Сюда вклинилось оторвавшееся от своего места описание последствий поражения Игоря. Перемещенный отрывок грамматически не согласован с окружающим его текстом: предшествующая фраза построена в двойственном числе («суть бо у ваю...»), а отрывок № 6 — в единственном (...княже...). Далее, за пределами этого отрывка речь идет о пяти князьях, и применяется там, естественно, множественное число.
Начинается отрывок № 6 с такого противопоставления, которое не имеет основания в предшествующем тексте: «Но уже, княже, Игорю утрпе солнцю свет...». Перед этим речь шла не об Игоре, а о Литве, Ят- вягах и успехах князей Романа и Мстислава.
Первоначальное место отрывка № 6 надо искать там, где применяется то же обращение «уже, княже,» — в речи бояр, толковавших сон Святослава. Мы уже видели, что в одном месте речь бояр была нарушена внедрением в нее отрывка № 4. Именно в этом самом дефектном месте должен быть помещен отрывок № 6. В своем восстановленном и очищенном виде речь бояр должна выглядеть так:
246 И ркоша бояре князю:
«Уже, княже, туга ум полонила — Се бо два сокола слетеста с отня злата стола Поискатн града Тьмутороканя А любо испити шеломом Дону».
Уже соколома крильца припешали поганых саблями 252 А самою опуташа в путины железны 333 Нъ уже, княже, Игорю утрпе солнцю свет А древо не бологом листвие срони
45


По Реи и по Сули гради поделиша.
А Игорева храброго плъку не кресити
Дон ти, княже, кличет и зоветь князи на победу.
338 Олговичи, храбрый князи, доспели на брань.
268 Тогда великый Святъслав изрони злато слово
В этом варианте все связано и логически, и грамматически. Бояре объясняют «мутный сон» великого князя тем, что ум его объят печалью о двух соколах-князьях, попавших в железные оковы. Далее говорится об угрозе со стороны половцев, заранее поделивших между собою русские города, об отсутствии погибших Игоревых полков (которые могли бы постоять за свою землю) и о необходимости в этих печальных условиях самому Святославу во главе русских князей идти на Дон, что, по данным Ипатьевской летописи, Святослав и ранее предполагал сделать.
Итак, перед нами шесть кусков поэмы, изъятых некогда со своих мест и перемещенных переписчиком (или переписчиками) в разное время в другие места, где находилось какое-то приблизительное соответствие в тексте: например, Всеволод и Чернигов рядом с отрывком № 2 или фраза об усобицах и о поганых рядом с отрывком № 3. Перемещение облегчалось тем, что почти каждый отрывок представлял собою определенную структурную единицу обветшавшей рукописи с выпадавшими из нее листами.
По расчетам А. И. Соболевского, список «Слова о полку Игореве» XIV в. должен был иметь примерно 180—200 знаков на одной странице. По расчетам В. Н. Перетца, более поздний промежуточный список XV в. насчитывал 270—290 знаков на одной странице. Для самого мусин-пуш- кинского списка по его екатерининской копии М. В. Щепкина установила, что одна страница содержала в среднем 950 знаков и что количество строк на странице колебалось от 29 до 34 14.
Размеры наших перемещенных отрывков таковы:
№ 1 — 354 знака (2 страницы по 177 знаков)
№ 2 — 711 зн. (4 страницы по 177 знаков)
№ 3 — 165 зн.
№ 4 — 430 зн.
№ 5 — 291 зн.
№6 — 186 зн.
14 	М. В. Щепкина. К вопросу о сгоревшей рукописи «Слова о полку Игореве». ТОДРЛ, т. XI. Л., 1955, стр. 42. Текст «Слова» был написан, по мысли автора, на 9 неполных листах (17 страниц), в среднем по 30 строк на странице.
46


Как видим, большая часть отрывков подходит под расчеты Соболевского: 177, 177, 165, 186. Колебания в количестве знаков весьма незначительны и могут объясняться, например, наличием небольших инициалов, отнимавших место десятка обычных букв. Следовательно, можно думать, что рукопись XIV в., которую предполагал Соболевский,] была повреждена в четырех местах: один раз выпал лист, исписанной с обеих сторон (№ 1), второй раз выпал двойной, согнутый лис^^состоящий из 4 страниц (№ 2), а дважды писец неверно переписал по одной странице (№ 3 и № 6). Отрывок № 5 точно соответствует нормам Перетца для рукописи XV в. и, очевидно, относится к ошибке другого, более позднего переписчика.
Только один-единственный отрывок № 4 не укладывается точно в эти расчеты: 430 букв могли быть написаны и на страницах малого формата (177 + 177 + 76) и тогда занимали бы две с половиной страницы рукописи XIV в., но могли быть написаны на более крупных страницах XV в.: 290 + 140. В этом случае вторая страница была бы неполной.
Более вероятен второй случай, так как он основывается на выпадении из рукописи одного листа.
Перемещение листов старой рукописи началось тогда, когда и язык поэмы, и герои «Слова», и сами события 1160—1180-х годов были уже достаточно далеки от переписчиков поэмы, чем и объясняется неточное приурочение выпавших листов по случайному совпадению имен или отдельных слов 15.
График (стр. 49) представляет собою 38 листов (76 страниц) «Списка Соболевского» XIV в. Левый столбик графика является диаграммой канонического текста «Слова о полку Игореве», разбитого на 76 страниц.
Шесть отрывков, находящихся не на месте, выдвинуты вправо и заштрихованы. Волнистыми линиями показаны те места, куда надлежит переместить эти отрывки. Каждый отрезок диаграммы снабжен (в начале и конце) цифрами, обозначающими порядковые номера строк по изданию Стеллецкого. Правый график показывает предполагаемый мною порядок составных частей «Слова о полку Игореве».
15 	И. Д. Дмитриев-Кельда предпринял очень интересную попытку полной графической реконструкции всех предполагаемых списков, ставя это в связь с вопросом о достоверности перестановок текста и отчасти исходя из наиболее надежных перестановок Соболевского и Маштакова. Особый интерес представляет реконструкция так называемого «Списка Соболевского», т. е. того предполагаемого списка второй половины XIV в., который мог послужить оригиналом для списков, подобных мусин-пушкин- скому, и где перепутанность страниц могла быть причиной путаницы в переписанном с него тексте. По расчетам автора реконструкции, это была рукопись малого формата, написанная на 38 листах (76 страниц), по 12 строк на странице, с 23 инициалами, выделявшими отдельные разделы. Разумеется, эта реконструкция очень условна и гипотетична, но при дальнейших размышлениях над порядком текста в «Слове» с ней необходимо считаться (см. И. Д. Дмитриев-Кельда. О восстановлении списков «Слова о полку Игореве». «Ученые записки Орского гос. пед. ин-та», т. I, вып I. Орск, 1956).
47


Особо выделены строки 164—165, так как вполне вероятно, что они принадлежат одному из переписчиков, имевшему дело уже с перепутанными листами о полках Олега 16.
Если во имя уважения к неприкосновенности текста «Слова о полку Игореве» 1800 г. мы откажемся от каких бы то ни было поправок и перестановок, то перед нами встанет труднейшая задача: как и чем объяснить полтора десятка резких перепадов логики изложения, переходы от одной незавершенной темы к другой, взятой иной раз из совершенно другой эпохи и не увязывающейся с начатой темой?
Н. К. Гудзий с полной непреложностью показал, что невозможно полагать, будто бы автор сначала говорил о затмении во время похода, а потом сказал о том, что можно уже седлать коней в поход. Чем можно объяснить, что описание трагической битвы дважды перебито то рассказом о событиях столетней давности, то общим рассуждением об усобицах? Зачем было автору разрывать надвое описание конца битвы и речь бояр, перепутав это вопреки точным грамматическим формам? Как мог автор главнейшую тему всей своей поэмы — «златое слово», призыв к князьям — дважды прервать (опять-таки с грубым нарушением грамматических норм) для досказывания того, что было прервано на полуслове ранее?
Не будем винить гениального автора, у которого каждый образ, каждая метафора, каждое слово подчинены величайшей гармонии всей поэмы, а вспомним переписчика летописи Лаврентия, писавшего в то самое время, когда, возможно, переписывалось заново и «Слово о полку Игореве»:
«И ныне, господа, отци и братья, оже ся где буду описал или переписал, чтите исправливая. .. а не клените, занеже книги ветшаны, а ум молод не дошел» 17.
Одной из трудных сторон изучения «Слова о полку Игореве» было выявление конструктивной схемы поэмы. Шесть перестановок, происшедших по вине переплетчиков и переписчиков XIV—XVI вв., вызвали 18 случаев грамматического и смыслового разнобоя и сильно исказили структуру поэмы, нарушили ее внутреннюю логику.
16 Описание яростного боя на Каяле оказалось, как разбиралось выше, разорванным историческим экскурсом об Олеге Святославиче. Когда эта ошибочно попавшая вставка заканчивалась, когда счет времени велся уже не на столетия, а снова на доли суток («...с зарания до вечера, с вечера до света летят стрелы каленые...»), писец должен был облегчить возврат к описанию продолжения битвы на Каяле. Можно думать, что такой связью и явилась фраза: «То было в ты рати и в ты плъкы, а сицеи рати не слышано» (строки 164—165).
17 «Летопись по Лаврентьевскому списку» (далее — ЛЛ; сноски на страницы летописи даются в тексте). СПб., 1897, стр. 464.
48


Мусин-пушкинский текст Реконструкция
Страницы гипотетического «списка Соболевского». Начальны® и конечные строки для каждого отрезка текста даны по изда нию Стеллецкого 1965 г.
Перемещаемые отрывки
График перемещения отрывков «Слова о полку Игореве»


А. С. Орлов по поводу предложенных вариантов членения поэмы на части писал: «Общим недостатком образцов этой схемы являются дробность отделов, их многочисленность (12—20 и более), нечеткость иерархического взаимоотношения отделов и незаконченность их сведения к основным разделам плана» 18.
Сам А. С. Орлов предлагал трехчастное деление (1. Игорев поход. 2. О Великом Святославе. 3. Возвращение Игоря из плена.), но оног во-первых, не совпадало с другим трехчастным же делением (С. К. Шамби- наго), так как границы частей проходили в разных местах, а во-вторых, каждая часть содержала в себе разнородные и противоречивые материалы.
Предложенное мною выше новое размещение отдельных частей «Слова о полку Игореве» не только устраняет грамматические и смысловые неувязки в отдельных местах, но и позволяет разглядеть стройную и предельно логичную конструкцию всей поэмы.
Поэма распадается на вступление и пять равновеликих по объему разделов.
Запев. Еще со времен Шевырева и Максимовича выделен запев, «приступ», завершающийся словами: «... они же (струны) сами князем славу рокотаху».
I раздел (выступление в поход, предзнаменования, победа над половцами, ночлег в степи). Весь раздел посвящен замыслу Игоря и его удачному осуществлению. Но автор создает настроение необычайной напряженности, нарастающей опасности от ночных передвижений половецких орд. Он предызвещает читателя о неизбежности трагической битвы. Рефреном здесь служит фраза: «О, Русская земля! Ты уже за грядой холмов...» («за шеломянем»).
II раздел (битва на Каяле, ратные подвиги Буй-Тура Всеволода, попытка Игоря удержать бегущих, поражение и плен, радость готских дев у моря, печаль и несчастья в Русской земле, противопоставление неудачника Игоря Святославу Киевскому — победителю половцев). Раздел посвящен гибели всех северских войск в Поле Половецком и тем несчастьям, которые это принесло Руси. Последний абзац (как и в первом разделе) связывает этот раздел с последующим.
III раздел (сон Святослава, «златое слово» Святослава). Смысл этого очень четкого раздела в описании решительных действий Святослава Все- володича по обороне Руси от Кончака. Великий князь огорчен тайным уходом Игоря, сожалеет о княжеской вражде и усобицах и обращается ко всем русским князьям с призывом: «Загородите Полю ворота!».
IV раздел (усобицы полоцких князей. Связь усобиц с активностью половцев; Всеслав Полоцкий, Олег Святославич и его губительные походы на Русь, сожаление о невозвратности времен Владимира). Весь раздел очень монолитен по своей основной идее, несмотря на кажущуюся много- гемность и хронологические перескоки от современности XII века к XI 18 	А. С. Орлов. «Слово о полку Игореве». М.—Л., 1946, стр. 28.
50


веку и снова к современности. Идея этого раздела — вред русских княжеских усобиц, используемых «погаными» для нападения на Русь. Эта мысль выражена в двух формах: имя Всеслава Полоцкого напоминала о первом нашествии половцев во время усобиц в 1068 г., а имя Олега «Гориславича» — о первом приглашении половцев русским князем для участия их в усобицах и разорении Руси (1078 г.).
Историческому экскурсу предпослана невеселая картина усобиц полоцких князей в 1180-е годы, позволяющих северо-западным «поганым» (язычникам-литовцам) побеждать русских. Этот полоцкий абзац связывал данный раздел с предыдущим, где Святослав как бы обозревал всю землю Русскую, по очереди обращаясь к разным князьям. К полоцким князьям, истекающим кровью от собственных бед, Святослав не обращался за помощью, и это заставляет нас отделить данный абзац от III раздела.
Здесь же, в IV разделе, рассказ о современных полоцких усобицах открывал собою общее рассуждение о вреде усобиц в прошлом и настоящем. В конце раздела, завершая исторические справки, зачинщикам усобиц и нанимателям половецких кондотьеров противопоставлен князь Владимир (очевидно, Мономах), а в последних словах тема «княжьего непособия» доведена до 1185 г.: здесь осуждается Давыд Ростиславич, ускакавший домой перед решительным боем с Кончаком.
V 	раздел (плач Ярославны, побег Игоря, Игорь в Киеве). Если предыдущий раздел при всей его поэтической яркости представлял собою своего рода историко-политический трактат, то последний, V, раздел четко отличается от него переключением внимания слушателей на личную судьбу Игоря и Ярославны. Вместо целых княжеских династий и их многочисленных войск — только двое; вместо тысячелетнего разбега от траяновых времен до Владимира — всего несколько недель знойного лета 1185 г.; вместо широчайшего географического диапазона от Балтики до Тмутаракани— участок степи от Путивля до Тора в четыре дня скорой конной езды. Жена и муж как бы переговариваются через степь; Ярославна призывает Игоря, хочет полететь с высокой путивльской горы к нему, а Игорь,, пренебрегая смертельной опасностью погони, устремляется к родной земле, к Ярославне. Быть может, как концовку всей поэмы, следует выделить славу князьям от слов «Певше песнь старым князем. . .»
Оценивая композицию «Слова» в том виде, в каком она предстает теперь перед нами, мы видим продуманность и стройность всего плана поэмы. Каждый раздел пронизан внутренней логикой, тесной связью всех его элементов, и в то же время почти во всех разделах есть связующие нити между соседними частями поэмы. Поэма в целом предстает перед нами как образец блестяще решенной психологической задачи: неблаговидность и безрассудство тайного сепаратного похода Игоря автор прикрывает (не оправдывая самонадеянного князя) восхищением его мужеством, личной храбростью, рыцарственностью.
Тяжелое положение всей Южной Руси, в котором она оказалась после катастрофы на Каяле, автор описывает твердо и широко, не замалчивая 4*
5/


ни последствий гибели всех русских войск путивльско-курского звена обороны, ни осуждения самого честолюбивого полководца, ставшего плен- ником-кащеем.
В конце второго раздела перед слушателями была уже полностью раскрыта картина большого, общерусского несчастья; грозные валькирии понеслись над Русью, предвещая смерть. Здесь же высказан главный, центральный тезис поэмы: половцы врываются в русские земли лишь в результате русских междоусобий. Святослав Киевский, сумевший объединить военные ресурсы всех князей, своей блестящей победой над ханом Кобяком доказал стратегическую необходимость сплочения войск русских князей под стягами Киева.
Кульминационным разделом поэмы является ее третий, срединный раздел, целиком посвященный Святославу: укоры Игорю и Всеволоду за обособление от общерусской политики, укоры Ярославу Черниговскому за пассивность перед лицом грозных орд Гзака и Кончака, шедших на Русь, и торжественно-страстный призыв ко всем русским монархам отвратить беду, «затворить Полю ворота», забыв о мелочных распрях. Здесь автор апеллирует к рыцарским чувствам своих современников. Патриотическую декламацию «златого слова» автор подкрепляет целым разделом серьезных исторических изысканий о причинах поражений Руси в борьбе с половцами и на примерах, хорошо известных его слушателям, убедительно показывает и доказывает прямую связь половецких побед с усобицами русских князей. Выступая здесь как ученый-историк, автор «Слова о полку Игореве» дал мудрый анализ событий столетней давности и заставил своих слушателей (и последующих читателей) серьезно задуматься над проблемой усобиц, взятой в широком историческом плане. Поход Игоря он показал как последнее звено длительного и тягостного явления русского средневековья, ослабляющего русские княжества. В таком историческом аспекте Святослав Киевский становился не просто старшим из современных князей, а прямым продолжателем благородного дела Старого Владимира, воспетого былинами.
После этого углубления во времена первых князей и первых схваток с половецкими ханами автор обращается уже не к уму, а к сердцу своих слушателей, возвращая их к трагической современности, к несчастьям отважного Игоря и вводя, опять-таки по законам рыцарской поэзии, нежный образ тоскующей Ярославны, рвущейся из обреченного Путивля /в глубь опаленной степи к раненому князю.
Священность уцелевшего текста «Слова о полку Игореве» должна *была бы, казалось, удерживать нас от всяких попыток неосторожного прикосновения к нему, но изложенная выше попытка основана на выявлении ошибок, порчи драгоценного текста. Я рассматриваю свой опыт установления перепутанных страниц и определения их истинного первоначального места как рабочую гипотезу, подлежащую критике и обсуждению, но не считаю себя вправе умолчать о тех предположительных ответах на давно 'возникшие вопросы, которые родились в процессе изучения поэмы.
52


Рассуждения о перепутанных страницах и предположения о первоначальном облике поэмы должны быть подкреплены публикацией «Слова о полку Игореве» в том его виде, в каком оно предстоит перед нами после устранения предполагаемой путаницы.
Однако у автора этой книги рука не поднимается на канонический текст «Слова», и для обсуждения своей гипотезы я произвел указанные выше перестановки в переводе.
Выбор перевода из огромного числа существующих крайне труден, так как каждый перевод является одновременно и комментарием к темным местам поэмы, а следовательно, отражает субъективные взгляды переводчика. Для наших целей, поскольку речь идет о перестановках в тексте, удобнее те переводы, в которых произведена разбивка на отдельные элементы и пронумерованы строки19.
Существует оригинальный перевод Р. О. Якобсона, разбившего все «Слово» на 218 смысловых элементов, что представляло бы удобство для нас20. Но обилие спорных мест в этом переводе исключает возможность его использования21.
Несравненно лучше прозаический перевод, осуществленный Д. С. Лихачевым, Л. А. Дмитриевым и О. В. Твороговым22, но он, к сожалению, лишен разбивки на смысловые или ритмические элементы и поэтому неудобен для наших целей. Наиболее подходящим для иллюстрации результата произведенных перемещений является перевод В. И. Стеллецкого23. С формальной стороны издание В. И. Стеллецкого удобно тем, что и древнерусский текст «Слова», и его поэтический перевод разбиты на одинаковое количество строк, пронумерованных на полях. И в древнерусском) тексте, и в переводе по 504 строки, и каждая строка перевода точно соответствует строке подлинника. По существу перевод интересен ритмической/ близостью к подлиннику, сохранением большого количества тех архаизмов,/ 19 Только из этих соображений пришлось отказаться от хорошего ритмического перевода Д. С. Лихачева (см. «Слово о полку Игореве». Под ред. В. П. Адриановой- Перетц. М.—Л., 1950. стр. 53—75).
20 Р. О Якобсон. Изучение «Слова о полку Игореве» в США. ТОДРЛ, т. XIV, 1958, стр. 116—121.
21 Нельзя, например, согласиться с переводом слова «харалужный» — «из Фряжской стали», «жир» — «обилие» («обилие» в древнерусском языке означало «урожай»). Слово «толковины» нельзя переводить как «толмачи» (в смысле «толкователи»), «толковины» — это «помощники», «союзники» (от «толоки»). Неудобно переводить «стрелять» — «шарахать»; «бебрян» — «бобровый» (нужно— «шелковый»), «насады» — «челны» и т. д.
22 «Слово о полку Игореве». «Библиотека поэта». Л., 1967, стр. 57—68.
23 «Слово о полку Игореве». Древнерусский текст и переводы. М., 1965, стр. 79—97.
53


которые понятны современному читателю, и отсутствием отяжеляющей поэму пояснительности. Переводчик оставил в неприкосновенности такие слова, как гридница, стяги, шеломы, крамолы, грады, златые, борзые и т. п., чем сохранил колорит древности.
Однако в целом ряде случаев с переводчиком нельзя согласиться, и это относится не к знаменитым «темным местам» «Слова о полку Игореве», а к обычному тексту. Не ставя перед собой задачи создания нового перевода, я в отдельных случаях заменил перевод В. И. Стеллецкого своим. Так, например, архаичное «стезя» заменил обычным «путь»; «волость» (Дажьбожьего внука) заменил словом «нива», так как употребленное в подлиннике «жизнь» на языке летописцев XII в. нередко означало засеянное поле, ниву, а все метафоры в этой строфе связаны с аграрной символикой: «сеяшется», «ратаеве». Нельзя признать удачным исчезновение в переводе таких характерных слов, как «хиновские», «ногата», «резана», «вежи». Д. С. Лихачев и его сотрудники правильно поступили, оставив ряд древних слов без перевода. Только в отношении слова «вежа» я прибегнул к уточнению, так как оно могло означать башню, юрту, кибитку. Раз вежи двигались (строка 433), значит, надо выбрать для перевода «кибитку».
В переводе В. И. Стеллецкого слова «поют время Бусово» (строка 265), переведены неудачно: «поют про битвы давние». Историческую конкретность нельзя убирать из перевода. Я изменил перевод фразы «О Руская земле! Уже за шеломянем еси» (строки 90 и 123), который выглядит у Стеллецкого так: «О, русские полки! За холм зашли вы порубежный». Слово «шеломянь» обычно переводится как «холм», но в русском языке в одних и тех же памятниках существуют и «холм», и «шеломя», что исключает их полную синонимичность. А. В. Соловьев убедительно доказал, что слово «шеломя» должно означать продолговатую возвышенность, гребень горы, может быть, искусственный вал24. Знаменитую фразу лучше перевести так: «О, Русская земля! Ты уже за грядою холмов!» В ряде случаев .расхождения переводов я принимал прозаический перевод Д. С. Лихачева, Л. ХА. Дмитриева и О. В. Творогова.
В результате ритмический перевод В. И. Стеллецкого оказался несколько видоизмененным и субъективно подправленным мною, о чем считаю необходимым предупредить читателей. Необходимо создать новый научный ритмический перевод и издать его с нумерацией строк.
Для целей этого раздела, где нужно показать логику развития всей поэмы, достаточно предлагаемого текста, в основе которого лежит перевод В. И. Стеллецкого.
54 А. В. Соловьев. «Шеломя» или «соломя»? «International Journal of Slavic lingvistics and poetics», XI, 1968, стр. 106. Дополнительные соображения в пользу того, что «шеломянь» — гряда, гребень, водораздел, я приведу ниже, в связи с летописными данными 1185 г.
54


Слово о полку Игоревом, Игоря, сына Святославова, внука Олегова
Запев
А не стоит ли нам, братья, начать на старинный лад печальную повесть о походе Игоревом, Игоря Святославича? Начаться же той песни по былям нашего времени, а не по замышлению Боянову.
Боян же вещий, коли хотел кому песнь творить, растекался мыслию по древу, носился серым волком по земле, сизым орлом — в подоблачьи: помнил он, молвится, прежних времен усобицы. Тогда пускал он десять соколов на стадо лебедей, которую сокол нагонял, та первая песню запевала старому Ярославу, храброму Мстиславу, что зарезал Редедю пред полками касожскими, светлоликому Роману Святославичу.
Боян же, братья, не десять соколов на стадо лебедей пускал, но свои вещие персты на живые струны воскладал, они же сами князьям славу рокотали.
I. 	Полк Игорев
Начнем же, братья, повесть эту от старого Владимира до нынешнего Игоря, что напряг ум силой воли своею и отточил сердце свое мужеством; исполнившись ратного духа, навел свои храбрые полки на землю Половецкую за землю Русскую. О Боян, соловей старого времени!
Кабы ты своей песнью эти битвы воспел, скача, соловей, по мысленному древу, взлетая умом под облака, свивая славу по обе стороны сего времени! Рыща тропою Трояновой чрез поля на горы, так бы песнь про Игоря петь Велесову внуку: «Не буря соколов занесла чрез поля широкие — галки стаями летят к Дону великому».
Или так бы запеть, вещий Боян, Велесов внук:
55


«Кони ржут за Сулою — звенит слава во Киеве.
Трубы трубят в Новгороде — стоят стяги в Путивле;»
Игорь ждет милого брата Всеволода,
И сказал ему Буй-Тур Всеволод:
«Один брат, один свет светлый ты, Игорь, оба мы—Святославичи!
Седлай, брат, коней своих борзых,
а мои уж готовы, оседланы у Курска, напереди, А мои куряне — бывалые воины: под трубы боевые повиты, под шеломами взлелеяны, концом копья вскормлены;
пути им ведомы, овраги знаемы, их луки напряжены, колчаны отворены, сабли изострены;
сами скачут, как серые волки во поле, ища себе чести, а князю славы».
❖
Тогда Игорь взглянул на светлое солнце и видит: от него тьмою все воины его прикрыты.
И сказал Игорь дружине своей:
«Братья и дружина!
Лучше убитым быть, чем полонённым быть — сядем же, братья, на своих борзых коней, и посмотрим на синий Дон».
Воспылал ум князя желанием, и жажда изведать Дона великого знамение ему заслонила.
«Хочу, — молвил, — копье преломить в конце поля Половецкого с вами, русичи: хочу сложить свою голову либо испить шеломом Дона!»
Тогда вступил Игорь-князь во злат стремень и поехал по чистому полю.
Солнце ему тьмою путь заступало;
ночь стонала ему грозою, птиц пробудила, 56


свист звериный в стада их сбил. Див кличет с вершины древа, велит послушать земле незнаемой, Волге, и Поморию, и Посулию, и Сурожу, и Корсуни, и тебе, Тмутороканский истукан!
А половцы неторными дорогами побежали к Дону великому: кричат телеги в полуночи, словно лебеди распуганные.
Игорь воинов к Дону ведет.
А уж беду его стерегут птицы по дубравам; волки грозу накликают по оврагам; орлы клёкотом на кости зверя зовут; лисицы брешут на красные щиты.
О, Русская земля! Ты уже — за грядою холмов. Долго мрак ночи длится.
Заря свет зажгла, туман поля прикрыл. Щёкот соловьиный умолк, говор галочий пробудился.
Русичи широкие поля своими алыми щитами перегородили, ища себе чести, а князю славы.
Рано с зарей в пятницу они потоптали поганые полки половецкие и рассыпались стрелами по полю, помчали красных девок половецких, а с ними и злато, и шелк, и дорогие аксамиты.
Плащами, покрывалами, и опашнями, и разным узорочьем половецки» стали мосты мостить по болотам и топким местам.
Красный стяг, белая хоругвь, красный бунчук, серебряная палица — храброму Святославичу!
Дремлет во поле храброе Олегово гнездо, далёко залетело!
Не было оно на обиду рождено ни соколу, ни кречету, ни тебе, черный ворон, поганый половчин!
Гза бежит серым волком, Кончак за ним след держит к Дону великому! На другой день раным-рано кровавые зори свет возвещают; чёрные тучи с моря идут — хотят прикрыть четыре солнца, и в них трепещут синие молнии. Быть грому великому!
Идти дождю стрелами с Дона великого! Тут копьям преломиться, тут саблям пощербиться
57


о шеломы половецкие,
на реке на Каяле, у Дона великого.
О, Русская земля! Ты уже за грядою холмов.
II. 	Битва на Каяле
Вот ветры, Стрибожьи внуки, веют с моря стрелами на храбрые полки Игоревы.
Земля гудит, реки мутно текут, пыль поля застилает, плеща, стяги горят, половцы идут от Дона и от моря, со всех сторон русские полки обступили. Дети бесовы кликом поля преградили, а храбрые русичи — алыми щитами! Яр-Тур Всеволод! Бьешься ты в обороне, прыщешь на воинов стрелами, гремишь о шеломы мечами булатными; куда, Тур, ни поскачешь, своим златым шеломом посвечивая, там и лежат поганые головы половецкие.
Порублены саблями калёными шеломы аварские тобою, Яр-Тур Всеволод!
Ран ли устрашится, братья, забывший почести и богатство, и града Чернигова отчий злат престол, и своей милой жены, ясной Глебовны, свычаи и обычаи.
С рассвета до вечера, с вечера до света летят стрелы калёные, гремят сабли о шеломы, трещат копия булатные в поле незнаемом, среди земли Половецкой. Черна земля под копытами костьми была засеяна, а кровью полита;
горем взошли они по Русской земле!
❖
Что там шумит, что там звенит издалёка рано перед зорями?
Игорь бегущие полки возвращает: жаль ему милого брата Всеволода! Билися день, бились другой, на третий день к полудню пали стяги Игоревы. Тут два брата разлучились на береге быстрой Каялы, тут кровавого вина не достало.
58


тут пир докончили храбрые русичи: сватов напоили, а сами полегли за землю Русскую.
Никнет трава с жалости, а древо с печалью к земле приклонилось.
❖
Темно стало в третий день: два солнца затмились, оба столпа багряные погасли-помрачились, а с ними два молодые месяца, Олег и Святослав, тьмою заволоклись и в море погрузились.
Дерзость великую придали они пришлецам. На реке на Каяле Тьма Свет покрыла; на Русскую землю кинулись половцы, словно выводок барсов. Уже напало Бесчестье на Славу, уже ударило Насилье на Волю, уже низринулся Див на землю!
Запели готские красавицы-девы на берегу синего моря, звеня русским золотом;
поют время Бусово лелеют месть за беду Шаруканову. А уже мы. дружина, лишились веселия! Уже невеселая, братья, година настала, уже Пустыня Русскую Силу прикрыла! Восстала Враждою Обида в полках Дажбожьего внука, вступила девою на землю Троянову, заплескала лебедиными крыльями на синем море у Дона, плещучи, прогнала обильные времена!
О! Далеко залетел сокол — к морю, птиц избивая. А Игорева храброго полка не воскресить!
По нем кликнула Карна, и Жля поскакала по Русской земле, жар неся погребальный в пламенном роге. Жены русские восплакались, причитая: «Уже нам милых своих ни мыслию помыслить, ни думою вздумать, ни очами не увидеть, а златом и серебром подавно не потешиться!» И застонал, братья, Киев от горя, а Чернигов от бед и напастей, тоска разлилась по Русской земле, печаль обильная потекла среди земли Русской.
59


❖
А князья сами на себя крамолу ковали, а поганые, с войной и победами рыская по Русской земле, дань собирали по векше с двора.
Так и те два храбрых Святославича, Игорь и Всеволод, пробудили кривду самовольством; её смирил грозою отец их, великий грозный Святослав Киевский, устрашил своими могучими полками и булатными мечами, вторгся в землю Половецкую, притоптал холмы и овраги, взмутил реки и озёра, иссушил потоки и болота, а поганого Кобяка из Лукоморья, из железных великих полков половецких, словно вихрь выхватил, и пал Кобяк в граде Киеве, в гриднице Святославовой.
Тут немцы и венетичи, тут греки и морава поют славу Святославу, корят князя Игоря, что добро потопил на дне Каялы, реки половецкой. Злата русского порассыпали!
Тут Игорь-князь пересел из златого седла да в седло невольничье. Уныли по градам их кремли, а веселие поникло.
III. 	Златое слово
А Святослав странный сон видел в Киеве на горах.
«В ночь сию с вечера одевали меня, — молвил, — чёрным покрывалом на кровати моей тисовой» черпали мне синее вино, с горем смешанное;
сыпали мне из пустых колчанов «своих поганых» скатный жемчуг на грудь, обряжая меня.
Уже кровля без князька на моем тереме златоверхом!
Всю ночь с вечера вещие вороны каркали у Плеснеска на пойме, прилетели они из мрака Ущелья Кисанского и понеслися к синему морю.» И сказали бояре князю: «Горе, князь, ум одолело: слетели два сокола с отчего престола златого поискать града Тмуторокани либо испить шеломом Дона.
60


Уже соколам крылья подрезали поганые саблями, а самих опутали путами железными.
Но уже, князь, для Игоря померк солнца свет, а древо не к добру листву обронило:
по Роси и Суле грады поделили, а Игорева храброго полка не воскресить!
Дон тебя, князь, кличет и зовет князей на победу: Ольговичи, храбрые князья, уже ринулись в бой!
*
Тогда великий Святослав изронил златое слово, со слезами смешанное, молвив:
«О сыны мои, Игорь и Всеволод!
Рано вы стали Половецкую землю мечами терзать, а себе славы добиваться, но не с честью в бой вступили, не с честью вы кровь поганую пролили!
Ваши храбрые сердца из надёжного булата кованы, а в удали закалены!
Что же сделали вы с моей серебряной сединой?
Но вы сказали: «Поратуем сами, новою славой одни завладеем — и прежнюю сами поделим!» А диво ли, братья, старому молодым обернуться?
Когда сокол перелиняет, высоко птиц загоняет — не даст гнезда своего в обиду!
Но вот зло: князья не помощники мне на худое годины обратились!»
Се в Римове кричат под саблями половецкими, а Владимир стонет раненый горе и тоска сыну Глебову!
А уже не вижу я ополчения могучего и богатого, и многоратного брата моего Ярослава с черниговскими вельможами,
с воеводами, со старейшинами, с боярами-шельбирами;
с воинами-топчаками, с богатырями, с храбрецами, а ведь они без щитов, с ножами засапожными, кликом полки побеждают, звеня прадедовой славой!
Великий князь Всеволод!
Не мыслию лишь прилететь бы тебе издалёка отчий злат престол наблюсти!
61


Ты ведь можешь Волгу вёслами расплескать, а Дон шеломами вычерпать!
Кабы здесь ты был, продавали б рабынь по ногате, а рабов по резане.
Ты ведь можешь посуху живыми стрелять огнестрелами — удалыми сыновьями Глебовыми.
Ты, Буй-Рюрик, и Давыд!
Не у вас ли воины по шеломы золоченые в крови плавали?
Не у вас ли рыкает, словно туры, храбрая дружина, раненная саблями калёными на поле незнаемом?
Вступите, государи, во злат стремень за обиду сего времени, за землю Русскую, за раны Игоревы, удалого Святославича!
Галицкий князь Осмомысл Ярослав!
Высоко ты сидишь на своем златокованном престоле, подперев горы Угорские своими полками железными, заступив путь королю, затворив Дунаю ворота, тяжести бросая через облака, суды рядя до Дуная.
Грозы твои по землям текут, отворяешь ворота Киеву, стреляешь с отчего златого престола в султанов за землями — стреляй, государь, в Кончака, в поганого кочевника, за землю Русскую, за раны Игоревы, удалого Святославича!
А ты, Буй-Роман, и Мстислав!
Храбрая мысль стремит ум ваш на подвиги!
Высоко, Буй-Роман, возносишься на подвиг в доблести, будто сокол, на ветрах ширяющий, пожелавший птицу в дерзости одолеть!
Есть ведь воины у вас в панцирях железных под шеломами латинскими!
От них дрогнула земля, и многие племена: хинова, литва, ятвяги, деремела и половцы — копья свои побросали, а головы свои преклонили под те мечи воронёные.
Ингварь и Всеволод и все три Мстиславича!
Не худа гнезда шестикрыльцы-соколы!
Не по жребьям побед себе волости добыли!
К чему же ваши златые шеломы, и копья ляшские, и щиты?
Загородите Полю ворота своими острыми стрелами за землю Русскую, за раны Игоревы, удалого Святославича!
62


IV. 	Давние усобицы
Вот уже Сула не течет серебряными струями к городу 11ереяславлю, и Двина болотом течет тем грозным полочанам под клики поганых. Один лишь Изяслав, сын Васильков, позвенел своими острыми мечами о шеломы литовские, поверг славу деда своего Всеслава, а сам под красными щитами на кровавой траве повержен литовскими мечами, и, с суженою обручась, молвил:
«Дружину твою, князь, птицы крыльями приодели, а звери кровь полизали!» Не было тут ни брата, Брячислава, ни другого — Всеволода, один изронил он жемчужную душу из храброго тела чрез златое ожерелие!
Приуныли голоса, поникло веселие, трубы трубят городенские. Ярослав и все внуки Всеславовы! Долу склоните стяги свои, вложите в , ножны мечи свои пощерблённые— вы отбились от дедовой славы!
Вы крамолами своими стали наводить поганых на землю Русскую и на удел Всеславов: из-за раздоров пришло к нам насилие от земли Половецкой!
Война с погаными князьям не удаётся, ибо сказал брат брату: «То моё, и это— моё же!» И начали князья про малое «вот великое» молвить и сами на себя крамолу ковать, а поганые со всех сторон приходили с войною и бедой на землю
Русскую.
На седьмом веке Трояновом кинул Всеслав жребий о девице, ему любой.
Он хитростью оперся на коней, скакнул к граду Киеву и коснулся палицей золотого престола Киевского; прянул от полков лютым зверем в полночь из Белгорода и окутался синею мглой, а наутро вонзил секиры, отворил ворота Новгорода — расшиб славу Ярославову.
Скакнул волком до Немиги из Дудуток, на Немиге снопами головы стелют, молотят цепами булатными, кладут жизнь на току, веют душу от тела.
Немиги кровавые берега не добром были засеяны — засеяны костьми русских сынов!
63


Всеслав-князь горожанам суд судил, князьям города рядил, а сам в ночи волком рыскал, из Киева волком дорыскивал, до петухов, в Тмуторокань; великого Хорса в пути обгонял-перерыскивал.
Ему в Полоцке рано к заутрене позвонили в колокола у святой Софии, а он в Киеве звон слышал!
Хотя душа ведуна была в храбром теле, но часто страдал от напастей.
О нем вещий, мудрый Боян еще встарь припевку сказал: «Ни хитрому, ни гораздому, ни колдуну гораздому суда божьего не миновать!»
❖
Были века Трояновы, миновались лета Ярославовы; были походы Олеговы, Олега Святославича. Тот Олег мечом крамолу ковал и по земле стрелы сеял; вступает во злат стремень во граде Тмуторокани, а уж звон тот слышал давний великий Всеволод, сын Ярославов, а Владимир, что ни утро, закладал уши ворот в Чернигове;
Бориса же Вячеславича, младого и храброго князя, похвальба на смертный суд привела и на Канине зеленое ложе постлала за обиду Олегову. С такой же, как ныне, Каялы повез Святополк отца своего между угорскими иноходцами ко святой Софии, ко Киеву. Тогда, при Олеге Гориславиче, засевалась и порастала усобицами, погибала нива Даждьбожьего внука, в княжьих крамолах век людской сокращался; тогда по Русской земле редко пахари покрикивали, но часто вороны каркали, мертвечину деля меж собою, а галки речь свою заводили, собираясь лететь на поживу. То было в те рати и в те полкы, а этой рати не слышано.
О! Стонать Русской земле, вспоминая прежнюю годину и прежних князей!
64'


Того старого Владимира нельзя было пригвоздить к горам Киевским. А ныне его стяги стали Рюриковы, а те — Давыдовы.
Но врозь их полотнища веют, розно их копья поют.
V. 	Ярославна и Игорь
На Дунае Ярославнин голос слышится, безвестною кукушкой рано кличет:
«Полечу, — молвит, — кукушкой по Дунаю, омочу шелковый рукав в Каяле-реке, отру князю кровавые его раны на могучем его теле». Ярославна рано плачет во Путивле, на забрале стены, причитая: «О Ветер-Ветрило!
Зачем, господин мой, силой встречною веешь, зачем наносишь хиновские стрелы на своих легких крыльях на моего лады воинов?
Мало ли тебе было, высоко под облаками вея, лелеять корабли на синем море?
Зачем, господин, мое веселие по степи ковыльной развеял?» Ярославна рано плачет во Путивле-городе на стенах, причитая: «О Днепр Словутич!
Ты пробил каменные горы сквозь землю Половецкую,
ты лелеял на струях своих Святославовы ладьи до полка Кобякова — прилелей, господин, моего ладу ко мне, чтоб не слала к нему слез
на море рано!» Ярославна рано плачет во Путивле на стенах, причитая:
«Светлое и тресветлое Солнце!
Всем ты тепло и пригоже!
Зачем, господин мой, простёрло горячие свои лучи на воинов лады; в поле безводном жаждою им луки согнул, тоскою колчаны замкнул?»
❖
Взбушевалось море полуночью, идут смерчи тучами.
Бог Игорю путь кажет из земли Половецкой в землю Русскую, к отчему златому престолу.
Погасли вечером зори.
Игорь спит — Игорь глядит,
Рыбаков
65


Игорь мыслию поля мерит от великого Дона до малого Донца. В полночь Овлур коня свистнул за рекою: велит князю разуметь; «Князю Игорю не быть тут!» — кликнул. Стукнула земля, зашумела трава — задвигались кибитки половецкие. А Игорь-князь поскакал горностаем к тростнику, слетел белым гоголем на воду; вскинулся на борзого коня, соскочил с него волком-оборотнем и побежал к лугу Донца, и полетел соколом под тучами, побивая гусей и лебедей к завтраку, и обеду, и ужину. Когда Игорь соколом полетел, тогда Овлур волком побежал, отрясая студеную росу, — надорвали уж они коней своих борзых! Донец сказал: «Князь Игорь! Немало тебе величия, а Кончаку горевания, а Русской земле веселия!» Игорь сказал: «О Донец мой! Немало тебе величия, лелеявшему князя на волнах, стлавшему ему зелену траву на своих берегах серебряных, одевавшему его теплою мглою под сенью зеленого древа; стерег ты его гоголем на воде, чайками на струях, чернетьми на ветрах!» Не такова, молвят, река Стугна: скудную струю имея, пожрав чужие ручьи и воды, расширясь к устью, юношу князя Ростислава скрыла на дне у темного берега. Плачет мать Ростиславова по юноше князе Ростиславе! Приуныли цветы в горести, а древо с печалью к земле приклонилось.
❖
А не сороки застрекотали —
по следу Игореву рыщут Гза с Кончаком.
Тогда вороны не каркали, 66


галки приумолкли, сороки не стрекотали, полозы ползали только. Дятлы стуком путь к реке кажут, соловьи веселыми песнями свет возвещают. Молвит Гза Кончаку:
«Коли сокол ко гнезду летит, соколенка расстреляем своими золочеными стрелами». Говорит Кончак Гзе:
«Коли сокол ко гнезду летит, соколика мы опутаем красною девицею». И сказал Гза Кончаку:
«Коли его опутаем красною девицей, не будет у нас соколенка, не будет и красной девицы, и почнут нас птицы бить в поле Половецком!» Молвил Боян про походы Святославовы, слагатель песен о старых временах — Ярославовом, Олеговом, жены кагана: «Тяжко тебе, голова, без плеч, зло и телу без головы» — Русской земле — без Игоря!
Солнце светится на небе:
Игорь-князь — в Русской земле. Девицы поют на Дунае, вьются голоса их через море до Киева. Игорь едет по Боричеву ко святой богородице Пирогощей. Страны рады, грады веселы!
❖
Спевши песнь старым князьям, надо и молодым запеть: «Слава Игорю Святославичу, Буй-Туру Всеволоду, Владимиру Игоревичу!» Здравье князьям и дружине, что встают за христиан на поганые полки!
Князьям слава и дружине! Аминь.
67


Утерянная страница
Анализируя дефекты дошедшего до нас текста «Слова о полку Игореве», нельзя обойти молчанием давний вопрос о пропуске, об исчезновении одной темы, объявленной в самом начале поэмы, — темы о Старом Владимире.
«Почнем же, братие, повесть сию от старого Владимира
до нынешнего Игоря».
Повествование о князе Владимире должно было найти себе место в историческом разделе «Слова о полку Игореве», где говорилось об усобицах XI в. Там действительно есть упоминание имени Владимира, но в такой форме, как если бы этому упоминанию предшествовал рассказ о патриотических делах Владимира, заставляющих потомков вспомнить о нем с благодарностью и сожалеть о том, что этого князя нельзя было навеки оставить властелином Киевских гор:
«О, стонати Рускои земли, помянувше первую годину и первых князей (Всеслава Полоцкого, Бориса Вячеславича и Олега Святославича). Того старого Владимира нельзе бе пригвоздити к горам Киевским!».
Далее говорилось о разброде среди русских князей в 1185 г., когда двое родных братьев совершенно по-разному относились к борьбе с половцами. Следовательно, давний Владимир противопоставлялся не только князьям- крамольникам XI в., но и таким изменникам, как Давыд Ростиславич, покинувший русское войско в самый ответственный момент.
В русской истории X—XII вв. известны двое князей Владимиров, прославивших себя победами: Владимир I Святославич и Владимир II Мономах, Каждый из них мог быть противопоставлен Олегу или Давыду.
В нашей научной литературе, начиная с С. М. Соловьева, чаще всего в этом Владимире «Слова» видели Владимира Мономаха !. В 1948 г. вышла интереснейшая статья А. В. Соловьева, в которой автор убежденно отстаивает права Владимира I, считая, что «о Владимире Мономахе тут не может быть и речи». Аргументы А. В. Соловьева таковы: «Старый» Владимир — значит давний, отдаленный Владимир, «крайняя граница кругозора певца». Владимир Святославич был общим предком всех русских князей эпохи «Слова»; фраза «от старого Владимира до нынешнего Игоря» бессмысленна, если подразумевать Мономаха, так как в поэме промежуток <от 1125 г. до 1185 г. вообще не затронут2. Аргументы А. В. Соловьева •не особенно сильны. Нельзя опираться в хронологических расчетах на .эпдетет «старый», так как оба Владимира отстояли от автора на большой
11 !В ^последнее время эту точку зрения отстаивал А. С. Орлов (указ, соч., стр. ^35—140) и М. Н. Тихомиров («Боян и Троянова земля». Сб. «Слово о полку )Игореве». М.—Л., 1950, стр. 180).
52 А. В. «Соловьев. Политический кругозор автора «Слова о полку Игореве». «Исторические .записки», т. 25, 1948, стр. 73.
(68


отрезок времени. Напомню, что в задачу автора входила «слава» Владимиру Игоревичу, княжичу, родившемуся через 45 лет после смерти Мономаха. В этом смысле Владимир Мономах — прадед трех героев «Слова»,— был безусловно «Старым» по отношению к современникам событий 1185 г. Называл же летописец хана Шарукана «Старым» еще при его жизни, в 1107 г., спустя 39 лет после его первого похода.
Соображение об общем предке вообще не имеет доказательной силы, так как эта мысль совершенно не выражена в самой поэме. И, наконец, последнее доказательство — умолчание о событиях после смерти Мономаха. Для поэтического произведения, дающего широкие картины при помощи отдельных красочных эпизодов, совершенно не обязательно заполнять все интервалы. Фраза «от старого Владимира до нынешнего Игоря» просто означала внимание поэта и к эпохе Владимира, и к эпохе Игоря. Все события времен «первых князей» замкнуты в годы с 1067 по 1096, когда Владимир Мономах уже активно действовал. Мало того, все выступления Олега из Тмутаракани в союзе с половцами были направлены непосредственно против Владимира Мономаха (а в 1078 г. и против его отца). Говоря о разорительных войнах Олега «Гориславича», автор Слова тем самым говорил о Владимире Мономахе, о его времени, явившемся временем первых схваток с половцами. Автор, плохо отзывавшийся об Олеге, тем самым отзывался положительно о Мономахе. Таким образом, нам нет необходимости соглашаться с толкованием А. В. Соловьева.
Прежде чем двинуться далее, нам необходимо разобрать еще одно упоминание Владимира в «Слове о полку Игореве». Оно связано с первым походом Олега Святославича из Тмутаракани на Чернигов 1078 г.:
Тъй бо Олег мечем крамолу коваше
И стрелы по земли сеяше.
Ступает в злат стремень в граде Тьмуторокане Той же звон слыша давный великый Прославь, а сын Всеволожь, Владимир по вся утра уши закладаше в Чернигове...
Так как Ярослав Мудрый, умерший в 1054 г., не мог слышать звона стремян в 1078 г., то давно уже введена поправка: «Ярославль сын Всеволод»3. Владимиру Мономаху сильно не повезло у комментаторов этого места. Его назвали «трусливым захватчиком, зажимающим уши в страхе» 4 Еще в XIX в. было предложено другое толкование: «Владимир уши закладывал у ворот» (Кораблев) А. Майков перевел так:
Слышал трубы Всеволод великий, И с утра в Чернигове Владимир Сам в стенах закладывал ворота 5.
3 См., например: Е. В. Барсов. «Слово о полку Игореве» как художественный памятник Киевской дружинной Руси. М., 1887, стр. 27, 180—185.
4 А. В. Соловьев. Указ, соч., стр. 75; М. Н. Тихомиров. Указ, соч., стр. 180.
€ Е. В. Барсов. Указ, соч., стр. 185.
69


В 1959 г. Д. Д. Мальсагов указал, что на Кавказе ворота запирают при помощи 3—4 пар скоб, «ушей», «проушин», в которые закладываются с внутренней стороны бревна, засовы6. Л. Махновец в комментарии к «Слову» говорит, что «уши» — специальные отверстия в стояках или в стене. В украинском языке известно название «ушак» — боковые стороны дверного косяка с отверстиями для запирания засовами7. В свете этих данных выражение «уши закладаше» следует понимать в духе майковского перевода — «закладывал ворота», а точную историческую обстановку нам даст летопись. «Повесть временных лет» говорит:
1078 «Приведе Олег и Борис поганыя на Рускую землю и поидоста на Всеволода с Половце. ..» (половцы разбили Всеволода 25 августа). «Олег же и Борис придоста Чернигову, мьняще одолевше, а земли Рускей много зла створившим, прольяше кровь хрестьяньску...» (стб. 191).
Всеволод нашел поддержку у брата Изяслава Киевского, забывшего прежние обиды. Изяслав с сыном Ярополком (а, может быть, также и со Свято- полком) и Всеволод с Владимиром Мономахом пошли на Чернигов, уже захваченный Олегом и Борисом. Самих же тмутараканских князей в Чернигове не было. У Татищева по этому поводу добавлено: «Ольга и Бориса не было, отъехали в Тмуторокань для собрания войск и велели город до себя держать» 8.
Кампания 1078 г. продолжалась 40 дней (с 25 августа по 3 октября); вполне возможно, что за это время Олег, узнавший о союзе Всеволода с великим князем, отправился за новыми половецкими подкреплениями. Уходить для этой цели до самой Тмутаракани не было надобности — князьям достаточно было дойти до первых степных кочевий где-нибудь на Орели или Самаре в направлении к Тмутаракани, для чего требовалось не более 8—10 дней.
В отсутствие тмутараканцев Владимир Мономах начал штурм Чернигова, где они, очевидно, оставили часть войска:
«Приступиша ко граду. Володимир же приступи ко вратам восточным от Стрежени и отя врата и взяша град околний и пожгоша и, людей же вбегшим в дънешний град».
Положение было таково: Владимир Мономах находился внутри черниговских укреплений окольного города, но кремль черниговский не был им взят. В это время войска Олега Святославича и Бориса Вячеславича приближались к Чернигову. Владимир Мономах оказывался между двух ог6 Д. Д. Мальсагов. О некоторых непонятных местах «Слова о полку Игореве». «Известия Чечено-Ингушского ин-та истории, языка и литературы», т. I, вып. 2. Грозный, 1959, стр. 160—162.
7 «Слово о ильку Игореве» та його поетичш переклади i пересшви». Кшв, 1967, стр. 495.
8 В. Н. Татищев. История Российская, т. II. М., 1963, стр. 93.
70


ней: он должен был сдерживать врагов, сидевших в детинце, и в то же время готовиться к отпору главным силам Олега, которые шли на Чернигов. Совершенно естественно, что полководец, очутившийся в таком сложном положении, обязан был заботиться о прочности своей обороны и укреплять свою крепость по всему значительному периметру окольного города Чернигова (около 2-х километров).
При обычной осаде обороняющийся укрывался в наиболее прочной и небольшой срединной крепости, иной раз даже выжигая посад; Мономаху же в этих необычных условиях приходилось вести оборону огромной и менее оснащенной посадской крепости, к тому же испорченной его же воинами, взломавшими стреженские ворота. Штурмы крепостей всегда велись днем. Поэтому, вместо того чтобы распахнуть утром запертые на ночь ворота города, как это делалось в мирное время, молодому князю приходилось оставлять по утрам ворота на запоре, крепить их. Поэт (играя омонимом «уши») очень точно отразил в своих строках положение в сентябре—начале октября 1078 г., когда где-то на пути к Чернигову звенели стремена всадников Олега:
Той же звон слыша давный великый
Ярославь, а сын Всеволожь,
Владимир по вся утра уши закладаше в Чернигове.
Владимир в городе был готов к обороне, а Всеволод с Изяславом приняли на себя под Черниговом удар главных сил Олега и разбили их на Канине ручье.
На основании этих строк 'никак нельзя противопоставлять Владимира 1078 г. тому Владимиру, которого вспоминали в конце ХП в. как идеального князя. Ведь вспоминали не двадцатипятилетнего княжича, а семидесятидвухлетнего цесаря Руси, совершившего более 83 походов и «погубившего поганыя измаилтяны, рекомыя Половци ... приемши землю их всю и загнавшю оканьныя агаряны со мужи своими» (Ипатьевская летопись, 1201
В интересной статье, полной важных и верных мыслей, Д. С. Лихачев поддерживает А. В. Соловьева и считает, что под Старым Владимиром «следует несомненно разуметь не Владимира Мономаха, как предполагало большинство исследователей, а Владимира 1 Святославича, так как именно этот последний только и может служить начальною историческою вехою повествования «Слова» 8 9. Когда автор «Слова» сожалеет, что «того Старого Владимира нельзе бе пригвоздити к горам Киевьским», то Д. С. Лихачев пишет: «И здесь несомненно имеется в виду Владимир I Святославич с его многочисленными походами» (курсив мой. — 5. Р.) 10. Д. С. Лихачев даже приводит выписки из летописей о походах Владимира I с 981 8 Д. С. Лихачев. Исторический и политический кругозор автора «Слова о полку Иго¬
реве». «Слово о полку Игореве». Л., 1950, стр. 10.
10 	Там же.
77


по 992 г. Но это ни в чем нас не убеждает, так как нам надо выбрать из двух одинаково воинственных Владимиров именно того, которого нужно было вспомнить поэту XII в. в связи с борьбой против половцев и княжескими усобицами.
Владимир Святой наступательных боев со степняками не вел, княжеских распрей не смирял, зачинщиков усобиц не укрощал. Владимир же Мономах воевал в глубине степей, объединял всех русских князей и твердою рукою прекращал распри и неповиновение, т. е. проявлял именно те самые качества, которые воспевал в Святославе Всеволодиче автор «Слова». А по количеству походов Мономах несомненно превосходил своего прадеда. «Слава великая» об одном из таких походов против половцев дошла, по свидетельству современника, «ко всим странам далним, рекуще к Греком и Угром и Ляхом и Чехом, дондеже и до Рима пройде...»
Если бы автор «Слова о полку Игореве» думал ввести Владимира Святого в свою поэму как олицетворение самой лучшей поры в истории Руси, то он должен был бы сделать это в том месте, где он дает беглый обзор разных эпох. Но ни Владимира, ни лет Владимировых там нет!
Были вечи Трояни;
Минула лета Ярославля;
Были плъци Олговы, Ольга Святьславличя...
О Трояне, Трояновых веках и Трояновой земле у нас излишне много написано и нагромождено слишком много взаимоисключающих гипотез и натяжек.
Мне кажется, что дело с этими сюжетами обстоит значительно проще: русские люди XII в. подразумевали под Трояновой землей Римскую империю, ставшую известной их предкам при императоре Траяне (98—117 гг. н. э.) н. При Траяне империя максимально приблизилась к землям восточных славян, при Траяне славяне начали интенсивную торговлю с римскими городами «у синего моря», при Траяне римлянам принадлежало все Северное Причерноморье, включая и устье Дона (Танаис). Обожествленный, как все императоры, воздвигший у Дуная колоссальный «Трофей Траяна», император Траян вошел в фольклор многих народов и оставил заметный след в ономастике вплоть до XIX в.
Известный русским людям средневековья по каким-то эпическим сказаниям, сложенным много веков тому назад, Траян утратил конкретные исторические черты и сохранился как хронологическое и географическое определение.
Земля Трояна — римские владения в Причерноморье во II—IV вв. н. э. Дева Обида вступила на эту землю «у Дона», у берегов Синего моря, т. е. там, где был римский Танаис.
11 	См. Б. А. Рыбаков. Древняя Русь. Сказания, былины, летописи. М., 1963, стр. 14—16.
72


Тропа Трояня — путь на юго-запад, в ближайшие дако-фракийские владения Рима «чрес поля на горы», на Карпаты или Балканы, куда уходили разноплеменные дружины в «Бусово время».
Века Трояни — время соприкосновения и господства римлян в Северном Причерноморье от блестящих походов самого Траяна до фактического исчезновения римской власти ко времени гуннского нашествия в IV в. «Века Трояни» — это не время царствования одного реального императора, так как применительно к князю Ярославу поэт употребляет другое определение— «лета», и вместе с тем это длительный отрезок времени, измеряемый «веками».
Простой арифметический расчет позволяет нам определить то время, которое поэт XII в. считал концом Траяновой эпохи: «На седьмом веце Трояни връже Всеслав жребии...». Речь идет о вокняжении Всеслава в Киеве в 1068 г. Производим вычитание: 1068—700 = 368 г. Не будем требовать от эпических произведений точности до одного года. Около 375 г. для восточных славян в связи с готскими и гуннскими войнами кончились «века Трояновы» и началось «время Бусово», хорошо известное автору «Слова». Поражение антского Буса в причерноморских степях обыграно автором в триаде: славянский князь Бус был пленен готами в степях (в 375 г.), затем через семь веков, в 1068 г., половецкий хан Ша- рукан был пленен русскими, а в 1185 г. готские девы радовались пленению Игоря, видя в этом отмщение за Шарукана.
Вернемся к широкой хронологической схеме «Слова о полку Игореве». Ее можно выразить в цифрах так:
Века Трояновы —98—375 гг.
Лета Ярославовы— 1019—1054 гг.
Войны Олеговы — 1078—1096 гг.
Эпоха Римской империи — это, очевидно, наибольшая хронологическая глубина для поэта XII столетия, на какую он мог опуститься в родную историю при посредстве цикла эпических сказаний.
Время княжения Ярослава Мудрого выбрано поэтом как кульминация могущества единой Руси, как явная антитеза эпохе усобиц, начавшихся при сыновьях и усилившихся при внуках Ярослава, антитеза полкам и крамолам Олеговым.
Имени Владимира Святого в этом тысячелетнем хронологическом обзоре нет; его время закрыто «летами Ярославлими», последними годами единой Киевской державы.
Автор «Слова о полку Игореве» в самом начале поэмы определил хронологический диапазон своего произведения:
Начаты же ся тъи песни по былинам сего времени,
А не по замышлению Бояню...
73


Почнем же, братие, повесть сию
От старого Владимира до нынешняго Игоря...
Боян, как известно, воспевал русских князей от Мстислава Тмутаракан- ского и Ярослава Мудрого до Олега и Романа Святославичей, в диапазоне 1015—1079 гг. Быть может, одна из песен Бояна о женитьбе норвежского короля Гаральда Прекрасноволосого на дочери Ярослава сохранилась как былина о Соловье Будимировиче 12. С именем Бояна связывают летописный некролог (1079 г.) того самого «красного Романа Святославича», брата Олега, о котором в «Слове» прямо сказано, что Боян воспевал его. Возможно, что 1079 г. — хронологический предел творчества Бояна.
Боян был песнотворцем чернигово-тмутараканской ветви Ярославичей: Святослава и его сыновей — Олега и Романа. Всеслава Полоцкого он осуждал, а как относился к Всеволоду и Владимиру Мономаху, нам не известно.
Автор «Слова» сдержал свое обещание, и в историческом разделе своей поэмы он действительно начал повесть «от старого Владимира», т. е. от Мономаха, но не с апогея его славы и могущества, а с тех тяжелых времен, когда Мономах только вступал в жизнь, когда его окружали и против него воевали князья, воспетые Бояном.
Отсюда и двойственность отношения автора «Слова» к своему прославленному предшественнику Бояну, подмеченная еще Пушкиным, писавшим, что у автора «Слова» по отношению к Бояну «ирония пробивается сквозь пышную хвалу» 13.
В историческом разделе автор «Слова» говорит о трех князьях, участниках усобиц XI в.: Всеславе Брячиславиче Полоцком, Олеге Святославиче Тмутараканском и Борисе Вячеславиче. Все трое князей были врагами Мономаха в конце 1070-х годов, когда Владимир впервые получил самостоятельный удел (Смоленск в начале 1077 г.). Летом 1077 г. и зимою 1077/78 г. Владимир Мономах ходил войною на Полоцк и во вторую кампанию «ожгоша Полтеск».
Несмотря на вражду своего положительного героя, Владимира, с Все- славом Полоцким, автор «Слова» дает полоцкому князю-чародею восторженную характеристику, восхищаясь его более ранними делами 1067— 1068 гг. и скрыто полемизируя с Бояном, считавшим, что этому князю «суда божия не минути».
Автор «Слова», умевший по отношению к современной ему действительности подниматься выше княжеских (личных и династических) интересов, сумел и в своих исторических экскурсах сохранить такую же объективность. О сожжении столицы Всеслава Мономахом поэт просто умолчал.
12 Б. А. Рыбаков. Древняя Русь, стр. 78—85.
13 Цит. по кн.: И. П. Лапицкий. «Слово о полку Игореве» в оценке А. С. Пушкина. В сб. «Слово о полку Игореве». Л., 1950, стр. 281.
74


Смысл посвящения отдельной страницы поэмы Всеславу Полоцкому заключался, очевидно, в молчаливом осуждении усобиц, затевавшихся тогда тремя Ярославичами, враждовавшими между собой и приводившими поляков в Киев. Сделано это очень тонко, путем прославления их врага Всеслава: поэт восхищается тем, что полоцкий князь «отвори врата Нову- граду расшибе славу Ярославу» (в 1067 г.). Описывая битву на Немиге под Минском, где все трое Ярославичей разбили Всеслава, автор прежде всего сожалеет о гибели «руских сынов» на кровавых берегах Немиги, становясь тем самым в большей степени на сторону побежденных воинов Всеслава.
Все остальное о Всеславе — прославление его короткой великокняжеской деятельности в Киеве и стремительности его далеких походов. В центре внимания поэта — 1068 год, полный крупнейших событий в истории Руси: в сентябре половцы впервые напали на Русь, разгромив войска всех Ярославичей; тогда же произошло знаменитое восстание в Киеве, направленное против двоих Ярославичей, 15 сентября киевляне освободили заключенного Ярославичами Всеслава и «прославили» его великим князем Киевским. 1 ноября этого же 1068 г. Святослав Ярославич Черниговский разбил половцев и взял в плен самого хана Шарукана. Весною 1069 г. изгнанный из Киева Изяслав вернулся с огромным польским войском; Всеслав бежал из Белгорода («скочи от них лютым зверем в полночи из Белаграда...»), а сын Изяслава жестоко расправился с киевлянами.
В разделе о вреде усобиц поэт вспомнил о Всеславе, как мы можем догадываться, по двум причинам: во-первых, ему нужно было напомнить о самом начале половецкой агрессии в 1068 г., а во-вторых, — показать, что русские войска были сильно ослаблены усобицами (битва на Немиге) как раз к моменту вторжения Шарукана.
Возможно, что была и третья причина — скрытая полемика с прославленным Бояном, чьи песни, вероятно, были хорошо известны и сто лет спустя, в XII в. Боян как «Святославль песнотворец» должен был обязательно воспеть победу Святослава и плен Шарукана (о котором вспоминает в другом месте автор «Слова»). Кто знает, быть может, в этой славе черниговскому и тмутараканскому князю воспевался и молодой Олег, сын Святослава, княжич, еще не получивший удела и состоявший, вероятно, при отце?
Автор «Слова» не должен был сочувствовать Святославу Ярославичу не только потому, что тот был отцом отрицательного героя поэмы — Олега «Гориславича», но и потому, что Святослав сам был зачинателем усобиц. Летопись пишет о нем: «Святослав же бе начало выгнанью братню, желая большие власти» (1073 г.). Поэт XII в. не корил Святослава, не умалял его заслуг в разгроме Шарукана, а только противопоставил ему Всеслава, князя-волшебника: ему отворил ворота Новгород Великий; ему киевляне вручили «стружие» — великокняжеский посох-скипетр; он оборачивался то рысью, то волком, скача от Новгорода до Минска, от Киева в одну ночь до Тмутаракани и от Белгорода до Полоцка. Полемичность этого 75


поэтического образа явствует из цитирования автором «Слова» песни Бояна: певец Святослава и Олега считал, что хитрому Всеславу «суда божия не минути», а автор «Слова» всем строем своего раздела о Всеславе прославлял этого князя в духе народных былин о Волхве Всеславьиче.
Если полемика с Бояном по поводу Всеслава и событий 1068 г. была наполовину скрытой, завуалированной, то она стала очень явной по поводу оценки Олега. Мы можем быть уверены, что Боян, певший славу Святославу и его сыновьям, «кагану» Олегу и «красному» Роману, сочинил песнь или плач о трагической попытке Олега вернуть отчий престол в 1078 г. и не менее трагическом походе Романа в 1079 г. Ответом на старые песни чернигово-тмутараканского певца и были замечательные строки «Слова о полку Игореве», посвященные несчастьям, которые принес Руси Олег, впервые в 1078 г. приведший половцев.
Отстояли от половцев Русскую землю в 1078 г. Всеволод и его сын Владимир Мономах. О самом Владимире в эти годы в «Слове» говорится очень мало. Это естественно, так как молодой княжич тогда только начинал свою княжескую жизнь, только в эти годы получил свой первый удел и совершил еще только 14 походов из тех 83, о которых он сам писал в своем «Поучении». В итоге мы должны признать, что автор «Слова» правильно обозначил хронологические рамки своей поэмы, начатой «не по замышлению Бояню» — она начиналась действительно со времен Владимира Мономаха, с событий поры его молодости, хотя они и скрыты им в подтексте.
В конце XI в. Владимир и Олег снова скрестили оружие. В 1093 г. братья Владимир Черниговский и Ростислав Переяславский помогали Святополку Киевскому воевать с половцами, но неосторожность Свято- полка привела к страшному поражению русских у Треполя и Халепа. Князь'Ростислав утонул в Стугне, и автор «Слова» посвятил ему прекрасные лирические строки, напоминая своим слушателям и об этой битве.
На следующий год «приде Олег с Половци ис Тъмутороканя и приде Чернигову; Володимер же затворися в граде». Снова Мономаху пришлось «закладывать уши» своей черниговской крепости.
гхОлег «пожже около града и манастыре пожже». После восьмидневного боя Владимир ушел из Чернигова, уступив его Олегу.
«И ехахом сквозе полкы половечьские не в 100 дружине и с детми и с женами и облизахутся (половцы) на нас акы волци...»
Владимир стал князем пограничного Переяславля и два десятка лет вел успешные битвы с половцами.
В начале 1095 г. Владимир Мономах бросил вызов всему Полю Половецкому, убив у себя во дворце половецкого посла Итларя. Это событие 76


воспето в былине об Идолище Поганом. После убийства Итларя и его дружины Святополк и Владимир решили идти в поход на половцев и приглашали Олега. «Олег же обещавъся с нима и пошед не иде с нима в путь един». Это вызвало законный гнев: «и начаста гнев имети на Олга, яко не шедшю ему с нима на поганыя». «И бысть межи ими ненависть».
В 1096 г. Олега приглашали в Киев договориться «да быхом оборонили Русьскую землю от поганых». Олег отказался, и ему сказали на это, что ты «поганым помагати хочеши».
Олег бежал из Чернигова и начал войну в далекой Ростово-Суздальской земле, где убил Изяслава, сына Владимира Мономаха. В это время половцы во главе с Боняком воевали внутри Руси и ворвались в предместья Киева, где сожгли княжий двор на Берестове и Печерский монастырь.
Владимиру Мономаху удалось разбить Тугоркана под Переяславлем, что нашло отражение в былине о Тугарине Змеевиче. А Олег продолжал воевать в Суздальщине, сжигая города, подобно половцам, до тех пор, пока Мстислав Великий, сын Мономаха, не загнал его за Рязань (начало 1097 г >-
К осени 1096 г. относится замечательный литературный памятник — «Послание Владимира Мономаха к Олегу Святославичу». В известном смысле это послание является прообразом «Слова о полку Игореве», так как имело совершенно ясную практическую цель — прекращение княжеской усобицы. Оба автора, очевидно, смотрели на свои произведения как на действенное средство борьбы с «княжим непособием». Утраченное начало послания Владимира содержало, как и «Слово», какие-то исторические примеры прежних усобиц: «... но все дьяволе наученье. То бо были рати при умных дедех наших, при добрых и при блаженых отцих наших» (АЛ., стр. 243). «При дедах» это — усобицы Святополка Окаянного и Ярослава, во время которых погибли Борис, Глеб и Святослав Древлянский; «при отцах» — усобицы Ярославичей и Всеслава, в которых дебютировал и Олег. Предлагая Олегу мир, Мономах дает в то же время клятву: «Но не дай ми бог крови от руку твоею видети! . . Аще ли лжю, а бог мя ведаеть...» (АЛ., стр. 245). Однако Олег был усмирен не посланием, а силой оружия (в феврале 1097 г.) и осенью 1097 г. предстал на Аюбечском съезде князей «на устроенье мира», где проводилась та же мысль, что и в «Слове»:
«Почьто губим Русьскую землю, сами на ся котору деюще, а половци землю нашю несуть розно и ради суть, оже межю нами рати. Да ныне отселе имемся по едино сердце и блюдем Рускые земли, кождо да дер- жить отчину свою...» (АА., стр. 247).
Констатация печального положения Руси в результате княжеских усобиц (и, в частности, войн Олега накануне съезда), сделанная в Аюбече, совпадает с известной характеристикой «Слова»:
77


Тъй бо Олег мечем крамолу коваше и Стрелы по земли сеяше... Тогда при Олзе Гориславличи сеяшется И растяшеть усобицами, погибашеть жизнь Даждь-Божа внука. В княжих крамолах веци человеком скратишась...
Судя по переписке Владимира Мономаха и Мстислава с Олегом, именно они, отец и сын, были инициаторами Любечского съезда 1097 г. Послание. Владимира Олегу предназначалось, вероятно, не только кровопролитному князю; судя по тому, что оно помещено в летописи рядом с «Поучением» Мономаха, «Послание», как и «Слово о полку Игореве», предназначалось для широкого княжеско-боярского круга.
Военные и литературные усилия Владимира увенчались успехом: Олег Святославич прожил после Любеча еще 18 лет, но новых усобиц не поднимал и крамолы больше не ковал. Во время больших общерусских походов, организованных Мономахом, Олег даже не всегда уклонялся от них (с отговоркой «не здравьлю»)—он, например, участвовал в походе 1107 г. на Боняка и Шарукана Старого.
Так кончились благодаря Владимиру «полци Олговы, Ольга Свять- славличя». Началась эпоха, неразрывно связанная с именем Владимира Мономаха, эпоха решительных наступательных действий против половецких орд не у границ Руси, а в глубине Поля Половецкого.
Обеспечив себе тыл миром с Олегом, Владимир Переяславский начал страстно поднимать русских князей на совместные походы в степь.
Летопись XII в. дважды повторяет известную речь Владимира о необходимости походов: «Дивно мя, дружино, оже лошади кто жалуеть ею же ореть кто, а сего чему не расмотрите, оже начнет смерд орати и по- ловчин приеха вдарить смерда стрелою, а кобылу его поиметь, а в село въехав поиметь жену его и дети и все именье его возметь? То лошади его жалуешь, а самого чему не жалуешь» (стб. 252—253).
Эта речь приведена и под 1103 и под 1111 г. (ср. стб. 265)
Владимиру Мономаху удалось организовать целый ряд больших походов против половцев и на приазовские зимовья, и на стойбища в верховьях Северского Донца. Разбиты были такие ханы, как Шарукан Старый, герой 1068 г., Боняк, Бельдюзь, Урусоба, Отрак, Сугра и др. Два десятилетия борьбы Владимира с половцами привели к тому, что 40 000 половцев откочевали на Северный Кавказ, очистив на время южнорусские степи.
Об этих победоносных походах, обеспечивших Руси временный покой и мир, неоднократно вспоминали русские «историци и витии»:
«Володймир сам собою постоя на Дону и много пота утер за землю Рускую, а Мьстислав мужи свои посла загна половци за Дон и за Волгу, за Яик. И тако избави бог Рускую землю от поганых» (стб. 303—304).
В летописном некрологе Владимира Мономаха сказано, что «его имени 78


трепетаху вся страны и по всем землям изиде слух его». «Наипаче же бе страшен поганым», — добавляет другой летописец. Общеизвестны поэтические характеристики Мономаха, данные ему потомками в начале XIII в. Галицкий летописец вспоминает, что прапрадед Романа Галицкого Владимир Мономах погубил поганых половцев, «пил золотым шоломом Дон, приемши землю их всю». Владимир «изгнал Отрока (сына Шарукана) во Обезы за Железная Врата (стб. 716).
Не менее известна и другая восторженная оценка деятельности Великого Владимира, данная в «Слове о погибели Русской земли». В «Слове о погибели» Владимир Мономах обрисован монархом, соперничающим с самим византийским императором; ему были подвластны земли до самого Дышучего моря (Ледовитого океана), его именем половцы пугали своих детей, венгры и византийцы боялись его войск, литовцы не смели нападать на русские земли, а финно-угорские народы северо-востока платили дань Киевскому князю.
Вся сумма летописных данных и литературных отголосков за XII и XIII вв. убеждает нас в том, что тот Владимир, который дважды упоминается в «Слове о полку Игореве» (помимо черниговского эпизода 1078 г.), это не Владимир Святославич (980—1015 гг.), «лета» которого даже не упоминались в поэме, а Владимир Мономах, смиривший Олега «Гори- славича», восстановивший единство Русской земли, блистательно изгнавший половцев из южнорусских степей и ставший уже «Старым» по отношению к своим правнукам, стяги которых разбредались в 1185 г. в разные стороны.
Нас может удивлять не то, что Владимир Мономах упомянут в «Слове о полку Игореве» как идеальный князь, а то, что о нем несоразмерно мало сказано там в сравнении с летописями и литературными памятниками той эпохи.
Возможно, что ключом к этой загадке является ощутимая недосказанность в заключительной части исторического раздела поэмы: «Того Старого Владимира нельзе бе пригвоздити к горам Киевским...». Давно уже предполагалось, что в поэме недостает страниц, посвященных Владимиру.
Обзор многочисленных панегириков Владимиру Мономаху заставляет нас обратить особое внимание на «Слово о погибели Русской земли» в связи с близостью этого памятника к «Слову о полку Игореве». Еще М. С. Грушевский вскоре после опубликования X. Лопаревым «Слова о погибели» писал о том, что оно является таким же подражанием «Слову о полку Игореве», как и «Задонщина» 14. В наши дни близость обоих 14 	М. Грушевсъкий. Нововидаш пам’ятки давнього письменства руського. «Записки Наукового товариства. iM. Шевченка», т. V, кн. I, 1895, стр. 4.
79


«Слов» (т. е. зависимость «Слова о погибели» от «Слова о полку Игореве») не вызывает сомнений у таких крупных исследователей, как А. В. Соловьев и Д. С. Лихачев 15.
В «Слове о погибели Русской земли», точно так же как и в по.эме об Игоре, речь шла о длительных вековых усобицах. Прекрасная страна утратила свое былое могущество в результате «болезни», приведшей ее к «погибели», под которой надо, очевидно, понимать измельчание уделов, ослабление общего потенциала великой страны.
В настоящее время мы располагаем научно восстановленным текстом «Слова о погибели» в работах Ю. К. Бегунова и Н. А. Мещерского, который позволяет правильно решить ряд исторических вопросов 16.
Произведение названо так: «Слово о погибели Рускыя земли по смерти великого князя Ярослава», а конец сохранившейся части повторяет и расшифровывает эту тему:
А в ты дни болезнь крестияном от Великого Ярослава и до Володимера и до ныняшняго Ярослава, и до брата его Юрья, князя Володимерьскаго 17.
Автор «Слова о погибели» откровенно принял историческую схему «Слова о полку Игореве»: после благополучных лет Ярослава (Мудрого) начались годы крамол и усобиц, началась «болезнь», продолжавшаяся до Владимира (Мономаха); болезнь проявилась и при нынешних князьях (для автора 1185 г. — при Игоре, а для автора начала XIII в. — при сыновьях Всеволода Большое Гнездо). «Болезнь» не связана ни с половецкой угрозой, ни с татарским нашествием; болезнь, ведущая к погибели, — внутренний разлад, разъедающий «светло-светлую и украсно украшенную землю Руськую». О внешней опасности писатели того времени говорили совершенно в ином тоне, чем здесь говорится о давней болезни Руси. Так, на-
15 «Слово о полку Игореве». «Библиотека поэта». Л., 1967, стр. 34, 35 (вступит, статья Д. С. Лихачева). «Слово о погибели» помещено составителями этой книги в разделе, озаглавленном: «Поэтические вариации на темы «Слова о полку Игореве» (стр. 357).
16 Н. А. Мещерский. К реконструкции текста «Слова о погибели Рускыя земли». «Вестник ЛГУ», № 14, литературоведение. Л., 1963, стр. 44—53; Ю. К. Бегунов. Памятник русской литературы XIII в. — «Слово о погибели Русской земли». М.—Л., 1965, стр. 182—184. Ю. К. Бегунов приводит в своей книге пять групп взглядов исследователей на время и место написания «Слова о погибели» (стр. 107— 123) и приходит к выводу, что оно написано в 1238—1246 гг. во Владимирском княжестве выходцем из Южной Руси (стр. 123). При этом автор отвергает (на мой взгляд, без достаточных оснований) гипотезу В. В. Данилова о связи «Слова о погибели» с усобицами сыновей Всеволода Большое Гнездо, завершившимися Ли- пицкой битвой 1216 г. (см. В. В. Данилов. «Слово о погибели Рускыя земли» как произведение художественное. ТОДРЛ, т. XVI. Л., 1960, стр. 138).
17 Ю. К. Бегунов. Указ, соч., стр. 155.
80


пример, автор «Моления Даниила Заточника» (подражавший самому Даниилу, автору конца XII в.), современник автора «Слова о погибели», писал по поводу надвигавшейся татарской опасности:
«Воскресни, боже! Суди земли!
Силу князю нашему (тому же Ярославу Всеволодичу. — Б. Р.) укрепи, ленивые утверди; вложи ярость страшливым в сердце! Не дай же, господи, в полон земли нашей языком незнающим бога! ..» 18
Здесь мы явно ощущаем приближение неотвратимой татарской грозы, особенно надвинувшейся в 1229 г., когда половцы и болгары «възбегоша из низу бьени от татар». Ни этого пафоса, ни такого предельного внутреннего напряжения, какое мы видим у Даниила, нет в эпическом «Слове о погибели». Усобицы между сыновьями Всеволода вспыхнули сразу же после смерти отца и велись весьма кровопролитно, втянув всю Суздальскую землю и Новгород Великий; в соседнем Рязанском княжестве князь Глеб с половцами изрубил в своем шатре шестерых приглашенных им в гости князей, «а прочих боляр и слуг без числа изби с своими слугами и с половци» (Лаврентьевская летопись, 1217 г.).
Липицкая битва 1216 г. между братьями кончилась поражением Ярослава и Юрия, упомянутыми в «Слове о погибели»:
«Не 10 бо убито, ни 100, но тысяща тысящами, а всех избитых 9000 и 230 и 3 мужа (9233 ч.). Бяше бо слышати вопль живых, иже не до смерти убито и вытие прободеных в Юрьеве городе и около Юрьева...» (ПСРЛ, IV, стр. 24).
«Болезнь» усобиц была животрепещущим жизненным вопросом для русских людей накануне встреч с татарами. Не удивительно, что талантливый книжник написал (может быть, в 1212—1216 гг.) специальное «слово» о княжеских распрях и взял при этом за образец «Слово о полку Игореве».
Хронологическая двуплановость «Слова о погибели» ощущалась исследователями давно, но решалась как привлечение автором устных преданий о Владимире Мономахе; возникла даже такая гипотетическая деталь — «Слово» написано южноруссом, знавшим легенды о Мономахе19.
Однако все «Слово о погибели» четко расчленяется на два хронологических слоя. Даже сведения о Мономахе, очевидно, не одновременны; как показал Ю. К. Бегунов, фантастический рассказ о том, как цесарь Ма- нуил (1143—1180 гг.) будто бы посылал дары Мономаху, чтобы Владимир не отнял у него Царьград, восходит к «Повести об Индийском царстве», памятнику, появившемуся на Руси только в конце XII или начале
18 Н. Зарубин. «Слово Даниила Заточника». Л., 1932, стр. 73.
19 См. В. В. Данилов. Указ, соч., стр. 141; Ю. К. Бегунов. Указ, соч., стр. 123.
(у Б. А. Рыбаков 81


XIII в.20 К этому же авторскому слою начала XIII в. относится и упоминание немцев между Литвой и Корелой, что стало возможным после сложения Ливонского ордена, действительно отделившего Литву от Ко- релы. К такой же авторской вставке следует отнести и имя Всеволода Большое Гнездо: описывая былые пространства Руси от Венгрии, Польши и Литвы до Ледовитого океана и Волги, автор добавляет: «то все покорено было богом... великому князю Всеволоду, отцю его Юрью, князю Кыевьскому, деду его Володимеру и Манамаху...» О размахе империи Мономаха можно говорить с основанием; о Юрии Долгоруком уже с большими натяжками, а о Всеволоде Юрьевиче вообще невозможно. Он с трудом, при помощи Святослава Черниговского отвоевал себе владимирское княжение, а затем выпрашивал себе у Рюрика Ростиславича отдельные города близ Киева. Ни с Венгрией, ни с Польшей, ни с Литвой никакие владения Всеволода никогда не соприкасались. Здесь в «Слове о погибели» явное преувеличение, желание польстить роду Всеволода.
Более ранним слоем является известное красочное описание могущества Руси при Мономахе, очищенное от россказней о царе Мануиле, воцарившемся через 18 лет после смерти Владимира. Возможно, что к авторскому тексту XIII в. относится и перечисление тех северо-восточных народов, которые «бортьничаху» на Владимира: буртасы, черемиса, веда, мордва, так как этот перечень хорошо согласуется со знаменитым географическим обзором Руси, где проявлен особый интерес к народам Северо- Востока (вплоть до тоймичей у Устюга) и нет таких народов Запада, как земигола, чудь. В своем очищенном от наслоений XIII в. виде рассказ о Владимире Мономахе будет выглядеть так:
(Многие земли были покорны Владимиру Мономаху)
«... которым то Половьци дети своя полошаху в колыбели.
А Литва из болота на свет не выникываху.
А Угры твердяху каменыи городы железными вороты, абы на них великий Володимер тамо не възехал.
А Немци радовахуся, далече будуче за синим морем».
Именно это место и вызывало всегда в памяти строки «Слова о полку Игореве» с его обращением к сильным русским князьям вроде Святослава Киевского, Ярослава Осмомысла или Всеволода Большое Гнездо. Только неверная мысль о том, что Мономах показан в «Слове о полку Игореве» лишь как трус, зажимающий уши от страха, а идеальный Владимир— это Владимир Святой, а не Мономах, только эта погрешность мысли и не позволяла исследователям довести сближение со «Словом о погибели» до логического конца. Мне кажется, что приведенные выше строки «Слова о погибели Русской земли» являются цитатой или пересказом той несохранившейся части исторического раздела «Слова о полку 20 	Ю. К. Бегунов. Указ, соч., стр. 102.
82


Игореве», где говорилось о Старом Владимире и выражалось горькие сожаление о том, что его нельзя было навечно сохранить на Киевских горах.
Как мы помним, там явно ощутим пропуск, после которого фраза совершенно необоснованно начинается с местоимения: «. . . того старого Владимира...» 21.
Если принять предложенный мною выше тезис о Владимире Мономахе как главном положительном персонаже русской истории в изображении автора «Слова о полку Игореве», то вероятность второго допущения о цитировании «Слова о полку Игореве» автором нового произведения о княжих крамолах — «Слова о погибели Русской земли» — сильно возрастет.
Рассмотрим конец исторического раздела «Слова о полку Игореве», вставив в него строки, касающиеся Владимира Мономаха из «Слова о погибели» (без Мануила и северо-восточных племен). Здесь потребуется одна связующая фраза, материал для построения которой мы найдем в I разделе, где говорится о начале повести сей от Старого Владимира (она дана в квадратных скобках):
Были вечи Трояни,
Минула лета Ярославля,
Были плъци Олговы, Ольга Святьславличя.
Тъи бо Олег мечем крамолу коваше и стрелы по земли сеяше
Тогда при Олзе Гориславличи сеяшется и растяшеть
усобицами, Погибашеть жизнь Даждь-Божа внука.
В княжих крамолах веци человекомь скратишась.
Тогда по Руской земли ретко ратаеве кикахуть,
Нъ часто врани граяхуть, трупиа себе деляче,
А галици свою речь говоряхуть: хогять полетети на уедие.
О, стонати Руской земли, помянувше пръвую годину и пръвых князей!
[Един бо князь тогда наведе на поганые свои храбрые
21 	Все наметившиеся (после соответственных перестановок) разделы «Слова о полку Игореве» оказались почти равными друг другу по объему (по числу букв в каждом из них). Исключение составляет только исторический, IV, раздел, где предполагается пропуск: он меньше средней величины разделов на 192 буквы. Этим расчетам нельзя, разумеется, придавать характер доказательств, но можно сообщить, что в приведенном выше отрывке из «Слова о погибели» содержится 183 буквы (по тексту Бегунова); к этому объему необходимо добавить какую-то фразу, связывающую с предшествующим текстом. Равновеликость разделов не позволяет считать пропуск слишком большим. Он равнялся, вероятно, одной странице или одному листу рукописи XIV или XV в., по расчетам И. Д. Дмитриева-Кельды, т. е. 270 или 360 буквам. В предложенной реконструкции (вместе с введенной мною связующей фразой) содержится 268 букв, считая еры, опущенные здесь. Это соответствует одной странице так называемого «Списка Перетца» (см. И. Д. Дмитриев- Келъда. О восстановлении списков «Слова о полку Игореве». Орск, 1956, §§ 6, 12, 16, 18, 25 и 28 и стр. 95).
6*
83


Полки за землю Руськую Володимер сын Всеволожь], Которым то Половьци дети своя полошаху в колыбели. А Литва из болота на свет не выникываху, А Угры твердяху каменыи городы железными вороты, Абы на них великий Володимер тамо не възехал. А Немци радовахуся далече будуче за синим морем.
Того старого Владимира нельзе бе пригвоздити к горам
киевским:
Сего бо ныне сташа стязи Рюриковы, а друзии — Давидовы Нъ розно ся им хоботы пашут, копиа поют!..
Для проверки возникшей гипотезы нам следует взглянуть на получившуюся реконструкцию с точки зрения исторической действительности 1185 г. Ведь обрисовка эпохи Владимира Мономаха в 1185 г. определенными чертами должна быть обусловлена тем или иным изменением этих черт за протекшие десятилетия. Упомянуты четыре народа, четыре страны, относившиеся к Руси при Мономахе иначе, чем в дни написания «Слова о полку Игореве»: Половцы, Литва, Угры и Немцы.
Половцы естественно поставлены на первое место. К 1180-м годам они уже вполне оправились от ударов Мономаха и стремились нанести тяжелейший удар русским городам: «Безбожный и треклятый Кончак... по- хупся, яко пленити хотя грады Рускые и пожещи огнем...» (Ипатьевская летопись, весна 1185 г.). Со времен Мономаха положение сильно ухудшилось; южнорусские степи вновь наполнились многочисленными и весьма воинственными половецкими ордами.
Литва поставлена сразу после половцев, как вторая враждебная сила, как «поганые» северо-западных рубежей. Это вполне согласуется со всем текстом «Слова о полку Игореве», где северо-западным полоцким делам было уделено очень много внимания: «Уже... Двина болотом течет оным грозным Полочаном под кликом поганых». Один из полоцких князей Изя- слав Василькович «изрони жемчюжну душу из храбра тела чрес злато ожерелие» — «на кроваве траве притрепан литовскыми мечи». Такова печальная действительность 1180-х годов, сильно отличающаяся от времен Старого Владимира.
Угры (Венгрия). Во Владимировы времена отношения с Венгрией были недружественными; в Киеве рос внук Владимира и венгерского короля Коломана, являвшийся претендентом на венгерский престол 22. Враги Мономаха находили убежище в Венгрии. Ко Владимировым временам относится и страшный разгром венгерских войск под Перемышлем в 1099 г., хотя Мономах и не имел касательства к этой войне. В 1180-е годы венгерский король Вела III начал вести враждебную Руси политику, апогеем которой был переход им Карпат и захват Галича, на который претендовал Святослав Всеволодич, герой «Слова о полку Игореве». Правда, это 22 	В. Т. Пашуто. Внешняя политика древней Руси. М., 1968, стр. 167.
84


произошло после написания поэмы, но враждебность Белы, начавшего править в 1173 г., очевидно, проявилась ранее 23.
В 1186 г. Бела III заточил в крепость свою мать, русскую княжну, родную тетку двух других героев «Слова» — Рюрика и Давыда Ростисла- вичей.
Снова мы видим правильность противопоставления: при Мономахе угров побеждали, а в эпоху «Слова о полку Игореве» угры перешли в наступление.
Немцы. Как уже говорилось, в «Слове о погибели» немцы фигурируют дважды. Одно упоминание несомненно связано с существованием в XIII в. Ордена, а другое (в предполагаемой цитате из «Слова о полку Игореве») говорят о немцах в эпоху Мономаха где-то далеко за морем. Верно то, что в начале XII в. те западноевропейские народы, которых русские объединяли под именем «немцев», не представляли никакой угрозы Руси. Но почему автор «Слова о полку Игореве» в 1185 г. вспомнил о немцах, какие события своего времени он противопоставлял давним временам Старого Владимира? Ответ очень прост: за год до создания поэмы бременский католический архиепископат учредил в устье Западной Двины новую ливонскую епархию (1184 г.). Через Полоцкую землю, где княжили шурья Святослава Киевского, в Киеве должны были очень быстро узнать о том, что немецкие крестоносцы уже перестали быть «далече за синим морем». Снова мы видим полную обоснованность противопоставления времен Владимировых временам нынешним.
Предполагаемая цитата из «Слова о полку Игореве» оценивает итоги деятельности Владимира Мономаха, все то положительное, чего русской Киевской державе удалось достигнуть к концу княжения Старого Владимира. В этом смысле пропущенный в мусин-пушкинской рукописи отрывок завершал описание печальной поры Олега (1078—1096 гг.) последующим торжеством Владимира (1097—1125 гг.), усмирившего Олега «Горисла- вича», прекратившего княжьи крамолы и двадцать лет победоносно воевавшего с погаными половцами. В художественном отношении величественный образ Владимира Мономаха корреспондирован с образом «нынешнего» Святослава Всеволодича Киевского, наступившего своими сильными полками на землю Половецкую.
Так были найдены две опорные точки поэмы-трактата, поэмы-призыва, два образца для «поревнования»: в прошлом это — Старый Владимир Мономах, а в современности — великий и грозный Святослав, которому поют славу за победу над Кобяком «и Немци и Венедици и Греци и Морава».
23 	В. Т. Пашуто. Указ, соч., стр. 179.


2
Герои
«Слова о полку Игореве»
Действующие лица поэмы
втор «Слова о полку Игореве» говорит о 44 князьях и княгинях XI—XII вв. Из них 16 имен относятся к историческому разделу, а 28 — fc современникам автора1. Судьбы этих героев или, может быть, точнее, действующих лиц поэмы и должны нас интересовать прежде всего, так как ради них и создавалась сама поэма.
Для того чтобы лучше ориентироваться в многочисленных князьях и княжеских ветвях, рассмотрим то деление, которое применил сам автор «Слова о полку Игореве».
В 1950 г. Д. С. Лихачев предложил одну очень интересную поправку к тексту первого издания «Слова» в 1800 г., где читалось: «Ярославе и ecu внуце Всеславли, уже понизите стязи свои, вонзите свои мечи вере- жени; уже бо выскочисте из дедней славе. Вы бо своими крамолами начнете наводити поганыя на землю Рускую, на жизнь Всеславлю. Которою бо беше насилие от земли Половецкыи...»1  2 Д. С. Лихачев высказал мысль, что первое слово этой фразы следует читать «Ярославли...», что речь здесь идет не о каком-то конкретном князе Ярославе, сопоставляемом со всеми потомками Всеслава Полоцкого, а о внуках Ярослава Мудрого, т. е. о двух династических ветвях Руси XII в.3 К убедительным аргументам Д. С. Лихачева можно добавить, что автор сохраняет двой1 Наиболее подробный и ясный перечень упоминаемых лиц дан А. В. Соловьевым (см. А. В. Соловьев. Политический кругозор автора «Слова о полку Игореве». «Исторические записки», 1948, № 25, стр. 99—100).
2 «Ироическая песнь о походе на половцев Игоря Святославича» М., 1800, стр. 34—35. В екатерининской копии последняя фраза заканчивается так: «... на седмом веце Трояни», относя тем самым седьмой век Троянов не к частному эпизоду со Всеславом, а к такому большому событию, как первое половецкое нашествие 1068 г. («Слово о полку Игореве». М., 1954, стр. 8).
3 Д. С. Лихачев. Комментарий. «Слово о полку Игореве». М.—Л., 1950, стр. 450— 452. Здесь комментарий к одной строке превратился в целое исследование.
<96


ственность, двугранность своего обращения и далее, где говорит о пособничестве поганым:
Я рославли и вси внуце Всеславли...
на землю Рускую, на жизнь Всеславлю.
Если бы речь шла о мелком западнорусском князе, то было бы очень нелогично завершать этот абзац, посвященный (при таком толковании) усобицам в тех землях, где никогда не было половцев, предостережением о наличии половецкой опасности.
Конъектура Д. С. Лихачева представляется мне вполне убедительной, и из нее следует исходить в оценке общей концепции «Слова о полку Игореве» 4.
Автор «Слова» делит современных ему русских князей на две династические ветви: Ярославли внуки и Всеславли внуки. Ярослав — это Ярослав Мудрый (умер в 1054 г.), сын Владимира Святого; герои «Слова» приходятся ему праправнуками (Святослав Киевский, Игорь и др.) и даже прапраправнуками (например Рюрик и Давыд Рости- славичи). Всеслав — это Всеслав Брячиславич Полоцкий (умер в 1101 г.), внук Владимира Святого, представитель обособленной княжеской ветви. Упоминаемые в «Слове» полоцкие князья (братья жены Святослава Киевского, его шурья) — правнуки Всеслава.
Среди «Ярославлих внуков» видное место занимает «Олегово гнездо». Олег Святославич (умер в 1115 г.) — внук Ярослава Мудрого и дед Святослава Киевского, Ярослава Черниговского, Игоря Северского и его брата Всеволода. И Олегу, и Всеславу в «Слове о полку Игореве» посвящены специальные исторические экскурсы.
Посмотрим же на русских князей 1185 г., находившихся или рядом с автором «Слова» или вдалеке от него, перед его мысленным взором.
«Олъговичи», «Олегово гнездо», «Олыовы внуци».
1. 	Святослав Всеволоды*, великий князь Киевский (родился около 1125 г., умер в 1194 г.). Внук Олега «Гориславича». В 1185 г. ему было около 60 лет и он был самым старым и самым старшим среди всех русских князей в «серебряной седине» 5.
4 В 1956 г. А. В. Соловьев высказал предположение, что Ярослав, названный в этой фразе, — это Ярослав Глебович Минский, дядя Васильковичей Полоцких, упоминаемый летописью под 1160 г. (См. А. V, Soloviev. Encore deux glosses sur le Dit d’lgor. Jaroslav et les petits-fils de Vseslav. (For Roman Jakobson. 1956, p. 478—484). Гипотеза не очень надежна, так как, во-первых, нам не известно, дожил ли этот князь до 1185 г., а во-вторых, остается неясным, почему этот второстепенный князь сопоставлен со всеми внуками Всеслава — он княжил в захудалом пограничном городке и не влиял на дела Полоцка.
5 См. Б. А. Рыбаков. Князь Святослав Всеволодич (опыт исторической характеристики). «Материалы и исследования по археологии СССР» (далее — МИА СССР), т. 11. М.—Л., 1949, стр. 93-99.
87


Киевское княжество в это время уже не было Киевской Русью — оно являлось одним из пятнадцати самостоятельных русских княжеств и ограничивалось землями Среднего Приднепровья до Горыни на западе и до Роси и Тясмина на юге. Соправителем Святослава был Рюрик Ростиславич (см. ниже), резиденция которого находилась в Белгороде близ Киева. Такой дуумвират создавал порою острые конфликты.
Игорю и Буй-Туру Всеволоду Святослав приходился двоюродным братом, но летописец, следуя феодальным понятиям о сюзерене и вассалах, называл его их «отцом». Жил Святослав в Киеве, но был связан и с Черниговом, как старейший из Ольговичей. В «Слове» он назван «великим и грозным». Усобицы он «притрепал своими сильными полки и харалужными мечи». Князь Святослав:
Наступи на землю Половецкую Притопта холми и яругы Взмути реки и озеры Иссуши потоки и болота, А поганого Кобяка из луку моря От железных великих полков половецких яко вихр выторже.
Как увидим далее, речь здесь идет о победе 1184 г.
2. Ярослав Всеволодич Черниговский (1140—1198 гг.), младший брат Святослава Киевского.
Черниговское княжество владело землями по Десне, Сожу и тянулось далеко на северо-восток в земли вятичей почти до Москвы. Южная часть Черниговщины была обращена к половецкой степи. Чернигов — один из красивейших русских городов — был давним соперником Киева. Нередко черниговские Ольговичи приглашали половцев в качестве своих союзников. Кроме того, в самом княжестве, очевидно, на его южной окраине, были помещены подчиненные Чернигову загадочные племена степняков, поименованные в «Слове»: «Черниговские были,, могуты, татраны, шельбиры, топчакы, ревугы, ольберы». Возможно, что собирательным именем их было «ковуи», участвовавшие в битве 1185 г. О былях, могутах и других в «Слове» сказано, что «тии бес щитов с за- сапожникы кликом полки побеждают звонячи в прадеднюю славу».
Князь Ярослав Всеволодич ничем особым не проявил себя (или его летопись до нас не дошла и мы мало знаем о нем). Он по традиции не любил выступать против половцев, в чем его и укорил автор «Слова»:
«А уже не вижду власти Сильного и богатого и многовоя Брата моего Ярослава...»
3. Игорь (Георгий) Святославич Северский (1151—1202 гг.). Внук Олега «Гориславича» (как Святослав и Ярослав). Незадолго до неудач- 88


ного похода 1185 г. ему исполнилось 34 года. Именем Игоря названа вся поэма — «Слово о полку (походе. — Б. Р.) Игореве». Женат он был на дочери Ярослава Осмомысла Галицкого, Евфросинье, от которой у него было пять сыновей (Владимир, Роман, Олег, Святослав и Ростислав) и дочь.
Северское княжество — земля древних северян, память о которых до сих пор сохраняется в таких названиях, как Новгород Северский (столица Игоря), Севск, р. Северский Донец. Вторым городом княжества был Путивль. Город Трубчевск на Десне был выделен в особое княжение, где княжил брат Игоря Всеволод., Городок Рыльск составлял удел племянника Игоря Святослава Ольговича.
4. 	Всеволод Святославич Трубчевский и Курский (род. около 1155 г., умер в 1196 г.) — «Буй-Тур» или «Яр-Тур». Женат был на внучке Юрия Долгорукого Ольге Глебовне. На политическом горизонте Руси мало и редко была заметна фигура этого князя. Автор «Слова» восхищается богатырством Яр-Тура Всеволода, что подтвердилось и антропологическим обследованием черепа князя: Всеволод был мужчиной могучего телосложения 6.
Яр-Туре Всеволоде!
Стоиши на борони
Прыщеши на вон стрелами
Гремлеши о шеломы мечи харалужными!
Камо, Тур, поскочяше, своим златым шеломом посвечивая
Тамо лежат поганыя головы половецкыя
Поскепаны саблями калеными шеломы оварьскыя От тебе, Яр-Туре Всеволоде!
Кая раны дорога, братие, забыв чести и живота, И града Чрънигова отня злата стола
И своя милыя хоти, красныя Глебовны свычая и обычая?
Княжество Всеволода, включавшее в себя юго-восточную окраину Руси, вплоть до Курска, не представляло органического целого — оно было частью обширной Северской земли, и Всеволод княжил, очевидно, на вассальных правах, подчиняясь старшему Игорю, главе всех Северских князей.
Порубежным курянам посвящены прекрасные строки в «Слове о полку Игореве»:
Куряни — сведоми къмети:
Под трубами повити,
Под шеломы възлелеяни,
Конець копья въскръмлени,
Пути имь ведоми,
Яругы имь знаеми,
6 	Б. А. Рыбаков. Древности Чернигова. МИА-11. М., 1949, стр. 99—102, приложение № 2. Реконструкция М. М. Герасимовым черепа из гробницы в церкви 1186 г.
89


Луци у них напряжени,
Тули отворени, Сабли изъострени, Сами скачють акы серый волци в поле, Ищучи себе чти, а князю славе.
На юг от Курска археологам известно много курганов XI—XII вв. с оружием и богатыми украшениями. Здесь около пограничных крепостей дружинники. селились с конца X в., когда в государственном порядке была организована оборона, всей южной окраины Руси. Археологический анализ русских крепостей X—XII вв. показывает, что многие городища (особенно на пути к устью Сейма) в XII в. запустели от половецкого разорения, но все крепости Курской земли продолжали существовать и в XII в., несмотря на близость к половецким кочевьям. Восхваление курян в «Слове о полку Игореве» имело под собой реальную основу.
5. Святослав (Борис) Олъгович Рыльский (1166 — умер после 1191г.), девятнадцатилетний удельный княжич, «молодой месяц», светивший отраженным светом такого солнца, как Игорь, его дядя по отцу. Святослав — фигура эпизодическая в русской истории XII в., быстро исчезнувшая со страниц летописей.
6. Владимир (Петр) Игоревич Путивльский (1170—1208 гг.), старший сын Игоря. Дата рождения исправлена — ранее считалось 1173 г.7 В период дружбы Игоря с Кончаком за него была просватана дочь Кон- чака. В походе 1185 г. Владимир участвовал пятнадцатилетним юношей. Находясь в плену, он женился на Кончаковне. После побега Игоря хан Гза предложил Кончаку расстрелять Владимира как заложника, но Кон- чак остался при прежнем мнении:
Рече Кончак ко Гзе:
«Аже сокол к гнезду летит
А ве (мы оба) соколца опутаеве красною дивицею...»
7. Олег Игоревич (1174—1208 гг.). Одиннадцатилетним мальчиком участвовал этот сын Игоря в злополучном походе. Его тоже сравнили с молодым месяцем, потемневшим после того, как погасли два солнца — Игорь и Всеволод.
Таковы князья Ольговичи, с которыми были связаны в 1185 г. и победы над половцами, и тяжелые поражения. Автор «Слова о полку Игореве» был больше всего связан со старейшим из Ольговичей — Святославом Киевским, от имени которого он обращается ко всем значительным русским князьям.
7 	Даты в русских летописях XII в. не очень точны. Ошибки иногда достигают 3—4 лет. Здесь и далее приняты уточненные даты на основе фундаментальной работы: Н. Г. Бережков. Хронология русского летописания. М., 1963.
90


Первый князь не из числа Ольговичей, о котором упоминает Святослав в «Слове», — это молодой Переяславский князь Владимир Глебович (1157—1187 гг.), внук Юрия Долгорукого, зять Ярослава Черниговского (он женат на дочери Ярослава) и зять Буй-Тура Всеволода, женатого на его сестре, красавице Ольге Глебовне.
Переяславское княжество, одно из самых южных, было средним звеном в обороне Руси между Киевским и Северским и обычно одним из первых принимало на себя удары степняков. Тучные черноземы Полтавщины далеко не всегда могли быть использованы русскими пахарями из-за постоянных половецких наездов, о которых так красочно говорил на одном из княжеских съездов переяславский князь Владимир Мономах:
«На весну начнеть смерд-тот орати лошадью-тою и приехав половчин ударить смерда стрелою и поиметь лошадь-ту и жону его и дети его и гумно его зажжеть. . .»
По своим династическим связям переяславские князья были очень близки к Владимиро-Суздальской Руси — и там и здесь княжили потомки Юрия Долгорукого. В Суздальщине — сын, в Переяславле — внук.
В 1185 г. Владимир Переяславский оказался жертвой княжеских раздоров, так как промедление наступательных действий соединенных русских сил оставило его один на один с Кончаком, и он едва отстоял в неравных боях свой Переяславль, получив тяжкие, смертельные раны. Он умер через полтора года после доблестного боя с половцами, когда ему не исполнилось и тридцати лет. Поэтому понятно, что автор «Слова о полку Игореве» рядом с укорами Ярославу, тестю Владимира, выразил сочувствие князю-герою:
Се у Рим кричат под саблями половецкыми, А Володимир под ранами.
Туга и тоска сыну Глебову!
Дальнейшее знакомство с действующими лицами «Слова о полку Игореве» поведем в том порядке, который установил сам автор, обращаясь от имени Святослава Киевского поочередно ко всем князьям Руси.
Первый призыв был обращен к старшему из наследников Владимира Мономаха, к суздальскому князю Всеволоду Большое Гнездо:
«Великый княже Всеволоде!
Не мыслию ти прелетети издалеча Отня злата стола поблюсти?
Ты бо можеши Волгу веслы раскропити, А Дон шеломы выльяти!
Аже бы ты был,
То была бы чага по ногате,
91


А кощей по резане.
Ты бо можеши посуху
Живыми шереширы стреляти — Удалыми сыны Глебовы!»
Всеволод Юрьевич (1154—1212 гг.), сын Юрия Долгорукого, молодой тридцатилетний князь, стоявший во главе огромного северо-восточного государства, созданного его отцом и братом Андреем Бого- любским.
Владимиро-Суздальские князья часто воевали с Волжской Болгарией^ и поэтому многочисленное войско Всеволода изображено гиперболой — «Волгу веслами расплескать».
За тонким и малопонятным намеком автора о «живых шереширах» скрывается точное знание им междукняжеских отношений и последних политических успехов Всеволода Большое Гнездо. Шереширы — зажигательные снаряды, обычно применявшиеся в морском бою, но Всеволода пускает их посуху, они — живые, они — «удалые сыны Глебовы». Здесь- имеется в виду ветвь князей Рязанских, сыновья Глеба Ростиславича (внучатого племянника Олега «Гориславича»): Роман, Игорь, Всеволод и Владимир Глебовичи, вассалы Всеволода Большое Гнездо, посланные им в 1183 г. в сердцевину Волжской Болгарии по Волге, где в сражению на реке «живые шереширы» разбили болгар.
В том самом 1185 г., когда писалось «Слово о полку Игореве», удалые Глебовичи уже вышли из повиновения и, «восприимши буй помысл»,. начали усобицу, во время которой досталось и великокняжеским войскам, но об этом певец «Слова» летом 1185 г. не мог еще знать — ведь- от Рязани до Киева было почти два месяца пути.
Следующий призыв обращен к двум значительным князьям, с которыми у Святослава Киевского были чаще всего неприязненные отношения, соперничество, прямая вражда. Мудрый певец несколько загадочна обратился к этим князьям, предпослав призыву вступить в золотые стремена за землю Русскую не совсем ясные для нас намеки на какие-то» тяжелые потери Рюриковых и Давыдовых дружин:
«Ты, буй-Рюриче и Давыде!
Не ваю ли вой
злачеными шеломы по крови плаваша?
Не ваю ли храбрая дружина Рыкают акы туры
Ранены саблями калеными На поле незнаеме?..»
Исследователи «Слова о полку Игореве» почему-то считали, что здеш> речь идет о восхвалении закаленных в боях дружин этих двух князей. Но автор «Слова» пишет только о шлемах, плавающих в крови, и о ранах. Этим призыв к Рюрику и Давыду Ростиславичам резко отличается 92


ют двух соседних призывов ко Всеволоду Юрьевичу и Ярославу Осмо- мыслу, где автор действительно восхваляет войска этих князей, их силу и политическое могущество. Здесь же скорее укор и сожаление, чем похвала.
Внимательный просмотр летописей покажет нам, что за тридцать лет русской истории войска Рюрика и Давыда только один раз выступали •совместно. Это было в 1177 г., когда оба брата должны были отразить набег половцев, но Давыд промедлил, «не притягл» вовремя, и половцы, взяв шесть городов, разгромили дружины обоих князей, взяв в плен много русских бояр («злаченые шеломы») 8. Вот об этом-то печальном •событии недавнего прошлого и напоминал автор «Слова о полку Игореве» своим слушателям. Но в то же время он хотел вовлечь обоих братьев в общую борьбу против половцев, так как заканчивал свой не- ееселый призыв к ним так:
«Вступита, господина, в злата стремень
За обиду сего времени, За землю Рускую, За раны Игоревы, буего Святъславича!»
Рюрик Ростиславич (родился около 1139—умер в 1215 г.), правнук Владимира Мономаха, сын Смоленского князя Ростислава Мстиславича. В 1185 г. он был соправителем великого князя Святослава и жил в своей резиденции, в Белгороде под Киевом, или в центре своей личной вотчины, в древнем Овруче. Наряду со Святославом Киевским, Рюрик Ро- ютиславич был крупнейшей фигурой на политическом горизонте Руси последней четверти XII в.9
В дальнейшем изложении нам часто придется упоминать имя этого князя — ведь знаменитый Киевский свод 1199 г., из которого мы черпаем •основные сведения о героях событий 1185 г., составлялся при дворе Рюрика Ростиславича и в значительной мере отражал его интересы.
Давыд Ростиславич Смоленский (1140—1197 гг.), брат Рюрика. Главный отрицательный герой «Слова о полку Игореве», вероломно оставивший русские полки и ускакавший со своими смоленскими дружинами домой в момент решительного наступления всех русских сил летом 1185 г.
Поэт, напоминая о событиях 1177 г., когда Давыд был виноват в прорыве половцев, хотел подчеркнуть, что измена Давыда в 1185 г. была не случайной. О событиях 1177 г. все слушатели поэмы должны были помнить, так как тогда Святослав Всеволодич настаивал на суде над 8 	См.: Marc Szeftel. La Geste du Prince Igor. New York, 1948, стр. 128; Б. А. Рыбаков. Отрицательный герой «Слова о полку Игореве». «Культура древней Руси». М., 1966, стр. 238—242.
* Интересную и подробную характеристику Рюрика Ростиславича дал Д. С. Лихачев в своем «Комментарии», стр. 438—439.
93


Давыдом, а закончилось все сменой княжеских династий в Киеве — Ростиславичи уступили Киев Святославу. Неслыханная военная измена перед лицом половецкой опасности в 1185 г., когда Кончак шел на Киев, отражена в «Слове о полку Игореве» в другом месте, где старые времена Владимира противопоставлены печальной современности:
... ныне сташа стязи Рюриковы, а друзии — Давидовы,
Нъ розно ся им хоботы пашут (бунчуки развеваются. — Б. Р.), Копиа поют
Далее автор «Слова» переносит внимание слушателей на крайний юго- запад Руси и обращается к тестю Игоря, князю Ярославу:
«Галичкы Осмомысле Ярослав*е!
Высоко седиши на своем златокованнем столе
Подпер горы Угорскыи своими железными полки
Заступив королеви путь, Затворив Дунаю ворота, Меча бремены чрез облакы Суды рядя до Дуная.
Грозы твоя по землям текут:
Отворявши Киеву врата
Стрелявши с отня злата стола салътани за землями.
Стреляй, господине, Кончака, поганого кощея,
За землю Рускую
За раны Игоревы,
буего Святъславича!»
Ярослав Владимирович Галицкий (родился около 1130 г.—умер в 1187 г.), заслуживший самую торжественную характеристику в «Слове о полку Игореве», был прапраправнуком Ярослава Мудрого, последним ярким представителем второстепенной княжеской линии потомков Владимира Ярославича Новгородского. Галицкое княжество находилось в цветущем Прикарпатье, было связано с Византией и Западной Европой, меньше других страдало от половецких набегов. Здесь было много городов, множество укрепленных боярских замков, но здесь же кипела напряженная борьба между княжеской властью и боярством.
В приведенной характеристике Ярослава Осмомысла (прозвище не совсем ясно) каждая строка требует подробного комментария, который будет дан в следующих главах.
Затем автор «Слова» обращается к князю Волынскому Роману Мсти- славичу и к какому-то Мстиславу:
«А ты, буй-Романе и Мстиславе!
Храбрая мысль носит ваш ум на дело
94


Высоко плававши на дело в буести Яко сокол на ветрех ширяяся, Хотя птицю в буйстве одолети.
Суть бо у ваю железный паробци (?) под шеломы латиньскыми.
Теми тресну земля и многы страны:
Хинова Литва Ятвязи Деремела И половци сулици своя повергоша а главы своя подклониша под тыи мечи харалужныи».
Роман Мстиславич (родился около 1150 г.—умер в 1205 г.) был представителем старшей ветви потомком Мономаха: его дед, великий князь Киевский Изяслав, был сыном Мстислава Великого (старшего сына Мономаха).
Волынское княжество являлось одним из богатейших на Руси. Волынским князьям приходилось воевать с литовскими племенами и поляками на севере и с половцами на юге. Столицей княжества был Владимир- Волынский.
Князь Роман был одним из самых популярных деятелей XII в., воспетым и народными былинами, и феодальными историками. Главную славу ему, очевидно, принесла борьба с половцами 10. В составе Ипатьевской летописи сохранился отрывок летописи-поэмы о Романе, к сожалению, не дошедшей до нас в целом виде. Летописец рисует его так:
«Приснопамятного самодержьца всея Руси, одолевша всим погань- скым языком ума мудростью ходяща по заповедем божиим. Устремил бо ся бяше на поганыя яко и лев сердит же бысть яко и рысь и губяше яко коркодил и прехожаше землю их яко и орел храбор бо бе яко и тур.
Ревновавше бо деду своему Мономаху, погубившему поганыя изма- илтяны, рекомыя половци, изгнавшю Отрока во Обезы за Железныя врата.
Тогда Володимер Мономах пил золотым шоломом Дон, приемши землю их всю и загнавшю оканьныя агаряны. . .» (стб. 715—716).
Данные В. Н. Татищева дополняют облик этого князя, сопоставляемого с Мономахом:
«Сей Роман Мстиславич, внук Изяславов, ростом был хотя не весьма велик, но широк и надмерно силен. Лицем красен (красив): очи чер10 	И Жданов. Русский былевой эпос. Песни о князе Романе. СПб., 1895.
95


ные, нос великий с горбом, власы черны и коротки. Вельми яр был во гневе; косен языком — когда осердился, не мог долго слова выговорить.
Много веселился с вельможи, но пиан никогда не был. Много жен любил, но ни едина им (не) владела.
Воин был храбрый и хитр на устроение полков. . . Всю жизнь свою в войнах препровождал, многи победы получил, а единою побежден был. Того ради всем окрестным был страшен. . .» 11
Названный в «златом слове» совместно с Романом князь Мстислав не может быть определен достоверно.
Следующее обращение адресовано тоже к волынским князьям, но менее прославленным, чем Роман:
«Инъгварь и Всеволод И все три Мстиславичи, Не худа гнезда шестокрилци! Не победными жребии собе власти расхытисте! Кое ваши златыи шеломы и сулицы ляцкие и щиты? Загородите Полю ворота своими острыми стрелами За землю Рускую За раны Игоревы,
буего Святъславлича!»
Точное определение тех шести князей, которые упомянуты после Романа Волынского (Мстислав, Ингварь, Всеволод и трое Мстислави- чей) представляет значительные трудности. А. В. Соловьев предложил такое толкование:
«Мстислав» — Мстислав Всеволодич Городенский;
«Ингварь и Всеволод» — сыновья Ярослава Луцкого;
«Трое Мстиславичей» — тоже сыновья Ярослава Луцкого, братья Инг- варя и Всеволода: Мстислав и Ярослав (третий неизвестен) 11 12.
И. М. Кудрявцев и Д. С. Лихачев предлагают иной вариант: «Трое Мстиславичей» — сыновья Мстислава Изяславича: Роман, Святослав и Всеволод 13. Минусом первой расшифровки является, во-первых, то, что эти князья не Мстиславичи, а Ярославичи; во-вторых, то, что ей недостает одного «Мстиславича»; минусом второй — то, что Роман Мстисла- вич должен фигурировать дважды: он упомянут в одном разделе как сокол, парящий в небе, а в другом — глухо, безымянно, в числе троих Мстиславичей, позади таких второстепенных князей, как Всеволод и Инг-
11 В. Н. Татищев. История Российская, т. III, стр. 174—175.
12 А. В. Соловьев. Политический кругозор..., стр. 80—81.
13 Д. С. Лихачев. Комментарий..., стр. 447.
96


варь Ярославичи. Не соответствует действительности и утверждение, что «здесь несомненно имеются в виду единственные в ту пору на Руси три брата — сыновья Мстислава Изяславича...» (выделено мной. — Б. Р.) 14. В 1185 г. существовали еще трое братьев Мстиславичей — сыновья Мстислава Ростиславича (умер в 1180 г.): Давид, Владимир и Мстислав Удалой 15. Они, как дети Мстислава Храброго, вполне могли быть названы «не худого гнезда шестокрыльцами». Их молодость могла быть оправданием того, что они не были названы поименно. Владимир Мстиславич помогал Роману, своему дяде, в 1181 г. в его борьбе с половцами.
Однако трудно предлагать этих Мстиславичей взамен братьев Романа Волынского.
В пользу гипотезы Кудрявцева—Лихачева свидетельствуют «ляцкие сулицы», т. е. «польские метательные копья». Сыновья Мстислава Храброго не соприкасались своими владениями с Польшей, тогда как братья Романа владели Червеном (Святослав) и Белзом (Всеволод) в ближайшем соседстве с Польшей. Кроме того, Роман Мстиславич был внуком польского короля Болеслава Кривоустого, а Всеволод — тестем короля Казимира Справедливого, женатого на Елене Всеволодовне.
У автора «Слова о полку Игореве» каждое выражение, каждый намек представляют собою точное указание (понятное современникам), с которым мы обязаны считаться. Если он, характеризуя трех Мстиславичей, счел нужным упомянуть именно о ляцких сулицах, то мы должны искать этих князей среди тех, кто был наиболее связан с Польшей. В этом смысле наиболее вероятна гипотеза Кудрявцева—Лихачева о трех сыновьях Мстислава Изяславича Киевского и Волынского. При этом варианте останется только одна неясность относительно того Мстислава, который упомянут совместно с самим Романом. Если это действительно Мстислав Всеволодич Городенский, старый князь, давний «ратник» — вассал отца Романа, то возникают два сомнения: почему автор «Слова», придерживающийся во всех случаях семейного принципа группировки князей, здесь назвал совместно со знаменитым Романом совершенно чужого ему князя из обедневшего рода Давыда Игоревича (XI в.)? Почему Мстислав Городенский не участвовал в февральском походе 1185 г. — последнее упоминание его имени в летописях относится к 1184 г. (6691); не умер ли он вскоре?
На равных правах с Мстиславом Городенским может быть назван Мстислав Ярославич Луцкий (Немой). Двое братьев его, Всеволод и Ингварь, названы отдельно; было бы очень странно, если бы Мстислав не был отмечен, так как летописцам хорошо известна близость Мстислава Ярославича к его двоюродному брату Роману: «бе бо велику любовь
14 Там же, стр. 447.
15 Н. Головин. Родословная роспись потомков великого князя Рюрика. М., 1851, № 240, 241, 242.
7 Б. А. Рыбаков
97


имея ко отцю его (Даниила Романовича), яко по смерьти своей власть свою дая князю Данилови» 16.
Итак, мы получаем после учета всех соображений следующую (не очень убедительную) расшифровку княжеских имен в разделе волынских княжеств:
Роман — Роман Мстиславич Волынский.
Мстислав — возможно, его двоюродный брат Мстислав Ярославич Немой, князь Луцкий (или Мстислав Всеволодич Городенский?).
Ингварь и Всеволод — Ярославичи, родные братья упомянутого выше Мстислава Немого. Оба они помогали Рюрику Киевскому в 1181 г., а Всеволод был участником походов против Кобяка и Кончака в 1184 и 1185 гг.
«Все три Мстиславича» — двое родных братьев Романа, Святослав и Всеволод, к которым для счета присоединен и сам Роман Мстиславич («вси три»). Это определение остается наиболее спорным.
Если принять такое отождествление имен в «Слове» с реальными историческими лицами, то мы получим в целом довольно стройную систему: автор «Слова о полку Игореве» из большого числа волынских и западнорусских (турово-пинских) князей отобрал только представителей одной княжеской ветви — внуков Изяслава Мстиславича, но зато эту ветвь он исчерпал почти полностью, упомянув всех сыновей Мстислава Изя- славича Волынского и трех сыновей Ярослава Изяславича Луцкого 17. Оба эти князя — Мстислав и Ярослав Изяславичи — были в свое время великими князьями Киевскими; к их сыновьям и обратился поэт с призывом «загородить Полю ворота своими острыми стрелами за землю Русскую. . .»
Интересно отметить, что автор «Слова» (при любых комбинациях расшифровок) не обращался со своим призывом ни к сыновьям Юрия Ярославича Туровского, ни к сыновьям Владимира Мстиславича, владевшим Дорогобужем и Треполем. Обе эти линии были враждебны потомкам Изяслава Мстиславича, к которым были обращены призывы поэта.
Последний раздел «златого слова» не является призывом к борьбе с половцами, так как обращен к самым далеким от Поля полоцким князьям на Западной Двине. Здесь есть свои враги, свои соседи-язычники, с которыми приходится воевать «грозным полочанам».
16 ПСРЛ, т. VII, СПб., 1856, стр. 131. 1223 г. Неупоминание в «Слове» четвертого из братьев Ярославичей — Изяслава Меньшого — совпадает с полным молчанием о нем летописей, где отмечена только смерть его в 1195 г.
17 У Изяслава Мстиславича было трое сыновей: Мстислав, Ярослав (об их детях шла речь выше) и Ярополк, умерший в 1167 г. Единственный сын Ярополка Изяславича— Василий — умер в 1182 г., так что к моменту написания «Слова» в живых были только сыновья Мстислава и Ярослава.
98


Полоцкие князья — близкие родичи Святослава, женатого на полоцкой княжне, и его шурья, братья жены, нередко помогали ему в усобных войнах. Автор «Слова» пишет:
Един же Изяслав, сын Васильков
Позвони своими острыми мечи о шеломы литовьскыя
Притрепа славу деду своему Всеславу
А сам под черлеными щиты
На кроваве траве
Притрепан литовскыми мечи.
Дружину твою, княже, птиць крилы приоде, а звери кровь полизаша.
Не бысть ту брата Брячяслава ни другого Всеволода:
Един же изрони жемчюжну душу
Из храбра тела чрес злато ожерелие
У ныли голоси, пониче веселие
Трубы трубят городеньски...
«Слово о полку Игореве» сообщает здесь больше, чем мы можем установить по летописям. Летопись знает Брячислава Васильковича (упоминается с 1159 по 1180 г.), правнука знаменитого Всеслава Брячиславича, героя киевского восстания 1068 г. На его сестре был женат Святослав Всеволодич. В 1180 г., когда Ростиславичи, Всеволод Большое Гнездо и волынские «шестокрыльцы» воевали против Святослава, полоцкие князья пришли на помощь Святославу.
«Цзяслав, сын Васильков», брат Брячислава и Всеволода, летописям неизвестен так же, как и упомянутый последним в перечне Всеволод.
Таков перечень русских людей, современников автора «Слова о полку Игореве». Нам остается добавить сюда трех половецких ханов.
Кобяк Карлыевич. Упоминается летописью впервые в 1166 г., когда» его разбил брат Игоря Олег Святославич. В 1174 г. его победил Игорь у г. Серебряного, а в 1180 г. Кобяк был союзником Святослава и Игоря/». Воюя против Рюрика, Ольговичи заключили союз с половцами во главе с великими ханами Кобяком и Кончаком. В 1183 г. далеко в степи в стремительном походе русские войска на р. Орели разбили половцев и взяли в плен Кобяка и ряд половецких ханов. Поход был организован Святославом Киевским, и автор «Слова» вспомнил об этом в своей песне:
А поганого Кобяка из луку моря
От железных великых полков половецкых яко вихр выторже И падеся Кобяк в граде Киеве в гриднице Святъславли...
Больше мы ничего не слышим об этом хане, попавшем в плен.
Гзак (Къза, Хоз, Кза) Бурнович. Имя этого хана только дважды мелькает на страницах летописей. Первый раз в 1168 г., когда Олег Святославич (брат Игоря, умерший в 1179 г.) взял его вежи: «Той же зимы 7*
99


ходиша Олговичи на Половци, бе бо тогда люта зима велми, и взя Олег веже Козины и жену и дети и сребро» (стб. 532). Второй раз он упомянут как герой разгрома Игоря и Северской земли в 1185 г. Сын его Роман Кзичь в битве на Каяле взял в плен Буй-Тура Всеволода, а сам Кза «в силах тяжьких» ринулся на Посемье, где, как он говорил Кон- чаку, «ся остала жены и дети — готов нам полон собран». Там Кза пожег села и острог Путивля.
В «Слове» хан Гзак показан более жестоким, чем Кончак: когда обнаружился побег Игоря, то Гзак предлагает расстрелять как заложника юного Владимира Игоревича, а когда Кончак отказывается, то пророчит: «. . . почнут наю птици бити в Поле Половецком».
Кончак Отракович. Один из наиболее колоритных половецких ханов XII в., княживший в так называемой «Черной Кумании» — объединении половецких племен между Днепром и Волгою. К концу XII в. половецкие кочевья простирались от степей современного Казахстана до Дуная. Среднюю часть этого пространства занимали степи в бассейне Северского Донца, который тогда называли Доном. Здесь кочевало много племен, но главенство принадлежало, очевидно, роду Шаруканидов.
По всей вероятности, именно эти земли и названы в «Слове» «Землей незнаемой»:
... збися див. кличет верху древа,
велит послушати земли незнаеме —
Волзе и Поморию и Посулию и Сурожу и Корсуню и тебе, тьмутороканьскый блъван!
Здесь обрисованы земли восточнее Днепра, ограниченные с севера р. Сулой, постоянной границей Руси и Поля, с востока — Нижней Волгой, а с юга — Азовским Поморьем и Крымом с Тмутараканью. Западнее этих земель, за Днепром, лежала «Белая Кумания» (по терминологии арабского географа Идриси, современника Юрия Долгорукого), т. е. другое, родственное половецкое государство. На восток и северо-восток кочевали упоминаемые в летописях «дикие половцы».
Родословная Кончака выясняется из сопоставления грузинских и русских источников — хан Кончак был внуком знаменитого Шарукана, первого половецкого хана, приведшего половцев войной на Русь и продержавшего ее сорок лет под угрозой постоянных вторжений (с 1068 по 1107 г.).
А. А. Шахматов предполагает, что первый год набегов на Русь закончился неудачно. После победы половцев на Альте в сентябре 1068 г. они были разбиты при своем вторичном походе Святославом Ярослави- чем (прадедом Игоря) на р. Снови под Черниговом («А князя их яша Шарукана в 1 день ноября») 18.
18 	А. А. Шахматов. «Повесть временных лет», т. I. Пг.» 1916, стр. 218, примеч. № 7. Позднее писцы испортили текст: «яша руками».
100


В свой последний поход Шарукан Старый был тоже разбит, его братья полонены, а он сам еле-еле избежал позорного плена («а Шарукан едва утече, отбегоша же товара своего») 19.
Автор «Слова о полку Игореве» по своей привычке «свивать славы обаполы сего времени» связал в поэме плен Игоря с давним пленом Шарукана и еще более далеким пленом славянского князя Буса в IV в.: после битвы на Каяле в земле приазовских готов девушки пели древние песни (время действия которых отстояло от 1185 г. ровно на столько же, на сколько время «Слова» отстоит от нас) о победе над славянами в IV в.:
... звоня рускым златом Поют время Бусово Лелеют месть Шароканю.
Потомки готов были, очевидно, союзниками половцев и радовались поражению русских. Сопоставлялись события IV, XI и XII вв.: пленение Буса готами было как бы отомщено русскими в 1068 г. пленением Шарукана, а плен Шарукана был отомщен половцами в 1185 г., когда четыре русских князя оказались в половецких вежах. Внук Шарукана отомстил правнукам Святослава. Об этом и пели песни, горькие для русского сердца поэта.
О Кончаке и его отце Отраке, сыне Шарукана («Шаруканидзе», по грузинским данным), говорит тот самый отрывок летописи, который уже цитировался выше в связи с князем Романом Мстиславичем, который воевал с половцами:
«. .. Ревноваше деду своему Мономаху. ..
. . . изгнавшю Отрака во Обезы за Железные врата
Сърчанови же (брат Отрака) оставшю у Дона рыбою ожившю.
Тогда Володимер Мономах пил золотым шеломом Дон, Приемши землю их всю и загнавшю оканьные агаряны По смерти же Володимере оставшю у Сырьчана единому чудьцю же Ореви посла и в Обезы, река: «Володимер умерл есть, а воротися брате, пойди в’землю свою!» Молви же ему моя словеса, пой же ему песни половецкие! Оже ти не восхочет — дай ему поухати зелья именем евшан (полынь)». Оному же (Отраку) не восхотевшю обра- титися не послушати и дасть ему зелье
Оному же обухавшю и восплакавшю, рече: «Да луче есть на своей земле костью лечи, нели на чюже славну быти!» И приде на свою землю от него родившюся Кончаку, иже снесе Сулу, пешь ходя, котел нося на плечеву. . .» (стб. 716)
Этот замечательный отрывок занесен в летопись, по всей вероятности, из эпических песен.
19 	«Повесть временных лет», т. I. М.—Л., 1950, стр. 186.
101


Кончак упоминается в летописях с 1172 г., когда он помогал Давыду Ростиславичу, по 1203 г., когда он помогал Рюрику Ростиславичу овладеть Киевом. В этот тридцатилетний промежуток Кончак был и врагом, и другом разных русских князей. В 1181 г. он был союзником самого Игоря Святославича, и, проиграв битву под Киевом, друзья вскочили в одну ладью и спасались бегством.
Кульминация могущества Кончака как объединителя половецких орд относится к 1184 г., накануне Игорева похода.
Таковы основные действующие лица великой поэмы.
Приблизиться к пониманию всех намеков автора на своих современников мы сможем только тогда, когда окунемся в гущу многообразных житейских событий, политических союзов, войн и примирений, когда заглянем в годы молодости упоминаемых людей и проследим развитие их характеров. К счастью, русские летописи середины XII в. достаточно подробны и красочны; они помогут нам представить наших героев не только в статической картине 1185 г., но и в динамическом развитии на протяжении трех предшествующих десятилетий.
Молодые годы героев «Слова»
События 1185 г. застали русских князей в разном возрасте — одни из них еще не достигли и тридцати лет, другие были уже в «серебряной седине».
Юность большинства их проходила в бурные 1140—1150-е годы, когда еще только устанавливался новый порядок самостоятельной жизни полутора десятков русских княжеств, родившихся из недр Киевской Руси. Все было еще неустойчиво, все менялось: границы княжеств, судьбы князей, соотношение сил в борьбе за исторический центр Руси — Киев, роль боярской аристократии, то приглашавшей князей, то стремившейся ограничить их власть.
Раньше всех других героев «Слова о полку Игореве» начали свой жизненный путь Святослав Всеволодич, родившийся около 1125 г., и Ярослав Осмомысл (род. около 1130 г.). Как различны были пути этих двух современников! Оба они осиротели примерно в двадцатилетием возрасте, но если Ярослав прямо наследовал богатое Галицкое княжение, то Святослав после смерти отца остался князем-изгоем среди враждебной родни, обозленной лукавством и жадностью умершего Всеволода. Молодому княжичу пришлось долгие годы вести неспокойную жизнь арьер-вассала, заискивать перед сильными, кривить душой, соглашаться на третьестепенные роли и поневоле участвовать в княжеских усобицах.
Святослав Всеволодич. Будущий главный герой «Слова о полку Игореве», Святослав Всеволодич был внуком отрицательного персонажа исторической части поэмы, Олега Святославича («Гориславича»), родона102


чальника беспокойной, вероломной ветви Чернигово-Северских «Ольго- вичей», породнившихся с половцами и проливших немало русской крови во время междоусобных войн XII столетия.
Дошедшие до нас летописи, в большинстве своем враждебные Святославу, не сохранили года его рождения. Первый раз он упомянут под 1140 г., когда отец предлагал послать его на княжение в Новгород Великий. Это известие почти ничего не дает для определения его возраста, так как юных княжичей отцы отправляли в другие города и в 10 лет, и в 20. Несколько более точные расчеты можно вести от года женитьбы Святослава—1143 Ч Ему могло быть в это время 16—18 лет, и, следовательно, дата его рождения колеблется где-то между 1125—1127 гг.
Его отец — Всеволод Ольгович — был колоритной фигурой первой половины XII в. О нем сохранились и летописные записи 1120—1130-х годов, рисующие его жестоким и хищным князем, приводившим половцев на Русь, и интересные былины или, точнее, придворные новеллы о молодом Чуриле Пленковиче (крестное имя Всеволода было Кирилл, в народном произношении Чурила) 2. Былины показывают Чурилу молодым, необычайно богатым щеголем, любимцем придворных дам, предводителем огромной и богатой дружины, бесчинствующей в окрестностях Киева. Ничего богатырского он не совершает, а только озорничает:
Да молодцы на конях быв свечи де горят А кони под нима быв соколы де летят Доехали-приехали во Киев-град Да стали по Киеву уродствовати...
Молодых молодиц во соромы де довели Красных девиц опозорили...
Живет Чурила и его дружина, разодетая в шелка, золото и соболей, в роскошном дворце на Пучай-реке под Киевом. Двор «на семи верстах». с теремами и гридницами, принадлежит отцу Чурилы, старому Пленку Сурожанину.
Реальный прототип Чурилы — князь Кирилл-Всеволод — был сыном знаменитого Олега Тмутараканского (былина заменила один южный город на другой, Тмутаракань на Сурож). Княжий двор Всеволода действительно был в северных предместьях Киева на реке Почайне, где впоследствии вдова Всеволода построила Кирилловский монастырь. В былине:
Чурила живет не в Киеве
А живет он пониже малого Киевца Двор у него — на семи верстах Около двора — железный тын...
'* Даты в летописях указаны в различном летосчислении (мартовское, ультрамартов- ское, изредка — сентябрьское). Здесь используются уточненные даты по труду: Н. Г. Бережков. Хронология русского летописания. М., 1963.
2 	Б. А. Рыбаков. Древняя Русь, стр. 135—138.
103


Среди двора светлицы стоят Гридни белодубовые Покрыты седым бобром Потолок — черных соболей Матица — таволженная Пол-середа — одного серебра Крюки да пробои по булату злачены Первые у него ворота вальящатые Другие ворота хрустальные Третьи ворота оловянные.. .3
Летописи, как и народная память в былинах, сохранили много примеров жестокости и вероломства Всеволода — то он разграбил и изрубил дружину родного дяди, то избивал русское население под Киевом, то приводил тысячи половцев на Русь, позволяя им грабить русские города.
В молодости Кирилл-Всеволод, вероятно, появлялся при великокняжеском дворе в Киеве и, судя по былинам, произвел крайне неблагоприятное впечатление на киевлян и весьма благоприятное на киевлянок. Былины рисуют его златокудрым красавцем, заводящим роман то с боярскими женами, то с самой княгиней. Былинная характеристика Чурилы удивительным образом совпадает с обрисовкой Всеволода у Татищева. Былина:
Ай же ты Чурилушко Пленкович, А пусть ты князем Владимиром упрошенный, А киевскими бабами уплаканный А живи ты во граде во Киеве В Киеве во граде между бабами.. .4
Татищевская посмертная характеристика Всеволода-Кирилла такова:
«Сей великий князь ростом был муж велик и вельми толст; власов мало на главе имел; брада широкая, очи не малые, нос долгий.
Мудр был в советах и судех для того, кого хотел, того мог оправдать или обвинить.
Много наложниц имел и более в веселиях, нежели в расправах (государственных делах) упражнялся. Чрез сие киевляном от него тягость была великая и как умер, то едва кто по нем кроме баб любимых заплакал, а более были ради...» 5
В 1127 г. Всеволод Ольгович силой овладевает Черниговом, выгнав, из него своего дядю Ярослава, и остается Черниговским князем вплоть до 1139 г. Следовательно, детство и отрочество его сына Святослава про-
3 «Былины», т. I. М., 1916, стр. 348.
4 Там же, стр. 349.
5 В. Н. Татищев. Указ, соч., т. 11, стр. 162
104


Торжество по поводу победы Ярополка Владимировича над Всеволодом Ольговичем, 1139 г. (Радз. лет.)
ходило в этом древнем и богатом городе. Всю жизнь потом Святослав был связан с Черниговом, и, даже став великим князем Киевским, он продолжал ездить сюда и жить здесь.
О матери Святослава Всеволодича мы знаем очень мало. Она была дочерью Мстислава Великого и сестрой Изяслава Мстиславича. Есть три летописных упоминания о ней: в 1141 г. она хлопотала перед мужем (ставшим к этому времени великим князем Киевским) о предоставлении ее брату, Святополку Изяславичу, княжения в Новгороде6. Под 1144 г. 7 атищев сообщает, что «Всеволод великий князь со княгинею Агафиею, сестрою Изяславлею», был на свадьбе полоцкого князя Рогволода Борисовича и дочери Изяслава Мстиславича, т. е. родной племянницы Агафьи 7.
Выяснение родства очень важно, так как объяснит нам и симпатии Изяслава к молодому Святославу Всеволодичу, его родному племяннику, во время бурных событий 1146 г. и дополнит наши сведения о связях 6 ПСРЛ, т. II. СПб., 1843, стр. 290. Густынская летопись.
7 В. Н. Татищев. Указ, соч., т. II, стр. 159.
/05


'Святослава с Полоцком — ведь новая полоцкая княгиня была его двоюродной сестрой.
Агафья Мстиславна овдовела в 1146 г. и умерла в 1179 г.8 До наших дней память о княгине Агафье Мстиславне сохранилась в Киеве. Это Кирилловская церковь в северной части города, построенная Всеволожей княгиней как память о муже Кирилле. Постройка относится, очевидно, к середине XII в. Внутри церкви сохранилась великолепная фресковая роспись; особенно интересна щеголеватая фигура молодого царя, как бы дополняющая былинный образ красавца Чурилы. В этой церкви был похоронен в 1194 г. и сам Святослав Всеволодич. Мать Святослава была, очевидно, богатой вдовой, так как постройка церкви требовала значительных средств.
Вернемся к деятельности отца Святослава, так как она в большой степени определяла и предопределяла положение самого княжича.
В 1130-е годы Всеволод Ольгович вел войны с Юрием Долгоруким •и его братом Ярополком, великим князем Киевским. Юный княжич рос среди рассказов о сомнительных действиях отца, выжигавшего вместе с половцами окрестности Киева и других русских городов.
В 1138 г. Святослав должен был быть свидетелем того, какие плоды приносила такая политика — на Чернигов было двинуто огромное войско, в котором были полки киевские, переяславские, смоленские, суздальские, “берендейская конница и даже отряд венгров. Святослав должен был слышать, как разгневанный народ кричал в Чернигове его отцу: «Ты надеешься убежать к половцам, погубив свое княжество? Зачем же ты снова изворачиваешься? Лучше оставь свое высокоумье и проси мира!»
В 1139 г., когда умер Ярополк и великим князем Киевским стал его брат, робкий и мирный Вячеслав, Всеволод Ольгович явился в Киев и начал выкуривать из города Вячеслава, сжигая посады и пригороды столицы. Неудачливый князь прокняжил всего одну неделю и уступил Киев Всеволоду.
Став великим князем, Всеволод начал ссорить между собой своих родичей, пытался согнать князей с их отчин, давал взятки целыми городами и уделами, кривил душой, хитрил. Особенно были злы на Всеволода его родные братья Игорь и Святослав (отец Игоря — героя «Слова»), обделенные и обманутые им.
Наш Святослав Всеволодич неожиданно был вознесен отцом на небывалую высоту — отец дал юноше в удел город Владимир-Волынский, чем еще больше раздражил других «Ольговичей».
В 1143 г. произошло событие, которое, может быть, наложило некоторый отпечаток и на «Слово о полку Игореве», — Всеволод женил Святослава на дочери Василька Рогволодовича Полоцкого. («В то же лето -приведе Всеволод за сына своего Святослава Васильковну Полоцкого 8 	«Того же лета преставися княгиня Всеволожая... и положена бысть в Киеве у святого Кюрила, юже бе сама создала» (стб. 612).
106


князя и скопишася братья вся и безбожные Ляхове и пиша у Всеволода»).
Ко времени написания «Слова о полку Игореве» Святослав был уже 42 года связан с Полоцком и своими шурьями Васильковичами. Это объясняет тот интерес и те симпатии к их родоначальнику Всеславу Полоцкому, которые мы находим в поэме.
В 1144—1146 гг. Святослав был косвенной причиной длительной войны между Киевом и Галичем. Поссорились отцы наших героев — Владимир Володаревич Галицкий (отец Ярослава Осмомысла) был недоволен тем, что Всеволод посадил своего сына княжить во Владимире-Волынском и «возверже ему грамоту хрестьную». В войну были втянуты многие русские князья, а кроме того Половецкая земля и Польша (на стороне Всеволода, породнившегося с Болеславом), и Венгрия (на стороне Галича). Святослав Всеволодич участвовал во всех походах, но роль его была, очевидно, незаметной.
В 1146 г., возвратившись из безуспешного зимнего похода, великий князь Всеволод разболелся и 1 августа умер под Вышгородом, близ своего пышного двора «на семи верстах»; гроб его положен в Борисоглебской церкви Вышгорода.
Здесь начались те бурные и драматические события, которые сразу оттеснили осиротевшего Святослава в самые задние ряды князей-изгоев. Братья умершего Всеволода — Игорь и Святослав — стремились захватить власть в Киеве, а киевский народ начал припоминать им несправедливости всеволожих тиунов: «Ратша ны погуби Киев, а Тудор — Выш- город!». Двор боярина Ратши был разгромлен народом.
В это время впервые появилось собирательное наименование «Ольго- вичи», употребляемое в летописи всегда с оттенком недоброжелательности, что вызывалось не только их «свирепым и гордым» нравом, но главным образом родством и союзом с половецкими ханами.
После вспышки народного гнева кияне заставили Игоря Ольговича присягнуть им «на всей их воле», но и после этого они, не доверяя Оль- говичам, тайно послали приглашение князю Изяславу, внуку Мономаха.
Началась новая война; 13 августа Ольговичи, покинутые киевским боярством, были разбиты в самом Киеве. Игорь, убегая, завяз в болоте; Святослав Ольгович ускакал в Чернигов, а Святослав Всеволодич, не успев уйти, вернулся в Киев и искал защиты в церкви св. Ирины у Золотых ворот. Войска Изяслава прошли весь Киев с юга на север до Вышгорода, изрубив и потопив в реке дружины Ольговичей.
Положение Ольговичей сильно пошатнулось; Игорь Ольгович был вскоре пленен и в оковах заключен под стражу; Святослав Ольгович пытался укрыться в Чернигове у своих двоюродных братьев Давыдовичей, но вынужден был бежать с женой, детьми и невесткой (женою плененного Игоря) как можно дальше от Киева. Он приютился в далеком вятичском Корачеве, и на ближайшие годы его союзниками стали половцы (родичи по матери) и воинственный сын Мономаха Юрий Долгорукий.
107


Младший из Ольговичей — Святослав Всеволодич, искавший убежища в старинной церкви, был взят там людьми победителя и приведен к нему. Напомним, что победитель — новый великий князь Киевский Изяслав Мстиславич — приходился по матери родным* дядей («уем») Святославу Всеволодичу. Изяслав оказался милостивым, он заставил молодого княжича лишь присягнуть ему на верность и дал ему в удел пять городков на Буге. С богатым Волынским княжением, которое еще при жизни отца возбуждало зависть родни, Святославу, разумеется, пришлось распроститься навсегда — оно стало добычей победителя Изяслава, закрепившего его за своим потомством.
С этих августовских дней 1146 г. для осиротевшего изгоя наступило тяжелое безвременье: став вассалом своего дяди с материнской стороны, он должен был поневоле воевать против другого своего дяди, против брата отца («стрыя») Святослава Ольговича. Семейно-домениальные связи тянули его, очевидно, на левый берег Днепра, к Чернигову и Северской земле, где были владения его деда и отца, за право владеть которыми сейчас сражался его «стрый». Так между «уем» и «стрыем», между феодальной верностью и поисками выгоды колебался Святослав.
В 1146 г. великий князь приказал ему участвовать в преследовании Святослава Ольговича. Изяслав и его союзники, черниговские Давыдовичи, громили Северскую землю, делили имущество Ольговичей в богатом Путивле. Святослав Всеволодич воевал, шел со всеми на Корачев, но,, очевидно, был обделен при разделе добычи и написал преследуемому Святославу Ольговичу тайное письмо с извещением о состоянии войск и замыслах его противников, в стане которых он сам находился поневоле. Мы не знаем, что ответил дядя поднявшему на него руку племяннику, он сам превратился в подручного Юрия Долгорукого и был гостем у него в далекой, никому не известной Москве.
В 1147 г. Святослав Всеволодич подыскал еще одного переветника — Владимира Давыдовича Черниговского, и теперь уже двое князей, напуганных мощным союзом Юрия, половцев и Святослава Ольговича, пишут последнему покаянное письмо:
«Не имей на ны в том жалобы, но будемы вси за один муж.
И не помяни злоб наших, а крест к нам целуй. А отчину свою возьми и что есми взяли твоего — а то ти возворотим» (стб. 342—343).
Святослав-старший поступил в духе семейных традиций Ольговичей — он договор заключил, крест целовал, но ничего не исполнил.
Святослав-младший, разочаровавшись в двух направлениях своих вассальных связей, отыскал еще третье—он задумал коммендацию к черниговским Давыдовичам, своим двоюродным дядьям. Но для этого нужно было получить согласие его сюзерена, великого князя Изяслава Мстиславича Киевского. И Святослав пишет ему прошение, называя Изяслава отцом, по феодальной терминологии, хотя на самом деле он был ему дядей. 108


«Отче! Пусти мя к Чернигову наперед — тамо ми жизнь вся. У брату моею у Володимира и у Изяслава хочю волости просити» (стб. 343).
Великий князь не стал удерживать вассала, так рвавшегося на другой берег Днепра, где была «вся жизнь» его, и Святослав Всеволодич, бросив свои бужские городки, оказался в Чернигове. Но в недоброе время прибыл он в Чернигов. Здесь, по словам киевского лазутчика, записанным летописцем, созревал заговор против Изяслава Киевского в пользу Юрия Долгорукого и Ольговича. Святослав, только что мирно расставшийся с Изяславом, вынужден был поневоле участвовать в заговоре против него. В Киеве на площадях кричали даже, что он и его новые сюзерены Давыдовичи покушались будто бы на жизнь самого великого князя.
Заговор был раскрыт. Изяслав Киевский организовал убийство киевлянами старшего из Ольговичей, Игоря. Убийство Игоря 19 сентября 1147 г. по приговору веча хотя и было инспирировано великокняжеской грамотой к киянам, но носило характер народного восстания — так велика была народная ненависть к Ольговичам, имя которых не без оснований связывалось с половцами. Игорю не помогли ни монашеская мантия, ни заступничество княжича Владимира (сводного брата Изяслава). Труп его возили по Киеву как бы в назидание всем зачинщикам усобиц.
После этих решительных действий большая война была неизбежна.
Святослав Всеволодич оказался в одном лагере с половецкими союзниками, и когда ему пришлось осаждать городок Вырь на Посемье, он грозил упорствовавшим жителям: «Если вы не сдадитесь, то отдам вас половцам на полон!».
В 1148 г. в Спасском соборе Чернигова был заключен мир между Киевом и Черниговом. Этот мир был началом новой войны: в Остерском Городце (на полпути из Киева в Чернигов) собрались многие князья во главе с Изяславом Киевским; решено было на этот раз начать войну с Долгоруким. Но ни Святослава Ольговича, ни Святослава Всеволодича здесь не было. Они скрывались где-то в Вятичах, поближе к Юрию. Скоро к ним присоединился Владимир Давыдович, тайный доброхот Ольговича, и все они заняли выжидательную позицию «ожидаюче и зряча — што ся тамо учинить межю Гюргем и Изяславом».
1149 год открылся широким движением войск Юрия Долгорукого на Киев. «Многое множество» диких половцев и других союзников Юрия придвинулись вплотную к рубежам Киевской земли. Сюда, на реку Супой, вынужден был приехать и Святослав Всеволодич, оставивший позицию стороннего наблюдателя. Киевский летописец хочет выгородить молодого князя:
«Святослав же не хотяше отступити от уя своего Изяслава, но неволею еха, стрыя своего деля Святослава Ольговича».
В генеральном сражении под Переяславлем 23 августа (где под знаменами Юрия воевал Святослав Всеволодич) Долгорукий разбил Изя- 109


слава и овладел впервые в жизни Киевом. С этого времени Святослав был надолго связан с Юрием Долгоруким.
В 1150 г., когда Юрию пришлось бежать из Киева, он приглашает в числе других друзей и Святослава снова воевать на его стороне. Соединенные войска подошли к Киеву, и Святославу Всеволодичу вместе с одним из сыновей Юрия пришлось преследовать бежавшего Изяслава Мстиславича. Затем Юрий посылает Святослава почти как простого гонца в Переяславль, где бесчинствовали союзные половцы, не позволявшие людям скотину выпустить на выгоны.
Год спустя, когда военное счастье вновь оказалось на стороне Изяслава, а Юрий с вассалами вновь штурмовал Киевскую землю, мы опять видим Святослава Всеволодича в мелкой роли предводителя авангарда, форсирующего Зарубинский брод. Битва на Руте 5 мая 1151 г. закончилась разгромом войск Юрия и смертью его союзника Владимира Давыдовича Черниговского. Юрий бежал в Переяславль, половцы ушли в свои степи, а двое Святославов, дядя и племянник, бежали через тот же Зарубинский брод в Остерский Городец, намереваясь первыми ворваться в Чернигов, лишившийся сразу обоих князей: Владимир был убит, а Изяслав стал сторонником Изяслава Киевского. Дядя был «тяжек телом» и, доскакав до Городца, не смог двигаться дальше. Святослав Всеволодич один поскакал в Чернигов, но на одной из переправ через Десну (очевидно, уже под самым городом) он узнал, что его опередили сторонники Изяслава Киевского и что в Чернигов уже въехал в качестве князя Изяслав Давыдович:
«И то слышав и побеже опять, а противу строеви посла, река:
«Не езди семо, но туда поеди к Новугороду (Северскому)» (стб. 440).
Дядя и племянник использовали новую обстановку и из Новгорода-Север- ского написали письмо Изяславу Давыдовичу в Чернигов с просьбой принять их в качестве вассалов и равномернее разделить отчины их отцов: Давыдово оставить за Изяславом, а Олегово дать обоим Святославам. Так и было сделано, но, к сожалению, летописец не уточняет, кому из князей что именно досталось.
Святославу Всеволодичу пришлось по воле киевского князя участвовать в осаде Городца, где затворился Юрий Долгорукий, а после его ухода в Суздаль в 1152 г. пришлось уничтожать этот опасный форпост на Десне:
«И ту сдумавше разведоша Городок Гюргев и пожгоша и божницю же святого Михаила — верх бяше нарублен деревом — и то сгоре» (стб. 446).
Осенью 1152 г. и зимой 1153 г. Святослав Всеволодич настолько связал свою судьбу с «уем» Изяславом Киевским, что воевал не только против Юрия, мстившего за сожжение Остерского Городца («оже есте мой Го- родець пожгли и божницю, то я ся тому отъожгу противу!»), но и против 110


своего «стрыя» Святослава Ольговича, не слишком охотно примкнувшего- к Юрию. Войска двух коалиций князей сошлись под Черниговом. Юрий, его сын Андрей Боголюбский и Святослав Ольгович 12 дней штурмовали город, в котором закрылись Изяслав Давыдович, Святослав Всеволодич и Ростислав Смоленский, пока главные силы великого князя не подоспели с юга и Юрий не ушел от Чернигова.
Зимой 1153 г. Изяслав Киевский, Изяслав Черниговский и Святослав Всеволодич осадили Ольговича в Новгороде-Северском и, заключив с ним к весне мир, разъехались кто куда, «а Святослав Всеволодич у свою волость». Впервые летописец так определенно говорит о наличии своей волости у бывшего изгоя. Очевидно, раздел с Изяславом Черниговским и Святославом Ольговичем Северским дал ощутимые результаты и для племянника. Волость Святослава Всеволодича, выделенную ему из дедовской отчины, мы можем приблизительно представить себе по летописным записям 1155 г. В нее входили вятичские городки: Корачев (до конца его дней оставшийся домениальным владением Святослава Всеволодича), Во- ротынск на Оке и Стародуб, где Святослав встречал Юрия Долгорукого. Вероятно, из рук черниговского князя Святослав получил город Сновск, центр Сновской тысячи близ самого Чернигова на «лукаво» текущей Снови. Надо думать, что временное владение Сновском накладывало на него вассальные обязательства и по отношению к Изяславу Черниговскому.
Князья не любили давать своим вассалам компактные волости и предпочитали чересполосную систему обособленных удельных городков и нередко меняли эти городки для того, очевидно, чтобы удельный князь-вассал не пустил слишком глубоких корней. Великим мастером таких хитроумных комбинаций был отец Святослава, великий князь Всеволод Ольгович. Он рассылал своих родичей по далеким окраинам, препятствовал объединению союзников, ежегодно менял удельные города и в политической игре вынужден был добавлять уделы тем вассалам, которые грозили перейти к его врагам. Теперь его сын находился на положении такого вассала и получал от дядьев чересполосные уделы то под стольным Черниговом, то в глуши вятичских лесов, разделенные владениями его «стрыя», Новгород-Северского князя Святослава Ольговича (ему принадлежали' Путивль, Рыльск и др. города). Но все же это была волость, дававшая определенное положение Святославу Всеволодичу, что и сказалось во время ближайших событий, когда происходило перераспределение княжеских столов.
В 1154 г., 13 ноября, скончался в Киеве великий князь Изяслав Мстиславич, и, несмотря на то, что в Киеве был другой великий князь, соправитель умершего, старик Вячеслав, сын Мономаха, к Киеву сразу же устремились три претендента: родной брат умершего Ростислав Смоленский, его родной дядя Юрий Долгорукий и троюродный дядя Изяслав Давыдович Черниговский. Всем им хотелось получить киевский великокняжеский стол с торжественным титулом царя Русской земли.
Ш


Изяслав Давыдович, самый близкий сосед киевского князя, прискакал, «не устряпав ништо», к перевозу через Днепр и просил пустить его в Киев якобы для того, чтобы поплакать над гробом своего брата (на самом деле — троюродного племянника). Киевское боярство, Вячеслав и сын покойного, решительный и неукротимый Мстислав, не пустили ^го в столицу и решили ждать наиболее желательного претендента — Ростислава Мстиславича Смоленского, на что требовалось дней 7—10. Нужна была реальная сила, которая помогла бы продержаться до прихода Ростислава. И вот здесь-то и появляется в новом качестве Святослав Всеволодич. Это уже не безземельный изгой, не княжич на посылках, а князь, приобретший известный политический вес. Князь Вячеслав писал ему:
«Ты еси Ростиславу сын любимый, такоже и мне.
А поеди семо ко мне, пребуди же у мене Киеве доколе же придеть Ростислав, а тогда ряд вси учиним» (стб. 470).
Святослав Всеволодич, не уведомив своих сюзеренов, примчался в Киев, а Святослав Ольгович поспешил известить о событиях Юрия Долгорукого. Наконец из Смоленска приехал Ростислав, и снова в Киеве установился дуумвират: кияне посадили двоих князей — Вячеслава как номинального старейшину и фактического правителя Ростислава.
Святослав Всеволодич за свою службу был щедро награжден — он получил Туров и Пинск, старинный и обширный удел, существовавший с XI в., с епископской кафедрой в столице. «Святослав же поклонися Ростиславу и прия с радостью».
Однако радость была кратковременной — к сердцу Руси уже скакал сын Долгорукого, Глеб Юрьевич, во главе бесчисленных половецких войск. Под Переяславлем их удалось отбить, но честолюбивый Ростислав спешил нанести удар и второму сопернику — Изяславу Давыдовичу. Не заезжая в Киев, войска Ростислава и его вассалов торопливо двинулись на Чернигов. Под Вышгородом их нагнал гонец из Киева:
«Отца ти Вячеслава бог поял. . . сы ночи был весел с своею дружиною и шел спать здоров. Якоже легл, тако боле того не въстал. . .» (стб. 472—473).
Пришлось Ростиславу хоронить не ко времени умершего дядю. Раздав богатые поминальные дары киевлянам, Ростислав, не заключив договора с ними, устремился снова на Чернигов. Дойдя до Беловоса в окрестностях Чернигова, князья предъявили Изяславу ультиматум, но Изяслав уже получил могучую поддержку — к нему пришли половцы Глеба Юрьевича.
Ростислав, оказавшись в положении слабейшего и «убояся», начал не слишком благородно выторговывать сносный мир за счет интересов Мстислава Изяславича, обещая отдать не только Киев, но и Мстиславов
/72


Мстислав Изяславич «поворотил коня» от вероломного Ростислава Смоленского, 1154 г. (Радз. лет.)
Переяславль. Возмущенный Мстислав «повороты конь под собою с дружиною своею от стрыя своего».
В упорной двухдневной битве Ростислав был разбит, бежал с поля битвы; конь под ним споткнулся, и только храбрость его сына, быстро заслонившего отца от половцев, спасла ему жизнь. Бежал из половецкого окружения и Святослав Всеволодич, но он был схвачен и полонен половцами. Когда спустя три десятка лет Святослав получил весть о трехдневной битве Игоря с Кончаком на Каяле-реке и о пленении всех русских князей, он по личным впечатлениям мог себе представить весь позор и всю тяжесть положения «Олегова хороброго гнезда».
Судьба Святослава в 1154 г. оказалась лучше, чем судьба его племянника в 1185 г.
«Изяслав же с женою своею выручиста Святослава у Половецъ и инех руской дружины многых выручиста и многым добро издеваста: аче кто у Половець утечашеть у город, а тех не выдавашеть» (стб. 475—476).
773


На короткий срок Изяслав утвердился в Киеве, но скоро пришла весть, переполошившая всех приднепровских князей: «. . . пошел бе Дюрги (Долгорукий) в Русь». Юрий два года копил силы для решительной битвы за Киев и долго выбирал момент для окончательного удара. Наконец Юрий двинулся на Киев. Все князья встречали его у своих владений: Ростислав у Заруба, Святослав Ольгович у Радоща:
«Тогда же усрете и (Святослав) Всеволодичь у Стародуба.
И приехав удари ему (Юрию) челом, река: «Избезумился есмь!».
На этот раз запутавшегося в своих сюзеренах князя выручил давний друг Юрия Святослав Ольгович. Он упросил простить его сыновца, и Святослав Всеволодич присягнул Юрию «на всей воли его» и поехал вслед за ним в Киев.
С богатым Туровом Святославу пришлось расстаться: там сел сын Юрия Борис. Дядя Святослав Ольгович в расплату за измену отнял у Святослава Сновск, Корачев и Воротынск, дав какие-то три города, очевидно, худшие, «зане же бе его отступил». Святослав Всеволодич снова был отодвинут на положение третьестепенного князька.
На следующий год (1156) он решил самостоятельно поправить свои дела и захватил город Березый и другие города по Десне, принадлежавшие такому же, как и он, третьестепенному осиротевшему князьку, сыну Владимира Давыдовича. Володимирич бежал из Березого во Вщиж. Зная, что это не может сойти безнаказанно, Святослав Всеволодич «избезумился» еще раз «и яся по Ростислава по Смоленьского князя, а от стрыя отступив». Потерявший терпение Изяслав Черниговский (родным племянником которого был обиженный деснинский княжич), взяв множество половцев, пошел войной на Святослава Всеволодича к Бере- зому. Лишь в конце года в городке Мстиславле все чернигово-северские князья «створиста мир и возвратистася восвояси».
Тем временем Юрий Долгорукий вел свою последнюю войну на Волыни, неудачную, как и многие другие. Ему пришлось отступить, а его противник Мстислав Изяславич преследовал его, «воюя и жга села и много зла створи».
В Киеве его ожидала еще одна неприятность: Юрий отправил в Суздаль в оковах своего давнего пленника, князя Ивана Берладника, а по дороге в Суздаль Изяслав Черниговский отбил пленника и, освободив его, укрыл в своем городе. Это было объявлением войны Юрию. В 1157 г. Изяслав хотел создать для этой войны большую коалицию князей: Мстислав Волынский, Ростислав Смоленский, Святослав Новгород-Северский. Последний отказался от похода, а остальные князья уже двинули полки на Киев. В этот день к Изяславу Давыдовичу приехали киевляне:
«Поеди, княже, Киеву. Гюрги ти умерл». Он же прослезився и руце въздев к богу и рече: «Благословен еси, господи, оже мя еси росудил с ним смертью, а не кровопролитьем!».
174


Посол Петр Бориславич у Ярослава Галицкого, 1152 г. (Радз. лет.)
Пив бо Гюрги у осменика у Петрила; в тъ день на ночь разболеся и бысть болести его 5 дний» (стб. 489).
Юрий умер 15 мая. В этот же день киевляне разгромили его дворцы в Киеве и за Днепром и избивали суздальцев, Юрьеву дружину по городам и селам. Трудно сказать, своею ли смертью умер Долгорукий или опоили его смертным зельем ненавидевшие его киевляне. Уж очень двусмысленно неожиданное разъяснение летописца о том, что тяжкая болезнь наступила сразу после пира у боярина Петрилы.
Смерть великого князя всегда влекла за собой ряд изменений в размещении других князей на столах. Великим князем Киевским стал 19 мая Изяслав Давыдович. Но свой Чернигов он решил тоже оставить за собой. Ольговичи, дядя и племянник, в который уже раз объединившиеся вместе, решили попытать счастья и подступили к Чернигову, но встретили отпор со стороны оставленного там Святослава Владимировича (того самого, которого недавно Святослав Всеволодич загнал во Вщиж). Вскоре из Киева прискакал сам Изяслав с большим войском, и на берегу Свини был заключен мир, выгодный для Святослава Ольговича 775


и Святослава Всеволодича. Перемены, происшедшие в результате событий этого года, таковы:
Великим князем Киевским стал Изяслав Давыдович.
Великим князем Черниговским — Святослав Ольгович.
Князем Северским — Святослав Всеволодич.
Князем Суздальским — Андрей Юрьевич Боголюбский.
Князем Новгородским — Святослав Ростиславич.
Волна событий вынесла на гребне Святослава Всеволодича, и он впервые в своей самостоятельной жизни получил родовую вотчину, настоящее княжество с такими богатыми городами, как Новгород-Северский, Путивль, Рыльск, Корачев и др. Тяжелы были предшествующие двенадцать лет его полуизгойской жизни, полной превратностей. Достаточно сказать, что Святослав за эти годы одиннадцать раз (!) сменил сюзерена, совершив при этом десять клятвопреступлений. Иногда это делалось поневоле, под давлением непреодолимых обстоятельств, а иной раз и по собственной воле, в поисках выгоды.
Святослав испытал на себе и тяжесть усобиц, и унизительность положения подручного князька, и позор половецкого плена и, находясь преимущественно неподалеку от степи, должен был почувствовать важность единой, согласованной системы обороны Руси от общего врага — половцев.
Юридическая сторона феодальных отношений между сюзереном и вассалами не была четко разработана, и многое во взаимоотношениях князей определялось не правом, а реальной силой.
Казалось бы, что, получив Новгород-Северский, Святослав Всеволодич находился в известной зависимости только от своего сюзерена — Святослава Черниговского (так как Новгород и Северская земля отпочковались от Черниговского княжения) и был вне зоны посягательств киевского князя. Однако это было не так: когда великий князь Киевский Изяслав Давыдович в 1159 г. задумал поход на Галич, то он не только велел обоим Святославам идти в поход (это было в нормах феодального права), но и пригрозил Святославу Черниговскому, пытавшемуся удержать его от рокового шага: «Оже ты сам не идешь, ни сына пустиши, аже ми бог дасть успею Галичю, а ты тогда не жалуй на мя, оже ся почнешь поползывати из Чернигова к Новугороду (Северскому)!». Значит, в случае успеха задуманной войны ни Ольгович в своем Чернигове, ни Всеволодич в своем Новгороде-Северском не могли чувствовать себя хозяевами своих княжеств. К счастью для них, это оказалось пустой угрозой: Изяслав поднял тогда безрассудную усобицу и, превра- тившись на некоторое время из великого князя Киевского в бездомного изгоя, довольствовавшегося городком Вырем, сложил свою голову под саблей в лесу близ Белгорода. Все это является лишь показателем неустойчивости феодальных владений в то время.
116


Тяжелые молодые годы Святослава были позади. В дальнейшую* жизнь он вступал тридцатилетним князем средней руки, опытным не столько в ратном деле, сколько в хитроумных расчетах феодальной коммендации, «закладничества» за сильных мира. На фоне русских князей XII в. он не был ни самым хитрым, ни самым вероломным; его действия были данью эпохе—«время слуг своих поставляет».
Ярослав Осмомысл. Полную противоположность судьбе Святослава Всеволодича представляет судьба его младшего современника Ярослава Владимировича. Ему не приходилось с ранних лет пробивать себе дорогу, искать покровителей, кривить душой ради нового удела, перебегать из города в город. Все богатое Галицкое княжество он получил сразу по праву престолонаследия, и если были у него неприятности, то тоже полученные по наследству, — конфликты со строптивым и могущественным Галицким боярством, стремившимся ограничить полновластие князей.
Галицкая земля была удалена от половецких кочевий, богата своими природными угодьями, и феодальные отношения здесь развивались особенно интенсивно. Отсутствие постоянной военной угрозы, нависавшей над Приднепровской Русью, ослабляло здесь процесс феодальной концентрации, позволяло существовать в Галицкой и Волынской землях большому количеству самостоятельных наследственных уделов. Близость к Византии и Западной Европе накладывала особый отпечаток на культуру Галицкой Руси. Все это вместе создавало своеобразие этого западного уголка Руси.
Галицкая княжеская ветвь шла от старшего сына Ярослава Мудрого, рано умершего Владимира, внук которого, Володарь Ростиславич, играл такую важную роль в событиях после Любечского съезда 1097 г. Сын Володаря Владимир был отцом Ярослава Осмомысла; он княжил в Галиче с 1141 по 1153 г. Первые же годы княжения Владимира были отмечены острыми конфликтами с боярством: в 1144 г., когда князь уехал на охоту, галичане пригласили на галицкий стол его племянника, молодого Ивана Берладника, и уже ввели избранного ими князя в столицу. Ярослав должен был помнить, что его отцу тогда пришлось осаждать собственный город и что горожане Галича мужественно отстаивали своего избранника Ивана Берладника. Владимир Володаревич в конце концов взял Галич и, войдя в город, «многы люди изсече, а иные показни казнью злою».
Таковы были первые отроческие впечатления наследника Галицкого престола.
Юность Ярослава, время, когда княжичей приучали и к охоте, и к ратному делу, была в достаточной мере наполнена и другими военными событиями: то киевский князь Всеволод Ольгович войдет ратью в пределы Галицкой земли, то сам Владимир Володаревич Галицкий пойдет на Киев.
Во время борьбы Изяслава Мстиславича с Юрием Долгоруким за великое княжение Владимир с неизменным постоянством поддерживал 117


Юрия. В 1150 г. был момент, когда союзники разбили врагов и Владимиру уже казалось, что он стал великим князем Киевским. Но пока он по обычаю ездил по святыням Киева и молился то в Софийском соборе, то в Десятинной, то в Печерском монастыре, киевляне, обсудив положение и «убоявшеся Воло димера Галичьского». ввели в Киев другого победителя — Юрия Долгорукого. Галицкий князь не поссорился из-за этого с Юрием.
1150 год сыграл важную роль и в жизни Ярослава — по политическим расчетам отец женил его на дочери Юрия Долгорукого Ольге. Брак этот оказался непрочным, Ярослав открыто отдавал впоследствии предпочтение своей любовнице Настасье и даже княжеский престол хотел оставить не законному сыну Ольги Юрьевны Владимиру, а побочному Олегу «Настасьичу». Боярство поддерживало Ольгу, что, конечно, не могло способствовать сближению князя с боярством.
При описании военных действий 1150—1153 гг. летописи не упоминают молодого князя в составе военачальников или просто участников битв его отца, но во всяком случае Ярославу пришлось быть свидетелем крупных событий, затронувших интересы многих государств. В 1151 г. Изяслав Мстиславич, желая вернуть себе Киев, пригласил в качестве союзника своего зятя, короля Венгрии Гейзу II. Венгерские войска уже шли мимо Галицкой земли на Киев, когда Владимир Володаревич напал на них. Венгры, пировавшие всю ночь, подверглись внезапному нападению и сонные были изрублены. На следующий год наступило возмездие: Изяслав уже овладел Киевом и убедил короля лично «всесть на конь» против Галицкого князя. Юрий Долгорукий к этому времени был уже изгнан в Суздаль и его Городок меж Киевом и Черниговом был сожжен. Вся сила великого князя пошла на запад на соединение с королем.
К реке Сану Гейза II прислал сто рыцарей для встречи своего тестя. У города Ярославля, где Изяслав остановился обедать, его встретил королевский посол уже с тысячным рыцарским полком. Изяслав, «исполча полки своя» для парада, двинулся к венгерскому лагерю, откуда навстречу ему выехал сам король со свитою.
В грандиозном сражении под Перемышлем галицкий князь был разбит и только «сам-друг» с боярином ускакал с поля боя в Перемышль, где оказался в западне — в городе не было гарнизона, и киевско-венгерские войска лишь «про то его не взяша, оже бяше двор княжь вне города на лузе над рекою над Саном и ту бе товар в нем мног и тамо наринушася вси вой». Жизнь отца Ярослава была в руках его врагов. Владимир тотчас написал письмо венгерскому архиепископу и вельможам, сказавшись тяжело раненным, и просил передать королю, что он раскаивается, «оже сердце ему вередил», просил не выдавать его Изяславу Киевскому, а в случае смерти от раны просил принять к себе в вассалы сына его Ярослава. Письмо к архиепископу было подкреплено «златом и серебром и сосуды златыми и серебреными и порты».
118


На следующий день состоялось два совещания победителей о судьбе Владимира Галицкого. Летописец Петр Бориславич оставил подробный, почти стенографический отчет о них. Владимира Галицкого привели к присяге: он целовал крест, притворяясь, что изнемогает от ран, «но ран на нем не было», — замечает наблюдательный посол-летописец.
После того как все войска разъехались по домам, галицкий князь решил не отдавать спорных городов, и Изяслав снова послал Петра Бо- риславича в Галич к Владимиру. Галицкий князь прогнал посла, Петр Бориславич поехал с княжьего двора, а князь Владимир проводил его насмешкой: «Вот поехал киевский боярин, захватив все волости!». Но тут же вскоре князь почувствовал себя плохо и в ночь умер. Киевского посла с дороги вернули назад, и в Галиче он застал уже нового князя — молодого Ярослава Владимировича, сидевшего на отцовском троне в траурной мантии. Ярослав ласково принял обруганного отцом Петра Бориславича и изъявил полную покорность Изяславу Киевскому:
«Бог отца моего понял, а ты ми буди в отца место. . .
Ныне, отце, кланяю ти ся — прими мя яко сына своего Мьстислава, такоже и мене: ать ездить Мьстислав подле твой стремень по одиной стороне тебе, а яз по другой стороне подле твой стремень еждю всими своими полкы» (стб. 464—465).
Однако молодой князь, очевидно, не все управил, как ему следовало, и в 1153 г. Изяслав снова идет войной на Галич. На реке Серете близ Теребовли сошлись войска Ярослава и старого Изяслава; перед самым боем галицкие бояре нанесли неслыханное оскорбление своему князю:
«Ты еси молод, а поеди прочь и нас позоруй. Како ны будеть отец твой кормил и любил, а хочем за отца твоего честь и за твою головы сложити. . . Ты еси у нас князь один. Оже ся тобе что учинить, то што нам деяти? А поеди, княже, к городу. . .» (стб. 466—467).
Однако в сумятице боя галицкие бояре оказались не на высоте, и Ярослав со стен Теребовли мог «позоровать», как его мужи, не разгадав военной хитрости Изяслава (тот поднял на полчище брошенные галицкие знамена), попадали к нему в ловушку. Лучшие галицкие вельможи пленниками побрели в Киев.
Смена князей в Киеве некоторое время мало сказывалась на Галиче: умер в 1154 г. Изяслав Мстиславич, умер вслед за ним Вячеслав Владимирович, посидел короткое время в Киеве Ростислав Мстиславич Смоленский, въехал на плечах половцев Изяслав Давыдович Черниговский — все эти быстро мелкавшие события не успевали затронуть отдаленной Галицкой земли. Лишь с последним вокняжением Юрия Долгорукого в 1155 г. понадобилась и галицкая помощь для борьбы с Изяславом Давыдовичем и его союзниками.
Летописец Юрия не очень почтительно выражается о Ярославе Галицком: «Тогда же Дюрги повеле зяти своему Ярославу Галичьскому ити /79


на нь (на Мстислава Изяславича) к Лучьску» (стб. 479). Осада Луцка кончилась безуспешно. В другой раз Ярослав только послал свой полк в помощь тестю. В благодарность за помощь на следующий год Юрий решил послать зятю подарок, наиболее драгоценный для средневекового властителя, — закованного в кандалы соперника. Таким соперником был двоюродный брат Ярослава князь Иван Ростиславич Берладник, личность не менее интересная, чем в свое время Всеслав Полоцкий, и, конечно, хорошо памятная Ярославу по событиям 1144 г., когда Иван захватил Галич у его отца по воле галицкого боярства.
Иван Берладник, повоевавший и на Дунае, и в Вятичах, попал в руки Юрия, был заточен в Суздале и оттуда, окованный, доставлен в Киев. Ярослав выслал целое войско для конвоирования пленника, которому в Галиче угрожала казнь. У Ивана Берладника нашлись защитники. Митрополит упрекал великого князя:
«Грех ти есть, целовавше к нему (к Ивану) хрест, держиши в толице нужи, а и хощеши выдати на убиство» (стб. 488).
Юрий отправил узника обратно в Суздаль, но здесь, как уже говорилось выше, случилось непредвиденное — когда печальный эскорт проезжал близ черниговских владений, князь Изяслав Давыдович, лютый враг Юрия, послал свои дружины наперерез, и Иван был освобожден и препровожден в Чернигов. Смерть Юрия Долгорукого привела Изяслава в Киев, где под покровительством нового великого князя оказался и Иван Ростиславич.
Однако Ярослав Осмомысл уже чувствовал себя в полной силе, чтобы начать спор с цесарем Руси. В 1159 г. Ярослав начал требовать выдачи двоюродного брата. В Киев явилось неслыханное по пышности посольство: послы венгерского короля и польских князей, посол самого Осмомысла, боярин Збигнев, послы князей Черниговского, Смоленского, Волынского, Северского и ряда более мелких. Изяслав Давыдович Киевский «припре всех и ответ им дав, отпусти я».
Тем временем, пока шел этот небывалый дипломатический спор, Берладник ускакал из Киева к половцам и с их помощью утвердился в городах на Дунае, конфискуя купеческие ладьи и облагая данью галицкие рыбные промыслы. Вокруг князя Ивана было уже 6000 «берладников» (очевидно, беглых русских смердов, бродников); русские города охотно сдавались ему, так как он держал в строгости союзных половцев и не позволял им грабить. Ярослав Галицкий послал свою «засаду» (гарнизон) в пограничную Ушицу, и его дружинники твердо отстаивали город от Ивана Берладника, а простые люди, оказавшиеся в крепости, переходили на сторону Ивана: «а смерды скачуть черес заборола к Иванови и пе- ребеже их 300».
Изяслав Киевский снова пригласил Ивана Берладника к себе в Киев. Назревал крупный военный конфликт. Ярослав заключил союз с Мстиславом Изяславичем Волынским и собирался идти на Киев. Изяслав Давыдович ценою отдачи двух городов купил оборонительный военный союз со Святославом Ольговичем Черниговским, сюзереном всех Ольговичей. ПО


Специальные посольства прибыли в Галич и во Владимир-Волынский известить князей о том, что создался этот военный союз.
Ярослав отменил задуманный поход. Положение осложнялось не только тем, что возросло количество защитников Ивана Берладника, но и тем, что внутри Галицкого княжества стало снова неспокойно. Галицкое боярство снова, как и пятнадцать лет назад, тайно приглашало Ивана Рос- тиславича на галицкий стол, посылая к нему в Киев, «веляче ему всести на коне и темь словом поущивають к собе, рекуче:—Толико явишь стягы — мы отступим от Ярослава!». Великий князь, разумеется, должен был знать это, и эти сведения подогревали его желание начать поход против Ярослава, «ища волости Иванови Ростиславичю». Союзники не одобряли наступательного порыва Изяслава Давыдовича. Вот здесь-то и пригрозил Изяслав Святославу Ольговичу, что он может начать «по- ползывати» из своего Чернигова в худший удел.
Война началась. Ярослав Осмомысл и Мстислав Изяславич со своими вассалами подошли к самому Белгороду под Киевом. Изяслав привел 20 000 половцев хана Башкорда и пугал этой армией Ярослава и Мстислава, затворившихся в Белгородской крепости. В осажденный город к Мстиславу пробрался боярский отрок, сообщивший, что берендеи, союзники Изяслава, готовы изменить ему, если князь Мстислав даст ханам по хорошему городу. Торг состоялся. В полночь берендеи и торки с криками поскакали к крепости. Изяслав Давыдович вскочил на коня и помчался в берендейский лагерь, но нашел там только непогашенные костры и, «уразуме лесть их», поскакал через Вышгород на Гомель. Великий князь превратился в изгоя.
Ворота Киева были открыты. Ярослав Осмомысл, призвавший девять государств, чтобы рассудить его с предводителем дунайской вольницы, теперь шел победителем к столице Руси. 22 декабря 1158 г. Ярослав и Мстислав вошли в Киев, пригласив туда княжить Ростислава Смоленского. Эти события и должен был иметь в виду автор «Слова о полку Игореве», обращавшийся к Ярославу:
Грозы твоя по землям текут...
Отворяеши Киеву врата.
Рюрик и Давыд Ростиславичи. Братья Ростиславичи начали свой жизненный путь лет на десять позже Ярослава Осмомысла. Давыд родился в 1140 г., а старший Рюрик, вероятно, в 1138—1139 гг. К этому времени их отец, внук Мономаха, Ростислав Мстиславич, уже прочно осел в Смоленске, учредил здесь епархию, наделил епископа данями и оброками со Смоленской земли и сравнительно спокойно посматривал на соседей: на буйный Новгород, где бояре часто меняли князей по своей воле, на Киев, где тоже менялись князья в результате усобиц и интриг, на раздробленное на уделы Полоцкое княжество и на грозно растущего восточного соседа, Суздальского князя Юрия Долгорукого, объединявшегося часто с другим беспокойным соседом — Черниговским князем. Со всех /27


сторон Смоленщина была окружена русскими землями. Гнетущая половецкая опасность, заставлявшая Южную Русь быть в постоянной готовности, перестраивать всю свою жизнь на военный лад, здесь была неведома. В смоленские леса и болота никогда не заходили половецкие орды. Отдельные наемные отряды половцев изредка появлялись здесь только в том случае, если их вели за собой русские князья. В отношении половецких набегов Смоленское княжество было в значительно большей безопасности, чем, например, Галицкое.
Быть может, эта удаленность от степи и безопасность от набегов и привели к тому, что Давыд Ростиславич так непозволительно легкомысленно относился к борьбе с половцами.
Детство братьев прошло в Смоленске. Отец и старшие братья иногда уезжали, принимая участие в южных делах, помогая «стрыю» их Изяславу Мстиславичу Киевскому против его постоянных врагов Ольговичей и Юрия Долгорукого. В 1154 г. со смертью Изяслава Мстиславича у Ростислава Смоленского мелькнула надежда стать великим князем. Вячеслав Владимирович и Святослав Всеволодич, как мы помним, стерегли ему киевский престол. Ростислав сумел отбить половцев, посланных на него Юрием, и решил разгромить второго своего соперника — Изяслава Черниговского. Бояре предостерегали князя: «Ты ся еси еще с людми Киеве не утвердил, а поеди лепле в Киев же с людми утвердися...»
Ростислав поторопился, и вдобавок рассорился с сыном покойного брата Мстиславом, и проиграл битву под Черниговом. Его сын Святослав, спасший жизнь отцу во время бегства, укрылся в Переяславле, а сам князь доскакал до Смоленска и вскоре покорно встречал на границах своей земли едущего княжить в Киев Юрия Долгорукого.
Смерть Юрия, приведшая ко многим перемещениям князей, сказалась и на семье Ростиславичей: один из старших сыновей, Святослав, стал княжить в Великом Новгороде вместо сына Долгорукого. Рюрик Ростиславич впервые упомянут в летописи в 1158 г., когда отец послал его в помощь Рогволоду Полоцкому под Минск. После поражения Изяслава Давыдовича под Белгородом Ростислав Смоленский был приглашен на киевский стол. Ростислав поставил лишь одно условие — чтобы был сменен неугодный ему митрополит Клим Смолятич, поставленный его братом. Выбрав торжественный день пасхи, князь въехал 12 апреля 1159 г. в Киев.
Началось восьмилетнее великое княжение Ростислава Мстиславича. Для всех Ростиславичей наступила пора приобретения новых уделов, выдвижения на видные места. Зимою 1159—1160 г. Рюрик уже действует па юге, находясь, очевидно, при отце и командуя «киевским полком». Он помогает Святославу Черниговскому отбивать нападение бывшего великого князя Изяслава. Зимой этого же года Рюрик с киевскими дружинами оказался вместе со многими другими князьями в глухих брянских лесах, где они пытались разгромить вассала Изяслава — Святослава Владимировича Вщижского. Здесь были и Святослав Ольгович Чернигов722


ский, и Святослав Всеволодич Новгород-Северский. Взорам князей предстал дубовый замок на крутом и обрывистом берегу Десны. Над стенами возвышалась медная кровля «златоверхого» княжеского терема, а надо всей крепостью (как показали раскопки 1948—1949 гг.) господствовала огромная двенадцатиугольная башня-донжон. Пять недель безуспешно стояли князья у Вщижа и, испугавшись войск Андрея Боголюбского (тестя вщижского князя), ушли восвояси.
Давыд устроился по-другому: он пошел в «помощники» к брату Святославу, княжившему в Новгороде Великом, и сел в Новом Торге. Новгородцы в 1161 г. высказали свое недовольство увеличением количества князей в их земле, и Святослав, «не вередя им сердца», услал брата в Смоленск, но недовольство было столь велико, что скоро и сам Святослав с княгиней оказались в Новгороде под арестом. Давыд Ростиславич вскоре появился на юге в непосредственной близости от отца и брата. В 1161 г. Давыд без разрешения отца, самовольно напал на один из крупнейших городов Поросья, Торческ, и арестовал посадника Вышка, посаженного там Мстиславом Изяславичем. Рюрик в этом же году участвовал в совместном походе второстепенных князей против его дяди Владимира Мстиславича. В 1163 г. Рюрик Ростиславич женился на дочери половецкого хана Белука, связав себя тем самым с южными, степными делами. В 1164 г. Давыд перебрался с юга на север и сел княжить в Витебске, а через два года воевал здесь с одним из полоцких князьков Володарем Глебовичем. Его войска спасла от нападения странная случайность: в полночь раздался сильный гром, а володаревы воины приняли его за шум войска, идущего вброд через реку, «и страх нападе на воя володаревы».
В 1167 г. оба брата, Рюрик и Давыд, участвовали в большом общерусском походе, предпринятом для защиты южных торговых путей, «Гречника» и «Залозника», от половцев. Русские силы не уходили за пределы Руси, а простояли в Каневе. В это время Давыд снова приобрел волость на юге и владел Вышгородом, где тысяцким у него был Радило.
В этом же 1167 г. умер Ростислав Мстиславич, и в новом переделе княжьих мест тесно переплелись интересы всех наших героев. Как видим из приведенных данных, молодые годы Рюрика и Давыда мало освещены в летописях и не раскрывают нам по-настоящему ни действий, ни характеров этих двух князей.
Игорь Святославич и Буй-Тур Всеволод. Северская земля, отчина Игоря и Всеволода, обособилась от Черниговской, по всей вероятности, на рубеже XI и XII вв., когда здесь, в Левобережье Днепра, соправи- тельствовали два брата, внуки Ярослава Мудрого — Давыд и Олег Святославичи. Между братьями, выступавшими во внешних делах совместно, очевидно, существовал раздел земельных владений: Давыду и его сыновьям принадлежали Чернигов и Средняя Десна (Вщиж, Брянск), а Олегу и «Ольговичам» — Новгород-Северский, Путивль, Рыльск, может быть, Корачев и Курск.
123


Северская земля целиком расположена в лесостепи ц легко доступна была для половецких набегов. С давних пор, еще во времена печенегов, население здесь селилось гнездами по 6—10 укрепленных городищ. Главные удары половцев направлялись на нижнее течение Сейма (Вырь, Пу- тивль, Рыльск) и как бы разрезали Северскую землю надвое. Быть может, близость степи и обнаженность русских городов и сел, не прикрытых здесь никакими естественными рубежами, и обусловили своеобразную политику черниговских и северских князей, для которых всегда интересы их земли были выше общерусских интересов и которые всегда стремились любой ценой сохранить с половцами мирные отношения.
Олег Святославич — тоже герой «Слова о полку Игореве», но в ретроспективной части поэмы, в разделе исторических воспоминаний и параллелей. Недобрым словом поминает там поэт родного деда Игоря и Всеволода, родоначальника «Ольговичей» — Олега «Гориславича». Имя «Ольговичей», иногда «Волговичей», стало почти нарицательным и охватывало не только потомков Олега, но и потомков Давыда, всех князей, связанных дружбой и родством с половецкими ханами.
С одним из сыновей Олега (старшим), Всеволодом, мы уже познакомились при рассмотрении ранней судьбы Святослава Всеволодича, его сына.
Второй сын Олега, Игорь, любитель книг и церковного пения, князь гордого и свирепого нрава, был убит киевлянами в 1147 г.
Младший сын, Святослав (Николай) был отцом Игоря и Буй-Тура Всеволода. Имя этого князя тоже мелькало уже на предыдущих страницах в связи со Святославом Всеволодичем, его племянником.
Его матерью была половчанка, и половцы, его «уи» всегда помогали ему в усобицах. Начало его княжеской деятельности связано с Новгородом Великим (1136—1138 и 1139—1141 гг.), где он действовал круто и самовластно, и новгородцы дважды его выгоняли «про злобу его и про его насилье». Владея Северской землей в 1140-е годы, Святослав Ольгович ссорился с братом — великим князем Всеволодом — и участвовал в усобицах. В 1146 г., после смерти Всеволода, был несколько дней в Киеве соправителем брата Игоря, пока не произошел катастрофический разгром их сил 13 августа 1146 г.: Игорь попал в руки врагов, сын Всеволода, Святослав, метался между тремя сюзеренами, и только один Святослав Ольгович Северский еще сохранял возможность дальнейшей борьбы. Но и ему приходилось покидать отчину, служить Юрию Долгорукому и отбиваться от преследовавших его киевских, а иногда и черниговских войск.
Судьба Святослава Ольговича надолго была связана с Юрием Долгоруким, его честолюбивыми наездами на Киев, стоившими Юрию в конце концов жизни. Другим союзником был Владимир Галицкий, отец Ярослава Осмомысла.
В 1150 г., когда Юрий временно владел Киевом, Святослав Ольгович «перенесе мощи брата своего Игоря от святого Семена из Копырева 124


конца (в Киеве) в Чернигов и положиша у святого Спаса в тереме». Юрию Долгорукому вскоре пришлось торопливо бежать из Киева, переплыв в лодке Днепр, а весною 1151 г. он снова в союзе со Святославом Ольговичем ведет войска на Киев. В начале этого кровопролитного похода родился Игорь Святославич:
«Гюргий же посла Чернигову к Давыдовичю к Володимеру и к Святославу Олговичю, река тако: «Се уже Изяслав (Мстиславич) в Киеве, а пойдита ми в помочь». Святослав же не дожда велика дня, но пойде в понедельник (страстной) неделе, а в вторник родися у него сын и на- рекоша имя ему в святом крещеньи Георгий, а мирьскии — Игорь» (стб. 422).
Игорем сын был назван, возможно, в честь его дяди, убитого киевлянами в 1146 г. и провозглашенного «невинноубиенным»; крестное имя Георгий было и у дяди. Игорь родился во вторник, 3 апреля 1151 г. Летописец, вероятно, сопровождал своего князя в длительном походе, так как он точно сообщал все этапы пути. Весть о рождении сына застала Святослава Ольговича недалеко от Новгорода-Северского.
Месяц быстрых маршей и упорных боев на обоих берегах Днепра закончился тяжелой битвой на Руте, южнее Киева. Великий князь Изяслав Мстиславич был тяжело ранен, Владимир Черниговский был убит, а Юрий, нанятые им половцы и все его союзники бежали за Днепр:
«Святослав Олгович и Всеволодич Святослав перебегоста Днепр выше Заруба и бежаста в Городец. Святослав же Олгович бе тяжек телом и трудилъся бе бежа. И оттуду, из Городьца посла Чернигову Святослава, сыновца своего, Всеволодича, а сам не можа ехати. . .» (стб. 440).
Попутно мы узнаем, что отец Игоря был полным, грузным человеком. Аетописцы редко сообщают данные о внешности своих героев.
Несмотря на проигрыш битвы, Святославу Ольговичу удалось в этом же году подправить свои дела. Своему недавнему врагу, двоюродному брату Изяславу Давыдовичу Черниговскому, он пишет грамоту:
«Брате! Мир стоить до рати, а рать до мира. А ныне, брате, братья есть мы собе, а прими нас (со Святославом Всеволодичем) к собе. А се отцине межи нама две: одина моего отца Олга, а другая твоего отца Давыда, а ты, брате, — Давыдовичь, а яз — Олговичь. Ты же, брате, прими отца своего, Давыдова, а што Олгова — а то нама дай, ать ве (мы оба) ся темь подиливе» (стб. 444).
Изяслав согласился, и было восстановлено положение времен Олега «Гори- славича»; в 1153 г. мир с Черниговом был подтвержден.
Новорожденный Игорь, внук Ольгов, начинал свою жизнь в твердо очерченных границах Северской земли. Здесь прошли его младенческие годы, сюда он вернулся впоследствии уже полноправным князем.
725


Вторым успехом отца Игоря в год рождения сына был феодальный договор с Полоцком:
«Том же лете яша Полотчане Рогъволода Борисовича князя своего. .. а Глебовича к собе уведоша и прислашася Полотьчане к Святославу Олговичю с любовью, яко имети его отцемь собе и ходити в послу* шаньи его и на том целоваше хрест» (стб. 445—446).
Обычно, когда в том или ином княжестве оказывался избыток князей- родичей, поднимавших постоянные усобицы, горожане и боярство искали опоры в соседнем княжестве. Послание полочан в далекий Новгород-Северский, отделенный от их города черниговскими и смоленскими землями, — первый случай феодальной коммендации без территориальной связи. Святослав Северский стал сюзереном полоцкого князя. Напомним, что родной племянник и вассал Северского князя, Святослав Всеволодич, был женат на полоцкой княжне. С этого времени в летопись проникают подробные сведения о полоцких делах.
В 1156 г., когда Изяслав Черниговский временно овладел Киевом, Святослав Ольгович захватил (тоже временно) его Чернигов. Придворный княжеский летописец Святослава выгораживает своего князя, который будто бы ради христианских душ готов уступить брату захваченный город и удерживает его от войны. Святослав Ольгович обрисован летописцем как кроткий христианин, постоянно думающий о народе, желающий «добра и тишины земли Рускые», стремящийся умиротворить враждующих родичей и всегда верный данной клятве:
«Хрест есмь целовал к нему (к Юрию), а не могу без вины на нь въстати. . .» (1157 г.).
«Боже мя избави ти волоститьсе! Ты — ми брат, дай ми бог с тобою (с Изяславом Давыдовичем) пожити добре» (1158 г.).
«Господи! Вижь мое смирение — колико на ся поступах, не хотя крови пролити хрестьянскии. . .» (1158 г.).
Вот из таких слащавых фраз складывалась в эти годы летописная характеристика Святослава Ольговича.
В 1157 г. отец Игоря и Всеволода стал великим князем Черниговским, а в Северской земле сел их двоюродный брат Святослав Всеволодич. Чернигов, расположенный на красивых холмах правого берега Десны, был одним из крупнейших городов древней Руси. Панорама города начиналась огромными княжескими курганами («Черная Могила», «Гульбище») на Болдиных Горах, древней Святой рощей, когда-то посвященной Перуну, и завершалась группой построек детинца со Спасским собором и каменным теремом в центре. Городские посады шли далеко в глубь берега. На Любечской дороге при выезде из Чернигова стоял еще один княжеский двор с дубовыми башнями. Вокруг города тесным кольцом шли боярские вотчины.
126


Всеволод Святославич — «Буй-Тур». (Реконструкция М. М. Герасимова по черепу из гробницы №4. Благовещенская церковь, 1186 г., Чернигов.
Раскопки Б. А. Рыбакова 1947 г.)
В этом городе и рос маленький Игорь. Его «постриги» — первая посадка на коня, — проводимые в трехлетием возрасте, прошли в Новгороде- Северском. Здесь, в Чернигове, он оказался семилетним мальчиком, в том возрасте, когда в древней Руси начинали обучать грамоте, когда женское воспитание сменялось обучением всем мужским рыцарским делам: стрельбе из лука, фехтованию, охоте, владению копьем и арканом, конскому ристанию, а к двенадцати годам и полководческой хитрости. Первый раз Игорю удалось посмотреть на торжественный съезд князей в семилетием возрасте: в Лутаве в 1158 г. его отец встретился с Изяславом Давыдовичем Киевским. Здесь был и старший брат Игоря Олег, уже взрослый юноша, 727


и двоюродный брат Святослав Всеволодич Северский, й троюродный брат Святослав Владимирович Вщижский. Пиры длились целых три дня и сопровождались традиционными подарками. Дары бывали различными; на съезде в Моровийске в следующем году отец Игоря получил от Ростислава «дарове мнози... соболми и горностаими и черными кунами и песци и белыми волкы и рыбьими зубы (моржовая кость)». Святослав подарил «пардус и два коня борза у ковану седлу. . .»
Первое знакомство с настоящей войной Игорь испытал, когда ему было восемь лет, в 1159 г. Потерявший великое княжение Изяслав Давыдович со множеством половецких войск осадил Чернигов. Со стен черниговского детинца, сквозь узкие щели заборол княжич мог видеть, как весь левый берег Десны до ближайших сел был покрыт половецкой конницей. Игорь мог видеть, как его отец, Святослав Всеволодич, и случайно оказавшийся здесь Рюрик Ростиславич повели на половцев конные полки и пехоту в ладьях:
«И бьяхуться с ними о реку о Десну крепко. Они на коних, а ини в насадех ездяче и не пустиша е черес реку».
Видел Игорь и последствия половецкого прихода:
«И стоявше, велику пакость створиша, села пожгоша, люди повоеваша» (стб. 506).
На этот раз Изяслава с половцами удалось отогнать на целый день пути (около 35 км). Но Святослав Ольгович после битвы заболел, а в Чернигове нашлись друзья Изяслава, которые послали гонца к нему с вестью, что войска распущены по домам, а сам князь заболел. В воскресный день больной князь с княгиней и детьми, Игорем и его сестрами, расположился перед городом в шатрах. На заре к Десне примчался Изяслав, вброд переправил полки через реку, и половцы уже зажгли епископское село. . . Святослав успел построить свои черниговские полки и вызвать помощь. Берендейская конница ринулась на половцев и разбила их. Увидав, что половцы тонут в Десне или взяты в плен, Изяслав ушел в Вырь, но черниговцы преследовали его до самого Выря, маленького городка в Посемье, который теперь заменил неудачливому Изяславу стольный Киев. Таково было невольное боевое крещение Игоря.
В 1161 г. Ростислав все еще продолжал не доверять Святославу и потребовал у него в заложники старшего сына Олега, который вскоре ушел от отца к Изяславу и Святославу Всеволодичу. Уход сына и советы дружины заставили и самого Святослава Ольговича ненадолго примкнуть к князю-изгою и отойти от вероломного Ростислава Киевского, собиравшегося изгнать его из Чернигова.
Вскоре Святославу пришлось хоронить Изяслава Давыдовича в Борисоглебской церкви черниговского детинца и снова вернуться в орбиту Ростислава Киевского, которому еще раз присягнули все Ольговичи.
В 1164 г., в субботу 15 февраля, скончался в Чернигове Святослав Ольгович; Игорю было всего тринадцать лет, когда умер его отец. Летопи-
128


сец подробно описывает сложную политическую обстановку, возникшую после смерти великого князя Черниговского (к сожалению, начало этой записи не сохранилось). Олег Святославич, старший из сыновей, получил весть о болезни отца. Его бояре советуют ему немедленно скакать в Чернигов, так как всем известно, что Святослав Всеволодич «не добре жил с отцем твоим с тобою. Ачи что замыслить лихое?» Действительно, после смерти Святослава Ольговича осталось два претендента на черниговский стол: его старший сын Олег, еще молодой князь, с небольшой волостью в Курске, и его племянник Святослав Всеволодич Северский, много раз воевавший против него и владевший большим и самостоятельным княжеством. Силы претендентов были неравны. Это понимали все близкие.
Княгиня-вдова, мать Игоря, сговорившись с епископом Антонием и боярской думой, утаила смерть мужа, и три дня после смерти Святослава никто еще об этом не был извещен. Княгиня, заботясь о передаче престола своему старшему сыну, даже привела к присяге епископа и бояр, что никто из них не пошлет гонца в Новгород-Северский к Святославу Всеволодичу.
Тысяцкий Георгий заметил, что им не очень удобно приводить к присяге епископа, «зане же святитель есть». Сам же епископ клялся богом и божьей матерью, «яко не послати ми к Всеволодичю никим же образом, ни извета положити». Обращаясь к боярам, епископ заботился о том, чтобы никто из них не уподобился Иуде. Однако Иудой оказался он сам, «бяше бо родом гречин». Епископ послал грамоту по самому опасному адресу — Святославу Всеволодичу:
«Стрый ти умерл, а по Олга ти послали. А дружина ти по городом далече. А княгини седить в изуменьи с детьми; а товара множество у нее.
А поеди вборзе — Олег ти еще не въехал, а по своей воли възмеши ряд с ним» (стб. 523).
Святослав Всеволодич, получив такой подробный отчет о положении дел, где духовный пастырь не забыл даже о богатстве княгини, направился к Чернигову, но оказалось, что Олег уже там. После пересылки гонцами с грамотами двоюродные братья разделились: Святослав Всеволодич получал Чернигов, а Олег Святославич — Новгород-Северский. Княжичи Игорь и Всеволод должны были получить уделы из рук нового черниговского князя.
Мы рассмотрели сведения о молодых годах старших из героев «Слова о полку Игореве». Повторение одних и тех же событий и ситуаций было неизбежно при раздельном рассмотрении княжеских биографий. В дальнейшем судьбы наших героев так переплетаются, что их невозможно рас129


сматривать отдельно. Взаимодействие князей, их союзы и войны друг с другом, удачи и неудачи, борьба с половцами или дружба с половецкими ханами — все это наполняет страницы летописей и заставляет рассматривать всю совокупность событий.
Дальнейшее изложение пойдет в рамках всех тех русских земель,, которые были охвачены взорами летописцев, исподволь подготавливая нас к той широчайшей общерусской картине, которую дал автор «Слова о полку Игореве».
За двадцать лет до «полка Игорева»
В 1160-е годы, когда все русские земли были заняты строительством новой политической формы — недавно возникших самостоятельных княжеств, — наиболее беспокойным очагом усобиц оставалась Южная Русь с ее центром — Киевом.
Киев сохранял свое значение богатого торгового центра, связанного с Византией, Востоком и Центральной Европой; Киев продолжал распоряжаться большими военными резервами, необходимыми для отражения половцев; у Киева еще оставалась притягательная сила старейшего города, первой столицы Русской державы.
Все честолюбцы из праправнуков Ярослава Мудрого продолжали стремиться в Киев, а достигнув его, старались пустить корни, закрепить за собою симпатии киевского боярства и власть над Черным Клобуком.
В 1161 г. завершилась яростная борьба за Киев между Ростиславом Мстиславичем Смоленским и Изяславом Давыдовичем, бывшим Черниговским князем. Оба они уже побывали на великом княжении, но в междоусобной борьбе Изяслав превратился в изгоя, и, когда ему советовали отступиться от Киева, он с горечью отвечал:
«Братья моя воротившеся пойдуть у волость свою, а мне ся воротити — в Половци не могу ити, а у Выри не могу голодом мерети, а лепле хочю еде (под стенами Белгорода) умерети» (стб. 517).
Эти горькие слова сбылись: окруженный волынскими и галицкими войсками Мстислава Изяславича и торческой конницей Рюрика Ростиславича, Изяслав Давыдович бежал и был настигнут южнее Белгорода, около озер на краю бора (вероятно, у современного села Заборье):
«Изяслава же постигоша к озерам въездяча в борок. И постиже и Воиборь Негечевичь и сече по главе саблею, а другый боде и в стегно, въдым е и ту лете с коня. . .» (стб. 518). .
«Ростислав вскоре сам наехал на Изяслава и видя его лежаща, сошел, к нему с коня.
130


Изяслав, видя братию, попросил у них пить. И Ростислав велел тотчас ему подать мало вина. Изяслав испив, вскоре скончался» ’.
Так Ростислав избавился от одного соперника. В этом же году ушел из жизни соперник галицкого князя:
«Том же лете преставился князь Иван Ростиславичь, рекомый Бер- ладник в Селуни.
И ини тако молвяхуть, яко с отравы бе ему смерть» (стб. 519).
Давыд Ростиславич попытался избавить отца от другого соперника, закрепившегося в Черном Клобуке, Мстислава Изяславича:
«Давыд же без отня повеления еха в Торцьскый, а посадника Мьсти- славля Вышка ем, приведе к Киеву» (стб. 519).
Мстислав, князь крутого нрава, «розъгневавъся на стрыя своего Ростислава и много речи въста межи ими».
На другом конце русских земель тоже происходило освобождение от возможных соперников:
«Том же лете выгна Андрей (Боголюбский) епископа Леона ис Суж- даля и братью свою погна: Мьстислава и Василька и два Ростисла- вича, сыновца своя, мужи отца своего передний.
Се же створи хотя самовластвуй быти всей Суждальской земли» (стб. 520).
В византийское изгнание отправилась и вдова Юрия Долгорукого с малолетним Всеволодом, будущим властителем Владимиро-Суздальской земли.
В 1162 г. воскресает идея дуумвирата: Ростислав Киевский, вероятно, под давлением киевского боярства отдал Мстиславу Волынскому Белгород, Торческ и Канев, предоставив в его распоряжение земли Черного Клобука.
В этом же году Ростислав попытался наладить новые отношения с половцами, женив сына Рюрика на дочери хана Белука.
В феврале 1164 г. произошли существенные изменения в Чернигово- Северском секторе «Русской земли» — скончался отец Игоря, черниговский князь Святослав Ольгович, и черниговским столом при помощи силы овладел Святослав Всеволодич, племянник умершего князя, будущий герой «Слова о полку Игореве». Своих двоюродных братьев, сыновей Святослава — Олега, Игоря и Всеволода «Буй-Тура» — он выгнал из Чернигова, поставил в вассальную зависимость от себя и стал называть их не братьями, а «сыновцами» — племянниками, что и должно было выражать его положение сюзерена всех чернигово-северских «Ольговичей».
1 В Н. Татищев. Указ, соч., т. III, стр. 75.
131


Чернигов до конца XII в. остался во владении Святослава Всеволодича и его брата Ярослава, а сыновья Святослава Ольговича получили Северскую землю. При этом Святослав Черниговский нарушил договоры и обидел младших братьев. Летописец Поликарп, сторонник Олега и Игоря, писал:
«И посла Олег с крестом Ивана Радославича и целова хрест Святослав к Олгови, яко ему правити и не управи.
Рекл бо бяше Всеволодичь, хрест целуя:—а брата ти наделю Игоря и Всеволода — и ни тема управи» (стб. 523—524).
Для понимания всех будущих взаимоотношений Святослава и Игоря, которые почему-то историками рисуются как самые родственные и дружелюбные, очень важно напомнить, что с самых первых шагов Святослав Всеволодич проявил враждебность и вероломство.
Через два года между двоюродными братьями вспыхнула война:
1166 г. «. ..Взя рать Святослав Всеволодичь с Олгом про Володи- мирича. Олег бо просяше в правду наделенья, Святослав же не пода ему, но вда брату своему лепшюю волость, а сына посади во Вщижи. Ростислав же (Киевский) усмотрив правду, оже Святослав обидитъ Олга, тем же нача помогати Олгови. Много же посыла Ростислав к Святославу, веля ему у правду наделити Олга и добра им хотя; Святослав же не послуша его,..» (стб. 525).
В этой войне Святослав Черниговский не побрезговал даже таким средством, как приглашение половцев, направленных им против своих двоюродных братьев к Новгороду-Северскому. Ростислав Киевский (тесть Олега) содействовал примирению сторон; Олег получил какие-то четыре города. Но усобица не прошла незамеченной:
«Се же уведавши Половци, оже князи не в любви живутъ, шедше в Порогы, начаше пакостити гречником...» (стб. 526).
Эту летописную фразу можно было бы поставить эпиграфом к значительному разделу русской истории.
На следующий год, в 1167 г., киевскому князю пришлось созывать войско одиннадцати князей, чтобы защитить купцов, идущих с юга: «и стояша у Канева долго время, дондеже взиде Гречник и Залозник».
Олег Святославич, не участвовавший в этом походе, придпринял самостоятельный поход против Боняка и разбил его.
В 1167—1168 гг. Олег Святославич и Ярослав Всеволодич, воспользовавшись лютой зимой, разбили половцев в степи; Олег взял вежи хана Гзы, «и жену и дети и злато и сребро».
В семецных делах «Ольговичей» произошли в эти годы такие изменения: Олег Святославич женился вторым браком на княжне Агафье, дочери Ростислава Киевского; в 1166 г. у них родился сын Борис-Святослав, 132


тот самый княжич, который в 1185 г. гнался за половцами, утомил коней и вынудил все войско Игоря заночевать в степи.
Святослав Всеволодич Черниговский в 1166 г. выдал свою дочь Болеславу за княжича Владимира Галицкого.
В 1167 г. умер Ростислав Мстиславич, родоначальник целой ветви Ростиславичей, игравших такую важную роль в истории Южной Руси последней трети XII в.
Со смертью великого князя начались явные и тайные интриги среди претендентов.
Киевское боярство и Черные Клобуки, к которым присоединились такие князья, как Владимир Мстиславич (сын Мстислава Великого от второго брака, «мачешич») и двое Ростиславичей, послали за Мстиславом Изяславичем Волынским. Однако сразу же возник заговор против Мстислава, в котором участвовали все эти князья и ряд других.
Мстислав был предупрежден о заговоре и явился во главе волынских и галицких полков; Черный Клобук быстро присягнул любимому князю, и главный враг Мстислава, его дядя Владимир Мстиславич, поспешно бежал из своего Треполя в Вышгород. Сочувствующий Мстиславу Рюриков летописец, подробно описавший все полки и маршруты, не забывает сказать, что Мстислав, преследуя «стрыя», успевает взять ряд «с братьею и с дружиною и с кияны». Этим подчеркивалась законность всех действий Мстислава, так как князь без ряда с киевским боярством считался бы самозванцем.
В состав «братии» не входили Ростиславичи, принявшие сторону «ма- чешича» и приютившие его в своем Вышгороде. Мстислав двинулся на Вышгород; по пути был сожжен двор боярина Радила, тысяцкого Давыда Ростиславича.
После двухдневной битвы Рюрик, Давыд и Владимир начали переговоры и присягнули Мстиславу Изяславичу.
1167 г. «Вниде Мьстислав в град (Киев) месяца мая в 15 день и седе на столе Ярославля и отца своего и дед своих».
Запись о вокняжении явно свидетельствует о симпатии летописца к Мстиславу: он подчеркнул непрерывную преемственность шести поколений на великокняжеском престоле.
Сразу же после появления нового великого князя против него возник заговор, которым руководил Владимир Мстиславич, но принял участие в нем и представитель Давыда, боярин Василий Анастасиевич. Однако сам князь Давыд выдал заговорщиков. Началось разбирательство, описанное летописцем с такой подробностью, с какой были ранее описаны заседания княжеского снема 1152 г. Петром Бориславичем.
133


Владимир, узнав о доносе Давыда, приехал с повинной. Встреча князей произошла в Печерском монастыре; Мстислав занял келью игумена Поликарпа, а дяде приказал расположиться в келье эконома. Переговоры подробно записаны:
Мстислав (через посланца):
«Брате! Что деля еси приехал? А яз по тя не посылал».
Владимир (через дьячка Имормыжа):
«Брате! Слышал есмь, оже суть молвили на мя злии человеци».
Мстислав:
«Поведал ми брат Давыд».
Через три дня разбирательство возобновилось в присутствии Давыдовых бояр, обличавших Владимира; Владимировы бояре Рагуйла Добрынич и Михаль, известные нам еще по событиям 1147 г. (когда с Михаля народ сорвал золотую цепь с крестом), защищали своего князя, но новый свидетель Давыд Борынич подтвердил существование заговора против Мстислава.
Мстислав (Владимиру):
«Брате! Хрест еси целовал, а и еще ти ни уста не осхла, но обаче то есть отець наших и дед наших утверждение, а кто преступить, а бог ему буди судья.
А ныне, яко на мя еси не думал и не ищеши ми лиха — целуй ми крест!» Владимир:
«Рад, брате, целую. А то все на мя — лжа».
Однако по первому зову берендейских ханов Владимир решил поднять руку на Мстислава, но бояре, только что защищавшие его перед Мстиславом, отказались:
Бояре (Владимиру):
«О собе еси, княже, замыслил, а не едем по тебе — мы того не ведали».
«Володимир же рече, възрев на децскы:
— А се будуть мои бояре!».
Берендеи, увидав мятежного князя без союзников и без своих бояр, решили отречься от него:
Берендеи:
«Ты нам тако молвяше:—Братья вси со мною суть — а кое есть Ан- дреевичь Володимир? И Ярослав и Давыд?
Но се ездиши один и без мужей своих, а нас перельстив.
А нам лучшие в чюжю голову, нежели в свою» (стб. 535—536).
Летописец, защитник боярской чести, с большим мастерством описывает злоключения князя, пренебрегшего интересами бояр и променявшего име- 134


питых вельмож на дворян-детских: берендеи осыпали Владимира Мстиславича стрелами, убили вокруг него этих самых детских; князю пришлось бежать.
Князь-клятвопреступник, «бегая передо Мьстиславода», в конце концов оказался у половцев.
Ранней весной 1168 г. великий князь Мстислав Изяславич предпринял свой знаменитый поход в глубь Половецкой земли.
Перечень князей, обстоятельно приведенный в летописи, дает нам представление о реальной власти киевского князя в делах обороны Руси. В поход отправились многие волынские князья, вассалы Мстислава по его волынскому домену: прибыли дядья Мстислава, Ярослав и Ярополк Изя- •славичи из Луцка; из Турова — Святополк Юрьевич, представитель угасавшей ветви потомков Изяслава Ярославича; из Гродно — Мстислав Все- володкович, подручный Мстислава, его «ротник».
Приняли участие и Ростиславичи, наделенные волостями в Русской земле, — Рюрик и Давыд. Впрочем, относительно Давыда летописец не забыл упомянуть, что Вышгородский князь послал только свой полк, а сам в поход не пошел, так как был нездоров.
В поход пошли черниговские и северские князья, «бяху бо тогда Олго- вичи в Мьстиславии воли»: Святослав Всеволодич и его брат Ярослав, Олег Святославич и его младший брат Всеволод (будущий Буй-Тур); Игорь в походе не участвовал.
Из Переяславля Русского отправились в поход Глеб Юрьевич и его брат Михалко.
К этому перечню князей летописец добавляет «и инии мнози», но это относилось, очевидно, к мелким князьям, вассалам и арьер-вассалам поименованных.
Мы видим, что киевский князь собрал под свои знамена войска всей лесостепи, от бассейна Вислы до Северского Донца.
Поход начался 2 марта 1168 г.; русские войска шли девять дней вдоль Днепра, когда разведка донесла, что половцы, узнав о походе, «по- бегоша, лишившеся жен и детей». Тогда Ярослава Всеволодича оставили у обозов, а все русские силы форсированным маршем двинулись на юг.
Кибитки с женами и детьми нашли на Угле-реке (р. Орель) и на Сне- породе.
Главные силы половцев были настигнуты у.Черного Леса, а торческая конница Бастея «гониша по них и за Въскол, бьюче и». Оскол отстоит от низовьев Орели на 120—150 км, и преследование на таком пространстве маловероятно. Кроме того, летописцу проще было бы назвать Донец как предел преследования, так как Оскол находится за Донцом.
Вероятнее всего, под «Въсколом» следует понимать «Въроскол»— Ворсклу, ближайшую реку, находящуюся в трех часах быстрой скачки от половецких веж на Орели.
Урон в русских войсках.был совершенно незначительным: убит один боярин и один оруженосец Ярослава Луцкого; киевский боярин Констан735


тин Хотович, брат киевского тысяцкого, был схвачен убегавшими половцами.
Вернулись в Киев на первый день пасхи, 24 марта, проделав весь поход до Снепорода за 23 дня и пройдя свыше 800 км (не считая погони и разъездов).
Русские войска обогатились добычей:
«И толико взяша полона множьство, якоже всим руским воем напол- нитися до изобилья и колодникы и чагами и детми их и челядью и скоты и конми...» (стб. 540).
Обилие полона отметил даже далекий новгородский летописец:
«На ту же зиму ходи Мьстислав на Половьце и победи е и приведе полон в Русьску землю толь сильно, яко и числа не бяше» 2.
Однако богатые трофеи послужили причиной недовольств и раздоров прямо на месте победы. Князья были недовольны Мстиславом, который в предвкушении обильного полона «утаився их (князей) пусти на во- роп седельникы свое и кощее, ночи, заложився отай. И сердце их не бе право с ним» (стб. 540).
Мстиславовы бояре Петр и Нестор Бориславичи, принадлежавшие к старшей «отней дружине», позволили своим холопам украсть коней великого князя и заменить княжеское тавро боярским («и пятны свое въсклале рознаменываюче»).
В скором времени, очевидно, летом или осенью, когда из Византии возвращались русские купцы, половцы в отместку за снепородский поход начали «всяко пакостити Гречнику нашему и Залознику». Мстислав собрал новый поход, но в значительно меньшем составе: не было никого из Ольговичей; из волынских князей были только Ярослав Луцкий и Владимир Дорогобужский. Главными фигурами были Рюрик и Давыд Рости- славичи.
Поход был предпринят только до Канева, чтобы устрашить половцев.
Находившийся по соседству Глеб Переяславский пригласил Мстислава на пир и «многи дары дав ему отпусти и с любовью». В свете дальнейших событий приглашение на пир было лицемерным шагом Глеба, стремившегося, очевидно, до поры до времени не открывать своих замыслов.
Напряженность положения среди южнорусских князей сказалась в том, что появились слухи о готовящейся расправе с Ростиславичами, главными соперниками Мстислава.
Бояре Бориславичи, «отпущенные» Мстиславом от себя за провинность с конями, предупредили Давыда Ростиславича о том, что если Мстислав пригласит Ростиславичей на обед, то там они будут схвачены. Приглашение действительно скоро последовало, но испуганные Рюрик и Да2 	«Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов» (далее — Н1Л; ссылки на летопись даются в тексте). М.—Л., 1950, стр. 32—33.
136


выд заявили, что они поедут к великому князю только в том случае, если Мстислав гарантирует им безопасность новым крестоцелованьем.
Мстислав созвал боярскую думу, и бояре посоветовали великому князю поклясться Ростиславичам, «яко лиха на ваю не замыслив», и потребовать выдачи клеветников. Давыд отказался выдать Бориславичей из простого, довольно циничного расчета: «А пакы ми кто повесть, оже тех выдам?». Несмотря на отказ, Мстислав все же совершил обряд кре- стоцелования, в котором приняли участие и Ростиславичи; «обаче сердце их (Рюрика и Давыда) не бе право с ним», — повторил летописец, может быть, внесший эту фразу в летопись ретроспективно, в более поздние годы.
Общее крестоцелование было фальшивым и неискренним.
Вокруг крутого и решительного Мстислава сгущалось общее недовольство князей и части боярства.
В это же время произошел крупный церковный конфликт по вопросу о мясоедении в большие праздники.
Греческие церковники, искусственно поддерживавшие внешний аскетизм, утверждали, что если праздник приходится на постный день (среду или пятницу), то все люди, включая княжеско-боярские верхи, должны поститься, отказываться от мяса, яиц, сыра и молока. Но многие христианские праздники совпадали с древними языческими (Рождество — «Корочун», Новый год, Благовещение, Иван-Купала, Ильин день и др.)» на которых мясная пища была традиционной, ритуальной.
Русские епископы были склонны к компромиссу с бытовой языческой традицией, находившей поддержку у князей, и выступали против формального аскетизма. Митрополит-грек и часть епископов бичевали мясоедение, а наш Поликарп выступил против митрополита.
Великий князь созвал многолюдный церковный собор. Посол Андрея Боголюбского, игумен Федор (родственник Петра Бориславича), передавал мнение своего князя: митрополита сместить, выбрать самим нового, с патриархом Константинопольским не считаться, мясо есть.
Мстислав, как пишет Татищев, «хотя сам довольно письма учен был и законы знал, но ведая многих князей на себя ненависть, опасался епископов раздражать дабы оные паче князей не возмутили и его Киева не лишили — оставил без решения».
После собора, почувствовав, что великий князь не вмешивается в его дела, митрополит Константин II и двое епископов осудили Поликарпа, и он был заточен. Одним из этих епископов был Антоний Черниговский, тот самый коварный византиец, которого летописец четыре года назад в своей летописи так смело назвал Иудой. Осуждение Поликарпа обострило отношения Мстислава Киевского с Андреем Боголюбским.
События в Киеве, во всей Южной Руси и в Новгороде Великом складывались так, что против Мстислава Изяславича формировалась могущественная коалиция смоленских князей и Андрея Суздальского, объединявшихся до поры до времени на почве вражды к Мстиславу.
757


Смоленские Ростиславичи, закрепившиеся во время великого княжения своего отца в Южной Руси, отделяли Киев от Новгорода; их владения острым клином спускались с севера на юг, как меч, направленный на Киев. Острием меча был ВЫшгород, в 18 км от Киева, принадлежавший Давыду Ростиславичу и бывший главной стратегической опорой смоленских князей на юге.
На севере Ростиславичи с 1161 г. закрепились в Новгороде, достигнув договоренности с Андреем Боголюбским о том, что в Новгороде будет княжить Святослав Ростиславич.
Конфликт с великим князем достиг наибольшей напряженности в 1168 г., когда новгородцы выгнали Ростиславича и пригласили сына Мстислава — Романа — будущего героя былин и «Слова о полку Игореве». Началось ускоренное объединение потенциальных союзников, готовилось генеральное сражение за Киев:
«В то же веремя бе Андрей Гюргевичь в Суждали княжа и той бе не имея любъви к Мъстиславу. Том же лете прислашася новгородци к Мьстиславу, просяче сына у него.
И дасть им Романа.
И болши вражда быстъ на Мъстислава от братье и начашася снаши- вати речьми братья вси на Мьстислава.
И тако утвердившеся крестом братья» (стб. 543).
В Южной Руси уже позабыли то время, когда немолодой сын Юрия Долгорукого Андрей «без отня слова» покинул беспокойную Киевщину с ее своевольным боярством, притязаниями князей-соперников и постоянной угрозой половецких набегов.
Полтора десятка лет Андрей прибирал к рукам далекий и спокойный Суздальский «Залесский» край, превращал боярские усадьбы в пограничные крепости вроде Москвы, менял епископов, изгонял родных братьев, создавал новую столицу — Владимир — и ни с кем не воевал, кроме еще более отдаленной Волжской Болгарии.
Казалось, что непримиримая вражда отцов Изяслава Мстиславича и Юрия Долгорукого не проявится при их сыновьях Мстиславе и Андрее — так долго оставались они разделенными бесконечными пространствами лесов, так различен был диапазон их деятельности.
Мстислав Киевский был, несомненно, первой фигурой среди русских князей. Владея богатой Волынью и Киевом, опираясь на торческую конницу и смирив на время левобережных Ольговичей, он после союза с Новгородом Великим и разгрома половцев почти у Лукоморья стал сильнейшим из всех своих современников. Никому из них в одиночку невозможно было противостоять этому князю, известному как храбростью, так 138


ti силой своего характеру. Достаточно вспомнить эпизод 1154 г., когда Ростислав Мстиславич, убоявшись множества половцев, запросил мира, соглашаясь на ущемление прав своего племянника и союзника Мстислава Изяславича:
«Мьстислав же то слышав, оже даеть (Ростислав) под ним Переяславль, рече:—Да ни мне будеть Переяславля, ни тобе Киева! — и рек, поворота конь Мьстислав под собою, с дружиною своею от стрыя своего» (стб. 475).
Та летопись, которая была в руках В. Н. Татищева, так характеризует Мстислава:
«Сей князь роста был не вельми великаго, но широк плечима и крепок — яко его лук едва кто натянуть мог.
.Лицем красен, волосы кудрявы и краткие носил.
Мужествен был во брани, любитель правды.
£го храбрости ради все князи его боялись и почитали.
Хотя часто с женами и дружиною веселился, но жены ни вино им не обладало.
Он всегда к росправе и разпорядку был готов; для того мало сыпал, но много книг читал и в советех о росправе земской с вельможи упражднялся и детей своих прилежно тому наставлял, сказуя им, что честь и польза князя состоит в правосудии, росправе и храбрости» 3.
Теперь, на исходе 1160-х годов, сыновья Ростислава выдвигали новую чригуру на политическом горизонте Руси, противопоставляемую Мстиславу, — сумрачного, жестокого и самовластного Андрея Суздальского. На короткий, на очень короткий срок удалось ему блеснуть первенством среди русских князей, а затем началась полоса безрассудных походов, позорных поражений, всеобщего недовольства его тиранией, и последовала трагическая развязка у подножья башни Боголюбского дворца.
Не принимая непосредственного участия в южных, киевских делах, Андрей Юрьевич делал все возможное для того, чтобы помешать возвышению и укреплению Мстислава Киевского. Когда обстрелянный берендеями Владимир Мстиславич бежал из Киева, Андрей пообещал ему материальную поддержку: «... Яз тебя наделю».
Когда Новгород с вступлением на престол Мстислава хотел заменить Святослава Ростиславича сыном нового великого князя, Андрей немедленно вмешался. Кончилось мирное «устроение земли», началась война, и первый удар был направлен против Новгорода в защиту Ростиславичей.
Новгородцы выгнали Святослава в 1167 г. и «послаша в Русь к Мьсти- славу по сын». Святослав ушел на Волгу,
«и въда ему Анъдрей помощь и пожьже Новый Торг, а новотържьци отступиша к Новугороду.
3 	В. Н Татищев. Указ, соч., т. III, стр. 95—96.
139


И много пакости творяше (войска Андрея) домом их и села их по* трати».
Смоленские князья, Роман и Мстислав Ростиславичи, в это время пожгли новгородский город Великие Луки.
«И съложишася на Новъгород Андрей с смоляны и с полоцяны и пути заяша и сълы изьмаша Новгородьскыя весьде — вести на дадуце Кыеву и Мстиславу» (Н1Л., стр. 32).
Союзники пытались силой навязать Новгороду изгнанного Ростиславича, но новгородцы «того не бережаху», убили посадника, державшего перевет к Святославу, нащупали путь через западные рубежи Полоцкой земли («на Вяцька и на Володяря») и послали видного боярина Даньслава Ла* зутинича с дружиною в Киев за княжичем Романом, сыном Мстислава Киевского.
Союзники попытались взять Русу, но новгородцы отбили их и до 24 марта 1168 г. сидели без князя, ожидая вестей из Киева. Как мы помним, именно 24 марта Мстислав возвратился из победоносного похода и, очевидно, сразу дал согласие; 14 апреля 1168 г. Роман Мстиславич прибыл в Новгород, «и ради быша новгородьци своему хотению».
Союз Андрея с Ростиславичами, направленный против Мстислава Киевского, уже оформился и окреп за время битв с новгородцами. К зиме 1168/69 г. создалась очень широкая коалиция князей, враждебных Мстиславу. Им удалось привлечь на свою сторону крупных киевских бояр, «озлобленных» Мстиславом; среди них был киевский тысяцкий (и летописец) Петр Бориславич. Удалось подбить на измену и торков во- главе с ханом Бастеем.
1169 год начался движением войск двенадцати князей на Киев; войска шли по меньшей мере с семи концов Русской земли.
Главным военачальником был сын Боголюбского Мстислав Андреевич. Рать Суздаля, Ростова и Владимира вел воевода Борис Жирославич.
С запада, из Дорогобужа, шел князь Владимир Андреевич, двоюрод* ный брат Андрея Боголюбского, из Овруча — Рюрик Ростиславич, с севера, из Смоленска, — Роман Ростиславич; с востока — младшие Ольго- вичи, Олег и Игорь Святославичи из Северской земли; с юго-востока, из Переяславля, шел родной брат Андрея Глеб Юрьевич, известный в летописях тем, что он сын половчанки и всегда приводил с собою половцев. Упомянуто еще несколько второстепенных князей. Никоновская летопись, сообщив, что Андрей «соединися со многими князи в един совет и в единомыслие», добавляет, что, кроме русских сил, на Мстислава шли «и половецкие князи с половци и угры и чяхи и ляхи и литва и многое множество воиньства совокупився идоша к Киеву» 4.
4 	ПСРЛ, т. IX, стр. 237.
140


Второй раз на протяжении одного года Русь была свидетельницей сбора огромных воинств; первый раз, в марте 1168 г., Мстислав повел их на половцев, выполняя задачу защитника Руси. Теперь, в марте 1169 г., они сошлись у Давыда Ростиславича в Вышгороде, чтобы напасть на Киев, на Мстислава. Трое героев «Слова о полку Игореве» участвовали в этом походе: Игорь Святославич, Рюрик и Давыд Ростиславичи.
После трехнедельной осады (вариант — трехдневной), когда «бысть брань крепка отовсюду, Мстиславу изнемагающю в граде», враждебные Мстиславу бояре дали знать осаждающим о наиболее уязвимых местах крепости, и 12 марта 1169 г. Киев был взят и разграблен.
Историки почему-то считают 1169 год поворотным пунктом в истории Киева и всей Киевской земли. Будто бы с этого года Киев захирел, пришел в упадок, его политическое значение окончательно пало. Все это опирается лишь на красочное описание двухдневного разгрома города в летописи Печерского монастыря, подожженного победителями.
Вся последующая история Киева показывает, что это взятие Киева, как и многие другие смены князей, произведенные вооруженной рукой, нисколько не меняло его центрального места во всех южнорусских делах. Самый разгром города не мог носить такого тотального характера, как, скажем, разгром Батыя в 1240 г., так как для победителей Киев был не промежуточным пунктом сопротивления, а конечной целью, где они должны были укрепиться, поладить с боярством, наладить нормальную жизнь.
В формировании таких представлений у историков сыграло роль и то, что в киевском летописании вслед за описанием победы над Мстиславом идет, во-первых, устрашающая летопись Андрея (казнь епископа Федора, убийство пленных половцев), а во-вторых, — весь цикл суздальско-черниговских сочинений Кузьмы Киянина, отодвигающий киевские события на задний план. Состав Киевского свода 1198 г. невольно запутывал историков и затруднял объективное восприятие действительности. Такую же роль сыграло и летописание Всеволода Большое Гнездо, непомерно возвеличивавшее своего князя и создававшее впечатление его старшинства. Для выяснения истины здесь достаточно напомнить, что киевский великий князь обращался к Всеволоду не как к старшему и даже не как к равному, а как к младшему: «Брате и сыну!», И происходило это спустя 12 лет после 1169 г. Кроме литературного мастерства Поликарпа, которому, по всей вероятности, принадлежит описание взятия Киева, никаких объективных данных об упадке Киева нет.
После победы над Мстиславом Изяславичем его тезка Мстислав Андреевич, очевидно, волею своего отца, посадил на великокняжеский престол Глеба Юрьевича. Принадлежавший ему Переяславль остался за ним; там Глеб посадил своего двенадцатилетнего сына Владимира, будущего героя битв с половцами в 1185 г., воспетого в «Слове».
Короткое княжение Глеба в Киеве было не особенно удачным. В первый же год из-за его нерасторопности половцы ворвались в глубь Руси: /4/


1169—1170 гг. «Тое же зимы придоша половци на Кыевьскую страну и взяша множьство сел за Кыевом с людми и скоты и с коньми и пои-» доша со множьством полона в Половьце».
Правда, Михалку Юрьевичу удалось отбить русский полон и даже разбить главный половецкий отряд 5, но, несмотря на удачный финал, самый факт беспрепятственного проникновения половцев на Киевщину и По- бужье не мог радовать киевское боярство. Да и роль молодых княжичей Михалка и Всеволода Юрьевичей была здесь, очевидно, незначительна — их не пустили в самую битву; под стягом Михаила бился боярин Владислав, а сам Михалко был ранен тремя ударами половецких копий.
Киевское боярство ожидало, очевидно, других результатов от смены» великих князей. Юрьевичи, как и их отец, не смогли оградить Киевскую* землю ни от усобиц, ни от половецких вторжений.
Переломным временем оказался февраль 1170 г. Только что состоялось- упомянутое вторжение хана Тоглия, как в Киев пришла весть о гибели войск Андрея Боголюбского под Новгородом. Участвовали в этом походе и смоленские Ростиславичи, Роман и Мстислав, а возглавлял его тот ж& Борис Жирославич, который год тому назад громил Киев:
«И толико бысть множьство вой, яко и числа нетуть. И пришедъше толко в землю их, много зла створиша: села взяша и пожьгоша и люди исекоша, а жены и дети и имения взяша и скоты поимаша...» (стб. 560).
25 февраля 1170 г. произошла битва под стенами Новгорода, изображенная! на знаменитой иконе «Битва новгородцев с суздальцами». Роман Мстиславич отомстил Мстиславу Андреевичу за своего отца и наголову разбил, полки Боголюбского. Остатки суздальских войск в жалком состоянии добрели до своей земли:
«едва домы своя доехаша пеши, а друзии людье помроша с голода.
И не бысть николи же толь тяжька пути людем сим...» (стб. 560).
Во время этой войны скончался на Волоке один из Ростиславичей — Святослав.
В первой половине февраля 1170 г. Мстислав Изяславич Волынский с галицкими и туровскими войсками пошел на Киев «с силою многою». Черные Клобуки поддержали его. Мстислав дошел до Треполя, домена враждебного ему Владимира Мстиславича, через Василев двинулся на.
5 	Во время этой битвы русские «якоже преже в Луце моря бьяхуся с ними крепко».
Под Лукоморьем здесь мог подразумеваться только поход 1168 г., где театром».' военных действий было пространство между днепровской лукой и Азовским заливом. Только в этом походе участвовал Михалко; в походах Ростислава он участия не принимал. Очевидно, снепородский поход Мстислава был для летописца эталоном.
142


Половецкий набег, 1169—1170 гг. (Радз. лет.)
Киев, открывший ему ворота без боя, и, утвердившись «рядом» с князьями, направился к оплоту Ростиславичей, к Вышгороду.
Враги Мстислава два месяца отсиживались в Вышгороде:
«У Давыда же в граде много бяше дружины своей и от братье его помочь. И Глеб князь прислал бяше Григория тысячного своего с помочью и половци диции — Кончак с родом своим и свои берендичи — Бастеева чадь» (стб. 548).
Галицкие войска, видя равновесие сил, решили самовольно уйти домой, написав ложную грамоту, якобы полученную ими от Ярослава Осмомысла.
Мстислав занял оборонительную позицию в Киеве, в садах у Золотых Ворот:
«Из Вышгорода же выездяче погании и диции с вой, много зла тво- ряху: овы избиваху, а ины руками имаху» (стб. 549).
Союзники Мстислава начали советовать ему уйти из Киева:
«се вой от нас росшлися, а сим (Ростиславичам и Глебу) помочи большие приходять, а Черный Клобук нам лестит. А не можем стати
143


противу им. А поедьмы в свою волость, мало перепочивше опять възвратимъся» (стб. 549).
Летописец (по всей вероятности, Рюрика Ростиславича) спокойно и, пожалуй, даже сочувственно говорит о Мстиславе и осуждает его противников, позволивших половцам Кончака бесчинствовать в самом Киеве и вокруг него.
Мстислав покинул Киев 13 апреля 1170 г. Давыд послал ему вослед половцев, от которых войска Мстислава успешно отстрелялись:
«Половци же воротишася опять, много створивше зла, люди повое- ваша» (стб. 550).
Киевский летописец явно не сочувствует в 1170 г. Глебу Юрьевичу, возглавлявшему половецкие войска и По существу отдавшему Киев во власть Кончака. Только этой антипатией и можно объяснить то, что летописец счел нужным поместить в своей хронике заметку о крайне неблаговидных действиях Глеба, после того как он вновь утвердился в Киеве. Глеб отпустил своих союзников, половцев, в их кочевья. Кончак заночевал за Василевом «у седельников», очевидно, в широкой травянистой пойме Стугны, где могли находиться табуны коней. Князь Василько Ярополчич, родной племянник Мстислава, напал на половцев. Кончак, соединившись с седельниками, разбил Василька, скрывшегося в своем городе Михайлове (очевидно, в Витичеве, городе Святополка-Михаила):
«Тогда же Глеб пойде на Василка к Михайлову с Рюриком и с Давыдом и с Мьстиславом (Ростиславичами), примиривше и пустиша (Василька) Чернигову.
И город его пожгоша, гроблю раскопаша» (стб. 550).
Таков был невеселый итог тяжелой зимы 1169/70 г., начавшейся широким вторжением половцев: разгром суздальских войск под Новгородом, утрата Киева Глебом и возвращение его с Кончаком, ограбление Киевщины половцами и разгром русского города главными князьями Киевской земли за то, что его владелец отважно бросился в неравный бой с Кончаком, уводившим русский полон.
Летописец, очевидно, выражал точку зрения киевских бояр, владения которых располагались главным образом в тех местах, где прошлась карательная экспедиция Глеба. Возможно, что киевское боярство ожидало того времени, когда Мстислав, «перепочивши», снова возьмет Русскую землю в свои крепкие руки. Но 19 августа 1170 г. после тяжелой болезни князь-богатырь скончался в своем Владимире-Волынском.
Его сын Роман покинул Новгород ради сохранения своих прав на отчину Волынь, а в Новгород поехал по сговору с Андреем Рюрик Рости- славич.
Киевское боярство, тяготившееся Глебом Юрьевичем, самостоятельно свело счеты с ним, как в свое время с его отцом. Юрий Долгорукий был 144


отравлен на пиру у осменника Петрилы. Теперь киевские бояре Григорий Хотович (тысяцкий?), Олекса Святословец и Степан «уморили» великого князя Глеба Юрьевича, и 20 января 1171 г. его положили в той же самой церкви Спаса на Берестове, где лежал его отец.
Грандиозный поход на Киев, организованный Андреем Боголюбским, привел всего-навсего к тому, что его наместник, Глеб Юрьевич, прокняжил там только 20 месяцев и бесславно ушел из жизни, став жертвой боярского заговора.
Характерно, что кияне и входившие в силу Ростиславичи после смерти Глеба не обратились к Андрею, которого они (очевидно, в 1169 г.) признали своим сюзереном. Они проявили свою волю, и 15 февраля 1171 г., в Киеве стал княжить приглашенный Ростиславичами Владимир Мсти- славич, добившийся, наконец, великокняжеского стола, ради чего ему пришлось нарушить присягу сыновьям Мстислава.
Андрей Боголюбский был недоволен приглашением Владимира: «Аньдрееви же нелюбо бяше седенье Володимере Киеве и насылаше на нь, веля ему ити ис Киева...» Однако никто не принял во внимание посланий из Суздаля, и Владимир остался на престоле. Правда, его княжение оказалось очень коротким: он умер 10 мая 1171 г. «на русальной неделе», княжив всего лишь четыре месяца. Летописец-боярин проводил этого князя, сменившего в свое время бояр на детских, злобной эпитафией, единственной во всем русском летописании:
«Се же много подъя беды, бегая передо Мьстиславом ово в Галичь, ово в Угры, ово в Рязань, ово в Половцих за свою вину, зане же не устояше в крестном целованьи, всегда же и того гоняше» (стб. 567).
В июле 1171 г. по согласию с Андреем в Киеве стал княжить Роман Ростиславич. Конфликт киевских Ростиславичей с Андреем Боголюбским вспыхнул с новой силой в начале 1173 г., когда Андрей потребовал выдачи убийц Глеба Юрьевича, а Ростиславичи отказали ему в этом «и пу- стиша Григоря (Хотовича) от себе». Тогда Андрей потребовал ухода Романа из Киева. Ростиславичи сначала подчинились, уступили Киев малолетнему Всеволоду, а затем одумались, послали Андрею объявление войны и в ночь на 24 марта 1173 г. ворвались в Киев и захватили всех сторонников Андрея.
Киевским князем стал впервые в жизни Рюрик Ростиславич. Летописец, симпатизирующий ему, применил торжественную формулу:
«Князь же Рюрик, сын Ростиславль, вниде в Кыев славою великою и честью и седе на столе отець своих и дед своих» (стб. 571).
Ю Б. А. Рыбаков
145


Наступал кульминационный пункт во взаимоотношениях Киева и Суздаля: решался вопрос о границах самовластия Андрея.
Результаты внешней политики владимиро-суздальского князя принимали за последние годы трагический характер: гибель огромного войска под Новгородом, половецкие вторжения на Русь, неудачный поход на Болгар и, наконец, полная потеря Киева и превращение Ростиславичей из вассалов во врагов. Андрей Боголюбский остался одиноким: сын Мстислав, осуществитель всех его замыслов, умер, брат Глеб был убит боярами, брат Михаил перешел на сторону Ростиславичей, а бояре самого Андрея были враждебны ему, и когда князь объявлял мобилизацию, то бояре «идучи не идяху...» В этих условиях Андрею предложил союз Святослав Всеволодич Черниговский, «поводяче и на Ростиславиче».
«Андрей же приим съвет их. исполнивься высокоумья, разгордевься велми, надеяся плотной силе и множеством вой огородився, разжегся гневом и посла Михна мечьника» (стб. 572).
Посол должен был очистить Киев от Ростиславичей и отправить Рюрика в Смоленск, Давыда выгнать почему-то к дунайским бродникам в Бер- ладь, а Мстислава вообще удалить из Руси. И все это за то, что Рости- славичи не выдали Григория Хотовича:
«Мьстислав бо от уности навык бяше не уполошитися никого же. . . и повеле Андреева посла емъше постричи голову перед собою и бороду, рек ему:—Иди же ко князю своему и рци ему: мы (Ростисла- вичи) тя до сих мест акы отца имели по любви. Аже еси с такими речьми прислал, не акы к князю, но акы к подручнику и просту человеку, а что умыслил еси, а то дей, а бог за всем!» (стб. 573).
Ростиславичи уточняли юридическую природу взаимоотношений с Андреем и настаивали на добровольности феодального договора о сюзеренитете, что и доказали, обрив мечника Михна.
Андрей, услыхав от остриженного, опозоренного посла твердый ответ Мстислава Храброго, «и бысть образ лица его попуснел и възострися на рать и бысть готов». Собрав 50 000 войска со всех земель от Новгорода до Мурома, Андрей поручил Борису Жидиславичу сделать силой оружия то, чего не смог сделать силою слова незадачливый Михн.
К войскам Андрея присоединились турово-пинские и все левобережные князья, в том числе и Игорь Святославич и сводные братья Андрея, Михалко и Всеволод Юрьевичи. Старейшим князем был Святослав Всеволодич Черниговский.
Ростиславичи затворились не в Киеве, а в Белгороде и в Вышгороде, что потребовало расщепления сил осаждающих. Двадцатидвухлетнему Игорю с другими молодшими князьями пришлось идти на Вышгород. 8 сентября 1173 г. Мстислав Ростиславич Храбрый разбил их, потоптав средний полк Всеволода:
146


«И бысть мятежь велик и стонание и кличь рамян и гласе незнаемии, И ту бе видити лом копийный и звук (обломки) оружный. От множь* ства праха не знати ни конника ни пешьць...» (стб. 576).
Осада Вышгорода и бои «на болоньи» продолжались 9 недель. К ноябрю в Киев прибыл с волынскими войсками последний союзник Святослава и Андрея — Ярослав Изяславич Луцкий. Чувствуя равновесие сил, он решил дорого продать свою помощь и потребовал от Святослава ни много ни мало киевский престол. Ольговичи, очевидно сами рассчитывавшие на Киев, не согласились, и Ярослав на тех же условиях перешел к Ростисла- вичам. Войска Андрея и Святослава побежали за Днепр «в смятеньи ве- лици». Неслыханный торг Ярослава перетянул чашу весов в пользу Ростиславичей:
«И тако възвратишася вся сила Андрея, князя Суждальского: совокупил бо бяшеть все земле и множеству вой не бяше числа.
Пришли бо бяху высокомысляще, а смирении отъидоша в домы своя» (стб. 577—578).
Андрей Боголюбский как политическая фигура перестал существовать; на смену ему поднимался в своих серебряных сединах старейший из Ольговичей Святослав Всеволодич, наиболее опасный соперник Ростиславичей, стремившийся, как и они, к Киеву.
Ярослав Луцкий очень непрочно чувствовал себя на престоле. Первым его спокойствие нарушил Святослав Всеволодич, требовавший вотчин и грозивший войной. Он писал великому князю:
«На чем еси целовал крест, а помяни первый ряд; рекл бо еси: — Оже я сяду в Кыеву, то я тебе наделю, пакы ли ты сядеши в Кыеве, то ты мене надели. — Ныне же ты сел еси, право ли, криво ли — надели же мене!» (стб. 578).
Из этого интересного письма мы узнаем, что между князьями была договоренность, предусматривающая, что каждый из них мог оказаться великим князем. Оказывается, союзник Андрея Святослав рассчитывал с помощью Андреевых войск отвоевать себе Киев у Ростиславичей.
Неосторожный отказ Ярослава («тобе си сторона не надобе») привел к тому, что Святослав с войсками Ольговичей стремительно напал на Киев и выгнал Ярослава. Первый раз в жизни Святослав стал великим князем. Правда, он пробыл на престоле всего 12 дней, а затем возвратился в Чернигов, «поймав именье Ярославле без числа» и увезя с собой княгиню Ярославову. Ярослав, узнав об отъезде Святослава, вернулся в Киев и «на гневех замысли тяготу кыяном», считая, что киевляне содействовали победе Святослава. Вскоре Ярослав и Святослав примирились и совместно действовали против Олега Святославича (и, очевидно, против Игоря); союзники сожгли волость Олега и «много зла створивше».
Союз Святослава и Ярослава испугал Ростиславичей, вытесненных 147


из Киева, и они снова обратились к Андрею за помощью, чтобы посадить в Киеве тихого, невоинственного Романа. Андрей ответил, что он ожидает сведений из Руси от братьев и «как ми весть будеть от них, тогда ти дам ответ...» Шел 1174 год, и ответа никто не дождался. 29 июня Андрей был убит в Боголюбове.
Ростиславичи сумели расколоть союз Ярослава со Святославом, поддержав своего шурина Олега Святославича Северского и его братьев Игоря и Всеволода Буй-Тура в их борьбе против Святослава и втянув в эту борьбу Ярослава Киевского. Северские князья напали на Старо- дуб, коалиция киевских князей (Ярослав и Ростиславичи) напала на Лу- таву и Моравийск на Десне, осуществив удар на Черниговское княжество с двух сторон.
Олег и Игорь погнали весь скот, взятый под Стародубом, к себе в Новгород-Северский, но их столица скоро подверглась нападению Святослава. Черниговскому князю удалось разбить непокорного кузена, взять в плен Олегову дружину и заключить мир.
Вскоре Ростиславичи самостоятельно и довольно мирно сместили Ярослава и заменили его Романом, прокняжившим до 1176 г. Покидая Киев, Ярослав будто бы сказал, что он «лучше малым, но в покое, нежели великим владением, но беспокойным хочет быть доволен» 6.
После смерти Андрея Боголюбского наиболее крупной фигурой в русских княжествах становится Святослав Всеволодич.
В 1174 и 1175 гг. он умело организует борьбу за суздальское наследство, поддерживая Михалка и Всеволода Юрьевичей против их племянников Ростиславичей-Юрьевичей (внуков Юрия Долгорукого), закрепившихся в Новгороде.
Через год после убийства Андрея, во второй половине июня 1175 г., Святославу удалось посадить на престол Михаила Юрьевича во Влади- мире-Суздальском. Залесский тыл у Святослава был обеспечен. Теперь можно было подумать и о Киеве.
Случай к этому представился в мае 1176 г. На русальной неделе (16—22 мая) половцы вошли в Русскую землю. Роман Киевский послал брата Рюрика и двоих сыновей против них. Половцы успели взять 6 бе- рендейских городов. Виновником этого был Давыд Ростиславич, о котором летописец не очень ясно записал:
«Давыд же бяше не притягл и бывши распре межи братьею (между Романом и Давыдом?). И постиже братью свою Рюрика и сыновца своя Ярополка и Бориса и постигоша половце у Ростовьца. И половци
в В. Н. Татищев. Указ, соч., т. III, стр. 110.
148


оборотившися победита полкы руськее и много бояр изъимаша, а князе въбегоша в Ростовець» (стб. 603).
Давыд не был послан братом вместе с Рюриком, и поэтому «не притягл», очевидно, относится к тому, что он вовремя не успел отразить половцев на своем, порученном ему участке обороны Руси. Во всяком случае он был виноват в гибели русских воинов и бояр.
Именно этот пример несогласованных, недружных действий русских князей вспомнил автор «Слова о полку Игореве», обращаясь к обоим Ростиславичам:
Ты, Буй-Рюриче и Давыде!
Не ваю ли вой злачеными шеломы по крови плаваша?
Не ваю ли храбрая дружина рыкают акы тури, ранены саблями калеными на поле незнаеме?
В битве под Ростовцем погибло много бояр, поэтому фраза о золоченых боярских шлемах здесь вполне уместна.
В условиях 1185 г. автор «Слова» сознательно укорил Давыда, бежавшего с поля боя, его прежней виной, когда он «не утягл» 1.
Преступная нерасторопность Давыда, приведшая к прорыву половцев, взятию шести городов и поражению дружин четырех князей, имела очень серьезные последствия.
Святослав Всеволодич, по словам летописца, обрадовался, узнав о случившемся, поехал в Киев и заявил великому князю Роману Рости- славичу:
«Брате! Я не ищу под тобою ничего же. Но ряд нашь так есть: олсе ся князь извинить — то в волость, а мужь — у голову.
А Давыд виноват!» (стб. 603—604).
Роман не стал выгонять своего брата Давыда из Вышгорода, и Святослав, собрав войска, двинулся через Днепр к Треполю, где сидел сын Владимира Мстиславича Мстислав. Мстиславу было послано сказать, чтобы он отступил от Ростиславичей, и тот разыграл ложную защиту города («творя биться»), а сам открыл Водные ворота и отдал город войскам Святослава.
Святослав стоял на Витичевом броде, куда к нему прибыли Черные Клобуки и депутация киян, сообщившая, что Роман уже покинул Киев и ушел в принадлежащий Рюрику Белгород. Второй раз мы видим проявление симпатии киевлян к старому черниговскому князю.
На Ильин день, 20 июля 1176 г., Святослав вторично стал великим князем и въехал в Киев.
7 См. Б. А. Рыбаков. Отрицательный герой «Слова о полку Игореве». «Культура древней Руси». М., 1966.
149


Но на помощь Ростиславичам прибыл их четвертый брат, Мстислав Храбрый, со своим полком. Предполагалось дать бой Святославу, но он, узнав об этом, торопливо переправился на левый берег Днепра. Его союзники — половцы подступили к Торческу.
В условиях разгоравшейся вновь широкой борьбы за Киев киевское боярство, очевидно, вспомнило свое старое изобретение — дуумвират — и захотело этим способом примирить две сильнейшие княжеские ветви: смоленских Ростиславичей и черниговских Ольговичей. Летописец изобразил это как благоразумие победивших Ростиславичей:
«Ростиславичи же не хотяче губити Руской земли и крестьянской крови проливати, сгадавше, даша Киев Святославу, а Роман иде Смолньску. . .» (стб. 605).
«Романов ряд» как документ, определяющий права и сферы влияния обоих дуумвиров, вспоминался потом при разных конфликтах вплоть до 1190 г.
Став великим князем Киевским, Святослав Всеволодич не порывал с Черниговом, где стал с 1179 г. княжить его брат Ярослав, а иногда живал здесь, строил церкви и собирал здесь своих вассалов — черниговских и северских князей.
Цезура в киевском летописании за 1177—1178 гг. лишает нас возможности определить ход событий за эти годы, но, судя по последующему положению, особых перемен не произошло, политическая карта русских княжеств за эти годы изменилась мало.
В 1179 г. Святослав начал вести (в Печерском монастыре?) свою великокняжескую летопись. Она открывается описанием брачных связей: Святослав женил старшего сына Владимира, принимавшего участие в добывании владимиро-суздальского стола для Михаила Юрьевича, на дочери этого князя, умершего три года тому назад.
Среднего сына, Всеволода Чермного («Рыжего»), Святослав женил на дочери Казимира Польского. Ярослав Черниговский отдал дочь за Владимира Глебовича Переяславского.
Половцы нападали на русские земли с разных сторон: одни отряды проходили к верховьям Дона на реку Ворону, где ныне стоит Воронеж, другие, во главе с самим Кончаком, хорошо знавшим дороги на Русь, нападали на Переяславль и Сулу.
Святослав с честью выполнял главную функцию князя Киевского:
«В то же время вышедшю Святославу ис Кыева ниже Трьполя стоящю, съжидающи к собе Ростиславичь, ждашеть бо к собе Поло- вець на мир. Бяшеть же им весть ина: —Рать! —
И в то время пригна посол ис Переяславля:
— Воюють Половци около города —
Слышавше же князи рустии, пойдоша за Сулу и сташа близ городища Лукомля.
150


Весть же приимше Половци, яшася бегу опять своею дорогою и князи воротишася восвояси» (стб. 613).
Спустя три десятка лет биограф князя Романа Мстиславича вспомнил об этом эпизоде с бегством Кончака на Суле: «... от него (Отрока) родив- шюся Кончаку, иже снесе Сулу, пешь ходя, котел нося на плечеву».
В 1179 г. скончался давний враг Святослава, его двоюродный брат Олег Святославич. Вероятно, в связи с этим Святослав созвал в Любече съезд всех Ольговичей в 1180 г.:
«Иде Святослав к Любчю и призва к собе братью свою: Ярослава, Игоря, Всеволода — ряды ему деющю» (стб. 613).
Только теперь, на пятом году своего великого княжения, Святослав расстался с Черниговом и уступил его брату Ярославу; князем Северским стал Игорь Святославич. После всех этих перемен установилась та политическая обстановка, которая просуществовала до самого полка Игорева в 1185 г.
Последняя княжеская усобица до Игорева похода потрясла Русь в 1180 г. Святослав Всеволодич почувствовал свою силу и стал, очевидно, тяготиться соправительством с Ростиславичами, крепости которых с севера и юга угрожали Киеву: от Вышгорода, где сидел Давыд Ростиславич, и от Белгорода, где находился Рюрик Ростиславич, было всего 2—3 часа быстрой езды до Киева.
В августе 1180 г. старший сын Святослава Владимир был приглашен княжить в Новгород Великий, что увеличивало политический вес великого князя. Обстановка складывалась благоприятно для Святослава Всеволодича: в его руках были Киев и Чернигов; смерть Олега обеспечила покорность Северской земли, вокняжение Владимира в Новгороде и родственные связи с Полоцком создавали угрозу смоленским Ростиславичам с севера, дружба с половцами позволяла рассчитывать на значительный контингент наемной конницы. В этих условиях Святослав перешел к активной внешней и внутренней политике. Во-первых, он вмешался в конфликт далеких рязанских князей со Всеволодом Большое Гнездо, а во-вторых, предпринял попытку освободиться от соправительства с Рюриком Ростиславичем.
Первая акция закончилась неудачно. Святослав послал в помощь тем рязанцам, которые шли против Всеволода, своего сына Глеба. Всеволод же захватил Глеба Святославича, заковал в оковы и два года продержал в плену.
«Слышав же Святослав, располеся гневом и ражжеся яростью и размысли во уме своем, река, яко мьстилъся бых Всеволоду, но нельзе — Ростиславичи!
А те ми во всем пакостять в Руской земле...» (стб. 614).
757


Дуумвират по «Романову ряду» связывал Святослава во всех его действиях, и великий князь без согласия своей боярской думы решил освобождаться от соправителя и его брата, для чего было выбрано время осенней княжеской охоты, когда князья с княгинями и свитой охотились в ладьях по Днепру:
«В то же время ходяшеть Давыд Ростиславичь по Днепру в лодьях, ловы дея, а Святослав ходяшеть по Черниговьской стороне ловы дея противу Давыдови.
И тогда Святослав сдумав с княгинею своею и с Кочкаремь милость- ником своим и не поведе сего мужемь своимь лепшим думы своея» (стб. 614—615).
Святослав переплыл Днепр и напал на бивуак Давыда,
«помысли во уме своемь, яко Давыда иму, а Рюрика выжену из земле и прииму един власть Рускую и с братьею и тогда мьщюся Всеволоду обиды свое» (стб. 615).
Давыд с княгиней успели вскочить в ладью и бесследно скрыться; стрелы с берега не достали до них.
Святославу оставалось уезжать за Днепр в свой домен: «Уже объ- явихомся Ростиславичемь, а немочьно ми быти в Киеве».
Вся Русь оказалась снова охваченной огнем грандиозной усобицы. Святослав в Чернигове собрал всех своих вассалов и решал вопрос лишь о том, идти ли им прямо на Киев, или же ударить на основную отчину Ростиславичей — Смоленск.
Рюрик Ростиславич вошел в Киев и тоже начал собирать силы для борьбы со своим вчерашним соправителем. К нему прибыли сыновья Ярослава Изяславича Луцкого (Всеволод и Ингварь) и помощь от Ярослава Галицкого. Предугадывая возможность нападения на Смоленск, Рюрик послал Давыда в помощь Роману Смоленскому.
Давыд на пути под Смоленском получил неожиданную весть о смерти брата Романа.
В зиму 1180/81 г. Святослав, пользуясь замешательством Ростиславичей в связи со смертью их старшего брата, предпринял поход против Всеволода.
Предварительно Святослав, превратившийся снова в Черниговского князя, очень тщательно разделил войска и распределил роли между вассалами: Ярослав и Игорь оставались на месте «блюсти Чернигова и всее волости», а Святослав с Буй-Туром отправились мстить за пленение Глеба. Святославом были приглашены и половцы, также разделенные на две группы.
Поход Святослава Черниговского начался необычно — Святослав отправился не прямиком, а далеким обходным путем через Тверь, где соединился с войсками своего сына и новгородцами:
152


«Томь же лете на зиму иде князь Святослав Всеволодиць, Олгов вънук из Руси на Суждаль ратью на Всевохода, а сын его Володимир с новъгородьци из Новагорода.
И съяшася на Вълзе устье Тьхвери и положиша всю Волгу пусту и городы все пожьгоша.
И не дошьдъше Переяславля (Залесского) за 40 вьрст у Вьлене у реце, ту ся воротиша — ту бо бяху вышли суждальци пълкомь и угошили около себе твьрдь и не съмеша дати пълку.
А князь (Святослав) с новъгородьци посылаху к ним, просяце пълку...».
«Святослав же посла попа своя ко Всеволоду, река:
— Брате и сыну!
Много ти есмь добра творил и не чаял есмь сякого возмездья от тебе. Но же еси умыслил на мя зло и ял сына моего, да не далече ти мене искати — отступи дале от речкы тое, дай ми путь, ать ближе к тобе перееду, ать нас розсудить бог!
Мне ли пути не даси, а яз тобе дам путь — ты перееди на сю сторону, а еде нас бог розсудить» (Н1Л, стр. 36).
Река Влена, «твердо текущи, бережиста», не позволяла Святославу подойти к суздальцам, стоявшим «на горах во пропастех и ломох»; две недели шли легкие бои, но от генерального сражения Всеволод уклонился. Только однажды он послал рязанских князей на «русские» обозы, но Буй- Тур Всеволод отразил нападение.
Наступала весна 1181 г., и Святослав, «ждав многы дни, ублюдъея теплыни, пойде вборзе»; на обратном пути он сжег город Дмитров.
Далее последовали события, приведшие к окончательному пожизненному утверждению Святослава на киевском великокняжеском престоле.
Пройдя по Суздальской земле около 600 км, сжигая города и уводя в полон, Святослав Всеволодич мстил Всеволоду Юрьевичу за своего сына, но выручить его из плена он не смог. Из Суздалыцины Святослав поехал в Новгород Великий. Новгородцы, его союзники в борьбе со Всеволодом, пригласили его к себе княжить (или погостить?), «и вниде Святослав Великый Всеволодиць Новугороду».
В это время созрел план решительного удара по Ростиславичам, державшим Киев и Смоленск. Местом нанесения удара были выбраны западные рубежи Смоленского княжества. Сюда из Новгорода с новгородскими полками шел Святослав. На соединение с ним в районе Друцка шли полоцкие князья:
Брячислав Василькович Витебский (один из героев «Слова о полку Игореве»),
/53


Всеслав Василькович Полоцкий,
Всеслав Микулич Логожский,
Андрей Володыпич и его племянник Изяслав,
Василько Брячиславич (Изяславский?).
Кроме того, шли дружины литовцев и ливов.
В Друцке княжил один из князей полоцкой ветви — Глеб Рогволодич, но он, очевидно, был вассалом Смоленска, так как немедленно после появления полоцких союзников Святослава в Друцк въехал для поддержки этого Глеба князь Давыд Смоленский8. Незначительный удельный городок Друцк неожиданно стал тем пунктом, где решался вопрос о судьбе киевской короны. Из Чернигова и Новгорода-Северского шла к Друцку третья армия на помощь Святославу — Игорь Святославич и Ярослав Всеволодич с половецкими дружинами Кончака и Кобяка.
Как видим, в событиях 1181 г. принимают участие все основные герои «Слова о полку Игореве»: князья Святослав и Ярослав Черниговские, Игорь и Всеволод Северские, Всеволод Суздальский, Брячислав Витебский, Рюрик Киевский и Давыд Смоленский, ханы Кончак и Кобяк.
Давыд Ростиславич стремился как можно скорее дать бой Ярославу и Игорю, чтобы предотвратить соединение их с войсками самого Святослава и многочисленными полками полоцко-витебских князей, шурьев Святослава. События описаны Рюриковым летописцем с присущей ему обстоятельностью во всех военных делах. Ярослав и Игорь
«не смеяста дати полку Давыдови без Святослава и поидоша во твердая места и стояша межи собою неделю обапол Дрьюти.
Но от Давыдова полку перееждеваху стрелци и копейницы и бья- хуться с ними крепко.
Посем же Святослав приеха с новгородьчи и ради быша ему братья его.
И перегатиша Дрьють, хотячи ехати ко Давыдови.
Давыд же заложися ночью и бежа Смоленьску» (стб. 620—621).
Святослав сжег острог у Друцка, дошел до Рогачева, а там посадил свои войска на ладьи и поплыл вниз по Днепру к Киеву. Игорь, Кончак и Кобяк уже дожидались его у Вышгорода на своем, черниговском берегу.
Рюрик Ростиславич оставил Киев и закрылся в своем Белгороде.
Святослав с Ярославом и Игорем («с братома») въехал в столицу, но еще не стал великим князем, так как не было ряда ни с князьями, ни с киянами и бой за Киев еще продолжался.
С еще большей обстоятельностью летописец описывает события бурного лета 1181 г., происходившие в окрестностях Киева. Половцы под командованием Игоря Святославича заняли позиции вдоль левого берега 8 Л. В. Алексеев. Полоцкая земля. М., 1966, стр. 278—280.
757


Днепра по Долобской старице. Рюрик послал своего вассала Мстислава Трепольского против Игоря и половцев.
Летописец подробно перечисляет все полки и воевод:
Мстислав Владимирович с Черным Клобуком, воевода Лазарь с младшей дружиной Рюрика,
Борис Захарьинич с дружиной княжича Владимира Мстиславича, Сдеслав Жирославич с трепольским полком.
Часть Черных Клобуков, шедших в авангарде («загоньце»), соблазнилась половецкими обозами и потерпела поражение. Побежденные отряды прискакали к полкам Мстислава и произвели панику — Мстислав думал, что разбиты все передовые силы, и побежал. Летописец подчеркивает, что «за- гоньцы» попали в плен потому, что «не бе бо ту добрых».
После бегства Мстислава летописец снова возвращается к этой теме и спешит уверить читателя, что «лепшии мужи осталися бяхуть: Лазорь воевода с полком Рюриковым и Борис Захарьич с полком своего княжича Володимера и Сдеслав Жирославичь с мьстиславлим полком...» «Лепшие мужи» Ростиславичей, не поддавшиеся панике и не покинувшие поля боя, нанесли сокрушительный удар Игорю и его половцам у Черторыя. Летописец и здесь верен себе — он подробно перечисляет все потери половцев:
Убиты ханы: Козл Сотанович,
Елтут Атракович, брат Кончака.
Взяты в плен: двое сыновей Кончака,
Татур,
Бяк-Оба,
Кунячюк Богатый,
Чюгай.
Половцы были изрублены, потоплены в Черторые, пленены.
«Игорь же, видев Половце побежены, и тако с Концаком въскочивша в лодью, бежа на Городець к Чернигову» (стб. 623).
Святослав с войсками, очевидно, находился в Киеве, так как о бегстве его (как было в сходной ситуации в 1176 г.) ничего не сказано.
Интерполяция другого летописца (очевидно, Моисея), сделанная спустя несколько лет, рисует дальнейшие события с позиций Рюрика Ростиславича:
«Рюрик же, аче победу возма, но ничто же горда учини, но возлюби мира паче рати и пожити хотя в братолюбьи, паче же и хрестьян деля, пленяемых по вся дни от поганых и пролитья крови их не хотя ви- дити и размыслив с мужи своими угадав бе бо Святослав старей леты. 755


И урядився с ним съступися ему старейшинъства и Киева, а собе взя всю Рускую землю» (стб. 623—624).
Это был, очевидно, тот самый «романов ряд», который возник впервые после конфликта 1176 г.
Примечательно, что в обоих случаях, и в 1176 г. и в 1181 г., военное поражение превращалось для Святослава в политическую победу — оба раза он становился великим князем. Братолюбие Рюрика было здесь, разумеется, ни при чем. Дело было, по всей вероятности, в воле киевского боярства, в тех мужах, с которыми Рюрик должен был размыслить о будущем Руси.
Киевское боярство не поддержало Святослава осенью 1180 г., когда Святослав мечтал принять «един власть Рускую» и изгнать Ростиславичей. Год спустя, когда поссорившиеся дуумвиры стояли друг против друга с оружием в руках, бояре Киева, победители Игоря и Кончака, побоялись вручить власть одному из них и посоветовали Рюрику возобновить прежний порядок соправительства двух представителей крупнейших княжеских ветвей.
События 1182 г. не освещены в киевской летописи, и мы не знаем, как протекало первое время повторного соправительства Святослава и Рюрика.
Могущество Святослава проявилось в 1183 г. Близость его Черни- гово-Северского домена к Киевской земле создавала сплошной массив подвластных ему земель от Киева до далеких Вятичей.
Всеволод Большое Гнездо выпустил Глеба, сына Святослава, из оков.
Новая обстановка была закреплена новыми брачными союзами: младший сын Святослава Мстислав женился на родственнице Всеволода Юрьевича («Бысть же брак велик»), А Всеволод вместо вражды «прия великую любовь с Святославом».
Глеб Святославич, едва вернувшись из суздальского плена, женился на дочери Рюрика Ростиславича. Это был знаменательный брак, скрепивший союз двух соправителей, которым постоянно приходилось иметь дело друг с другом.
Вот после этого летописец и мог сказать, что Святослав и Рюрик «жи- вяста у любви и сватьствомь обуемшеся». После этого в летописи появляется обязательная формула, выдвигающая Святослава на первое место:
«Князь же Святослав Всеволодич, сгадав со сватом своим Рюриком. . .»
Всеволод Юрьевич в том же 1183 г. обратился к Святославу за помощью против болгар. Святослав послал старшего сына Владимира, а его летописец записал такую формулу обращения к суздальскому князю, которая свидетельствовала о том, что Святослав рассматривал себя почти как сюзерена Всеволода:
«Дай бог, брате и сыну, во дне нашемь нам створити брань на поганыя» (стб. 625).
156


В 1183 г., еще до блистательных побед над половцами, Святослав Всеволодич Киевский уже стал «грозным и великим», каким назвал его автор «Слова о полку Игореве», а на пять лет раньше — новгородский летописец.
Мы подвели свое изложение к той черте, за которой должно начаться рассмотрение целой серии походов в степь 1184—1185 гг., завершившейся трагическим полком Игоревым в апреле—мае 1185 г.
Для понимания общих вопросов обороны Русской земли и русско-половецких взаимоотношений нам необходимо познакомиться со всей системой оборонительных мер, разрабатывавшихся на протяжении трех столетий.
Русская земля в эпоху «Слова»
Как известно, в слова «Русская земля» средневековые авторы вкладывали два различных понятия: во-первых, так называли часть лесостепного пространства на юге Руси от Киева до Курска 1; во-вторых, так постепенно стали называть всю совокупность восточнославянских земель, территорию древнерусской народности, все государственное пространство Киевской Руси от степей до Ледовитого океана.
Нет лучшего описания этой точки зрения, чем в «Слове о погибели земли Русской». Русская земля простирается:
Отселе до Угор (до Венгрии)
И до Ляхов (до Польши)
до Чахов (до Чехии)
От Чахов до Ятвязи и от Ятвязи до Литвы,
до Немец (очевидно, до владений Тевтонского ордена)
От Немец до Корелы
От Корелы до Устъюга, где тамо бяху
Тоймици погании
И за Дышючим морем (побережье Ледовитого океана с его приливами и отливами) От моря до Болгар (Среднее Поволжье)...
То все покорено было богом... князю Киевскому.. .1  2
В эти широкие рамки умещается вся древнерусская народность и сверх того ряд иноязычных народов Восточной Европы, входивших в Киевскую империю.
1 М. Н. Тихомиров. Происхождение названий «Русь» и «Русская земля». «Сов. этнография», вып. VI—VII. М., 1947; А. Н. Насонов. Русская земля и образование территории древнерусского государства. М., 1951; Б. А. Рыбаков. Древние русы. «Сов. археология», вып. XVII. М., 1953, карты на стр. 30, 31, 35, 38, 72, 103.
2 Ю. К. Бегунов. Указ, соч., стр. 154.
157


Оба понимания территориального размаха Русской земли исторически обусловлены.
Древнейшим следует считать более узкий взгляд на Русь как на лесостепную, приднепровскую Южную Русь. Он восходит к VI—VII вв. н. э., когда ряд славянских племен (поляне, северяне, уличи) был объединен под гегемонией племени Русь (очевидно, по реке Роси) и противостоял нападениям авар. Археологические материалы показывают, что в VI— VII вв. существовала единая культура точно в тех самых рамках, какие намечают для Южной Руси и летописи: Киев, бассейн Роси, Чернигов, Переяславль, а на дальней восточной окраине — Курск 3.
Именно здесь сложилось к IX в. первоначальное ядро Киевского государства, здесь были расположены важнейшие и старейшие русские города Киев, Чернигов, Переяславль, упоминаемые в договоре с Византией в 911 году.
На протяжении X—XII вв. понятие «Русской земли» расширилось, отражая исторические изменения древнерусского государства, результаты славянской колонизации, процесс оформления древнерусской народности, и стало выражать уже более близкое нам представление о всей совокупности восточнославянских, русских областей независимо от их политической, феодальной дробности. «Слово о погибели земли Русской» отразило это более позднее и более долговечное понимание Русской земли.
В русских летописях XII в. мы находим очень много примеров воскрешения старого, архаичного, ограниченного понимания Руси только как Южной.
Если из Новгорода или Суздаля едут в Киев, то это обозначается так, что едут в «Русь»; галицкие войска, противостоящие киевским, обозначены в летописи как воюющие с «русскими полками». Смоленск, Полоцк, Рязань — все они оказываются вне «Руси», так как под «Русью» часто понимают лишь Южную Русь.
Такое ограничение понятия Руси, Русской земли вполне оправданно как достоверное историческое воспоминание, но возникает закономерный вопрос — зачем же понадобилось галицким, новгородским или смоленским летописцам XII в. при описании современных им событий воскрешать устаревший взгляд на Русскую землю?
Одной из причин, очевидно, было естественное стремление всех новых княжеств, недавно обособившихся от Киевской Руси, подчеркнуть новизну своего политического положения, утвердить свою независимость от Киева, «матери городов русских», терминологически обособиться от Руси, умалив, урезав значение слов «Русская земля».
Кроме того, было и более реальное основание: все сильнейшие русские князья, потомки Владимира Святого, хотя и обзавелись в XII в. каждый своей особой землей, но все еще считали древнее ядро государства — Южную Русь — своей общей династической собственностью, и каждый из 3 	Б. А. Рыбаков. Древние русы, стр. 72.
158


них стремился получить свою долю, свое «причастье» в общем достоянии прапрадедов.
Элементом, связывающим часть с целым, Южную Русь со всей совокупностью русских феодальных государств, была борьба с общерусским врагом — половцами. В разной мере, но половцы были опасны для всех: одни земли они разоряли и выжигали сами, в другие они проникали как наемные участники княжеских усобиц, третьим они наносили ущерб, перехватывая магистральные торговые пути в Византию и на Восток.
Но лицом к лицу с половцами стояла только Южная Русь. Постоянную, ежегодную, ежедневную борьбу с ними вели только древние земли Южной Руси, помнившие и «Бусово время» борьбы с готами и гуннами, и борьбу с обрами-аварами, и с хазарами, и с печенегами. Для Южной Руси, много веков противостоявшей степнякам, это было ее исторической спецификой, и выделявшей ее из числа других русских земель и объединявшей с ними, так как «поганые всим нам суть обчий ворог».
На этом своеобразном единстве и построена политическая мудрость «Слова о полку Игореве». Будучи сам южанином, киевлянином, скорбя о прорыве обороны Южной Руси на северском участке, стремясь поддержать своим голосом поэта действия Киевского князя, автор «Слова» очень умело и тонко сливает воедино оба понятия Русской земли, обращаясь к далеким русским князьям так, что нельзя понять, за какую «Русскую землю» призывает он князей встать в золотые стремена — только ли за Южную Русь, которая была заслоном всех остальных земель, или же за весь русский народ на всем пространстве его расселения. Во всяком случае автор «Слова» считает совершенно естественным, что Галицкий князь будет стрелять Кончака, поганого кащея, что Суздальский князь может прилететь издалече, а Смоленский князь должен встать в стремя «за обиду сего времени».
В этой полной достоинства уверенности, в этом взволнованном спокойствии призывов скрывается главная сущность сложных взаимоотношений между Южной Русью и всей Русской землей вообще в конце XII в.
Присмотримся внимательно к тому, что представляла собой в эпоху феодальной раздробленности Южная Русь. Ее можно представить себе в виде прямоугольника (500 X 350 км), вытянутого по всей лесостепной полосе с юго-запада на северо-восток. Днепр делит прямоугольник на две неравные части — Правобережье и Левобережье, которые в свою очередь тоже членятся надвое. Три части Южной Руси можно обозначить по городам: Киевская земля (северо-западный сектор Руси), Чернигово- Северская земля (северо-восточный сектор), земля Переяславля-Русского (юго-восточный сектор). Юго-западный сектор не имел таких крупных городов, как остальные (там были Канев, Торческ), и обозначался в летописях как Поросье, бассейн Роси. Здесь были помещены Черные Клобуки, тюркские племена, помогавшие оборонять Киевщину от половцев.
После бурных событий середины XII в. в судьбы Южной Руси вмешивались следующие важнейшие княжеские линии:
159


Изяславичи — потомки и родичи Изяслава Мстиславича, внука Мо* номаха.
Ростиславичи — сыновья и потомки Ростислава Мстиславича, внука Мономаха (брата Изяслава Мстиславича).
Юрьевичи — потомки Юрия Долгорукого, сына Мономаха.
Ольговичи — потомки Олега и Давыда Святославичей, внуков Ярослава Мудрого.
Яснее и проще всего обстояло дело в северо-восточном секторе, в Черниговско-Северской земле.
Князья Ольговичи, благодаря союзу с половцами и с Юрием Долгоруким, прочно закрепили за собой в качестве отчины весь этот северо- восточный сектор Руси с городами Черниговом, Новгородом-Северским, Путивлем, Курском.
Юрий Долгорукий выиграл от союза с Ольговичами то, что его сыновья и внуки тоже довольно прочно осели в Переяславле Русском, превратив пограничное Переяславское княжество в форпост владимиро-суздальской политики.
Не так уже случайно автор «Слова» переходит от страданий отважного Переяславского князя Владимира Глебовича прямо к призыву ко Всеволоду Суздальскому, его родному дяде и покровителю. Переяславское княжество оторвалось к этому времени от Киева и становится почти вассалом Владимиро-Суздальского.
К концу XII в. Всеволод Большое Гнездо начал из Переяславля оказывать давление на политику Киевского князя и переносить свои земельные притязания с левого берега Днепра на правый.
Сложнее обстояло дело с Правобережной частью Руси, формально целиком входившей в состав Киевского княжества XII в., а фактически подразделявшейся на собственно Киевскую землю и область Черного Клобука, находившуюся иногда под управлением другого князя.
В Киевской земле интересы князей сталкивались не только между собой, но и с интересами киевских «честных бояр и многих вельмож», ставших в XII в. повсеместно внушительной силой.
В кровавых усобицах, интригах и заговорах княжеские фигуры на Киевском столе мелькали одна за другой. За 30 лет (1146—1176) на великокняжеском престоле сменилось 28 князей! Некоторые из них умирали своей смертью, других убивали, травили ядом или выгоняли из Киева спустя месяц, или 8 дней, или даже через несколько часов (от утра до обеда) после вокняжения.
В целях ограничения княжеского произвола бояре заключали с каждым новым князем договор, «ряд», о своих и его правах и обязанностях.
Все это могло происходить только в условиях относительного затишья в степях, когда половецкий натиск был ослаблен. Когда же в 1170-е годы половецкие племена начали усиленную консолидацию под знаменами Шаруканида Кончака и перед Русью вставал грозный своим единством 160


враг, то Киевскому княжеству пришлось менять боярское самоуправство на более твердую постоянную власть.
«Великий и грозный» князь Святослав Всеволодич прокняжил в Киеве 18 лет (1176—1194) до своей естественной смерти в «серебряной седине».
«Слово о полку Игореве», приходящееся на самую середину его долгого княжения, написанное в прославление князя и в поддержку его политики, следует рассматривать как умный и прогрессивный политический трактат, автор которого исходил из верной общей ситуации.
Ослабление усобиц и большая устойчивость великокняжеской власти были тогда исторической необходимостью, добиться которой было не так легко. Постановления княжеских съездов о братолюбивом согласии и о неприкосновенности чужих отчин попирались самими участниками съездов. Запутанное право старшинства князей отступало перед правом силы. Юрий Долгорукий, например, бесцеремонно отстранил от великого княжения своего старшего брата и не пожелал оказывать ему почести, считая его младшим по отношению к себе. Недогадливый неудачник Вячеслав Владимирович попытался образумить своего младшего брата Юрия Владимировича: «Я был уже бородат, когда ты еще только родился!» Но Юрий дерзко пренебрег таким примитивным физическим старшинством — в его глазах старшим и правьш был только сильнейший, а Юрий был в силе, об этом прямо говорит летопись: «А Юрий силен. И Половцы Дикие с ним, а тех он золотом прельщает».
В этих условиях нужна была большая настойчивость и хитроумие, чтобы парализовать разрушительную силу княжеских усобиц. И киевское боярство, требовавшее от князей «ряда», еще в середине XII в. придумало своеобразную политическую систему дуумвирата, одновременного сопра- вительства двух князей, представителей двух враждующих княжеских линий.
Фактически соправителями от середины до конца XII в. были:
Вячеслав Владимирович и Изяслав Мстиславич,
Вячеслав Владимирович и Ростислав Мстиславич,
Ростислав Мстиславич и его племянник Мстислав Изяславич, владевший Белгородом и всем Черным Клобуком (Торческ, Треполь, Канев), Святослав Всеволодич и Рюрик Ростиславич, владевший «Русской землей», т. е. тем же Белгородом и Черным Клобуком,
Рюрик Ростиславич и Роман Мстиславич, получивший почти весь отцовский удел в Черном Клобуке,
Рюрик Ростиславич и Всеволод Большое Гнездо, оттягавший себе к концу XII в. Торческ и другие города в Черном Клобуке.
При каждом соправительстве в «Русской земле» сидели не безместные князья-изгои, а двое князей, владевших двумя огромными княжествами за пределами Южной Руси. За спиной Ростислава и его сына Рюрика стояло Смоленское княжество, за Изяславом и его сыном Мстиславом — богатая Волынь, за Святославом Всеволодичем — все гнездо чернигово- северских Ольговичей, за Всеволодом — Владимиро-Суздальское княже-
*| j Б. А. Рыбаков
161


ство. Все это создавало некоторое равновесие сил и ставило Южную Русь, ее Киевскую половину, на особое положение, прочно связывая ее со всей остальной Русью.
Помимо двух дуумвиров, в Киевской земле и в городах Черного Клобука к концу XII в. стало появляться все большее количество княжеских владений, принадлежавших другим, далеким от Киева князьям.
Так, в годы, близкие к «Слову о полку Игореве», в Киеве княжил представитель Ольговичей Святослав Всеволодич, сюзерен Черниговом Северских князей и владелец домениальных земель в далеких Вятичах. Рядом с ним, сделав своей резиденцией неприступный Белгород, княжил Рюрик Ростиславич, доменом которого была земля древлян и город Ов- руч. Еще ближе, под самым Киевом, лежал древний Вышгород, где укрепился Давыд Ростиславич, владевший Смоленским княжеством. В двух днях пути от Киева находился Торческ, столица полустепного русско- торческого сторожевого населения Поросья; им владел представитель; Изяславичей Волынский князь Роман Мстиславич. За Днепром, в Переяславле, княжил представитель Юрьевичей — Владимир Глебович.
Существовало еще несколько мелких уделов, судьба которых нам хуже известна (Треполь, Красн, Михайлов и др.).
Одним словом, Киевская земля (включая и Черный Клобук), в отличие от всех других княжеств, управлялась одновременно князьями (или их посадниками), представлявшими, пожалуй, большую половину всей Русской земли в самом широком смысле слова.
Поэтому нас не должно удивлять «златое слово» в поэме. Оно не было только поэтическим восклицанием, не имевшим практического смысла, — в самой Южной Руси находились адресаты его призывов.
Долевое участие ряда крупных самостоятельных князей во владении Южной Русью было, очевидно, вызвано не только стремлением к равновесию, но и возросшими потребностями обороны.
Оборона Руси от кочевников создавалась на протяжении многих столетий. В степях появлялись авары, болгары, хазары, печенеги, и славянским племенам приходилось организовывать защиту от их набегов. При достижении определенного уровня хозяйства наличие постоянной угрозы со стороны степи стало стимулировать создание государства.
Русь IX в. была именно таким лесостепным государством, которое охраняло земледельческое население степного пограничья и заслоняло остальные славянские племена.
К XII в. положение осложнилось — фронт обороны растянулся огромной тысячеверстной дугой от Карпат до воронежских лесов; участки этой дуги принадлежали разным государствам и управлялись разными князьями, что всегда вызывало трудности.
162


Пограничная линия имела вид гигантского лука, один рог которого упирался в Берладь и низовья Дуная, а другой — в землю воинственных курян. Тетива половецкого лука была оттянута далеко в степи, к Черному морю, Крыму и предгорьям Кавказа. Стрела была нацелена на сердце Руси — Киев.
По состоянию источников нам плохо известна организация обороны на юго-западных участках, где Галицкое княжество доходило до Дуная и моря. Здесь, на правом фланге обороны, существовали берладники, подвижное население, близкое, очевидно, по своим функциям к Черному Клобуку. Обрывистые, скалистые берега Днестра представляли естественную преграду, а в верховьях Южного Буга был построен ряд городков, в которых размещали безземельных князей.
Так же мало из летописей мы знаем и о левом фланге обороны, упиравшемся в лесные массивы Оскола и Среднего Дона. Археологам известны здесь на Пеле и Ворскле хорошо укрепленные городки и большие курганные кладбища дружинников, прибывших сюда, на пограничье, из земель радимичей, вятичей и даже мордвы. Очевидно, в XI—XII вв. здесь продолжалась практика Владимира Святославича, «нарубавшего лучших мужей» для пограничных гарнизонов из далеких северных областей.
Успехи в борьбе с половцами были таковы, что на месте ханских ста-( вок XI в. появились в XII в. русские города. Так, на месте Шаруканя (под Харьковом), носившего имя грозного основателя династии деда Кончака, находился город Донец с большим ремесленным посадом.
Курско-Харьковский участок лесостепи с самого начала успешно выдерживал печенежско-половецкий натиск. Все древние городища VIII— IX вв. не опустели от набегов, а устояли и сохранились до XII—XIII вв.,. представляя собою клин, врезающийся в степи с севера. Все эти археологические особенности вполне объясняют нам специальный раздел «Слова о полку Игореве», посвященный именно этим землям:
Куряне — известные витязи,
Под трубами повиты, под шлемами взлелеяны, С конца копья вскормлены.
Дороги им ведомы, овраги знакомы. Их луки натянуты, колчаны отворены, Сабли отточены...
Вся основная масса наших сведений о направлении половецких набегов относится к бассейну Днепра. Левобережные походы половцев устремлялись или на Переяславль-Русский (ныне Переяслав-Хмельницкий), или же на стык между Черниговскими и Курскими землями, к городу Вырю близ Путивля.
В Левобережье Днепра, всегда особенно доступном набегам степняков, уже в VIII—IX вв. сложилась особая система земледельческих поселков, приноровленная к обороне: все деревни являлись небольшими крепостями 11*
163


на высоких мысах с хорошо сохранившимися до наших дней следами земляных валов (так называемые городища ромейской культуры). Деревни- крепости располагались гнездами по 8—12 городищ на небольшом участке; одно из этих городищ было центром гнезда, и обычно имя его попадало в летопись как имя «града»: Путивль, Ромен, Гадяч, Лубен, Сновск, Рыльск и др. Такая система концентрации поселков не могла, разумеется, спасти от большого ханского похода, но должна была избавить от мелких самовольных наездов небольших отрядов. Возможно, что каждая крепость- деревня называлась «сотней», а совокупность нескольких крепостей с градом во главе их — «тысячей». «Сновская тысяча» попала даже в летопись. Левобережные «тысячи» XI—XII вв. были в какой-то мере далеким прообразом казацких полков XVI—XVIII вв.
Все крестьянское население Левобережья в зоне досягаемости печенежских и половецких набегов обладало однородной культурой, что свидетельствует о прочных связях между собой этих «сведомых кметей», боровшихся против общего врага.
В XI в. половцы разорили многие городища, проложив широкую дорогу на Русь к упомянутому выше Вырю. Эта дорога шла между Сулой, ставшей в XII в. пограничной рекой, и твердо устоявшей землей курян. К Вырю, на Средний Сейм, они приходили и как завоеватели, и как союзники черниговских или суздальских князей, чтобы отсюда двинуться в глубь Руси. В известной мере это были ворота, через которые половцы в XII в. часто проходили в русские земли. Закрыты эти ворота были силами Северского княжества: Путивль и Рыльск на Сейме, Воргол и Глухов севернее Сейма и, наконец, сама столица княжества — Новгород-Северский на Десне.
Не случайно после гибели северских войск в 1185 г. певец восклицал: «Загородите Полю ворота!»
Вторым направлением половецких походов было движение вдоль левого берега Днепра по пустынным солончаковым пространствам, где не было ни сел, ни городов. Это была рокадная дорога на Киевщину. Два брода — Зарубинский и Витичевский — вели отсюда на правый западный берег Днепра. Именно этими двумя путями и направились половцы на Русь после разгрома северских войск на Каяле: Гза двинулся на Путивль, а Кончак к Переяславлю с мыслью о дальнейшем движении к Киеву.
Солончаковая полоса пересекалась несколькими реками. Одна из оборонительных линий проходила по Суле, где были такие города, как Воинь Двоенная гавань близ Днепра), Желни (город, заселенный кривичами из Друцка), Лубен и Ромен, известный арабскому географу XII в. Идриси как торговый пункт. Возникла эта линия еще при Владимире.
чСледующая внутренняя линия, созданная тоже в конце X в., шла то Трубежу. Ее ключевой крепостью был Переяславль, откуда, вероятно, шло управление по всей Посульской линии. Близ Переяславля, как и ® земле курян, тоже есть городки с разноплеменным гарнизоном (например, Леплява у Золотоноши).
164


Чернигов был защищен другой старой линией по Остру, но так как ее легко можно было обойти с востока, то на нее, очевидно, особой надежды не было, и черниговские князья, подобно своим киевским соседям, организовали специальный заслон из тюркских племен — ковуев, выполнявших здесь ту же роль, что на Правобережье Черные Клобуки.
Географическое положение Черниговской, Северской и Переяславской земель, открытых степнякам и не имевших существенных естественных рубежей, было довольно тяжелым. Это отчасти объясняет нам постоянные политические сделки князей Ольговичей с половцами, поиски союзников среди половецких ханов.
Во время общерусских походов в степь чернигово-северские князья обычно занимали пассивно-оборонительную позицию, охраняя ядро своих владений на север от Десны и Сейма. В какой-то мере это диктовалось общими соображениями, так как если бы все русские силы без исключения отправились блуждать по степям и искать встречи с главными силами противника, то легко могло случиться другое — главные силы ханов могли уклониться от встречи в степи и глубоким рейдом проникнуть в беззащитные чернигово-северские земли, являвшиеся частью Русской земли в узком смысле слова.
Рассмотрим систему обороны важнейшей части Руси — Киевского Правобережья.
Самая богатая, исторически наиболее значимая часть Русской земли — Киевщина — представляла собой равносторонний треугольник, обращенный вершиной на север, в вершине были расположены сам Киев и Вышгород* северо-восточную сторону треугольника образовывал Днепр, а северо-западную — р. Ирпень и древлянские леса Основание треугольника — южная граница Руси, проходившая за р, Росью примерно по Тясмину.
Только одна древлянская граница не представляла угрозы для Киевской земли. Густые леса между Житомиром и Киевом надежно прикрывали этот фланг от степняков. Но две другие стороны треугольника находились под постоянной угрозой печенежского или половецкого вторжения. Это и обусловило сложную и своеобразную систему обороны, опиравшуюся на всевозможные природные особенности — на лесные массивы, на кручи днепровского берега, на овраги и водоразделы.
Киевский треугольник внутри состоял из трех частей: на севере р. Стугна, текущая с запада на восток, отсекала его верхнюю часть, покрытую вековым бором. На юге лиственные и хвойные леса по течению Роси создавали некоторый заслон. Особенно неприступны были низовья Роси около древнего Родня (городище Княжая Гора) и Канева. Между Стугной и Росью лежало огромное Перепетово Поле в 5000 кв. км с хорошими пастбищами и пашнями.
В X в., при Владимире, когда еще только начиналось построение постоянной обороны в государственном масштабе, задача состояла в том, чтобы затруднить передвижение печенегов по левобережному Заднепровью (линия на Суле и Трубеже), воспрепятствовать их переправе на пра765


вый берег у Заруба и Витичева (крепости Переяславль и Витичев) и сосредоточить окончательную оборону на южной опушке киевского бора на р. Стугне.
Во избежание обхода с запада недалеко от Киева был построен в 991 г. огромный город Белгород с площадью укреплений около 180 гектаров. Это был гигантский военный лагерь, средоточие нескольких тысяч воинов и надежное убежище для окрестного населения.
Оборонительная линия по Стугне шла всего в одном дне пути от Киева. Крупнейшим городом здесь был Василев (совр. Васильков), названный Владимиром в честь своего христианского патрона.
Далее на запад, к Днепру, шли: Новгород Малый, Тумащ и Треполь у устья Стугны. Это были небольшие крепости с суровым образом жизни их гарнизонов. Вдоль всей Стугны шел вал с сохранившимися следами бывших на нем деревянных стен. Стугнинские крепости были как бы башнями в этой сорокаверстной стене, защищавшей Киев.
’ Воспетые в былинах богатырские заставы князя Владимира Красное Солнышко стали известны нам после археологических раскопок этих крепостей (экспедиционные работы автора этих строк в 1961—1966 гг.).
Исключительный интерес представляют раскопки крепости Витичев на Днепре, охранявшей важнейший стратегический брод поблизости от устья Стугны.
Здесь обнаружены два ряда дубовых стен, резонатор для улавливания вражеских подкопов и на самой вершине крепостной горы — башня для сигнального костра — «виты».
С изолированной круглой площадки, на которой обнаружена эта башня, открывается широкий вид на низменный левый берег и на течение Днепра вниз и вверх от Витичева. На юге взгляд дозорных достигал Каневских высот и Зарубинского брода, а на севере — самого Киева.
Если печенеги подходили к тому или другому броду, то сигнальные костры, зажженные в Каневе и Витичеве, мгновенно, как в сказке о золотом петушке, оповещали киевского князя, что «рать идет со всех сторон». Самое название Витичева (совр. Витачева), очевидно, происходит от славянского слова «вита» или «вица», означающего «оповещение огнем». На полпути между Витачевым и Киевом есть р. Вита с несколькими городищами около нее, которые, быть может, являлись промежуточными «подстанциями» для передач из Витичева в пасмурную погоду, когда прямой видимости не было. Городище у с. Вита (может быть, древний Звенигород) расположено так, что если бы на нем был разведен сигнальный огонь, то он был бы виден и в Киеве, и в Белгороде.
Система огневой сигнализации исключала внезапность печенежского нападения на Киев в то тяжелое время, когда печенеги находились в одном дне пути от Руси.
Судя по всем мероприятиям Владимира, русские в конце X в. не могли еще оборонять Перепетово Поле, являвшееся удобнейшим плацдармом для кочевников при наступлении на Киев. Задача обороны сводилась, как мы 166


видели, к быстрому оповещению о нападении и к удержанию врага сначала на днепровских бродах, а потом на опушке бора, в 40 км от Киева.
Победы Владимира над печенегами позволили его сыну Ярославу Мудрому продвинуть главную оборонительную линию уже на 100—120 км на юг от Киева, на скалистые гранитные берега Роси, прикрытые плотными лесными массивами. Здесь в 1030-е годы было построено около полутора десятков крепостей: Юрьев (совр. Белая Церковь; город был назван в честь патрона Ярослава), Богуслав, Корсунь, Канев на Днепре и др. Крепости шли через 10—15 км и плотно прикрывали новую южную границу.
Крупнейшими городами стали Юрьев и Канев, прикрывавшие фланги. Об их важном значении можно судить по тому, что оба города были центрами епархий и в них сидели епископы.
С созданием оборонительной линии в Поросье опасное Перепетово Поле оказалось уже в тылу, оно стало внутренней степной поляной. Это вызвало новую заботу о более надежной защите переправ через Днепр, ведших с левого берега на Перепетово Поле, — Витичевского и Зарубинского бродов.
Быть может, в это время участок днепровского берега около Заруба был окаймлен десятикилометровым валом. Здесь находилась постоянная застава под начальством боярина, а иногда и князя.
Следующий этап развития обороны связан с нашествием половцев в середине XI в. Гонимые половцами из степей, тюркские же племена торков, берендеев, ковуев (называемые собирательным именем «Черные Клобуки») то нападали на русские земли, то двигались далее на запад. Киевские князья сумели заселить Черными Клобуками пустовавшее Перепетово Поле и создать здесь прочный и постоянный заслон от половцев из воинственной торческой конницы, успешно защищавшей русские рубежи, так как вместе с тем они защищали и свои перепетовские пастбища. Столицей Поросья стал г. Торческ, с которым можно связывать городище v с. Шарки на север от Роси.
Черный Клобук стал крупной военной и политической силой, с которой очень и очень приходилось считаться киевским князьям.
К концу XI в. появился новый вид крепостей с мощными оборонительными стенами, но без постоянного гарнизона. Они наполнялись воинами (может быть, торками?), очевидно, только непосредственно во время опасности (новая крепость Витичева, Тумащ).
В середине XII в. в дополнение к таким крепостям строятся крепости с постоянным русским крестьянским населением (например, Изяславль на Горыни, раскопанный М. К. Каргером). Это были своего рода военные поселения, жители которых занимались сельским хозяйством и несли воинскую повинность. Быть может, крестьяне-воины, жившие внутри крепостных стен под надзором воеводы, и были теми закупами, о которых как раз в эту эпоху говорит «Пространная Русская Правда». Задолжавший крестьянин-закуп должен был находиться на господском дворе, пахать 1в7


пашню и производить все виды работ, но не имел права без важной причины покинуть двор. Только так можно объяснить наличие в крепости большого количества земледельцев; воины Владимировых крепостей X в. земледелием не занимались — они получали, очевидно, от государства готовый хлеб или муку, так как даже жерновов для размола зерна у них не было.
Оборонительная система XII в. опиралась на следующие людские резервы: княжеские и боярские дружины, торческая конница, крестьянское (зависимое) население княжеских крепостей и народное ополчение городов и деревень.
Как мы уже видели, киевские князья во второй половине XII в. в связи с усилением половецкого натиска стремились привлечь на Киевщину возможно большее количество других князей из отдаленных земель, чтобы они принимали участие в обороне Русской земли. Через два столетия в других исторических условиях повторилось в известной мере то, что делал Владимир Святой, — он строил пограничные крепости и вербовал гарнизоны для них далеко на севере, чтобы ими усилить обороноспособность русского юга.
Теперь, в XII в., далекие правнуки Владимира поступали так же — в обороне Руси принимали участие князья волынские, смоленские, суздальские. Помимо земель с селами и городами, объектом защитительных действий была и важнейшая русская торговая магистраль — Днепр.
В середине X в. крайней южной крепостью Руси был, по словам Константина Багрянородного, Витичев, в 40 км от столицы. К концу X в. опорный пункт на Днепре продвинулся на 160 км ниже по реке и был расположен в устье Сулы. Археологи раскопали здесь уникальную крепость («Воинская Гребля»), внутреннее пространство которой представляло собой бассейн, сообщавшийся с рекой. Здесь могло укрыться от печенегов несколько десятков кораблей с драгоценным грузом.
В XII в. произошло еще одно продвижение вниз по Днепру, и русской базой, вклинившейся в половецкие степи, стал г. Угол на устье реки Орели. Охрана «Гречника» (так называли днепровский путь) была важным делом, объединявшим многих князей, заинтересованных в торговле с Византией.
Основные стратегические пункты киевские князья, по всей вероятности, стремились держать в своих руках — мы никогда не видим в летописях упоминаний о том, чтобы Юрьев, или Витичев, или Воинь попадали когда- либо во владение других князей.
Как видим* оборона Руси представляла собой очень сложную, разветвленную, тщательно обдуманную и проверенную десятилетиями систему. Опираясь на нее, русские князья нередко предпринимали глубокие рейды в глубь степей. Со времен Мономаха такая активная оборона считалась лучшим способом обезопасить Русь от очередного набега.
В 1160—1170-е годы, когда половцы при Кончаке снова усилились, русская сторона опять была вынуждена перейти к походам в глубь степей. 168


Но при этом было очень важно сохранить незыблемость всей оборонительной системы. Прорыв одного звена означал неисчислимые бедствия для многих русских областей. Вот почему так негодовали все русские люди и удивлялись иноземцы, когда Игорь обнажил два важных звена на восточном фланге — Северское и Курское.
В 1185 г. необходимость изыскать силы для заполнения бреши в русской обороне, образовавшейся в результате разгрома северско-курских войск, и побудила, очевидно, одного из влиятельных южнорусских людей обратиться с призывом ко всем русским князьям «загородить Полю ворота».


3
Летописные источники о походе Игоря в 1185 г.
\ А
v ЦСЛЙ/ И русское летописание эпохи «Слова о полку Игореве» пред- И Ж ставлено: Ипатьевской летописью, содержащей интересней- х) ший Киевский летописный свод 1198 г., Лаврентьевской вла- Glza ТЖ- димиро-суздальской летописью, сохранившей ряд сводов XII и начала XIII вв., и новгородскими летописями, дающими мало материала для нашей темы.
Как уже было сказано в предисловии, мною подготовлена книга о летописцах эпохи «Слова»; это позволяет остановиться здесь только на самых общих положениях, необходимых для понимания нашего главного источника— Киевской летописной повести о походе 1185 г. (Ипатьевская летопись).
В изучении богатств нашего летописного фонда многое сделали К. Н. Бестужев-Рюмин, А. А. Шахматов, М. Д. Приселков, Д. С. Лихачев и А. Н. Насонов L
Дальнейшее изучение Ипатьевской летописи, наименее затронутой предшествующими исследованиями, показало важность и сложность этого подробного источника1  2. Киевский свод 1198 г. в отношении последней трети XII в. оставался все еще недостаточно изученным. Однако этот летописный свод содержит очень много формальных примет, позволяющих приступить к выявлению его составных частей и этапов его формирования. 1 К. Н. Бестужев-Рюмин. О составе русских летописей до конца XIV в. СПб., 1868; А. А. Шахматов. Обозрение русских летописных сводов XIV—XVI вв. М.—Л., 1938; М. Д. Приселков. История русского летописания XI—XV вв. Л., 1940; Д. С. Лихачев. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.—Л., 1947; А. Н. Насонов. История русского летописания XI—начала XVIII вв. М., 1969; из новейших работ следует добавить: Ю. А. Лимонов. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1967; А. Г. Кузьмин. Ипатьевская летопись и «Слово о полку Игореве». «История СССР», 1968, № 6, стр. 64—87.
2 Б. А. Рыбаков. Боярин-летописец XII в. «История СССР», 1959, № 5, стр. 56—79. Он же. Древняя Русь. М., 1963, стр. 301—345.
170


Такими приметами являются: различие стилей летосчисления, пустые годы, различия в языке и стиле, диалектные особенности, наличие или отсутствие церковной фразеологии, степень осведомленности в дипломатических делах, степень широты круга интересов (от княжеской семейной хроники до общерусского повествования), включение самостоятельных повестей, знакомство с европейскими делами и т. п.
Вторую группу признаков составляют политические симпатии летописцев, отражение ими интересов того или иного князя. Корреляция разных признаков позволяет наметить составные части летописного свода, предположительно назвать авторов, разгадать их пристрастность, тенденциозность. Пользуясь результатами своего специального исследования, «Русские летописцы эпохи «Слова о полку Игореве»», я могу наметить следующие части Киевского свода 1198 г., принадлежавшие различным авторам:
1. Киево-Печерская летопись, доведенная до начала 1170-х годов. Предположительно ее автором мог быть известный архимандрит монастыря Поликарп. В ранней своей части эта летопись отражала интересы Ольговичей, а позднее — Ростислава Мстиславича, с которым Поликарп был лично близок.
2. Митрополичье летописание эпохи властвования Андрея Боголюб- ского над Киевом.
3. Чернигово-суздальское летописание 1174—1176 гг., вклинившееся в киевскую летопись, очевидно, при Святославе.
4. Летописание Рюрика Ростиславича, особенно четко выделяемое в 1180—1190-е годы. По своим характерным особенностям необычайно близко к тем разделам более ранней летописи, которые были связаны мною с именем Петра Бориславича: отсутствие церковности, интерес к дипломатическим и военным делам, широта кругозора, эпическое спокойствие в изложении событий, боярские симпатии и значительная независимость суждений. По своему отношению к судьбам Руси, событиям и людям конца XII в. этот летописец ближе всех своих собратьев к автору «Слова о полку Игореве». Возможно, что около 1190 г. при дворе Рюрика был создан промежуточный летописный свод, лояльно относившийся к соправителю Рюрика Святославу Всеволодичу, летопись которого была использована сводчиком 1190 г. Можно думать (как будет показано ниже), что у основного летописца был помощник родом из Галича. В отличие от основного летописца Рюрика, галичанин любил церковную риторику. Летопись Рюрика симпатизирует Игорю Святославичу Северскому, с которым Рюрик в 1188 г. породнился.
5. Летопись Святослава Всеволодича 1179—1194 гг. Дошла до нас только в извлечениях. Автор летописи — церковник, любящий библейскую терминологию. По отношению к Игорю летописец (как и его князь) враждебен.
6. Окончательная обработка свода 1198 г. принадлежала, как показал еще М. Д. Приселков, игумену Выдубицкого монастыря Моисею, риторскою речью которого 24 сентября 1198 г. и завершается свод. Моисей был 171


придворным летописцем Рюрика Ростиславича. Ему принадлежат и более ранние записи о всех Ростиславичах (преимущественно некрологические).
7. 	Летописи Игоря Святославича в своде 1198 г. нет; есть только выписки из какой-то узкосемейной хроники о рождении старших сыновей Игоря и ретроспективные записи о взаимоотношении Игоря с его шурином Владимиром Галицким; есть также несколько дополнений, оправдывающих отказы Игоря от участия в походах против половцев, которые могли принадлежать летописцам Рюрика. Этих предварительных замечаний достаточно для того, чтобы мы могли начать детальный анализ той части Киевского летописного свода 1198 г., где помещена обширная повесть о событиях 1185 г.
Киевская летописная повесть о походе Игоря в 1185 году
В Ипатьевской летописи рассказ о неудачном апрельско-майском походе Игоря Святославича Северского в 1185 г. является одним из крупнейших, уступая по объему лишь рассказу об убиении Андрея Боголюбского.
Уже К. Н. Бестужев-Рюмин усматривал здесь особую повесть, включенную в Киевский летописный свод 1.
В пользу самостоятельности этой повести как литературного произведения говорят ее первые строки, где полководец (единственный раз на протяжении всего свода!) именуется не только по отчеству, но и по своему деду:
«Святославичъ Игорь, внук Олгов, поеха из Новагорода, месяца априля в 23 день, во вторник. . .» (стб. 637).
Обычно имя деда употреблялось только в торжественных некрологах, а по отношению к живым князьям в тех случаях, когда нужно было познакомить читателя с молодым, малоизвестным княжичем: тогда называли имя его деда, но пропускали отчество.
Запись об Игоре Святославиче, внуке Олега, является уникальной, и аналогия ей есть только за пределами летописных текстов, в «Слове о полку Игореве».
Повесть завершает собою годовую статью 1185 г.; она начинается с выступления в поход 23 апреля и заканчивается описанием приезда Игоря (после плена) в Киев, что могло быть осенью 1185 г.
Концовка повести, несмотря на свою краткость, напоминает нам о существовании тогда в Киеве двух летописцев соответственно двум киевским князьям-соправителям Святославу и Рюрику:
1 	К. Н. Бестужев-Рюмин. Указ, соч., стр. 110—115.
772


«Игорь же оттоле (из Чернигова) еха ко Киеву к великому князю Святославу и рад бысть ему Святослав, также и Рюрик, сват его» (стб. 651).
Тот летописец, который писал, что Игорь едет в Киев к Святославу, не упомянул Рюрика. Это явно Святославов летописец. Второй летописец, нарушая грамматическую ясность, вставляет дополнение о том, что и Рюрик, сват Святославов, тоже рад Игорю. Формула с упоминанием сват- ства является устойчивым признаком летописца Рюрика.
По своему месту в своде повесть о 1185 г. находится на резком переломе летописания: до рассказа о походе Игоря 1185 г. в описании всех важнейших событий (разгром Кобяка на Ерели 30 июля 1184 г., разгром Кончака на Хороле 1 марта 1185 г.) явно преобладает летописание Святослава Всеволодича; летописцу Рюрика можно приписать лишь второстепенные эпизоды, связанные с Игорем (походы на Хирию и на Мерл). С 1187 г. исчезают какие бы то ни было следы летописи Святослава — полным хозяином летописного текста становится летописец Рюрика с его галицким информатором. Из летописи Святослава почерпнут после его смерти только его некролог.
Итак, повесть о походе Игоря 1185 г. помещена почти на стыке двух разных частей свода: великокняжеская летопись Святослава использована по 1186 г. включительно (краткая заметка 1186 г. об освящении Святославом церкви в Чернигове), а уже с 1187 г. идет летопись, связанная только с Рюриком.
Повесть о походе Игоря 1185 г. состоит из трех частей, неравных по объему: 1. Поход и две битвы с половцами. Поражение. 2. Отражение набега Кончака Святославом. 3. Побег Игоря из плена.
Текст повести о походе Игоря не является целостным, единым произведением, написанным от начала и до конца одной рукой. В нем видны вставки, разрывающие первоначальный текст, несогласованные оценки действий Игоря, свидетельствующие о наличии разных текстов, плохо объединенных редактором, и, наконец, параллельные рассказы об одном и том же событии.
Начнем с рассмотрения двух таких параллельных рассказов, помещенных один за другим и поэтому создающих впечатление дублировки самих событий:
Володимер же слашеть ко Святославу и ко Рюрикови и ко Давыдовы и рече им: «Се половьци у мене, а помозите ми».
Святослав же слашеть ко Давыдовы, а Давыд стояшеть у Треполя со Смол- fl яны.
Смолняне же почаша вече деяти, рекуще: «Мы пошли до Киева, да же бы была рать — билися быхом. Нам ли иное рати
Володимер же слашеться ко Святославу Всеволодичю и ко Рюрикови Ростислав вичю, понуживая их к собе да быша ему помогле.
173


искати, то не можемь — уже ся есмы из- немогле».
Святослав же с Рюриком и со инеми по- мочьми влегоша во Днепр противу Половцем.
А Давыд возвратися опять со Смол- няны.
То слышавше Половци и возвратишася от Переяславля.
Идущи же мимо приступиша к Римови. Римовичи же затворишася в городе и возлезше на забороле; и тако божиим судом летеста две городници, с людми, тако к ратным. И на прочая гражаны найде страх.
Да котореи же гражане выйдоша из града и бьяхуться, ходяще по Римьскому болоту, то теи избыша плена, а кто ся остал в городе — — и те вси взяти быша.
Они же опоздишася, ожидающе Давыда Смолняны.
И тако князе Руские опоздишася и не заехаша их.
Половци же вземше город Римов и опо- лонишася полона и пойдоша восвояси.
Первый рассказ много обстоятельнее и подробнее, но и во втором сказано обо всем существенном.
Очевидно, продолжением первого рассказа является сообщение о том, чю делала восточная армия половцев, пошедшая в Посемье к Путивлю, где хан Гза пожег острог города2.
Таким образом, первый рассказ отличается от второго не только большим вниманием к княжеским делам и военным деталям, но и большим интересом к земле Игоря и отсутствием церковных рассуждений.
По формулам упоминания князей-соправителей первый рассказ может быть связан с летописцем Рюрика, избегавшим отчеств, а второй отнесен к летописцу Святослава Всеволодича.
Это проливает свет на формирование всего повествования о делах 1185 г. Если при его написании были использованы две основных киевских летописи того времени, то нашей задачей является рассмотрение других частей повествования с этой точки зрения — следы работы этих двух, уже известных нам летописцев могут найтись и там, где нет параллельных, текстов.
Создается такое впечатление, что для написания всей первой части (поход, две битвы) был использован текст, написанный летописцем Рюрика: перечень князей, маршрут, темп марша, донесения разведки, точнейшая дислокация полков, ход битвы, погоня, перечень половецких ханов, детали последней воскресной битвы, имена воевод, восхваление рыцарской доблести раненого Игоря — все это полностью совпадает с приметами этого летописца. Даже такая его черта, как внимание к боярам, и та присутствует 2 	Этот рассказ много полнее изложен у Татищева. См.: В. Н. Татищев. Указ, соч., т. III, стр. 138.
174


в этом тексте: когда бегство ковуев вызвало сумятицу в полках, то автор спешит разъяснить: — «не бяхуть бо добре смялися с Ковуи, но мало кто от простых, или кто от отрок бояръских. Добры бо ecu бъяхутъся идуще пеши и посреди их Всеволод не мало мужьство показа».
Этот раздел повествования дополнен большим количеством вставок с благочестивой риторикой. Вставки, очевидно, принадлежат третьему автору, являвшемуся, по всей вероятности, составителем и редактором «Повести о походе Игоря в 1185 г.».
Второй раздел, рассказывающий о действиях Святослава Киевского, написан его летописцем. События здесь вводятся по мере того, как с ними знакомится Святослав. Автор заставляет читателя как бы сопутствовать великому князю: вот князь отправился в Корачев, куда он обычно ездил по своим вотчинным делам, но теперь летописец сообщает более высокую цель: «и сбирашеть от верхних земль вой, хотя ити на Половци к Донови на все лето».
Великий князь, только что победивший половцев, показан здесь организатором небывалого похода на Дон на все лето, ради чего он подготавливает мобилизацию отдаленных «верхних» земель.
Вот на обратном пути князь, проезжая через столицу своих северских вассалов, неожиданно узнает о тайном, скрытом от него сепаратном походе Игоря и Всеволода. «И нелюбо бысть ему», что братья «шли суть на Половци утаившеся его». С малыми силами они отправились в тот самый поход на Дон, который он так тщательно готовил, сговариваясь со Смоленском и вятичами. Продолжая неторопливое плавание по Десне, он достиг Чернигова и здесь узнал о трагедии на Сюурлии.
Далее автор второго раздела говорит о том, как оперативно и деловито Святослав организовал отпор половцам и затворил главные ворота Руси на Днепре.
Вся конструкция этого раздела свидетельствует о том, что, за исключением дублированного текста о походе Кончака к Переяславлю, он написан летописцем Святослава Всеволодича. Благочестивый редактор ограничился в этом разделе только одной вставкой о казнях божиих, сходной с летописной статьей 1176 г.
В третьем разделе повествования о 1185 г. (плен и побег Игоря) сохранились фрагменты какого-то текста, враждебного или недоброжелательного к Игорю, резко противоречащие содержанию и духу всего повествования.
Во-первых, вызывает недоумение то, что автор (или один из авторов) этого раздела считает нужным показать свободную и привольную жизнь Игоря в плену.
Это идет вразрез со всем предшествующим описанием результатов похода Игоря как огромного несчастья, вызвавшего «скорбь и тугу лютую» во всех Северских и Черниговских землях, когда всем оставшимся на родине «немило бяшеть тогда комуждо свое ближнее, но мнозе тогда отре- кахуся душь своих, жалующе по князих своих», А князь, главный ви/75


новник смерти и плена тысяч людей, оказывается, живет в половецком плену на берегу Тора без всяких стеснений. Его окружают в качестве почетной стражи два десятка знатных юношей, сыновья ханов и вельмож, «но волю ему даяхуть — где хочеть ту ездяшеть и ястребом ловяшеть». «А своих слуг с 5 и с 6 с ним ездяшеть». Своей стражей Игорь может распоряжаться, и они «бес лря творяхуть повеленное им».
Игорь мог совещаться со своими боярами и даже для полного комфорта смог вызвать к себе из Руси попа «со святою службою».
Рассказывая все это, автор летописи имел какую-то определенную цель, не совпадавшую с замыслом других частей. Если бы автор описания жизни Игоря в плену был единомыслен с автором основного текста, то ему лучше было бы умолчать о привольном житье полоненного князя и не вносить диссонанса в стройное и логичное повествование о лютой туге и о том, что «мнозе печаловахуться и проливахуть же слезы за него (Игоря)». Очевидно, задачи у авторов разных разделов были различны. С еще большей определенностью этот диссонанс выступает в описании замысла побега. Логика изложения здесь сильно нарушена. Быть может, некоторую ясность внесет разделение текста на две группы, печатающиеся далее с разными отступлениями от полей:
«Будущю же ему в Половцех; тамо ся налезе ся мужь, родом половчин, именем Лавор. И тот приим мысль благу и рече: — Пойду с тобою в Русь. — Игорь же исперва не имяшеть ему веры
но держаше мысль высоку своея уности мышляшеть бо емше мужь и бежати в Русь
молвяшеть бо: — Аз славы деля не бежах тогда от дружины и ныне не славным путем не имам пойти — » (стб. 649—650).
Если рассматривать весь приведенный отрывок как единый и целостный текст, то перед нами встанут непреодолимые трудности: почему мысль о побеге в устах половецкого воина является благой мыслью, а в тексте от автора — высокой, т. е. горделивой, самонадеянной?
Почему Игорь думает о побеге с каким-нибудь проводником и тут же говорит совершенно противоположное, что он не собирается бежать от своей дружины3 ?
Противоречия могут быть разрешены только допущением, что перед нами куски двух различных текстов; автор одного считал, что побег необходим, а другой автор считал это неразумным мальчишеством. Летописец дважды корит князя юностью: сначала за то, что «не воздержавше уности отвориша ворота на Русьскую землю», а затем за то, что у него
3 	В. Панов в своем переводе Ипатьевской летописи («Древнерусские летописи. Перев. и коммент. В. Панова». М., 1936, стр. 235—236) вышел из этих противоречий весьма своеобразно: он просто вставил от себя в двух случаях отрицание «не», придавшее этим отрывкам обратный смысл: 1. «Игорь не думал брать мужа и бежать в Русь». 2. «Ты не ищешь взять мужа й бежать с ним».
176


появилась дерзкая мысль о побеге сам-друг. Очевидно, в расчеты этого автора входила дискредитация Игоря.
«Уность» может быть понята как возраст, но тогда это слово неприложимо к тридцатипятилетнему князю Игорю, через год ставшему дедом. Возможно, что здесь под «уностью» понимались младшие дружинники, дети боярские, далекие предшественники «убогих воинников» XVI в., толкавшие князя на дерзкие авантюры. В этом случае вина князя состояла бы в том, что он слушает не мудрых бояр, а безрассудных юнцов, за что и расплачивается.
При принятом нами разделении текста первый и третий отрывки получают ясный смысл: автор, сторонник побега, сообщает, что благая мысль о побеге Игоря из плена с проводником родилась в голове половчина Лавра, но Игорь отверг его предложение ссылкой на рыцарскую честь. Ответ князя был хорош вдвойне — он был и благороден, и осторожен (что не было лишним, так как Игорь «исперва не имяшеть ему веры»). Спутники Игоря Святославича — сын тысяцкого и конюший — уговаривали его бежать:
«Пойди, княже, в землю Рускую. Аще восхощетъ бог— избавить тя» (стб. 650).
Здесь мысль о побеге как бы освящена именем бога, но почти рядом находятся строки, снова противоречащие основному тексту и резко порицающие идею бегства:
«Но, якоже преже рекохом, возвратишася от Переяславля Половци и рекоша Игореви думци его: — Мысль высоку и неугодну господеви имеешь в собе: ты ищеши няти мужа и бежати с ним, а о семь чему не разгадаешь — оже приедуть Половци с войны, а се слышахом, оже избити им князя и вас и всю русь? Да не будеть славы тобе ни живота! — » (стб. 650).
Внутренних противоречий здесь еще больше.
Во-первых, в этом небольшом отрывке не все сходится во времени: начальная фраза сообщает о том, что половцы уже возвратились из переяславского похода, а рассуждения о греховности побега князя из плена ведутся еще только в предвидении их предстоящего возвращения («оже приедуть Половци»).
В речи думцев никак не сходится конец с началом. Последствия возвращения половцев из неудачного похода обрисованы думцами Игоря в крайне мрачных тонах: «мы слышали, что они хотят убить князя и вас (очевидно, «нас» — бояр?) и всю русь. И не будет тебе, Игорь, ни славы, ни жизни».
Единственный логический вывод, который можно было сделать из таких грозных предостережений, — это бежать всем, кто имел возможность избегнуть предстоящей страшной расправы, бежать, чтобы сохранить свой
j2 Б. А. Рыбаков
777


«живот». Последующий текст и построен именно на таком логическом выводе:
«Князь же Игорь приим во сердце съвет их (думцев) уполошися приезда их (половцев) и возиска бежати в Русь» (стб. 650).
Однако все это находится в непримиримейшем противоречии с началом речи думцев к Игорю о неугодности господу мысли о побеге князя и о розысках им проводника для побега. Противоречит это и ответу Игоря Овлуру, когда он заявил, что он с поля битвы не бежал от своей дружины «и ныне неславным путем не имам пойти».
Перед нами два различных по своему отношению к Игорю и несомненно разновременных текста.
Последовательность их не вызывает сомнений: первоначально были сделаны записи, враждебные Игорю, порицавшие князя за самую мысль о бегстве от своей дружины.
Эти мысли высказаны устами «думцев» Игоря, т. е. его боярской думы, представителей старшей («смысленной», как сказали бы во времена Яна Вышатича) дружины. Подстрекали князя к побегу его юные слуги: конюший и сын тысяцкого. Может быть, здесь ключ к пониманию слов о высокой мысли «своея уности», т. е. о самонадеянных замыслах его юношей?
Позднее какой-то доброжелатель Игоря, знавший о благополучном исходе побега, редактировал текст первого автора, исходя из того, что «из- бави и господь за молитву хрестьяньску». Редактировал он не очень умело и главным образом за счет вставляемых в чужой текст своих дополнений^ всегда очень благочестивых, всегда благорасположенных к Игорю. Однако при таком тенденциозном редактировании уцелели фрагменты текста с противоположной тенденцией, что объясняется, очевидно, тем, что редактор- составитель «Повести» вынужден был извлекать фактический материал для нее из текста летописи, недоброжелательной к Игорю Святославичу и стремившейся подбором фактов и речей обрисовать князя в невыгодном свете.
К таким фрагментам следует отнести, во-первых, неблагоприятное для Игоря противопоставление скорби разоренной половцами Северской земли вольготному образу жизни в половецком плену того самого князя, по чьей вине бесславно погибли защитники этой земли.
Вторая группа уцелевших фрагментов продолжает такое противопоставление жизни князя, окруженного почетной свитой и охотящегося с ястребами, его неразумному стремлению к побегу.
По словам своих ближайших соратников, Игорь, задумав побег, восприняв не угодную богу «мысль высоку своея уности», должен был над чем-то серьезно задуматься — «а о семь чему не разгадаешь — оже при- едуть Половци с войны. .?». Ответа на этот вопрос, как мы видим, в плохо сохранившемся тексте нет, так как конец данного отрывка приноровлен к последующему оправданию побега князя Игоря.
178


Побег Игоря с Овлуром в 1185 г. Кончак гонится за беглецами (Радз. лет.)
В силу этого для нас остается единственная возможность проникнуть в первоначальный смысл недоброжелательных фрагментов — это представить себе положение других князей, думцев Игоря и всей содержащейся в плену руси, после того как состоится побег одного князя Игоря, бросившего всех своих соратников на произвол заведомо суровой судьбы.
«Слово о полку Игореве» совершенно недвусмысленно говорит о возможности печальных последствий побега Игоря для оставшихся в плену, в частности для его родного сына:
Млъвит Гзак Кончакови:
— Аже сокол к гнезду летит —
— Соколича растреляеве
Своими злачеными стрелами!
Лаврентьевская летопись также раскрывает обратную, темную сторону побега Игоря, с учетом которой мысль о побеге могла бы быть сочтена греховной:
«И по малых днех ускочи Игорь князь у Половець. . . гониша по нем и не обретоша его... а они вси держими бяху твердо и стрегоми и пот- вержаеми многими железы и казнъми» (ЛЛ, стр. 379).
12*
179


Побег князя ухудшил положение всех русских пленников (в том числе и его брата и племянника), попавших в этот плен благодаря Игорю. После того как Игорь получил свободу, их не только стали стеречь более твердо, но и истязать «многими казньми».
Причина конфликта Игоря со своими боярами во время половецкого плена могла заключаться в перечисленных выше репрессиях в случае побега, но могла корениться и в другом — в разногласиях по поводу иного, привычного пути высвобождения из плена — выкупа.
Обычным исходом в случае плена был размен или выкуп. Зимою 1190/91 г. Ростислав Рюрикович разбил половцев на р. Ивле:
«Яли бяху Чернии Клобуци половецького князя Кобана, но блюдучися князя Ростислава, не водя его в полк, уладившеся с ним на искуп и пустиша и» (стб. 672).
Когда сам Святослав Всеволодич в молодые годы попал в половецкий плен, то его выкупил или обменял Изяслав Давыдович, с которым он воевал тогда:
«Изяслав же с женою своею выручиста Святослава в Половець и инех руской дружины многых выручиста и многым добро изда- васта» (1154 г., стб. 475).
Применительно к событиям 1185 г. мы располагаем двумя свидетельствами о мирном размене пленных. Лаврентьевская летопись сообщает:
«И поиде путем гость. Они же (половцы) казаша рекуще: — Пойдете по свою братью, али мы идем
по свою братью к вам — » (ЛЛ, стр. 378).
Татищев в двух местах говорит о выкупе в связи с поражением Игоря в 1185 г.:
Половцы «. .. прислали роспись, колико за кого окупа прислать, положа цену несносную; и хотя Святослав Игоря выкупить желал, но Половцы его не отдавали прежде, как молодшие князи и воеводы заплачены будут, токмо Ярослав, имея много приятелей в Половцах, собирая половецких пленников, оными своих черниговских, також и княгиня Всеволодова многих выменяли» 4.
Игорь «... чаял долго у них (в плену у половцев) пробыть и хотя у оных большую ласку приобрести, многих богато дарил; не мог бо окупа заплатить, понеже за него просили 2.000, за прочих князей по 1.000, а за воевод по 200 и по сту гривен» 5.
'Сумма выкупа в 2000 гривен была весьма значительной. Она равнялась почти 400 кг серебра, равнялась доходу епископа за 8 лет, почти
•* В. Н. Татищев. Указ соч., т. III, стр. 137.
6 Там же, стр. 138.
J80


равнялась доходу, собираемому за год с такого большого и богатого княжества, как Смоленское.
То обстоятельство, что Игорь «не мог окупа заплатить» и что даже великий князь Святослав не мог (или не хотел) выручить свою братию, сильно осложняло положение русских пленников 1185 г.
Противоречия в летописных текстах можно понять только в том случае, если мы восстановим события таким образом: Игорь, узнав о высокой цене выкупа и не желая платить столько денег своему свату Кончаку, пришел к «мысли высокой и неугодной господу» — найти проводника по степям («няти мужа») и бежать с ним из плена, бросив всех своих соратников и оставив их во власти победителей, невзирая на то, что половцы после побега должны были бы «потвержать многими железы и казньми» всех русских воинов.
Речь думцев в ее первоначальном виде мы должны представлять себе так, что они, очевидно, предлагали князю уладиться с половцами добром, но ни в коем случае не бежать одному, оставив всех на произвол судьбы. Угроза расправы с пленниками должна была ускорить выплату выкупа, срок которого мог быть обозначен возвращением Кончака из похода. Нет сомнения в том, что половцам было крайне невыгодно полное уничтожение всех пленных. Игорь, его брат, сын, племянник и 50 бояр по расценкам выкупа стоили около 15 000 гривен, что равнялось примерно стоимости годового княжеского дохода шести крупных княжеств, или половины Руси! Маловероятно, чтобы половецкие ханы после неудавшегося похода могли пренебречь таким огромным богатством, но что в их интересах было запугать пленников с целью ускорения выкупа (до ответного похода русских), это едва ли вызывает сомнения.
Итак, стремление Игоря убежать из плена расценивалось его боярами с человеческих и религиозных позиций явно отрицательно. В связи с этим становится вполне понятным и описание привольного житья князя в плену у своего свата — Игорь задумал побег не оттого, что оказался в плену в невыносимых условиях, а лишь потому, что ему в голову пришла такая дерзкая, юношеская мысль.
Из тех двух летописцев, трудами которых пользовались при составлении сводного текста повествования, такая точка зрения могла быть только у летописца Святослава Всеволодича.
Игорь, во-первых, не участвовал в организованном Святославом общем успешном февральском походе 1185 г.; во-вторых, нарушив феодальную субординацию, он тайно от своего сюзерена задумал сепаратный поход; в-третьих, не сумел обеспечить разведку и обрек свое войско на неслыханное поражение; в-четвертых, нарушил общерусскую оборону и открыл дорогу половцам; в-пятых, сорвал большой поход на Дон, заставив вместо этого всех князей вести оборонительные бои на Днепре и Сейме; в-ше- стых, поставил Святослава и других князей, хотевших выкупить пленных, если верен рассказ о выкупе, под угрозу разорения.
18/


Нам нужно постоянно помнить, что отношения между Святославом Всеволодичем и Игорем были враждебны начиная со смерти отца Игоря в 1165 г., когда Святослав серьезно ущемлял интересы несовершеннолетних княжичей Игоря и Всеволода. Не улучшились они и в дальнейшем.
Десять лет спустя Игорь вместе со старшим братом грабил юго-восточные окраины Черниговского княжества Святослава, угоняя скот из всех сел вокруг Стародуба. Быть может, к воспоминаниям об этих молодых годах Игоря и относятся слова о горделивых мыслях юного Игоря?
Накануне событий, отраженных в повести 1185 г., когда Святослав Всеволодич был уже великим князем, мы по-прежнему видим «княжье непособие» Святославу со стороны его вассала Игоря: в феврале 1184 г., отправившись на половцев с полками великого князя, Игорь из-за ссоры с Владимиром Переяславским «возвороти киевские полки». В июле того же года Игорь уклонился от участия в большом и далеком великокняжеском походе и предпринял сепаратные действия у границ своего княжества. В феврале 1185 г. Игорь только делал вид, что пытался присоединиться к новому большому великокняжескому походу, а на самом деле тайно готовился ко второму сепаратному выступлению, так дорого ему обошедшемуся.
Игорь, очевидно, в большей мере ориентировался не на Святослава, а на другого соправителя, на великого князя Рюрика, отец которого оберегал интересы малолетнего Игоря, а сам Рюрик вместе с Игорем в свое время воевал против Святослава Всеволодича в зиму 1174/75 г.
Святославу Всеволодичу не за что было любить Игоря, и поэтому позиция его летописца вполне естественна и не должна нас удивлять. Первоначальный вариант его летописного рассказа был построен, как мы можем полагать, на противопоставлении двух основных фигур: положительного героя 1185 г., Святослава, и отрицательного — Игоря. Героем- жертвой стал не Игорь, а Владимир Глебович Переяславский, принявший на себя «смертные язвы» в конечном счете из-за полководческой слабости Игоря.
Как был изображен поход Игоря и обе битвы этим летописцем, мы не знаем, так как в этой части киевского свода нет фрагментов, которые могли бы быть возведены к летописи Святослава. Но надо думать, что по своему духу изображение похода и битв в ней должно было быть близким к рассказу Лаврентьевской летописи, в основе своей недоброжелательному и ядовитому.
Не меньший интерес, чем выяснение двойственного состава текста, представляет для нас рассмотрение редакционной работы.
Анализ описания побега Игоря привел к выводу, что первоначальный текст в этой части был недоброжелателен к Игорю, но сам составитель 182


повествования был его сторонником и стремился, правда не всегда последовательно, сглаживать острые углы имевшегося в его руках источника и показать, что побег был необходим для спасения жизни князя.
Проследим работу этого благожелательного редактора в двух направлениях: во-первых, из какого материала он строил свое повествование и как им пользовался при наличии внутренних противоречий в нем, а во- вторых, какие он делал добавления и к какому результату стремился. Результаты последующих рассуждений могут быть представлены в виде таблицы, где показано, какие строки «Повести» относятся к тому или иному из трех авторов.
Материалом для составления специального повествования о событиях 1185 г. послужили две киевские великокняжеские летописи князя Святослава Всеволодича и князя Рюрика Ростиславича. Первая из них была недоброжелательна к Игорю и подчеркивала его минусы; вторая летопись очень объективно и обстоятельно излагала события.
Описание самого похода и двух битв с половцами редактор предпочел взять из летописи Рюрика, так как автор ее давно уже зарекомендовал себя как непревзойденный знаток военного дела, и, кроме того, самой конструкцией и тоном рассказа он стремился выгородить Игоря, а следовательно, по своим симпатиям был единомышленником составителя «Повести».
Описание организации обороны после поражения Игоря взято, несомненно, из летописи Святослава, так как именно этот князь находится в центре внимания летописца в этом разделе. Приход Кончака к Переяславлю, измена Давыда Ростиславича и взятие Римова описаны с использованием обеих летописей.
Плен и побег описаны, очевидно, без привлечения Рюриковой летописи, так как никаких признаков ее стиля мы здесь не видим, кроме самой последней фразы о Рюрике как свате Святослава.
Это дает нам драгоценное указание на то, что последнее слово было сказано летописцем Рюрика и что редакционная обработка была проведена не позже 1192 г., до исчезновения формулы «со сватом своим».
Рассмотрим редакционные дополнения составителя к отобранным текстам.
Во всех частях повествования много риторических благочестивых фраз, иногда хорошо прилаженных к тексту, а порою и инородных по отношению к обычному прозаическому рассказу.
Их объединяет то, что все они сделаны в пользу Игоря; там, где сущность событий обращается против Игоря, эти риторические фразы смягчают складывающуюся у читателя оценку, выставляя рыцарственность и благочестие князя на видное место.
Ни одному из авторов двух использованных летописей их приписать нельзя — летописец Святослава был благочестив и любил церковность, но не считал нужным выгораживать Игоря. Летописец Рюрика очень заботился о престиже Игоря, но не был благочестив.
183


Прежде всего напрашивается такое решение: у Рюрика помимо историка-полководца был и историк-вития, велеречивый церковник, игумен Моисей, творчество которого нам хорошо известно. Здесь должны были бы совпадать оба признака — симпатии к Игорю, продиктованные княжескими интересами, и церковная риторика. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что Моисея надо исключить из числа возможных кандидатов. Ключом к пониманию риторических вставок надо считать две «речи» Игоря; одна из них находится в первой части и якобы была произнесена в ночь с пятницы на субботу, после победы над половцами, а другая «речь» открывает собою третью часть, рассказ о пребывании в плену:
1. «Се бог силою своею возложил на врагы наша победу, а на нас — честь и слава».
2. «Игорь же Святославличь тот год бяшеть в Половцех и глаго- лаше: — Аз по достоянью моему восприях победу от повеления твоего» владыко, господи, а не поганьская дерзость обломи силу раб твоих...»
«Победа» в смысле поражения не встречается в Киевском своде нигде,, кроме этих двух мест. В одном из лучших произведений Моисея, в некрологе Мстислава Ростиславича, слово «победа» применяется в обычном прямом смысле:
«И ополонишася челядью и скотом и возъвратишася восвояси, при- имше от бога на поганыя победу, славою и честью великою» (стб. 608).
Та же формула применена Моисеем и в описании событий 1181 г., когда полки Рюрика Ростиславича победили Святослава:
«...и возвратишася восвояси и приемше от бога на поганыя победу и приехаша к Рюрикови с победою, Рюрик же, аче победу возма, на ничто же горда учини, но возлюби мира паче рати» (стб. 623).
По этой причине и нельзя считать Моисея редактором повествования» о 1185 г.
Некоторый свет на происхождение этого загадочного летописца проливает Галицкая летопись XIII в. Только там мы найдем у некоторых авторов употребление слова «победа» в обратном смысле. В славянских языках и наречиях нередко встречается употребление одного и того же слова в противоположных смыслах.
В Галицкой летописи при описании битвы на Калке поражение русских оценено так:
«Бысть победа на вси князи Рускыя, такоже не бывало никогда же» (стб. 745).
Под 1268 г. сказано о том, что «победиша ляхове русь», и при описании смерти двух русских вельмож добавлено:
184


«Ту же убиша оба сына тысячного — Лаврентия и Андрея: немало бо показаста мужьства свое и не побегоста брат от брата, ту же прияста победный конець» (стб. 867).
Слово «победа» со значением «поражение» не единственный след галиц- кого наречия в «Повести» 1185 г. Мы встретим здесь и слово «днина» в значении «день» (см. аналогию в Галицкой летописи под 1258 г.), и слово «уноты», хорошо известное по знаменитому описанию постройки Холма Даниилом Галицким и не знакомое киевским текстам. Наличие га- лицкого книжника, сочувствующего Игорю в 1185 г., вполне естественно — жена Игоря, Ярославна, была дочерью Ярослава Галицкого, а около 1184 г., т. е. незадолго до разбираемых событий, количество галичан при дворе Игоря должно было увеличиться, так как Игорь дал убежище на два с лишним года своему шурину, князю Владимиру Галицкому.
Первой вставкой редактора является, по всей вероятности, рассказ о солнечном затмении и благочестивой смелости Игоря, отказавшегося от толкования затмения — «тайны божия никтоже не весть».
Вторая вставка-речь относится к тому моменту, когда Игорь узнал от разведчиков, что половцы ездят по степи вооруженные:
«Оже ны будеть не бившися возворотитися — то сором ны будеть пуще смерти. Но како ны бог дасть!»
Вторая речь Игоря вкладывается в его уста при первой встрече с половецким отрядом:
«Братья! Сего есмы искала, а потягнемь!
И тако пойдоша к нимь, положаче на бозе упование свое».
Третья речь уже приводилась выше, так как там поражение половцев названо их «победой».
Четвертую, рыцарственную, речь Игорь произносит тогда, когда выяснилось, что ускакать ночью они не могут из-за Святослава Ольговича (родного племянника и Игоря, и Рюрика):
«И рече Игорь — Да недивно есть, разумеющи, братья, умрети—».
Особое внимание мы должны уделить пятой вставке редактора, широко известной в нашей научной и научно-популярной литературе благодаря тому, что Игорь и его окружение показаны здесь защитниками и благодетелями черных людей:
«Молвяхуть бо (князья?) — Оже побегнем — утечемь сами, а черныя люди оставим, то от бога ны будеть грех, сих выдавше пойдем. Но или умремь или живи будемь вси на единомь месте—».
Содержание этой вставки, разрывающей сообщение о том, что русские спешились и стремились пробиться к воде, вызывает недоумение. В суб-
/85


боту утром, когда русское войско оказалось окруженным многочисленными полками Кончака, Гзака и других ханов, было уже поздно думать о том, что «утечем сами». Бегство князей и бояр в таких условиях было уже исключено, о чем прямо сказано в том отрывке, который восходит к летописцу Рюрика: «не бяшеть бо лзе ни бегаючим утечи, зане яко стенами силнами огорожени бяху полкы половецьскими». Спешивание же было результатом того, что силы были неравны и принять бой конница не могла, нужно было пробиться к воде. Спешивание вовсе не означало того, что конница решила приравнять себя к простым пешим воинам, которых вообще не могло быть в степном походе.
Откуда же взялась эта сверхрыцарственная речь о черных людях? Объяснить эту народолюбивую вставку можно только тем, что редактор- церковник плохо разобрался в помещенной несколько выше речи Игоря на военном совете и решил дать противоядие ей. Речь, обращенная к князьям и боярам, была произнесена ночью с пятницы на субботу, после целого дня успешных боев с небольшими силами половцев и после ночной погони за ними, когда к месту битвы уже стянулись дополнительные силы половцев. Напомним, что в Лаврентьевской летописи сказано о том, что половцы этого кочевья, узнав о приближении русских, «по- слашася по всей земле своей... и ждаша дружины своея». За 10—12 часов, прошедших от первого соприкосновения с половцами, помощь могла подоспеть к ним из округи радиусом в 50—60 км. Тем более что половцы «со доспехом» ездили. Именно эта изменившаяся обстановка и обусловила позицию Игоря на военном совете.
Деловой, военный характер речи Игоря и отсутствие риторики в ней позволяют отнести ее к основному тексту, написанному летописцем Рюрика, знатоком военного дела. В начале этой речи редактором сделана вставка о божьей помощи, грамматически не связанная с основой речи:
«И яко собрашася полци вси и рече Игорь ко братома и к мужемь своим:
— Се бог силою своею возложил на врагы наша победу, а на нас — честь и слава.
Се же видихом полки Половецькии, оже мнози суть.
Ту же ци вся си суть совокупили? —
Ныне же поедем черес ночь.
А кто поедеть заутра по нас, то ци вси поедуть, но лучьшии коньници переберуться.
А самеми — как ны бог дасть! —». (стб. 640).
Этот текст, по всей вероятности, был понят редактором так, что Игорь, предлагая немедленное отступление, не рассчитывал на то, что всем удастся ускакать, но что могут благополучно уйти только «лучшие» русские конники, т. е. князья и бояре. Отсюда и родилась у редактора идея защиты черных людей, и сделано это было в его вставке от лица самих «лучших» конников, которые благородно решили не убегать (хотя убе- 186


гать уже было поздно), а умереть с черными людьми на едином месте. На самом же деле смысл речи на военном совете таков:
Мы успели рассмотреть, что половецких полков очень много. Но разве это все половецкие силы, которые могут собраться? Нам нужно сейчас же уходить ночью. А кто (из половцев) утром отправится нам во след? Разве все они смогут поехать?
Поедут вдогон только лучшие, отобранные (из полков) половецкие конники. А нам тогда — как бог даст.
Следует сказать, что ошибка редактора, небрежно прочитавшего текст летописи и поспешившего снять с Игоря обвинение в пренебрежении к простым людям, повлияла на понимание речи Игоря современными нам историками, создавая почву для толкования «лучших» конников как лучшей (знатной) части русского войска.
А между тем речь Игоря на военном совете совершенно ясна и не допускает разных толкований.
О ком мог говорить Игорь «кто поедеть заутра по нас»? Ведь, произнося свою речь, князь еще не знал отказа Святослава Ольговича от ночного похода и вовсе не предлагал разделить свое войско на два эшелона — одни едут немедленно ночью, а другие утром, на виду у Кончака и Гзы.
Если допустить, что под «лучшими конниками» Игорь подразумевал часть русских, оставшихся до рассвета, то как увязать с этим конец его речи — «а самеми — как ны бог дасть»? Ведь не подлежит сомнению, что все те, о ком он мог сказать «мы сами», князья и бояре, во-первых, принадлежали к лучшим конникам, а во-вторых, по его проекту, уже ушли с поля боя заблаговременно ночью. Следовательно, «мы сами» противопоставлялись тем половецким отрядам, которые утром отправились бы вдогонку русским, успевшим за 3—4 часа ночного марша ускакать на 30—40 км. Это действительно должны были быть лучшие половецкие конники, отобранные («перебранные») из всех полков.
В изложении Игорь представлен вовсе не аристократом-циником, жертвующим плохими конниками из смердов, а вполне разумным полководцем, думающим обо всем русском войске в целом. Редактор же, сильный в церковной фразеологии, но слабый в ратных делах, не поняв неясно написанный текст, поспешил на помощь Игорю и сочинил довольно демагогическую речь о черных людях, поместив ее после речи Игоря, в самом неподходящем месте.
Завершая первый раздел «Повести», основанный на благожелательной летописи, составитель-галичанин перешел от отдельных вставок и заметок, усиливавших общий доброжелательный тон, к самостоятельному апологетическому сочинению, которое должно было оправдать Игоря с точки зрения благочестивого провиденциалиста, каким галичанин заявил себя во всех дополнениях.
187


Он написал покаянную речь-молитву Игоря, обращенную им с поляг боя к богу. Принадлежность ее именно составителю-галичанину явствует из употребления в ней такого галицкого слова, как «уноты».
В нашей исследовательской литературе эта «речь» иногда почему-то расценивается как доказательство непосредственной близости автора всей «Повести» к Игорю чуть ли не здесь, на поле боя.
Литературный, искусственный характер покаянной молитвы не вызывает сомнений. Следует обратить внимание на то, что она резко вторгается в текст, разрывая сплошной рассказ о поражении русских полков..
В результате включения молитвы Игоря в летописный текст произошли некоторые перестановки фраз.
Летопись Рюрикова летописца мы можем восстановить таким образом (обозначив знаком* место вставной речи Игоря):
«.. . Всеволод не мало мужьство показа и бьяху бо ся идуще вкруг при езере.
И яко приближися Игорь к полком своим и переехаша поперек и ту яша — один перестрел одале от полку своего.
Всеволод же толма бившеся, яко и оружья в руку его не доста *.
И тогда кончавшюся и полку, розведени быша и пойде (поведе) ко- гождо во своя вежа. ..»,
Сочинение составителя «Повести», очевидно, начиналось с обрисовки места и обстоятельств произнесения молитвы:
«Держим же Игорь, виде брата своего Всеволода, крепко борющасяг и проси души своей смерти, яко да бы не видил падения брата своего. ..» (стб. 642).
(Дальнейший текст посвящен раскаянию Игоря в разгроме города, принадлежавшего Владимиру Переяславскому.)
Здесь все написано неспроста; у апологета Игоря была нелегкая задача: нужно было, во-первых, показать братолюбие князя, бросившего* родного брата в половецком плену; во-вторых, нужно было всеми литературными средствами выгородить Игоря, военная авантюра которого привела к смертельным ранам Владимира Глебовича Переяславского. В другом месте летописец Рюрика говорит о Владимире, что его
«Рюрик и инии вси улюбиша, зане бе мужь бодр и дерзок и крепок на рати, всегда бо тоснясе на добра дела» (стб. 652).
В реальной действительности получалось так: Игорь, тайно осуществив сепаратный поход, потерял все свое войско и пустил Кончака к Киеву. Владимир же одной своей дружиной сдержал натиск Кончака. Игорь» остался жив, благополучно достиг Киева и породнился с Кончаком, а Владимир, лично мчавшийся из крепости на половцев, получил три тяжелейших раны половецкими копьями.
188


Составитель «Повести» о 1185 г. не забыл ничего: неосмотрительность Игоря, позволившего половцам окружить себя, он оправдывал (не слишком умело) придуманной им ситуацией, что Игорь будто бы пожертвовал •собой ради спасения простых («черных») людей.
Предательство Игоря по отношению к брату автор пытается нейтрали- _зовать фальшиво звучащей фразой о том, что ему, Игорю, лучше умереть, чем видеть поражение Всеволода.
Но самой главной виной Игоря в глазах современников стала преждевременная смерть Владимира Переяславского от тех самых ран, которые •были получены им в 1185 г. в боях с Кончаком.
Всем было ясно, что гибель молодого отважного князя, любившего •ездить в авангарде и смело врезавшегося в гущу половецких войск, лежит на совести Игоря. К этому добавилось и то, что в предыдущем году князья поссорились и пограбили города друг у друга. О том, как Владимир грабил отдаленные северские города, в Киеве, вероятно, знали смутно (так как города в летописи не указаны), а как Игорь изрубил население Глебова, осведомлены были значительно лучше, так как городок этот был недалеко от Киева. Забегая вперед, скажем, что внимание редактора к Владимиру Переяславскому проявилось и во втором разделе.
К рассказу о конце кампании против Кончака приписаны строки, несколько нескладно примыкающие к основному тексту (из летописи Святослава) и тем выдающие свое редакционное происхождение:
Половцы взяв Римов «и пойдоша восвояси. Князи же возворотишася в домы своя, бяхуть бо печални и со сыном своим Володимером Глебовичем, зане бяшеть ранен велми язвами смертьными и хрестьян пле- неных от поганых» (стб. 648).
Стилистически этот фрагмент очень несовершенен и шероховат, что и по- .зволяет отнести его к дополнениям. Он и по содержанию странен: князья разошлись по своим домам «со сыном своим Володимером». Владимир остался в своем Переяславле и никуда ни с кем не возвращался. Но в этой нескладной редакторской приписке для нас интересно, во-первых, выделение Владимира из числа всех других князей, а во-вторых, указание на «язвы смертьные». Это — важное хронологическое указание, определяющее время работы редактора — смертный исход трех ударов половецких копий выяснился только 18 апреля 1187 г. Следовательно, редактор работал тогда, когда Владимира уже не стало в живых и ошибка Игоря приняла еще более трагический характер. Вероятно, всеми этими обстоятельствами и объясняется то, что редактор особенно внимателен к Владимиру Переяславскому и хочет обелить Игоря в его покаянной речи прежде всего по отношению к погибшему храбрецу.
Игорь в покаянии расценивает свое поражение как закономерное возмездие за взятие Глебова.
Вся эта придуманная редактором речь-молитва написана очень ярко и „художественно:
189


И тако в день святого воскресения
Наведе на ня господь гнев свой,
В радости место наведе на ны плачь
И во веселье место — желю на реце Каялы.
Рече бо деи Игорь:
— Помянух аз грехы своя пред господом богом моим:
Яко много убийства, кровопро¬
литье створих в земле крестьянству
Яко же бо аз не пощадех хрестьян,
Но взях на щит город Глебов у Переяславля.
Тогда бо не мало зло подъяша безвиньнии хрестьаны,
Отлучаеми отець от рожений своих,
Брат от брата, друг от друга своего,
И жены от подружий своих
И дщери от материй своих
И подруга от подругы своея
И все смятено пленом и скорбью тогда бывшюю
Живии мертвым завидять
А мертвии радовахуся, аки мученици святей
Огнем от жизни сея искушение приемши.
Старце поревахуться, уноты же лютые и немилостивые
раны подъяша
Мужи же пресекаеми и рассекаеми бывають
Жены же оскверняеми...
И та вся створив аз, рече Игорь.
Недостойно ми бяшеть жити.
И се ныне вижю отместье от господа бога моего:
Где ныне возлюбленный мой брат?
Где ныне брата моего сын?
Где чадо рожения моего?
Где бояре думающей,
Где мужи храборьствующеи,
Где ряд полъчный,
Где кони и оружья многоценьная?
Не ото всего ли того обнажихся
И связня преда мя господь
В рукы беззаконьным тем.
Се возда ми господь по беззаконию моему
И по злобе моей на мя
И снидоша днесь греси мои на главу мою
Истинен господь и прави суды его зело!
Аз же убо не имам со живыми части.
Се бо ныне вижю другая, мучения веньца приемлюще,
Почто аз един повиньный не приях страсти за вся си?
190


Но, владыко, господи боже мой!
Не отрини мене до конца, Но яко воля твоя, господи, Тако и милость нам, рабом твоим (стб. 642—644).
Надо отдать должное литературному мастерству редактора-галичанина. Он сумел отвлечь внимание читателя от печального зрелища завершавшейся неравной битвы и заставил его заглянуть в благородную душу истинного христианина Игоря, где читатель нашел и сожаление о красочно описанном единственном княжеском грехе, и признание справедливости божеского возмездия, и искреннее раскаяние Игоря, спрашивающего у господа: «почто аз, един повиньный, не приях страсти за вся си?».
Во втором разделе, посвященном обороне Руси после «открытия ворот», редакционная работа выразилась прежде всего в подборе материалов. Разобранная выше дублировка рассказов о Переяславле и взятии Римова, очевидно, не случайна. В рассказ летописца Святослава, очень краткий и невыразительный, редактор ввел большой кусок из летописи Рюрика, точно указывающий виновника промедления — Давыда Смоленского. Возможно, что редактору же принадлежат две вставки о Владимире Глебовиче: одна (с упоминанием смертных язв) уже разобрана; другая рассказывает о смелой вылазке Владимира («бяше князь в Переяславле») и полученных им ранах.
Вообще же во втором разделе редакционных дополнений немного, что объясняется, очевидно, тем, что речь здесь идет не об Игоре, защитником которого является редактор.
Возможно, что редактору, с поэтическим стилем которого мы уже познакомились, принадлежит речь Святослава, якобы произнесенная им в момент получения известия о гибели войска и пленение Игоря.
По форме эта речь выпадает из стиля летописца Святослава, который редко пользовался приемом прямой речи, а если уж и давал ее, то в разговорном, а не риторическом плане (см., например, встречу на Влене в 1181 г.).
По содержанию речь Святослава близка ко всем редакторским поправкам, так как выражает сочувствие Игорю. Тяжелая судьба князя Игоря заставила (судя по этой речи) Святослава не столько досадовать на него, сколько печалиться о нем:
«Воля господня да будеть о всем.
Да како жаль ми бяшеть на Игоря, тако ныне жалую болши по Игоре, брате моемь» (стб. 645).
Необычен здесь для языка киевских летописей такой оборот, как: «Жаль ми бяшеть на Игоря», т. е. «раньше я досадовал на Игоря».
В третьем разделе, при описании плена и побега, редактор оказался в трудном положении и плохо вышел из него.
191


Очевидно, в его руках не было подробного текста, благожелательного к Игорю. Летописец Рюрика мог изложить факт побега очень кратко.
Имевшийся в распоряжении редактора текст летописи Святослава был, как можно думать, явно враждебен Игорю и содержал, очевидно, такие разделы: привилегированное положение Игоря в половецком плену (сохранилось в своде), переговоры о выкупе (сохранилось в тех материалах, которыми пользовался Татищев), замысел побега, осуждаемый спутниками князя (сохранились фрагменты), и побег (сохранилось в своде).
Редактор попытался пригладить изображение замысла побега (оставив по недосмотру слова о «мысли неугодной господу») и уснастил все уцелевшие части большим количеством благочестивых вставок, продолжавших уже выработанную им, редактором, линию показа истинно христианской души князя Игоря. То Игорь снова признает справедливость возмездия («аз по достоянью моему восприях победу от повеления твоего, вла- дыко...»), то вызывает из Руси попа, якобы не имея ни малейшего желания бежать, то молится перед побегом и с иконой в руках выходит из шатра.
Когда работал наш редактор? Использованные им летописные статьи не содержат в себе никаких анахронизмов и являлись, очевидно, обычными погодными записями в двух великокняжеских летописях.
Соединение под одним годовым заголовком и похода, и пребывания в плену, и возвращения Игоря нас не должно смущать, так как побег Игоря, относимый иногда к 1186 г., произошел в том же, 1185 году, не позже конца июня (см. главу 13) «по малых днех».
Редакторские дополнения содержат два указания на даты: формулу «Святослав, также и Рюрик, сват его», применяемую в Киевском своде только на протяжении 1184—1192 гг., и описание ран князя Владимира как смертных, что могло быть сделано не ранее 1187 г., когда он умер.
Следовательно, дата окончательной компоновки повествования и написания всех дополнений определяется как пятилетний промежуток 1187—1192 гг.
Напомним, что в летописи Рюрика в рамках этого же пятилетия встречены три статьи, подробно повествующие о галицких делах (некролог Ярослава Галицкого, 1187 г.; рассказ о Ростиславе Берладнике, 1188 г.; рассказ о бегстве из плена Владимира Галицкого, 1189 г.). К этим статьям примыкают две статьи: о солнечном затмении 1187 г. и взятии Иерусалима (здесь неожиданно говорится о том, что «тогда бо глаголахуть тму быв- шюю в Галичи, яко и звезды видити...») и крестовом походе Фридриха Барбароссы, только что успевшего оказать гостеприимство Владимиру Галицкому.
По интересу к Галичу, по церковной фразеологии и по известному литературному мастерству эти статьи очень близки к тем дополнениям, которые сделал галичанин к «Повести» о 1185 г. Напрашивается вывод, что основной летописец Рюрика, являвшийся, так сказать, хозяином лето- 192


писи за эти годы, привлек к своему летописному делу какого-то галичанина, церковника, сочувствующего Игорю, который составил повесть, расширив летописные материалы в полтора раза за счет своих собственных дополнений.
Когда и почему Галичанин взялся за создание специальной благожелательной повести об Игоре?
Наиболее вероятной датой составления «Повести» представляются годы 1189—1190, когда, с одной стороны, Галичанин заканчивал свои галицкие включения в киевскую летопись (последнее относится к 1189 г.), а, с другой стороны, составитель мог еще воспользоваться летописями обоих соправителей, что стало невозможным после 1190 г., когда Рюрик и Святослав рассорились.
Пробуждение интереса к Игорю спустя несколько лет после неудачного похода было продиктовано, очевидно, теми новыми политическими союзами, которые были заключены Рюриком со Всеволодом Большое Гнездо и с Игорем Святославичем. С Игорем Рюрик породнился в 1188 г., выдав свою дочь Ярославу за двенадцатилетнего сына Игоря.
Вот в этих условиях около 1188 г. или после этого времени, в 1189— 1190 гг., и могла при дворе Рюрика возникнуть мысль о создании такого нового литературно-исторического сочинения о походе и поражении Игоря, которое хотя бы частично могло реабилитировать нетерпеливого и эгоистичного полководца, о котором говорилось, писалось и пелось много недоброго за то, что он «отворил ворота поганым половцам», за то, что сам «выседе из седла злата а в седло кощиево» и что по его вине «не мало зло подъяша безвиньнии хрестьани».
Особый интерес для нас представляют точки соприкосновения летописной повести и «Слова о полку Игореве». Они прослеживаются только в дополнениях редактора-галичанина; ни в отрывках из летописи Святослава, ни в отрывках летописи Рюрика их нет.
Полнее всего близость ощущается в пространной речи Игоря на поле боя, главном литературном вкладе Галичанина. Близость эта условна; это близость двух соперников — светского поэта и церковного витии, стремящихся каждый своими средствами воспеть одного героя, воздействуя на разные чувства читателей. Галицкий вития хотел показать образцового христианина, покорного воле божьей и сожалеющего о том, что возмездие коснулось его в неполной мере, оставив его среди живых. Но поэтическая красота той части речи Игоря, где он перечисляет все, от чего он «обна- жихся» — князья-родичи, бояре думающие, мужи храборствующие, оружье многоценное, — не уступает лучшим местам «Слова».
Сопоставим те места, которые позволяют теснее сближать летопись и поэму:
13 Б. А. Рыбаков
193


«С лово о полку Игореве»
1. Слово о плъку Игореве, Игоря сына Святъславля внука Олъгова.
2. Тогда великый Святъслав изрони злато слово с слезами смешено и рече: «О моя сыновчя, Игорю и Всеволоде! Рано еста начала Половецкую землю мечи цвелити а себе славы искати...» (Обращение к волынским князьям) Загородите Полю ворота!
3. ... И Жля поскочи по Руской земли.
... На реце на Каяле тьма свет покрыла ...Уже снесеся хула на хвалу.
Летопись (дополнения редактора)
1. В то же время СвятославиЧъ Игорь внук Олгов поеха из Новагорода...
2. Святослав же то слышав и вельми вздохнув, утер слез своих и рече: «О люба моя братья и сынове и муже земле Руское!
Дал ми бяше бог притомити поганыя. Но не воздержавше уности отвориша ворота на Русьскую землю».
3. ... В радости место наведе на ны плачь и во веселье место желю на реце Каялы.
Заголовок летописной повести, как уже говорилось, является уникальным во всем Киевском своде 1198 г. Нигде ни один летописец не величал живого князя сверх отчества еще и именем деда. Этот необычный по своей торжественности заголовок, совершенно не соответствующий заслугам Игоря в описываемом походе, получит очень простое и убедительное объяснение, если допустить, что летописец-редактор был уже знаком со «Словом о полку Игореве».
Несколько труднее утверждать знакомство со «Словом» в связи с речью Святослава, так как здесь нет буквального совпадения, но вся конструкция этого эпизода — слезы, упреки, обращение к вассалам й единственное во всем своде упоминание об отворенных на Русскую землю воротах — заставляет снова вспомнить «Слово о полку Игореве».
Итак, в дополнениях редактора к киевской летописной хронике 1185 г.„ написанных около 1188 г., мы встречаемся с тремя случаями уникального словоупотребления, случаями, не знающими аналогий во всех киевских летописях XII в. , — «внук Олгов», «отвориша ворота на Русьскую землю» и «желя на реце Каялы». И мы не имеем права пройти мимо того, что за три года до этого в великолепной киевской поэме, посвященной именно этому событию, другой автор писал о внуке Ольговом, о необходимости загородить Полю ворота и о том, что тьма свет покрыла на реце на Каяле и «Жля поскочи по Руской земли».
Другие летописные источники
Рассказ о походе Игоря 1185 г. в Лаврентьевской (Владимирской) летописи относится к тому небольшому разделу ее, который ограничен 1184—1192 гг. и связан, очевидно, с епископской кафедрой. Рассказ этот короток, сбивчив, изобилует церковными рассуждениями и содержит ряд резких противоречий в оценках действующих лиц.
194


Почти десять лет во владимиро-суздальском летописании отсутствовали сведения о южнорусских событиях, чему содействовали враждебные отношения между Всеволодом Большое Гнездо и Святославом Киевским.
В 1183 г. враги примирились, породнились и даже предприняли совместные действия против Волжской Болгарии.
В 1184 г. из Киева прибыл во Владимир новый епископ Лука, бывший ранее игуменом Спасского монастыря на Берестове в Киеве. С этого времени владимиро-суздальское летописание подробно освещает южнорусские дела, уделяя доброжелательное внимание союзнику Всеволода, великому князю Святославу Киевскому, и родному племяннику Всеволода Владимиру Глебовичу Переяславскому.
По отношению к Игорю Святославичу, воевавшему как со Святославом, так и с Владимиром Переяславским, владимиро-суздальский летописец проявляет недоброжелательность, подчеркивая его самонадеянность и хвастливость.
Тон изложения задан в первых фразах: Ольговичи, не ходившие «томь лете со всею князьею, но сами поидоша о собе, рекуще:
«Мы есмы ци не князи же?
Пойдем, такыже собе хвалы добудем».
Весь поход Игоря и поведение князей рассматривается с этих позиций. После первой битвы, удачной для русских, войска Игоря будто бы
«Стояша на вежах 3 дня веселящеся.
А рекуще: — Братья наша ходили с Святославом великим князем и билися сними зряче на Переяславль (имелась в виду битва сКончаком на Хороле), а они сами к ним пришли (половцы), а в землю их (в Половецкую) не смели по них ити. А мы в земле их есмы и самех избили а жены их полонены и дети у нас.
А ныне пойдем по них за Дон и до конця избьем их.
Оже ны будеть ту победа — идем по них Луку моря, где же не ходили ни деди наши.
А возмем до конца свою славу и честь» (ЛЛ, 337).
После изложения этой горделивой тирады летописец добавляет: «а не ве- дуще божья строения».
По поводу поражения Игоря летописец, правда, не выражает никакой радости, но, наоборот, очень многословно сокрушается. Затем внимание летописца устремляется вслед за освободившими себе тыл половцами к Киеву и Переяславлю, и далее в тексте коротко сообщается о побеге Игоря. Здесь отношение к самонадеянному князю совершенно иное, чем в начале статьи: Игорь здесь назван праведником, боящимся бога и молящимся ему:
«И по малых днех ускочи Игорь князь у Половець: не оставить б о господь праведного в руку грешничю».
13*
195


Бежавший Игорь сравнивается с царем Давидом, ушедшим от погони Саула. Все эти благожелательные фразы разрезают единый текст о побеге князя, погоне и ухудшении положения оставшихся пленников. Несомненно, что они вставлены в готовый текст спустя некоторое время для того, чтобы смягчить отрицательное впечатление от того самонадеянного, хвастливого и легкомысленного князя, каким красочно обрисован Игорь в первой части статьи. Вполне возможно, что оправдание Игоря принадлежит перу редактора, писавшего в других условиях, когда Всеволод активно помогал другу и родственнику Игоря — своему родному племяннику Владимиру Ярославичу Галицкому. Переписка Всеволода с русскими князьями и Фридрихом Барбароссой о судьбе Владимира (брата Ярославны) относится примерно к 1189 г., когда создавался Владимирский свод 1189 г. Редактор этого свода и мог смягчить первоначальную враждебность по отношению к Игорю.
Какими данными пользовался владимиро-суздальский летописец для описания событий 1185 г.?
Иногда называют Переяславскую летопись как источник его сведений, но это нужно решительно отвергнуть. То, что говорится здесь о Владимире Переяславском, написано в очень спокойных, деловых тонах и не свидетельствует о каком-либо пристрастии к нему.
А кроме того, нам следует учесть, что Владимира русское общество 1180-х годов должно было противопоставлять Игорю: Игорь уклонился от недавнего похода, а Владимир прославился там храбростью воина и стойкостью воеводы; Игорь сорвал предстоящий общий поход на Дон и погубил свое войско, Владимир же отважной вылазкой спасал свой город, •опасность которому появилась в результате опрометчивости Игоря.
В итоге Игорь, цел и невредим, благополучно бежал из плена и явился в Киев просить дополнительных войск, а Владимир умирал от ран, полученных из-за неосмотрительности Игоря.
Решающим является другое. В самом начале описания похода в Лаврентьевской летописи сказано:
«И сняшася у Переяславля: Игорь с двема сынома из Новагорода Се- верьскаго, из Трубеча Всеволод, брат его, Олговичь Святослав из Рыльска. . .»
Ни один южнорусский летописец не мог допустить такой грубой географической ошибки — ведь Переяславль лежал в 300 км от Новгорода- Северского в сторону, противоположную направлению похода, в чужом и враждебном княжестве, рядом с Киевом, от которого Игорь стремился утаить свой поход. Эта бессмыслица никак не может восходить к Переяславской летописи.
По всей вероятности, здесь сказалось неправильное понимание рассказа киевской летописи о походе 1184 г, рассказа, знакомого владимирскому летописцу, так как он его изложил на своих страницах. Ольговичи (Ярослав и Игорь) ответили тогда Святославу, что они не могут участво196


вать в дальнем походе, «но же поидеши на Переяславль, то скупимся с тобою на Суле». Святослав не стал их дожидаться. Вот единственное близкое по времени упоминание Переяславля как предполагаемого сборного пункта Ольговичей, так и не использованного в этом качестве.
Владимирский текст содержит ряд сомнительных по своей достоверности мест. К ним относится упоминание двух сыновей Игоря; в 1185 г. Святославу Игоревичу было всего 9 лет, и участие его в походе невероятно. Киевская летопись и «Слово о полку Игореве» не говорят о двух сыновьях. Так же сомнительно, чтобы Игорь, разбив передовой отряд половцев, остановился на вежах три дня «веселящеся». Маловероятно и то, что трехдневная битва велась только полками легкой кавалерии («И би- шася 3 дни стрельцы. . .»), а тяжелая рыцарская конница, «копья», так и не пришли в соприкосновение («а копьи ся не снимали»).
Неточно и то, что после поражения «о наших не бысть кто и весть принеса», — мы знаем, что в Чернигов прискакал Беловолод Просович и рассказал Святославу о гибели северских войск.
Едва ли соответствует действительности изображение событий под Переяславлем. Будто бы узнав о движении всех русских сил к Каневу, Кончак «бежаша за Дон», и русские войска «възвратися к Кыеву. . . и разидешася в страны своя». Лишь после этого половцы из-за Дона вернулись и подошли к Переяславлю.
Ипатьевская летопись, значительно подробнее излагающая эти события, ничего не говорит о двукратном приходе половцев. Когда половцы подошли к Переяславлю, то русские князья Святослав, Рюрик, Давыд и другие стояли на Днепре от Канева до Треполя, а вовсе не «разыдошася в страны своя».
Как мы видим, у владимирского летописца были свои, не очень надежные источники информации и определенная недоброжелательность к Ольговым внукам, которая впоследствии несколько выправлялась редакторской рукой. Составитель первоначального текста несомненно не знал ни летописи Рюрика, ни «Повести о 1185 г.», составленной Галичанином, но мог получить информацию из кругов, близких к Святославу Всеволо- дичу.
Ко времени составления во Владимире в начале XIII в. лицевого свода с миниатюрами, известного нам по Радзивилловской летописи, в руках владимирских иллюстраторов оказался какой-то лицевой (?) южно- русский источник с более полным текстом.
Поэтому миниатюры Радзивилловской летописи иногда иллюстрируют те события, которые освещены в тексте Ипатьевской летописи, но отсутствуют в тексте Лаврентьевской или самой Радзивилловской летописи. Так, двум битвам Владимира Глебовича Переяславского с половцами в июле 1184 г. соответствуют две миниатюры (л. 231 об. и л. 232), а в тексте Радзивилловской летописи речь идет только об одной битве. Краткому тексту о битве Игоря в 1185 г. соответствуют целых три миниатюры (л. 233, низ и верх; л. 233 об.).
197


Есть миниатюра, изображающая встречу двух князей (л. 235), очевидно Игоря и Святослава, но в тексте об этом ничего нет. Соответственный текст есть только в Киевской летописи.
Как видим, Владимирская летопись XII в. как исторический источник уступает южным записям, хотя автором статьи 1185 г. (6694 г.) был очень интересный книжник, обладавший большим литературным талантом афористический стиль которого заставляет вспомнить знаменитого Даниила Заточника 6.
В летописях, использованных В. Н. Татищевым, содержались сведения о походе 1185 г., отсутствующие в дошедших до нас материалах. Данные Татищева иногда рассматривались в нашей научной литературе о «Слове о полку Игореве» 7, но только с точки зрения их фактической ценности, без анализа источниковедческих вопросов. А между тем происхождение татищевских сведений (а следовательно, и степень их достоверности) представляет большой интерес.
Татищевский рассказ в своей основе является пересказом (а иногда переводом) рассказа Ипатьевской летописи, т. е. «Повести о походе Игоря», составленной Галичанином около 1189—1190 гг. По своему обыкновению, Василий Никитич опустил все благочестивые сентенции редактора, в том числе и знаменитую «речь» на поле боя, но всю фактическую основу бережно сохранил.
Татищеву по Радзивилловской летописи было известно и владимиросуздальское летописание; оттуда им взято определение цели похода Игоря («завидуя чести, полученной Святославом») и описание затмения солнца («. .. в рогах его яко угль горящий был, звезды были видимы и в очах было зелено»), но для изложения событий из Радзивилловской летописи взято было очень немного.
«Повесть» Галичанина была известна Татищеву, очевидно, в более подробном варианте. Подробности относятся как к расширению тем, уже имеющихся в Ипатьевской летописи, так и к новым фактам: русских было взято в плен 5000; битва закончилась «во вторую неделю Пасхи» 8 (т. е. во второе воскресенье после пасхи—12 мая 1185 г.), что совпадает со всеми расчетами ученых, почему-то не принимавших во внимание сообще6 В Никоновской летописи дан хороший пересказ текста Лаврентьевской летописи с разъяснением некоторых неясных ситуаций. Дополнением является фраза: «Убита же тогда и дивна богатыря Добрыню Судиславича». Откуда взято сведение— неизвестно (см. ПСРЛ, т. X, стр. 13).
7 См. В. Г. Федоров. Кто был автором «Слова о полку Игореве» и где расположена река Каяла? М., 1956.
8 В. Н. Татищев. Указ, соч., т. III, стр. 136.
198


нии татищевского свода и самостоятельно высчитывавших дату окончания битвы.
Татищевский текст исключает допущение о производстве таких расчетов самим Татищевым, так как, судя по языку, представляет собою перевод летописного текста с сохранением форм XII в.:
«Тако кончися сей несчасливый бой во вторую неделю
Пасхи и бысть печаль и плач в Руской, паче, же Северской, земли».
В этих дополнениях усилена та боярская тенденция, которая так явно ощущается в летописных текстах: воеводы предостерегали от далекой погони, «но молодые князи, не слушая совета старых, желающе честь прежде времени приобрести. . . Святослав Ольгович и Владимир Игоревич, да с ними Олстин воевода черниговский, не взяв повеления от старших, пошли за реку к половцам».
В татищевском тексте есть еще одна группа дополнений, которые не связаны с Киевским сводом 1198 г. ни по тематике, ни по хронологии. Они касаются четырех тем: выкупа пленных, защиты Северской земли, возвращения Игоря и награды Овлуру.
1. Указана сумма выкупа, назначенная половцами:
за Игоря — 2000 гривен,
за других князей — по 1000 гривен,
за воевод — по 100—200 гривен.
Игорь, по этим данным, не мог выкупиться из плена, что по-иному ставит вопрос о его тайном сепаратном бегстве:
«Токмо Ярослав, имея много приателей в половцах, собирая половецких пленников, оными своих черниговских, також и княгиня Всеволо- q
дова, многих выменяли» \
2. В связи с походом хана Кзы (Гзака) приведена цифра половецких войск — 5000 чел. Подробно рассказано о хитроумных действиях Олега Святославича и воеводы Тудора. Указаны цифры половецких потерь: 2000 убито, 500 чел. пленено.
3. При подготовке побега сын тысяцкого пользовался сведениями о предстоящей расправе с Игорем, полученными им от своей любовницы, жены хана Туглия. О побеге Игоря добавлено, что из половецкого кочевья он ускакал «сам-пят». Подробно говорится о его приезде в Северскую землю: за полднища от Новгорода-Северского Игорь повредил ногу, и княгиня Ярославна поехала сама ему навстречу.
4. По возвращении из поездки в Чернигов и Киев Игорь
«Лавра же (Овлура), учинил вельможею и крестя его, выдал за него дочь тысяцкого Рагуила и многим имением наградил, которого дети ныне суть вельможами в Северской земли».
55 Там же, стр. 137.
199


Таковы дополнительные материалы, содержащиеся в своде Татищева. Все они очень однородны и существенно отличаются от основной массы дополнений, связанных с Изяславом Мстиславичем, его сыном Мстиславом и племянниками Ростиславичами.
Исключения наблюдаются только в двух случаях: в 1175—1176 гг. подробно описывается по Еропкинскому списку княжение Михаила Юрьевича в Суздальской земле, и в нашем случае применительно к событиям 1185 г. даны дополнения о выкупе черниговцев и северских князей, о защите Северской земли, о встрече Игоря в Северской земле и о потомстве Овлура в той же Северщине. Такое локальное ограничение дополнительных сведений 1185 г. заставляет выделить их из основного киевского массива и искать их источник где-то в рамках чернигово-северского летописания. Летописец сообщает о том, что в его время («ныне») дети Овлура «суть вельможами в Северской земли». Произведем простой хронологический расчет: дети Овлура и Рагуйловны, родившиеся после 1185 г., могли именоваться вельможами не ранее 1205—1215 гг., когда им могло быть по 20—30 лет. В это время единственным чернигово-северским князем, от которого остались следы его летописания, был Всеволод Черм- ный, сын Святослава Киевского. У Татищева же приведен дневник свадебного посольства, прибывшего в Киев зимою 1210—1211 гг. и отпущенного весною:
«Апреля 8 дня князь великий Всеволод Чермный отпустил дочь свою во Владимер за Юрия Всеволодича. С нею послал:
братанича своего Ингоря Ярославича
да зятя Кир-Михаила Пронского с женами
и епископа Черниговского да бояр лучших с женами.
С нею же послал: злата, сребра, бисеров, камений драгоценных и одежд множество.
Зятю же особно дары: кони, оружие ч парчи разные.
А сватов присланных, Констянтина с княгинею и бояры его, одаря богато, отпустил.
И как прибыли в Чернигов, Рюрик Ольгович принял их с великою честию, учинил для них великий пир и веселие через два дня, а на третий отпустил и проводил их за город и с княгинею. А сына своего послал проводить чрез всю свою область до Коломны.
И прибыли во Владимир апреля 28 дня.
А 29 в неделю венчал князя Юриа Иоан епископ Ростовский в монастыре святой богородицы.
Было при том веселие многое, на которое созваны были князи резан- ские и Давид Муромский.
Веселилися 8 дней.
Князь же великий Всеволод Юрьивич дарил невестку свою от злата,, сребра, бисеров и парчей премножество. И дал ей град Юриев на собственное содержание.
200


Потом князей, прибывших с нею и бояр, одаря богато, отпустил» 10  11. Такая степень подробности возможна только при условии существования личного княжеского летописания н. Очевидно, в руках Татищева была рукопись, содержавшая фрагменты летописи Всеволода Чермного, к которым могли относиться и чернигово-северские записи о 1185 г.
«Княгиня Всеволодова», выкупавшая вместе с Ярославом Черниговским русских пленников, — это, по всей вероятности, жена Всеволода Чермного (с 1179 г.), дочь Казимира II Польского. За год до пленения войск Игоря Всеволод Чермный участвовал под командованием Игоря в походе на половцев на р. Хирию, во время которого половцев «котореи не увтягли, а тех взяша»; материал для обмена был 12.
Хронология рассказа о судьбе Овлура ведет нас к тем годам, когда черниговский князь Всеволод Чермный стал великим князем Киевским (1211—1214), а утверждение на Киевском столе, как мы знаем, часто влекло за собой организацию новой летописи. Умер Всеволод в Чернигове. Так предположительно можно решить вопрос о чернигово-северских дополнениях Татищева. Они в большинстве случаев производят впечатление достоверных.
Итак, в итоге рассмотрения источников о походе Игоря в апреле-мае 1185 г. мы, кроме «Слова о полку Игореве», можем назвать еще пять летописных свидетельств разного достоинства:
1. Летопись Рюрика Ростиславича (фрагменты).
2. Летопись Святослава Всеволодича (фрагменты).
3. Повесть летописца-галичанина, использовавшего частично два первых источника в 1189—1190 гг.
4. Владимиро-суздальская летопись (до 1189 г.).
5. Летопись Всеволода Чермного (?) 1211 —1215 гг. (фрагменты).
10 В. Н. Татищев. Указ, соч., т. III, стр. 185.
11 Летописец, так тщательно перечисляющий дары и сообщающий точные даты, вероятно, вышел из школы Поликарпа, любившего такую бухгалтерскую точность.
12 По обстоятельствам дела можно было бы думать, что речь идет о жене Всеволода Буй-Тура. Если бы подразумевалась жена этого Всеволода, то было бы более естественным, если бы она стремилась выкупить мужа или деверя, а не простых воинов. Впрочем, настаивать на том, что «княгиня Всеволодова» — жена Чермного, нельзя» как нельзя исключать и жену Буй-Тура «красную Глебовну».


4
События 1184—1185 гг., воспетые в „Слове".
«Звенить слава въ Кыеве...»
ытаясь воссоздать поэтический стиль своего прославленного предшественника, автор «Слова о полку Игореве» дал в четырех лаконичных фразах поразительную по емкости
и широте картину, сразу воскрешавшую в памяти его современников богатую событиями весну 1185 г.:
Чи ли въспети было,
Вещей Бояне, Велесовь внуче: Комони ржуть за Сулою;
Звенить слава в Кыеве;
Трубы трубять в Новеграде, Стоять стязи в Путивле.
«Комони ржуть за Сулою. . .» На молодые апрельские травы, к Егорьеву дню, когда по всей Руси выгоняли скотину в поле, половцы тоже пустили пастись своих коней, вернувшись из своих лукоморий к берегам пограничной Сулы.
Звенят еще в Киеве пасхальные колокола, отмечая не только христианский праздник, но и победоносное возвращение воевод Святослава Киевского из похода на половцев «на самый велик день», 21 апреля.
На пограничье со степью, на высоком берегу Сейма, в Путивле, уже собраны войска юного Владимира Игоревича, готовые искать себе чести, а князю славы.
«Трубы трубят в Новеграде». В день своего патрона святого Георгия, князь Игорь-Георгий Святославич приказал трубить поход. . . В этих четырех фразах точно отразилось положение в Руси и в Половецком Поле 23 апреля 1185 г.
Напряженность русско-половецких отношений в это время видна уже из того, что за последний год и два месяца поход Игоря был седьмым соприкосновением русских с кипчаками. С исправленными, по Н. Г. Бережкову, датами перечень походов выглядит так:
202


1184 г.
23 февраля 1184 г. Кончак подошел к городу Дмитрову (южному), но защитники сдержали натиск.
Весною 1184 г. Игорь Святославич с другими князьями по приказу Святослава Киевского воевал с половцами и обратил их в бегство на реке Хирии.
В июле 1184 г. Святослав организовал большой поход в глубь степей против Кобяка. 30 июля у р. Орели половцы были разбиты.
В июле же 1184 г. Игорь совершил небольшой поход у границ своего княжества, за р. Мерлом (притоком Ворсклы).
1185 г.
В феврале 1185 г. Кончак подошел к р. Хоролу.
Святослав и Рюрик разбили войска Кончака 1 марта 1185 г.
В апреле 1185 г. воевода Святослава Роман Нездилович разбил половцев и возвратился в Киев 21 апреля 1185 г.
23 апреля 1185 г. Игорь Святославич начал свой неудачный поход, закончившийся 12 мая (?) 1185 г.
Летом 1185 г. в результате поражения Игоря Гза напал на Северскую землю, а Кончак — на Переяславль.
Святослав с войсками многих князей вышел против Кончака к Каневу и послал помощь к Путивлю.
Февральский поход 1184 г. Кончака с Глебом Тириевичем был далеко не первым его враждебным действием против Руси. Кончак давно уже вмешивался в усобицы русских князей; в 1170 г. он шел на помощь Глебу Юрьевичу, когда Мстислав выгнал его из Киева. Оказав помощь, Кончак возвратился, «много створивше зла, люди повоеваша».
В 1171 г. Кончак и Кобяк разграбили два русских города и потом подошли к Переяславлю; Игорь Святославич, находившийся за Ворсклой, переправился у Полтавы и 20 июля разбил половцев.
В 1179 г. «богостудный Концак» под Переяславлем «много зла створи крестьяном, оних плениша, а иныи избиша, множайшия же избиша младенцев».
В 1181 г. Кончак снова участвует в русских усобицах; на этот раз на стороне Святослава и Игоря. Вместе с Игорем в одной ладье они бегут, потерпев поражение.
Поход 1184 г. был направлен не против Игоря, так как Кончак воевал у Дмитрова, близ Ромен, в пределах Переяславского княжества.
Очевидно, в связи с активизацией Кончака Святослав предпринял поход против половцев сразу же после получения вестей об их набеге, весной 1184 г.:
203


«Князь же Святослав Всеволодичь, сгадав со сватом своим
Рюриком, поидоша на Половце.
И сташа у Ольжичь (под Киевом), ожидающе Ярослава из Чернигова» (стб. 628).
Ярослав же Всеволодич начал свою политику уклонения от походов на левобережных половцев. Едва получив Чернигов, он уже начал обосабливать свое княжество от остальной Руси и вести сепаратно свои черниговские дела.
Рюриков летописец, которому принадлежат приведенные строки, не уставал на страницах своей летописи фиксировать сепаратизм и вероломство Ярослава Черниговского:
«И устрете и Ярослав и рече им: — Ныне, братья, не ходите, но* срекше веремя, оже дасть бог, на лето пойдемь—» (стб. 628).
Князья возвратились, но Святослав решил все же принять меры против; половцев и послал своего сына Всеволода Чермного с полками к Игорю, «веля ему (Игорю) ехати в себе место». Рюрик послал переяславского князя Владимира Глебовича, земли которого особенно страдали от набегов.
В походе участвовали:
Игорь Святославич,
Всеволод Святославич, «Буй-Тур», брат Игоря,
Владимир Глебович Переяславский,
Всеволод Чермный, сын Святослава Киевского,
Олег, тоже сын Святослава,
Святослав (Ольгович) — племянник Игоря и Рюрика,
Кунътувдей, торческий хан с Черным Клобуком,
Кулдюрь, торческий хан,
Андрей и Роман (неизвестные лица; второй, может быть, воевода Роман Нездилович или Роман, внук Вячеслава, князь Василевский?).
Во время этого похода, еще до встречи с половцами, произошла ссора двух князей, в какой-то мере отразившая соперничество двух соправителей. Владимир Переяславский, посланный Рюриком, требовал себе места в авангарде, места, выгодного тем, что передовые части первыми захватывали добычу в покинутых половецкими воинами кибитках и юртах !. Направив свою просьбу Игорю, посланному Святославом, Владимир ссылался на то, что «князи бо Русции дали бяхуть напереде ездити в Руской земли». Это была ссылка на суверенность Рюрика и других князей «Русской земли» (в узком, приднепровском смысле), находившихся под властью Рюрика. Игорь, очевидно, мало считавшийся с правовой стороной,.
1 	Во время следующего похода Владимир Глебович, ущемленный Игорем в своих правах, обратился к Святославу с мотивированной просьбой: «Испросился бяше- у Святослава, рек: Моя волость пуста от половець — пусти мя, отче Святославе» наперед со сторожи!» (ЛЛ, стр. 375).
204


«не да ему того». Очевидно, победили корыстные расчеты на обогащение своего авангарда.
Началось небывалое в русской практике XII в.: в глубине Половецкого Поля один из русских князей откололся от всего войска и возвратился назад. Однако Владимир поехал не в свой Переяславль, а напал на русские земли, принадлежавшие Игорю:
«Володимер же разгневався и возъвратися.
И оттоле идя, иде на Северъские городы и взя в них много добыток» (стб. 628—629).
Игорь Святославич должен был отказаться от задуманного большого похода (очевидно, куда-то за Среднюю Ворсклу):
«Игорь же возвороти киевские полки и пристави к ним Олга и сы- новца своего Святослава, абы како довести полк цел...» (стб. 629).
Игорь с остальными князьями и Кунтувдеем поехал особым путем; о целях его движения Рюриков летописец, описавший этот поход, не сообщает. Мы знаем только, что на р. Хирии (местоположение неизвестно) в весеннее половодье произошла встреча с половецкими кибитками.
Летописец сам не был участником похода, но ему рассказывали («ре- коша же»), что только часть половцев перешла с вежами речку Хирию («бысть тое ночи тепло и дождь рамян и умножися вода»), а остальные или были взяты в плен или с кибитками, конями и скотиной «потопли суть в Хирии, бегаюче перед Русью».
Умолчал летописец и о том, что Игорь, очевидно получивший сведения о разгроме его северских городов недовольным Владимиром Глебовичем, сам не остался в долгу и напал на его город Глебов, построенный, вероятно, его отцом Глебом Юрьевичем. В своде 1190 г. о разгроме Глебова, как мы помним, сказано словами покаянной молитвы Игоря, сочиненной Галичанином.
Город Глебов находился на пути от Переяславля в Киев. Очевидно, Игорь от Хирии шел на Переяславль.
Святослав, пославший войска против половцев, едва ли ожидал, что в результате похода русскими воинами будут разгромлены русские города в двух пограничных княжествах. Прав был автор «Слова о полку Игореве», вложивший в уста Святослава знаменитые слова:
«Но се зло — княже ми непособие...»
Неудача весеннего похода 1184 г. показала необходимость повторного похода летом этого же года. Большой июльский поход 1184 г. явился почти полным повторением похода 1168 г.: оба похода объединили боль-* 205


шое число русских князей, оба успешно закончились далеко на юге, на р. Орели. В связи с этим целесообразно рассмотреть их сопоставительно:
Цель выступления против половцев в 1168 г. обозначена двояко: во-первых, как защита русских земель от набегов (половцы «несуть хре- стьяны на всяко лето у вежи свои») и, во-вторых, как обеспечение безопасности южных торговых путей: Греческого, Залозного и Соляного. В 1184 г. цель похода особо не оговорена, но, очевидно, была той же самой.
Район мобилизации в 1168 г. был достаточно широк; он охватывал княжества: Волынское, Луцкое, Туровское, Смоленское (?) или киевские владения Рюрика и Давыда, Киевское, Черниговское, Северское, Переяславское.
В 1184 г. в походе участвовали следующие князья:
Святослав Киевский с сыновьями,
Рюрик «Русский»,
Владимир Глебович Переяславский,
Всеволод Ярославич Луцкий,
Мстислав Ярославич,
Мстислав Романович (из смоленских князей),
Изяслав Давыдович (из смоленских князей),
Мстислав Городенский,
Ярослав Пинский,
Глеб (брат Ярослава) Дубровицкий,
Полки Ярослава Галицкого.
Давыд Ростиславич Смоленский не участвовал в походе 1168 г. («не сдравующю») и уклонился также от похода 1184 г. — среди участников назван только сын его Изяслав.
Отсутствовал в списке участников и Ярослав Черниговский, тот самый Ярослав, который четыре месяца тому назад отговаривал Святослава и Рюрика от весеннего похода, предлагая идти летом. Лето наступило, шел июль месяц, но Ярослав от участия в походе уклонился.
Не отозвался на призыв Святослава и Игорь Северский, задумавший, как увидим, сепаратный поход у границ своего княжества.
Перечислив всех участников, летописец с горечью писал как бы от имени Святослава:
«А своя братья не идоша, рекуще:—Далече ны есть ити вниз Днепра!
Не можемь своее земле пусты оставити. Но же поидеши на Переяславль, то скупимся с тобою на Суле—» (стб. 631).
В результате большой массив Смоленских, Черниговских и Северских земель почти полностью выпал из района мобилизации; только старшие сыновья Святослава шли с какими-то полками по «Черниговской стороне», но они были второстепенными князьями в системе Черниговской земли — нам даже неизвестны их уделы.
206


Первый бой русского авангарда с войсками хана Кобяка, 1184 г. (Радз. лет.)
Маршрут похода можно восстановить по сочетанию описаний 1168 и 1184 гг.
Собравшись в Киеве, войска шли высоким правым берегом Днепра до брода, находившегося в девяти днях пути от Киева; здесь они переходили на «ратную сторону», степной, заселенный половцами левый берег Днепра2. По расчету дней брод должен находиться примерно в районе устья Ворсклы. Именно здесь, на левом берегу, выше устья Ворсклы, находится современное село Переволочна. Чтобы достичь Пере- волочны за девять дней, нужно было идти со средней скоростью в 35 км, т. е. делая по 40—45 км в один день марша (считая на девять дней пути две дневки для отдыха). У переправы оставляли обозы и по степному берегу двигались налегке, «вборзе», делая в случае надобности по 60— 70 км в день.
2 	Какая-то часть войска в 1184 г. плыла по Днепру в насадах, очевидно, для того, чтобы не обременять коней. Ярославна обращается к Днепру: «...Ты лелеял еси на себе Святославли насады до плъку Кобякова...» Коней в этом случае вели берегом. В 1168 г. насады не могли быть применены, так как тогда лед на Днепре еще не тронулся (начало марта).
207


Театром военных действий были берега Орели («Ерель») и Снепо- рода (1168 г.)—современной Самары. В 1168 г. русские углубились несколько дальше, до Самары, а в 1184 г. бои с половцами шли только близ Орели.
В 1168 г. на розыски и сражения ушло примерно 4—5 дней: войска пробыли в походе всего 23 дня (со 2 по 24 марта), из которых 18 дней ушло на марш до брода и от брода до Киева.
В 1184 г., перебродившись на ратную сторону, «5 дни искаша их»; поиски велись авангардом из полков «моложыпих князей» с двумя тысячами берендейской конницы. Во главе авангарда был поставлен Владимир Переяславский, осуществивший, наконец, свое право «ездити напереди». Где-то за Орелью произошла встреча с половцами и две битвы с Кобяком. Первая битва хорошо описана в Татищевском своде:
«Половцы, увидя Владимира в малолюдстве, обрадовались
и вскоре собрався, пошли на Владимира.
А понеже Владимир Глебович сам выпросился у Святослава наперед идти, говоря, что его владение всех ближе к половцам и от них опустошено, того ради он наиболее прилежал, чтоб чести своея не потерять, но паче искал похвалу в братии приобрести, устроил полки, как мог наилучше, запрети всем наикрепчайше из порядка выезжать, но держаться вкупе.
Направе поставил Святославля сына Глеба, с ним Глеба Юриевича, налеве — Мстислава Романовича и Мстислава Владимировича. Сам же с протчими — в середине.
Святослав же шел за ним не близко, яко день езды, но Владимир послал к нему сказать, что неприятель пред глазами и нет времени ему ожидать. Половцы же крепко стали наступать, а Владимир шел прямо противо их. И дошед блиско на их собрание жестоко сам нападение учинил, отчего половцы тотчас в бег обратились, а Владимир, гнав, рубил, колол и пленил до полудня.
Но дале гнать не смел, опасаясь большего половцов собрания, у рус- ких же и кони уже от далекого пути утомились. . .» 3
Этот интересный рассказ восходит, очевидно, к летописи Рюрика (подробное описание дислокации полков). В тексте же Ипатьевской летописи в основу положена летопись Святослава, и только перечень половецких ханов в конце статьи взят, очевидно, из Рюрикова летописца.
Изложенная выше первая битва Владимира с Кобяком в Ипатьевской летописи дана очень кратко; благочестие там преобладает над военной осведомленностью: «Половци же узревше Володимерь полк крепко идущь на них, и побегоша, гоними гневом божиим святей богородице». После первой битвы авангард вернулся назад «и стояша на месте, нарицаемем 3 	В, Н. Татищев. Указ, соч., т. III, стр. 132.
208


Ерель, его же Русь зоветь Угол». В данном случае речь идет не о реке Ерели-Угле, а о «месте», т. е. крепости, городе. Это позволяет точно локализовать события у Орельского Городка на устье Орели4.
Вторая битва 30 июля была начата Кобяком, полагавшим, что русских войск было всего лишь столько, сколько их видели в первой стычке. Кобяк «погна во след их», но у Орели русские задержали половцев, «начата стреляти о реку». Святослав и Рюрик послали «большие полкы на помочь» и двинулись сами. Половцы дрогнули и поскакали назад еще до подхода Святослава:
«Русь же приимше помощь божию и въвертешася в не и начата е сечи и имати» (стб. 632).
Во владимирской летописи, как уже говорилось, обе битвы ошибочно слиты в одну, но сопровождающие текст две миниатюры, взятые несомненно из южного лицевого источника, дают нам две разные битвы.
Результаты победы были блестящими. Лаврентьевская летопись называет цифру в 7000 пленных половцев и 417 князей. Список плененных ханов разнится в киевской и владимирской летописи: в первой упомянуто 11 ханов, а во второй— 14. Сводный же список насчитывает 17 имен; возможно, что цифра 417 содержит истинное число ханов, взятых в плен,— 17 и появившиеся в результате недоразумения 400 (славянская цифра «у»).
В сводном списке даны вначале имена по киевской летописи, а затем добавлены имена по владимирской:
Кобяк Карлыевич и два его сына,
Изай Билюкович,
Тоглый (Толгый Давыдович), тесть с сыном,
Бокмиш, брат Тоглыя,
Осалук,
Барак,
Тарх (Тарг),
Данило,
Съдвак Кулобичкий,
Корязь Калотанович,
Тарсук,
Башкърт,
Глеб Тирьевич,
Ексна,
Алак,
Тетия с сыном,
Турундай, тесть Кобяка.
4 	К. В. Кудряшов. Половецкая степь. М., 1948, стр. 96—99.
209


В этом списке ханов с тюркскими и русскими именами, ханов из разных концов степи, вплоть до приморской Куль-Обы, были хорошо известные на Руси полководцы, сжигавшие русские города и деревни. Таковы сам Кобяк, Тоглый, известный по 1169 г., Башкорт (1159 г. ?).
Разгром этих орд был большой победой Святослава. Недаром именно этому походу были посвящены яркие строки «Слова о полку Игореве»:
Святъславь грозный, великый Киевский. .. Наступи на землю Половецкую, Притопта хлъми и яругы, Взмути рекы и озеры, Иссуши потокы и болота А поганого Кобяка из Луку моря, От железных великых плъков половецкых Яко вихр выторже И падеся Кобяк в граде Киеве, В гриднице Святъславли.
Днепровский путь в Южную Европу — «Гречник» — был очищен, безопасность торговли восстановлена, и не удивительно, что именно в этом случае автор «Слова» говорит о восторженных похвалах греков, венецианцев и других европейцев:
Ту немци и венедици, Ту греци и морава Поют славу Святъславлю. ..
Владимирский книжник, большой любитель пышных цитат, присоединил свой голос к этому хвалебному хору:
«Сдея господь спасенье велико нашим князем и воем их над врагы нашими — побежени быша иноплеменьници Кумани, рекше Половци и рече Володимер: — Се день, иже створи господь, възрадуемся и възвеселимся в онь, яко господь избавил ны есть от враг наших и покори врагы наша под нозе наши и скруши главы змиевыя. — И бысть радость велика: дружина ополонишася и колодники поведоша, оружья добыта и конь и възвратишася домовь. . .» (ЛЛ., стр. 375—376).
Игорь Святославич, уклонившийся от участия в общем походе, сумел использовать выгодную ситуацию и предпринял самостоятельный небольшой поход неподалеку от юго-восточных рубежей своего княжества:
«Того же лета слышав Игорь Святославличь, оже шел Святослав на Половце, призва к собе брата своего Всеволода и сыновця Святослава (Ольговича) и сына своего Володимера, молвяшеть бо ко братьи и ко
210


Победа над ханом Кобяком, 1184 г. (Радз. лет.)
всей дружине: — Половци оборотилися противу Руским княземь, и мы без них (в отсутствие половецких воинов) кушаимся на вежах их ударити — » (стб. 633).
Не общерусская оборонительная борьба и даже не защита своих собственных рубежей, а лишь желание захватить половецкие юрты с женами, детьми и имуществом толкало князя на этот поход, своего рода репетицию будущего похода 1185 г. И действующие лица в этой репетиции те же самые: Игорь, Буй-Тур Всеволод, Святослав Ольгович и княжич Владимир:
«Да яко бысть за Мерломь и сретеся с Половци — поехал бо бяше Обовлы Костуковичь в четырех стех воеват к Руси.
И ту абье пустиша к ним кони. Половци же побегоша, божьим повелением и Русь погнаша е и ту победита е и возвратишася восвояси» (стб. 633).
Эта операция не идет ни в какое сравнение с походом Святослава: там войска прошли не менее 400 км и воевали не менее чем с 7000 половцев; 14*
211


здесь же войска Игоря углубились в степь не более чем на 60—70 км за р. Мерл и разбили небольшой отряд в четыре сотни. Только доброжелательная рука летописца внесла рассказ об Игоревой победе на страницы свода 1190 г. для того, чтобы хотя бы как-нибудь уравновесить усилия князей. Неожиданный поворот событий придал действиям Игоря даже некоторую патриотическую окраску: он собирался взять беззащитные кочевья, а ему навстречу попался отряд, шедший, вероятно, пограбить несколько русских деревень.
Очевидно, чувствуя недостаточность приводимых им данных, летописец (Галичанин) добавил к этой статье рассказ о том, что из всех русских князей только один Игорь был настолько смел, что приютил у себя брата своей жены, изгнанника, изгоя Владимира Ярославича Галицкого, от которого отреклись уже пять крупных князей.
Наступил 1185 год. Половецкий натиск все возрастал. От пограничных наездов и нападений на купеческие караваны половцы переходят к широким замыслам покорения Руси. В феврале 1185 г. Кончак по зимнему пути двинулся на Русь и остановился близ пограничной Сулы на Хороле, притоке Пела. Рассказ о приходе половцев взят из летописи Святослава:
«Пошел бяше оканьный и безбожный и треклятый Кончак со мьно- жествомь Половець на Русь.
Похупся, яко пленити хотя грады Рускые и пожещи огньмь: бяше бо обрел мужа такового бусурменина, иже стреляше живым огньм.
Бяху же у них луци тузи самострелиии, одва 50 мужь можашеть напрящи.
Но всемилостивый господь бог гордым противиться и съвети их раз- друши» (стб. 634—635).
Кончак поставил перед собой такую же задачу, какую поставил полвека спустя Батый, — не просто совершить наезд на русские земли, а взять штурмом и сжечь русские города. Для этой цели войско было оснащено большими огнестрельными катапультами («тугие самострельные луки»), для заряжания которых требовалась сила 50 человек. Мастером, владевшим тайнами «живого огня», был какой-то мусульманин, вероятно из Ирана, где широко известно применение зажигательных метательных приспособлений («шереширы» в «Слове о полку Игореве»).
Стремясь, очевидно, к Киеву и Киевской земле, Кончак постарался обеспечить себе нейтралитет на правом фланге и вывести из игры Черниговское княжество:
«Пришед бо ста на Хороле.
Послал же бяшеть с лестью ко Ярославу Всеволодичю, мира прося...» (стб. 635).
Ярослав Черниговский легко поддался на «лесть» Кончака и послал к нему боярина Ольстина Олексича. Святослав, узнав об этой пересылке 272


послами, предостерегал брата и предупредил его, что сам он пойдет войной на Кончака. Но Ярослав сохранил нейтралитет и в походе участия не принял. Рюриков летописец написал специальное дополнение к статье 1185 г., где он подчеркивает неблаговидную роль Ярослава и выгораживает Игоря, тоже уклонившегося от общего похода. Эти дополнения можно возвести к своду 1190 г.:
«Князь же Ярослав Черниговьский не шел бяше с братом со Святославом, молвяшеть бо тако:
Аз есмь послал к ним мужа своего Ольстина
Олексича, а не могу на свой мужь поехати.
Темь отречеся брату своему Святославу» (стб. 636—637).
Святослав отправил посла к Игорю. Летописец с большим литературным мастерством приводит все, что может обелить Игоря. Нам здесь трудно отделить факты от литературных приемов.
Выслушав великокняжеского посла, Игорь первым делом будто бы воскликнул:
«Не дай бог на поганые ездя ся отрещи!
Поганы есть всим нам обьчий ворог» (стб. 637).
Затем Игорь собрал боярскую думу и начал совещаться по поводу маршрута предстоящего похода, определяя, где бы они могли встретиться с полками Святослава. Дружина стала отговаривать князя от похода:
«Княже! Потьскы (по-птичьи) не можешь перелетети: се приехал к тобе мужь от Святослава в четверг, а сам идет в неделю ис Кыева — то како можеша, княже, постигнути?» (стб. 637).
Игорь все же хотел идти в степь берегом Сулы, но оказался такой туман, что войска не могли двигаться. «Темь никуда же не може пути собе на- лести ехати по Святославе», — заключает летописец свое дополнение к извлечениям из летописи Святослава. Дополнение это было написано для того, чтобы обличить Ярослава и оправдать Игоря; обе цели были достигнуты, но у читателя (особенно удаленного на 800 лет) все же остается какое-то ощущение искусственности защиты Игоря летописцем: громкие фразы о необходимости общей борьбы, рассудительная речь мудрых бояр и неожиданный финал — князь пренебрег мнением думы, но туман остановил его.
Единственное, что мы до известной степени можем проверить, — это боярскую фразу о невозможности перелета «потьскы» через степь. Произведем некоторые расчеты. Фактов у нас только четыре:
Кончак стоял на Хороле. Гонец прибыл к Игорю в четверг.
Святослав отправился в поход в воскресенье. Битва произошла 1 марта.
213


1 марта в 1185 г. приходилось на пятницу; ближайшее предшествующее воскресенье в этом невисокосном году приходилось на 24 февраля, а еще более раннее — на 17 февраля. Когда выступил из Киева Святослав, 17 или 24? Задача решалась бы просто, если бы мы точно знали место стоянки Кончака, но р. Хорол тянется более чем на 200 км. К счастью она течет как бы по дуге, центром которой является Киев: ее верховья удалены от Киева на 240 км, а низовья (близ г. Хорола) — на 225 км. Следовательно, местоположение Кончака для нас при этом расчете безразлично.
Если Святослав пошел 17 февраля, то он должен был делать в день по 18—19 км; если же 24 февраля — то в среднем по 45 км. Первый вариант отпадает как слишком медлительный. Скорость же движения на протяжении пяти дней (не считая дня битвы) по 43—46 км вполне приемлема: Святослав должен был идти быстро для того, чтобы весенняя распутица не застала его в степи — «бяшеть бо тала стопа за Хоролом». И нам известно, что он пошел «не стряпя», не медля.
Итог расчета: Святослав выступил в поход в воскресенье 24 февраля. До встречи с Кончаком у Хорола войска Святослава шли 5 дней, проделав путь в 215—230 км. Гонец Святослава прибыл к Игорю в Новгород- Северский в четверг 21 февраля, за неделю до битвы.
Выяснив эти данные, попытаемся решить основную задачу: мог ли Игорь успеть соединиться со Святославом до 1 марта или не мог?
В этой задаче определение местоположения Кончака очень важно: до верховьев Хорола от Новгорода-Северского 160—170 км, т. е. 4 дня хорошей езды, а до нижней излучины реки — около 300 км, т. е. 7— 8 дней езды.
Кончаку с его многотысячным войском в середине февраля удобнее всего было расположиться на стоянку (а он стоял на Хороле, пока шла пересылка послами между им и Ярославом, пока не приехал к нему на Хорол Ольстин Олексич) не в открытой степи, а в лесном массиве с запасами естественного топлива. На Хороле известны два массива: один — восточнее Гадяча, в 5 днях пути от Новгорода-Северского, а другой на излучине Хорола, близ города Хорола, до которого было 7—8 дней пути. Нашему выбору может помочь намеченный Игорем (или летописцем?) маршрут предположенного, но не осуществленного похода:
«Хоте же ехати полем перек, возле Сулу...»
Если мы взглянем на карту растительности этого района, то увидим, что «поле», луговое степное пространство шириною в 60 км, тянется южнее Десны с запада на восток километров на 300. Путь из Новгорода-Северского на Хорол шел именно «перек поля», но если бы Игорь предполагал идти на верховья Хорола, то он должен был бы пересечь Сулу, и не идти возле Сулы.
Если же Кончак находится на среднем или нижнем течении Хорола, то тогда самым естественным для Игоря было движение «возле Сулу», 214


т. е. по ее правому, русскому берегу в направлении летописных городов: Ромен—Кснятин—Лубен и оттуда уже на Хорол.
Встречаться со Святославом нужно было, разумеется, не на виду у Кончака, а ранее, например в Лубне.
Если за единицу измерения пути мы возьмем ту величину, которая получится от деления длины пути Святослава (Киев—Хорол), 225 км, «а 5 дней, то намеченный Игорем маршрут будет выглядеть так:
от Новгорода-Северского до города Ромен — 3 дня пути (по 45 км);
От Ромна до Лубна — 2 дня пути.
Один день был необходим для дневки.
Итак, если Игорь хотел помочь Святославу и принять участие в общерусском походе на Кончака, то после получения известия о походе «в четверг 21 февраля у Игоря были такие возможности:
21—22 февраля — сбор дружин;
23—24 февраля — путь «поперек поля» до Ромна;
25 февраля — дневка в Ромне;
26—27 февраля — путь «возле Сулы» до Лубна, встреча со Святославом;
28 февраля — совместный путь на Хорол;
1 марта — битва с Кончаком.
Святослав, посылая посла к Игорю и приглашая его в поход, знал, очевидно, что участие Игоря вполне реально. Игорь, в изображении летописца, рвавшийся воевать с «общим ворогом» и наметивший маршрут похода, тоже знал, что его участие вполне возможно. Но это требовало действий без промедления: ни одного дня из приведенного выше расчета нельзя было пропустить, так как более быстрого марша перед боем кони не выдержали бы. И тут пришел на помощь спасительный туман:
«И бяшеть серен велик, ако же вой не можахуть зреима (видячи) перейти днемь до вечера».
Пять лет спустя после событий при составлении свода 1190 г., киевским читателям трудно было установить, был ли действительно «серен велик» в Северской земле в субботу 23 февраля 1185 г. Во всяком случае для оправдания князя Игоря эта версия годилась. Нельзя, разумеется, отрицать того, что туман мог быть, что Игорь действительно хотел пти- щей перелететь поле для поддержки Святослава, но конечный результат одинаков — Игоревых полков в битве на Хороле не было.
Святослав и Рюрик, подходя к Кончаку, выделили авангард, и на этот раз Владимиру Глебовичу удалось его возглавить (его «върядиша в на- вороп»). Проезжие купцы указали место, где они видели войско Кончака у Хорола, но лагерь половцев уже снялся и продвинулся к реке.
2/5


Передовые отряды перешли Хорол и, взойдя на холмистый водораздел Хорола и Пела («шоломя»), пытались разглядеть расположение Кончака5.
«Коньчак же стоял у лузе, его же, едуще по шоломени, оминуша. Иные же въгаты (вътагы?) узревше удариша на них.
Кончак же то видив зане утече черес дорогу и мьншицю его яша. И оного бесурменина яша, у него же бяшеть живый огнь.
То и того ко Святославу приведоша со устроеным огнем.
Прочая же воя их — оних избиша, а инех изоймаша, а коне и оружье многое множество ополониша» (стб. 636).
Вероятно, с большим интересом рассматривал Святослав и все русские люди тяжелую невробаллистическую артиллерию, брошенную уходившим Кончаком.
Не удивительно, что зажигательные стрелы, «шереширы», были использованы автором «Слова» в своей поэме, — этот яркий образ стрел, сеющих огонь, был хорошо понятен всем в 1185 г.
Кунтувдей со своими Черными Клобуками погнался за Кончаком, ноне смог его догнать:
«Уведивъша же Кончака бежавша, посласта по немь Кунътугдьш в 6000. Тот же гнав, самого не обрете, бяшеть бо тала стопа за Хо- ролом» (стб. 636).
Разгром Кончака 1 марта 1185 г. означал большую победу, так как предотвратил внезапное вторжение половцев, угрожавшее на этот раз не только селам, но и городам.
В общественном мнении Руси, частично отраженном обеими великокняжескими летописями, южнорусские князья распределились на две категории: одну из них возглавил Святослав, организатор обороны, а в другую вошли все остальные Ольговичи — Ярослав Черниговский, Игорь Северский, Всеволод Трубчевский. Святослав Рыльский, — не принявшие участия в войне с половцами.
Несмотря на симпатию к Игорю, проявляемую летописцем Рюрика и автором «Слова», последний имел полное основание вспомнить об общем* предке всех Ольговичей — «Ольговых внуков», об Олеге Святославиче — «Гориславиче» — и, невзирая на явное восхищение деятельностью Святослава (тоже внука Олега), сделать «Гориславича» главным отрицательным героем русской истории последнего столетия.
5 	Слово «шоломя», «шоломень» служило не столько для обозначения отдельного холма (слово «холм» широко представлено в памятниках), сколько для выражения* понятия гряды холмов, длинной возвышенности, водораздела: «холмец есть мал от востока и запада шеломенем сдержим» (Срезневский. Материалы для словаря древнерусского языка, т. III, стр. 1587). «Шеломом» называется вся длина крыш» избы. «Шеломенная дорога»—дорога, окаймленная валом (В. Даль. Толковый словарь великорусского языка, т. IV. СПб., 1882, стр. 628). В районе Миргорода, западнее Хорола, есть такая узкая возвышенность длиною в 7.5 км.
216


Месяц спустя после победы над «меныпицей» Кончака Святослав снова послал войска в степь, так как основные силы Кончака сохранились, но в связи с началом весенних перекочевок, очевидно, разбрелись по всей степи.
«Тое же весне князь Святослав посла Романа
Нездиловича с Берендичи на поганее Половце.
Божиею помочью взяша веже половецькеи, много полона и коний. месяца априля в 21 на самый Велик день» (стб. 637).
Едва ли это был значительный поход, который мог предотвратить новое появление объединенных сил половцев, скорее всего это была пограничная разведка, но удачное возвращение воеводы Романа Нездиловича в Киев с пленниками и табунами коней на первый день пасхи позволило поэту сказать:
Комони ржуть за Сулою,
Звенить слава въ Кыеве...
Святослав Всеволодич, очевидно, обеспокоенный грозными намерениями «треклятого» Кончака пленить и пожечь русские города, задумал на лето новый большой поход в степь, ради чего отправился в самую дальнюю часть своих владений:
«Тогда же Святослав князь иде в Вятиче Корачеву, орудей деля своих...
... В то же время великий князь Всеволодичь Святослав шел бяшеть в Корачев и сбирашетъ от верхъних земль вой хотя ити на Половци к Донови на все лето, . .» (стб. 637 и 644—645).
Предполагался грандиозный, небывалый поход: необычным был маршрут — не вдоль Днепра, не на пограничье с Сулой, а в самую сердцевину половецких кочевий, к Северскому Донцу (его называли Доном); необычен был задуманный срок похода — не три недели, не месяц, а «на все лето». Естественно, что для такого решительного сражения со всеми ордами и племенами «земли незнаемой» нужно было собрать все русские силы. Отправляясь к вятичам, Святослав должен был проехать сквозь Северскую землю, а следовательно, у него была полная возможность договориться со своими вассалами-«сыновцами», Игорем и Всеволодом, о предстоящем большом походе на Кончака. Ничто, очевидно, не возбудило его подозрений, но когда великий князь поехал из Карачева в обратный путь, то он застал Новгород-Северский опустевшим — его двоюродные братья ушли в поход, «утаившеся его». Северская земля осталась беззащитной. В оборонительной полосе Руси широко распахнулись ворота от Путивля до Курска.
217


«Полк Игорев» (география похода Игоря и битвы на Каяле)
Анализ летописных текстов о походе Игоря в 1185 г. и рассмотрение русско-половецких взаимоотношений накануне похода позволяют нам теперь перейти к одной из наиболее ответственных задач — к реконструкции хода самих событий, театра действий и календарных сроков.
В отличие от предшествующих разделов, где зачастую приходилось впервые приступать к разработке той или иной темы, в этом разделе нам предстоит решать вопросы, имеющие огромную литературу, полную противоречий.
По поводу цели похода Игоря, его масштаба и значения для Руси в целом высказаны самые противоположные мнения. Одни исследователи считают поход грандиозным и значительным, другие именуют его набегом, приравнивая к пограничным эпизодам; одни говорят о благородной патриотической цели, другие о личной корысти и честолюбии.
Мы должны отвлечься от тех эмоций, которые проявляли друзья и недруги Игоря еще в то время, когда впервые оформлялись прозаические и поэтические сочинения о походе 1185 г.
Методически важнее всего начать с географии похода, так как представление о стратегической стороне может быть создано только после того, как все данные лягут на карту. Сейчас уже стало хорошей традицией публиковать в книгах, посвященных «Слову о полку Игореве», карты с вариантами: вариант Н. М. Карамзина, вариант Н. А. Аристова, вариант А. В. Лонгинова, вариант К. В. Кудряшова, вариант В. Г. Федорова, варианты В. Стеллецкого...
Достаточно сказать, что место битвы на Каяле по двум вариантам, созданным в последние годы (Федоров и Стеллецкий), определяется с расхождением между ними в 380 км.
Историко-географическая литература несколько обособилась от литературоведческой. Исследователи литературной стороны «Слова о полку Игореве» чаще всего привлекают данные К. В. Кудряшова, посвятившего целую книгу географии Половецкого Поля
В отношении похода 1185 г. выводы К. В. Кудряшова таковы:
р. Каяла— р. Макатиха,
р. Сюурлий — разлив рек Сухого и Казенного Торца 1 2.
1 К. В. Кудряшов. Половецкая степь. М., 1948. В книге К. В. Кудряшова есть несколько интересных этюдов (о р. Сутени-Молочной, о городке на устье Орели, о Солоном и Залозном пути), но не выдерживает никакой критики большой раздел, посвященный попыткам доказать, что Саркел будто бы находился на Волго-Донской переволоке. После работ М. И. Артамонова в ст. Цимлянской эти попытки выглядят очень беспомощными. Неудачна и другая попытка К. В. Кудряшова, основанная на краеведческих изысканиях Н. В. Сибилева, — разместить города Ша- рукань и Сугров (поход 1111 г.) на Северском Донце ниже Оскола.
2 К. В. Кудряшов. Указ, соч., карта на стр. 68.
218


Как выяснилось, этот популярный вариант принадлежит не К. В. Кудряшову, а Николаю Викентьевичу Сибилеву и датируется 1943 г.3
У К. В. Кудряшова был ранее (1937 г.) и свой собственный вариант, когда он, вслед за Н. А. Аристовым, доводил крайний предел похода Игоря до верховий Кальмиуса4, но об этом варианте он в своих последующих работах не упоминал.
Мне в свое время (1949 г.) приходилось разбирать плюсы и минусы «Половецкой степи» К. В. Кудряшова5. Основные мои замечания сводились к трем вопросам:
1. К. В. Кудряшовым не показана полностью вся Половецкая степь, кочевья отдельных ханов и родов.
2. При определении места р. Каялы необходимо учитывать то, что юна должна быть расположена в бассейне Днепра, а не Дона (плач Ярославны и обращение ее к Днепру).
3. К. В. Кудряшов неправ, определяя дневной переход русских войск XII в. всего лишь в 25 км.
Позволю себе привести несколько выписок из этой моей рецензии, так как содержащийся в них материал будет полезен нам в дальнейшем:
«Во многих разделах своей работы К. В. Кудряшов опирается на величину дневного перехода русских войск, произвольно определяемую им в 25 км (стр. 92, 117 и 144). Даже там, где автор указывает исключения, он старается преуменьшить величину русского «днища» и только для половецких войск допускает повышенную скорость в 50—60 км в сутки.
Между тем современный боевой устав кавалерии предусматривает суточный переход в 50 км на марше (7—8 часов езды). Суточный переход 3 См. М. В. &б1льов. Археолопчш пам’ятки на Дшщ в зв’язку з походами Володи- мира Мономаха та 1горя Оверського. «АрхеолоНя», т. IV. Кшв, 1950, стр. 99—112. В предисловии к т. IV «Археологи» говорится: «Посвященная этим материалам статья, публикуемая здесь, была доложена Н. В. Сибилевым в качестве научного доклада в Уфе, где тогда находилась Академия наук Украинской ССР, весной 1943 г. В последнее время эти вопросы изучает московский профессор К. В. Кудряшов. Так, в 1947 г. он опубликовал статью «Слово о полку Игореве» в историкогеографическом отношении», из которой явствует, что выводы К. В. Кудряшова (о месте битвы Игоря с половцами, об отождествлении р. Макатихи с летописной Каялой, объяснение выражения «в море истопоша» и др.) полностью совпадают с выводами статьи^ Н. В. Сибилева... К. В Кудряшов был знаком с основными выводами Н. В. Сибилева: он присутствовал на вышеупомянутом докладе весной 1943 г. в Уфе и разговаривал с Н. В. Сибилевым, который тут же любезно передал К. В. Кудряшову статью и карту, публикуемые здесь, и другие материалы. Итак, что касается как историко-географического освещения походов Мономаха и Игоря, так и вопроса определения половецких городов, то не может быть сомнения в самостоятельности и независимости выводов Н. В. Сибилева» (стр. 113—114).
4 К. В. Кудряшов. Историко-географические сведения о Половецкой земле. «Известия Гос географического общества», 1937, № 1. См. сопоставление вариантов Аристова и Кудряшова в кн.: В. Г. Федоров. Кто был автором «Слова о полку Игореве» и где расположена река Каяла? М., 1956, стр. 29, карта № 2.
15 Б. А. Рыбаков. Рецензия на кн. К. В. Кудряшова «Половецкая степь». «Советская книга», 1949, № 11.
219


может быть доведен до 80—85 км, а форсированный марш знает переходы по 100—120 км в сутки».
«. . . Используя галицкую летопись, где будто бы наибольшая скорость марша указана 45—50 верст (стр. 117), К. В. Кудряшов почему-то неправильно определяет расстояние от Холма до Люблина и получает неверный результат.
На самом деле это расстояние по прямой равно 65 км, и князь Даниил. «единого дне бысть под градом их Холма со всими вой и пращами» (Ипатьевская летопись, 1245 г.).
К. В. Кудряшов умалчивает о том, что в 1236 г. войска Даниила Галицкого покрыли расстояние от Галича до Холма (235 км по пересеченной местности) в 3 дня, делая по 78 км в сутки. Для того чтобы показать, что подобная скорость марша не являлась исключительной, приведу еще один- пример: в 1248 г., преследуя ятвягов, «гна же по них Василько из Володи- мера, угони и бывшу ему третий день из Володимера в Дрогычине». Расстояние от Владимира-Волынского до Дрогичина равно 205 км. Здесь м» получаем 68 км для суточного перехода. Как видим, русские войска в случае необходимости умели двигаться быстрее половцев. Быстрота передвижений часто достигалась тем, что скакали «о дву конь», попеременно пересаживаясь с уставшего коня на свежего и имея при себе «сумного коня», несшего необходимый минимум запасов (Ипатьевская летопись 1208 г.).
В исключительных случаях быстрота конных переездов может изумлять нас. Так, Владимир Мономах с гордостью рассказывает детям, что «из Чернигова до Кыева нестишь ездих ко отцю днем есм переездил до вечерни». Расстояние от Чернигова до Киева равно 139 км по прямой, и- оно покрывалось за день до 4 часов вечера (начало вечерни), т. е. за 12—14 часов езды 6.
В 1950 г. вышла посмертно работа Н. В. Сибилева, установившая^ истинное авторство второго «кудряшовского» варианта. В 1951 г. вышла* работа В. Г. Федорова 7, тезисы которой подробнее были аргументированы в отдельной книге в 1956 г.
В 1955 г. В. М. Глухов написал статью, содержащую много интересных наблюдений, но предлагающую вариант, удаляющий место битвы на Каяле на 520 км (!) от р. Сальницы 8.
6 В своей последующей работе я привел данные «Книги Большому Чертежу», относящиеся к тому самому району, где происходило сражение Игоря с половцами. Расстояние от Царева-Борисова до Перекопа (450 км) исчислено в днях: «скорою ездою 5 дней» (90 км в день); «а с телегами — недели две» (32 км в день). Эти цифры даже преуменьшены, так как расстояние взято по прямой (см. Б. А. Рыбаков. Дон и Донец в «Слове о полку Игореве». «Научные доклады высшей школы»,, серия «Исторические науки». М., 1958. № 1; «Книга Большому Чертежу». М.—Л.„ 1950, стр. 67.
7 В. Г. Федоров. Военные вопросы «Слова о полку Игореве», М., 1951.
8 В. М. Глухов. К вопросу о пути князя Игоря в Половецкую степь. ТОДРЛ, т. XI.
Л., 1955. стр. 22—38.
220


В 1958 г. К. В. Кудряшов ответил на статью В. М. Глухова, доказав «невероятность битвы в низовьях Дона на левом, южном его берегу. Но К. В. Кудряшов не воспользовался случаем ответить в этой статье и В. Г. Федорову, гипотеза которого резко расходилась со многими другими 9.
Книга В. Г. Федорова является наиболее солидным исследованием запутанного вопроса о географии похода 1185 г., и со многими положениями автора необходимо согласиться, хотя окончательный вывод о битве в верховьях Орели не является единственно возможным и лучшим 10  11.
Подробный историографический разбор всех мнений, начиная от П. Буткова и Н. М. Карамзина до В. А. Афанасьева и К. В. Кудряшова, произведенный автором этой книги, избавляет нас от повторного рассмотрения всех разноречий. В. Г. Федоровым составлены сводные карты и сводная таблица всех вариантов, наглядно демонстрирующие печальное •состояние вопроса п.
Нет надобности подробно разбирать достоинства и недостатки каждого из предложенных вариантов маршрута похода Игоря. Многие гипотезы основывались на сомнительных созвучиях вроде: «Каяла»—Кальмиус, Калчик, Кагальник и т. п.
Место гибели северских войск искали в бассейне Северского Донца, на запад и на восток от реки, в бассейне Днепра, у его притоков Орели и Самары, в бассейне Среднего и Нижнего Дона и даже на берегах рек Северного Кавказа.
Для того чтобы избежать воздействия случайных созвучий и совпадений, влекущих за собой лингвистические или географические натяжки, нам нужно определить общую методическую основу нашего поиска. Она слагается из следующих трех элементов:
1. В бассейне какой реки произошла битва Игоря с Кончаком?
2. Стоит ли искать на карте реку Каялу?
3. Как далеко могли продвинуться войска Игоря от последнего известного нам ориентира — р. Сальницы?
9 Из мелких работ следует упомянуть заметку М. П. Парманина «Путь Игоря Северского на половцев в 1185 г.» (ТОДРЛ, т. XII. Л., 1956, стр. 55—59). Автор посвятил ее первой части пути Игоря до встречи с Всеволодом. Он направляет Игоря по Бакаеву шляху, по водоразделу бассейнов Сейма и Пела. Вероятно, по недосмотру чертежника Игорь не переходит через Донец, а идет севернее его истоков, и встреча братьев происходит не на Осколе, а у верховьев Корочи (карта на стр. 59).
10 В. Г. Федоров. Кто был автором «Слова о полку Игореве» и где расположена река Каяла? М., 1956.
11 Там же, стр. 60 и карта № 2 на стр. 29.
22/


Вызывает удивление, что до сих пор при всех попытках определения театра военных действий никто из исследователей не принял во внимание ясного и непреложного свидетельства «Слова о полку Игореве» о «макрогеографии» похода Игоря. Таким свидетельством является плач Ярославны:
Ярославна рано плачеть
Путивлю городу на забороле, аркучи:
О Днепре Словутицю!
Ты пробил еси каменный горы Сквозе землю Половецкую.
Ты лелеял еси на себе Святославли насады До плъку Кобякова.
Възлелей, господине, мою ладу къ мне, А бых не слала к нему слез на море рано!
Находясь на берегу Сейма, притока Десны, впадающей в Днепр, Ярославна могла обращаться к Днепру с такой просьбой только в том случае,, если река Каяла находилась в бассейне Днепра. Если мы проведем на карте линию водораздела Днепра и Дона 12, то увидим, что она проходит в интересующем нас месте, на 40 км западнее Северского Донца.
Очень важно отметить, что известный старинный «Муравский шлях»,, ведший в Крым, шел точно по этому водоразделу. В интересующем нас районе он совпадал с древним «Залозным путем» XII в.13, который тоже пролегал по водоразделу Орели, Самары, Волчьей (бассейн Днепра) и Тора и Береки (бассейн Дона). Следовательно, современникам «Слова о полку Игореве» были хорошо известны обе речные системы и граница между ними, так как они ездили по «шеломени», по гребню водораздела Днепра и Дона. Автор «Слова», составляя плач Ярославны, не мог грубо- ошибиться, и если он считал, что7 воды Каялы могут возлелеять Игоря к Днепру и далее к Сейму, то с этим мы обязаны считаться.
Все варианты определения места битвы Игоря с Кончаком, основывающиеся на созвучиях названий рек в бассейне Северского Донца или Дона,. должны быть признаны непригодными.
К ним относятся варианты: Карамзина, Ваденюка, Афанасьева, Кудряшова, Сибилева — «Кудряшова», Стеллецкого, Глухова.
Остаются в силе (для дальнейшего рассмотрения) варианты: Аристова (для Сюурлия), Лонгинова и Федорова.
Круг нашего поиска значительно сузился.
12 Б. А. Рыбаков. Дон и Донец в «Слове о полку Игореве», сТр. 10, карта.
13 К. В. Кудряшов. Указ, соч., стр 107, карта.
222


Весь разнобой определений места битвы Игоря происходил от соблазна найти на современной географической карте р. Каялу. Но поиски, ведшиеся более столетия, так и не обнаружили ее ни на «Большом Чертеже» XVI в., ни на картах XVII—XVIII вв., ни на картах нашего времени. Исключение составляет только статья В. М. Глухова, отыскавшего железнодорожную станцию Каялу в 30 км южнее Ростова-на-Дону 14.
По этому варианту получалось так, что Игорь на Сальницу не поворачивал, а от Оскола, пересекая низовья десятков левых притоков Северского Донца (овражистых и лесистых), мчался «неготовыми дорогами» подряд 6 дней, делая по 96 км в сутки (!), не считая форсирования Дона, Сала и Маныча. Соперничать с Игорем в этом фантастическом переходе мог только Всеслав Полоцкий: «в ночь... из Кыева дорискаше до кур Лмутороканя, великому Хръсови влъком путь прерыскаше». Несмотря на наличие ряда верных положений в статье В. М. Глухова, с его конечным выводом согласиться невозможно.
В «Слове о полку Игореве» быстрая Каяла, «река половецкая» упоминается шесть раз: пять раз в связи с гибелью войск Игоря и Всеволода и один раз как место гибели князя Изяслава Ярославича в 1078 г. Это давно навело исследователей на мысль об иносказательном, символическом значении слова «Каяла». «Каала, или, точнее, Каяла, — писал в 1887 г. Е. В. Барсов, — есть не собственное, а символическое имя, означающее «жаль».
Каялой называется здесь «Нежатина нива», на которой происходил бой (1078 г.), относящийся ко временам, воспетым Бояном, и потому Каяла, по всей вероятности, есть выражение бояновское. Лишь в подражание Бояну автор «Слова» и Сюурлий называет не иначе, как Каялой.
Замечательно, что символизм этот проник и в летописный рассказ о походе Игоря» 15.
Целый ряд крупных исследователей (В. Н. Перетц, Н. К. Гудзий и др.) поддержал эту мысль. В последнее время Л. А. Дмитриев написал обстоятельную статью с обоснованием мысли, что «Каяла значит — река смерти, печали, скорби; гибельное место» 16.
14 В. М. Глухов. Указ, соч., стр. 38, карта № 2.
15 Е. В. Барсов. «Слово о полку Игореве» как художественный памятник Киевской дружинной Руси, т. II. М., 1887, стр. 188—189. В другом месте автор говорит: «Каяла-река значит просто: «Жаль-река» (т. III, стр. 356).
16 Л. А. Дмитриев. Глагол «каяти» и река Каяла в «Слове о полку Игореве». ТОДРЛ, т. IX. Л., 1953, стр. 36. По поводу шестого упоминания Каялы в связи с князем Святополком, увезшим с Каялы тело своего отца, существовала дискуссия: ряд ученых считал, что здесь речь идет не об отце, а о тесте его Тугоркане. Точность фразы «Слова о полку Игореве» выяснил И. М. Кудрявцев, доказавший ссылкой на новгородские летописи, что в «Слове» речь идет о сыне Ярослава Мудрого Изяславе, убитом на Нежатиной ниве под Черниговом. Он и князь Борис Вячесла-
223


В историко-географической литературе нередко встречаются ссылки на то, что в тюркских языках слово «каяла» может означать «скалистая». На этом основывались некоторые гипотезы. Обратившись за консультацией к известному тюркологу Н. А. Баскакову, я получил от него очень важное разъяснение: слово «каялы» («qajaty») означало в кипчакском языке «печаль».
Летописец, знавший ряд половецких слов («чага», «когцей», «билинч», «сайгат»), мог использовать получающуюся игру слов, сблизив русское «каяти» с половецким «каялы», и обозначить так реку печали, реку гибели независимо от ее реального наименования.
Река Каялы названа в летописи только в риторической части, добавленной Галичанином позднее:
«. . . Наведе на ня господь гнев свой, в радости место наведе на ны плачь и во веселье место — желю на реце Каялы» (стб. 642—643).
Эти строки, написанные около 1190 г., и по своей лексике, и по патетическому тону сближаются со «Словом о полку Игореве». Обращает на себя внимание, что в летописи применена тюркская форма «каялы», не испытавшая воздействия русских падежных окончаний.
Всех приведенных данных достаточно для того, чтобы отказаться от поисков Каялы на географической карте и признать верной барсовскую формулу: «Каяла-река — Жаль-река».
Количество вопросов, подлежащих нашему рассмотрению, еще сократилось.
Третий вопрос, без решения которого мы не можем приступить к рассмотрению конкретной военной стороны похода, — это вопрос о величине дневного перехода русских войск XII в.
Еще в 1949 г. мне пришлось полемизировать с К. В. Кудряшовым, предлагавшим принять при расчетах скорость в 25 км в сутки.
В 1953 г. мною на основании восточных источников IX—XII вв. была составлена сводная шкала масштабов, основанная на разных скоростях движения в лесостепи, в степи, по рекам (вниз по течению и вверх) и по морю 17.
вич оказались жертвами честолюбивых замыслов Олега «Гориславича». Описав смерть Бориса, автор «Слова» пишет: «с тоя же Каялы Святоплък полелея отца своего междю угорьскими иноходьци ко святей Софии к Киеву» (И. М. Кудрявцев. Заметка к тексту «С тоя же Каялы Святоплък...» в «Слове о полку Игореве». ТОДРЛ, т. VII. Л., 1949, стр. 407—409).
17 	Б. А. Рыбаков. Русские земли по карте Идриси 1154 г. «Краткие сообщения Института истории материальной культуры», № 43. М., 1952, стр. 40—41, карта.
224


Многочисленные данные о скорости движения конного войска можно свести в таблицу:
Вид движения
Кавалерия XIX—XX вв.
Русское войско, по летописи
Купеческие караваны, по Идриси и др.
На большие расстояния
—
32—35 км в день (иногда 50 км)
35 км в день
Обычная езда
50 км в день
50 км
50 км
Ускоренная езда
80—85 км
65—78 км
—
Форсированный марш
100—120 км
140 км
90 км (по данным «Книги Большому Чертежу»)
Очень интересный расчет комбинированного движения в разных условиях можно сделать на основании подробных данных летописи о походе Изяслава Мстиславича на Киев в апреле 1151 г.:
1- й день — 50 км (Дорогобуж—Корческ),
2- й день — 50 км,
3- й день — 50 км (до Ушска),
4- й день и ночь — 92 км (до Мичска),
5- й день — 46 км,
6- й день (ночной форсированный марш) — 70 км (Звижден—Белгород) 18.
В 1956 г. генерал-лейтенант В. Г. Федоров подробно разобрал вопрос о скорости движения конной рати, подкрепляя на другом материале мои выводы, сделанные на основе летописных данных 19. В. Г. Федорова смущало лишь то, что он, как и многие другие исследователи, допускал, что в войске Игоря были не только конные, но и пешие воины.
Помимо общих соображений о несуразности включения пехоты в быстрый кавалерийский рейд, нам сослужит службу и тот анализ текста, который был произведен в главе, посвященной «Повести о походе 1185 г.» Там выяснено, что демагогический текст о черных людях придуман редактором. Кроме того, даже из этого придуманного вставного куска никак не следует, что черные люди были пешими воинами — ведь им противопоставлялись лучшие конъники, а следовательно, черные люди даже в этом разделе текста рассматривались как конное войско, но худшее, уступавшее лучшим в качестве и количестве коней (у черных людей, например, могло не быть запасных коней в поводу).
Поэтому никаких оговорок или поправок на наличие пехоты в войске Игоря делать не нужно.
18 Карту этого похода см.: Б. А. Рыбаков. Древняя Русь, стр. 313.
19 В. Г. Федоров. Кто был автором «Слова о полку Игореве»..., стр. 41.
j 5 Б. А. Рыбаков
225


При исчислении скорости движения войск Игоря и пройденных ими расстояний мы должны исходить из реальных величин, основанных на данных различных письменных источников (включая сюда и уставы кавалерии) как о нормах скорости марша, так и о конкретных расстояниях, пройденных конниками в известные сроки.
М. Н. Тихомиров в своих устных высказываниях по докладам К. В. Кудряшова называл предлагаемую тем скорость марша в 25 км в день «скоростью похоронной процессии».
После выяснения трех общих вопросов наша задача поиска места битвы на «Каяле» упростилась: мы будем искать это место только в бассейне Днепра и его притоков, мы не будем разыскивать «реку печали» среди гидронимов на карте или на местности; мы можем искать место битвы на таком расстоянии от Сальницы (последнего реального географического ориентира), которое не превышает возможности форсированного марша на протяжении короткой майской ночи и дообеденной половины дня (или, что маловероятно, полутора дней). Все более точные расчеты могут быть даны только после детального рассмотрения всех сведений о походе далеко залетевшего «Олегова хороброго гнезда».
Если отвлечься от эмоций киевского летописца, сочувствовавшего Игорю Святославичу Северскому и стремившегося выгородить его в своем своде 1190 г. делом или словом во всех ситуациях, то сумма фактов за 1184—1185 гг. будет выглядеть так: посланный против Кончака весною 1184 г. Игорь, командуя всеми русскими силами, не сделал ничего, поссорился с Владимиром Переяславским, и они оба превратили поход против половцев в северско-переяславскую усобицу, в которой Владимир взял «мног добыток» в городах Игоря, а Игорь жесточайшим образом расправился с русским населением городка Глебова, когда было «все смятено пленом и скорбью... живии мертвым завидять».
Киевским полкам тогда попалось на обратном пути какое-то половецкое кочевье, успевшее в значительной части ускользнуть от русских. Стратегического успеха поход Игоря не имел никакого.
Поэтому вполне естественно, что Святослав Всеволодич Киевский должен был собирать новый поход летом этого же года, но все Ольговичи, в том числе и Игорь, от участия в походе отказались. Победа над Кобяком 30 июля 1184 г. за Орелью была достигнута без черниговских и северских дружин. Вероятно, для того чтобы показать, что и Игорь в это же время воевал с половцами, летописец включил в свой свод рассказ о походе Игоря за Мерл, но текст самого рассказа обращается против Игоря. Изла- 1ая брату, племяннику и сыну цель похода, князь Игорь ни словом не обмолвился о том, что их удар поможет общерусскому делу. Он довольно цинично (как год спустя хан Гзак) сказал, что все половецкие войска за226


няты войной с русскими, что их кочевья беззащитны «и мы без них (в отсутствие воинов) кушаимся на вежах их ударити». Во время решительной схватки Святослава с Кобяком Игорь «кушался» напасть на женщин и детей, оставшихся в юртах.
Случайно невдалеке от русской границы, за Мерлом, в 50—70 км от русского города Донца, встретился небольшой половецкий отряд, разбитый Игорем. Эта скромная и неожиданная победа над 400 половецких воинов никак не идет в сравнение с разгромом крупнейших половецких ханов Святославом. Игорь выглядит здесь очень неприглядно; им руководила не забота о Русской земле, а забота о паволоках и оксамитах, о «красных девках половецких».
Небывалый по силе февральский поход Кончака в 1185 г. требовал объединения всех русских сил, но Святослав не видел под своими знаменами ни родного брата, «сильного и богатого и многовоя» Ярослава Черниговского, ни своих двоюродных братьев, Игоря и Всеволода. Как выяснено выше, Игорь мог присоединиться к войскам Святослава и Рюрика (иначе Святославу бессмысленно было посылать к нему посла), но все же участия в этом походе не принял.
Битва за Хоролом 1 марта 1185 г. закончилась победой русских войск, но победа была неполной: захвачена была только «меньшица» половецких войск, ни одного хана не было пленено, а сам Кончак, несомненно, ушел с большими силами, так как в погоню за ним было послано войско в 6000 Черных Клобуков под начальством самого Кунтувдея. «Талая стопа» весенней распутицы спасла половцев, а следовательно, угроза нового нашествия их многотысячных войск оставалась реальной.
Святослав начал готовить большой летний поход «за Дон». Можно не сомневаться в том, что, проезжая через столицу своих северских вассалов, Святослав должен был уговориться с ними об участии в предстоящем походе. Больше того, личная поездка великого князя в свой отдаленный вятичский домен, может быть, была удобной формой визита к Игорю?
Втайне от великого князя Игорь готовил свой, сепаратный поход в степь. Задачи и цели этого похода очень различно оценивались исследователями. «Поход Игоря в 1185 г. преимущественно был набегом... рассчитанным главным образом на внезапность и на отсутствие больших половецких сил, которые могли бы быть собраны против его дружин» 20. Здесь правильно обращено внимание, что у Игоря должен был быть расчет на то, что главные силы Кончака кочуют где-то западнее намеченного Игорем маршрута, ближе к Днепру.
В довольно сумбурной статье А. В. Позднеев пытается оспорить тезис Д. С. Лихачева о том, что Игорь — князь, «заботящийся о своей чести больше, чем о чести родины». Оспаривает он этот тезис ссылками на Ипатьевскую летопись, где автор приписывает Игорю слова: «Аз славы деля не бежах тогда от дружины...» Отсюда делается вывод, что «князь 20 	В. Г. Федоров. Кто был автором «Слова о полку Игореве»..стр. 25.
15*
227


Игорь выделялся среди других князей, тем более, что он не ставил перед собой, как мы видели, эгоистических задач об увеличении своего удела, а думал обо всей Русской земле» 21.
Произведенный нами разбор отношения Игоря к общерусским походам ясно показал правоту Д. С. Лихачева, а не А. В. Позднеева. Игорь не был борцом за Русскую землю и действовал преимущественно в своих интересах. Владимиро-суздальский летописец определяет цели похода так:
«Того же лета здумаша Олгови внуци на Половци, занеже бяху не ходили томъ лете со всею князъею, но сами поидоша о собе, рекуще:
— Мы есмы ци не князи же?
Пойдем такыже собе хвалы добудем!» (ЛЛ, стр. 376).
Возможно, что такова и была неприглядная правда о причинах сепаратного похода Игоря.
Район мобилизации охватывал все Северское княжество: Новгород- Северский и Трубчевск на Десне, Путивль, Рыльск и Курск на Сейме. Вовлечение в поход курян, являвшихся левофланговым заслоном всей Руси, свидетельствует о стремлении Игоря взять с собой не только подручные княжеские дружины, но и важные оборонные резервы «сведомых кметей».
Участвовали в походе и черниговские войска под начальством того самого Ольстина Олексича, который год назад вел мирные переговоры с Кончаком до Хорольской битвы. Это была легкая конница торков-ко- вуев, взятая, очевидно, с южных, степных окраин Черниговского княжества.
Ярослав Черниговский, по всей вероятности, больше тяготел к своему двоюродному брату Игорю, чем к родному — Святославу. Уже в 1181 г. Ярослав и Игорь действуют совместно, отправляясь воевать под Друцк. Во всех острых ситуациях 1184—1185 гг. и Ярослав, и Игорь одинаково уклоняются от участия в общерусских делах, мотивируя это тем, что «не можемь своее земле пусты оставити».
В связи с секретностью подготовки похода войска скапливались заранее в стороне от Новгорода-Северского: в Путивле («стоять стязи в Пу- тивли») и в далеком Курске («а мои ти готови, оседлани у Курьска напереди»), а остальные дружины пришлось собирать по пути.
Днем выступления в поход было выбрано 23 апреля 1185 г. Выбор этот не случаен: 23 апреля — день Георгия Победоносца, христианского патрона Игоря, крещенного Георгием.
21 	А. В. Позднеев. «Слово о полку Игореве» и летописи. «Проблемы истории литературы. Труды Московского гос. заочн. пед. ин-та», вып. 1. М., 1961, стр. 16 и 31.
228


«В то же время Святославличь Игорь, внук Олгов поеха из Новаго- рода месяца априля в 23 день во вторник, поймя со собою брата Всеволода ис Трубецка и Святослава Олговича сыновця своего из Рыльска и Володимера сына своего ис Путивля и у Ярослава испроси помочь — Ольстина Олексича, Прохорова внука с ковуи черниговьскими» (стб. 637—638).
Игорь и Всеволод нам уже хорошо известны. Владимир — сын Игоря и Евфросиньи Ярославны, родившийся 8 октября 1170 г.; в крещении он назван Петром. В момент похода ему не было еще полных пятнадцати лет.
Четвертое действующее лицо, Святослав Ольгович, — племянник Игоря, сын его старшего брата Олега; по матери (Агафье Ростиславне) он приходился родным племянником Рюрику Ростиславичу. Быть может, этим близким родством («уй», дядя по матери, считался вторым после отца) с великим князем и объясняется то, что летописец стремится избавить княжича Святослава от упреков, хотя именно из-за его разъездов за добычей и погибло все войско.
«И тако идяхутъ тихо, сбираюче дружину свою — бяхуть бо и у них кони тучни вельми. Идущим же им к Донцю рекы, в год вечерний, Игорь же возрев на небо и виде солнце, стояще яко месяць...» (стб. 638).
Солнечное затмение более детально описано в Лаврентьевской летописи. Там оно верно датировано средой 1 мая 1185 г. (6694 г. по ультрамартов- скому счету).
Мы располагаем теперь двумя географическими и двумя календарными ориентирами: путь от Новгорода-Северского до р. Донец проделан за время с 23 апреля по 1 мая, т. е. за 9 полных дней. Этих данных уже достаточно для того, чтобы подтвердить окончательно ошибочность версии Лаврентьевской летописи:
«И сняшася у Переяславля Игорь с двема сынома из Новгорода Северь- скаго ис Трубеча Всеволод брат его, Олговичь Святослав из Рыльска... (ЛЛ, стр. 376—377).
Не говоря уже о том, что Владимир Переяславский был лютым врагом Игоря после событий прошедшего года и назначать съезд Ольговичей в его городе было невозможно (тем более, что сам он не собирался участвовать в походе на Донец), следует учесть, что для этого снема Ольговичи должны были проделать огромный бесполезный путь 22.
Войска Ольговичей шли двумя путями: Игорь шел из Новгорода-Северского на Донец (очевидно, через Путивль, где стояли собранные 22 	Владимиро-суздальский летописец ошибся и в определении количества сыновей Игоря, взятых им в поход: «с двема сынома». Если княжичу Владимиру было почти 15 лет, то брат его Олег-Павел родился в 1174—1175 гг. и был к моменту похода 10—11-летним мальчиком. Таких отроков в опасные походы не брали.
229


«стяги»), а Всеволод из Трубчевска, вероятно, шел через Курск, где он должен был забрать с собой курян, и далее на Оскол, где состоялась встреча с Игорем.
Для определения (даже самого приблизительного) возможного пути войск Игоря на Донец нужно прежде всего решить вопрос о том, какую реку в XII в. называли Донцом.
Еще В. Н. Татищев обратил внимание на расхождение нашей и древней географической терминологии. «Здесь хотя во всех манускриптах написано на реке Дону, — писал он о битве 24 марта 1111 г., — но обстоятельства доказуют, что то — Донец Северский, который Доном на многих местах именован... Сия же ошибка, что Донец Доном называли, есть древняя» 23.
В свое время я посвятил специальную статью разбору этой географической путаницы. Доном, очевидно, называли реку, составленную из Северского Донца и Дона, от впадения в него Северского Донца и до устья. Представления древних о верховьях рек часто не совпадали с нашими: верховьями Днепра—Борисфена считали р. Березину; верховьями Волги— Итиля — часть Камы и р. Белую 24.
Если Донец (в нашем географическом понимании) не носил в XII в. уменьшительного имени, а именовался Доном, то какая же река могла тогда, в эпоху «Слова о полку Игореве», именоваться Донцом или Малым Донцом?
«Малый Донец» или просто «Донец» упомянут в «Слове» как река, находящаяся далеко от места содержания Игоря в плену: Игорь, живший на Тору близ «Великого Дона», «мыслию поля мерит от Великого Дона {нашего Северского Донца) до Малого Донца».
Когда Игорь уже не мысленно, а физически достиг Донца, то автор «Слова» дает почувствовать, что все опасности позади, что Игорь уже в своей земле и река Донец приветствует удачливого беглеца:
«Княже Игорю!
Не мало ти величия, А Кончаку нелюбия, А Руской земли веселиа!».
Значит, «Донец» XII в. мы должны искать в верховьях Северского Донца (современного), среди русских поселений XII в.
И мы находим его. Это р. Уды, правый приток Северского Донца. На этой речке расположен древнерусский город Донец (Донецкое городище), а в ее среднем течении есть «Донецкая Поляна», известная по «Книге Большому Чертежу» 25. Это дает нам право считать летописным Донцом 1185 г. р. Уды с ее городом Донцом (близ Харькова) и Донецкой Поляной.
23 В. Н. Татищев. История Российская, т. II, прим. 352, стр. 259.
24 Б. А. Рыбаков. Дон и Донец в «Слове о полку Игореве». «Научные доклады высшей школы. Исторические науки», № 1, 1958; см. также: Б. А. Рыбаков. Русские земли по карте Идриси.
25 Б. А. Рыбаков. Русские земли..., стр. 10.
230


Кратчайший путь сюда от Новгорода-Северского шел примерно так: Путивль—Сумы—Грайворон—Золочев на Донце (р. Уды). Почти на всем протяжении путь войск был прикрыт значительными массивами дубрав, что скрывало их действия. Недавно в нашей литературе появился новый вариант пути: от Рыльска не на юго-восток, а прямо на восток, по водоразделу Сейма и Пела, а затем — на юг по «Изюмской сакме» XVII в.26 Этот обходный вариант пути никакими источниками не подтвержден, тогда как прямой путь от Путивля в район Харькова хорошо известен по наказам сторожевым станицам XVI в. Путивльская станица ездила примерно так же, как нами намечен путь Игоря 27
Предложенный мною маршрут в своей юго-восточной половине идет несколько севернее, чем маршрут разведчиков XVI в., что объясняется необходимостью для войск Игоря заслоняться лесными массивами. Игорь, вероятно, перебредал р. «Донец» выше Донецкого городища, так как летопись о городе Донце не говорит.
Весь маршрут от Новгорода-Северского до Уд (в районе Золочева) составляет 280 км; он был покрыт к вечеру 1 мая 1185 г., т. е. за 9 дней. Средняя скорость — 31 км в день, что вполне соответствует выражению «идяхуть тихо».
Дойдя до «Донца» и наблюдая здесь солнечное затмение, Игорь, пренебрегая знамением, двинулся дальше:
«... перебреде Донець и тако прииде ко Осколу и жда два дни брата своего Всеволода — тот бяше шел инем путем ис Курьска.
И оттуда поидоша к Салнице» (стб. 638).
Местоположение Сальницы, маленькой, пересохшей в настоящее время речки, было определено еще В. Н. Татищевым по «Книге Большому Чертежу» в связи с Шаруканским походом Мономаха в 1111 г.: «оная течет в Донец с правой стороны ниже Изюма» 28.
Однако это не помешало впоследствии отождествлять Сальницу с Салом, с Солницей и даже с Сухим Торцом и Тором. А. В. Лонгинов внес окончательную ясность в этот вопрос, утвердив татищевское мнение29.
От «Донца»-Уд войска Игоря подошли в каком-то месте к Осколу, где два дня ожидали Всеволода Святославича с его трубчевцами и курянами. Наиболее вероятным путем Игоря к Осколу было направление, продолжавшее весь его предшествующий путь от Путивля к Донцу.
2Ь М. П. Парманин. Путь Игоря Северского на половцев в 1185 г. ТОДРЛ, т. XII. М.—Л., 1956, стр. 59, карта. Идею М. П. Парманина развил К. В. Кудряшов (см. К В. Кудряшов. Еще раз к вопросу о пути Игоря в Половецкую степь. ТОДРЛ, т. XIV, стр. 57, карта).
27 С. Л. Марголин. Оборона Русского государства от татарских набегов в конце XV I в. «Труды ГИМ», вып. XX. М., 1948, стр. 16, карта.
2Я В. Н. Татищев. История Российская, т. II, прим. 352, стр. 259.
29 	А. В. Лонгинов. Историческое исследование сказания о походе князя Северского Игоря Святославича на половцев. Одесса, 1892, стр. 213.
231


Это направление вело на древний Салтов и далее на Купянск, где изгиб р. Оскола подходил очень близко к знаменитому «Изюмскому шляху». Изюмский шлях шел из Курска, откуда ожидали Всеволода, а в другом направлении вел к «Каганскому Перевозу» близ Сальницы, куда направились потом объединенные войска Игоря и Всеволода. Место сближения Оскола с Изюмской сакмой, закрытое с юга дубравами, было наиболее вероятным местом двухдневной стоянки русских войск перед выходом их из лесов в степь.
Путь из района Золочева до района Купянска (125 км) должен был занять при прежних темпах ровно четыре дня, а от Купянска до Сальницы (70 км)—два дня. По этим расчетам календарь похода выглядел так:
23 апреля (во вторник)—выступление из Новгорода-Северского,
1 мая (в среду) вечером достигли р. Уд-«Донца»,
2—5 мая (с четверга по воскресенье) —марш к Осколу,
6—7 мая (понедельник и вторник)—отдых, ожидание Всеволода,
8—9 мая (среда и четверг)—марш объединенных сил от Оскола к Сальнице.
К р. Сальнице, к порогу открытой Половецкой степи, войска Игоря должны были подойти в четверг 9 мая; это расчетное допущение полностью согласуется со всем последующим летописным определением времени: от Сальницы ночным маршем в ночь с четверга на пятницу пошли в степь, а в пятницу (10 мая) произошла первая битва с половцами на р. Сюурлий.
Вернемся к летописному рассказу:
«... поидоша к Салнице. Ту же к нимь и сторожеви приехаша — их же бяхуть послале языка ловить.
И рекоша приехавше: — Видихомся с ратными. Ратниии (враги) ваши с доспехом ездятъ!
Да или поедете борзо или возворотися домовь — яко не наше есть ве- ремя — » (стб. 638—639).
Поход Игоря, очевидно, не остался тайным для половцев: в «Слове о полку Игореве» прямо говорится, что со всех концов «незнаемой», чужой, земли, от Волги и Поморья, от Сулы и Крыма «половци неготовами дорогами побегоша к Дону Великому. Крычат телегы полунощы, рци лебеди роспущени. Игорь к Дону вой ведет!». Об этом же донесла и русская разведка, когда Игорь уже достиг «Дона» (Северского Донца) и перешел его у устья Сальницы, — половцы знали о походе, были готовы встретить врагов и ездили с доспехом. В момент выхода к Сальнице Игорь и его сторожи могли еще не знать, что все Половецкое Поле пришло в движение и что со всех его концов снаряженные воины Кончака «побегоша к Дону Великому».
Перед Игорем встала дилемма: вернуться с пустыми руками после пятисоткилометрового пути или же попытать счастья:
232


«Игорь же рече с братьею своею: Оже ны будеть не бившися возворо- титися, то сором ны будеть пущей смерти. Но како ны бог дасть» (стб. 639).
Игорь, очевидно, не знал, что невдалеке от того района, куда он направился находятся и Кончак, и Кза Бурнович, Токсобичи, Колобичи, Ете- бичи и Терьтробичи.
«И тако угадавше и ехаша черес ночь. Заутра же, пятъку наставшу, во обеднее веремя усретоша полкы Половецькие... на оной стороне рекы Сюурлия. . .» (стб. 639).
Не требует доказательств исключительная важность определения точного места битвы Игоря с Кончаком. Обилие взаимоисключающих гипотез заставляет нас особенно тщательно остановиться на методической стороне предстоящих разысканий.
То «поле безводное», на котором Ярославна мысленным взором отыскивала своего раненого мужа, должно удовлетворять следующим условиям:
1. Поле битвы должно быть только в бассейне Днепра.
2. Битва происходила на расстоянии полутора переходов (ночь и часть дня) от р. Сальницы.
3. Битва за Сюурлием (на другом берегу реки) происходила на широком поле, по которому русские, «рассушась стрелами по полю», мчались от полудня до ночи.
4. Где-то по краям поля, где русские уже настигали половецкие кибитки с добром, должны быть «болота и грязивые места».
5. Название р. Сюурлий связано с тюркским словом «sujiir» — мошкара30; следовательно, мы должны видеть в ней небольшую, заболоченную, «комариную» реку.
6. Место, где заночевали русские, находилось за «шеломянем», за грядою холмов (водоразделом?).
Эти шесть признаков распадаются на первостепенные, определяющие (первые два), и на вторичные, поясняющие.
Для того чтобы определить район битвы, нам достаточно описать дугу с центром у Сальницы и радиусом в полтора перехода. Тот участок степи, который эта дуга захватит за водоразделом Дона и Днепра, и будет искомым районом.
Для решения этой общей задачи нам нужно, во-первых, точно нанести на карту водораздел Днепра и Северского Донца, главного притока Дона, 30 	Пользуюсь случаем выразить благодарность проф. Н. А. Баскакову за расшифровку названия половецкой реки.
233


а во-вторых, определить расстояние, пройденное конницей Игоря за ночь и часть дня.
Данные для первого пункта можно без труда получить на подробной географической карте. На старых географических картах первой половины XIX в. иногда особыми берг-штрихами обозначали все водоразделы31.
К району г. Изюма, где была р. Сальница, наиболее близко подходят верховья двух притоков Днепра: Орели (летописной Ерели или Угла) и Самары.
Для нас существенно отметить, что водораздел Днепра и Дона, «шело- мень», с которого на запад стекали в Днепр воды Орели и Самары, а на восток, в Северский Донец, воды Береки, Тора и Бахмута, был древним наезженным путем. Торговые караваны предпочитали идти по высоким, ровным грядам водоразделов, чем пересекать многочисленные овраги, реки и болота. В XVI—XVII вв. путь, шедший по этому водоразделу, назывался «Муравским шляхом» и обозначен на картах того времени. На интересующем нас участке днепровско-донского «шеломеня» в XII в. пролегал «Залозный путь», ведший из Киевской Руси в Тмутаракань.
Битва Игоря с Кончаком заканчивалась где-то западнее этого водораздельного пути.
По второму пункту мы не можем дать очень точных расчетов, так как слишком много противоречивых данных вторгается в наши рассуждения. Во-первых, нам неизвестно точно время встречи с половцами в пятницу 10 мая: летопись называет «во обеднее веремя», а «Слово о полку Игореве» говорит, что «с зарания в пяток потопташа поганыя плъки половец- кыя». Для расчета количества часов марша эта разница очень существенна.
Ночная темнота 9 мая наступает около 22 часов, а светает около 4 часов утра (заход солнца — 22 ч. 25 м.; восход — 4 ч. 29 м.), таким образом темная часть суток содержит примерно 6 часов. Если встреча произошла в обеденное время, то на дневную часть пути падало еще около 8 часов. Из общего количества часов надо вычесть часа три на два привала с водопоем и кормлением коней. В итоге получим около 11 часов марша. Если же встреча состоялась не в полдень, а утром, то мы должны сбросить часа четыре.
Вторым неизвестным для нас является скорость марша. Ночью войска могли ехать шагом, чтобы менее был слышен конский топот, и тогда они делали по 5 км в час; могли они, наоборот, поторопиться пройти под покровом темноты как можно дальше, делая по 7—10 км в час. Нам бесполезно разгадывать тактику Игоря и пытаться определить скорость его марша; данных для этого нет.
Условно мы можем принять, что войска Игоря прошли не менее 40 и не более 80 км до р. Сюурлий.
31 	См., например, карту Южной России Шуберта.
234


Метод определения местоположения поля битвы Игоря с половцами 10—12 мая 1185 г. (схема)
Выше приводился пример из военной практики Изяслава Мстиславича: за день и ночь он прошел со своим войском от Ушска до Мичьска, что составляет (по прямой) около 90 км. Так как в нашем случае день был неполным, то следует сопоставлять не с 90 км, а взять 2/з этого расстояния, что для ночи и части дня даст 60 км. Это не противоречит принятой нами амплитуде в 40—80 км.
Теперь для определения района поиска Сюурлия и «Каялы» мы должны описать на карте (с центром в Изюме) две дуги: радиусом в 40 км — наименьшее вероятное расстояние, пройденное войсками Игоря за ночь с 9 на 10 мая и часть дня 10 мая, и вторую дугу радиусом в 80 км как наибольшее расстояние для этого же срока.
Малая дуга в 40 км пройдет целиком по бассейну Дона через Барвен- ково—Славянск.
235


Большая дуга радиусом в 80 км отсечет от бассейна Днепра два небольших района: на севере — верховья Орели, а на юге — верховья Самары и ее притока Быка.
Вот в этих двух сегментах, отсеченных дугою в 80 км, мы и должны искать поэтическую Каялу, а поблизости от нее (ближе к центру, к Саль- нице) и реальный Сюурлий. Оба варианта — и северный, Орельский, и южный, Самарский — уже предлагались в науке, но без тех оснований, на которых построен наш расчет.
Орельский вариант местонахождения Сюурлия предложил в 1877 г. Н. И. Аристов (но Каялу он отодвигал на 200 км к Кальмиусу). В. Г. Федоров в 1956 г. подробно обосновал возможность отождествления Сюурлия с Орелью и Орелькой32. Его расчет скорости движения верен, но вызывает сомнение сближение Сюурлия с «Суугли», по татищевскому варианту. Во всех списках Ипатьевской летописи в двух местах текста стоит «Сюурлий», а в одном случае — «Сюрлий», но нет варианта «Сууг- лий». Большой натяжкой является толкование Сууглия как места слияния двух Орелей — Орели и Орельки — или двух рек «Угол». Летописный текст не дает нам ни разу слога «су», так необходимого по смыслу для двух рек. Кроме того, если бы речь шла о двух реках, об их слиянии, то летописец, столь внимательный ко всем деталям, так и написал бы, что действие происходило между двумя реками, а он писал только об одной реке, всегда в единственном, а не в двойственном числе.
Самарский вариант предложил в 1892 г. А. В. Лонгинов. Он отождествил Сюурлий с речкой Орловой в бассейне Самары (приток р. Волчьей). а Каялу — с одной из рек этого же бассейна — Сухой или Мокрой Ялой 33.
Минусом построения Лонгинова является чрезмерное удаление места боев от исходного пункта, от Сальницы (130 км). Физически преодолеть такое расстояние за ночь и полдня было возможно, но войско после этого было бы уже совершенно небоеспособным. Святослав Ольгович после такого напряженнейшего марша был бы не в силах осуществить погоню, продолжавшуюся до ночи, т. е. еще 8—10 часов быстрой скачки сверх проделанного перед этим пути.
Итак, перед нами стоит задача оценить оба варианта, Орельский и Самарский (не в его лонгиновской конкретизации), и если возможно, то выбрать наиболее вероятный.
В. Г. Федоров, отстаивая Орельский вариант, исходил из того, что поход Игоря был небольшим набегом; «это надо обязательно иметь в виду при определении тех мест, где произошли бои дружин Игоря с полов32 В. Г. Федоров. Кто был автором «Слова о полку Игореве»..., стр. 74, карта № 8.
33 А. В. Лонгинов. Указ. соч. В своей статье «Дон и Донец в «Слове о полку Игореве» я присоединился к лонгиновскому варианту, но в настоящее время, после отказа от поисков созвучий имени Каялы, и по ряду других соображений я считаю необходимым пересмотреть окончательный вывод Лонгинова.
236


цами», — пишет автор34. Мне кажется, наоборот, что определение характера похода должно быть поставлено в зависимость от географии. Против Орельского варианта говорит то, что в этом случае Игорь по существу возвращался бы на Русь с заходом в пограничную степь. Едва ли певец «Слова» сказал бы по этому поводу, что Олегово хороброе гнездо «далече залетело»; едва ли он стал бы вкладывать в уста Игоря знаменитую фразу: «Хощу бо, рече, копие приломити конецъ Поля Половецкого».
Основным возражением против Орельского варианта является ряд упоминаний о море как в летописи, так и в «Слове о полку Игореве». Летопись говорит о печальном конце полуторадневной битвы, упомянув, что только малая часть русских воинов смогла ускакать, а остальные утонули в море. К. В. Кудряшов считает, что «море» в данном случае — то самое озеро, вокруг которого бились русские. Однако можно и не прибегать к таким натяжкам. Близ Самарского сегмента на нашей карте пролегал «Залозный путь», ведший к Азовскому морю. По этому шляху, как уже говорилось, ездили «скорою ездою» по 90 км в день. Скачка в условиях погони (с одним или двумя запасными конями) достигала скорости 140 км за 12—14 часов езды. От предполагаемого места битвы в верховьях Самары до Азовского моря (в направлении Мариуполя) — 180 км. «Скорою ездою» это расстояние могло быть покрыто за два дня, а в условиях преследования — за полутора суток.
Какая-то часть русских «лучших конников» могла ночью вырваться из окружения и в конце концов доскакать до Азовского моря, правда, не принесшего им спасения. Недаром готские красные девы «въспеша на брезе синему морю, звоня рускым златом...» Готское население в районе Мариуполя было известно и позже XII в., так что упоминание готских дев не было анахронизмом.
Основная битва Игоря с Кончаком происходила не у моря, но в таком расстоянии от моря, которое позволяло в общих описаниях упоминать о море: «Залозный путь» вел к морю, к устью Дона, притоки Самары текли почти от самого моря; только два дня пути отделяло «Реку печали» от синего моря. Этим объясняются выражения «Слова о полку Игореве»: «О, далече зайде сокол, птиць бья — к морю», дева Обида «въсплескала лебедиными крылы на синем море у Дону». Ярославна просит Днепр воз- лелеять к ней ее ладу, «а бых не слала к нему слез на море рано...» «Море «Слова о полку Игореве» — это никак не маленькое озерко, соленое степное «морцо», как пишет К. В. Кудряшов. Море здесь звучит торжественно и величественно как определение «конца Поля Половецкого» 35.
34 	В. Г. Федоров. Кто был автором «Слова о полку Игореве».. стр. 25.
30 Сокращение интервала между известной частью континента и морем, о котором иногда знали лишь понаслышке, — характерная черта древней картографии. Так, на ряде средневековых карт Фракия и Дакия, хорошо известные римским географам, оказывались почти на берегу Балтийского моря. На карте Исаака Массы начала XVII в. верховья Северского Донца изображены всего в 80 верстах от Азовского моря, тогда как на самом деле они отстоят от моря на 430 верст.
237


С точки зрения киевлян или путивлян, отдаленных от моря сотнями километров, место битвы в конце приморского «Залозного пути» было действительно почти у самого моря. Иное дело река Орель, протекающая па соседству с русскими землями, в одном-полутора днях пути от русской Полтавы («Лтавы»), река, о которой никак нельзя сказать, что она находится у моря.
Итак, из двух имеющихся у нас вариантов определения места битвы на Сюурлии мы должны предпочесть более южный, Самарский вариант, так как не имеем права пренебречь упорно проводимой в «Слове о полку Игореве» мыслью о далеком походе в глубь степи, о близости места битвы к морю, что, разумеется, не следует понимать буквально как битву на морском берегу. К морю могли доскакать только остатки разбитых войск: «но наших, руси, с 15 мужь утекши, а ковуемь — мнее; а прочий — в море истопоша» 36.
Положив на карту предположительный маршрут Игоря, мы можем теперь проследить за тем, как автор «Слова» отразил путь русских войск.
Пренебрегши затмением, стремясь во что бы то ни стало «копие при- ломити конець Поля Половецкого. . . а любо испити шеломомь Дону», Игорь Святославич решил двигаться далее. Там, где русские воины находились во время солнечного затмения, т. е. на р. Уды-«Донце», князь произносит странную на первый взгляд фразу, может быть являющуюся ключом к пониманию далекого похода Игоря:
«Братие и дружино!
Луце ж бы потяту быти, неже полонену быти. А всядем, братие, на свои бръзыя комони Да позрим синего Дону!»
В духе рыцарственного образа, созданного поэтом, полководец открыто говорит войскам, что он предпочитает смерть в бою позорному плену. Но ведь всем, начиная с первых слушателей поэмы, было хорошо известно, что Игорь и вся его братия не смогли благородно погибнуть в сече, а ока36 Быть может, этой относительной близостью к морю, к сухопутной дороге в Тмутаракань, объясняется и наличие толкований задач похода как борьбы за Тмутаракань, утерянную еще дедом Игоря. Этих толкований нет в Ипатьевской летописи, так как авторы ее источников придерживались фактов. Владимиро-суздальский летописец заговорил о луке моря для того, чтобы контрастнее оттенить горделивые замыслы и печальную реальность. Автор «Слова», ставивший противоположную задачу и не желавший уязвлять Игоря таким сопоставлением, писал о Тмутаракани потому, что Игорь отважился пойти в степь не вдоль Днепра, не «зрячи на Переяславль», а прямым, степным, тмутараканским «Залозным путем». А в его задачи и входила некоторая героизация Игоря, подчеркивание его бесстрашия.
238


зались схваченными или попали в половецкие арканы и стали рабами-ка- щеями. Зачем же гениальный автор, у которого во всей поэме нет ни одного лишнего, незначащего слова, создает этот призыв к войску избегнуть плена даже ценою жизни, если он знает, что ему придется говорить об Игоре-пленнике? Снижение образа Игоря никак не входило в задачу автора. Ясно, что речь идет не о том плене, который стал жребием русских на Каяле, а о какой-то возможности плена здесь, на Донце, где произносилась эта несколько высокопарная фраза.
Смерть в бою могла произойти при встрече с равными силами противника, пленение же воинов всегда было результатом неравенства, давления превосходящих сил врага.
Взгляд на карту разъясняет нам многое. В средней части пути Игоря наблюдаются два резких искривления границы степи и леса: вдоль левого, восточного берега Ворсклы на северо-восток высоко поднимался язык степного безлесного пространства, прерываемый только островками леса по Мерлу. До Ворсклы с запада доходила полоса сплошных русских средневековых поселений; за Ворсклу, в степной язык, они не выходили.
Этой широкой степной дорогой могли проходить на север половцы вплоть до самого летописного Выря, южнее Путивля, где часто собирались половецкие наемные войска. Восточнее этих мест лесные массивы образовывали язык, спускавшийся далеко на юг, до Харькова и далее, по Северскому Донцу, ниже Изюма и устья Оскола. Среди харьковских дубрав находилось много русских поселений, из которых главным был город Донец на Удах. Сюда Игорь прибежал из плена как в самый южный русский город, далеко выдвинутый (под прикрытием лесов) в степь.
К реке «Донцу» (Удам) Игорь во время похода мог приблизиться, только пересекая открытое степное пространство между Ворсклой и Удами. Здесь он от своих разведчиков должен был получить какие-то сведения о передвижениях в степи, но и его переход мог быть здесь замечен половецкой разведкой, прежде чем он скрылся в дубравах между Донцом и Осколом.
Солнечное затмение, толковавшееся как божье знамение, не испугало князя, но именно здесь, на краю степи, у Донца, он произносит ту загадочную фразу о предпочтении смерти плену, которая заставила нас предпринять географический экскурс.
Единственная разгадка состоит в том, что, находясь у широкой степной дороги, Игорь мог опасаться того, что крупные половецкие силы отрежут его от Руси. Где-то в этих местах, за Мерлом, год тому назад сам Игорь наткнулся на небольшой отряд хана Обовлы, шедшего воевать на Русь. Столкновение произошло примерно в одном дне пути от того места, где Игорь наблюдал затмение. Одно из самых могущественных половецких кочевий на Орели, против которого выступали объединенные русские силы, находилось от того же места всего лишь в трех днях пути на прямой степной дороге. Быть может, здесь, на старом кочевье Кобяка, угрожая «Гречнику», кочевал сам Кончак, лелеявший месть Киеву за мартовское
239


поражение. Во всяком случае Кончак в момент похода Игоря находился где-то в стороне от Северского Донца и отправился туда, лишь узнав о походе Игоря.
Дело мне представляется так: опасаясь быстрого вторжения половецких сил со стороны Днепра, которое могло завершиться разгромом и пленом части северских войск, еще не соединившихся с трубчевскими и курскими полками, Игорь решился на очень глубокий рейд в сторону самых восточных кочевий близ Северского Донца, но как можно дальше от опасного Днепра; здесь он рассчитывал, очевидно, найти сравнительно небольшие половецкие силы, с которыми мог вступить в бой на равных. С этой целью он и ушел в глубь верхнедонецких лесов на целых девять дней.
Успех рейда зависел от степени скрытности его лесного марша за массивной стеной харьково-изюмских дубрав. На этом пути «солнце ему тьмою путь заступаше. Ночь стонущи ему грозою птичь убуди. Свист зверин въста...» Можно думать, что во время затмения, «перебреде Донец», Игорь предпринял ночной марш, чтобы меньше оставаться на виду в «чистом поле».
По всей вероятности, именно в этом опасном месте половцы с высоких деревьев и разглядели движение русских войск на восток:
Збися Див, кличет връху древа,
Велит послушати земли незнаеме:
Влъзе и Поморию (Азовскому)
И Посулию
И Сурожу и Корсуню и тебе, тьмутораканьскый блъван.
Здесь под именем «чужой земли» обрисованы все владения Шаруканидов, вся «Черная Кумания», от Сулы до Черного моря и от Днепра до Волги.
А Половци неготовами дорогами
Побегоша к Дону Великому.
Крычат телегы полунощы рци лебеди роспущени:
Игорь к Дону вой ведет
Возможно, что в этом и заключалась трагедия «полка Игорева» — в ночь после пересечения Игорем степной дороги, в ночь после затмения, не только Игорь повел свое войско к «Дону», но и половцы, узнавшие о том, что он «к Дону воев ведет», начали какие-то спешные перемещения в степи.
Половецкие воины должны были спешить к Дону, чтобы встретить Игоря где-то по выходе его из лесов, а телеги с женами и детьми, заскрипевшие в эту же ночь, по всей вероятности, уходили в глубину степи, подальше от опасного русского войска. Недаром автор «Слова» сравнил эти телеги-кибитки со стаей испуганных лебедей.
Итак, тайный (даже для русских князей) поход Игоря стал на степном этапе его пути явным, и половцы со всех сторон «Незнаемой земли» 240


Путь войск Игоря с 23 апреля по 10 мая 1185 г. (Вариант Б. А. Рыбакова).
торопливо, неготовыми дорогами повели войска туда же, куда вел свои полки Игорь, вел, не зная о том, что Половецкое Поле уже все пришло в грозное движение. Ведь только этим и можно объяснить то, что у Сюур- лия русские оказались окруженными многотысячными войсками разных половецких ханов. Певец «Слова» дал великолепную картину нарастания напряженности, тревоги, неведомых еще, но неотвратимых бед.
Б. А. Рыбаков 24Т


Миновав водораздел «Донца»-Уд и «Дона» (Северского Донца)г Игорь оставил позади последние русские поселения (Донец, Хорошевом Мохнач). На его пути были дубравы и овраги:
Уже бо беды его пасет птиць по дубию,
Влъци грозу въсрожат по яругам, Орли клектом на кости звери зовут, Лисици брешут на чръленыя щиты. О Руская земле! Уже за шеломянем еси*
Эти строки «Слова» нельзя приурочить географически очень точно: они одинаково верно обрисовывают овражистую степь с дубравами как между Донцом и Осколом, так и на юг от Сальницы почти до самой Самары. Поскольку «шеломянь» упоминается дважды, то в этом случае он мог означать водораздел Уд и Донца, скрывший от глаз последние русские городки, а во втором случае, когда русские ночевали у Сюурлия, — водораздел Днепра и Дона.
Где-то на Осколе, может быть у Купянска, где Оскол сближается с идущим из Курска на Изюм Изюмским шляхом, Игорь дал двухдневный отдых войскам и дождался Всеволода («тот бяше шел инем путем из Курь- ска»). Вероятно, отсюда же были посланы в степь разведчики «языка ловить». Соединившись примерно 8 мая 1185 г., в среду, Игорь и Всеволод двинулись на выход из лесов через Изюмскую переправу у маленькой речки Сальницы. Выход в этом месте был очень удобен, так как крутая излучина Северского Донца создавала своеобразный коридор, предохранявший фланги русских войск.
Разведка принесла нерадостные (и не очень точные) сведения о боевой готовности половцев, для которых движение Игоря за лесной полосой, очевидно, не осталось тайной. Но разведчики все же обнадеживали:
«Да или поедете борзо или возворотися домовь — яко не наше есть веремя».
Игорь (в изображении летописца) произносит еще одну рыцарственную, фразу, на этот раз не требующую пояснений:
«Оже ны будеть не бившися возворотитися — то сором ны будеть пущей смерти!
Но како ны бог дасть. . .» (стб. 639).
Поставленную сторожами дилемму — возвращаться домой или ехать в степь «борзо» — Игорь решил в заданном ему авторами рыцарственном духе: «И тако угадавше и ехаша черес ночь».
Выше мы уже рассчитали этот последний ночной марш и полудневный переход, приведший к реке Сюурлию. С исключительной силой воображения описан этот ночной поход в «Слове о полку Игореве»:
Длъго ночь мрькнет...
Заря свет запала, мыла поля покрыла. . .
242


Щекот славий успе, говор галичь убуди.
Русичи великая поля чрьлеными щиты прегородиша, Ищучи себе чти, а князю славы.
Весенняя ночь с 9 на 10 мая сумеречна, она действительно долго меркнет. К утру русские войска должны были подойти к Сухому Торцу, преграждавшему им путь. Здесь следовало напоить коней перед тем, как выйти на безводное плоскогорье, разъединяющее бассейны Донца и Днепра.
Дальнейший путь шел, очевидно, на юг по гладкому, безовражистому гребню, разделяющему реки Лукноваху и Бычок. Здесь уже кончились островки дубрав и начались «великие поля».
Походная колонна многотысячного русского войска растянулась на несколько километров по покрытой утренним туманом степи. Солнце всходило слева от Игоревых войск; на левом плече у всех всадников были щиты... так родился великолепный художественный образ русичей, перегородивших степь своими красными щитами 37.
Утром в пятницу 10 мая 1185 г. войско Игоря должно было пересечь водораздел Днепра и Дона, тот «шеломянь», по которому пролегал Залоз- ный (позднее Муравский) путь. Спустившись с этой гряды, русские оказались уже в бассейне Днепра и могли в последний раз напоить коней из реки Самары. Поле, которое открылось им с высокого плоскогорья левого (южного) берега Самары, удовлетворяло всем шести условиям, которые перечислены ниже:
1. Поле окаймлялось с севера и запада р. Самарой, впадающей в Днепр, а с юга и юго-востока притоком Самары Быком. Обращение Ярославны к Днепру Словутичу вполне оправданно.
2. Поле находилось юго-западнее водораздела, т. е. «за шеломянем»^ разделявшим две речные системы.
3. Русские, шедшие в степь от Сальницы, с севера на юг, достигли этого поля на исходе того времени, которое обозначил летописец: «Идоша в ночь...»; «во обеднее время усретоша полкы половець- кие», пройдя примерно за 10—12 часов марша около 70 км.
4. Широкое степное плоскогорье между Самарой и Быком представляло собою хорошо обозримое пространство 30X30 км. Здесь можно было мчаться по полю, догоняя уходящие кибитки.
37 Д. С. Лихачев в своем объяснительном переводе почему-то это место поясняет так; «Ночлег войска Игоря в степи и построение в боевой порядок утром» («Слово о полку Игореве». М.—Л., 1950, стр. 79). После выхода в степь за Сальницей русские ночевали только в ночь с пятницы на субботу, после удачной битвы, а ночь с четверга на пятницу они провели, согласно летописи, на марше: «поидоша в ночь».
16*
243


5. В самом начале этого поля (по пути русских), в его северной части, протекает левый приток Самары, речка Гнилуша, которая без особых натяжек может быть сопоставлена с летописной рекой Сюур- лий, т. е. «комариной рекой», рекой мошкары». Остальное пространство лишено речек или ручьев и вполне соответствует определению: «поле безводное».
6. В той стороне, куда должны были уходить от русских половецкие вежи, куда направлялась погоня, поле окаймлено 45-километровой широкой полосой болот и плавней по низменным берегам Самары и Быка. Это и были, очевидно, те «грязивые» места, которые русские мостили только что захваченными половецкими епанчами, кожухами и даже дорогой парчой.
К полудню 10 мая войска Игоря расположились на плоскогорье, между пересыхающим оврагом Водяным и речкой Гнилушей, к северу от нее. Именно отсюда хорошо было видимо все поле, а летописец удостоверяет, что видны были не только вежи на южном, левом, берегу реки, но и те половецкие отряды, которые «далече реки стояхуть». В дальнейшем будем исходить из допущения, что Гнилуша и есть летописный Сюурлий.
«... Заутра же пятъку наставшу, во обеднее веремя усретоша полкы Половецькие: бяхуть бо до них доспеле. Веже свое пустили за ся, а сами собравшеся от мала и до велика, стояхуть на оной стороне рекы Сюурлия» (стб. 639).
Под вежами в данном случае нужно понимать не юрты, а кибитки; кочевье, очевидно, уходило куда-то, так как наши догнали его, «до них доспеле», а половцам пришлось перестраиваться — обоз кибиток, шедший ранее позади, т. е. ближе к настигавшей их русской рати, они заслонили воинами «от мала до велика».
Киевский летописец, большой знаток военного дела, сообщает дислокацию полков:
«И изрядиша полков 6:
1. Игорев полк — середе,
2. а поправу — брата его Всеволожь,
3. а полеву — Святославль, сыновця его,
4. напереде ему — сын Володимерь,
5. и другий полк Ярославль, иже бяху с Ольстином Коуеве,
6. а третий полк напереди же — стрелъци, иже бяхуть от всих князей выведени».
Подробным рассказом о построении полков доброжелательный летописец хотел показать опытность Игоря как полководца. Полки были разделены на два эшелона: в первый эшелон вошла легкая кавалерия ковуев и стрельцов, а второй эшелон составляла тяжелая рыцарская конница Игоря и
244


Путь Игоря от р. Сальницы до р. Сюурлий 9—10 мая 1185 г. (Вариант Б. А. Рыбакова)


Всеволода. В других случаях стрельцы-берендеи говорили о втором эшелоне: «вы есте наш город», наша опора, защита.
Половцы тоже разделились на два эшелона: одни полки стояли у самой реки и могли через реку обстреливать русских, а «силы половецькии... далече рекы стояхуть».
Лаврентьевская летопись дает очень ценное дополнение: половцы этого кочевья, увидав русские войска (а это могло быть уже ранним утром), послали гонцов во все концы степи и ждали помощи:
«Половьци же услышавше (что русские «внидоша в землю их») пои- доша, рекуще: «братья наша избита и отци наши, а друзии изъимани, а се ныне на нас и дуть».
И послашася по всей земли своей. А сами поидоша к сим (к Игорю) и ждаша дружины своея» (ЛЛ, стр. 377).
Возвращаемся к Киевской летописи, где ход битвы изложен подробнее:
«И яко быша к реце ко Сюурлию и выехаша ис половецьких полков стрельци и пустиша по стреле на Русь и тако поскочиша.
Русь же бяхуть не переехале еще реке Сюрлия (sic!)
Поскочиша же и ти половци, силы половецькии, которые же далече рекы стояхуть» (стб. 639—640).
Преследование поскакавших в степь половцев вела только часть русских войск:
«Святослав же Олговичь и Володимерь Игоревичь и Ольстин с коуи и стрелци поткоша по них.
А Игорь и Всеволод помалу идяста не роспустяста полку своего.
Передний же ти русь биша е (половцев), имаша.
Половце же пробегоша веже и русь же, дошедше вежь и ополонишася.
Друзии же ночь приехаша к полком с полоном» (стб. 640).
Владимирский летописец добавляет: «множество полона взяша, жены и дети».
Простой обстоятельный летописный рассказ в поэтической речи звучал, поражая слух аллитерацией, так:
«С зарания в пяток потопташа поганыя плъкы половецкыя
И рассушясь стрелами по полю
Помчаша красныя девкы половецкыя
А с ними: злото и паволокы и драгыя оксамиты».
Следующая фраза повествует нам о границах погони, о тех дальних болотистых местах, куда могли доскакать воины, лишь к ночи возвратившиеся с полоном:
«Орьтъмами и япончицами и кожухы
Начат я мосты мостити по болотом и грязивым местом
И всякыми узорочьи половецкыми».
246


Победа Игоря над половцами на р. Сюурлий 10 мая 1185 г. (Радз. лет.)
Широкая трехкилометровая полоса болот шла по берегу Самары, там, где река поворачивает на юго-запад. Болота тянутся далее, вниз по реке, на 25 км. От среднего течения Сюурлия—Гнилуши до самарских болот 20— 25 км. Вероятно, до этих мест и скакала легкая русская конница, преследуя убегавших половцев. К вечеру победители, отягощенные добычей и полоном, собрались у ставки главных сил.
С момента ночлега в степи начинаются разногласия трех наших основных источников. Враждебный Игорю владимиро-суздальский летописец, бравший сведения из вторых или третьих рук, сочинил версию о трехдневном пировании на месте побежденного кочевья: «И стояша на вежах 3 дни веселящеся». Трехдневное веселье победителей должно было выглядеть в глазах читателя непозволительным легкомыслием, так как автор несколькими строками выше сообщил, что к половцам должна была с часу на час прийти помощь — ведь они «послашася по всей земли своей».
247


Легкомыслие сочеталось с похвальбой. Игорь, в изображении этого летописца, начинает сравнивать свой поход с недавним февральско-мартовским походом Святослава Киевского и других русских князей:
«Братья наша ходили с Святославом великим князем и билися с ними, зряче на Переяславль, а они (половцы) сами к ним пришли, а в землю их не смели по них ити...»
Здесь имеется в виду приход Кончака к Хоролу и успешное отражение его. Битва действительно происходила тогда на самой границе Переяславского княжества, в трех днях пути от его столицы; действительно, Кончак пришел сам и преследовать его не пришлось, но не потому, что «не смели», а потому, что «бяшеть бо тала стопа за Хоролом». Автор или плохо знал события, или покривил душой.
Продолжая свой литературный прием вымышленной прямой речи, автор этого раздела владимирской летописи говорит устами Ольговичей об их горделивых замыслах:
«А мы в земли их (половцев) есмы и самех избили, а жены их полонены и дети у нас.
А ныне пойдем по них за Дон и до конця избьем их.
Оже ны будеть ту победа — идем по них у Луку моря, где же не ходили ни деди наши, а возмем до конца свою славу и честь! — А не ведуще божья строенья» (ЛЛ, стр. 377).
Хитроумный автор создает этими строками еще один контраст: пока Ольговичи упиваются победой и произносят хвастливые речи, по степи все скачут половецкие всадники, извещая о несчастьи, уже собираются полки мстителей:
«А остаток бьеных тех бежаша дружине (к друзьям) своей, где бяху переже весть послали, и сказаша им свою погыбель.
Они же, слышавше, поидоша к ним (к русским), а по другие по- слаша...» (ЛЛ, стр. 377).
Автор «Слова о полку Игореве» дал совершенно иную картину событий: русское войско заночевало в степи, но только на одну короткую ночь, так как уже на заре, «велми рано», началась новая битва.
Киевский летописец Рюрика, сведения которого широко использованы Галичанином при составлении «Повести о походе 1185 г.», подробно говорит тоже только об одном вынужденном ночлеге:
«И яко собрашася полци (в тексте ошибочно «половци») вси и рече Игорь ко братома и к мужемь своим:
—... се же видихом полки половецькии, оже мнози суть.
Ту же, ци все ся суть совокупили?
Ныне же поедем черес ночь. А кто (из половцев) поедеть заутра по нас — то ци вси поедуть?
248


Но лучьшии (половецкие) коньници переберуться.
А самеми как ны бог дасть! — » (стб. 640) 38.
Речь Игоря была вполне разумной, и его предложение немедленно ехать было единственно возможным.
Половецкие силы, встретившие русских на Сюурлии, были значительны. Они побежали не в результате битвы, а еще до начала битвы, когда «русь же бяхуть не переехале еще реке Сюрлия», а следовательно^ они смогли уйти без особых потерь. Русские секли и пленили только арьергарды, а главные силы, стоявшие «далече рекы», должны были успеть уйти. Игорь учел не только то, что виденных ими полков было много, но и то, что здесь, на поле, собрались еще не все.
Правильно рассчитал Игорь и то, что если в начале ночи сняться с лагеря (может быть, оставив ложные костры, как это делал Изяслав Мстиславич), то к утру русские будут иметь фору почти в несколько часов пути и вослед за ними сможет последовать только отборная (а следовательно, немногочисленная) половецкая конница, с которой Игорь рассчитывал справиться, так как два его полка были совершенно свежи (полки самого Игоря и Буй-Тура Всеволода).
Но здесь выступает неожиданное обстоятельство:
«И рече Святослав Олгович строема своима:
— Далече есмь гонил по половцех, а кони мои не могуть.
Аже ми будеть ныне поехати — то толико ми будеть на дорозе остати — И поможе ему Всеволод, акоже облечи ту» (стб. 640).
Игорю оставалось только согласиться с братом и племянником; он, очевидно, не рассчитал количества половецких сил, могущих прибыть к месту его стоянки. Летописец и здесь не преминул подчеркнуть рыцарственность Игоря:
«И рече Игорь: —Да недивно есть, разумеющи...
И облегоша ту» (стб. 640—641) 39.
Победителей заставил заночевать в поле полон, захваченный ими: кони были утомлены погоней, пленники отягощали обоз. Если бы Игорь приказал бросить добычу, отобрать пригодных коней и все же ехать «через ночь», то не было бы ни трагедии на Каяле, ни воспевшей ее поэмы.
3? В этой цитате опущено начало речи Игоря, являющееся дополнением редактора-галичанина, как это доказано в главе о «Повести о походе 1185 г.». Там же обосновано право вставить слово «половецкие» в речь Игоря о лучших конниках.
8 Ср. в «Слове»: «Дремлет во поле Ольгово хороброе гнездо... Далече залетело Г Не было оно обиде порождено, ни соколу, ни кречету, ни тебе, чръный ворон, поганый половчине».
249


Очевидно, Игорь не ждал сюда ни Кончака Отраковича, ни Кзу (Гзака) Бурновича, полагая их кочующими где-то далеко от Дона Великого.
Половецкие силы, встреченные на Сюурлии, были значительны («се же видихом полки половецькии, оже мнози суть»), но не настолько, чтобы в этом составе принять удар сил всей Северской земли. Едва только половцы узнали от своей разведки («услышавше») о движении Игоря, как они «послашася по всей земли своей... и ждаша дружины своей».
Если рассылка гонцов началась со времени выхода Игоря из лесов левобережья Северского Донца у Сальницы, т. е. в четверг 9 мая, то к концу второй ночи, к утру 11 мая, вся Половецкая земля, действительно от Волги до Тмутаракани, могла уже знать о выходе Игоря в степь.
Если начать счет времени с полудня 10 мая, когда половцы повернули коней, а русские начали их преследовать, то и тогда к утру субботы, за 16 часов, не только гонцы могли на сменных конях доскакать до Днепра, до низовьев Орели, до Азовского моря, но и ото всех этих мест половецкие воины успевали еще до восхода солнца прискакать к месту ночлега Олегова гнезда:
Гзак бежит серым влъком, Кончак ему след править к Дону Великому. Другаго дни, вельми рано, Кровавые зори свет поведают, Чръныя тучя с моря идут, Хотят прикрыти четыре солнца. .. Итти дождю стрелами с Дону Великаго, Ту ся копием приламати, Ту ся саблям потручяти о шеломы половецкыя На реце на Каяле, у Дону Великаго.
О Руская земле! Уже за шеломянем еси. ..
На рассвете в субботу 11 мая Игорь и его войска обнаружили, что они со всех сторон, как лесом («ак борове»), окружены половцами:
«Светающи же суботе, начата выступати полци половецкий, ак борове. Изумешася князи рускии — кому их которому поехати, бысть бо их бещисленое множество.
И рече Игорь: — Се, ведаюче, собрахом на ся землю всю: Концака
и Козу (Гзака) Бурновича и Токсобица Колобича и Етебича
и Тертьтробича» (стб. 641).
250


Битва войск Игоря с п>ловцами Кончака 11 мая 1185 г. (Радз. лет.)
Постепенно к половцам присоединялись новые полки из дальних кочевий: «и приспе к ним дружина вся многое множество» (ЛЛ, стр. 377). Они названы по племенам в описании конца битвы:
Тарголове,
Бурчевичи,
Улашевичи.
Среди съехавшихся сюда ханов было много таких, у которых были свои счеты с Русью: Кончак жаждал реванша за недавнее поражение на Хо- роле, сорвавшее его план разгрома русских городов; Кза (Гзак) помнил, как брат Игоря и отец гнавшегося за половцами Святослава — Олег Северский — взял его вежи, жену, детей и сокровища. Кулобичские половцы, прибывшие сюда с Керченского полуострова (Куль-Оба), могли мстить за взятого в плен вместе с Кобяком своего хана Съдвака Кульобичского.
Восстановить подробности битвы и связать их в целостную картину очень трудно, так как авторы обоих летописных рассказов брали сведения из вторых рук, а автор «Слова» дал слишком обобщенное поэтическое описание. Правда, автор киевской «Повести о походе 1185 г.» широко поль25/


зовался летописью Рюрикова летописца, большого знатока военных дел,, умевшего очень четко и ясно излагать ход сражений и всю тактическую сторону, но именно в этом разделе своей «Повести» Галичанин начал энергично внедрять в имевшийся у него текст свои риторические вставки. Такова разобранная нами вставка о черных людях, вызванная непониманием причин спешивания всадников; такова обширная покаянная молитва Игоря, вставленная в описание хода битвы. При этом Галичанин, очевидно, кое-что выпустил из текста своего источника, и в результате даже подробный рассказ Ипатьевской летописи не дает нам ясной картины.
Сколько дней продолжалась вторая битва? Лаврентьевская летопись дважды говорит о трех днях: «и бишася 3 дни стрелци, а копьи ся не снимали» (т. е. тяжелая конница не приходила в соприкосновение); «по- 3 дни бо не пустили бяху их (войска Игоря) к воде». Ипатьевская летопись по дням перечисляет события:
1- й день, суббота; утром на рассвете русские начали пробиваться к Донцу.
Ночь с субботы на воскресенье — «поидоша бьючеся».
2- й день, воскресенье; на рассвете побежали ковуи, Игорь был взят в плен, а затем у озера пленили и остальных.
«Слово о полку Игореве» ведет счет, начиная с первого соприкосновения с половцами в «пяток» (пятницу). Поэтому суббота обозначена как «другой день». Затем говорится о битве от утра до вечера и от вечера до» полдня (воскресенья).
Если владимиро-суздальский летописец знал «Слово о полку Игореве». то на его расчет времени могла воздействовать такая фраза: «Бишася день бишася другый; третьяго дни к полуднию падоша стязи Игоревы». У поэта шел общий счет всем битвам с самого начала, а летописец отнес эти три дня только ко второму этапу, к неравному бою в окружении. Так и получилось, что половцы будто бы три дня не пускали русских к воде, хотя в первый день русские были победителями, хозяевами положения, и не могли улечься на ночлег, не напоив коней.
Вторым спорным вопросом является пеший строй русских войск. Галичанин начинает говорить о пешем строе с самого начала битвы:
«И тако угадавше вси, соседоша с коний, хотяхуть бо бьющеся дойти рекы Донця...» (стб. 641).
Но у этого автора сюда вклинивается придуманное им рассуждение о черных людях. В воскресенье утром Всеволод и окружавшие его «добрые мужи» бились пешими; только Игорь из-за своей раны был на коне и пытался вернуть убегавших ковуев.
Лаврентьевская летопись говорит о спешиваньи лишь в самом конце битвы:
«Изнемогли бо ся бяху безводьемь и кони и сами в зной и в тузе.
И поступиша мало к воде, по 3 дни бо не пустили бяху их к воде.
252


Видивше ратнии устремишася на нь и притиснута и к воде. И бишася с ними крепко и бысть сеча зла велми — друзии коне пустигиа к ним, съседше, и кони бо бяху под ними изнемогли.
И побежени быша наши...» (ЛЛ, стр. 378).
По этому тексту получается так, что битва шла на конях, но кони были измучены долгим боем и безводьем. К сожалению, этот автор очень неопределенно пользовался на всем протяжении своего рассказа местоимениями третьего лица: «они» означало у него то половцев, то русских («а си к ним идуть...»). В данном случае неясно, к кому «к ним» пустили подменных коней — к нашим или к половцам. По обстоятельствам битвы, когда наши были притиснуты к воде, половцам было легче сменить своих коней. Конец «фразы о спешившихся воинах, у которых кони изнемогли, естественнее отнести к русским. Таким образом, получается, что длительная полуторадневная битва велась на конях и только к самому концу ее одной части воинов пришлось «опешить».
Читая «Слово о полку Игореве», мы нигде не сможем найти ни одного намека на пеший строй:
Ту ся копием приламати,
Ту ся саблям потручяти о шеломы половецкыя...
Ломающиеся длинные копья — оружие конного боя; достать половецкого всадника саблей по голове мог только конный русский воин:
Яр-Туре Всеволоде!
Стоиши на борони, прыщеши на вой стрелами, Гремлеши о шеломы мечи харалужными.
Камо Тур поскочяше, своим златым шеломом посвечивая, Тамо лежат поганые головы половецкыя.
Поскепаны саблями калеными шеломы оварьскыя От тебе, Яр-Туре Всеволоде!
Вся эта картина снова связана с особенностями конного боя: Всеволод скачет, сверкая золотым шлемом, его воины в конном бою рубят саблями кавказские шлемы врагов.
С зараниа до вечера, с вечера до света
Летят стрелы каленыя,
Гримлют сабли о шеломы, Трещат копиа харалужныя В Поле незнаеме, среди земли Половецкыи.
Продолжается упорная битва больших конных масс, со всеми характерными признаками кавалерийского боя средневековья.
Бой пешей рати с конницей настолько своеобразен и необычен, что «он обязательно был бы отражен в поэме. Наиболее вероятна та версия, 253


которую можно извлечь из Лаврентьевской летописи: русские вынуждены были биться в пешем строю только в силу того, что их кони «в зное и в тузе» «под ними изнемогли», и случилось это, конечно, не в начале битвы.
Спешивание перед боем, — очевидно, результат монашеской переработки чужих сведений Галичанином без достаточного знания дела. Как мог Игорь надеяться в пешем строю, пробиваясь сквозь конные полки половцев, преодолеть 60—70 км до Донца?
Возможно, что спешившиеся воины прикрывали тыл и фланги, но именно для того, чтобы главные силы могли оставаться конным войском.
Торков-ковуев невозможно представить себе пешими — ведь они собирались покинуть поле боя, а это для пеших людей в условиях окружения означало неминуемую смерть или плен.
Предположительно ход событий 11—12 мая можно представить себе так: после сбора всех полков вечером в пятницу Игорь должен был продвинуть свой лагерь как можно дальше на север, к реке Самаре, где был водопой, откуда было ближе к Донцу, где, добавим мы, были озера. Одно из озер находилось прямо на пути к Сальнице. Водораздел Днепра и Дона с «Залозным путем», очевидно, не был перейден, во-первых, потому, что Ярославна относит Каялу к бассейну Днепра, а во-вторых, потому, что певец «Слова» снова восклицает, что Русская земля за «шеломянем».
Наиболее вероятным местом ночлега следует считать поле между верховьями Самары и оврагом Водяным, левым притоком Самары.
В субботу на заре, когда выяснилось, что лагерь окружен половцами^ Игорь решил пробиваться на север, к Донцу, до которого был один нормальный дневной переход или пять-шесть часов быстрой скачки.
Половцы без труда могли разгадать намерения русских, и у них было достаточно сил для того, чтобы им противодействовать. Кончаку удалось отрезать русских от воды, а тем самым и от пути на север. Битва продолжалась весь день в субботу, продолжалась она и ночью. Русским удалось продвинуться к воде (может быть, к Самаре?), они оказались около какого-то озера, и здесь завязалась особенно злая сеча.
Если русские были у воды, следовательно, в низине, то половцы с береговых высот могли обстреливать русских успешнее, чем они могли отвечать им.
На рассвете ковуи и отроки боярские (легкая конница) побежали с поля боя. К этому времени Всеволод и окружавшие его бояре бились уже пешими, идя вокруг озера. Игорь, тяжело раненный в левую руку, на коне помчался к беглецам и хотел вернуть их, так как их измена ухудшала положение Всеволода:
Что ми шумить, что ми звенить далече, рано пред зорями?
Игорь плъкы заворочает — жаль бо ему мила брата Всеволода.
Первая попытка была безрезультатной — ковуи продолжали бежать; Игорь снова догнал их:
254


«Игорь же. . . уразумев же, яко далече шел есть от людий и соймя шолом погънаше опять к полкам того деля, что быша познали князя и возворотилися быша.
Тако не возворотися никтоже, но токмо Михалко Гюрговичь, познав князя, возворотися» (стб. 642).
Далее следует обычное для Рюрикова летописца выгораживание бояр, а затем описание печального конца битвы:
«Не бяхуть бо добре смялися с ковуи, но мало от простых или кто от отрок боярьских.
Добри бо вси бьяхуться идуще пеши и посреди их Всеволод не мало мужьство показа.
И яко приближися Игорь к полком своим и переехаша поперек и ту яша (его един перестрел одале от полку своего. . .
. . . Всеволод же толма бившеся, яко и оружья в руку его не доста. И бьяху бо ся, идуще вкруг при езере. . . и тогда кончавшюся и полку, розведени быша и пойде кождо во своя вежа.
Игоря же бяхуть яли Тарголове, мужь именемь Чилбук.
А Всеволода брата его ял Роман Кзичь (сын Гзака), а Святослава Ольговича — Елдечюк в Бурчевичех, а Володимера — Копти в Ула- шевичих.
Тогда же на полъчищи Концак поручися по свата Игоря, зане бяшеть ранен» (стб. 642—644).
В «Слове о полку Игореве»:
Третьяго дни к полуднию Падоша стязи Игоревы. Ту ся брата разлучиста На брезе быстрой Каялы,
Ту кровавого вина не доста,
Ту пир докончаша храбрии русичи:
Сваты попоиша, а сами полегоша за землю
Рускую.
Лаврентьевская летопись заканчивает описание битвы без таких подробностей, но, как уже говорилось, тоже отмечает спешивание всадников, притиснутых к воде.
«И побежени быша наши гневом божьим.
Князи вси изъимани быша, а боляре и вся дружина избита, а другая изъимана и та язвена. И възвратишася с победою великою половци, а о наших не бысть кто и весть принеса за наше согрешенье» (ЛЛ, стр. 378).
Киевская летопись дает уточненные сведения:
«От толиких же людий мало их избысть. Некаком получением не бяшеть бо лзе ни бегаючим утечи, зане яко стенами силными огорожени
255


бяху полкы половецьскими.
Но наших руси с 15 мужь утекши, а ковуемь мнее.
А прочий в море истопоша» (стб. 644).
Мы снова возвращаемся к этому загадочному морю.
Конечно, проще всего отождествить его с тем озерком, на берегу которого бился Всеволод, как это делает Н. В. Сибилев, помещавший это «морцо» среди соленых озер у г. Славянска 40. Но здесь есть два возражения, вытекающие из текста: во-первых, ни в одном из трех наших источников не говорится о соленой воде, о воде, которую нельзя пить; речь идет только о том, что русские долго не могли пробиться к воде. А если эта вода была соленой, то зачем было к ней пробиваться? Во-вторых, конструкция концовки о гибели русских такова, что под «прочими» никак нельзя понимать всю русскую армию. Ведь мы знаем, что тысячи русских всех рангов были взяты в плен, «изыманы», и половцы сразу же заговорили о выкупе. Значит, не все русские воины «в море истопоша». Следовательно, «прочий» относятся к «бегаючим»: пятнадцати русским дружинникам и нескольким ковуям удалось «утечи», а прочие, ускакавшие с поля битвы, не спаслись, так как утонули в море.
Вопрос о том, было ли это море соленым озерком, встретившимся на пути, или Азовским морем, где дева-Обида распростерла лебединые крылья «на синем море у Дону», предпочтительнее решать в пользу моря.
В. Н. Татищев, пересказывая данные, близкие к сведениям Ипатьевской летописи, добавляет по имевшимся у него материалам:
(После пленения Игоря)
«Тогда половцы, видя главного предводителя в руках своих, жестоко напали, стреляя из многочисленных луков и самострелов. Таже с копьи и сабли въехав в утомленные полки руские, многих порубили, а до- стальных с князи разобрали по рукам более 5000.
Тако кончися сей несчасливый бой во вторую неделю пасхи»41.
«Загородите Полю ворота!»
Одержав неслыханную победу, неожиданно открывшую половцам трехсоткилометровую брешь в хорошо налаженной обороне Руси, половецкие ханы стремились как можно скорее использовать свой успех, ворваться в те города, которые остались беззащитными:
«Поганый же Половци, победивъше Игоря с братьею и взяша гордость велику и съ в оку пиша всъ язык свой на Рускую землю.
40 Н. В. Сибилев. Указ, соч., стр. 111. К. В. Кудряшов воспринял и эту идею Сибилева и отстаивал ее (см. К. В. Кудряшов. Половецкая степь..стр. 72—73).
41 В. Н. Татищев. Указ, соч., т. III, стр. 136.
256


Пленение Игоря 12 мая 1185 г. (Радз. лет.)
И бысть у них котора: молвяшеть бо Кончак
— Пойдем на Киевьскую сторону, где суть избита братья наша и великий князь нашь Боняк—. А Кза молвяшеть: — Пойдем на Семь, где ся остале жены и дети — готов нам полон собран. Емлем же го- роды без опаса! —
И тако разделишася надвое» (стб. 646).
Расчет хана Кзы был очень примитивен: войти в опустевшие княжества Игоря и Всеволода, защитники которых полегли в степи, и ограбить «без опаса» все города Северской земли.
Расчет Кончака был сложнее. Кончак, шедший три месяца тому назад в большой поход на Русь, надеявшийся овладеть сильными русскими крепостями, был остановлен на самой границе степи у Хорола. Но битва на Хороле не была разгромом Кончака; нам следует помнить, что войска Святослава Всеволодича разбили только какую-то «меныпицу» половецких полков. Значит, Кончак сохранил собранные им силы и просто уклонился от генерального сражения в марте 1185 г. Последующие месяцы Кончак, по всей вероятности, кочевал по приднепровским пастбищам, где-нибудь в низовьях Орели или Самары, где можно было мстить Киеву грабежом
17 Б. А. Рыбаков 257


«Гречника» — пути «из Грек в Варяги» — и откуда можно было легко снова подняться на север, к тому же Хоролу, и снова угрожать жизненным центрам Руси.
Во всяком случае в момент получения неожиданных и многообещающих известий о том, что Игорь со всеми северскими войсками и половецким полоном застрял в степи, Кончак «правил след к Дону Великому». Значит, в начале мая он кочевал не на берегах Тора (у самого «Дона Великого»), где он оказался в то время, когда у него в плену жил князь Игорь, а где-то в ином месте.
Вполне вероятно, что сама возможность окружить многотысячное войско Игоря в открытой степи возникла лишь потому, что Кончак и Гзак все еще держали свои полки собранными, готовыми к новому походу, и дело состояло лишь в мгновенной переброске их к берегам Сюурлия.
После ликвидации армии Игоря на полчище оказались собранными войска «всей земли» Половецкой. Кончак считал, что если тыл у него будет обеспечен теперь, так как Северская земля потеряла весь свой военный потенциал, то он может повторить весеннюю попытку «пленити грады рускые» и направить свой могучий удар сразу в сердце Руси, на Киев.
«Котора» Кончака и Гзака на время разделила половецкие силы,, но положение на весь ближайший год для всей Руси создавалось в высшей степени тяжелым и угрожающим. Хан Кончак пошел на Переяславль-Рус- ский. Хан Гзак «в силах тяжких» двинулся, сжигая русские села, к Пу- тивлю.
Северская земля, получив вести о гибели своей дружины и о движении Гзака, оказалась в преддверии большой беды. Составитель «Повести о походе 1185 г.» несколько не на месте включил текст о состоянии Северского княжества:
«То бо слышавше, возмятошася городи Посемьские и бысть скорбь и туга люта, яко же николи же не бывала во всем Посемьи и в Новего- роде Северьском и по всей волости Черниговьской: князи изымани и дружина изымана, избита.
И мятяхуться акы в мотви. Городи воставахуть и немило бяшеть тогда комуждо свое ближнее, но мнозе тогда отрекахуся душь своих, жалующе по князих своих» (стб. 645—646).
Тем временем Святослав Киевский возвращался из далекой поездки в Корачев, где он собирал войско для большого летнего похода на половцев («хотя ити на Половци к Донови на все лето»).
По пути в Корачев он не заметил никаких приготовлений Игоря к походу (по крайней мере летописец дает понять это своим молчанием), а на обратном пути он узнал о том, что его двоюродные братья «шли суть на Половци, утаившеся его. И нелюбо бысть ему».
258


В ладьях вниз по Десне Святослав продолжал свой путь к Киеву: «И яко приде к Чернигову и в той год прибеже Беловолод Просович и поведа Святославу бывшее о Половцех» (стб. 645).
Судя по странному отчеству, боярин Беловолод Просович был, очевидно, одним из черниговских ковуев Ольстина Олексича. К тому же и прибежал он не в Северское княжество, а в более отдаленный Чернигов.
Если это так, то нам совершенно ясным становится последний раздел вещего сна Святослава в «Слове о полку Игореве». Ему снилось, что его на смертном одре покрывают черной пеленою, черпают ему вино, смешанное с гноем и
Сыпахуть ми тъидими тулы поганых тлъковин
Великый женчюгь на лоно...
Черная пелена и вино-кровь — это мрачные символы, не требующие разъяснения. Жемчуг в народных поверьях вплоть до XIX в. предвещает слезы, печаль.
Печальную весть о гибели войск Игоря Святославу принес торк-кочев- ник, «некрещеный союзник (толковин)» Беловолод Просович. Пустые колчаны говорят о напряженности битвы, когда были расстреляны все стрелы, израсходованы все ресурсы. Стрелы в колчане сменились жемчу- гом-слезами. Как всегда, художественные образы «Слова» оказываются необычайно емкими.
Далее автор «Повести» ввел сентиментальное отступление, давно уже обратившее на себя внимание исследователей сходством с соответственным местом «Слова о полку Игореве»:
«Святослав же то слышав и вельми воздохнув, утер слез своих и рече:
— О люба моя братья и сынове и муже земле Руское!
Дал ми бы бог притомити поганыя, но не воздержавше уности отво- риша ворота на Русьскую землю.
Воля господня да будеть о всем. Да колко жаль ми бяшеть на Игоря,, тако ныне жалую болши по Игоре, брате моемь» (стб. 645).
В «Слове о полку Игореве» это выражено так:
Тогда великый Святъслав изрони злато слово с слезами смешено и рече:
«О, моя сыновчя, Игорю и Всеволоде!
Рано еста начала Половецкую землю мечи цвелити а себе славы искати...
Далее в «Слове» в полном согласии с исторической действительностью лета 1185 г. идет знаменитое обращение Святослава ко всем русским князьям. Летопись наряду с поэтическим отступлением (едва ли не навеянным самой поэмой) содержит перечисление деловых распоряжений, сделанных по получении печальных и грозных вестей.
17*
259


Первой практической мерой, предпринятой, быть может, еще в Чернигове, явилась посылка войск в опустевшую, полную скорби и любой туги Северскую землю:
«Посем же Святослав посла сына своего Олга и Володимера в По- семье» (стб. 645).
Лаврентьевская летопись говорит о сборе русских князей кратко:
«А князь Святослав посла по сыны свое и по все князи.
И собрашася к нему к Кыеву и выступиша к Каневу... (ЛЛ, стр. 378).
В Ипатьевской, где этот раздел, очевидно, восходит к Рюрикову летописцу, говорится подробнее:
«Посем же посла Святослав ко Давыдови Смоленьску, река:—Рекли бяхом пойти на Половци и летовати на Доне. Ныне же половци се по- бедиле Игоря и брата его и с сыном.
А поеди, брате, постерези земле Руское! — » (стб. 646).
Из дальнейшего следует, что к Святославу пришли и «ины помочи», что рядом со Святославом был Рюрик Ростиславич и другие князья, но Рюриков летописец, очевидно, не случайно привел текстуально обращение великого князя только к одному Давыду Ростиславичу, так как именно Давыд изменил общему русскому делу и отказался постеречь Русской земли.
В «Слове о полку Игореве» есть торжественные обращения ко всем русским князьям, с которыми, быть может, Святослав сговаривался и ранее по поводу большого летнего похода, но к Давыду автор обращается ■от имени Святослава крайне сдержанно, зная уже главное зло: «княже ми непособие».
Русские князья успели занять правый, крутой, берег Днепра от Тре- поля (Триполья) до Канева, блокируя два важнейших днепровских брода у Триполья под Витичевом и у Заруба близ Канева.
Едва только были заняты эти позиции, как в разных концах Южной Руси разразились две грандиозные, тяжелые битвы, явившиеся прямым последствием поражения Игоря. Обе битвы — и с Гзаком под Путивлем, и с Кончаком под Переяславлем — были выиграны русскими лишь благодаря полководческой распорядительности и авторитету Святослава Киевского, хотя сам он ни в одной из них не участвовал.
Для того чтобы определить время обеих битв, произведем ряд дорожно-хронологических расчетов. Эти расчеты, естественно, могут быть только приблизительными.
Предполагая, что половцы должны были использовать элемент внезапности, наиболее вероятной исходной позицией походов Гзака и Кончака следует считать те самые верховья Самары, где, по моему расчету, происходила битва 12 мая 1185 г. Прямо с поля битвы они должны были отправиться по избранным каждым ханом маршрутам.
260


Походы половецких ханов после разгрома войск Игоря (май—июнь 1185 г.)
От верховьев Самары до Путивля (по прямой) — около 400 км, а до Переяславля — около 460 км. Идти форсированным маршем на такое расстояние было нецелесообразно, тем более что кони были уже утомлены путем до Самары; наиболее вероятна средняя скорость в 50 км в день.
Следовательно, Гзак мог быть у Путивля через 8 дней, примерно
20 мая. Кончак мог достигнуть Переяславля через 9 дней, т. е. примерно
21 мая.
Когда на Руси узнали о разгроме войск Игоря?
Беловолод Просович бежал с поля боя, очевидно, тогда, когда дрогнули и побежали все ковуи, т. е. утром 12 мая. О беглецах в субботу 11 мая нам ничего не известно.
261


До ближайшего русского города в направлении Чернигова, до Лтавы (Полтавы), было около 220 км. Беглец должен был преодолеть это расстояние (располагая поводным конем) за трое суток. Положим на этот путь 3—4 дня. От Полтавы до Чернигова боярин с такой страшной вестью должен был скакать с максимальной скоростью, меняя коней в каждом русском городке. Расстояние в 330 км он вполне мог преодолеть за 3 дня. Следовательно, в Чернигов он мог прибыть 18—19 мая, а города Переяславской земли, через которые он должен был проезжать, узнали о гибели северских войск раньше, и Киев могли известить гонцами и сторожевой сигнальной службой примерно на один-два дня раньше, чем Бе- ловолод доскакал до Чернигова, т. е. примерно 17—18 мая.
Итак, у сыновей Святослава, посланных им в помощь Северской земле, было (при условии, что они пошли прямо от Чернигова) всего лишь один- два дня для того, чтобы добраться до Путивля, преодолев 180 км пути. Если в их распоряжении было два дня, то они подошли бы к Путивлю одновременно с Гзаком; если же менее двух дней, то они застали бы половцев уже под стенами Путивля.
В том же случае, если бы Святослав послал их не из Чернигова, а придя в Киев, то опоздание измерялось бы несколькими днями.
Битва у Путивля происходила примерно 20—25 мая 1185 г. В Ипатьевской летописи сказано кратко, что хан Кза пришел «в силах тяжьких и повоевавши волости их и села их пожгоша, пожгоша же и острог у Путивля и возвратишася восвояси». У Татищева есть другой, более подробный рассказ:
«. . . Кзя, князь половецкий с великим войском пошел к Путимлю и многие волости пожег и к Путимлю жестоко приступая острог сжег. И потеряв много людей, а паче знатных, не взяв града, отступил и послал в Посемье 5000 тамо жечь и разорять.
Но Олег Святославич с воеводою Тудором, который во многих боях храбростию и разумом прославился, учинили со оными бой об реку, Тудор же, умысля их обмануть, хотя войска гораздо меньше имели и могли чрез реку не пустить, стали отступать, а половцы смело на них наступали.
Тудор же, вшед в лес меж болоты, разделился: Ольга с половиною оставил противо половцов, а сам, обошед, сзади напал.
И так их смявши порубил, что едва 100 их назад возвратилось ибо их более 2000 побито, а с 500 знатных и подлых пленено.
Сын же и зять князя Кзи побиты. Гзя о том уведав, с великою злобою и горестью возвратился» \
В этом интересном рассказе речь идет о части тех военных действий, которые происходили в конце мая в Северской земле. Из двух братьев Владимир был, очевидно, послан против самого Гзака (здесь не говорится
1 В. Н. Татищев. Указ соч., т. III, стр. 138. 262


ни о Гзаке, ни о Путивле, ни о Владимире Святославиче), а Олег— против €го сына, грабившего села по верхнему течению Сейма. Судя по обилию чисто тактических подробностей и по подчеркиванию руководящей роли боярина (Тудор князя оставил. . .), этот отрывок мог принадлежать Рюрикову летописцу.
Сыновья Святослава выполнили свой патриотический долг и спасли какую-то часть Северской земли от сожжения и разорения.
Кончак подошел к Переяславлю-Русскому в начале 20-х чисел мая 1185 г. Киевские силы еще только-только занимали рубежи на противоположном правом берегу.
Если Святослав получил весть о гибели войск Игоря в Чернигове примерно 18—19 мая, то он должен был, бросив свои ладьи на Десне, немедленно скакать в Киев, как скакал когда-то Владимир Мономах, выезжая из Чернигова после заутрени (около 5 часов утра) и достигая Киева к вечерне. Не удивительно, что старый князь после этого видел «мутен сон».
В «Слове о полку Игореве» бояре выступают как комментаторы вещих сновидений: во время его долгого отсутствия они уже успели узнать, что Игорь отправился в далекий поход («испити шеломомь Дону»), что его войска изрублены и пленены, что Игорь и его брат попали «в путины железны».
Так получается и по расчету дней — Киев ранее Чернигова должен был получить вести о разгроме.
Беловолод Просович и другие вестники (если они были) сообщили, ■конечно, не только о победе половцев, но и о том, какими огромными половецкими силами эта победа была достигнута.
«Вся земля Половецкая» была собрана для окружения Игоря, и вся юна во главе с Кончаком могла обрушиться на Русь. Киевские бояре от степных гонцов могли уже знать, что половцы идут на Русь двумя потоками:
По Реи (притоку Сейма) и по Сули
Гради поделиша.
А Игорева храбраго плъку не кресити...
Дон, ти княже, кличет и зоветь князи на победу!
Кончак на Суле мог быть около 18—19 мая, и весть о его движении, ю том, что уже грады по Суле поделили, могла достигнуть Киева чуть раньше, чем наступило то утро, когда киевские бояре разгадывали мрачный сон великого князя. «Слово о полку Игореве» не противоречит летописи: если в Чернигове Святослав узнал от очевидца лишь о гибели войск Игоря, то на следующее утро в Киеве бояре могли сообщить ему 263


новые вести о том, что Кончак уже на Суле. С этим связано и то, что Святослав, остановившийся не в своем родовом дворце, на Подоле, а в резиденции великого князя, «в Киеве на Горах», видел во сне еще одну дурную примету:
«Уже дъскы без кнеса в моем тереме златовръсем».
Символика этой приметы связана уже с государственными делами — самому великокняжескому терему угрожает разрушение, исчезновение его главной конструктивной части, венчающей все здание. Победа Кончака над Святославом могла означать для последнего даже потерю великокняже- ского стола Л
Сумма реальных известий об идущих на Киев половецких силах была такова, что требовались энергичные, незамедлительные действия. Если Святослав совещался со своей боярской думой 20 или 21 мая, то Кончак мог оказаться под самым Киевом примерно 22 мая.
Первые полки к Зарубинскому броду и к Каневским высотам могли прибыть из Киева примерно 21—22 мая, т. е. почти в то же самое время,, когда Кончак оказался под стенами Переяславля.
«Помочи» из дальних городов никак не могли поспеть к этому сроку на линию обороны. Даже если Святослав сразу из Чернигова послал гонца- к Давыду в Смоленск, то сам Давыд со своими смольнянами мог прибыть к Треполю не ранее чем через 16—17 дней, т. е. примерно 3—4 июня.
По иронии судьбы сдерживать Кончака, набравшего силу благодаря неосмотрительности Игоря, пришлось врагу Игоря, Владимиру Глебовичу Переяславскому.
От стойкости Переяславля зависело удержать половцев до сбора всех русских сил или пустить их на тот, киевский, берег. Этим и объясняется тот восторженный тон, каким летописцы описывают отважные действия молодого князя:
2 Последний сюжет вещего сна Святослава («бусовы врани») вызвал множество разноречивых толкований. Одним из наиболее приемлемых представляется чтение- Н. В. Шарлеманя, сочетавшего в себе киевлянина, знатока киевской старины, и орнитолога, знающего повадки птиц. После того как князю приснился его дворец без «кнеса», в прямой логической связи с этим дана концовка сна:
Всю нощь с вечера бусови врани възграяху
У Плесньска на болони беша дебрь кияня
И несошася к синему морю.
Н. В. Шарлемань отмечает, что «ночной грай ворон происходит тогда, когда на спящих птиц нападает хищник» (Н. В. Шарлемань. Заметки натуралиста к «Слову- о полку Игореве», 2. Сон Святослава. ТОДРЛ, т. VIII. М.—Л., 1951, стр. 62. «Дебрь Кияню» этот исследователь отождествляет с оврагом у подножья той самой» киевской горы, на вершине которой спал во дворце Святослав. По дну оврага протекал ручей Киянка (см. карту на стр. 64). Таким образом, тревожное карканье- ворон у самого дворца и полет птиц к синему морю — все это связано с нарастанием опасности, идущей от моря.
264


Кончак под стенами Переяславля, 1185 г. (Радз, лет.)
Половцы «. . . взяша все городы по Суле и у Переяславля бишася весь- день.
Владимир же Глебовичь, видя острог взимаем, выеха из города к ним в мале дружине и потче к ним (к половцам) и бишася с ними крепко и обиступиша князя зле.
И видевше горожане изнемагающе своих и выринушася из города и бишася одва изотяша князя, боденого треми копьи. . .» (ЛЛ, стр. 379). «Володимер же Глебовичь бяше князь в Переяславле, бяше же дерз и крепок в рати.. .» (стб. 646).
(последующий текст очень близок к тексту Лаврентьевской летописи).
После этой вылазки переяславцы «вбегоша в город и затворишася». Пока переяславцы отсиживались в осаде, на том берегу уже собрались все помочи и заняли днепровские кручи от Треполя до Канева.
Владимир посылал князьям (в том числе и Давыду) просьбу: «Се половци у мене, а помозите ми!», и, как мы знаем, в это время произошла событие, стоившее жизни многим жителям Переяславской земли:
«Святослав же слашеть ко Давыдови, а Давыд стояшеть у Треполя со смолняны.
265


Вылазка Владимира Глебовича Переяславского против Кончака (Радз. лет.)
Смолняне же почаша вече деяти, рекуще:
— Мы пошли до Киева.
Да же бы была рать — билися быхом.
Нам ли иное рати искати — то не можемь:
уже ся есмы изнемогле—» (стб. 647).
Положение на переяславской стороне было крайне тяжелым, и Святослав решил форсировать Днепр, но его задерживал Давыд, не желавший принять участие в самой решительной битве с Кончаком.
Кончилось тем, что Святослав и Рюрик «и со инеми помочьми влегоша во Днепр противу половцем».
Князь же Давыд Ростиславич, по вине которого еще в 1176 г. половцы ворвались в Русскую землю и взяли 6 городов, снова изменил общему делу и повернул коней домой:
«Сего бо ныне сташа стязи Рюриковы, а друзии — Давидовы.
Но розно ся им хоботы пашут, копиа поют!»
Рюриковы стяги двинулись на бой с Кончаком, а Давыдовы стяги отправились по домам. Вот здесь-то и мог Святослав сказать, что «се зло — княже ми непособие!».
266


Кончак испугался появления на Левобережье больших русских сил, собранных Святославом:
«Половци же услышавше всю землю Русскую идуще, бежаша за Дон. ..» (ЛЛ, стр. 378—379).
Святослав не только не успел отрезать пути Кончаку, ведшему в полон множество русских, но и не мог воспрепятствовать взятию половцами города Римова:
«И тако князи руские опоздишася и не заехаша их.
Половци же вземше город Римов и ополонишася полона и пойдоша восвояси» (стб. 648).
Итог авантюры Игоря был таков: Правобережье Днепра Святославу удалось отстоять и не пустить сюда половцев, а все Левобережье (до Сулы, до Сейма и до Переяславля), несмотря на героические действия сыновей Святослава и Владимира Глебовича, было опустошено, разграблено, сожжено:
А въстона бо братие Киев тугою, а Чернигов напастьми, Тоска разлился по Руской земли.
По Руской земли прострошася половци, акы пардуже гнездо
Се у Рим кричат под саблями половецкими, а Володимир под ранами.
Туга и тоска сыну Глебову!
Кончак второй раз за этот год ускользнул от решительного сражения и сохранил свои основные силы. Угроза нового половецкого вторжения в опустошенную левобережную Русь, где крепости были сожжены, а население уведено в плен, оставалась не только реальной, но почти неотвратимой.
Страстность автора «Слова о полку Игореве» объяснялась тем, что нужно было во что бы то ни стало теперь же, в условиях нависшей беды, убедить всех русских князей в необходимости их участия в общем деле.
В этих условиях под пером поэта исчезал эгоистичный, самонадеянный Игорь и рождался рыцарственный герой, отважный воин, готовый пожертвовать собой за Русскую землю. Обращаясь к князьям, своим современникам, поэт как бы призывал их пренебречь деталями биографии князя- пленника и его истинными замыслами, а думать о печальных судьбах Руси и отдать свои силы ее обороне.
Вопрос о том, когда написано «Слово о полку Игореве», по существу сводится к вопросу о том, когда Игорь бежал из плена. Это — terminus post quem.
267


Даты смерти Ярослава Осмомысла и Владимира Переяславского дают нам terminus ante quem (1 октября 1187 г. и 18 апреля 1187 г.).
Официальная дата написания «Слова», от которой отсчитываются юби* леи, — 1187 г.
Такое отдаление времени написания поэмы от самого события вызвана литературными особенностями киевской летописной «Повести о походе 1185 г.».
Как выяснено выше, «Повесть» содержит обширные выписки из летописи Святослава Всеволодича о привольном житье пленника Игоря, из-за которого погибли северские войска и вся Русь вынуждена была? испытывать огромное напряжение.
Не следует забывать, что Святослав и Игорь почти всю жизнь враждовали, что отказ Игоря от февральского похода и тайный уход, в степь в апреле (не говоря уже о его последствиях) еще более ухудшили отношение Святослава к Игорю.
Описание свиты Игоря в половецком плену, исполняющей малейшее его желание, описание княжеской охоты с ястребами; рассказ о священнике, которого Игорь выписал для того, чтобы слушать церковную службу, — все это, с одной стороны, создавало контраст с печальным положением* в обездоленном княжестве Игоря (такова была цель летописца Святослава, враждебного Игорю), а с другой стороны, невольно приводило к замедленности действия, как если бы здесь был применен прием ретардации, искусственного растягивания рассказа.
Благодаря нагромождению подробностей у читателя создавалось впечатление, что Игорь очень долго пробыл в плену. Ряд исследователей даже склонялся к тому, что основная часть поэмы была написана вскоре- после событий, а рассказ о бегстве Игоря из плена написан спустя год или два, только после того, как Игорь вернулся.
В. В. Данилов выступил с защитой более раннего возвращения Игоря» из плена, полагая, что это могло произойти осенью 1185 г.3 Статья» В. В. Данилова вызвала очень убедительные возражения Н. В. Шарле- маня: «в осеннюю пору смерчей не бывает», а в «Слове» они упомянуты; «осенью в дождливую или туманную погоду росы не бывает», а Овлур бежал, «труся студеную росу». Возможность бить гусей и лебедей к завтраку, обеду и ужину Н. В. Шарлемань тоже относит к началу лета, когда- пгица еще «не на крыле». Соловьиные песни на рассвете тоже говорят против осени 4. Однако Н. В. Шарлемань оказался в плену той летописной ретардации, о которой шла речь выше, и, правильно определив сезон побега («весна или начало лета», «май, возможно начало июня»), отнес его- все же не к 1185, а к 1186 г.
8 В. В. Данилов. Заметки к тексту «Слова о полку Игореве». «Сборник исследований/ и статей», 1950, стр. 206.
4 	Н. В. Шарлемань. Заметки натуралиста к «Слову о полку Игореве», стр. 53—58-
268


А между тем сами летописные сведения прямо говорят о краткости пребывания Игоря в плену:
«И по малых днех ускочи Игорь
князь у Половець.
Не оставить бо господь правед- наго в руку грешничю. Очи бо господни на боящаяся его, а уши его в молитву их.
Гониша бо по нем и не обретоша его.
Якоже и Саул гони Давыда, но бог избави и, тако и сего бог избави из руку поганых. . .» (ЛЛ, стр. 379).
Такова запись владимирского летописца, еменившего свой насмешливый тон на сочувственный. Мы уже много раз убеждались в недостаточной точности текста Лаврентьевской летописи и могли бы не поверить ее словам, но совершенно Игорь у великого князя Святослава, то же самое говорит и Ипатьев- И85 г. (Радз. лет.)
ская:
«Попа же бяшеть привел из Руси к собе со святою службою: не ее- дяшетъ бо божия промысла, но творяшетъся тамо (в плену у половцев) и долъго быти.
Но избави и господь за молитву хрестьяньску — им же мнозе печало- вахуться и проливахуть же слезы своя за него» (стб. 649).
Игорь жил у Кончака в плену на берегах Тора, притока Северского Донца. До ближайшего русского города Донца (Донецкое городище под Харьковом) отсюда было 175 км. Таким образом, обзаведение собственным попом, производящее впечатление особой фундаментальности и длительности жизни в плену, практически было делом одной недели. Уже к концу мая поп мог быть в кочевье на берегах Тора.
Рассуждая о сроках побега, мы не должны забывать о том, что сам летописец тесно связал побег Игоря с возвращением Кончака из похода на Русь:
«И рекоша Игореви думци его. . .
А о семь чему не разгадаешь — оже приедутъ половци с войны, а се слышахом, оже избити им князя и вас (нас) и всю Русь?» (стб. 650). 269


Учитывая опасность возвращения Кончака из неудавшегося похода, Игорь решил ускорить приготовления к побегу, «уполошася приезда их и возиска бежати».
Итак, нам снова необходимо заняться расчетами путей и времени.
Если время, потраченное Кончаком на продвижение от Сюурлия до Переяславля, можно определить с большой долей вероятия как «чистое время» непрерывного движения, то время пребывания Кончака под Переяславлем и на Суле может быть определено лишь по косвенным данным. Единственным указанием здесь может быть исчисление времени прибытия Давыда Ростиславича из Смоленска к Треполю. Ведь в летописи прямо сказано, что помощь Владимиру Переяславскому запоздала оттого, что все войска дожидались приезда Смоленской рати:
«И тако князе руские опоздишася ожидающе Давыда (со) смолняны».
Расстояние от Смоленска до Треполя сухопутьем — около 500 км, а вниз по Днепру — около 600 км. Следовательно, в первом случае должно было на дорогу уйти не менее 10 дней. Более вероятно, что смоляне плыли в насадах по Днепру, что позволило (при круглосуточном плавании) делать до 75 км в сутки5. При этом варианте требовалось около 8 дней. Как уже говорилось, наиболее естественной была посылка гонца в Смоленск прямо из Чернигова, где была получена весть о разгроме Игоря. Расстояние от Чернигова до Смоленска (около 360 км) гонец должен был покрыть не более чем за 4 дня. Итак, Давыд мог оказаться в Треполе через 1.2—14 дней после 18—19 мая, т. е. в отрезок времени 30 мая — 2 июня. Добавим еще один день на вечевые разногласия и уговоры смолян, отказавшихся идти против Кончака на левый берег; сроком форсирования Днепра, а следовательно, и ухода Кончака, по этим расчетам, будет 3 июня. От Переяславля до Тора около 470 км; при нормальном движении половецкая конница могла пройти этот путь за 9—10 дней, но так как известно, что Кончак брал штурмом Римов и города по Суле (для этого расчета безразлично, брал ли он их по пути на Русь или на обратном пути), то следует накинуть еще неделю. При всей приблизительности этих расчетов можно все же полагать, что Кончак прибыл на торское кочевье в середине или во второй половине июня6. Весь поход Кончака на Русь занял, по всей 5 Б. А. Рыбаков. Русские земли по карте Идриси 1154 г., стр. 29, рис. 10 и 14.
6 В. В. Данилов полагает, что половцы провели внутри Руси все лето и что только осень заставила их откочевать в степи (В. В. Данилов. Указ, соч., стр. 206). С этим никак нельзя согласиться, так как половцам грозила непосредственная опасность: Святослав собрал настолько значительные силы, что рискнул перейти Днепр (очевидно, у Заруба) и пытался отрезать Кончака от степей («заехать» его), т. е. дать ему генеральное сражение, от чего Кончак вторично уклонился. Боясь преследования, половцы не могли задерживаться не только внутри Руси, но и поблизости от нее. Когда Кончак шел на Русь, то он должен был спешить, чтобы использовать элемент внезапности и не дать всем русским «помочам» собраться против него; когда же он бежал «восвояси» от русских сил, оказавшихся на левом берегу, то здесь тоже не было оснований для задержек.
270


вероятности, несколько более месяца. Таким образом, расчеты передвижений войск и фенологические приметы сходятся на сроке «начало лета».
Но только нельзя считать это лето летом следующего, 1186, года, во- первых, потому, что летописец обозначил побег Игоря 1185 годом, а во-вторых, потому, что побег состоялся незадолго до возвращения Кончака с войны, и Кончак с Гзаком даже успели принять участие в погоне за беглецами.
Летопись сообщает, что Игорь и Лавр (Овлур) бежали в пятницу («се же избавление створи господь в пяток в вечере»). Пятницы в июне 1185 г. приходились на 7, 14, 21 и 28 числа. По расчету движения Кончака мы должны безусловно отбросить 7 июня; маловероятно и 14 июня.
Решающей в нашем выборе оказывается фраза в «Слове о полку Игореве», давно уже обратившая на себя внимание исследователей:
Соловии веселыми песньми свет поведают.
Во время своего бегства Игорь слышал предрассветное пение соловьев. Как известно по народной примете, соловьи поют до «петрова дня», т. е. до 29-го июня.
Следовательно, как наиболее вероятную начальную дату побега Игоря из половецкого плена на берегах Тора мы должны принять 21 июня 1185 г., когда «уполошася приезда их и возиска бежати».
Прысну море полунощи, идут сморци мьглами... Игореви князю бог путь кажет Из земли Половецкой на землю Рускую, К отню злату столу.
Автор «Слова» удержался от описания жизни Игоря в плену и дал только картину бегства, близкую к летописной:
«И посла Игорь к Лаврови конюшого своего, река ему:
— перееди на ону сторону Тора с конем поводным—, бяшеть бо съвечал с Лавром бежати в Русь.
В то же время половци напилися бяхуть кумыза.
А и бы при вечере». (Ипатьевская летопись).
Погасоша вечеру зори.
Игорь спит. Игорь бдит.
Игорь мыслию поля мерит от Великаго Дону до Малого Донца.
Комонь в полуночи.
277


Овлур свисну за рекою — велить князю разумети: князю Игорю не быть!
«Сторожем же его играющим и веселящимся, а князя творяхуть
спяща.
Сии же пришел ко реце и перебред и вседе на конь, и тако поидоста сквозе вежа».
Перед этим летописец несколько раз говорил о том, что «не угодися ему время таково, какого же искашеть», и вдруг это время определилось «в заход солнца». Если бы это был обычный день, то очень странно было бы бежать не под полуночными мглами, а в долгие ясные сумерки июньского вечера. Но день, очевидно, был необычным: сторожа Игоря по какому-то случаю перепились кумыса и веселились, устраивали какие-то состязания («играющим»).
Быть может, разъяснением этой странности являются следующие за приведенными выше строки «Слова»:
Кликну, стукну земля, Въшуме трава —
вежи ся половецкий подвизашася.
Не был ли день возвращения Кончака (о котором в кочевье могли ^нать от передовых вестников), день радости, суеты встречи, тем днем, который «угодился» Игорю как день побега именно потому, что внимание всех было отвлечено приездом хана с войском, полоном и русским добром в кибитках?
Игорь бесшумно прыгнул в тростники, «поскочи горностаем к тростию» и перешел вброд Тор, а уже на другом берегу он вскочил на заранее отведенного туда коня, «въвръжеся на бръз комонь» («и вседе на конь») и поскакал к Донцу.
Впереди у Игоря была самая короткая ночь в году; но за эту ночь он вполне мог достичь Северского Донца и тех обширных спасительных дубрав, которые на десятки километров тянулись по левому берегу реки, между устьями Оскола и Уд. Здесь беглецы спешились, «претръгоста бо своя бръзая комоня», и далее двигались пешком.
Близость во времени момента бегства и момента приезда с войны явствует из того, что Гзак с Кончаком ездили «на следу Игореве» — значит, следы коней Игоря и Овлура были еще хорошо отличимы. Расстаться с конями беглецам нужно было не только потому, что кони изнемогли, а и потому, что всаднику труднее было остаться незамеченным и укрыться от погони. Игорь:
Въвръжеся на бръз комонь
И скочи с него бусым влъком,
И потече к лугу Донца,
И полете соколом под мьглами,
Избивая гуси и лебеди завтроку, и обеду и ужине.
272


Н. В. Шарлемань в своем превосходном природоведческом комментарии к «Слову» определил и то, что слово «луг» могло означать урёму, поёмный лес у реки, и то, что гусей и лебедей Игорь мог бить молодых, еще не научившихся в это время летать. Еще интереснее наблюдения этого исследователя над описанием того, что происходило в природе в момент погони: природа помогала Игорю, скрывала его, указывала ему путь, когда Кончак и Гзак шли по его следу:
Тогда врани не граахуть,
Галици помлъкоша,
Сороки не троскоташа — Полозие ползаша только.
Дятлове тектом путь к реце кажут, Соловии веселыми песньми свет поведают.
Обычно сороки вьются над человеком, идущим по лесу, вороны каркают, кружась над пробирающимися в чаще людьми, — эти приметы могли выдать беглецов, но сороки не трещали, вороны не каркали, даже галки — и те «помлъкоша»; только дятлы указывали беглецам направление реки и никому не видные змеи ползали по земле.. .7
Пробираться по зарослям и дубравам от устья Тора до г. Донца левым берегом реки нужно было около 165 км (по прямой):
«И иде пешь 11 ден до города Донця».
Нас не должно удивлять, что беглецы делали в сутки всего лишь по 15 км. Им приходилось прятаться, прислушиваться, пережидать и кружить по лесу, чтобы не выдать себя. Но вот, наконец, позади Великий Дон и все опасности; Игоря уже встречает Малый Донец (т. е. р. Уды). Русская река, не достигающая половецких земель, наполовину спрятанная в дубравах, приветствует Игоря и как бы поздравляет его с благополучным исходом тяжелого и опасного бегства:
Донец рече: — Княже Игорю!
Не мало ти величия, а Кончаку нелюбия,
а Руской земли веселиа!
Игорь благодарит реку за то, что постилала ему «зелену траву на своих сребреных брезех», укрывала теплыми туманами «под сению зеЛену древу», стерегла его с помощью своих птиц. Игорь противопоставляет эту небольшую речку, Малый Донец, такой же небольшой, «худу струю имеющей» речке Стугне: та утопила юношу Ростислава, брата Мономаха, а Донец «лелеял князя на волнах».
7 	См. Н. В. Шарлемань. Указ, соч., стр. 217.
273


Город Донец, которого Игорь со спутниками достиг примерно в самом начале июля, был, по всей вероятности, тем самым городом Шару- канем, где в момент наивысшего могущества половцев, в XI в., помещалась летняя ханская ставка Шарукана Старого, деда Кончака, родоначальника всей династии Шаруканидов, владевшей так называемой Черной Куманией 8. Донецкое городище было изучено археологами, и сопоставление археологических данных с летописными позволяет отождествить его с русским городом Донцом XII в.9  10
Победоносный поход Владимира Мономаха на Шарукань в 1111 г. отбросил половцев из этого славянского лесного угла, и на городищах, временно занятых половцами, снова возродились русские поселения. Донец был довольно крупным городом с большим ремесленным посадом и хорошо укрепленным детинцем на самом берегу Уд-«Малого Донца».
От этого пограничного, укрытого дубравами города путь Игоря был уже безопасен, он уже снова на коне:
«И оттоле иде во свой Новъгород и обрадовашася ему».
Татищев продолжает краткое свидетельство киевской летописи:
«И не доехав меньше полуднища верст за 20, споткнулся конь под Игорем и ногу ему так повредил, что он не мог на коня сесть, принужден в селе святаго Михаила остановиться ночевать.
В тот час прибежал в Новград крестьянин того села и сказал княгине, что Игорь приехал.
И хотя долго тому не верили, но княгиня, не могши более терпеть,, тотчас вседши на кони, поехала к нему.
Граждане, слыша то, все обрадовались и за княгинею поехали. Множество же, не имея близко коней, пеши пошли.
Княгиня пришед, так друг другу обрадовались, что обнявся плакали и говорить от радости и слез ничего не могли и едва могли престать от слез.
Игорь целовав всех вельмож своих, немедля поехал во град.
Люди же с женами и детьми все вышли в стретение его и так много- о « 1 Q
людно, что во граде разве кто крайней немощи ради остался» .
Оказавшись на родной земле, Игорь, очевидно, быстро убедился в плачевном, бедственном состоянии своей Северской земли, «сведомы 8 Б. А. Рыбаков. Русские земли по карте Идриси 1154 г., стр. 40.
9 В. Е. Данилевич. Донецкое городище и город Донец. «Археологическая летопись Южной России», 1904, № 4—5; В. А. Городцов. Донецкое городище. «Труды XII археологического съезда», т. I. М., 1905. Позднее здесь вели раскопки А. А. Федоровский и Б. А. Шрамко.
10 В. Н. Татищев. Указ, соч., т. III, стр. 139.
274


ъмети» которой погибли в степи, а сама земля была разорена вторжением Гзака. Летописец говорит как о едином движении о пути Игоря к Новгороду-Северскому и далее в Чернигов и Киев:
«Из Новагорода иде ко брату Ярославу к Чернигову, помощи прося на Посемье.
Ярослав же обрадовася ему и помощь ему дати обеща.
Игорь же оттоле еха ко Киеву к великому князю Святославу и рад бысть ему Святослав, также и Рюрик сват его» (стб 651).
Поездка обездоленного (или обездолившего себя) князя в Киев к великим князьям-соправителям Святославу и Рюрику была продиктована тем же, что и поездка к Ярославу, — просьбой о военной помощи. Нужны были реальные воинские силы для того, чтобы наполнить обезлюдевшие крепости городов и создать новые резервы подвижной конной рати, которые могли бы парировать очередной половецкий удар.
Надо полагать, что переговоры Игоря со Святославом Киевским затрагивали общие вопросы обороны Руси. Главным преступлением Игоря было то, что он нарушил монолитность этой обороны, но это же стало и главным козырем Игоря в его просьбах помощи — ведь дело шло о воссоздании монолитности всей Южной Руси, о том, чтобы снова запереть неосмотрительно распахнутые в Поле ворота Русской земли.
Дело было настолько важным и настолько нелегким, что, по всей вероятности, Святослав пригласил на эти переговоры других князей или их представителей. В связи с тем, что Кончак уклонился от генерального сражения и сохранил все те огромные силы, которые «ак борове» обступили Игоря в степи, опасность нового вторжения оставалась.
Переговоры в Киеве велись под девизом единства Руси, девизом, выраженным еще старым Бояном:
Тяжко ти головы кроме плечю, Зло ти телу кроме головы» — Руской земли без Игоря.
Головою Русской земли, очевидно, считали Киев и великого князя Киевского. «Плечами» Руси были ее фланговые княжества: Волынь и Северская земля.
Возможно, что Боян в свое время удерживал «когана Олега» от сепаратных действий своим присловьем о единстве человеческого тела, в котором и голова, и плечи не могут существовать раздельно. Теперь это присловье применено к внуку Олега Игорю, к «левому плечу Руси», но обращено оно не только к Игорю, но и к Святославу, и ко всем другим князьям, земли которых составляют единое тело Русской земли.
Когда велись переговоры в Киеве?
Игорь прибыл в Донец, как мы видели выше, в первых числах июля 1185 г. В Новгород он мог приехать уже числа 10 июля. На дорогу до Чернигова и Киева следует положить еще минимум неделю. Но и 18*
275


у себя в Новгороде Игорь должен был осмотреться и ознакомиться с положением дел, и в Чернигове, у двоюродного брата Ярослава, он тоже должен был потратить известное время на дипломатические церемонии и переговоры. Надо полагать, что Киева он достиг примерно в конце июля или в начале августа 1185 г.
Более определенно мы можем говорить о времени отъезда Игоря из Киева, когда переговоры закончились:
Игорь едет по Боричеву
К святей богородицы Пирогощей.
Страны ради, гради весели!
Почему-то утвердилось мнение, что этими строками описывается въезд князя Игоря в Киев («Таким образом, здесь в «Слове» изображена типичная картина возвращения князя: Игорь въезжает в город, ему поют славу, он едет прежде всего в храм... автор... отмечает его приезд именно в Киев — в центр Русской земли») и.
В тех случаях, когда летописи отмечают въезд какого-либо князя в Киев, они говорят о поклонении кафедральному храму св. Софии: «И приеха (Изяслав Мстиславич) к святой Софьи и поклонися святой богородици» (1146 г.); «Изяслав же поклонивъся святой Софьи и възъеха на двор Ярославль...» (1150 г.); «Вячьслав же уеха в Киев и еха к святее Софьи...» (1151 г.).
Полагать, что в «Слове о полку Игореве» говорится о въезде князя Игоря в Киев, можно, только пренебрегая топографией древнего Киева, Боричев взвоз — древний въезд со стороны Подола, Почайны и днепровских пристаней на Гору, где находился город Владимира и Ярослава.
Успенская богородичная Пирогощая церковь 1131—1136 гг. расположена внизу, на Подоле, по дороге из Киева к Вышгороду и перевозу через Днепр у устья Десны, которым пользовались при следовании в Чернигов 11 12.
Если Игорь Святославич ехал «по Боричеву к святей богородици Пирогощей», то позади у него была Гора с ее великокняжеским дворцом на Ярославове дворе, а впереди — Подол с Пирогощей церковью, и далее открывался путь в Чернигово-Северскую землю. В «Слове о полку Игореве» предельно ясно сказано о том, что Игорь уезжал из Киева.
Поэтому следующая фраза «Слова» приобретает особый смысл: «страны ради, гради весели». Не возвращению Игоря из плена радуются 11 Д. С. Лихачев. Комментарий исторический и географический. «Слово о полку Игореве». М.—Л., 1950, стр. 466.
12 И. И. Малышевский. О церкви и иконе св. богородицы под названием «Пирогощи», упоминаемых в летописях и в «Слове о полку Игореве». «Чтения в Об-ве Нестора Летописца», кн. V. Киев, 1891, отд. II, стр. 113—133; см. также: М. К. Каргер. Древний Киев, т. II. М.—Л., 1961, стр. 438 и рис. 148 на стр. 441.
276


в этот момент страны и города — та радость уже была выражена словами:
Солнце светится на небесе —
Игорь князь в Руской земли;
Девици поют на Дунай —
Вьются голоси чрез море до Киева.
Теперь Игорь едет от Святослава и Рюрика, приветливо принявших его, едет в свою землю, к своим, истерзанным войною городам. Очевидно, переговоры прошли успешно, очевидно, князья действительно сплотились и решили совместными усилиями «затворить Полю ворота». Этому-то и радовались города и страны в тот момент, когда Игорь спускался по Боричеву взвозу, едучи в свою Северскую страну.
Почему автор «Слова о полку Игореве», такой равнодушный к христианской церковности, так далеко оттеснивший христианскую терминологию своими дерзкими языческими гимнами, вдруг решил упомянуть второстепенную церковь на киевском торгу?
Не устье Десны, на которой стоит столица Игоря, Новгород-Северский, не могучий Вышгород, охраняющий переправу, а небольшая одноглавая церковь, построенная даже не родственным Ольговичем, а врагом этой ветви — Мстиславом Великим, — упомянута автором «Слова» при описании благополучного отъезда Игоря из Киева. Должны были быть особые причины для такого упоминания в поэме, где каждое слово, каждый оттенок мысли наполнены глубоким содержанием.
Вспомним приведенный выше расчет времени: Игорь приехал в Киев в самом конце июля или в начале августа 1185 г. Торжественные приемы, пиры, княжеские совещания, заседания разных боярских дум — все это должно было занять время едва ли меньше двух недель, А если Игорь уезжал в середине августа, то наше недоумение легко разъяснится: 15 августа— «Госпожин день», день успения богородицы, храмовый престольный праздник Пирогощей церкви-
Наиболее вероятным временем написания «Слова о полку Игореве» следует считать время пребывания Игоря в Киеве в качестве гостя и просителя.
В рассуждениях о времени написания «Слова о полку Игореве» исследователями, отодвигавшими дату написания к 1186 или 1187 г., упущена одна очень важная хронологическая примета: обращаясь ко Всеволоду Большое Гнездо, автор «Слова» пишет: «Ты бо можеши посуху живыми шереширы стреляти — удалыми сыны Глебовы».
Не вызывает сомнений, что здесь под загадочными «шереширами» подразумеваются сыновья Глеба Ростиславича Рязанского, Неясность точного перевода слова «шереширы» для нас в данном случае безразлична, так как общий смысл фразы ясен при любом значении: Всеволод может «стрелять» Глебовичами, т е. поражать при их помощи, посредством их, своих врагов. Такая вассальная зависимость ведет нас к собы277


тиям 1180 г., когда двое Глебовичей, Всеволод и Владимир, обратились ко Всеволоду Большое Гнездо с просьбой:
«Ты — господин, ты — отець, брат наю старейший!
Роман уимаеть волости у наю...» (ЛЛ., 1180 г.), Всеволод Суздальский «прия ею (обоих братьев) в любовь» и начал войну, в результате которой ему присягнули еще двое рязанских князей «на всей воли все- воложи».
В 1183 г. новые вассалы были уже употреблены Всеволодом Большое Гнездо в качестве «шереширов»: они все четверо пошли в поход со Всеволодом на Волжскую Болгарию.
Однако в 1185 г. «удалые сыны Глебовы» начали снова «крамолу злу вельми». Всеволод пытался их примирить:
«Братья! Что тако делаете? Не дивно, оже ны быша погании воевали, а се ныне хочете брату своею убити».
Глебовичи, «восприимше буй помысл, начата ся гневати на нь» (на Всеволода). Всеволоду Юрьевичу пришлось долго воевать в Рязанской земле, а когда часть рязанцев запросила мира, то он «не восхоте мира их, якоже пророк глаголеть: брань славна луче есть мира студна. . .» Если бы до Киева успела дойти весть о таком непокорстве недавних вассалов (на что было нужно не более месяца), то автор «Слова» не стал бы уподоблять Глебовичей шереширам, которыми Всеволод может стрелять по своему усмотрению. Рязанские события происходили в 1185 г. (после похода Игоря), и мы должны исключить как 1186, так и 1187 г. из числа возможных дат написания «Слова», так как к этому времени в Киеве должны были уже знать о выходе Глебовичей из повиновения и о рязанской войне Всеволода Большое Гнездо.
Нелегко было Игорю Святославичу, нетерпеливому князю, мечтавшему проложить путь до предгорий Кавказа (поискать града Тмутороканя), признаваться в том, что он хитрил, обманывал, торопился первым поживиться в половецких вежах, пренебрегал воинской осмотрительностью (не внял советам своей разведки, допустил ночную погоню на усталых конях). Он предстал перед русскими людьми не как дерзкий победитель, которому можно было бы простить отдельные промахи, а как беглый пленник, князь сожженной и ограбленной земли, полководец, погубивший всех своих воев и воевод. В таких случаях в древней Руси говорили:
«Ряд наш так есть: оже ся князь извинить — то в волость, а мужь — у голову!»
278


Многие, вероятно, каяли Игоря
«. . . иже погрузи жир во дне Каялы рекы половецкыя, руского злата насыпаша».
Но перед русским народом стояла несравненно более важная задача, чем осуждение одного из неудачников, употребившего свою княжескую власть на безрассудные попытки добыть славу и половецкое золото. В условиях 1185 г. важно было объединить всех русских князей против общего врага, который только казался одно время разбитым, а на самом деле по-прежнему грозен и силен неисчислимыми резервами, прибывающими из глубин Дешт-и-Кыпчак, необъятного половецкого Поля.
Важно было сплотить вокруг Киева как естественного исторического центра обороны не только тех князей, землям которых угрожали половецкие наезды, но, как в давние времена Владимира Мономаха, привлечь к обороне и отдаленные русские земли, осудить князей вроде Давыда Смоленского, повернувшего коней назад в момент напряженнейшего наступления. В связи с этим в тех же общенародных целях нужно было примирить общественное мнение с Игорем, показать его неудачу не как возмездие за совершенные грехи, а как несчастье всей Руси, требующее исправления общими силами всех, кому дорога родная земля.
В Киеве в эти дни нашелся гениальный поэт, который смог выразить все эти мысли в такой совершенной форме, сумел так широко посмотреть на общенародные задачи Руси, что его песнь о походе Игоря стала предметом живейшего обсуждения современников и образцом для подражания потомков.
Легкой дымкой романтики окутал автор несчастливый поход и его неблаговидные цели. Он не кривил душой, он сказал обо всем, но сказал мягко, отвлекая читателей или слушателей в сторону рыцарских заслуг «Ольгова хороброго гнезда».
Вся половецкая степь и злые языческие силы противостояли русичам, далеко залетевшим в глубь степи. Как Гомер, он многое объяснял вмешательством богов, подыскивая оправдание Игорю.
Князю-честолюбцу, которому «спала ум похоти», он противопоставил, быть может, даже несколько гиперболизированную фигуру великого князя Святослава Киевского. Один — несдержанный, хотя и рыцарственный, ищущий личной славы, а другой — грозный и могучий организатор серьезных побед, имевших важное значение для всей Руси. И не случайно, очевидно, автор «Слова о полку Игореве», возвеличивая Святослава Всеволодича, помянул не победу над Кончаком, которая оказалась полупобедой, а разгром Кобяка и всех его многочисленных орд.
«Слово о полку Игореве»; главной частью которого было «златое слово» Святослава Всеволодича, вероятно, было сложено и исполнялось в Киеве при дворе великого князя по случаю приема необычного гостя, нуждавшегося во всеобщей поддержке, — князя Игоря, только что вернувшегося из половецкого плена.
279


Все части поэмы, несмотря на их кажущуюся пестроту, логически связаны в одно целое и подчинены единому замыслу — воздействовать всеми средствами на свою взыскательную и, вероятно, разномыслящую аудиторию. Если поэма исполнялась впервые при дворе великого князя по случаю пребывания в Киеве Игоря, приехавшего просить серьезной помощи для восстановления нарушенного им равновесия, то можно думать, что слушателями «Слова» были многие князья или представленные при великокняжеском дворе их бояре.
В запеве и первых разделах певец коротко воспевает те печальные события, которые всем уже хорошо известны, может быть, из рассказов самого Игоря. Здесь задача автора состоит в смягчении вины инициатора похода. Подробности опущены. Автор не занимается оправданием Игоря, а очень умно окружает события поэтическими красотами, стремясь в то же время показать фатальную неизбежность трагического конца. Несколько горьких слов в адрес Игоря все же сказано, но это сделано не от лица самого автора, а от лица введенных в поэму немцев и венецианцев, греков и мораван, которые одновременно прославляют Святослава за разгром Кобяка.
Далее идет главная часть, ради которой все и было написано, — «златое слово» Святослава, своими доблестными делами подтвердившего свое право возглавлять общерусские военные силы. Контуры этой части поэмы могли формироваться несколько ранее, когда русские силы противостояли наступавшему Кончаку и вышли на высокий берег Днепра от устья Стугны до устья Роси. Тогда Святослав действительно обращался ко многим князьям, и многие «помощи» пришли «постоять за землю русскую». Тогда же на этих киевских высотах выявилось и другое — что князья не ладят между собой, что иные из них норовят уклониться от общего похода («но розно им хоботы пашуть..
Потребность призыва к единству, возникшая в середине лета 1185 г., оставалась и в конце этого лета, когда происходила встреча Игоря со Святославом. Некоторые адресаты «златого слова» могли находиться тут же, в чертогах великого князя, от имени которого автор обращался и к прославленным монархам, широко известным в Европе, и к мелким, но суверенным князьям. Такие князья, как Рюрик Ростиславич и Ярослав Всеволодич, вполне могли быть в числе первых слушателей поэмы, так как судьбы Южной Руси и формы помощи Игорю не могли быть решены без их участия и эти князья могли быть тогда гостями Святослава Всеволодича.
Сила поэтического вдохновения, глубокая мудрость и понимание общенародных задач прекрасно дополняли обычные дипломатические документы и речи послов, с которыми Святослав мог обратиться к самостоятельным феодальным властителям Руси. В списках или устной передаче крылатые слова поэмы должны были быстро облететь десятки городов, и это в особенности относится к личцэдм обращениям к поименованным в «златом слове» князьям.
280


Всеслав
Всеволод
ОСНОВНЫЕ ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ СВЯЗИ РУССКИХ КНЯЗЕЙ
(X-XI! вв-)
ИГОРЬ СТАРЫЙ (+945)
СВЯТОСЛАВ (+972)
ВЛАДИМИР „СВЯТОЙ” (1015)
Изяслав (1101) I Брячислав (1044)
ВСЕСЛАВ ПОЛОЦКИЙ
I 'ПОП
Рогволод (±1129)
Васильки (1137)
Брячислав Изяслав Мария
Мстислав <10361
I—————I Владимир (1052) ИЗЯСЛАВ
Ростислав (1065) СВЯТО ПОЛК ’ (1113)
оолодарь I
Владимир Глеб
I (1078)
Ярослав Осмомысл Галицкий (1187)  ! 1
ЯРОСЛАВ МУДРЫЙ (Т1054)
СВЯТОСЛАВ
Давид (1123)
Роман
(1079)
Олег Горисавич
/(1113)
/
Ярослав (1129)
Ростислав (1153)
Глеб (1176)
ВСЕВОЛОД
I I
ВЛАДИМИР Ростислав
МОНОМАХ (1125) (Ю93)
Вячеслав (+1057)
Борис (Т1078)
Игорь ( + 1060) I
Давид (1112)
I
Всеволод
I
Мстислав
Городенский
Владимир Олег Евфросинья
Галицкий „Настасьич” („Ярославна”)
(1198)
Удалые сыны Глебовы Роман Игорь Святослав Всеволод Владимир
I I Г"
Вячеслав Изяслав Роман (+1154) (+1096) (1119)
« МСТИСЛАВОВО ПЛЕМЯ »
I 1 1
Всеволод Святополк ИЗЯСЛАВ
(1138) (1154) (1154)
РОСТИСЛАВ
(1167)
Мстислав
Владимир
МСТИСЛАВ
Ярополк
ЯРОСЛАВ ЛУЦКИЙ
/
(1168)
(1170)
(1167)
(1175)
/
Роман
(1205)
1 1
Святослав Всеволод (1173) (1195)
Василий
1 1 1
Всеволод Мстислав Изяслав
Немой У
(1226) /
/ /
/ /
Олег „Гориславич” (+1115)
/ Ингварь (1214)
г~
РОМАН (1180)
I
Ярополк
Мстислав Старый (1223)
Святослав РЮРИК
(И70) (1212?)
Ростислав Владимир
Давыд (1197)
Изяслав I Мстислав
Константин
!
ВЛАДИМИР „МАЧЕШИЧ”
(1171) |
1 I
Мстислав Ростислав
(1180) Мстислав
I Святослав
|—I р—1 ■ | Ярослав
Давид Владимир Мстислав (1226) (1226) Удатный
(1228) „Все три Мстиславича”
I 1 Г
ВСЕВОЛОД ИГОРЬ Глеб
(1146) (1147) (1138)
I
СВЯТОСЛАВ Ярослав
КИЕВСКИЙ (1194) Черниговский (1198)
Г~А 1— 1 1
Глеб Олег Владимир Всеволод Мстислав
(1214) (1204) (1201) Чермный (1223)
(1215)
«ОЛЬГОВИЧИ»
1
Святослав (1165)
I + 1
Олег Игорь Всеволод
(1180 ) 71202) Буй-Тур (1196)
Святослав Владимир Роман Святослав Ростислав Олег Рыльский
Примечание; Крупным шрифтом набраны имена великих князей киевских;
подчеркнуты имена князей,упомянутых в „Слове о полку Игореве*


Итак, «златое слово» — это облеченное в поэтическую форму дипломатическое обращение великого князя с просьбой оказать помощь Игорю, т. е. прямой ответ на главный вопрос гостя-просителя.
Автору поэмы нужно было дополнительно убеждать свою аудиторию в опасности усобиц, княжеских раздоров и использования половцев в качестве кондотьеров. Следующий раздел посвящен историческим ссылкам на события XI в. Не подлежит сомнению, что автор рассчитывал на очень знающих слушателей, которые с полуслова понимали его намеки, хорошо знали исторических лиц и события столетней давности. Поэт был чужд придворного раболепства и в интересах объективности и большой общенародной патриотической идеи смело выступил в этом разделе против Олега Святославича, приходившегося родным дедом главным героям «Слова» (Святославу Киевскому, Игорю и Всеволоду). Зато «великого и грозного» Святослава поэт приравнял к самому великому Владимиру Мономаху.
После смелых и ярких исторических экскурсов, говоривших о судьбах всей Руси, поэт снова вернул внимание своих слушателей к делам текущих дней, к судьбе своего сегодняшнего героя — Игоря.
Осенью 1185 г. судьбы Руси воплощались в Игоре и его беззащитном княжестве. Многое зависело от того, получит ли помощь провинившийся князь, пошлют ли на юго-восток взамен погибших путивлян и курян другие князья своих воев, или несчастная Северщина будет оставаться распахнутыми воротами враждебного Поля? Сойдутся ли к Киеву галицкие или суздальские войска оборонять Русь и наступать на степняков?
И вот для того, чтобы вернуть слушателей из далекой старины к современности, чтобы несколько ослабить их естественную антипатию к Игорю, автор вводит в поэму бессмертные строки о муже и жене, разделенных многоверстной чужой степью. Жена томится неизвестностью в пограничном городе, она выходит на крепостные стены и, как Андромаха, молит богов спасти ее мужа в далекой стране. А слушатели знают, хорошо знают, что этот город вскоре оказался в кольце половецких войск, что его заборола, где плакала Ярославна, пылали в огне, и это усиливает драматизм положения героини.
Поэт переносит слушателей на другой конец степи: там князь-пленник совершает дерзкий побег, на коне и пешком, каждую минуту рискуя быть окруженным погоней, он ускользает от разъяренных Кончака и Гзака и находит ту единственную дорогу, которая укрыла, уберегла его и позволила увидеть родную землю. Своей смелостью Игорь как бы склонил судьбу снова на свою сторону.
Заканчивая, певец как бы напутствует Игоря, спускающегося с киевских гор, и провозглашает славу ему и здравицу тем князьям и воинам, которые защищают русский народ от «поганых полков». Снова конкретное, относящееся к князю Игорю, сплетено с общим, общерусским, подчинено ему.
На исполнение «Слова о полку Игореве» певцу потребовалось времени, вероятно, всего около часа, но сколько высказано мыслей, сколько вкрап-
19 БА Ръ-мкон 281


лено драгоценных поэтических образов, сколько широких полотен нарисовано гениальным художником!
Единство действий, очевидно, было выработано: ни в оставшуюся половину 1185 г., ни в 1186 г. половцы не рисковали напасть ни на Русь вообще, ни на Северскую землю. В этом была заслуга Святослава Киевского и Рюрика, руководивших практической стороной дела и, по всей вероятности, безымянного поэта, автора «Слова о полку Игореве», написавшего свою поэму, как надо думать, в августе 1185 г., когда Кончак был еще полон сил и призыв к единству был жизненно необходим всей Руси.
«Слово о полку Игореве» как патриотическое воззвание не утратило своего значения и в последующие годы:
1187 «В то же лето воева Концак по Реи с половци.
Посемь же почаша часто воевати по Реи (и) в Черниговьской волости». Но снова Святослав «сославъся с Рюриком, сватом своим, и сдумаста ити на Половце». Киевский князь собрал третий по счету поход на Снепород, но на этот раз брат его Ярослав повторил недостойный поступок Давыда в 1185 г.: оказавшись за полдня от половецких зимовий, Ярослав повернул коней. Рюрик упрашивал Ярослава: «брате, кланяютися — ты мене деля пойди до полуднья, а яз тебе деля еду 10 днев». Ярослав ссылался на то, что полк его пеш «и бысть межи ими распря».
В этих условиях «Слово о полку Игореве» продолжало звучать с прежней силой. Написанное по поводу ситуации одного года, оно на многих исторических примерах обнажало сущность «княжьего непособия», крамол и ссор, пользуясь которыми «погании со всех стран прихождаху с победами на землю Рускую». Русская действительность XII в. с ее ^прекращающимися усобицами делала «Слово» постоянно действенным, вечно живым, всегда нужным всему русскому народу.
Дальнейшие судьбы героев «Слова»
После напряженных событий 1185 г., вызвавших к жизни великую поэму, наблюдается некоторое затишье в русско-половецкой вражде. Главная цель «Слова о полку Игореве» — общая оборона русских рубежей — была достигнута, но княжьи распри, крамолы и усобицы не могли, разумеется, исчезнуть в результате гневного осуждения.
Бросим общий взгляд на события в Русской земле за те два-три десятка лет, когда еще продолжали действовать герои «златого слова», помощь которых так была нужна на южных рубежах Руси.
Первым ушел из жизни самый молодой из названных в «Слове» владетельных князей — Владимир Глебович Переяславский, зять Ярослава Черниговского. Из-за оплошности Игоря он в 1185 г. сдерживал превосходящие силщ Кончака, получил во время вылазки три «смертных раны». 282


Несмотря на это, он принял участие в форсированном походе «изъездом» в 1187 г. и даже возглавлял черноклобуцкую конницу, «зане бе мужь бодр и дерзок и крепок на рати». Но во время тяжелого похода в весеннюю распутицу князь Владимир Глебович разболелся; на походных носилках его довезли до Переяславля, где он и скончался 18 апреля 1187 г.
«И плакашася по немь вси переяславци, бе бо любя дружину.. . бе бо князь добр и крепок на рати и мужьством крепком показался и всякими добродетелми наполнен. О нем же Украина много постона» (стб. 653).
Осенью этого же года опустел галицкий «златокованный стол» — скончался 1 октября 1187 г. князь Ярослав Осмомысл, тесть Игоря, заслуживший такую восторженную характеристику автора «Слова». Летописец повторяет в значительной мере этот панегирик Ярославу Галицкому, говоря о его умелом управлении государством и войском.
Если смерть Владимира Переяславского не внесла существенных изменений в общерусскую жизнь, то смерть Ярослава Галицкого внесла большую сумятицу, так как началась длительная война за галицкое наследство. Ярослав, умирая, передал престол не законному сыну Владимиру от княгини Ольги Юрьевны (дочери Юрия Долгорукого), а сыну своей любовницы Настасьи, сожженной на костре галицкими боярами. На смертном одре Осмомысл созвал бояр всего княжества и духовенство («соборы») и заставил их присягнуть своему любимцу Олегу «Настасьину». Бояре присягнули, а после смерти князя выгнали Олега и возвели Владимира; Олег бежал к великому князю Рюрику Ростиславичу. В дела Галицкой земли стал вмешиваться венгерский король Бела II». тайно сговорившийся потом со Святославом Всеволодичем Киевским.
Отношения между князьями-соправителями, Святославом и Рюриком., стали портиться; обнаруживалось «нелюбье» между ними.
Рюрик в этих новых условиях начал искать новых союзников. Показателем союзов являлись браки юных княжичей и княжен, заключаемые с политической целью. В 1188 г. Рюрик выдал свою дочь Ярославу за двенадцатилетнего среднего сына Игоря — Святослава. Этот союз был явно направлен против Святослава Киевского, так как он оказывался теперь зажатым с двух сторон: Рюриком с юга (земли Черного Клобука) и Игорем с юго-востока. В этом же 1188 г. совершается еще один брак по расчету: Рюрик женит своего сына Ростислава на восьмилетней (!) дочери Всеволода Большое Гнездо. За девочкой-невестой поехало из Киева большое посольство. Всеволод отпустил дочь с богатым приданым:
«Да по ней многое множьство бес числа злата и сребра.
А сваты подари велики дары и с великою честью отпусти.
Еха же по милое своей дочери до трех станов и плакася по ней отець и мати, занеже бе мила има и млада сущи осми лет.
19*
283


Створи же Рюрик Ростиславу велми силну свадьбу, ака же несть бывала в Руси и быша на свадбе князи мнози, за 20 князей...» (стб. 658).
Ничто не мешает нам предположить, что на этой королевской свадьбе 25 сентября 1188 г. в таком необычном многолюдстве могло исполняться «Слово о полку Игореве». Потребность в поэме, направленной против «княжьего непосрбия», была несомненная, так как у всех были свежи в памяти как трусливое бегство Давыда Ростиславича в 1185 г., так и отказ от похода Ярослава Черниговского, происшедший всего за полгода до этой свадьбы. На белгородском свадебном съезде должны были присутствовать в числе 20 князей многие герои «Слова о полку Игореве». Почти несомненно здесь должен был быть сам Игорь, на той же неделе взявший в снохи дочь Рюрика. «Тогда же приде Володимер (Игоревич) с Коньчаковною. . .», «соколич, опутанный красною девицею» в половецком плену.
Зимою 1188/89 г. Святослав и Рюрик организовали новый поход на половцев за Днепр, но Половцы откочевали к Дунаю «и не бе их дома в вежах своих».
Далее на первое место выдвигается борьба за Галич, и здесь обрисовывается более четко фигура «буего» Романа Мстиславича. Его летописец, фрагменты творчества которого свидетельствуют о большом поэтическом даровании (отрывок о траве емшан), очернил перед потомками соперника своего, князя Владимира Ярославича Галицкого. Либретто оперы Бородина «Князь Игорь» следует характеристике этого пристрастного летописца («бе бо любезнив питию многому»), и в опере Владимир Галицкий, проживавший накануне похода 1185 г. в гостях у Игоря и Ярославны (его сестры), показан честолюбивым эпикурейцем. Судьба его была тяжела; много раз при жизни отца ему приходилось изгоем покидать Галич, уходить то в Польшу, то в Смоленск, то к родному дяде Всеволоду в Суздаль. Овладев Галичем, Владимир скоро потерял его из-за дерзости Романа и вероломства венгерского короля, засадившего незадачливого галицкого князя на вершину одной из башен королевского замка, откуда Владимир бежал, изрезав шатер и свив из него веревки.
Роман Мстиславич при поддержке своего тестя Рюрика пытался вернуть себе Галич, но неудачно. В это время Святослав Киевский начал тайные переговоры с венгерским королем, желая получить от него Галич. Тайное стало явным, Рюрик узнал о неблаговидных действиях своего старшего соправителя, и «бывши распре мнозе».
В конце концов князья-соправители отправились совместно в поход отвоевывать Галич у иноплеменников. По дороге Святослав вспомнил свои мечты 1180 г. («Рюрика выжену из земле и прииму един власть Рускую...») и предложил Рюрику Галич, «а собе хотяшеть всей Руской земли около Кыева». Рюрик же не хотел ни лишиться своих огромных владений в Руси, ни «поделитися Галичем». Большое войско повернуло к домам. В это время Владимир Галицкий бежал из Венгрии к Фридриху $84


Рязанские князья («удалые сыны Глебовы») бьют челом Всеволоду Большое Гнездо» 1180 г. (Радз. лет.)
Барбароссе, который, узнав о том, что Владимир — родной племянник могущественного Всеволода Большое Гнездо, оказал ему поддержку. Помог ему и Казимир Польский. В августе 1189 г. Владимир Ярославич прочно вокняжился в Галиче, а Всеволод договорился со всеми русскими князьями и с Казимиром о том, чтобы никто не воевал против его «сестри- чича».
1190 год был последним годом, когда в Киевской земле худой мир еще не перерос в добрую ссору.
Возможно, что именно в это время при дворе Рюрика двумя летописцами, киевлянином и галичанином, и был завершен большой летописный свод, включивший в себя специально написанную «Повесть о походе Игоря в 1185 г.» и ряд доброжелательных сведений о Владимире Галицком. Все это вполне в духе тех новых союзов, которые заключил Рюрик в 1188 г.: союз с самим Игорем объяснил написание особой «Повести», еще более благожелательной к Игорю, чем «Слово о полку Игореве» 285


1185 г. Союз с Всеволодом объяснял хорошее отношение к его племяннику (шурину и другу Игоря) Владимиру Галицкому.
Отношения со Святославом Всеволодичем оставались вполне пристойными. Рассказ Рюриковой летописи о княжеской охоте осенью 1190 г. выглядит как концовка летописи:
«Того же лета Святослав с сватом своим с Рюриком утишивъша землю Рускую и Половци примириша в волю свою и сдумавша и идо- ста на ловы по Днепрю в лодьях на устии Тясмени. И ту ловы деявша и обловишася множеством зверей и тако наглумистася и во любви пребыста и во весельи по вся дни и возвратишася восвояси».
В 1190-е годы из двух киевских князей-соправителей на первое место выдвигается Рюрик Ростиславич, а Святослав делает несколько ложных шагов, тщательно фиксируемых летописцем Рюрика. Так, Святослав осенью же 1190 г. захватил по доносу («по обаде») знаменитого хана Черных Клобуков Кунтувдея (Кондувдыя). Рюрик уговорил отпустить его, но оскорбленный хан ушел в Половцы, «поча их водити, подътыча на воевание» против Руси. Рюрик просил Святослава участвовать в обороне русских границ, но Святослав, занятый тяжбой со Смоленском, уехал на левый берег и там собрал своих вассалов, чтобы обдумать смоленские дела.
Рюрик вернул Святославу старые крестные грамоты «романова ряда», т. е. договор о дуумвирате 1176 г., и дело едва не дошло до полного разрыва.
Весной 1191 г. инициаторами борьбы с половцами стали Черные Клобуки; их «лепшие мужи» уговорили Ростислава Рюриковича напасть на половцев. Торческие бояре мотивировали свое предложение тем, что «отець твой далече есть. Та ко Святославу безлепа не слем — ныне до нас не добр про Кунтувдея». Ростиславу удалось разбить большие силы половцев на р. Ивле. Этой же зимой Кунтувдей напал на берега Роси, но был отражен. В 1191 г. Игорь дважды ходил на половцев, дойдя до Оскола. Половцы были оповещены, успели пустить свои кибитки назад и соединить силы. На этот раз Игорь не остался ночевать в степи, а, увидав превосходящие силы, «заложивъшеся нощью, идоша прочь. Половцы же осветивъшеся и не узреша их и гонившеся по них и не пости- гоша их». Повторилась ситуация 10 мая 1185 г., но Игорь сумел ночью увести войска в целости.
В 1192 г. Черные Клобуки, «поганые толковины», отказались повиноваться Святославу и под тем предлогом, .что среди половцев много их сватов, «не восхотеша ехати за Днепр».
" Рюрик пригласил опального Кунтувдея и дал ему город на р. Роси, чем сразу успокоил и торков, и половцев.
286


Всеволод Большое Гнездо использует рязанских князей в качестве «шереширов» против Волжской Болгарии, 1183 г. (Радз. лет.)
В 1193 г. Рюрик и Святослав снова резко разошлись из-за обороны Руси. Рюрик хотел мира с половцами, а так как по вине Святослава мир стал невозможен, Рюрик стал заботиться о защите.
«Се, брате, — писал он Святославу, — мира еси не улюбил, а нам уже нелзе не доспешным быти. А, брате, подумаемь о земли своей: хо- чемь ли учинити путь на зиму, а тако же ны яви — ать яз повелю дружине своей доспешным быти и братьи своей. Пакы ли хочешь своея земле стеречи — а тако же ны повежь!» (стб. 676).
Святослав от похода отказался («зане в земле нашей жито не родилося бяше ныне»), но и стеречь Русь в отсутствие Рюрика тоже не захотел. Снова возникло «нелюбье». Снова поход на половцев организовал Ростислав Рюрикович, собравший Черных Клобуков и разбивший половцев на той же Ивле. Был взят большой полон: добрые мужи, колодники, кони, скот, челядь. Молодой победитель со своей тринадцатилетней женой 287


Верхуславой отправился с подарками («сайгатами») к отцу в Овруч, к дяде в Смоленск и оттуда к тестю Всеволоду во Владимир на Клязьме, где они прогостили всю зиму.
25 июля 1194 г. в Киеве скончался на восьмом десятке великий князь Святослав Всеволодич, прокняживший на великом княжении с небольшим перерывом 18 лет.
Последним известием, дошедшим до сознания умиравшего князя, было сообщение о прибытии свадебного посольства от византийского императора за внучкой Святослава Евфимией Глебовной.
Рюрик Ростиславич стал единоличным правителем Руси. На следующий год в Киев приехал из Смоленска брат Рюрика Давыд, и они вдвоем на русальной неделе «ряды вся уконча о Руской земле и о братьи своей, о Володимере племени».
В 1195 г. началась вражда между Рюриком и Всеволодом Большое Гнездо. Всеволод просил у Рюрика ту волость, которую Рюрик как великий князь выделил своему зятю Роману Мстиславичу Волынскому. Речь шла о важнейших городах в Черном Клобуке: Торческе, Треполе, Корсуни, Богуславле и Каневе. Отношения обострились: «И бысть межи ими распря велика и речи и хотеша межи собою возстати на рать». Рюрик уступил, но этим восстановил против себя Романа. Роман вошел в союз с Ярославом Черниговским, «поводя его на Киев, на тестя своего». Так началась десятилетняя вражда Рюрика и Романа, повлекшая за собой большие беды для многих земель и особенно для Киева.
К концу XII в. один за другим стали сходить в могилу видные герои «Слова о полку Игореве».
В мае 1196 г. скончался Буй-Тур Всеволод Святославич, который был «во Олговичех всих удалее рожаемь и воспитаемь и возрастом и всею добротою и мужественою доблестью». Он был похоронен в Благовещенской церкви в Чернигове, на берегу Стрижня. В 1946—47 гг. автор этой книги вел раскопки фундаментов этой церкви. Археологам открылась великолепная постройка 1186 г. с мозаичным полом, украшенным изображением сада с павлинами. На юг от алтаря находилась гробница XII в., принадлежавшая, по всей вероятности, Всеволоду1. 23 апреля 1197 г. в Смоленске в возрасте 57 лет умер Давыд Ростиславич. Льстивый церковник (очевидно, киевский игумен Моисей Выдубицкий) написал необычайно хвалебный некролог брату великого князя, где вопреки действительности говорил о том, что умерший «бе бо крепок на рати, всегда бо> тосняшеться на великая дела».
В 1198 г. сошел со сцены Ярослав Всеволодич Черниговский. Главою всех Ольговичей и Черниговским великим князем стал Игорь Святославич.
Всеволод Большое Гнездо, которому Рюрик отказал в его притязаниях на киевские города, продвинулся в 1198 г. со своими войсками далека
1 Б. А. Рыбаков. Древности Чернигова, МИД, т. 11.
288


Всеволод посылает сына в Переяславль-Русский, 1200 г. (Радз. лет.)
на юго-запад от своего княжества, на Дон, и здесь ходил по половецким зимовищам «возле Дон», но потом возвратился в свой Владимир.
Тринадцатое столетие началось грандиозной усобицей между Рюриком и Романом. Рюрик привел в Киев своих союзников Ольговичей, т. е. Игоря и его левобережных вассалов. Роман, узнав об этом, двинул свои полки. Черные Клобуки, давно уже недовольные Рюриком, увлекавшимся своими домениальными делами, отступили от него к Роману.
«Такоже и изо всех тех градов Киевских вси людие отступиша к великому князю Галичскому Роману» (Никоновская летопись, 1201 г.).
Киевляне отворили ворота Роману, и он без боя въехал в столицу. Игорь вернулся в Чернигов, Рюрик — в свой Овруч, а великим князем Киевским стал один из незаметных героев «Слова о полку Игореве» — Ингварь Ярославич.
В 1202 г. в Чернигове умер великий князь Игорь Святославич. Погребен он в древнейшем русском храме — Спасо-Преображенском соборе Чернигова.
289


В январе следующего 1203 г. изгнанный из Киева Рюрик, соединившись с Ольговичами «и всю Половецкую землю подъя», взял Киев и подверг его неслыханному пожару и разграблению.
«И створися велико зло в Рустей земли, якого же зла не было от крещенья над Кыевом. Напасти были и взятья — не якоже ныне зло се стася: не токмо один© Подолье взяша и пожгоша, ино Гору взяша и митрополью святую Софью разграбиша и Десятиньную святую богородицю разграбиша и манастыри все и иконы одраша.. .» (ЛЛ, стр. 397).
Художник Радзивилловской летописи красочно и живо изобразил в своих миниатюрах разгром Киева Рюриком 2 января 1203 г.
Вскоре Роман осадил Рюрика в его домениальном городе Овруче и вынудил его отойти от Ольговичей. Зимою 1204/05 г. русские князья дружно ходили на половцев и победили их. На обратном пути в Треполе состоялось «мироположение в волостех — кто како терпел за Рускую землю». Кончилось это мироположение почти так же, как сто лет назад Любечский съезд: Роман захватил Рюрика со всей семьей. Самого Рюрика, его жену и дочь (свою бывшую жену) Роман постриг в монахини, а сыновей Рюрика пленил.
В руках Романа Мстиславича ненадолго объединилась вся Юго-Западная Русь: Волынь, Галич, Киев. Но в 1205 г., воюя с поляками, Роман нашел смерть на берегу Вислы, и Рюрик, сбросив монашеское платье, стал снова великим князем Киевским. Теперь, после смерти Романа Галицкого, снова возгорелась война за галицкое наследство. Дважды шли полки на Галич из Киевской земли. Первый, поход был неудачен, а второй завершился большими переменами: на первые места вышли Ольго- вичи. Старший из Ольговичей, Всеволод Рыжий («Чермный»), сел в Киеве, а сын Игоря и зять Кончака Владимир получил приглашение бояр сесть в Галиче. Сын Всеволода Большое Гнездо Ярослав Переяславский тоже скакал в Галич, но опоздал — Владимир Игоревич прискакал туда на три дня раньше. Впрочем, напрасно торопился Владимир Игоревич в буйный Галич, где бояре круто и жестко расправлялись со своими князьями. В 1208 г. галицкие бояре, державшие сторону венгерского короля, повесили Владимира и его братьев. Город, где княжил их дед Ярослав Осмомысл, город, в котором родилась их мать, оказался гибельным для Игоревичей.
Вернемся к 1205—1206 гг. Рюрик Ростиславич, «видев свое непогодье», удалился в Овруч, а Ростислав занял Вышгород, выгнав оттуда Ярослава Владимировича, князя, знаменитого тем, что ему написал свое «Слово» Даниил Заточник.
Последующие годы Рюрик продолжал бороться с Ольговичами за Киев с переменным успехом. Он умер в 1211 г. в Киеве, «не име покоя ниоткуду, зане сам питию многу вдашеся, женами водим бе, мало о устрое земном прилежа и тиуны его много зла творяху. Сего деля и киевляном 290


Разгром Киева половцами и Рюриком Ростиславичем 2 января 1203 г. (Радз. лет.)


вмале любим бе» (В. Н. Татищев). Великим князем Киевским стал сын «грозного» Святослава Всеволод Чермный.
Последним из крупных фигур «Слова о полку Игореве» ушел из жизни Всеволод Большое Гнездо (1212 г.); он так и не собрался за четверть века прилететь в Киев «отня злата стола поблюсти», довольствуясь Переяславлем-Русским, где сидел его сын, отдельными городками и но- минальным старейшинством во Владимировом племени, как двоюродный дядя Рюрика и дед Романа.
При дворе Всеволода был создан роскошный иллюстрированный летописный свод 1212 г., послуживший оригиналом миниатюр Радзивилловской летописи, донесших до нас живые картины больших и малых дел тогдашней Руси. Художник, создававший рисунки, очевидно, находился под гипнозом «Слова о полку Игореве», поэтому не пожалел пергамена и красок для этого печального события и графически воспроизвел на страницах летописи яркие образы, созданные поэтом: Буй-Тур, прыщу- щий стрелами, князь, вступающий во злат стремень. ..
Всеволод оставил Северо-Восточную Русь сильно окрепшей, застроенной городами. Владимир Суздальский стал одним из крупнейших городов Руси; белокаменная архитектура Владимира, Суздаля, Юрьева всегда сопоставляется со «Словом о полку Игореве» как «поэмы в белом камне». Однако и здесь остро проявлялись и социальные конфликты, и кровопролитные княжеские усобицы. «Большое гнездо» Всеволода втянуло в усобицы и Новгород, и Псков, и далекий Переяславль Русский и Рязань.
Особенно враждовали старший сын Всеволода Константин и его- братья Юрий и Ярослав. Константина обвиняли в том, что он еще при жизни отца «воздвиже брови своя со гневом на братию свою» и «нача рать замышляти».
В этих усобицах судьба «большого гнезда» суздальских князей тесно переплелась с теми «тремя Мстиславичами», которых мимоходом помянул автор «Слова о полку Игореве».
Из всех гипотез, построенных для расшифровки этого, недостаточно ясного указания поэмы, представляется наиболее убедительной та, которая определяет «всех трех Мстиславичей» как сыновей Мстислава Ростиславича Храброго: Владимира, Мстислава Удалого («Удатного») и Давыда. Владимир и Давыд были мало заметны на историческом горизонте и выступали чаще как подручные своего брата Мстислава, а Мстислав (возможно, он был старшим из братьев) прогремел на всю Русь От Новгорода до Киева и от Галича до Суздальской земли. Появляется он близ Треполя, где его полк разбил половцев еще в 1181 г.; здесь он воюет то с половцами, то с Ольговичами (1193, 1203, 1207 гг.). В 1210 г. ОН становится князем Новгорода Великого и в Новгородской летописи за годы 1210 1215 явно заметны следы его княжеского летописания,, возвышающего князя над свободолюбивыми новгородцами: «Пришел есмь к вам, слышав насилье от князь. И жаль ми своея отцины». Это писала рука не новгородца, а придворного княжеского хрониста.
292


Мстислав Удалой ставил архиепископа, воевал с Чудью, брал своим дворянам третью часть завоеванной дани, но скоро возвратился на юг и стал княжить в Галиче, воюя с венгерским королем и с поляками. Ему довелось испытать и горечь поражения в битве на Калке. Умер Мстислав Удалой под Киевом в 1227 г. Своих дочерей он выдал за Ярослава Всеволодича, Даниила Галицкого и венгерского королевича. При Мстиславе Мстиславиче состоял талантливый книжник' Тимофей, успешно выполнявший сложные дипломатические поручения (напр. 1226 г.); возможно, что именно этот автор вел его летопись и составил замечательную повесть о Липицкой битве 1216 г. Мстиславу пришлось принять участие в междоусобной борьбе сыновей Всеволода Большое Гнездо на стороне Константина против Юрия и Ярослава (своего зятя). Липицкая битва под Юрьевом Польским была кульминацией княжеских крамол и распрей. Пренебрегши советом мудрого боярина Творимира, суздальские князья начали грандиозную битву, в которой враги Мстислава потеряли 30 «стягов» (полков) и 100 «труб» (эскадронов?): «не 10 бо убито, ни 100, но тысяща тысящами, а всех избитых 9000 и 230 и 3 мужа (9233 ч.); бяше бо слы- шати крик живых, иже не до смерти убито и вытие прободеных в Юрьеве городе. . .» 2
Эти кровопролитные сражения родных братьев, вовлекавшие силы многих княжеств, оставили след в древней литературе не только в виде умных и блестящих летописных повестей (одна из них — из окружения Мстислава Удалого), но и в той великолепной поэме, которая носит название «Слово о погибели Русской земли».
Усобицы между сыновьями Всеволода заставили владимиро-суздальского книжника вспомнить в эти годы могучий голос автора «Слова о полку Игореве» и еще раз пожалеть о том, что «светло-светлую и украсно-укра- шенную» Русь два столетия разъедает «болезнь» усобиц «от Великого Ярослава и до Володимера и до нынешнего Ярослава», сына Всеволода.
Герои «Слова о полку Игореве» умерли, а бессмертная поэма начала свою новую жизнь: ее вспоминали, печалясь об усобицах и княжьих крамолах, к ней обращались в величайшем подъеме духа после победы, когда «чести есмя добыли и славного имени».
2 ПСРЛ, т. IV, стр. 24.


Содержание
Предисловие 5
1. Поэма и время
Современники «Слова» 9
Жизнь поэмы от поколения к поколению . . . . • 23 О перестановках текста в рукописи «Слова» .... 35
Утерянная страница • . 68
2. Герои «Слова о полку Игореве»
Действующие лица поэмы .... 86
Молодые годы героев «Слова» 102
За двадцать лет до «полка Игорева» . • 130
Русская земля в эпоху «Слова» 157
3. Летописные источники о походе Игоря в 1185 г. 170
Киевская летописная повесть о походе 1185 г. . . 172
Другие летописные источники «... 194
4. События 1184—1185 гг., воспетые в «Слове»
«Звенить слава въ Кыеве. . .» 202
«Полк Игорев» (география похода Игоря и битвы на
Каяле) . . • 218
«Загородите Полю ворота!» 256
Дальнейшие судьбы героев «Слова» 282


Борис Александрович Рыбаков «СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ» И ЕГО СОВРЕМЕННИКИ
Утверждено к печати
Научным советом по истории мировой культуры Академии наук СССР
Редактор А. Г. Кузьмин
Редактор издательства Г. В. Шелудько
Художник Г. А. Позин
Художественный редактор В. Н. Тикунов Технический редактор Ф. М. Хенох Корректор Гарди В. К.
Сдано в набор 13/1 1971 г.
Подписано к печати 15/IV 1971 г.
Формат 70х90,/1в- Усл. печ. л. 21,2.
Уч.-изд. л. 19.9. Тираж 25 000.
Бумага № 1. Т-06441. Тип. зак. 28.
Цена 1 р. 61 к.
Издательство «Наука». Москва, К-62, Подсосенский пер., 21
1-я тип. издательства «Наука». Ленинград, В-34, 9 линия, д. 12.