Scan Kreyder - 21.03.2014
STERLITAMAK
Млъя ^Кремлев
БОЛЬШЕВИКИ
трилогия
ЯТСалс первый.
ДВЕ СЕМЬИ
СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ
Москва 1957

Тем и отличается марксизм от
старого утопического социализма,
что последний хотел строить но-
вое общество не из тех массовых
представителей человеческого ма-
териала, которые создаются кро-
вавым, грязным, грабительским, ла-
вочническим капитализмом, а из
разведенных в особых парниках и
теплицах особо добродетельных
людей. Эта смешная мысль теперь
всем смешна и всеми оставлена, но
не все хотят или умеют продумать
обратное учение марксизма, проду-
мать, как это можно (и должно)
строить коммунизм из массового
человеческого материала, испор-
ченного веками и тысячелетиями
рабства, крепостничества, капи-
тализма, мелкого раздробленного
хозяйничанья, войной всех против
всех из-за местечка на рынке, ггз-
за более высокой цены за продукт
или за труд.
В. И. ЛЕНИН

к я и г а
ПЕРВАЯ
3

.. .«Кто поедет от столба сего
прямо, тот будет голоден и холоден;
кто поедет в правую сторону, тот бу-
дет здрав и жив, а конь его будет
мертвым; а кто поедет в левую сто-
рону, тот сам будет убит, а конь его
жив и здоров останется».
(Из русской народной сказки)

acmly
ПЕРВ АЯ
— Откуда вас столько берется?
— Известно, солдат солдата рожает.
(Пословица)
ГЛАВА ПЕРВАЯ
I
злг J11L РИБЫВШУЮ на фронт маршевую роту должен был
принимать помощник командира полка по строевой ча-
сти, но его накануне ранило осколком снаряда, залетевшего
в расположение штаба. Вместо него пополнение принимал
адъютант полка штабс-капитан Ростовцев. Преждевременно
облысевший, с серыми, как бы удивленными глазами на пух-
лом лице, он просидел всю войну в тыловых запасных батальо-
нах и прибыл в полк совсем недавно. Бывалые полковые пи-
саря сразу определили его как шкуродера. Передавали, что
Ростовцев довольно долго подвизался в учебных командах;
поговаривали, что белой, как у барыни, рукой штабс-капитан
жестоко бил новобранцев, особенно деревенщину, впервые по-
павшую в казарму. Но в поредевшем под немецким огнем
пехотном полку, многие солдаты которого воевали уже не пер-
вый год, штабс-капитан рукоприкладством не занимался. Шел
тридцать первый месяц войны, и нижние чины давно научи-
лись сводить свои счеты с обидчиками из офицеров и фельд-
фебелей так ловко, что в штабах только диву давались,— убит
в спину, иной раз и своя же, трехлинейная пуля из раны вы-
валится, а обвинять некого...
Опасаясь солдатской расправы, Ростовцев отыгрывался на
писарях, изводя их мелкими, но непрерывными придирками, и
отводил душу на своем денщике, не то чуваше, не то вогуле,
плохо знавшем русский язык и замордованном еще кем-то из
предшественников штабс-капитана.
Несчастного денщика своего Ростовцев не столько бил,
сколько мучил, глумливо заставляя чистить уже начищенные
а
W
до глянца сапоги или проделывая с забитым солдатом еще что-
либо в этом роде. Но строевых солдат штабс-капитан старался
не затрагивать и ограничивался лишь по-особому оброненным
«ты», грубыми окриками и неизменным «цуканьем», если,
упаси боже, кто-нибудь из них замешкался, отдавая честь, или
во-время не посторонился. Так было и теперь, при приемке
маршевой роты.
Свыше четырехсот солдат, большей частью обросших боро-
дой ополченцев, было построено на талом снегу неподалеку от
полкового штаба. С далекой железнодорожной станции мар-
шевая рота шла по размытой внезапной оттепелью, давно раз-
битой артиллерией и обозами фронтовой дороге. По-бабьи
подоткнутые полы шинелей были заляпаны размокшей глиной,
прохудившиеся сапоги разбухли и стали неуклюжими, как ва-
ленки. Солдаты угрюмо и нехотя отзывались на выкрикивае-
мые писарем фамилии. Они добрых сорок верст месили грязь,
были голодны, торчать на изрытом воронками поле перед за-
нятым под штаб домишком было зябко и раздражительно, и,
наконец, как это бывает даже с прибывшими на этап арестан-
тами, каждому из солдат хотелось поскорее оказаться на
месте, устроиться и почувствовать себя дома, хотя этим домом
и был мрачный окоп с осклизлыми стенами, одинаково плохо
защищавшими и от немецких снарядов и от мокрого, сразу же
тающего снега.
Несколько поодаль со скучающим и недовольным видом не-
терпеливо переминались с ноги на ногу вызванные для при-
емки пополнения ротные командиры, в большинстве подпору-
чики и даже прапорщики, иные лишь с месяц назад произве-
денные в офицеры. Чем дольше продолжалась непомерно
затянувшаяся и осточертевшая всем война, тем острее станови-
лась нужда в строевых офицерах. Не только обер-, но и штаб-
офицеры на передовых позициях не засиживались, их выби-
вало с катастрофической быстротой.
У вызванных для приемки пополнения ротных командиров
было немало причин для недовольства. С неделю уже на уча-
стке полка стояло затишье, и офицеры могли, собравшись
в блиндаже, резаться в очко или девятку. От окопов до штаба
полка было верст пять, большую часть этого пути приходилось
проделывать по тесным, наполовину залитым талой водой хо-
дам сообщения. И наконец, хотя любому из этих не так уж
давно испеченных ротных командиров и хотелось бы довести
растаявшую роту до восьмидесяти, а то и сотни штыков, свя-
зываться с пополнением было страшновато. Маршевые роты
прибывали на фронт черт знает в каком виде: несмотря на зим-
нее время, нижние чины оказывались в летних картузах, в ды-
10
рявых, изношенных сапогах, без смены белья, загнанного
в пути, и, самое главное, злые-презлые. Вместе с пополнением
в окопы проникали бог весть какие слухи, ходившие по взбу-
дораженному тылу. В сонную одурь временного фронтового
затишья врывались откровенные, не прекращавшиеся даже
при появлении офицеров разговоры о том, что в городах не-
хватка всего, а в деревне впору хоть живым в гроб ложиться,
до того тошное и голодное житье настало. Поговаривали о Рас-
путине, который, мол, отбил у царя Алиску и теперь само-
лично назначает министров; ругали пленных австрияков, по-
сланных в деревню на полевые работы и нагулявших жирные
морды. Пошатнувшаяся на фронте дисциплина слабела с каж-
дым новым пополнением; солдаты мрачнели, в запавших глазах
появились злобные огоньки, учащались случаи и без того не-
редкого дезертирства. Словом, с прибытием пополнения всегда
начиналась порядочная морока, и этим и объяснялся недо-
вольный вид вызванных в штаб ротных командиров.
Только один из них, высоченного роста подпоручик, ничем
це проявлял ни владевшего остальными офицерами нетерпе-
ния< ни своего недовольства и, наоборот, с явным интересом
раз^ядывал неуклюже построившуюся маршевую роту. Если
бы не шашка с анненским темляком, его самого можно было и
по потертой фронтовой папахе, и по нескладной шинели с за-
щитными погонами, и по грубым, простой кожи сапогам при-
нять за рядового солдата. В отличие от других офицеров, все
время обменивавшихся язвительными замечаниями по поводу
непривлекательного вида прибывшего пополнения, подпоручик
либо отмалчивался, либо подавал неожиданные реплики вроде
того, что «шут его знает, откуда только у нас такой здоровен-
ный народ берется».
— Ты всегда, Гусев, такое скажешь...— жидким голосом
подхватывал щуплый прапорщик в туго перетянутой не очень
понятными ремнями и ремешками шинели. Судя по новой еще
портупее, он не так давно был выпущен из юнкерского учи-
лища.
Огромный подпоручик славился своей физической силой,
считался, несмотря на некоторые свои странности, лучшим рот-
ным командиром в полку и имел редкий для обер-офицеров
орден — покрытый белой эмалью георгиевский крест. Щуп-
лому прапорщику лестно было еще раз показать, что он запа-
нибрата и на «ты» с самим Гусевым, чудаковатым храбрецом,
с которым считались даже в штабе дивизии. И он старался не
пропустить ни одной фразы Гусева, чтобы не удивиться ей и
лишний раз не подчеркнуть своей близости к прославленному
.подпоручику.
•11.
Между тем перекличка подходила к концу.
— Пащенко, Пивовар, Потаскухин,— выкрикивал писарь,—
Распопов, Рогожин, Ройзман, Савченко, Саркисян, Снитко...
— Я... я... я...— не сразу отзывались из рядов продрог-
шие солдаты.
— Юшков, Яблоник, Язин, Яковенко,— сделав паузу, чтобы
подуть на озябшие пальцы, читал писарь,— Лопатин...— вы-
звал он, почему-то нарушив алфавит.
Последние из названных писарем солдат отозвались до-
вольно расторопно, но что-то не то в тоне, не то в них самих не
понравилось адъютанту полка.
— Мастеровщина? — спросил он и слегка расширил ноздри,
словно принюхиваясь к чему-то.
— Никак нет, ваше благородие, рабочие,— сказал тот, кого
писарь назвал Лопатиным. Забрызганная рыжей грязью ши-
нель, несмотря на подоткнутые полы, ловко сидела на его лгух-
ной, крепкой фигуре. Из-под съехавшей на затылок папайи
виднелся высокий, покрытый крепким загаром лоб, как бы на-
двое разрезанный белой полосой там, где летом его прикрывал
козырек картуза.	'
— Что? — не сразу поняв, переспросил штабс-капитан* ”
— Рабочие, ваш-выс-бродь. Рабочий класс, значит,—яв-
ным вызовом повторил солдат.	* '
Адъютант поглядел на сложившиеся в легкую усмешку об-
ветренные губы Лопатина, встретился с ненавидящим взглядом
его желтых, каких-то острых глаз и почувствовал непреодоли-
мое желание обрушить на голову солдата кулак, сбить его с ног,
заставить ползать по коричневой грязи, выплевывая выбитые
зубы. Ростовцев сделал едва приметное движение в сторону
строя, но тут же ему показалось, что намерение его разгадано
и породило в построенной в две шеренги маршевой роте обрат-
ное движение. Добрых четыре сотни винтовок, небрежно опу-
щенных на землю, вдруг, словно по команде, оторвали свои
тяжелые приклады от размокшей глины, на сразу накренив-
шихся штыках появился угрожающий синеватый блеск, и хотя
все это только почудилось штабс-капитану, он почти отчетливо
различил характерный, как бы шлепающий звук, издаваемый
слегка подброшенным в руке ружьем. Ростовцев растерянно
отпрянул и, стараясь не показывать виду, что расстроен, про-
цедил писарю:
— Давай следующих. А этих...— бросил он, не оборачи-
ваясь, чтобы не увидеть уже ставшего ненавистным солдата,—
в четвертую роту...
Четвертая рота находилась на самом опасном, чаще всего
подвергавшемся обстрелу и немецким атакам участке.
12
и
Вопреки коварным расчетам адъютанта полка, в располо-
жении четвертой роты в этот короткий январский день было
непривычно тихо. С месяц назад стоявших против дивизии
чехов, явно не желавших сражаться с такими же обездолен-
ными и обовшивевшими в окопах русскими солдатами и по-
тому охотно сдававшихся в плен, сменили немцы, и с той поры
рота не знала покоя. Но сегодня по каким-то своим, понятным
только германскому штабу причинам противник отказался
даже от артиллерийского обстрела, и обжившие окопы сол-
даты четвертой роты повеселели.
Быстрые зимние сумерки уже стлались над обезображен-
ным воронками, перехваченным колючей проволокой полем,
когда, проваливаясь по колени, а то и по пояс в талую воду,
Назначенные на пополнение роты солдаты добрались наконец
' о тесным ходам сообщения до ротных окопов, расположенных
s нескольких стах шагах от неприятельских.
В окопах ужинали. Таскать хлебово из стоявшей при ре-
зервной роте полевой кухни было далеко, солдаты, как это де-
лалосйВже не первую неделю, ели всухомятку. Вновь прибыв-
шиьгаикдали по банке мясных консервов на двоих, слежавше-
гося Черного хлеба и сахара. Сахар был ни к чему; разводить
огс^ь на передовой линии не разрешалось, кипяток, пока его
/авкли по извилистым ходам сообщения, все равно остыл бы.
Скрытые затвердевшим жиром консервы приходилось за-
пивать мутноватой водой,— колодезной не хватало, полковые
кухни брали воду из-под побуревшего льда, сковавшего жалкую
речушку, пролегавшую в тылу, верстах в десяти от линии
окопов.
Сдобренный тающим снежком ужин был невкусен, но сол-
даты ели с отменным аппетитом. То, что ни один немецкий сна-
ряд не рвался над головой, и вовсе поднимало настроение, и без
того приподнятое прибытием из тыла пополнения и возмож-
ностью если и не отыскать земляка, то узнать из первых уст
о том, как живут и что делается в ставшей за месяцы окопного
сидения такой далекой России...
С хрустом разжевывая зачерствевший хлеб, солдаты весело
разговаривали, пересыпая речь прибаутками и добродушной
бранью. Врожденная, столь свойственная простому народу де-
ликатность мешала им начать расспросы,— должен же чело-
век после дальней дороги освоиться и хоть немного поесть...
И потому, делая вид, словно прибывшие давно уже торчат
в этом сыром и мрачном окопе, солдаты неторопливо доедали
ужин и разговаривали о своем.
13
— Брататься немец начал — с чего бы это?—спросил не-
бритый солдат с нездоровым, отечным лицом и, не ожидая
ответа, продолжал: — С месяц назад или поболе погнали нас
на левый фланг. До немцев с той позиции от силы шагов с пол-
сотни, иной раз даже слышно, как они промеж себя гуторят.
А как утро, так немец, сволочь, жрать хочет и кричит: «Дай
хлеба и цукру!» И как увидит, что мы хлеб несем, так прямо
аж и бежит к заграждениям, видно, что голодает.
— Ему тоже в окопе не сладко,— поддакнул сивобородый
ополченец, старательно выковыривая из банки остатки под-
мерзшего мяса.
— Войну хорошо слушать, да тяжело видеть,— вставил
солдат с лицом настолько конопатым, что на нем, казалось,
негде было расти ни усам, ни бороде.
— Война кровь любит,— подхватил чернобородый ополче-
нец и, бережно собрав хлебные крошки, неторопливо зажевал.
— Что ни день, то ранит кого или убьет. И добро бй
одного или двух. Намедни от немецкого снаряду восьмерых
в околоток унесли.
— Это у кого какая фортуна, то ись кому на роду написано?
Я одного знавал, в четырех атаках был — и хоть бы шар ап- .
нуло...
— Нешто пуля или шрапнель разбирает.
— Не говори, пуля — дура, а виноватого найдет.
С нехитрых рассуждений об опасностях войны разговорЖе-
решел к другим ее тяготам.
— Кажный день со смертью шуткуем, а нет того, чтобы хоть
разок поесть досыта,— обиженно сказал солдат с отечным
лицом.
— Ишь чего захотел, досыта,— отозвался конопатый.— Не
знаешь нешто: казна с голоду не уморит, ^а и досыта не на-
кормит.
— Известно, служи сто лет, а не выслужишь ста реп,— под-
дакнул кто-то, расположивший свою еду на бруствере и оттого
стоявший к солдатам спиной.— Выслужишь тоже... Хорошо
хоть констервы дают, а в резерв отведут — на одну чечевицу
посадят.
— И скажи ты мне, кто ее выдумал, чечевицу? — как бы
удивляясь, спросил стоявший спиной солдат и, обернувшись
к разговаривающим, показал свое осунувшееся, с неестествен-
ной желтизною лицо. В свое время он попал под немецкие газы
и, хотя кое-как оправился и был снова послан в окопы, имел
вид непонятно почему заговорившего мертвеца.
— А чего ее выдумывать. Известно, в мирное время ею и
лошадей кормить опасались. Через нее у них шерсть вылазит.
А солдат, чай, не скотина, все выдержит.
14
— Жалованье вот тоже... Получай в месяц семьдесят пять
копеек. А что на них купишь? Бабе на деревню послать — за-
смеют. В России хлебушко до рубля за фунт дошел, да и
того нет.
— В столице и в той, сказывают, мясо только дворянам
дают и чиновникам, а народ тыщами мрет,— поддержал коно-
патый и выжидающе поглядел на прибывших с маршевой ротой
солдат.
Солдаты уже покончили с немудреной едой, и теперь можно
было, не нарушая законов окопного гостеприимства, подробно
расспросить их обо всем, что так занимало давно не сменяв-
шуюся с передовой роту.
Вновь прибывшие вытерли рукавами сальные от консервов
губы и спрятали за голенища деревянные, а то и железные,
часто стащенные в пути ложки. Многих из них давно подмы-
вало включиться в разговор, но мужицкая осторожность за-
ставляла не спешить и сначала приглядеться к будущим своим
товарищам.
Было их человек тридцать, и хотя им немало досталось и
в учебной команде и в дороге, вид они имели куда более здо-
ровый и бодрый, нежели окружавшие их окопные солдаты.
Теперь они говорили все, перебивай друг друга, нет-нет да
отпуская забористое словцо и довольно откровенно поругивая
и порядки, и офицеров, и самую войну.
И только двое 'из прибывшего пополнения, ефрейтор Лопа-
тин и рядовой Яковенко, либо ограничивались короткими за-
мечаниями, либо молчали.
С Яковенко, таким же, как и сам он, старым фронтовиком,
угодившим в маршевую роту после очередного ранения и тас-
канья по лазаретам и командам выздоравливающих, Егор Ло-
патин сдружился, едва они оказались соседями по нарам в
огромных казармах, переполненных запасными и случайным
фронтовым народом.
Егор без труда угадал в бывалом солдате своего брата-рабо-
чего. Яковенко был издалека, из Астрахани, и еще мальчонкой
работал в бондарных мастерских и на небольших бондарных
же заводишках. В отличие от крупных фабрично-заводских
предприятий, работавших на военное ведомство и имевших
броню для своих рабочих и служащих, владельцы всех этих
мелких бондарных мастерских и заводиков льгот не предостав-
ляли, и в окопы Яковенко угодил спустя месяц после объявле-
ния всеобщей мобилизации.	.
Егора война застала на Верх-Исетском железоделательном
заводе. В Екатеринбургском губернском жандармском управ-
лении за ним числилось семь месяцев предварительного заклю-
чения в местной тюрьме. Тогда, в конце тринадцатого года,
15
жандармскому управлению не удалось собрать достаточных
улик, и Лопатина, даже не судив, выпустили на свободу. Но
на подозрении он остался, и жандармский ротмистр не без
основания полагал, что этот молодой, но отчаянного характера
мастеровой связан с екатеринбургской подпольной организа-
цией эсдеков крайнего, большевистского толка. Причинявшая
немало хлопот охранке, организация эта охватывала и распо-
ложенные под городом заводы.
Не будь у жандармского ротмистра довольно верных пред-
положений о революционных связях Лопатина, мобилизация
долго еще не коснулась бы Егора. Но администрация казен-
ных заводов охотно избавлялась от всех неблагонадежных, и
в начале пятнадцатого года Лопатин оказался на Западном
фронте.
То ли для того, чтобы быть поменьше на глазах у ненавист-
ного начальства, то ли от присущей ему безудержной порой
смелости, Егор пошел в полковую разведку и, хотя терпеть не
мог солдатчины и выслуживаться не собирался, получил не-
сколько георгиевских крестов и медалей.
Попав на фронт, Егор ухитрился снова связаться с под-
польем и вошел в одну из тех немногочисленных и совершенно
законспирированных большевистских организаций, которые с та-
ким трудом создавались в действующей армии.
О принадлежности своей к запрещенной партии Лопатин из
осторожности новому дружку ничего не сказал, но откровенно
высказываться перед ним не стеснялся. Астраханский бондарь
политикой до войны не занимался, но за войну многое понял
и люто возненавидел и царя, и веру, за которые, по уставу,
должен был теперь умирать...
В запасном батальоне, в который после последнего ранения
попал и Лопатин, нашлось немало бывших рабочих и кроме
Яковенко: попадались москвичи, питерцы и даже с таких знаме-
нитых заводов, как Путиловский и Обуховский. В большинстве
своем это были люди, сданные, подобно Егору, в солдаты за
участие в снова начавшихся и широко прокатывавшихся по
российским заводам и фабрикам забастовках. Заподозренного
охранкой рабочего, если только не находилось хоть какой-ни-
будь зацепки, чтобы отправить его в тюрьму или ссылку, ли-
шали отсрочки и гнали к воинскому начальнику.
Лопатин со свойственной ему настойчивостью начал заво-
дить новые связи. Народу в запасном батальоне была тьма-
тьмущая, тысяч, пожалуй, до десяти. В старинном губернском
городе, где, кроме нескольких кожевенных и мыловаренных
заводиков и таких же полукустарных колбасных производств,
никакой промышленности не было и в помине, батальон,
16
начнись наконец в России долгожданные революционные со-
бытия, должен был стать внушительной силой.
В том, что революция близка, что начавшееся перед самой
войной и приглушенное было ею движение вот-вот вспыхнет
и разгорится с новой силой, Лопатин не сомневался...
Покончив с ужином, он прислонился спиной к стене окопа
и, задымив самокруткой, вслушивался в солдатские разговоры,
не мешая простодушному Яковенко и кое-кому из других
наиболее разбитных солдат маршевой роты выкладывать те
широко известные в тылу новости, до которых так охочи были
в окопах.
— Скажу еще насчет Распутина, братцы. Неужто не слы-
шали? — спросил вновь прибывший вертлявый солдат из быв-
ших половых, предвкушая удовольствие первому сообщить об
убийстве Распутина, которым полны были недавние газеты и
о котором, как ни чудно, здесь даже и не слыхивали.
— А чего слыхать-то? — отозвался чернобородый ефрей-
тор,— известно, заместо царя он теперь, Гришка-то... Ему, го-
ворят, сама-то рубашки шелковые шьет и с ним при ком хошь
милуется...
— Крышка теперь Гришке. Убитый он,— сказал половой и
победоносно поглядел на ошарашенных необычной новостью
солдат.
Словно боясь, что кто-нибудь другой из прибывших с ним
солдат обгонит его и первый сообщит подробности, он начал,
захлебываясь, рассказывать о том, как Распутина не брал ни
яд, ни пуля; спущенный в воду под лед, Гришка оказался жи-
вым и даже там, на дне Мойки, не сразу испустил дух...
Рассказ о Распутине захватил всех. Даже здесь, на фронте,
не было ни одного лядащего, в конец обовшивевшего солдатика,
который не знал бы многих, в большинстве созданных досужей
фантазией подробностей любовных похождений распутного
«старца».
С убийства Распутина разговор перекинулся на столь со-
блазнительные догадки о том, как смог малограмотный мужик
проникнуть в царский дворец и забрать власть над тем, кого
еще недавно почти вся деревенская Россия, да и не только она,
считала «божьим помазанником».
— Сила в нем, бают, была такая, что ни одна баба устоять
не могла,— вставил кто-то из начавшей сгущаться темноты, все
плотней прикрывавшей окопы.
— А может, слова какие знал. Или зелье приворотное,—
вмешался чернобородый.
Он заговорил о колдунах и нечистой силе, его сразу же
поддержали и наперебой начали припоминать, кому и когда
доводилось сталкиваться с непонятным. Заодно поговорили
2 Две семьи
17
о домовых и леших, вспомнили о всяких приметах и поверьях
и, только" всласть посудачив обо всем этом, обратились к тому,
что, видимо, больше всего волновало солдат.
— Неужто замиренья не выйдет? — начали жадно расспра-
шивать солдаты вновь прибывших, точно те могли ответить на
вопрос, ответа на который не-мог дать ни один из русских
министров.
О мире толковали на разные лады, и не было голоса, кото-
рый хотя бы робко высказался за продолжение войны.
Пока шли все эти пересуды, Лопатин молча курил и досад-
ливо думал, что вот не сдержался и совершенно зря привлек
к себе излишнее внимание адъютанта полка, порядочного су-
кина сына, связанного, должно быть, с полевой жандармерией
и, почем знать, не с охранкой ли заодно.
Незаметно для себя Егор задремал,— сказалась усталость
после трудового марша и старая фронтовая привычка спать
где угодно и в любом положении.
Сразу начали сниться сны, удивительно приятные и какие-то
ласковые, такие, какие видывал в детстве. Неожиданно Егор
увидел себя в крохотном домишке Прокофия Ивановича, се-
строрецкого токаря, мужа старшей сестры Дарьи, удивитель-
ной, прямо сказать, святой женщины, никогда и никого не осу-
ждавшей и готовой снять с себя последнюю рубашку, чтобы
помочь даже чужому человеку. Перед глазами встало неболь-
шое озеро близ станции Разлив, на берегу которого и жил Про-
кофий Иванович. Он считался зятем Егорки, но на деле за-
менил ему оставшегося в деревне жадного на деньги отца,
сплавившего мальчонку на даровые харчи к петербургским
родственникам.
Летом Егорка с утра до поздней ночи пропадал на озере,
и сестре редко когда удавалось докричаться его и позвать
к скудному обеду. Прокофий Иванович был «политический»,
нет-нет да попадал в кутузку. Харчи у сестры были зачастую
не лучше, нежели дома у скупого, прижимистого отца. Но зато
на озере была благодать. В несложном хозяйстве Прокофия
Ивановича имелись и лодчонка и небольшой бредень, и в слу-
чае удачи можно было не только подкормиться свежей рыбой,
но иной раз продать дачникам пару трех-, а то и пятифунто-
вых щук.
И сейчас Лопатину приснилось, что он вовсе не бывалый
солдат, а босоногий Егорка; будто перебрался он на утлой лод-
чонке на другую сторону озера, в заросли осинника, куда даже
дачники за дальностью расстояния не ходили ни по ягоды, ни
по грибы; и будто там, неподалеку от берега, отыскал он,
Егорка, луговину и, сладко зажмурившись, лег под солнцем...
18
И только лег, как сразу же затрещал кустарник и кто-то, даже
не поймешь кто, навалился на него...
Лопатин проснулся и не сразу вспомнил, что он в окопе.
Вокруг шла непонятная суета, и, только очухавшись, Егор со-
образил, что солдаты строятся, собираясь, по всей видимости,
в бой. Растолкавший его фельдфебель коротко пояснил, что
взвод, в который едва успели зачислить Лопатина, идет на уси-
ление соседней третьей роты,— судя по всему, предстояла ноч-
ная атака.
Лопатин привычным движением взял на ремень винтовку и,
когда глаза привыкли к темноте, последовал за двинувшимися
по ходам сообщения солдатами.
Ill
Подпоручик Гусев только сбросил намокшую от снега ши-
нель и приготовился скинуть и сапоги, чтобы, не раздеваясь,
подремать на жестком топчане офицерского блиндажа, как его
разыскал штабной вестовой, прибывший с пакетом. Пакет был
срочный, аллюр обозначался тремя крестами.
Несмотря на фронтовую привычку к неожиданностям, сердце
подпоручика екнуло,— ничего хорошего от запоздалого штаб-
ного пакета он не ждал. Он был прав. В пакете оказался при-
каз. Подпоручику Гусеву приказывалось во главе вверенной
ему третьей роты с приданным ей взводом соседней — четвер-
той атаковать противника, выбить его из траншей и, закре-
пившись в них, ждать нового приказа.
Начало атаки было назначено на пять часов утра, точнее —
ночи, ибо светало по-зимнему поздно, и солдат следовало под-
нять по тревоге и выгнать из окопов задолго до света.
Предпринимаемое командованием наступление показалось
Гусеву таким же бессмысленным, как и многое из того, на что
он насмотрелся за годы пребывания на фронте.
Уже довольно долго на Юго-западном фронте, особенно на
участке дивизии, в которой служил Гусев, было то неопреде-
ленное положение, которое в немногих доходивших до окопов
газетах отмечалось стереотипной фразой из сводки верховного
гл авноком анду ющего:
«На Юго-западном фронте без перемен...»
Пробегая измятый, еще не пущенный на курево солдатами
неряшливый газетный лист, подпоручик не раз иронически
усмехался при мысли о том, как наивно и неверно представ-
ляют себе то, что происходит на фронте, люди, находящиеся
в глубоком тылу, хотя бы и его родные: отец — известный пе-
тербургский адвокат, сестра Нина, очаровательная тетя Лиза,
2*
19
кузина Варенька, брат Петька, который, должно быть, здорово
вырос и наверняка учится уже в седьмом классе.
Вероятно, все они собрались за поздним ужином на Разъез-
жей, в огромной столовой девятикомнатной квартиры Гусевых,
и, пока отец с обычной ленцою читает вслух вечернюю «Бир-
жевку», оживленно обсуждают последнюю оперативную сводку.
И, конечно, все рады, что на фронте без перемен — и, стало
быть, Николаю ничто не угрожает... И никому из них и в го-
лову не приходит, что то на одном, то на другом участке растя-
нувшегося на сотни верст фронта вдруг начинают рваться тя-
желые немецкие снаряды; что измученные, вконец отчаявшиеся
люди в солдатских шинелях зачем-то вылезают из окопов и,
вооружившись неуклюжими ножницами, режут ими красную от
ржавчины и потому кажущуюся окровавленной колючую про-
волоку, что-то кричат, стреляют, больше вверх и в сторону, бе-
гут, падают и снова бегут, чтобы еще раз упасть и больше не
подняться... Под эту бессмысленную и жестокую затею, в ре-
зультате которой большая часть поднятых в атаку солдат
остается в воронках и между кольями проволочных загражде-
ний, в штабах подводят запоздалое обоснование, утверждая,
что это была либо разведка боем, либо выравнивание линии
фронта...
Домашним все это невдомек. Закончив не по-военному сы-
тый и обильный ужин, (отец, наверно, так и не отказался ни от
излюбленного своего мартеллевского коньяка, ни от привычных
марок дорогих французских вин), все расходятся по комна-
там. .. Уставшая за день Феня убирает со стола и, наскоро
перемыв посуду, ложится на узкую свою кровать и на свободе
думает о нем, молодом барине, сделавшемся ее суженым.
С Разъезжей мысли Гусева вернулись к только что прине-
сенному приказу. И хотя подпоручик давно уже твердо усвоил,
что обсуждать распоряжение начальства никому не положено,
он все чаще ловил себя на том, что было бы совсем неплохо,
если бы все эти приказы, кажущиеся умными и нужными
только их составителям, хоть раз обсудили те, кто их должен
выполнять; если бы та же третья рота вдруг, заслушав штаб-
ной приказ, начала выносить о нем свои суждения — так, как
это делалось на деревенских сходах или, еще лучше, на шум-
ных сходках в Петербургском университете, студентом которого
до сих пор числится Николай Гусев.
Подпоручик представил себе, что бы сказали о только что
полученном приказе все эти мужики и мастеровые в солдат-
ских шинелях, в сущности совсем не такие уж темные и не-
суразные люди, какими их представляют штабные всезнайки,
и уж никак не бессловесная скотинка, как о них любят думать
20
господа офицеры. За годы совместного сидения в окопах Гусев
научился уважать солдата и ценить присущий ему здравый
смысл и чувство справедливости...
. Артиллерийской подготовки ни с нашей, ни с вражеской
стороны не было; ни о какой сколько-нибудь серьезной опера-
ции не приходилось и думать. Оставалось предположить, что
эта неожиданная ночная атака предпринимается только по-
тому, что кому-то в штабе дивизии, или в корпусе, или еще
выше — в армии нужно заработать лишний орден или чин и,
доказав свое служебное рвение, продвинуться на высшую, бо-
лее выгодную во всех отношениях должность. Но все это пони-
мал не только он, бывший студент Гусев. Нисколько не хуже
(то в этом разбирались бородатые ополченцы, подвижные ма-
стеровые, привычно подтянутые солдаты сверхсрочной службы.
А раз понимали, то можно было представить, что они нагово-
рили бы, если бы вдруг получили на это право...
Всегда и всем недовольный фельдфебель доложил, что рота
поднята по тревоге. Взводные командиры, всё прапорщики,
только что выпущенные из школ, поеживаясь от ночного хо-
лода, заняли положенные*им места в строю. Гусев привычно
выкинул из головы все «посторонние» мысли и прошел, посве-
чивая карманным фонариком, мимо построенных в окопе
солдат.
От русских окопов до немецких было недалеко, не больше
ста сажен изрытой воронками, окутанной проволокой земли.
Кое-где лежал грязный, пористый снег, воронки до краев были
заполнены талой водой, и в них тускло отсвечивало беззвезд-
ное, в сплошных облаках ночное небо.
Немцы долго молчали, может быть, потому, что было еще
темно, а солдаты пробирались ползком и почти без шума. На-
конец над неприятельскими окопами взвилась и повисла в воз-
духе осветительная ракета, и почти тотчас же где-то неподалеку
загрохотали пушки и с флангов и с фронта яростно забили не-
мецкие пулеметы.
Никогда еще Гусев не шел в бой с такой неуверенностью.
Рота на треть была пополнена вчера прибывшим пополнением,
приданный ей взвод состоял из незнакомых солдат, и все это
в соединении с отчетливым сознанием бесцельности назначен-
ной атаки раздражало подпоручика и заставляло злобно стис-
кивать зубы.
В неверном свете ракеты Гусев увидел солдат, скатывав-
шихся в полные воды воронки, прижимавшихся к раскисшей
глине, запутавшихся в причудливых спиралях срезанной прово-
локи. Падал, мокрый снег, сапоги промокли и чвакали, никто
из солдат не стрелял, и со стороны нельзя было понять, зачем
их вывели из укрытия.
21
В черном, без единого просвета небе вспыхнула новая ра-
кета, и Гусев заметил в двух шагах от себя рыжебородого ун-
тер-офицера из запасных. Едва попав в роту, он подкупил и
ротного и солдат своей рассудительностью, спокойствием и дру-'
желюбием.
У унтер-офицера было удивительное свойство обживать лю-
бое место, куда его забрасывала солдатская судьба, .будь то
унылое, изрытое снарядами фронтовое болото или усеянный
гильзами, отнятый у противника окоп. Даже свои заношенные
портянки он перематывал на досуге с такой любовной сноров-
кой, что невольно рождалось желание, присев рядом с ним,
стащить с ноги опостылевший в походе сапог.
Фамилии его, простой и русской, почему-то никто в роте не
помнил, и о ней вспоминал разве писарь, приносивший немило-
сердно запаздывавшую почту, или каптенармус, выдавая по
списку новое белье взамен окончательно прохудившегося...
В роте рыжебородого унтер-офицера и в глаза и за глаза
называли Алексеичем, но никогда, как других нижних чинов,
по имени; подпоручику же всегда было неловко говорить «ты»
этому степенному мужику, отличному плотнику, неведомо по-
чему попавшему в строй.
Теперь Алексеич, раскинув ноги, сидел на размокшей земле
и судорожными движениями запихивал что-то под изорванную
осколками шинель. Немного спустя Гусев понял, что рачитель-
ного унтера смертельно ранило в живот.
Вблизи с оглушающим шумом разорвался новый немецкий
снаряд, и подпоручик очнулся уже на укрытом в ложбинке пе-
ревязочном пункте, куда его, раненного шрапнелью в голову
и в нбгу, притащил на себе неизвестный солдат. На какое-то
мгновение сознание вернулось к Гусеву еще до того, как он
попал на перевязочный пункт. Словно из тумана проступило
лицо наклонившегося над ним солдата. Дрожащий свет новой
немецкой ракеты вырвал его из темноты, и в памяти навсегда
остался темный, загорелый лоб с очень приметной на нем свет-
лой полосой, оставшейся от козырька.
Ночная атака провалилась. Рота почти целиком осталась
на узком пространстве между проволочными заграждениями и
волчьими ямами. На выручку попавшей под перекрестный
огонь роты был брошен батальон, потом—второй, и оба поте-
ряли больше половины только что пополненного состава.
Во взбудораженном огромными потерями полку никто не
вспомнил о солдате, притащившем на переполненный ране-
ными перевязочный пункт еще одного подбитого офицера, и Гу-
сев так и не узнал, кто его спас. Он был настолько оглушен и
так страдал от первой перевязки, что не стал дознаваться,
каким образом был доставлен с поля боя.
22
Только при погрузке в санитарный поезд Гусев выяснил
у сопровождавшего раненых на станцию ротного санитара, что
его вытащил из боя солдат приданного роте чужого взвода. Фа-
милию его санитар запамятовал и, стараясь вспомнить, сказал,
что солдат этот, видимо, прибыл позавчера с маршевой ротой
и что зовут его не то Лаптевым, не то Липатовым...
Битком набитый ранеными, плохо отапливавшийся и едва
освещенный оплывшими свечами вагон санитарного поезда по-
казался после минувшей ночи на редкость удобным и по-до-
машнему уютным. Но уходивший за водой паровоз так сильно
толкнул вагоны, что подпоручик чуть не слетел с подвесной
койки. Прежняя боль вернулась с новой — и на этот раз не-
преодолимой — силой, и Гусеву стало не. до неизвестного сол-
дата, протащившего его на своей спине под немецким огнем
четыреста сажен, отделявших перевязочный пункт от места
неудачного боя...
ГЛАВА ВТОРАЯ
I
Пальцы у Нины были измазаны синим.
«Вероятно, гектограф»,— подумал Немешаев. Он знал, что
Нина связана с эсерами. Год назад на студенческой вечеринке
она познакомила его с очкастым технологом. В столовке гово-
рили, что это видный эсер. Немного спустя Нина предложила
ввести Немешаева в кружок, которым руководил этот техно-
лог. В кружке читали Лаврова и Михайловского, но читка
вслух и писание рефератов не соблазнили Немешаева. Он не
понимал ни народников, ни эсеров. В «хождении в народ» было
что-то сюсюкающее, подделка под мужика, которого Немешаев
недолюбливал за жадность и бессердечие.
Сам он был сыном рабочего, правда высоко оплачивае-
мого — железнодорожного машиниста, но после ранней смерти
отца рос в мещанской среде. Мать предпочитала унижаться
перед женами приказчиков и мелких чиновников, лишь бы не
якшаться с семьями слесарей и' кочегаров, с которыми был
близок ее покойный муж.
В последних классах гимназии Немешаев увлекся стихами,
которые писал с детства, и мечтал, что будет писателем. Его
уже считали интеллигентом, и сам он стал забывать о том пре-
небрежении, с которым еще недавно относились к нему как
к «кухаркину сыну». Символисты, экзотический Гумилев, пош-
ловатый, похожий на дамского парикмахера Северянин и, на-
конец, футуристы с раскрашенными лицами и желтыми коф-
’ 23
тами пленили его своей «левизной». Немешаев грезил теперь
«искусством для искусства» и не пошел в «движение», кото-
рого не миновал бы, попади он в университет пятью годами
раньше. Жгучий интерес к нелегальным, все еще ходившим по
рукам брошюрам заменили поиски жиденьких сборников фу-
туристических стихов. Напечатанные на обоях, они, впрочем,
были одинаково непонятны не только Владимиру, но и самим
авторам...
Немешаев оказался настолько далеким от политики, что не
представлял себе толком, чем, кроме «пораженческого» отно-
шения к войне, эсдеки-большевики отличаются хотя бы от тех
же меньшевиков. Но эсдеков он все-таки предпочитал эсерам.
Наконец, он не переставал сочувствовать любым революционе-
рам, независимо от партий, в которых они состояли, и его
оскорбляло, что Нина начала скрывать от него свои нелегаль-
ные связи.
«Неужели она боится, что я их выдам? Иначе зачем ей от-
малчиваться. ..» — обиженно думал Владимир.
— Ты печатала прокламации? — спросил он.
— Ничего я не печатала,— упрямо сказала Нина и спря-
тала руки за спину.
— Через два часа я буду в поезде, и этот твой тон...— на-
чал Немешаев и, спохватившись, замолчал.
Он знал, насколько она вспыльчива. Настойчивость, с ко-
торой он расспрашивал ее о гектографе, могла привести
к ссоре. Да и так ли важно знать, что она печатала? Нашумев-
шую речь Милюкова или что-нибудь вроде этого? Заседания
Государственной думы давно стали на редкость бурными, даже
речь благонамеренного кадетского лидера не разрешили опу-
бликовать.
— Хорошо, Ниночка, не хочешь говорить, не надо. Но я то-
роплюсь, и бог весть когда мы снова увидимся. Не будем ссо-
риться. ..
Он забежал к Гусевым попрощаться. Вещи были уложены,
билет до Одессы получен еще накануне. Конечно, было обидно
уезжать, когда в Питере начались необыкновенные события.
На Васильевском и Петроградской разбили булочные. Выборг-
ская бастовала, по городу шли демонстрации.
Но отказаться от поездки было нельзя. Еще в первый год
войны, когда брат Нины Николай ушел с маршевой ротой на
фронт, друживший с ним Владимир поступил на модные тогда
курсы сестер и братьев милосердия.
Патриотический подъем, одно время обуревавший студен-
тов, вскоре спал, и Немешаев даже позабыл о выданном кур-
сами свидетельстве.
Незадолго до февральских событий знакомый студент-ме-
24
дик, связанный с Земским союзом, предложил ему службу
в Румынии. Отношения с Ниной приняли такой характер, что
продолжать оставаться в зависимости от Гусевых было мучи-
тельно.
Немешаева сразу же приняли. Еще через два дня он по-
лучил назначение в распоряжение уполномоченного Земского
союза при Четвертой действующей армии Румынского фронта.
Одновременно Владимиру выдали литер для бесплатного про-
езда и положенные подъемные, которые он сразу же оставил
в Гвардейском экономическом, что на Большой Конюшенной.
За каких-нибудь полчаса Немешаев приобрел все необходимые
для поездки на фронт вещи: брезентовый саквояж, суконную
гимнастерку защитного цвета и такие же. шаровары, двуборт-
ную, офицерского покроя шинель, небольшую шашку с золин-
геновским клинком, походную портупею и две пары погон
с одной звездочкой на черном просвете. Хотелось купить еще
часы и компас, но не хватило денег.
Появляться в форме у Гусевых Владимир не решился. Нина
была остра на язык, а «земгусаров» 1 высмеивали всюду.
Немешаев стоял в дверях, одетый, как всегда, в потертую
студенческую тужурку поверх ситцевой косоворотки, и расте-
рянно теребил кисти подпоясывавшего его шнурка. Под стать
был и внешний вид Нины: темносинее платье с закрытым во-
ротом и длинными рукавами, причесанные на прямой пробор
волосы, белое кружевце узкого воротничка и таких же
манжет...
Рассеянный взгляд Немешаева скользнул по изученной до
мелочей обстановке, и он снова подумал, что оба они не под-
ходят ни к модернизированной мебели розового дерева,’ ни
к серебряному туалетному прибору, ни к тяжелым шелковым
портьерам на окнах.
Но и все, кроме Нины, казалось чужим в богато обставлен-
ной квартире Гусевых. Отец Нины жил на широкую ногу и
даже держал автомобиль. Получив по случайной рекоменда-
ции баснословно выгодный урок — пятьдесят рублей за еже-
дневные часовые занятия, Владимир долгое время, приходя,
к Гусевым, стеснялся и своей потертой тужурки, и скороходов-
ских сандалий, в которых, бегал, несмотря на порядочные мо-
розы. Первые деньги за урок были получены только через ме-
сяц и целиком ушли на уплату долгов. В ту пору Немешаеву
приходилось выбирать между французской булкой и проездом
в трамвае. Комнату, да и то втроем с однокурсниками, он сни-
1 Ироническое прозвище служащих Земского союза, щеголявших в
офицерской форме.
25
мал в Гавани, ходить к Гусевым на Разъезжую было далеко и
разорительно — единственные туфли сносились бы за две не-
дели,— и, хочешь не хочешь, приходилось садиться на пятый
номер трамвая и расходовать в оба конца целый двугривенный.
Тяжелая стильная мебель, тончайшие гардины с каким-то
необыкновенным узором, навощенные, как в музее, полы, гор-
ничная в кружевной наколке, шумящая накрахмаленными
юбками, шофер в меховой дохе, величественный, как ми-
нистр,— все это совершенно подавляло репетитора, и он боч-
ком проскальзывал в комнату своего ученика, пятиклассника
Пети.
Но старший брат Пети Николай оказался студентом того
же юридического факультета, на котором числился Немешаев.
Небрежно одетый, ходивший в солдатских сапогах, Николай
откровенно презирал «мещанское», как он говорил, великоле-
пие квартиры своего отца, его сорокасильный автомобиль,
бобровую шубу и тысячные гонорары. Он быстро сошелся
с Немешаевым, и между ними возникла дружба.
Спустя некоторое время Николай ушел добровольцем на
фронт, демонстративно отказавшись от юнкерского училища.
Немешаев остался в Петрограде, Николай, промаршировав
три недели на Охте, исчез, но дружба с ним неожиданно сбли-
зила репетитора с казавшейся ему недосягаемой дочерью из-
вестного адвоката.
Нина была на год моложе брата, очень дружила с ним и на-
ходилась под его влиянием. И с ней, как и с Николаем, Неме-
шаев очень скоро почувствовал себя так легко и просто,
словно они встречались в накуренных комнатушках земля-
чества.
Через год они перешли на «ты», всячески скрывая это от
домашних. И все-таки Немешаев не мог понять отношения
Нины и то не сомневался в ее любви, то мрачно решал, что
она никогда не станет его женой...
— Ты не боишься опоздать на поезд? — внезапно спросила
Нина и потянула книзу покрывало, закрывавшее постель. Под
кроватью лежали отпечатанные прокламации, Нина боялась,
как бы их не заметили.
— Пожалуй, мне пора,— расстроенно сказал Немешаев.
За дверью послышался шум, и в комнату, опираясь на ко-
стыль, вошел Николай. Он всего несколько дней как выписался
из госпиталя. На одной ноге не было сапога, густо забинтован-
ная, она казалась непомерно раздутой.
— Ага, заговорщики! И как это вас еще не арестовал Про-
топопов! — посмеиваясь, сказал он.
— Здорово, подпоручик,— в тон ему умышленно ответил
26
Немешаев, отлично зная, насколько оскорбительно звучит это
обращение.
— Если бы ты не был штафиркой, я бы тебя научил веж-
ливости.
Стоять на костыле было неудобно. Николай присел на оби-
тый шелком пуф. „
— Попробовал бы ты у нас в полку назвать кого-нибудь
подпоручиком или штабс-капитаном,— обычным своим полу-
шутливым тоном продолжал он,— вот погоди, попадешь ко мне
в роту... на передовые, я тебя выучу... Знаешь, как новобран-
цев учат?
— Воинский начальник забраковал меня из-за какого-то
там систолического шума в сердце... И еще из-за чего-то.
Впрочем, через неделю я буду на фронте,— сказал Немешаев
и покраснел.
«Нашел чем похвастаться, тоже фронт...— упрекнул он
себя,— придется служить в каком-нибудь госпитале... в ар-
мейском тылу. И что только подумает обо мне Нина?»
— У меня, к сожалению, все оказалось в порядке,— с не-
обычной серьезностью сказал Николай.
— Ты с такой горечью говоришь об этом?
— Я провел в окопах почти два года...
— Ты получил то, о. чем многие не смеют и мечтать. Офи-
церский Георгий...— подзадоривая Николая, продолжал Не-
мешаев.
— Я настолько отупел на фронте, что ничего не боюсь.
И ничему не радуюсь. Но привыкнуть к тому, что тебя продают
на каждом шагу, все еще не могу. В Карпатах мы наступали
без патронов. Солдаты давно без сапог... без обмундирова-
ния. .. на гнилых сухарях... А у вас тут...
Он замолчал и вдруг вспомнил:
— Давно ли мы с тобой были на первом курсе? А теперь
мне кажется, что мирного времени никогда не было. Сегодня
я лягу в свою постель на чистые простыни... и сам себе не
поверю. А ты все еще репетируешь Петьку и вздыхаешь по
Нине?
— Глупые шутки! При чем тут Нина? — смутился Влади-
мир.— А Петю я действительно тащу два года за уши. Из
класса в класс...
— И поэтому он проваливается в каждой четверти...
Николай оглушительно захохотал, довольный остротой. Он
все делал очень громко, таков уж был его характер.
— Не вижу ничего остроумного,— пожал плечами Неме-
шаев.
— Не сердись, я ведь любя... Нинка! Когда ужин? — не-
ожиданно спросил Николай.— Я голоден, как волк.
27
— Погоди, скоро вернется папа. У нас гости,— сказала
Нина, окидывая брата сияющим взглядом.
«На меня она так никогда не смотрит»,— ревниво подумал
Владимир и обиженно заторопился.
— Да ты поцелуй Нинку на прощанье,— гулким басом про-
гудел Николай, подталкивая Немешаева к сестре.— Я отвер-
нусь, если при мне стесняетесь. Ведь расстаетесь же, и, может,
надолго.
— Оставь, пожалуйста! Вечно ты лезешь со своими шуточ-
ками,— огрызнулся Немешаев.— Я пойду, Нина Аркадьевна.
— Эх ты, чучело! — усмехнулся Николай и накинулся на
сестру: — И ты тоже хороша...
Он так и не заставил их поцеловаться, но зато сгреб Неме-
шаева своими длинными руками и трижды облобызал.
— А теперь езжай!
Вместе с Ниной он проводил товарища в переднюю и по-
дождал, пока не замолкнут шаги Немешаева.
— Я все-таки умру с голоду, Нинка,— повторил Николай,
увлекая сестру в столовую,— но если тебе некогда, я позову
Феню. Феня! — приоткрыв дверь в коридор, крикнул он.
На зов никто не отозвался.
.— Куда она запропастилась? — удивился Николай и снова
принялся поддразнивать сестру.
— Конспиратор из тебя все-таки липовый... Посмотри, что
с твоими руками. Все пальцы в синем. Сразу видно, что гекто-
граф.
— И вовсе не все, а только указательный,— усмехнулась
Нина и скрылась за дверью своей комнаты.
Николай был сыном Аркадия Сергеевича от первого брака,
и, может быть, поэтому брат и сестра были так не похожи друг
на друга. Но дома никогда не вспоминали о первой жене адво-
ката; вторая жена Аркадия Сергеевича умерла вскоре после
рождения Пети; отец всегда относился и к старшему своему
сыну и к остальным детям совершенно одинаково — и то без-
удержно баловал их, то забывал о них за недосугом, и никому
из окружающих не приходило в голову проводить хоть какое-
нибудь различие между Николаем, Ниной и младшим из Гу-
севых.
Женился Гусев в начале девяностых годов за границей,
в одном из небольших французских городов. По настоянию
Ольги Васильевны Строевой, будущей матери Николая, брак
оформили у местного нотариуса. Во Францию Аркадий Серге-
евич приехал рассеяться, хотя считался в то время одним из
первых русских марксистов и был связан с революционным
подпольем. Строева же во Франции находилась вынужденно,
28
в эмиграции,— в России ей угрожали каторжные работы или,
в лучшем случае, тюрьма и длительная ссылка.
Николай родился во Франции, в предместье Парижа, куда
переехали молодые. Счастливый отец вскоре вернулся в Рос-
сию, а когда спустя полтора года в Петербург с чужим паспор-
том приехала и Ольга Васильевна, им почти не пришлось по-
жить вместе. В подпольной организации, с которой была свя-
зана молодая мать, нашелся предатель. Строеву арестовали и
после длительного заключения в Крестах выслали по этапу
в глухую деревушку, куда-то за Минусинск.
Аркадий Сергеевич поторопился усыновить своего первенца.
Царское законодательство не признавало гражданского брака,
и Николаю грозило бесправное положение незаконнорож-
денного.
Отправляясь в ссылку, Строева сделала попытку взять с со-
бой сына. Аркадий Сергеевич отговорил ее от этого «безум-
ного», как он доказывал, намерения. К этому времени он уже
отошел от движения, и связь с «нелегальной».тяготила его.
Николай почти не видел матери и скоро перестал о ней
вспоминать. И, может быть, именно потому, что никак не была
удовлетворена естественная потребность в привязанности
к кому-то, что отец был далек от детей, младший брат смешон
и надоедлив, Николай стал с особой нежностью относиться
к сестре.
Несколько времени назад появилось новое, целиком захва-
тившее Николая чувство, но оно было совсем другим...
— Феня! — повторил Николай и, постукивая костылем.,
захромал по столовой.
— Иду! — донеслось из коридора, и Николай услышал
.знакомое, казалось, одной только Фене присущее шорканье
накрахмаленных юбок.
— Дай мне чего-нибудь холодного, пожалуй, ростбифа,—
нарочито громко, с таким расчетом, чтобы слышала сестра, по-
просил Николай.
— Пойти разбудить кухарку? А то подождали бы... Сей-
час из театра вернутся,— громче обычного сказала Феня.
— Скучала? — понизив голос, спросил Николай.
— Ужас до чего истосковалась,— шепнула Феня.— С тех
пор как вы в последний раз на фронт отбыли, места себе не на-
ходила. К гадалке бегала, на картах гадала, бумагу в сочель-
ник на тарелке жгла... По всему выходило — вернуться вам
живым... А приехали вы, и словом нельзя перекинуться. Все
на людях...
— Бедная ты моя,— с неожиданной в таком грубоватом че-
ловеке нежностью сказал Николай и, оглянувшись, привлек
к себе застыдившуюся девушку.
29
— Пустите! Нина Аркадьевна может войти,— тревожным
шепотом взмолилась Феня. Лицо ее внезапно побледнело;
кровь настолько отлила от нежной кожи, что и щеки ее, и не-
большой подбородок, и невысокий, но хорошо развитый лоб
сделались неправдоподобно белыми.— Пустите! Не ровен час
застанет,— чуть слышно повторила она.
Николай не сразу заметил, как в столовую вошла сестра,
и, отодвинувшись, понял, что она видела все.
Подхватив костыль, он неловко отшагнул в сторону и, ста-
раясь скрыть смущение, запел, немилосердно фальшивя.
— Я не знала, что у тебя открылся голос,— язвительно
сказала Нина.
Феня растерянно замерла. Щеки ее стали пунцовыми,
словно она пришла с мороза. Наконец она спохватилась и
стремительно выбежала из столовой.
Нина проводила ее негодующим взглядом и презрительно
сказала брату:
— Терпеть не могу твоих солдатских замашек. Ты не про-
пускаешь ни одной горничной.
— Честное слово, Нина, тебе показалось,— виновато по-
тупился Николай.
Он поднял глаза, взглянул на пренебрежительно поджатые
губы сестры и даже удивился, каким необычно злым и некра-
сивым стало ее лицо.
Тотчас же он подумал о том, что Нина не может не дога-
дываться о его отношении к Фене и наверняка понимает
охватившее его чувство. Он вдруг почувствовал неприязнь к се-
стре и неожиданно взорвался.
— А если бы и так? Где твой хваленый демократизм? Ты
думаешь, что Феня хуже тебя, потому что у нее... нет отца —
присяжного поверенного. Потому что ее отец обыкновенный
мужик, ратник второго разряда, нижний чин, пушечное мясо,
черт бы его не драл, и не может, как наш уважаемый папахен,
покупать акции военных заводов...
— Ну и женись на своей Фене.
— И женюсь, если понадобится. И уж во всяком случае
предпочту ее любой истеричке из твоих бестужевок.
Внезапно он умолк и насторожился. С улицы донеслись
глухие выстрелы.
— Погоди...
Стрельба участилась. Казалось, кто-то без умолку трещит
за окном детской елочной хлопушкой.
— Это пулемет. Наверно, у Пяти углов или у Чернышева
моста. Говорят, Протопопов приказал поставить на чердаках
пулеметы,— сказал Николай, и по тону его нельзя было по-
30
нять, как он относится к этому подлейшему из приказов явно
ненормального министра внутренних дел.
— И папа не мог сделать ничего более умного, чем поехать
с тетей в Мариинский, в балет,— возмутилась Нина.— Уди-
вительный он все-таки человек. И тетя Лиза. В Питере бог
знает что, а они... Вчера ездили на бенефис Юрьева, се-
годня. ..
— Смотри! — прервал ее брат.
Он подошел к окну и рывком отдернул тяжелые штофные
портьеры.
— Потуши свет! — крикнул он.
Нина послушно повернула выключатель; в переплете огром-
ного венецианского окна необычно зарозовело ночное небо,
освещенное заревом недалекого пожара.
— Окружной суд горит,— раздался встревоженный голос
Фени.— Неужто лампы перегорели? — обеспокоенно спросила
она и, включив свет, начала торопливо выкладывать новости:—
Дворник только что забегал. Говорил, на Литейном такое де-
лается! ..
Настойчивые звонки заставили ее замолчать и опрометью
броситься в переднюю.
— Наши,— обрадованно вздохнула Нина, словно приход
домашних мог потушить разгоравшийся за окном пожар и за-
глушить настойчивый стук затарахтевшего неподалеку пу-
лемета.
П
Пока Феня помогала грузному, давно нарастившему со-
лидное брюшко присяжному поверенному освободиться от
шубы и фетровых на застежках бот, двоюродная сестра его,
сбросив на руки своего немногословного спутника нарядное
меховое манто, торопливо прошла в столовую.
Племянница и тетя расцеловались, хотя виделись за обе-
дом. Николай, которому всегда нравилась подвижная и изящ-
ная кузина отца, почтительно приложился к надушенной руке
Елизаветы Петровны.
Елизавета Петровна уже лет десять была на сцене, и Арка-
дию Сергеевичу, гордившемуся тем, что двоюродная сестра его
сделалась известной московской балериной, стоило немалого
труда заставить и себя и детей относиться хоть сколько-нибудь
серьезно к хохотушке Лизе, подолгу живавшей в доме.
Аркадий Сергеевич наконец разделся и, пропуская вперед
гостей, вошел в столовую.
— Познакомься с господином Массино,— сказал он, все
еще не отдышавшись после возни с тяжелой шубой.
31
Николай пожал протянутую ему руку и чуть не отдернул
свою: у него было такое чувство, словно он прикоснулся к по-
койнику.
Гостя отца Николай видел впервые: внешность его показа-
лась такой же необычной, как и фамилия. Было ему лет сорок,
если не больше, но держался он очень прямо, по-военному, и
ходил быстро и удивительно бесшумно. У него было бледное
длинное лицо с высоким покатым лбом, неопределенного цвета
беспокойные глаза и толстые чувственные губы, казавшиеся
подкрашенными.
Со слов сестры Николай знал, что Массино с месяц как по-
явился в доме. Елизавету Петровну, приехавшую всего четыре
дня назад, он знал еще в Москве и оказывал ей особое внима-
ние. По-русски он говорил совершенно свободно, хотя и был
иностранцем.. Нина сказала, что он — крупный коммерсант
откуда-то, не то из Турции, не то из Алжира... Но Турция
была воюющей против России страной,— трудно было предпо-
ложить, чтобы турецкий подданный мог свободно разгуливать
по Москве и Петрограду. У отца были с господином Массинр
сложные деловые отношения, он возился с этим необычным
коммерсантом так, как делал это только с очень выгодными
своими клиентами.
— Я был прав, когда возражал против поездки в Мариин-
ский,— брюзгливо начал Аркадий Сергеевич, усаживаясь за
стол, хотя на самом деле и не подумал давеча спорить со своей
двоюродной сестрой и сразу же согласился поехать в оперу.—
Я еще понимаю — вчера... Нет спора, надо было посмотреть
в Александринке «Маскарад». И самого Юрьева в его бенефис.
Ведь это все-таки событие... Но ездить сегодня в балет, чтобы
возвращаться под пулями... А все ты,— повернулся он к Ели-
завете Петровне.
— Елизавете Петровне надо простить ее настойчивость,—
медленно, словно взвешивая каждое слово, возразил Массино
и зачем-то поправил белую гвоздику, вдетую в лацкан фрака,—
она не могла не посмотреть такого превосходного балета. Хотя
бы для того, чтобы убедиться, насколько она обогнала своих
соперниц. И, наконец, театр не пустовал. Даже императорская
ложа была занята... Если не ошибаюсь, в ней были великие
князья...
— Да, Кирилл и Борис. Оба они заядлые балетоманы и
шалопаи,— сказал Аркадий Сергеевич.
Николай знал, что отец любит — конечно, не на людях,
а в интимном кругу — щеголять своим пренебрежительным от-
ношением к царствующему дому. Эта дешевая фронда раздра-
жала его.
С великих князей разговор перекинулся на вчерашний спек-
32
такль, которого Петербург ждал давно, еще до поднятия зана-
веса расценивая его как выдающееся театральное событие.
Николаю разговор этот показался скучным.
— Боже мой, какие декорации! Даже не верится, что они
нарисованы. Головин никогда еще не бывал так блестящ! —
шумно восхищался Аркадий Сергеевич.— Говорят, постановка
стоила безумных денег, чуть ли не триста тысяч...
Судя по всему, лермонтовский «Маскарад» был поставлен
с небывалой роскошью и размахом. На казенной император-
ской сцене появились непривычные новшества. Занавес был
снят, его заменил специально написанный художником портал.
«Форменный пир во время чумы»,— подумал Николай и
вспомнил последний день своего пребывания на фронте, изры-
тую воронками, окутанную колючей проволокой землю, уми-
рающего унтера на грязном снегу...
— Что же ты не ешь? — услышал он голос сестры и не
сразу- пришел в себя.
В тоне ее было явное ехидство, к счастью, не замеченное
никем из сидевших за столом.
Аркадий Сергеевич успел уже рассказать о своих театраль-
ных впечатлениях. Вооружившись большой, туго накрахмален-
ной салфеткой, он, пренебрегая хорошим тоном, завязал ее
узлом на затылке и, заботливо расправив углы, прикрыл жи-
лет,— присяжному поверенному надоело выбрасывать испор-
ченные галстуки и отдавать в чистку покрытые пятнами жи-
леты.
Ел он, как всегда, с упоением и как бы священнодействуя,
смаковал каждый кусок и шумно откликался на всякое появ-
лявшееся на столе новое блюдо.
Несмотря на увлечение едой, он ни на минуту не переставал
говорить. Он сыпал словами даже тогда, когда рот его был на-
бит, и Николай всегда удивлялся, каким образом отец уму-
дряется одновременно проделывать эти явно несовместимые
вещи.
Еще до того, как гости сели за стол, Феня догадливо задер-
нула портьеры, обычно заглушавшие доносившиеся с близкого
Загородного звон и громыханье трамвая. Но сейчас, может
быть, потому, что трамваи не ходили и единственными зву-
ками, нарушавшими тишину, были выстрелы, они проникали
в комнату и слышались с удивительной отчетливостью. Порой
начинало казаться, что стреляют под самым окном.
Стрельба усилилась, где-то вблизи опять заработал пуле-
мет, и Аркадий Сергеевич, поспешно проглотив последний ку-
сок стерлядки, накинулся на двоюродную сестру:
— А ты еще хотела ехать к Кюба. Ужинать. Скажи спа-
8 Две семьи	33
сибо, что нас не высадили из автомобиля и не подстрелили.
Если бы я не настоял...
Феня внесла жаркое, и присяжный поверенный не закончил
фразы, хотя больше всего любил всех и во всем упрекать. Но
из-под крышки серебряного блюда шел настолько аппетитный
запах, что Аркадий Сергеевич не преминул похвастаться, жму-
рясь от удовольствия:
— Я вас, господин Массино, угощу рулетом, какого вы и
в Париже не едали. Наша Паша такая искусница, что заткнет
за пояс любого француза...
— Я никогда не видела Петербурга таким,—• мечтательно
сказала Елизавета Петровна.— Обезлюдевший Невский. Ка-
зачьи разъезды на Садовой... Зарево.*.. Выстрелы... И вдруг
эта вооруженная толпа...
— Если бы ты знала, тетя, какая ты сегодня чудная! — не-
ожиданно прильнула к тетке Нина.
Николай знал, что сестра его особой сентиментальностью
не отличается, хотя и привязана к Елизавете Петровне. Вне-
запная чувствительность Нины удивила его, и он невольно
взглянул на тетку. Елизавета Петровна действительно была
очень хороша в этот вечер. Высокая, на полголовы выше пле-
мянницы, она сразу очаровывала мерцающим взглядом боль-
ших одухотворенных глаз, пышными волосами, своим девиче-
ски стройным станом.
Елизавете Петровне недавно исполнилось тридцать два, но
она казалась намного моложе своих лет.
Рядом с ней, повернувшись вполоборота, сидел Массино.
Приторно-любезная улыбка застыла на его негритянских гу-
бах, точный, как математическая линейка, пробор надвое де-
лил его угловатый череп. Оба они, странный коммерсант и оча-
ровывающая своей еще не увядшей красотой балерина, были
настолько разными, что Николай так и не понял, что застав-
ляет тетку оказывать внимание этому неприятному человеку,
а о нем самом с неприязнью подумал: «Вурдалак какой-то во
фраке. И где его папа выискал?»
— Да, господа, этого надо было ждать. Истории не оста-
новишь. И я еще вчера говорил, что это не беспорядки,, а ре-
волюция,— сказал Аркадий Сергеевич и потянулся за бутыл-
кой только что открытого Феней вина.
— Я позволю себе с вами не согласиться. В России не мо-
жет быть революции. Поверьте, я хорошо знаю вашу страну.
До войны,— повернулся Массино к Николаю,— я не раз бывал
в Петербурге и в других городах и с грехом пополам говорю
по-русски...
— Что вы? Вы отлично говорите по-русски,— запротесто-
вал подпоручик,
34
— Только не отлично... Но я хочу сказать, что знаю вашу
удивительную страну. Да, удивительную, и я перед ней прекло-
няюсь. Но она не создана для революций. Это — не Франция.
Это — Россия с ее мистическим мужиком, в котором сидит
Стенька Разин или Пугачев и прежде всего — зверь... И если
вы этого мужика оставите без царя, то он начнет вам же ру-
бить головы тем самым топором, которым сегодня делает...
как это по-русски... о да, сруб,— вспомнил он нужное слово.
— Вы извините меня, господа, но все это чепуха,— нетер-
пеливо вмешался Аркадий Сергеевич, не умевший никого слу-
шать, кроме себя.— При чем тут мужик? И зачем все эти раз-
говоры о бунте, конечно, бессмысленном и жестоком? Мы всё
это уже слышали... То, что происходит, это — революция,
господа. Самодержавие подгнило на корню. Если бы Распу-
тина не убили, Николай начал бы с кайзером переговоры о се-
паратном мире... Теперь он приказал распустить Государ-
ственную думу. Россия должна или выйти из войны, или пере-
менить династию.
— Я не думала, что ты такой левый,— лениво сказала Ели-
завета Петровна.
— Ты, тетя, не знаешь еще своего кузена,— с едва улови-
мой иронией сказал Николай.
— Мы не станем возражать и против регента, но, конечно,
при условии создания ответственного министерства, в которое
войдут и социалисты,— не обращая внимания на реплики
двоюродной сестры и сына, продолжал Аркадий Сергеевич.
Рядом в кабинете пронзительно зазвонил телефон.
— Кто бы это мог быть? Так поздно? — встревожился
Аркадий Сергеевич и, распахнув огромные, как и все в этой
барской квартире, двустворчатые двери, подошел к телефону.—
Да, это я. Кто? Здравствуйте, Александр Федорович! — вы-
крикнул он неожиданным фальцетом, и даже в полусумраке
неосвещенного кабинета видно было, как преобразился весь
его облик. Казалось, он стал меньше ростом.— Что? Создан ис-
полнительный комитет думы? Понимаю. Да, конечно. Ничего,
спасибо, Александр Федорович. Были в Мариинском. Кузина
настояла, москвичка, балерина Императорского Большого.
Редкий талант. Вторая Карсавина. Что? Да, вернулись благо-
получно. Конечно, великие дни. Да, поздравляю. Что? Предпо-
ложено сформировать Временное правительство? Вас? Мини-
стром юстиции!
Аркадий Сергеевич почтительно выпрямился и уже не фаль-
цетом, а какой-то удивительной фистулой пропел в телефон-
ную трубку:
— Поздравляю, от всей души поздравляю! До свидания,
Александр Федорович, до свидания!
3*
35
Он повесил трубку, трижды покрутил ручку аппарата,
чтобы дать отбой, и, вернувшись в столовую, сказал обычным
своим самодовольным баритоном
— Это Керенский...
— Присяжный поверенный? — небрежно спросил Массино.
— Будущий министр юстиции. Настоящий трибун. Помя-
ните мое слово, ему предстоит великая будущность...
Аркадий Сергеевич перегнулся через стол, обрамленное се-
деющей адвокатской бородкой одутловатое. лицо его приняло
мефистофельское выражение, и, не скрывая ехидства и на-
слаждаясь посрамлением противника, он победоносно бросил
невозмутимому Массино:
— Вот вам и бунт. Государственная дума уже взяла на
себя руководство событиями. Прошу вас, господа,— спохва-
тился он и, разлив вино по бокалам, с чувством спросил: — За
что же? Предлагаю за русскую революцию, господа!
ш
Аркадий Сергеевич поднес ко рту вспыхнувший под лампой
бокал, пригубил вино и вдруг, уставив недоуменный взгляд
в открытые в переднюю двери, замер от неожиданности. В две-
рях стоял его младший сын, семиклассник Петя. Серое гимна-
зическое пальто было распахнуто, фуражка с надломанным
гербом съехала на затылок. За плечом у гимназиста был охот-
ничий винчестер.
Не обращая внимания ни на незнакомого гостя, стоявшего
с бокалом в руке, ни на блестящий туалет тетки, Петя, не здо-
роваясь, нетерпеливо бросил:
— Папа! Можно тебя на минуту?
— В пальто? В комнаты? Как башибузук! И, наверно, ног
не вытер? — свистящим от негодования голосом сказал Арка-
дий Сергеевич и близоруко прищурился.— Что это у тебя за
спиной?
— Ничего особенного, папа, обыкновенный винчестер,—
невозмутимо ответил Петя и самодовольно поправил оттянув-
ший плечо ремень,— се-ми-за-ряд-ный,— по слогам отчеканил
он,— калибр сорок четыре, ствол нарезной, как у любой
винтовки.
— Какой винчестер? Отчего нарезной? И, наконец, от-
куда? — обалдело спросил Аркадий Сергеевич и поставил
бокал.
— Ты чудак, папа, и всегда задаешь наивные вопросы,—
пренебрежительно усмехнулся гимназист.— Нарезной потому,
что не гладкоствольный, а откуда — мог бы не спрашивать.
36
Он снял ружье с плеча и, небрежно подхватив его рукой,
снисходительно объяснил:
— С Большой Конюшенной, если тебе так хочется знать.
Сегодня мы разгромили магазин «Вениг и К0». Все для охоты.
Мы с тобой как-то покупали там удочки. Ясно?
Не ожидая ответа, он подошел к столу и, притянув к себе
блюдо с остатками рулета, сделал огромный, трехслойный бу-
терброд.
— Позволь, позволь! Кто это мы? И что это значит раз-
громили? — все еще ничего не понимая, пробормотал Арка-
дий Сергеевич.
— Я хотел сказать — ре-кви-зировали,— запинаясь, произ-
нес непривычное слово Петя и жадно надкусил бутерброд.—
А мы... ну, это вообще... революция... народ. Ты знаешь,
папа, я весь день был дежурным по караулу. В Спасской ча-
сти. .. После того как сбежали фараоны... Пусть тетя не де-
лает больших глаз. Я уже не маленький...
— Это бред какой-то! — ужаснулась Елизавета Петровна.
— И вовсе не бред, а магазин охотничьих принадлежно-
стей,— огрызнулся семиклассник и с неожиданной гордостью
пояснил: — Поставщик двора его императорского величества.
Ах, папа, какие там были браунинги! Жилетные... Я хотел за-
хватить для тебя, но их уже разобрали. Мне достались только
эти...
Он вытащил из карманов и положил на скатерть три старо-
модных револьвера разных размеров.
— Ты не думай, это «Смит и Вессон», с ним до сих пор хо-
дят тюремные надзиратели. Это — еще один «Смит», совсем
новый, но он другого калибра и почти без патронов,— продол-
жал он, запихивая в рот остатки бутерброда.— А это, конечно,
«Ляфоше». Этот, верно, устарел и имеет курок сбоку, но и это
тебе не комар начхал...
— Что? — побагровел Аркадий Сергеевич.
— Не комар начхал,— грубо повторил гимназист.
— Нос вытри, а потом разговаривай,— вмешался Николай.
— Подумаешь, нос,— процедил Петя. Старшего брата он
боялся и сразу же полез за носовым платком.
— Боже мой, что с твоим платком? — ахнула Нина.
— Ничего особенного. Сейчас возьму у Фени чистый,— ска-
зал гимназист й поспешно спрятал превратившийся в серую
тряпицу платок.
Николай подумал, что, пожалуй, следует вызвать Петю из
комнаты и как следует накостылять ему. Тотчас же он вспо-
мнил, что с тех пор, как мать умерла, мальчик предоставлен
себе, и если отбился от рук, то в этом прежде всего виноваты
взрослые.
87
— И это мой Петя! — всплеснула руками Елизавета Пет-
ровна.
— Ты тоже ничего не понимаешь, тетя. Другая на твоем
месте иначе бы отнеслась к революции. Кстати, папа, где ключ
от гаража? Дворник не дает, а мне некогда. Меня ждут.
— Кто ждет? — в изнеможении опустился на стул Аркадий
Сергеевич.
— Товарищи... Мы с утра вместе. Да вот и они,— услы-
шав звонок, поспешил он к парадной двери.
Щелкнул английский замок, дверь скрипнула, и в переднюю
гурьбой ворвались возбужденные люди той неожиданной внеш-
ности, которая так характерна была для Петрограда первых
дней революции.
Тут было несколько солдат в видавших виды шинелишках,
украшенных невесть откуда взявшимися красными бантами.
Было два или три матроса, одетых по-походному, в сапогах.
Среди других форменной своей одеждой выделялись студенты:
один — универсант с нездоровым лицом и длинными, как
у женщины, жирными волосами, падавшими на плечи, вто-
рой — розовый политехник с золотыми наплечниками и моло-
точками на бархатном околыше. Остальные были одеты кто
во что горазд: кто в рабочем пальтеце и замасленной кепке,
кто в тяжелом, но дешевом ватном пальто с кошачьим ворот-
ником и в финской шапке, кто в измызганном, потерявшем цвет
нагольном полушубке, а один, вероятно тоже рабочий, был
даже в шляпе. У солдат и матросов были винтовки, длинново-
лосый студент держал в руке ржавую двустволку, у многих
были только револьверы, а у одного поверх потертого драпа
висела отобранная у городового «селедка» — тупая шашка
с медным эфесом.
Всю эту сразу заполнившую просторную прихожую шумную
толпу тщетно удерживал бородатый дворник. Увидев выглянув-
шего на шум хозяина, он поспешно сдернул картуз и начал
виновато объяснять:
— Они, барин, ключ от гаража требуют, а как не дать,
когда они с ружьями.
— Видишь ли, папа, нам совершенно необходим автомо-
биль. .. для нужд революционного штаба. Ну, я и вспомнил
о твоем «Рено»,— поколебавшись, сказал Петя.
— О моем «Рено»? — задыхаясь спросил Аркадий Серге-
евич и схватился за сердце.
Автомобиль модной фирмы «Рено», отличный лимузин
с шестицилиндровым мотором и великолепной отделкой внутри,
был куплен всего три месяца назад. Покупка эта потребовала
больших денег и из-за войны была связана с утомительными
хлопотами. Тем обиднее было по прихоти глупого мальчишки
33
отдавать ее какому-то сброду и в лучшем случае получить че-
рез некоторое время изломанный кузов и голые обода.
Дворник понял, что происходит в душе готового вспылить
адвоката, и рассудительно сказал:
— Ты ему не дай, а он в тебя из ружья. Пулей. А то за
ноги — ив Фонтанку. Время, барин, сами знаете, какое...
Скрозь фараонов бьют. С нашим околоточным такое сделали...
Опять же который офицер попадется...— неодобрительно по-
глядел он на приблизившегося к дверям Николая.
Высокий матрос в туго подпоясанном бушлате и беско^-
зырке, на ленточке которой стояло имя крейсера «Авроры», за-
глянул в столовую. За поясной ремень был заткнут револьвер,
узловатые пальцы сжимали кавалерийский карабин. Обвет-
ренное лицо матроса блестело от пота, ненавидящие глаза ша-
рили по комнате.
— Оружье есть? Сдавай, которое спрятано! — осиплым го-
лосом приказал он, заметив офицерские погоны Николая, и
яростно прохрипел:
— Тебе говорю! Оглох, что ли?
Николай побледнел, прислонился к стене и, высвободив ко-
стыль, швырнул его под ноги матросу:
— На, возьми!
Рука его судорожно потянулась к карману офицерских га-
лифе. Аркадий Сергеевич знал, что сын не расстается с брау-
нингом, и это движение отрезвило его.
— Господа, я вас умоляю,— засуетился присяжный пове-
ренный,— какое у нас оружие... Вам и дворник может под-
твердить. .. И, наконец, я сам демократ... И всей душой и так
далее... Я, господа, всю жизнь политических защищал, и,
честное слово, безвозмездно...
Теперь он уже не думал о возможной потере своего ком-
фортабельного автомобиля. Перед ним стояла одна цель, в
ради нее он готов был лгать, уговаривать, унижаться... Надо
было во что бы то ни стало удалить из квартиры эту взбесив-
шуюся чернь, голодных и злобных солдат, озверелую матросню.
— Я, господа, сам социалист и даже подвергался репрес-
сиям. И моя дочь, между нами говоря, связана с революцион-
ным подпольем...
— Папа! — нетерпеливо прервал его Николай. Ему было
нестерпимо стыдно за отца.
— Оставь,— отмахнулся Аркадий Сергеевич и накинулся
на дворника.
— И ты тоже хорош, Ферапонт. Не мог сам распорядиться.
Немедленно отдай ключ от гаража. И ворота откроешь, когда
выезжать будут.
— Давно бы так,— сказал, выступив из толпы, коренастый
3?
солдат в ладно сидевшей на нем потертой фронтовой шинели.
Вытертая папаха съехала на затылок, обнажив белую полосу,,
разделившую дотемна загоревший лоб, острый взгляд скольз-
нул по растерянному адвокату и остановился на его еще не
овладевшем собой сыне.— А ты, ваше благородие, не очень-то
шуми. Заступаться теперь за вашего брата некому — царю-то
по шапке дали... Пошли, что ли? — повернулся он к придрав-
шемуся к Николаю матросу.
— Успеется,— явно остыв, проворчал матрос и больше для
того, чтобы не спустить задиристому офицеру, прибавил: —
Ишь ты, швыряется, сука. Ты бы швырнул у нас в Крон-
штадте. Ранетый... Да я, может, сам наскрозь пробитый.
Он двинулся к выходу, но в разговор вмешался еще один
из незваных ночных гостей.
— Извините за беспокойство... И большое вам спасибо,—
неожиданно поблагодарил Гусева молодой человек в черной
фетровой шляпе и нескладном драповом пальто, купленном,
видимо, на толчке.
Открытое лицо, нежная, в каштановых завитках бородка,
живые, немного наивные глаза, негромкий и какой-то нереши-
тельный голос, как бы говорящий о том, что обладателя его
легко вогнать в краску, сразу располагали к себе. Вежливого
молодого человека можно было принять за начинающего зем-
ского статистика или, на худой конец, заводского конторщика.
Но многие петербургские рабочие носили шляпы, а рука неиз-
вестного, которой он придерживал длинную берданку с навин-
ченным на нее штыком, была слишком груба для интеллигента
и говорила о постоянном и уж во всяком случае недавнем за-
нятии физическим трудом.
— Мы ведь царских министров едем арестовывать,— про-
должал неизвестный,— и без автомобиля нам никак не обой-
тись. Но не беспокойтесь, вернем в сохранности... С нами
и шофер есть... Генералов прежде возил.
Он закинул за плечо свое неуклюжее ружье и направился
к выходу, но неожиданно остановился и воззрился на кого-то
из стоявших в дверях столовой. Задержался и солдат с белой
отметиной на лбу. Остальные вышли. Вслед за ними шмыгнул
в приоткрытую дверь и Петя. Уже на пороге он небрежно
кинул:
— Пока, папа! Извини, тетя, но ты сама видишь, что у меня
нет ни минуты.
С остальными он не счел нужным попрощаться и одним
прыжком выскочил на лестницу.
Молодой человек с берданкой и фронтовой солдат все еще
стояли в передней и пристально глядели на кого-то.
— Здравствуйте, Егор Власьич! — неловко проталкиваясь
40
в переднюю, сказала Феня и, повернувшись к молодому ра-
бочему, тем же смущенным тоном продолжала: — Здрав-
ствуй, Коля!
Солдат окинул пренебрежительным взглядом кружевной
фартук и наколку покрасневшей девушки и грубовато спросил:
— В горничных? Легким хлебом соблазнилась...
— Сами знаете, Егор Власьич,— потупилась Феня,— в де-
ревне нашим и без меня есть нечего, а к фабричному делу я не
приучена...
— Ладно,— все тем же неприветливым тоном сказал тот,
кого девушка величала Егором Власьичем,— некогда разговоры
разводить. Я тут с фронту на три дня приехал, да задержался,
раз дело такое — царя скидают... У сестры я буду, в Сестро-
рецком. А может, у него,— показал он на молодого человека
с берданкой,— тоже случайно нашел, племянника.
— Ты, Феня, приходи на Путиловский,— весело подхватил
рабочий,— спросишь меня в граверной. Дядя, верней всего,
у меня заночует.
— Кто это? — настороженно спросил Аркадий Сергеевич,
когда фронтовой солдат и пугиловец вышли.
— Егор Власьич? Дядя мой... Лопатин... По отцу, ко-
нечно. .. А второй — братишка... двоюродный, Астахов ему
фамилия,— ответила Феня и, снова покраснев, убежала на
кухню.
Некоторое время все молчали. В кабинете снова зазвонил
телефон, но только после повторного звонка Аркадий Сергеевич
вышел из оцепенения и снял трубку.
— Да, я. Что? Войска перешли на сторону восставших?
Что? Победила революция...— странным голосом повторил он
и, покрутив головой так, словно его кто-то душил, сорвал с шеи
салфетку и злобно крикнул в телефонную трубку: — А ну вас
к черту... с вашей революцией!
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
I
До Москвы Немешаев доехал без особых приключений.
Офицерская форма, в которую он облачился, давала право про-
езда в вагоне второго класса с билетом третьего. Это была дав-
няя привилегия офицеров. Немешаев узнал о ней еще в дет-
стве, когда, бегая по пыльному двору, подружился с Женькой
Ростовцевым, сыном живущего во флигеле рыжего капитана.
41
Отец Женьки немилосердно пил, никто во дворе не видел
его иначе, как в подпитии. Раз в неделю капитан напивался до
> беспамятства, и весь двор гоготал, глядя, как плутоватый ден-
щик, подмигивая потешавшейся толпе, тащит за ноги безды-
ханное тело вывалявшегося в грязи ротного.
Но в двунадесятые праздники и дни тезоименитства членов
царской фамилии капитан затягивался в синий мундир с золо-
тыми эполетами, и хотя от него сквозь сильный мятный запах
попрежнему разило сивухой, даже дворовые мальчишки прони-
кались к нему уважением. Мятные лепешки капитан потреблял
в огромном количестве, чтобы заглушить запах водки и лука,
которым обычно закусывал.
Спившемуся офицеру было не до сына. Мать Женьки хо-
дила в одном и том же неряшливом черном капоте, неприче-
санная, с опухшими глазами и дергающимся лицом и непре-
рывно курила папиросы своей набивки.
Дружбе мальчиков никто не мешал. Мать же Владимира,
придавленная нуждой вдова, даже покровительствовала ей.
Занималась она шитьем на дому, обшивая за харчи и ничтож-
ную поденную плату семьи мелких чиновников и другого небо-
гатого люда. Не гнушалась она и стиркой и другой черной ра-
ботой, когда это удавалось делать без большой огласки.
Старинный, построенный на крутом берегу Немана город
считался губернским, но в нем, как в местечке, все знали друг
друга, и ухо надо было держать востро.
То, что сын дружит с офицерским отпрыском, было для ма-
тери Владимира предметом гордости и постоянного хвастов-
ства. Умирая, отец взял с нее слово, что она определит сына
в гимназию и выведет его в люди.
Когда отец умер, мальчику было шесть лет. Ценой неве-
роятной экономии и* лишений, на которые способна только
любящая мать, был нанят студент, подготовивший Владимира
в классическую, имени Александра Первого Благословенного
гимназию. Зато ни одной из сестер не удалось проучиться
дальше церковно-приходской школы.
Обе они были старше его и очень рано начали зарабаты-
вать,— за учение Владимира приходилось платить шестьдесят
рублей в год. Почти столько же стоила обязательная форма,
учебники и мелкие приношения помощнику классного настав-
ника и педелям, без благоволения которых пребывание малень-
кого Немешаева в гимназии превратилось бы в постоянную
пытку.
На одной парте с Владимиром сидел сын председателя гу-
бернской казенной палаты, вместе с ним учились дети офице-
ров местного гарнизона и кое-кого из помещиков и даже сын
самого вице-губернатора,
42
Но Немешаев чувствовал себя хорошо и просто только
с Женькой, поступившим в гимназию на год раньше его и по-
прежнему не гнушавшимся своей дружбой с сыном салопницы.
Когда Владимир был в третьем классе, опившийся на ма-
неврах капитан скоропостижно скончался. Такого же рыжего,
как хозяин, казенного мерина, на котором * ездил покойный,
увели со двора, денщик куда-то исчез, а вскоре, захватив сына,
уехала в Козлов и обер-офицерская вдова.
Дружба с Женькой обогатила Немешаева множеством све-
дений, относившихся до офицерского быта. Еще не поступив
в гимназию, он знал, например, что подполковника, штабс-ка-
питана и подпоручика необходимо величать по следующему,
высшему чину. Он твердо усвоил, что офицер может должать
в мелочной лавчонке и не платить за квартиру, но, не отдав
карточного долга, обязан застрелиться. В театре и цирке во
время антракта офицер вынужден был стоять, солдату и даже
фельдфебелю должен был говорить «ты» и не имел права дру-
жить с «рябчиками», как называли штатских.
Свод всех этих чаще неписаных законов остался в памяти
и пригодился Немешаеву теперь, когда студенческую тужурку
пришлось заменить походной гимнастеркой служащего Зем-
ского союза. Попав в одно купе со щеголеватым штаб-офице^
ром, он 'вспомнил об уроках Ростовцева и, щелкнув каблу-
ками, спросил:
— Разрешите остаться, господин полковник?
Полковник поспешно поднялся, и Владимир удивился его
непонятному замешательству.
— Пожалуйста, молодой человек, пожалуйста. Садитесь,
прошу вас,— суетливо забормотал он, и тут только Немешаев
понял, что сосед его совсем не полковник, а такой же, как и
сам он, «земгусар».
У служащих Земского союза, в отличие от офицеров, на
околыше была круглая, как у военных чиновников, кокарда,
а положенные по должности звездочки располагались на чер-
ном просвете не треугольником, а по прямой.
После взбудораженного Петрограда с набитыми вооружен-
ными солдатами грузовиками, пальбой с чердаков и разгром-
ленными полицейскими участками Москва поразила Немеша-
ева своим непонятным спокойствием и провинциальной тиши-
ной. По дебаркадеру к вагонам бежали носильщики в свежих,
твердых, как жесть, передниках. Встречающих поезд было не-
много, все больше какие-то дамы, и только устланный спав-
шими солдатами заплеванный пол полутемного зала третьего
класса напоминал о том, что в стране который уж год идет
разрушительная война.
Подхватив свей брезентовый саквояж, Владимир прошел
43
в буфет первого класса. За столиками сидели подвыпившие
офицеры, сновали официанты в потертых смокингах; в длинно-
горлых бутылках от лимонада открыто подавались водка и
аптекарский спирт, и Немешаев подумал, что, пожалуй, как и
все петербуржцы, переоценил размах начавшихся в столице
беспорядков.
Выпив стакан тепловатого чая, он сдал саквояж на хране-
ние и вышел на Каланчевскую площадь.
В свое время; получив долгожданный аттестат зрелости, он
поступил в Московский университет. В Москву переехала стар-
шая сестра, и мать рассчитывала, что Владимир будет жить
у нее на хлебах. Но ни с сестрой, ни с ее мужем, приказчи-
ком чаеразвесочной фирмы, пожилым уже, очень мелочным и
трудным человеком, Немешаев не ужился и, бросив даровую
квартиру на Остоженке, начал ночевать у товарищей. Зачетов
он так и не сдал и осенью, переведясь в Петербург, оказался
снова на первом курсе.
Во время войны он помирился с сестрой, но путь на Осто-
женку раз навсегда себе заказал.
И теперь, очутившись в Москве, Немешаев решил, что по-
камест пошатается по Первопрестольной, наведается на Мохо-
вую, в студенческую столовку, и, если встретит кого-либо из
знакомых, останется на несколько дней.
Он дошел до Красных ворот и, так как спешить было не-
куда, свернул на Садовую-Спасскую.
Если бы не обилие на улицах раненых и инвалидов, Москва
ничем бы не отличалась от довоенной. Те же ухабистые мосто-
вые, прикрытые грязным снегом; оборванные извозчики на уз-
ких санках; обшарпанные вагоны трамвая, в которых нового
было разве то, что вместо кондуктора тяжелую кожаную сумку
надел через плечо-стеснявшийся непривычной профессии сту-
дент; бесчисленные церкви, церквушки и часовни и деревянные
домишки с такими же деревянными, но оштукатуренными ко-
лоннами за чахлыми палисадниками. Казалось, о революции
никто здесь и не слышал; а если бы и услышал, все равно ре-
шил бы, что она Москвы не касается.
Владимир дошел до Спасских казарм и неожиданно убе-
дился, насколько ошибочным было это первое его впечатление.
Густо облепив чугунную решетку, продрогшие от долгого
ожидания люди, в большинстве мастеровые и студенты, пере-
кликались с солдатами, высыпавшими на обширный казармен-
ный двор. Несколько смельчаков отважилось перелезть через
ограду. О чем они говорили с обступившими их «земляками»,
не было слышно, но солдаты явно колебались и то двигались
к воротам, то снова отходили вглубь двора.
44
— Требовают, чтобы на улицу шли, а тем боязно,— слово-
охотливо пояснил Владимиру прильнувший к решетке чуйка.
Створки железных ворот дрогнули и, скрипя на шарнирах,
начали отходить. Солдаты построились, послышалась приглу-
шенная шумом команда, и сразу же раздался гулкий топот
подкованных сапог.
Из ворот, держа привычное равнение, выходила рота. Офи-
церов не было видно, роту вел ефрейтор. Толпа неожиданно
присмирела, и стало так тихо, что до Владимира донеслось
даже тяжелое дыхание солдат.
Перестраиваясь на ходу и подравнивая взятые на плечо
ружья, солдаты вышли наконец на улицу, и вдруг напряжен-
ную тишину взорвало ликующее «ура».
— Ура! — подхватил Немешаев.
— Ура! — исходя криком, орали вокруг него захваченные
общим подъемом люди.
— Правое плечо вперед, арш,— скомандовал ефрейтор, и
рота повернула к Красным воротам.
Забыв о студенческой столовке, в которую он собрался, Не-
мешаев шел за шагавшей ротой, пока не добрался до Воскре-
сенской площади. На площади стояла тысячная толпа, темнели
красные флаги, слышались звуки Марсельезы.
Пока солдаты кружным путем шли к городской думе, про-
шло порядочно времени, и Владимир с удивлением заметил,
что над Москвой стелются сумерки. У Иверской зажелтел язы-
чок неугасимой лампады, золотые звезды на куполе часовни
стали почти не видны.
Грохоча сапогами и прикладами, солдаты входили в думу.
На каменное крыльцо вышел подпоручик в шинели внакидку.
Ладная папаха съехала на затылок, выбившиеся из-под нее
взмокшие волосы прилипли ко лбу.
— Господа офицеры, вас просят в думу, в штаб револю-
ционных войск,— обратился он к глазеющей на думское
крыльцо толпе.
Мешковатый прапорщик в очках нерешительно отделился
от толпы и вошел в думу. За ним довольно вяло последовал
поручик. Потом на крыльцо взобрались еще два офицера.
— А вы, товарищ? — спросил у Немешаева подпоручик,
придерживая спадавшую шинель.
«Напрасно я стал так близко от крыльца»,— недовольно по-
думал Владимир и сконфуженно признался:
— Я не офицер.
— Все равно, пожалуйте в думу,— сказал подпоручик и
скрылся в дверях.
Владимир, как завороженный, поднялся на крыльцо. В думе
было не протолкнуться. Густой табачный дым, как туман, висел
46
в пролетах лестницы. Шла непонятная суета, блестели офицер-
ские погоны, синели околыши студенческих фуражек. Длинно-
волосый военный врач, взмахивая полуседой бородой, огром-
ной, как у рождественского деда, уставился на Владимира и
неожиданно бросил:
— Вы будете начальником санитарной части.
— Я не врач,— виновато сказал Немешаев и тотчас услы-
шал от бородатого ту же фразу, которая привела его в думу.
— Все равно. Немедленно принимайтесь за дело. Все
равно,— устало повторил бородатый и сразу же забыл о Не-
мешаеве.
«Но я ничего не понимаю в санитарном деле»,— хотел ска-
зать Владимир, но говорить было не с кем. Бородатый доктор
затерялся в толпе, и отыскать его в кипевшем в думе водово-
роте казалось невозможным.
П
Как ни старался Владимир добросовестно отнестись к этому
первому своему назначению и организовать хоть что-нибудь
похожее на санитарную часть, у него ничего не получалось.
Ехидный голос твердил ему, что покамест нет ни револю-
ционных войск, ни боев с ранеными и убитыми. Единственная
рота, прибывшая из Спасских казарм на защиту думы, не по-
мышляла о сражении. Поставив винтовки в козлы, солдаты не-
торопливо попивали чаек и уничтожали французские булки
с колбасой и сыром. И чай и бутерброды подавали суматош-
ные курсистки.
«Что же все-таки должна делать санитарная часть револю-
ционной армии?» — в который уж раз спрашивал себя Неме-
шаев, но все тот же внутренний голос коварно отвечал: «Щи-
пать корпию», и’ против воли вспоминались великосветские
дамы из когда-то прочитанных исторических романов и по-
вестей.
Ломая голову над тем, куда же применить свои силы, Не-
мешаев пробивался сквозь затопившую думу разношерстную
толпу. Время от времени людской поток вталкивал его в ка-
кую-нибудь из тесных боковых комнатушек, облюбованную
одной из возникших здесь не очень понятных, но заведомо ре-
волюционных организаций.
Потом Немешаева вынесло в огромную комнату, скорее,
зал, наполненный военными, и он догадался, что находится
в том самом штабе, куда зазывали офицеров с высокого дум-
ского крыльца. Стоявший вблизи прапорщик с лишенными
ресниц тускловатыми глазками на сером, угреватом лице по-
казался знакомым. Спустя немного Немешаев вспомнил и его
46
фамилию — Губкин. В тот год, когда Владимир учился в Мо-
скве, он постоянно встречал Губкина то в столовке на Мохо-
вой, то у «курсёх» на Девичьем поле, то на Серпуховке в Ком-
мерческом — словом там, где обычно собирались студенты.
В вылинявшей студенческой фуражке и старенькой форменной
тужурке поверх косоворотки, Губкин, казалось, принадлежал
к той немногочисленной группе студентов, которая даже свое
пребывание в университете использовала только как ширму
для работы в революционном подполье.
В разговорах со студентами Губкин обычно намекал на то,
что принадлежит к запрещенной партии социалистов-револю-
ционеров и что-то такое делает чуть ли не в самой их боевой
организации. Был он не то вольнослушателем, не то учился
в вечернем, так называемом «народном» университете Шаняв-
ского, и, по правде говоря, не только сторонившимся его тре-
тьекурсникам, но и неопытному Немешаеву особого доверия
не внушал.
Но встретить здесь, в думе, знакомого показалось на-
столько приятным, что Владимир сразу же окликнул пра-
порщика.
— Немешаев? Это хорошо, что ты здесь,— в свою очередь
узнал его и Губкин.— Мы мобилизуем все силы. Ты из Питера?
Давно ли?
— Только вчера,— сказал Владимир и поспешил выложить
слухи, ходившие по столице.
— Пойдем, я представлю тебя начальнику штаба. Он тоже
из студентов ина ш,— предложил прапорщик, произнеся это
«наш» с особой многозначительностью.
Он потащил Немешаева к окруженному офицерами столу,
за которым все в той же шинели внакидку сидел зазвавший
Владимира в думу подпоручик.
— Немешаев. Знаю еще по университету. А это — началь-
ник нашего штаба,— познакомил их Губкин.
Вскинув на Немешаева покрасневшие от бессонницы глаза,
подпоручик предложил Владимиру раздобыть для штаба ав-
томобиль.
— Извините, но где его достать? — недоуменно спросил
Немешаев.
— Где угодно. Возьмите солдат. Выйдите на улицу. Рекви-
зируйте любую машину. Надо установить связь с артиллерией,
она на Ходынке,— надсаженным голосом сказал подпоручик.
Владимир не успел дать согласие, как подпоручик уже от-
вернулся, а Губкин, словно обрадовавшись, что нашел для ста-
рого товарища подходящее занятие, порылся в карманах и
протянул «дачный» никелированный бульдог.
47
— Захвати с собой... на всякий случай. И действуй. Да
набери охотников из солдат,— посоветовал он и исчез.
Немешаев начал снова проталкиваться через толпу и до тех
пор ожесточенно работал локтями, пока не оказался около по-
кончивших с чаепитием солдат.
Ни командира, ни старшего с солдатами не было. Даже
ефрейтор и тот куда-то исчез. Солдатами никто не занимался.
Им не объяснили даже, зачем их позвали в думу. Они чувство-
вали бы себя куда спокойнее, если бы их развели по постам.
Вынужденное безделье тяготило их, и когда Владимир вызвал
охотников, солдаты живо отозвались.
Собрав с пяток солдат, Немешаев вышел из думы и недо-
уменно огляделся по сторонам. Не так давно еще Воскресен-
ская площадь была полна народу. Теперь около думы не было
никого. Сумерки давно отошли, над заснеженными крышами
чернело глухое небо, знакомые очертания близкого Алексан-
дровского сада терялись в густой, как тина, ночной мгле.
Городовых, как и днем, не было видно. Но из разговоров
Владимир знал, что в манеже спешился эскадрон жандармов,
а командующий Московским военным округом генерал Мрозов-
ский едва ли не час назад ввел в Москве осадное положение.
Доставленный в думу приказ предупреждал, что захваченные
с оружием в руках будут расстреливаться на месте.
Немешаев оглянулся на шагавших следом солдат и не без
зависти подумал, как хорошо рядовым: за них и размышляет
и решает все командир. Но командир из него был все-таки ни-
кудышный. Он не знал даже простейших команд и, захвати
с собой из думы взвод или хотя бы отделение, не сумел бы по-
вести его за собой.
С этими же пятью довольно неуклюжими, совсем не воин-
ственными запасными можно было не церемониться. Доста-
точно было крикнуть: «За мной, товарищи!» — и они шли без
всяких этих малопонятных команд и перестроений, которым на
площадях и пустырях Питера обучали новобранцев.
Немешаев повернул на Тверскую. Она была безлюдна и не-
приветлива. Не было даже извозчиков. И только у Скобелев-
ской площади появился направляющийся к Охотному легковой
автомобиль.
— Стой! — вытаскивая свой дачный револьвер, крикнул
Немешаев, хотя машина была еще далеко.
Солдаты поняли и сразу рассыпались в цепь.
Автомобиль замедлил ход и, миновав губернаторский дом,
остановился. Откинувшийся на сиденье выхоленный полковник
в довоенном сером пальто с золотыми погонами недоуменно
глядел на оцепивших улицу солдат.
— Ваш автомобиль реквизирован,— грубо сказал Неме-
48
шаев, боясь выдать овладевший им страх. А вдруг офицер
начнет спорить, поднимет шум, выстрелит? Кто поручится, что
в губернаторском доме не дежурят казаки?
— Реквизирован? — растерялся полковник.
От него пахло каким-то сложным запахом: крепкими ду-
хами, дорогим вином, сигарным дымом... Может быть, он воз-
вращался из «Яра», с удовольствием подставляя разгорячен-
ную голову встречному ветру. И вдруг в центре огромного го-
рода грубое фронтовое слово. Реквизирован? Он ничего
не понимал.
- — В чем д-де-ло? — заикаясь, спросил он.
Охвативший Владимира страх мгновенно исчез.
— Не угодно ли вам последовать со мной в штаб револю-
ционных войск? — с удовольствием нажимая на непривычное
слово «революционных», спросил он полковника.
— Революционных! — ахнул полковник, и кровь сразу от-
хлынула от его розовых щек.— Нет уж, вы сами, пожа-
луйста,— жалко забормотал он и, выскочив из автомобиля,
трусцой побежал в сторону Страстного монастыря.
— Трогай! В думу! — все еще держа револьвер в руке,
скомандовал шоферу Немешаев, когда не поместившиеся в ку-
зове солдаты пристроились на крыльях автомобиля.
У думы уже стоял второй автомобиль, пригнанный от-
куда-то из-под Эрмитажа.
— Поехали на Ходынку,— заторопил начальник штаба.
Немешаев втиснулся между каким-то штатским и Губки-
ным, автомобили тронулись и бешено понеслись по вымершим
улицам.
К ночи подморозило, свистевший в лицо ветер казался ле-
дяным, уши щипало. Оказавшийся рядом подслеповатый чело-
вечек в пенсне на обезьяньем лице, наполовину ушедшем в ба-
рашковый воротник, стараясь перекричать шум мотора, начал
выговаривать всем, что напрасно поехали без охраны. На пути
в переулках — засады городовых, автомобиль могут обстрелять
из-за любого угла...
Устав жаловаться и брюзжать, сморщенный человечек про-
кричал в ухо Владимиру, что фамилия его Пеликан и что сам
он, слава богу, старый социал-демократ, межрайонец.
Брызгая слюной, он тут же начал ругать большевиков, сры-
вающих революционное единство. Что представляет собой это
«единство», Владимир не знал, но спросить постеснялся.
За разговорами они не заметили, как приехали на Ходынку.
Шофер круто затормозил, автомобили стали бок о бок и тотчас
же их окружили возбужденные артиллеристы. У многих в ру-
ках были фонари и самодельные факелы, плац гудел от за-
хлестнувшей его буйной толпы, солдаты наперебой рассказы-
4 Две семьи
49
вали о том, что произошлр на Ходынском поле. Артиллеристов
еще накануне загнали в казармы, отлучки в город были запре-
щены. Агитаторов ловили и отправляли в полицию. Наконец
солдаты взбунтовались, арестовали офицеров и, разбив склады
и цейхгаузы, разобрали оружие.
В думе на автомобили погрузили пачки прокламаций. На-
щупав в кузове влажную еще пачку, Немешаев протянул ее
ближайшему артиллеристу. Солдат нетерпеливо рванул шпа-
гат, десятки рук потянулись к рассыпающимся листкам, и
вдруг, как вспорхнувшие голуби, листовки взлетели над жадно
расхватывавшей их толпой.
Сам собой возник митинг. Взобравшись на сиденье авто-
мобиля, начальник штаба потребовал, чтобы солдаты с пуш-
ками двинулись к думе. Говорить было трудно, мешал шум,
солдаты больше кричали «ура», чем слушали.
Сорвав голос, подпоручик уступил место Губкину. Солдаты
угомонились и второго оратора слушали лучше. Прапорщик
говорил что-то о земле и воле и настаивал на войне до побед-
ного конца.
Губкина сменил солдат в неуклюжей шинели и надвинутом
на глаза картузе. Он ехал во втором автомобиле, и Владимир
не обратил бы на него внимания, если бы смутно освещенный
ручными фонарями горбоносый профиль его не показался
знакомым.
Говорил солдат просто, избегая громких слов и политиче-
ских формулировок, которыми так охотно пересыпали свою
речь предыдущие ораторы, и больше налегал на тяготы окоп-
ного сидения и на то, насколько бессмысленно мастеровому
или мужику, поставленному под ружье, умирать или превра-
щаться в калеку неизвестно зачем и во имя чего...
«Большевик»,— решил Владимир.
— Насчет войны, товарищи, дело ясное, ни к чему нашему
брату война,— продолжал солдат, и Немешаев заметил, как
внимательно начали слушать взбунтовавшиеся артиллеристы
этого совсем не по-ораторски выступавшего неказистого чело-
века.— Конечно, не для каждого война убыток и разорение,—
говорил солдат,— для иного она лучше всякого праздника. Мо-
сковские заводчики на ней уже миллионы нажили, да и питер-
ские от них не отстают. Не в накладе и помещики, и купцы, и
генералы: все на войне разбогатели, и если уж не тысячи, то
ордена заработали. А вот наш брат, нижний чин, тот что от
войны получает? Либо его снарядом убьет, либо немцы газами
отравят, либо без ноги останется и пойдет потом христа ради
просить. Да и воюем мы с чем? В прошлом году в наступление
пошли, не то что снарядов, одна винтовка на пятерых была.
А сапоги? А кормят чем? Мясом с червями...
5Q
— Много ты знаешь, чем в окопах кормят. Из жидков не-
бось, и фронта не нюхал,— перебил его мордастый фельд-
фебель.
— Побольше тебя, шкура,— огрызнулся солдат,— сам на
Юго-западном в окопах вшей кормил и даже крест заработал^
Солдат сердито распахнул шинель, вероятно для того, что-
бы показать привинченный к гимнастерке георгиевский крест,
и тут только Владимир узнал в нем Слуцкого, студента из по-
литических, с которым познакомился еще в начале войны на
сходке в Технологическом.
Слуцкий ходил тогда в вылинявшей студенческой фуражке,
но во всем остальном ничем не отличался от рабочего. Тот же
куцый пиджак, ситцевая косоворотка, заправленные в сапоги
брюки из чертовой кожи.
Учился он где-то за Невской заставой, в Психо-неврологи-
ческом, и был из рабочих, кажется, табачников, сдавших
экстерном.
Познакомивший их товарищ после некоторых колебаний
сказал, что Слуцкий — социал-демократ и притом крайнего,
ленинского толка. Стихов Владимира Слуцкий сразу же не
одобрил, и отношения так и не завязались.
Спустя год Немешаев встретил его в солдатской шинели.
Оказалось, что Слуцкий побывал на фронте, был ранен и
только что выписался из госпиталя. Почему-то они обрадова-
лись друг другу и чуть не подружились, хотя Слуцкий и был
намного старше Владимира.
Спустя несколько месяцев он вновь появился в Петрограде
и дал понять, что живет под чужой фамилией.
Изредка они встречались. Кажется, Слуцкий с фальшивым
паспортом поступил на Путиловский завод. Однажды, повстре-
чав Владимира на Загородном, он ходил с ним до тех пор, пока
Немешаев не догадался, что Слуцкому негде ночевать.
«Вы можете переночевать у меня»,— предложил Владимир.
Слуцкий охотно согласился, но предупредил, что Немешаев
может нажить неприятности и раз навсегда испортить свои от-
ношения с полицией. «Пока я не имел с ней никакого дела.
И вообще мне на нее наплевать»,— сказал Владимир и тотчас
же спохватился, поняв, как хвастливо звучат его слова.
Он предложил гостю свою кровать. У Слуцкого был такой
измученный вид, что всякий на месте Немешаева поступил бы
так же.
Едва стащив рваные сапоги, гость уснул. Утром он при-
знался, что три ночи ходил по Петрограду. Была зима, стояли
морозы, и Владимир представил себе, как зяб и мерзнул неле-
гальный в своей дрянной шинелишке.
4*
61
«Мне не оставалось .ничего другого. Квартиры, где я мог
переночевать, провалились. Охранка неистовствует...»
Немешаеву очень хотелось поговорить о политике, но гость,
наотрез отказавшись от завтрака и даже не умывшись, заторо-
пился.
Через четыре дня в начале второго кто-то осторожно посту-
чался в окно. Комната, которую снимал Немешаев, была в пер-
вом этаже и выходила окнами во двор.
Догадавшись, что это Слуцкий, Немешаев через форточку
знаками показал ему на черный ход и осторожно, на цыпочках,
провел в комнату. Не счистив даже с себя снега, Слуцкий за-
снул на стуле и, хотя около его дырявых сапог образовались
лужицы, так и не проснулся.
На рассвете, пока Немешаев еще спал, он исчез и больше
не появлялся.
«Должно быть, в охранку попал»,— огорчился Немешаев.
Но Слуцкий оказался на свободе и совершенно неожиданно
объявился в Москве.
— Залман! — обрадованно воскликнул Владимир, выбрав-
шись из автомобиля и подойдя к солдату, слезшему под одоб-
рительные возгласы и зычное «ура» артиллеристов.
— А, это вы,— сказал Слуцкий, нисколько не удивившись
неожиданной встрече. Он целиком был поглощен тем, что де-
лалось вокруг него.— Поговорим при случае... Вы не обижай-
тесь,— продолжал он,— я очень рад встрече с вами, но сейчас
не до этого...
— Демагог. Все они такие, большевики,— желчно сказал
Пеликан, когда Немешаев вернулся на свое место.— А может,
немецкий провокатор,— понизив голос, добавил он и, привстав
в автомобиле, разразился длинной речью, наполненной множе-
ством мудреных, часто непонятных даже Владимиру слов.
Говорить он был мастер и хотя ни разу не запнулся и, как
бусы, нанизывал слова, солдаты скоро перестали его слушать
и заглушали его речь гомоном и шумом.
— Пора в думу,— заторопился подпоручик, и автомобили
тронулись в обратный путь.
Вернувшись в думу, он почему-то назначил Немешаева де-
журным офицером штаба.
Пока они ездили, дума опустела, разбрелись даже толкав-
шиеся в штабе офицеры, в коридорах и комнатах стояла не-
привычная тишина, и все же на Владимира свалилось множе-
ство неожиданных забот. Внезапно выяснилось, что в пришед-
шей из Спасских казарм роте осталось не больше взвода. Но
и задержавшихся в думе солдат удалось не сразу собрать.
Владимиру вместе с вызвавшимися помогать ему доброволь-
цами пришлось обойти все три этажа, пока не построился этот
62
единственный сборный взвод, который в случае надобности
можно было противопоставить спрятавшимся в манеже жан-
дармам.
— А как же насчет патронов, ваше благородие? — озабо-
ченно спросил вызвавшийся быть за «старшого» солдат.
— Каких патронов? Мало их здесь, что ли? — удивился
Владимир, показывая на стоявшие у стены цинковые ящики.
— Так то ж не наши, ваше благородие. Даже не поймешь
сразу, чи они германьские, чи у австрияков взятые, а только
нам они ни к чему,— сокрушенно сказал солдат и протянул
свою трехлинейную винтовку.
В поисках патронов Немешаев снова пошел по этажам. На
бесчисленных дверях появились свежие надписи, за ночь в опу-
стевшей думе развелось еще больше всяких организаций, и
в глазах уже начинало рябить от всех этих комитетов и ко-
миссий.
Нужные патроны наконец отыскались. Но едва Владимир
вернулся к себе, как к нему притащили помятого, насмерть
испуганного человека в разорванном надвое пиджаке.
— Шпик! Убить его мало! — тяжело дыша, сказал задер-
жавший неизвестного рабочий и выложил на стол выданное
Московским охранным отделением удостоверение и крохотный
фотографический аппарат.
— Заснял нас, стервец,— продолжал рабочий и в сердцах
стукнул кулаком по втянутой в плечи голове провокатора.
— Не смейте его бить! Революция должна быть бескров-
ной! — истерично взвизгнул кто-то, и Немешаев не сразу узнал
голос Пеликана, неожиданно выросшего между рабочим и
шпиком и оттеснившего их от стола дежурного офицера, к ко-
торому новые добровольцы уже подводили какого-то другого
задержанного ими подозрительного человека.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
I
Петя стоял в ярко освещенном гараже и смотрел, как на-
звавшийся шофером невзрачный солдат неумело заводит от-
цовский «Рено». Нарядный автомобиль сверкал лаком и ни-
келем и, казалось, сам готов был выкатить на Разъезжую;
дворник Ферапонт давно распахнул створы железных ворот,
а мотор все еще не заводился. Тяжелая ручка все время сры-
валась, солдат вспотел, но все-таки не бросал своего кажу-
щегося бесцельным занятия,
§9
— Еще раз крутану —и поедем,— самонадеянно бормотал
он.— Это, братцы мои, для меня пара пустяков. Я, может, при
штабе дивизии состоял и самого генерала возил... А завести
мне что... Раз плюнуть для меня — завести... А ну-ка, кру-
тани,— устало предложил он Пете.
Петя с готовностью схватил ручку, но она соскочила, и гим-
назиста заменил кто-то из вызвавшихся рабочих.
Младший из Гусевых снова отошел в сторонку и испуганно
подумал, что может вот точно так же оказаться лишним и
когда автомобиль тронется.
«Кто их знает, не захотят взять с собой — и все... В «Рено»
больше семи человек не поместится, раз он четырехместный.
Ну, двое на крыльях устроятся. А около гаража все еще тол-
пится человек тридцать, и всем им, наверно, до смерти хочется
ехать арестовывать министров...» — огорченно размышлял
Петя.
Предстоящая поездка представлялась ему настолько заман-
чивой, что сразу бледнели и таяли, как мыльные пузыри, те
бурные радости, которые испытал семиклассник, сначала за-
владев в разбитом оружейном магазине первым в жизни на-
стоящим револьвером, а затем трижды пальнув из него в го-
родовых, спрятавшихся на чердаке и оттуда постреливавших
по собравшейся внизу толпе.
Но и револьверы, которых к вечеру стало три, и стрельба
по городовым, которую гимназист повторил еще два раза и
уже на других улицах, и даже охотничий винчестер, о котором
Петя мечтал с четвертого класса,— все это гроша ломаного не
стоило сравнительно с тем заманчивым делом, ради которого
он пожертвовал автомобилем отца.
«Неужели они не возьмут меня с собой? Ведь я же сам
привел их в папин гараж»,— волновался Петя, прислушиваясь
• к неясному клокотанью в моторе.
Он украдкой пересчитал толпившихся у гаража людей и
с радостью убедился, что их осталось почти вдвое меньше.
«Хоть бы мотор не заводился подольше»,— подумал он и
чуть не помолился, как это делал по детской еще привычке на
уроках латинского и физики.
В моторе что-то угрожающе захлюпало, это было верным
признаком того, что он скоро заработает. Петя оглядел ожи-
давших автомобиля людей.
«Не возьмут, ни за что не возьмут»,— ужаснулся гимназист
и, не выдержав, беззвучно помолился.
Мотор выстрелил с такой силой, что можно было подумать
о разорвавшейся рядом бомбе. Тотчас же послышался мерный
стук, и выдававший себя за шофера солдат обрадованно под-
мигнул протолкавшемуся к автомобилю высокому матросу
с наганом за поясным ремнем.
— Видал? Как миленький заработал,— похвастался он.
Но мотор внезапно заглох и, сколько ни накручивали со-
скакивавшую ручку, не подавал больше никаких признаков
жизни.
— Заело,— огорченно вздохнул солдат и, скинув ветхую
шинелишку, нацелился полезть под машину.
Высокий матрос с загоравшимися ненавистью глазами, ко-
торого Петя боялся больше чем кого-либо из всей этой пестрой
компании, положил могучую руку на заметно подавшееся
плечо неудачливого шофера и ехидно спросил:
— Так ты генерала возил, браток? А может, самого Нико-
лая? Или Алиску с Распутиным?
— Помощником ездил,— виновато признался солдат, бояз-
ливо косясь на свирепеющего матроса.— Ну, а тут, вижу, не-
кому везти, я и решился выручить... А мотор, точно на грех,
ни в какую...— показал он на автомобиль.— Должно, свечи
или... это самое... магнето сломалось,— неуверенно произнес
он, стараясь показать, что знаком даже с мудреными автомо-
бильными частями.
— Магнето сломалось... Придумал тоже... А еще шо-
фер,— презрительно процедил матрос, делая ударение на пер-
вом слоге,— в бога тебя и в крест...
Минуты две он изрыгал непостижимо сложное и длинное
ругательство и вдруг совершенно спокойно и почти друже-
любно предложил:
— Дай, гляну, что там с зажиганием. Я ведь в этом деле
малость маракую. Электрик,— пояснил он и открыл капот ав-
томобиля.
— Настоящего шофера надоть,— сказал кто-то из глазев-
ших на возню с автомобилем солдат.
— А где его возьмешь, настоящего? — отозвался молодой,
обросший вьющейся кудрявой бородкой рабочий, сразу по-
нравившийся Пете своим мягким и незлобивым характером.
За день, проведенный вместе, они успели сблизиться; Петя
знал, что фамилия рабочего Астахов и сам он работает подма-
стерьем гравера на Путиловском заводе.
— Слушай, малец, ты не знаешь, где шофер с этой ма-
шины? — прислушавшись к разговору Астахова с солдатом,
спросил Петю злобствовавший матрос.
— Знаю, на Васильевском. На Седьмой линии,— радостно
сказал Петя. Ему приятно было снова оказаться в центре вни-
мания, как это было, когда он предложил провести в знакомый
гараж. О том, что автомобиль и гараж принадлежат отцу, он
предусмотрительно умолчал.
55
— Вот и дура! Что с того, что знаешь. Хоть бы и не знал
вовсе,— рассердился матрос, и Петя решил, что он снова от-
пустит какое-либо невероятное ругательство. Но матрос сверк-
нул глазами и укоризненно продолжал: — Разве до твоего шо-
фера доберешься, когда трамваи не ходят? Да и то — сходишь
туда на своих на двоих, а он, может, и не заглядывал домой
которые сутки... Нет уж, придется без него обойтись.
Матрос сбросил бушлат и начал возиться с мотором.
То, что автомобиль не удавалось наладить, было Пете на
руку. Шумная компания, которую Петя привел в отцовский га-
раж, быстро редела.
«Четырнадцать... Одиннадцать... Девять...— сосчитал про
себя гимназист.— Теперь поеду».
В том, что матросу удастся завести мотор, он не сомне-
вался. Человек с таким характером и бешеными глазами все
может...
Внезапно семиклассник вспомнил, что, считая оставшихся
около гаража людей, пропустил выдававшего себя за шофера
солдата и матроса, полезшего под машину. Он еще раз прове-
рил — и ахнул. У автомобиля оставалось десять человек. Сам
он был одиннадцатым.
«Не возьмут»,— мрачно решил он. Пока он занимался
всеми этими подсчетами, матросу удалось завести мотор. По-
слышалось ровное постукивание, но размеренный шум этот по-
казался гимназисту похоронной музыкой.
Желание поехать арестовывать министров было настолько
непреодолимым, что Петя, чувствуя, как от страха у него заби-
рает под ложечкой, протиснулся к матросу и, запинаясь,
спросил:
— А к-как же я? Не-уже-ли я н-не п-поеду?
Голос его сорвался, и чтобы сдержать навернувшиеся
слезы, он оглушительно захлюпал носом.
— А на кой ты сдался...— начал матрос. И вдруг произо-
шло чудо.— А ведь малец прав. Раз сюда нас привел, пусть
с нами и едет,— сказал матрос, и Петя удивился, какими доб-
рыми вдруг сделались его бешеные глаза.— Не сомневайся,
возьмем,— ободрил он гимназиста и сел рядом с взявшимся за
руль солдатом.
Сесть в кузов Петя не решился, хотя Астахов и предложил
ему место.
— Нет, я лучше на крыле устроюсь,— сказал он и, не ожи-
дая ответа, лег на крыло, ухватившись за него левой рукой и
вытянув правую с крепко зажатым винчестером. Именно в та-
кой позе лежали на крыльях реквизированных артрмобилей
восставшие волынцы,
«Жаль только, что никто не увидит»,— вздохнул он про
себя.
— Смотри, малец, не свались,— предупредил матрос и при-
казал шоферу трогаться.
Вести автомобиль хвастливый солдат все-таки умел, хотя
семиклассника порядком потряхивало на ухабах. Темные,
плохо освещенные улицы были безлюдны, трамваи в этот день
даже не вышли из парка — к забастовавшим заводам примк-
нули вожатые и кондукторы, и, выехав на трамвайные рельсы,
шофер дал такой ход, что Петя потерял ориентировку и не
узнавал знакомых проспектов и улиц.
Пронизывающий февральский ветер раздувал полы пальто,
пальцы, зажавшие винчестер, онемели, держаться за крыло
становилось невыносимым, и гимназист несказанно обрадо-
вался, когда автомобиль остановился у солидного, освещенного
матовыми фонарями особняка.
От неудобной позы руки и ноги у Пети затекли, и, слезая,
он свалился на мостовую. Он сразу же поднялся, но впопыхах
уронил винчестер. Впрочем, было не до ружья. Петя совер-
шенно замерз. Ему даже показалось, что в животе у него обра-
зовались сосульки, и он начал ожесточенно похлопывать себя
по этой чувствительной части тела.
Огромный матрос, которого у гаража товарищи называли
то Панфиловым, то попросту Федей, настойчиво стучал кула-
ком в резные двери, время от времени отпуская ругательства и
проклятия. Двери не открывались, и кто-то, кажется, Астахов,
подняв ружье, начал постукивать дулом по зеркальным стек-
лам особняка.
Наконец послышалось шарканье ног и чьи-то испуганные
голоса. Должно быть, в передней советовались, впускать или
не впускать непрошенных гостей.
— Кто там? — спросили .из-за двери.
Вместо ответа Панфилов обрушил на дверь приклад с та-
кой силой, что расщепил филенку. Щелкнул замок, и Петя вме-
сте со всеми ворвался в просторную прихожую. За спиной его
кто-то повернул выключатель, в передней стало настолько
светло, что после темной улицы гимназист почувствовал себя
ослепленным. Даже могучая спина Панфилова расплывалась
в глазах, и, уже не видя ничего, кроме нее, Петя пробежал по
коридору, миновал две или три комнаты и, едва не растянув-
шись на скользком, как лед, паркете, очутился лицом к лицу
с лысоватым, ничем не примечательным старичком в стеганом,
крытом камлотом халате. Халат распахнулся, из-под него вид-
нелись парадные, с золотым лампасом брюки. Сквозь отсту-
пившие далеко ото лба седые до желтизны, редковатые волосы
просвечивала старческая дожа. Седая бородка обрамляла
57
склеротические щеки, и. неожиданными рядом с ней казались
подкрашенные усы, кончик одного из которых был нафабрен и
подвит кверху, а второго почему-то свисал на бескровные губы.
Глаза старика были лишены всякого выражения, он даже
не казался испуганным.
— Вы ко мне? — засуетился он, явно не понимая того, что
происходит.
Длинноволосый студент зачем-то выступил вперед и фаль-
цетом сказал:
— Ваше высокопревосходительство, вы арестованы.
— Собирайся,— отталкивая студента, сурово приказал
Панфилов.
— Пожалуйста, милостивый государь, к вашим услугам,—
беспомощно залепетал старик, послушно снимая халат.
— Старик-то из ума выжил,— негромко сказал Астахов.
Петя благодарно поглядел на молодого гравера,— приятно
было, что хоть кто-то в этой взрослой компании обращается
с ним как с равным.
— Кто это? — полушепотом спросил семиклассник.
— А вы сами не знаете? — удивился Астахов, обращаясь
к польщенному гимназисту на «вы».— Царский министр.
Штюрмер. Бывший председатель Совета министров. Из немцев
и такой прохвост, что...
— Чего языком треплешь? Службы не понимаешь! — обо-
рвал его Панфилов.— Знаешь, что есть часовой? Лицо непри-
косновенное. И не может ни разговаривать, ни курить. А все
мы здесь вроде как на посту. Понял? И ты, малец, помалки-
вай,— приструнил он Петю.
— Я не нижний чин! И нечего меня цукать,— огрызнулся
гравер.
Петя покраснел и испуганно подумал, что уж кого-кого,
а его в два счета могут заставить отсюда, с Большой Коню-
шенной, затопать на Разъезжую, и тогда прощай и Тавриче-
ский дворец, и Государственная дума, и возможность быть
в самой гуще революции.
«Буду молчать, как каменный»,— решил Петя и от усердия
даже прикусил нижнюю губу.
Осторожно пятясь, он переместился к двери и оттуда, ста-
раясь не лезть на глаза матросу, начал молча разглядывать и
самого Штюрмера, и комнату, в которую они попали, видимо
его кабинет.
Кабинет был вроде папиного. Ничего особенного и мини-
стерского в нем не было. О высоких постах, которые занимал
хозяин, говорил лишь поясной портрет последнего царя, висев-
ший над необъятным письменным столом. Портрет этот неожи-
69
данно привлек внимание угрюмого солдата, с вечера примкнув-
шего к компании и так и не проронившего ни слова.
— Будя, поцарствовал,— внезапно сказал солдат и, потя-
нувшись к портрету, злобно проткнул его штыком.
— Но, но, не озоруй без толку! — нестрого, больше для
порядка прикрикнул на него Панфилов.
Глаза министра попрежнему ничего не выражали. Не дей-
ствовали на него и всхлипывания, доносившиеся из соседней
спальни.
— Прошу вас, ваше высокопревосходительство, одевай-
тесь,— согнулся длинноволосый студент, раздобывший расши-
тый золотом камергерский мундир Штюрмера.
Штюрмер продолжал пребывать в оцепенении, и если бы
не широко раскрытые глаза, гимназист решил бы, что он спит.
Вынырнувший из-за чьей-то спины камердинер, такой же
ветхий, как его хозяин, одел Штюрмера; откуда-то появилась
казавшаяся не по росту большой хорьковая шуба, и, бережно
поддерживаемый под руки лакеем и длинноволосым студентом,
Штюрмер начал медленно двигаться к выходу.
Он не проронил ни слова ни пока его, как тюк, укладывали
в автомобиль, ни на всем длинном пути до Таврического
дворца.
Гимназист снова улегся на крыло. Мотор довольно скоро
завелся, но едва автомобиль тронулся, как оказалось, что уже
светает. В возне со Штюрмером Петя не заметил, как прошла
долгая февральская ночь.	।
На Марсовом поле автомобиль задержал патруль восстав-
шего лейб-гвардии Преображенского полка. Узнав, что везут
арестованного министра, солдаты раскрыли дверцу лимузина
и кое-кто даже залез внутрь.
На Французской набережной автомобиль снова остановили.
На этот раз это были, кажется, кексгольмцы, и семиклассник
порадовался, что столько петроградских полков перешло на
сторону революции.
Еще на набережной автомобиль обгонял торопившихся
куда-то прохожих. Чем ближе к Литейному, тем многолюднее
делалось на тротуарах. На мосту было черно от народа, валом
валившего с Выборгской стороны, а на Шпалерной толпа шла
прямо по истоптанному ногами, побуревшему снегу.
— Арестованного министра везем,— сердито пояснял си-
девший рядом с шофером Панфилов, но толпа неохотно рас-
ступалась, и останавливаться приходилось все чаще и чаще.
Огромный двор Таврического дворца был набит до отказа.
Все пространство между дворцом, пристроенными к нему фли-
гелями и чугунной оградой казалось рыжевато-серым от оби-
59
лия солдатских шинелей. Была забита и прилегавшая к Тав-
рическому часть Шпалерной.
Окрики Панфилова перестали действовать. Люди так
плотно стояли друг к другу, что автомобиль пришлось оста-
вить, даже не въехав во двор.
Продвижение по Шпалерной заняло столько времени, что
едва начавшийся на Большой Конюшенной рассвет сменился
пасмурным зимним утром.
«Пожалуй, около девяти, если не больше»,— решил Петя.
Часов у него не было, папа купил бы их, если бы не проклятые
двойки по латыни и физике.
«Только бы попасть в думу»,— мечтал семиклассник и не-
терпеливо посматривал на автомобиль, у которого возились
Панфилов, Астахов и гривастый студент.
«Чего они мешкают, вели бы»,— негодовал Петя. У него
все было наготове. Фуражка сдвинута на затылок, винчестер
взят на руку, как и полагалось инсургенту. Слово это Петя
услышал от длинноволосого, и оно ему очень понравилось, как
и то, что студент оказался не скучным эсдеком, а самым на-
стоящим анархистом.
Правда, при дневном свете анархист этот выглядел не очень
привлекательно. Жирные, падавшие на плечи волосы его каза-
лись намазанными маслом, и семиклассник подумал, что они
липкие на ощупь. Зеленая, франтовато сшитая, с очень узкой
талией и пышной ватной грудью студенческая шинель была
на плечах и между лопатками усыпана чем-то серым, и Петя не
сразу понял, что это перхоть. Лицо у анархиста было какое-то
незапоминающееся, с тусклыми, невыразительными глазами и
грязноватой щетиной на небритых щеках. Ржавая двустволка,
которой он был вооружен, висела не на ремне, а на самой обык-
новенной веревке.
Давно сложившееся в голове романтическое представление
об анархистах несколько потускнело. Осмелев, Петя протолк-
нулся к студенту, чтобы поглядеть, что он такое делает вместе
с матросом и гравером с Путиловского у застрявшего в толпе
лимузина.
К удивлению гимназиста, все трое занимались тем, что
безуспешно будили упорно не просыпавшегося министра. Нако-
нец Панфилов вытащил Штюрмера из кузова и с помощью
молчаливого солдата, Астахова, анархиста и даже Пети пота-
щил во дворец.
— Это — Штюрмер,— довольно невежливо тыкая озябшими
кулаками в шубу министра, гордо провозгласил Петя.
— Штюрмер! — пронеслось по рядам.
Тотчас же незнакомые солдаты и вооруженные ружьями
6Q
студенты образовали вокруг арестованного сановника ощети-
нившееся штыками кольцо.
В этом живом кольце все еще не проснувшийся министр был
благополучно доставлен в вестибюль переполненного народом,
неумолчно гудевшего Таврического дворца.
II
По странному капризу судьбы, арестованных министров
сразу начали помещать в так называемый министерский па-
вильон Государственной думы.
Никто не знал, кто отдал это распоряжение. Накануне,
когда кем-то из бесчисленных добровольцев был доставлен
в Таврический бывший министр юстиции Щегловитов, его от-
вели в это небольшое здание. Выстроенное еще при Столыпине,
оно предназначалось для отдыха министров, участвующих в за-
седаниях Государственной думы. Второго арестованного ми-
нистра уже намеренно привели сюда, и четырехкомнатный па-
вильон неожиданно превратился во временную тюрьму для
царских сановников.
Арестованные устраивались на тех самых креслах, на кото-
рых сидели прежде, когда решали судьбы необъятной империи.
Вся обстановка в министерских комнатах, начиная от огромных
зеркал и обитой шелком вычурной дворцовой мебели, остава-
лась прежней, но у дверей и в простенках стояли солдаты
в смазных сапогах, в полчаса превратившие навощенный узор-
ный паркет в серый, как шинельное сукно, пол.
На солдатах были погоны лейб-гвардии Преображенского
полка.
Перейдя первой в Преображенском полку на сторону рево-
люции, четвертая рота еще накануне с оружием пришла
в думу. В наружных караулах стояли волынцы, и преобра-
женцы сами нашли для себя дело: караулить арестованных
министров.
Когда Штюрмера втащили в министерский павильон, там
были уже арестованные. Проскользнувший в комнаты, несмотря
на окрик унтер-офицера, Петя застал человек десять. Испуган-
ные, с отвисшими губами и помутившимися глазами, они тре-
вожно поглядывали на часовых. Разговаривать было запре-
щено, ходить по комнате и даже вставать с места — тоже.
Командовавший ротой унтер из рабочих сразу решил, что
министерский павильон не полковая гауптвахта, на которой
проштрафившиеся офицеры играли в карты, и не очень пря-
чась, выпивали. И хотя арестованных министров и генералов
всякое думское начальство величало по имени-отчеству и обра-
61
w
щалось с ними, как с желанными гостями, унтер начал посту-
пать с сановными арестантами так, как с ним, мастеровым,
обращались в любом полицейском участке.
Он заставлял онемевших от страха министров выворачи-
вать карманы и отбирал у них шелковые помочи, пилочки для
ногтей и другие запрещенные в тюрьме предметы.
Подвергся обязательному обыску и доставленный в па-
вильон Штюрмер.
— Эй, вы, которые тут начальство, принимай арестованного
гада,— вытирая пот, сказал Панфилов так громко, что утонув-
шие в креслах сановники дико уставились на него.
— Не ори,— с напускной строгостью сказал унтер и лукаво
подмигнул озорному матросу.
Он принудил Штюрмера вывернуть карманы камергерских
брюк, пошарил огрубелыми рабочими пальцами во внутреннем
кармане мундира и, выложив на стол обнаруженные у аресто-
ванного вещи, занялся их разбором. Гимназист с жадным лю-
бопытством наблюдал за этой занятной процедурой. У начав-
шего приходить в сознание министра оказались два носовых
платка, хитроумный прибор для ногтей со множеством пилочек
и напильничков, банковская чековая книжка, ключи от несго-
раемого шкафа, пачка новеньких, хрустящих десятирублевок,
конверт с какими-то карточками и перламутровый перочинный
ножик, который Петя обязательно стащил бы, если бы не по-
боялся сурового унтера.
Раскрыв конверт, унтер извлек оттуда кофейного цвета фо-
тографии неопределенных старичков в шляпах-канотье и дам
помоложе в боа из перьев, видимо родных арестованного ми-
нистра. Пока Петя рассматривал фотографии, какая-то кар-
точка, выскользнув из пачки, мягко шлепнулась на стол, и
гимназист увидел совершенно голых мужчину и женщину в та-
кой непристойной позе, что ему сразу сделалось жарко.
— Молод еще глядеть,— отобрав карточку и брезгливо су-
нув ее обратно в конверт, сказал унтер и презрительно поглядел
на Штюрмера; «Тоже кавалер! Из самого песок сыплется,
а поди ж ты, какими делами занимается».
Арестованный внезапно пришел в себя. Неожиданно для
гимназиста тусклые глаза его вдруг приняли осмысленное
выражение.
— Господа нижние чины!—жалко залепетал Штюрмер,
униженно хватая за руки обступивших его солдат.— Как перед
истинным... Это все Протопопов, все он... Я и государю импе-
ратору докладывал, что я против...
— Арестованному разговаривать не полагается,— прикрик-
нул унтер и толкнул бывшего премьера в кресло.
Семиклассник настолько увлекся, что не заметил, как от-
62
бился от компании, с которой приехал в Таврический. Когда он
спохватился, ни свирепого матроса, ни симпатичного Астахова,
ни обсыпанного перхотью анархиста в павильоне не было. Ра-
зыскать их в сутолоке переполненного дворца было трудно,
и гимназист решил остаться покамест у арестованных. Пона-
чалу все шло гладко. Унтер ушел в караульное помещение, ча-
совые, видевшие, что Петя привез арестованного старичка, пока
не предпринимали попыток выгнать гимназиста из павильона.
.Без разрешения арестованные не смели вставать с кресел.
Время от времени караульный начальник подавал короткую
команду: «Встать!» И тогда министры как один поднимались
с места и, построившись гуськом, начинали прохаживаться во-
круг стоявшего посередине покрытого скатертью огромного
стола.
Между тем в павильон привели новых арестованных.
Один из арестованных был жандармским генералом, дру-
гой — неприятный старик в шелковой рясе и высоком кло-
буке — оказался другом Распутина митрополитом Питиримом.
Жандармский генерал, не переставая, вытирал проступав-
ший на его расстроенном лице обильный пот, и Петя не мог без
смеха глядеть, как дергалась, словно от падучей, пухлая гене-
ральская рука. Митрополит Питирим был и вовсе вне себя.
В примыкавшем к павильону полуциркульном зале он на-
столько ослабел, что едва не растянулся на замусоленном
паркете. Ноги его внезапно подкосились, нагрудный крест
коснулся пола, опустившаяся, как юбка, у которой треснул
пояс, шуршащая ряса взмела окурки и пыль. Какой-то студент
подсунул под митрополита стул. Питирим, как мешок, рухнул
на него, и добровольные конвоиры, поняв, что иначе им все
равно не втащить в павильон высокопреосвященного, понесли
его вместе со стулом. В дверях стул застрял, вторую створку
никак не удавалось открыть, и вцепившийся в стул владыка так
и застыл в этой нелепой позе, загораживая проход...
Еще смешней показался Пете знаменитый Горемыкин.
В' Таврический его привезли без шапки, в чьей-то накинутой
на плечи солдатской шинели. Длинные седые баки делали быв-
шего министра-председателя удивительно похожим на гимнази-
ческого швейцара Фадеича, настолько старого и дряхлого, что
он дремал, даже открывая парадную дверь.
Пока Петя с мальчишеским азартом наблюдал эти забавные
сценки, в павильон вернулся отлучавшийся куда-то унтер. На
этот раз с ним был какой-то прапорщик.
Из того, что унтер сказал часовым, Петя понял, что пожи-
лой, ничем не интересный прапорщик с лицом мелкого приказ-
чика или телеграфиста назначен командовать ротой. Петя огор-
чился за разбитного унтера, но в павильон, неумело держа под-
63
носы с чаем и бутербродами, вошли три похожие друг на друга
курсистки и два совершенно одинаковых студента в новых ту-
журках. Гимназисту мучительно захотелось есть, и он перестал
думать о несправедливо обиженном унтере.
Поставив подносы на стол, курсистки принялись поить чаем
арестованных, студенты же пошли за новой партией чая и бу-
тербродов.
Из-за всей этой суматохи Петю еще некоторое время не за-
мечали. Но унтер повел себя как предатель — и вдруг ни с того
ни с сего придрался к гимназисту.
— А вы чего здесь делаете, барчук? — спросил он.— Шли
бы домой.
Семиклассник обиделся и, почтительно шаркнув ножкой, по-
просил у прапорщика разрешения остаться.
— Не могу. Не положено по закону,— замотал головой пра-
порщик, глядя на Петю безжизненными глазами,— не поло-
жено. .. Никому... Абсолютно никому... Абсолюман,— зачем-
то неуклюже повторил он по-французски.
Новый командир роты куда-то заторопился, и Петя впри-
прыжку побежал за ним, выклянчивая разрешение остаться
в павильоне, но прапорщик сделал вид, что не слышит.
Внезапно в двух шагах от них появился Керенский, не раз
бывавший на Разъезжей. Глаза депутата Государственной
думы неестественно блестели, подстриженные бобриком волосы
щеткой торчали на непропорционально большой голове.
— Здравствуйте, Александр Федорович! — вырываясь впе-
ред, подобострастно поклонился гимназист.
Он боялся, что Керенский не узнает его,— настолько ошале-
лый вид был у давно не высыпавшегося адвоката.
Но Керенский, против ожидания, сразу вспомнил его и, про-
тянув руку, рассеянно сказал:
— Здравствуй, Петя! Как папа?
— Ничего, спасибо. Он... вообще...— покраснел Петя и
поперхнулся, вспомнив, как злобно глядел на него накануне
отец.
Но Керенский, не дождавшись ответа, исчез в толпе, и Петя
так и остался с полуоткрытым ртом.
— Вы знакомы с Керенским? Почему вы мне об этом сразу
не сказали? — восхитился прапорщик.— Хорошо, я согласен,—
продолжал он, не давая гимназисту опомниться,— вы будете
моим, так сказать, помощником...
В чем будут заключаться его новые обязанности, Петя не
знал, но сделаться помощником ротного ему показалось очень
лестным, и он, вернувшись в павильон, важно сказал унтеру:
— По приказанию господина прапорщика... остаюсь. И
даже помощником... Понял?
64
— Никак нет,— признался унтер и почесал в затылке.— Ну
что ж, придется подождать их благородие...
Через полчаса прапорщик вернулся в павильон, и Петя
с огорчением узнал, что ему придется помогать курсисткам раз-
давать министрам чай и бутерброды.
— Вместе с тем вы будете контролировать их работу,—
сказал прапорщик, заметив вытянувшееся лицо гимназиста.
Арестованные сановники не очень охотно пили чай и совсем
не притрагивались к бутербродам. Два дня Петя не обедал, не-
тронутые министрами бутерброды пробудили в нем волчий
аппетит.
Выпив три стакана чаю и съев по два бутерброда каждого из
имевшихся на подносе сортов — с голландским сыром, чайной
колбасой, кетовой икрой и ветчиной,— семиклассник почувство-
вал непреодолимую сонливость. Точно назло в павильоне стояла
немыслимая жара; несмотря на революцию, в комнатах топили,
как при старом режиме, а арестованные, боясь простуды, не
позволяли открывать форточки.
От духоты гимназиста разморило. Боясь заснуть, он поки-
нул арестованных министров и начал бродить по думе. И тут
в переполненном Екатерининском зале он второй раз и уже
в совсем иной обстановке увидел Керенского.
Прорезая расступившуюся толпу, неправдоподобно бледный
Керенский порывисто шел, неестественно, как на памятнике,
вытянув правую руку, и истерично выкрикивал:
— Не сметь прикасаться к этому человеку!
Тот, о ком он говорил, жалко тащился несколько поодаль,
совершенно серый от охватившего его ужаса.
— Протопопов!.. Он, сукин сын... К стенке его!..— слы-
шались негодующие возгласы, и гимназист с любопытством по-
глядел на всесильного министра внутренних дел.
Какой-то солдат угрожающе вздернул штык, но Керенский,
словно обезумев, заслонил арестованного и, совсем как на
сцене, надтреснуто крикнул:
— Только через мой труп...
Петя решил, что солдат воткнет сейчас свой синеватый
штык в грудь исступленного депутата, но этого не случилось, и
он пристроился в хвосте странной процессии, двинувшейся
к министерскому павильону.
Впереди шел Керенский, за ним — Протопопов, затем до-
бровольный конвой из студентов и юнкеров.
— Не сметь прикасаться к этому человеку! — с надрывом
повторял Керенский.
— Ваше превосходительство, отдаю себя в ваше распоря-
жение,— полушепотом твердил бывший министр, и не находись
О Две семьи
65
Петя так близко, он не расслышал бы этого благодарного бор-
мотания.
— Не сметь прикасаться к этому человеку! — в последний
раз выкрикнул Керенский и пропустил бывшего министра в па-
вильон.
Гимназист проскользнул мимо конвоя и стал свидетелем не-
понятной сцены.
Вслед за министром в комнату стремительно ворвался Ке-.
ренский и, с размаху захлопнув двери, бросился в кресло.
Он как-то сразу обмяк и, поманив к себе ободрившегося
Протопопова так, словно это было где-нибудь в гостиной, лю-
безно сказал:
— Садитесь, Александр Дмитриевич!
ГЛАВА ПЯТАЯ
I
Астахов, обросший наивной бородкой подмастерье гравера,
ездивший арестовывать Штюрмера, ушел из министерского па-
вильона сразу же после того, как строгий унтер принял раскис-
шего министра.
Случайную компанию, с которой он связался накануне вече-
ром, Астахов покинул без сожаления. Да и попал он в нее
только потому, что неожиданно обнаружил среди всех этих не
знавших друг друга людей Егора Лопатина, которого не видел
уже порядочно лет.
Егор приходился Астахову родным дядей. В давние времена,
бывая у тетки Дарьи, жившей в Разливе, Николай не раз ку-
пался в озере и ходил на рыбалку с лихим пареньком, ни-
сколько не задававшимся своим двойным старшинством,— ему
было лет на шесть больше, нежели Астахову.
Егорка задолго до войны, чтобы не быть в тягость нуждаю-
щейся сестре, подался на заработки на Урал и так и остался
работать на одном из уральских заводов. В начале войны
он приехал в Питер, и тогда же, со слов тетки, Астахов по-
нял, что сильно возмужавший и превратившийся в Егора
Власьевича участник его детских развлечений пошел по стопам
Дарьиного мужа Прокофия Ивановича и тоже «ударился в по-
литику».
Потом, насколько слышал Астахов, дядю в наказание за
причастие к политике забрили в солдаты и послали на фронт.
И то, что Николай встретил Лопатина в первые же дни револю-
ции не только вооруженным, но и с самодельным красным бан-
66
том на шинели, было воспринято им как нечто само собой
разумеющееся. Но он не успел толком переговорить с дядей.
Ждать, пока неудачливый шофер заведет автомобиль, показа-
лось Лопатину скучным. Возможно, впрочем, что у него ока-
зались другие дела, поважнее, чем поездка за царскими мини-
страми. Но, едва покинув квартиру адвоката и спустившись
в гараж, Лопатин вдруг заторопился.
— Дай-кось я твой адресок запишу,— сказал он Астахову,—
если урву часок, обязательно разыщу.
Он записал в свою потрепанную записную книжечку адрес
Астахова, и со свойственной ему наблюдательностью Николай
заметил, что почерк у дяди, хотя он нигде кроме начального
училища не учился, оказался довольно разработанным и скорее
присущим человеку конторского труда, нежели рядовому ра- •
бочему.
— Ты ужо поезжай с ними, раз добыли автомобиль. А я тут
по кое-каким делам смотаюсь. С земляками повидаться
надо,— многозначительно пояснил Лопатин, и Николай понял,
что речь идет вовсе не об обычных земляках, а о каких-то его,
Егора Власьевича, по всей видимости, партийных связях.
— Сам понимаешь, какие дела разворачиваются,— усмех-
нулся Лопатин и покинул гараж.
Астахов остался один в незнакомой ему компании, и вместе
с ней поехал на Большую Конюшенную. Но, доставив наконец
в Таврический дворец бывшего министра, Николай понял, что
все эти поиски автомобиля и возня с выжившим из ума стари-
ком напоминают скорее пустую забаву, нежели те настоящие
дела, которыми занимаются и Лопатин и уж наверняка Про-
кофий Иванович, десятка полтора лет отдавший революции.
Порядком надоели Астахову и те случайные люди, с кото-
рыми он ездил арестовывать Штюрмера. Длинноволосый сту-
дент был ему неприятен, матрос раздражал своей неуемной
злобой и резкостью, гимназист смешил.
Астахов еще раз подумал, что, будь он около Прокофия Ива-
новича, ему ни за что не пришлось бы заниматься подобными
пустяками. Пахомова он не видел с января, с того дня, когда
сестрорецкого токаря, незадолго до этого с подложным паспор-
том на имя Евстигнеева появившегося на родном для Николая
Путиловском заводе, арестовала охранка. Тогда же были схва-
чены и отправлены в Кресты и предварилку почти все осталь-
ные заводские большевики. Астахов боялся, что возьмут и его,
хотя в партии он не состоял и только выполнял отдельные пору-
чения Прокофия Ивановича.
С неделю после арестов Николай не ходил на завод и даже
не ночевал дома. Но страхи оказались напрасными. Выдавший
организацию провокатор не знал Астахова, и Николай вскоре
5*	67
начал работать в той же граверной мастерской, в которой
распространил не одну большевистскую прокламацию.
Вчера все заключенные в Крестах и предварилке политиче-
ские были освобождены разбившей тюрьмы и полицейские
участки революционной толпой. Астахов узнал об этом, к сожа-
лению, слишком поздно. Куда делся Прокофий Иванович после
своего освобождения, он не знал, но считал, что старый под-
польщик вряд ли способен отправиться к себе в Разлив и
отлеживаться дома в такие горячие дни... На мгновение мельк-
нула мысль, что Пахомов может быть здесь, в переполненном
до отказа и как бы превратившемся в своеобразный штаб ре-
волюции Таврическом дворце.
Размышления его прервал знакомый голос.
— Николай! — услышал он возбужденный выкрик над са-
мым своим ухом.
— Пашка! — обрадовался Астахов и, повернувшись, уви-
дел Денисова, слесаря из шрапнельно-сборочной мастерской.
Подобно Астахову, а порой и вместе с ним Денисов не раз
выполнял поручения старого подпольщика, то подбрасывая
в мастерскую направленные против войны листовки, то отыски-
вая на другом конце огромной заводской территории нужного
рабочего и передавая ему полушепотом непонятную, явно за-
шифрованную фразу.
Они были ровесниками. Но Денисов дальше городского
училища не пошел, и, казалось, между ним и сдавшим за шесть
классов гимназии подмастерьем гравера не могло быть ничего
общего. Николаю он нравился своей прямотой и хватким
умом, сказывавшимся, несмотря на недостаточную грамотность
и неизбежную наивность суждений, а известный риск, которому
оба они подвергались, выполняя поручения Пахомова, на-
столько сблизил их, что они подружились.'
В отличие от коренного питерца, которым был Николай,
Денисов жил в столице всего лишь с войны и застрял в ней
случайно, приехав из Астрахани погостить к кому-то из род-
ственников матери. Он порядком тосковал по родному городу
с его раздольной Волгой, богатейшими рыбалками, копеечными
арбузами и многоязычной портовой голытьбой и остался в Пи-
тере и постуйил на казенный Путиловский завод только потому,
что с войной ему начал грозить призыв на военную службу.
Ненависть к солдатчине Павел перенял у отца, слесарничав-
шего в мастерских пароходного общества «Кавказ и Меркурий»
и одинаково не выносившего ни царской полиции, ни всякой
иной казенной и особенно военной службы.
Огромный Путиловский завод с первого дня войны щедро
предоставлял отсрочки военнообязанным, и это-то и заставило
68
Павла надолго обосноваться в неприветливой столице с ее
промозглыми туманами и вечно хмурым небом.
Поступив на завод, Денисов отошел от родственников ма-
тери (сводный брат ее служил дворником на Песках) и после
первой же получки переехал в рабочую казарму, расположен-
ную вблизи облюбованной мастерской.
Довольно скоро завелись и новые знакомства. Но Астахов,
может быть, потому, что оба они были разительно непохожи
друг на друга, сразу полюбился Денисову, и возникшая между
ними дружба не нарушилась и тогда, когда в самый канун
нынешних событий Николая неожиданно выбрали в стачечный
комитет. Павел, конечно, не мог и претендовать на такое дове-
рие рабочих. Бросив работу в шрапнельно-сборочной вместе
с остальными фабричными, он с первого дня забастовки торчал
в стачечном комитете и с той же охотой, с которой бегал прежде
с поручениями Прокофия Ивановича, оказывал комитету мно-
жество всяких услуг.
— А ты знаешь, кого я здесь видел? — не успев поздоро-
ваться, поспешно выложил Денисов.— Его, самого... Евстиг-
неева. Только он совсем не Евстигнеев, а Пахомов... Вот здо-
рово!
Прокофий Иванович был опытным конспиратором, и на
Путиловском заводе никто, кроме Николая, не знал его настоя-
щей фамилии. Не знал бы ее, наверно, и Астахов, если бы не
родство и невозможность скрыть от Николая то, что было ему
отлично известно. Но Денисова метаморфоза, происшедшая со
старым сестрорецким токарем, ошеломила, и он еще долго
говорил бы об этом, если бы Николай нетерпеливо не
прервал его:
— А на что конспирация, чудак? Веди-ка меня к нему.
Денисов хотел что-то сказать, но понял нетерпение това-
рища и, усиленно работая локтями, начал проталкиваться
сквозь толпу, заполнившую огромный вестибюль дворца.
Не умея толкаться с такой бесцеремонностью, с которой это
делал Денисов, Николай чуть было не потерял его из виду. На-
конец в комнатах, занятых только что образовавшимся Советом
рабочих депутатов, ‘обрадованный Астахов заметил усатое
лицо Прокофия Ивановича.
В тюрьме Пахомов заметно осунулся. Щеки опали, кожа
приобрела тот землистый оттенок, который всегда бывает у аре-
стантов. Но глаза у Прокофия Ивановича весело искрились,
щетинистые, чуть тронутые сединой усы оживленно двигались
над улыбавшимися губами, и Астахов решил, что никогда еще
не видел дядю в таком отменном расположении духа.
— Что в мастерских? Как дружки наши? Что с кружком?—
засыпал он племянника вопросами и, едва выслушав его тороп-
69
ливые ответы, спросил: — А ты в партию еще не определился?
И ты, Пашка? — повернулся он к Денисову.
— Да нет еще,— неопределенно ответил Астахов и оби-
женно замолчал. Ему показалось, что Прокофий Иванович
подшучивает над его, Николая, нерешительностью в этом во-
просе, хотя на самом деле он до сих пор был беспартийным,
или внепартийным, как тогда говорилось, по совершенно
другим причинам.
В сущности, вся жизнь Астахова была связана с Путилов-
ским заводом. Здесь, в Емельяновке, он родился, сюда с завода
принесли попавшего под паровой кран отца. Овдовев, мать
съехала с квартиры, но новую сняли неподалеку в деревянном
домишке на Ново-Проложенной улице, и Путиловский попреж-
нему был под боком.
В начале войны, когда умерла и мать, Астахов начал жить
врозь с братом. Но переехав на койку в Щелков переулок, он
опять оказался рядом с заводом.
На Путиловский, на котором работал и старший брат Антон,
Астахов поступил, окончив начальную школу. На заводе было
ремесленное училище, и с него Николай и начал.
Возможно, из него получился бы неплохой слесарь, если бы
не страсть к рисованию, одолевавшая его с малолетства/ Ему
было не больше семи или восьми лет, когда, получив от матери
медный грошик, он сам, как взрослый, покупал в соседней ме-
лочной лавчонке лист бумаги и рисовал осаду Порт-Артура.
Иной раз лавочник, восхитившись талантом ребенка, давал
ему второй лист бумаги уже от себя, и мальчик тут же начинал
рисовать все те же увлекавшие его бои с косоглазыми японцами.
Надо отдать справедливость его недетской наблюдательности —
и русские солдаты в белых рубахах и бескозырках с красным
околышем, и японцы в узких мундирах лягушечьего цвета и
светлых гетрах изображались им с помощью двух-трех цветных
карандашей довольно похоже.
Страсть к рисованию не помешала Астахову окончить ре-
месленное и стать подручным слесаря. Но у станка он прорабо-
тал недолго. Уступив настояниям окружающих, отец определил
его к граверу на Лермонтовский проспект.*
У гравера этого, обеспечившего добрую треть петербург-
ских дантистов и акушерок медными дощечками на двери,
Николай пробыл с год и, то ли потому, что на Лермонтовский
было далеко и хлопотно ездить, то ли по настоянию матери,
вернулся на Путиловский, имевший свою не ахти какую и со-
всем иного назначения граверную мастерскую.
Толковый и настойчивый мальчишка довольно быстро по-
стиг секреты граверного дела, и оно скоро не стало удовлетво-
рять его пытливость. Он начал много и беспорядочно читать и
70
понял, что должен учиться и любой ценой приобрести свиде-
тельство хотя бы об окончании шести классов гимназии,—
иначе нельзя было помышлять о поступлении ни в Академию
художеств, ни в Московское училище живописи, ваяния и зод-
чества, казавшееся особенно привлекательным. Ради поступле-
ния в училище Астахов и решил сдать необходимые экзамены
экстерном.
Это оказалось не легким делом — работать и одновременно
учиться. Нанимать репетитора было не на что и непривычно,
приходилось до всего доходить своим умом и подолгу блуждать
в потемках. Нужный диплом дался не сразу. Николай дважды
проваливался на экзаменах, и когда после третьей попытки по-
лучил желанный аттестат, от истощения и постоянного недосы-
пания его пошатывало, как пьяного.
Это было уже во время войны. За войну завод бурно раз-
росся, говорили, что на нем работает до тридцати тысяч. Не-
смотря на военное время, беспорядки на заводе не прекраща-
лись. Нет-нет да и вспыхивали забастовки, захватывавшие
большую часть мастерских. Забастовщиков лишали отсрочек,
отправляли в маршевые роты, сажали, но это не помогало.
По рукам ходила нелегальщина, все чаще на станках оказыва-
лись подкинутые кем-то прокламации.
Запрещенные листовки попадали и в руки Астахова, и
однажды он даже посетил собиравшийся у одного из рабочих
кружок. Кружок вел горбоносый приземистый человек. Настоя-
щая фамилия его была "Слуцкий, но в списках шрапнельно-сбо-
рочной мастерской он значился под чужим именем и для ма-
стера и для заводской администрации был только слесарем,
а не скрывавшимся от охранки большевиком.
Кружок просуществовал недолго. Слуцкого выдали, и ему
пришлось исчезнуть с завода.
На заводе были большевики и кроме Слуцкого. Но до того
дня, пока в соседней мастерской не появился снабженный фаль-
шивым паспортом Прокофий Иванович, Николаю и в голову
не приходило, что обыкновенные с виду рабочие, с которыми
он ежедневно встречался в проходной, принадлежат к беспо-
щадно преследуемой полицией партии.
У дяди были на заводе давние связи, и Астахов мог бы пе-
ренять их, если бы все еще не полагал, что будет художником,
и не видел в этом, а не в политике, которой занимался Проко-
фий Иванович, свое основное призвание.
Прокофий Иванович был человек начитанный и много ви-
давший. Говорил он, если была в том надобность, чисто и
гладко, не только не хуже гордившегося своим шестиклассным
аттестатом племянника, но и не уступая в этом любому прихо-
дившему на завод студенту из «политических».
71
Недели через две после ареста Прокофия Ивановича на
Путиловском забастовала шрапнельно-сборочная и несколько
других крупных мастерских. Астахова, несмотря на молодость,
почему-то выбрали в стачечный комитет, и он вместе с другими
выборными ходил к директору завода для переговоров. Генерал
пригрозил расчетом и предупредил, что ратники первого и вто-
рого разряда и молодые рабочие, пользующиеся отсрочкой, бу-
дут немедленно направлены к воинскому начальнику.
Самому Николаю это ничем не грозило: у него был белый
билет, освобождающий от призыва. Но угроза генерала оскор-
‘ била его так, что он чуть не разразился площадной бранью,
хотя никогда не ругался.
После переговоров с директором Астахов неожиданно для
себя оказался одним из самых непримиримых членов стачечного
комитета.
Стачка охватила завод. Администрация объявила о его
закрытии. Военнообязанным сообщили, что они лишены отсро-
чек. Наутро, собравшись у заводских ворот, путиловцы двину-
лись в город.
В Петрограде было тревожно. Еще в прошлом месяце хлеб
в булочных можно было получить, только постояв в очереди.
Теперь на рабочих окраинах становились в очередь уже с ве-
чера.
Передавали, что на Выборгской начались беспорядки. Не-
спокойно было на огромном Обуховском, на Балтийском, у «Си-
менс и Гальске» и на многих других заводах и фабриках. ‘
Едва двадцатитысячная колонна путиловцев двинулась по
Петергофскому шоссе, как к ней начали присоединяться стояв-
шие в очередях женщины. Немного спустя к колонне подошли
рабочие и работницы с недалекого Тентелевского завода, с «Тре-
угольника», с Российской'бумагопрядильной мануфактуры и
других фабрик помельче. Заколыхались взлетевшие над колон-
нами красные флаги, толпа запела «Варшавянку».
С этого дня Астахов не бывал дома. Вместе с другими он
швырял на Знаменской площади куски сколотого с мостовой
льда в конных городовых и видел, как казаки, оттеснив поли-
цейских, зарубили пристава.
Дородный пристав в сером офицерском пальто как-то
смешно съехал на круп вздыбившегося коня, по тонкому сукну
расплылось темное пятно, и Астахов не сразу понял, что это
кровь/
С несколькими незнакомыми ему агитаторами он проник
в казармы лейб-гвардии Волынского полка. Офицеры задер-
жали Астахова, но он сумел уговорить солдат, и те его освобо-
дили. Оказавшись на улице, он до тех пор не отходил от ка-
72
зармы, пока не договорился с каким-то унтером, согласив-
шимся поднять солдат на восстание.
На рассвете солдаты убили трех наиболее ненавистных офи-
церов и с ружьями вышли на улицу.
Случайная встреча с Лопатиным неожиданно привела Аста-
хова в Таврический дворец. Конечно, Прокофию Ивановичу и
в голову не приходило, как мужественно вел себя его выученик
в последние дни. И если Николай не вошел в партию, то вовсе
не потому, что он нерешительный человек...
По обиженному тону племянника Прокофий Иванович по-
нял, что задел Астахова, и приготовился сказать что-то утеши-
тельное. Но Денисов, видимо не испытывая ни малейшей обиды,
предупредил его.
— Вы же сами, Прокофий Иванович, говорили, что рано-
вато,— удивленно напомнил он.
— Эх ты, голова! Рановато-то когда было? — усмехнулся
сестрорецкий токарь.— Тогда, в подполье, при старом, можно
сказать, прижиме. А сейчас — в самую пору. Задачи-то теперь
перед партией стоят совершенно другие. Диалектику понимать
надо,— щегольнул он любимым своим словцом.
II
— Вы вот что поимейте в виду, други мои ситцевые: рево-
люция, она еще и не начиналась толком...— начал Прокофий
Иванович, с трудом оторвавшись от стола, за которым выдер-
живал непрерывные атаки всевозможных людей, обращавшихся
к старому подпольщику с самыми разнообразными и часто со-
вершенно неожиданными делами.
Судя по манере, с которой говорил старый токарь, слова его
адресовались к Пашке Денисову. В разговоре с племянником
Прокофий Иванович обычно избегал упрощенных оборотов и
не пускался в излишнюю популяризацию,— как-никак Николай
прочитал не одну сотню книг, и если уж и не разбирался в тон-
костях внутрипартийной борьбы, то не нуждался в том, чтобы
ему растолковывали самые простые вещи. Но старый подполь-
щик почему-то обращался к ним обоим, и Астахов не без новой
обиды подумал, что дядя хочет его уколоть и нарочно не про-
водит различия между ним и не очень грамотным слесарем.
Пройдя в думский буфет, Прокофий Иванович торопливо
глотал чай, одновременно поучая и Денисова и племянника, по-
камест оставшихся при нем и уже выполнивших не одно его по-
ручение.
— Тут вот что соображать надо,— продолжал он с наби-
тым французской булкой ртом.— Ну, свергли царя, ну, царских
73
министров за шкирку взяли и городовых с крыш поснимали.
Думаете, все? .. А кто к власти лезет? Это вы как полагаете?
Что нашему брату, рабочему или мужику, министерский порт-
фель дадут? Так, что ли?
Слово «портфель» он произнес с ударением на первом слоге.
Астахов подумал было поправить его, но тотчас же решил, что
к неправильному ударению дядя прибегнул нарочно, только для
того, чтобы снова подчеркнуть, что не делает различия между
рядовым слесарем и своим сторонящимся партии и потому ни-
чего не стоящим племянником.
— Вот чего он получит, наш брат, а не портфель,— сложив
пальцы в кукиш, показал Прокофий Иванович.
— Портфель, дядя,— не выдержал Астахов.
— Сам знаю, что портфель,— делая на этот раз правильное
ударение, огрызнулся сестрорецкий токарь,— да не в том дело.
Они эти самые портфели уже своим роздали, тем же помещи-
кам и капиталистам, что при царе были. А кто революцию де-
лал? Они? Кто народ поднимал? Дума? Дождешься от нее.
А ведь больше двухсот тысяч в последние дни бастовало. А кто
солдат на улицу выводил? Тоже думские? — неодобрительно
показал он на черный сюртук проходившего мимо депутата.—
Держи карман шире. Поняли?
Денисов послушно кивнул головой, хотя вряд ли понимал,
зачем немногословному подпольщику понадобились все эти раз-
мышления вслух. Астахов промолчал, но ему очень хотелось
ввернуть словечко насчет азов, которые он, Николай, знает
едва ли не с детства.
— Теперь другое возьмите,— разошелся Прокофий Ивано-
вич.— Думаете, с чего они кричали о войне до победы? И теперь
кричать будут! Вы им войну до победы доведите, а уж пока не
доведете, не смейте и пикнуть против хозяев. Вот какой тут рас-
чет! Поняли?
— Понял,— обрадованно подтвердил Денисов.
— А у нас свой расчет, и, надо полагать, не просчитаемся...
Мда... Они, господа эти хорошие, на всех углах заливаются —
великая да бескровная. А дай им волю, они бы всех нас в крови
утопили... Как в девятьсот пятом... Ну да это, как говорится,
бог не выдаст, свинья не съест... На этот раз и мы им маленько
крови спустим... И ты, Николай, это тож:е имей в виду... И не
думай, что ты все знаешь. Поумней тебя есть товарищи — и то
как следует не разбираются... Революция, она кому хошь го-
лову вскружит,— словно объясняя смысл своих пространных
рассуждений, закончил Прокофий Иванович и по привычке
сгреб и отправил в рот оставшиеся на столе крошки.— Ну,
пора! — заторопился он, и они начали проталкиваться через
клокочущую, как варево, толпу.
74
Он и впрямь напоминал чудовищное, серовато-черное, кипя-
щее на огне варево, этот прорвавшийся в Государственную
думу буйный людской поток, в котором, словно клочья пены,
всплывали белые косынки сестер милосердия.
— Куда это мы? — спросил Астахов, убедившись, что дядя
ведет их совсем не той дорогой, которой они не раз уже проби-
вались в Совет.
— В одном важном местечке побывать надо. Да и тебе при-
годится познакомиться,— сказал Прокофий Иванович.
То здесь, то там в огромном думском вестибюле и круглом
купольном зале стояли столики, за которыми курсистки бойко
продавали невесть откуда взявшиеся недавно еще запрещенные
брошюры и книжки. На стене за каждым таким столиком белел
плакат с указанием политической партии, которую представ-
ляла курсистка, и Астахов невольно удивился тому, что все-
возможных партий этих в Питере оказалось куда больше, не-
жели он мог предполагать.
Литературой торговали эсеры, меньшевики, межрайонцы,
какая-то группа «Единство», народные социалисты и трудовики,
«партия народной свободы» и еще кто-то. У одного из столиков,
находившегося несколько поодаль, Прокофий Иванович остано-
вился и оживленно заговорил с немолодой уже женщиной
с очень строгим и утомленным лицом. Несмотря на гладко при-
чесанные, с тугим узлом сзади волосы и галстук на беленькой
блузке, внешность неизвестной чем-то напомнила Астахову
старинные, новгородского письма иконы, которые он видел
в музеях. Что-то иконописное было и в скорбной складке по-
блекших губ, и в суровых морщинках около глаз, кажущихся
слишком большими на похудевшем лице, и в наклоне головы,
повернутой так, как это обычно делали древние иконописцы для
того, чтобы показать отрешенность от земной юдоли. В свое
время неизвестная, должно быть, была очень красива. Но и сей-
час эта необычная красота была только приглушена и как бы
слегка затушевана...
«Учительница? Нет. Вероятно, ссыльная»,— размышлял Ни-
колай. Прислушиваться к разговору он не стал и, чтобы не по-
казаться навязчивым, отвернулся и сделал вид, что рассеянно
смотрит по сторонам. Но Прокофий Иванович неожиданно по-
тянул его за рукав и, подтащив к неизвестной, сказал:
— Вот, Ольга Васильевна, племянник мой и выученик.
С Путиловского... Из граверной. А так... посещал кружок и,
конечно, выполнял отдельные поручения.
Ольга Васильевна пристально, словно изучая его, поглядела
на Астахова.
«Сейчас спросит, в партии ли я»,— обеспокоился Николай,
но Ольга Васильевна ни о чем его не спросила и круто поверну-
75
лась к подходившему к столику молодому, но выглядев-
шему явно старше своих лет человеку с небрежно подстрижен-
ными усами, прикрывавшими губу.
Человека этого, с которым дядя поздоровался на редкость
уважительно, звали Вячеславом Михайловичем. Судя по про-
стецкой косоворотке, выглядывавшей из-под пиджачка, Астахов
подумал, что это рабочий, но, поглядев на пенсне без оправы на
открытом русском лице этого дядиного знакомого, перерешил.
Перекинувшись с Вячеславом Михайловичем несколькими
фразами, сестрорецкий токарь познакомил племянника и с ним.
О Денисове дядя словно забыл, и, только отойдя от столика,
Николай понял, что Прокофий Иванович почему-то не счел
нужным знакомить слесаря ни с иконописной женщиной, ни
с человеком в косоворотке.
— Ты знаешь, где мы были? — отослав Денисова с каким-то
новым своим поручением, спросил сестрорецкий токарь, когда
они спустились вниз.— В Русском бюро Цека,— не ожидая
ответа, пояснил он, почему-то произнося последнее слово раз-
дельно и не без явной гордости.— Смешно, конечно,— продол-
жал он, скорее думая вслух.— Бюро Центрального Комитета
самой серьезной в России политической партии — и нет своего
угла. О литературе, газете и прочем я уж не говорю... Ну да 
шут с ним... Все это будет, и вскорости. И, пожалуй, чудно
будет вспомнить, что еще минувшей зимой все наше Русское
бюро, хочешь не хочешь, помещалось на диване... у одного
нашего товарища... рабочего с Выборгской... Вот оно какие
дела,— снова переменил он тон.— Ольга Васильевна, с кото-
рой я тебя познакомил, это — Строева... Теперь уж таиться
нечего, старая большевичка... В девятьсот пятом мы с ней
вместе как-то на баррикады попали... В Москве, на Пресне...
Ну да это долго надо рассказывать... Характер — любой из
нас, мужиков, позавидовать может... Почитай полжизни на
тюрьмы и ссылку истратила — и хоть бы что... Не согнешь..
А между прочим, из дворян. Видал миндал? — внезапно под-
мигнул дядя и заговорил о каком-то Махаеве.
— Впрочем, ты хоть и ученый, а насчет махаевщины еще не
слышал. Да и бог с ней,— спохватился Прокофий Иванович и
как ни в чем не бывало продолжал: — А тот, в косоворотке,
это — Молотов. Правильный человек. Ленинец... А что из мо-
лодых, так ведь и нам замена нужна. Ну и образованность тоже
роль играет. А ведь он из студентов. Зато, шутка ли сказать,
уже член Русского бюро. Я вот сколько годков в подполье,—
шутливо пожаловался он,— и дальше Пека ни разу не вы-
бирался. .. Петербургского комитета,— пояснил он, поймав
недоуменный взгляд Астахова.
Еще работая на Путиловском, Прокофий Иванович, не вда-
76
ваясь в излишние и, должно быть, опасные подробности, рас-
сказывал Николаю, что руководящий центр большевистской
партии находится в Швейцарии, где в Цюрихе живет и Ленин,
признанный большевистский вождь.
— Тут и из Пека кое-кто должен быть,— сказал Прокофий
Иванович,— хотя его охранке не так давно удалось почти цели-
ком заграбастать. Да и вообще-то досталось нам крепко,— вне-
запно вздохнул он.— Сам видел, столик-то пустой, не только
серьезной литературы, брошюр нет. Так охранка прижала, что
без техники остались, последнее время еле-еле с листовками
справлялись. И столик-то, собственно, только для того в Таври-
ческом поставили, чтобы приезжающие товарищи знали, где
нас искать... Народ вот-вот начнет из ссылки и с каторги при-
бывать. .. Как своих разыскать, когда и связи потеряны и от
старых явок одно воспоминание осталось?.. Эх, Колька,
Колька,— странно подобрев и даже растрогавшись, закончил
дядя,— дождались мы светлого дня... Ни царя, ни охранки, ни
Крестов, и в самом Таврическом висит вывеска нашего больше-
вистского Цека... Чудеса! А что литературы покамест нет, так
мы на днях такую газету наладим... Старую нашу «Правду»
начнем выпускать... Кое-кто из правдистов наших здесь.
Молотов... Еремеев, говорят, в Питере, и еще есть, да ты их
все одно не знаешь... А уж газета будет! — похвастался он и
даже подкрутил ус.
Пока они были в буфете и ходили по Таврическому дворцу,
большую комнату, в которой разместился Совет, заполнили
солдаты.
— Земляк! — окликнули Астахова, и он узнал молчаливого
солдата, с которым ездил арестовывать Штюрмера.
— Стало быть, опять встретились,— сказал солдат и, как бы
сам удивляясь этому, прибавил: — А я, вишь, депутатом заде-
лался. От Огнево-химического батальона.
Он словно переменился, этот угрюмый солдат, запомнив-
шийся разве своим мрачным видом и молчаливостью. Винтовки,
вчера еще торчавшей за плечом, не было, за ремнем чернел на-
ган, глаза глядели не исподлобья, а прямо и даже с вызовом.
Но точно так же, словно их подменили, изменились и другие
солдаты, с которыми Николаю приходилось теперь соприка-
саться в Таврическом.
Говоря с офицером, иной еще подносил к картузу заскоруз-
лую руку; привычное «так точно» и «никак нет» еще срывалось
с потрескавшихся на холоде губ. Но тон у солдата стал иным, и
он все чаще отказывался от обязательного «вашбродия» и пере-
ставал тянуться. Винтовка висела на ремне, порой дулом вниз,
шинель наброшена внакидку, хлястик расстегнут, а то и поте-
рян. На груди красовался красный бант, чаще кумачовая тря-
77
лица. У иного в глазах была и та откровенная ненависть, по
которой сразу различался матрос-кронштадтец. Прибывавшие
из Кронштадта матросы были какие-то отчаянные, чести не
отдавали и, встретив побагровевшего офицера, ждали, пока
тот уступит дорогу.
Спустя немного солдат из Огнево-химического снова очу-
тился около Астахова, и Николай заметил, что он не так уж
молчалив, как казалось сначала.
— Солдатские права, Иваныч, надо бы объявить,— сказал
солдат Прокофию Ивановичу, и Астахов не понял, когда они
успели познакомиться.
— Довольно над нами измывались,— поддержал кто-то из
толпившихся вокруг Пахомова солдат.
— И насчет войны надо обговорить. Кончать ее надо. С де-
ревни пишут, жрать нечего, озимых не сеяли...— прибавил
второй.
— Я так считаю: пусть дума сама по себе решает, а нам ре-
зону нет кого-либо, окромя своего брата, что в Совете, слу-
шать,— вмешался чей-то простуженный голос.
— Мужику без замиренья никак нельзя,— настаивал тот,
что жаловался на непосеянные озимые.
— А немец? Пойдет он на замиренье?
— А почему бы не пойти. Немец отощал и воевать не хочет.
Его генералы принуждают. А так чего ему в окопах гнить...
— Фараонов заместо нашего брата надо в окопы погнать.
Ишь, морды какие нагуляли,— подсказал охрипший голос.
В Таврический все время доставляли арестованных городо-
вых, которых в просторечье никто иначе, как фараонами, не
называл. Многие полицейские и жандармы, переодевшись в
партикулярное платье, сами являлись в Государственную думу.
Арестованных полицейских поместили на обширные хоры в Бе-
лом думском зале и покамест держали там, не зная, что с ними
делать. Были они, как на подбор, рослые, откормленные, с ба-
гровыми шеями и красными, налитыми кровью лицами, и рядом
с ними приехавшие с фронта отощавшие солдаты со своими
землистыми лицами и запавшими глазами казались замо-
рышами.
— Делегацию Надо послать,— предложил оказавшийся
среди солдат студент.
— Можно и делегацию,— согласился Пахомов.
Астахов решил, что сейчас начнут выбирать делегатов, но
Прокофий Иванович поднялся и, окруженный солдатами, среди
которых был и «химик», двинулся через вестибюль в правое
крыло думы. Там находились исполнительный комитет, военная
комиссия и другие думские организации.
Обрастая по пути любопытными, никем не выбранная деле-
78
гация дошла до просторной и непривычно тихой комнаты, об-
ставленной громоздкой кожаной мебелью.
— Исполнительный комитет Государственной думы,— с по-
чтительными нотками в голосе шепнул примкнувший к делега-
ции студент.
Был разительный контраст между тем, что наблюдал Аста-
хов в захлестнутом революционной толпой Таврическом, и под-
черкнутым спокойствием и важностью этой части дворца.
«Словно заводь какая-то! Или омут»,— почему-то подума-
лось Николаю.
В комнате частью сидели, частью стояли немолодые, а то и
старые люди с холеными, барскими лицами, в строгих сюртуках
и черных парах. У двоих были офицерские мундиры с полков-
ничьими погонами.
— Родзянко, председатель думы,— тем же шепотком под-
сказал студент, показывая на обрюзгшего, непомерно грузного
человека с обросшим седой бородой одутловатым лицом.
— А это, наверно, Керенский? — спросил Астахов, переводя
взгляд на подстриженного бобриком актерского вида моложа-
вого человека, вьюном вертевшегося около длинного, покрытого
бархатной скатертью стола.
— Да, сам Александр Федорович,— восторженно подтвер-
дил студент.— А этот, крайний справа, князь Львов,— сделал
он неприметный жест в сторону плечистого человека с чудной
головой, напоминающей бильярдный шар. К совершенно голой
голове этой были приделаны пышные подкрашенные усы и
огромные баки.
— Делегация от питерских солдат — и, стало быть, от всего
революционного гарнизона,— с каким-то вызовом в окрепшем
голосе сказал, выдвигаясь вперед, «химик», и Астахов еще раз
удивился перемене, происшедшей с этим молчаливым и как
будто стеснительным солдатом.
— Пожалуйста, господа, пожалуйста,— с деланой предупре-
дительностью встал кто-то из думских, и подобно тому, как
в голосе депутата от Огнево-химического батальона Николаю
почудился не только вызов, но и скрытая Злость, и в этом веж-
ливом приглашении послышались ненавидящие нотки.
«Пустили бы они нас сюда еще с неделю назад»,— подумал
Астахов и с неожиданным злорадством первый сел на обитый
тисненой кожей и сразу запружинивший под ним стул. Удли-
ненной штыком и без того длинной и неуклюжей берданки,
подобранной им еще в первый день уличных беспорядков, Ни-
колай так и не выпустил из рук и с непонятным удовольствием
подумал, что и это непривычное в барской комнате ружье
должно немало раздражать ее хозяев.
79
— Ты будешь говорить, что ли? — подталкивая Прокофия
Ивановича, спросил «химик».
— Что ж, могу и я,— хмуро сказал Пахомов.
Он начал говорить, и Астахов заметил, как стали меняться
только что еще невозмутимые и как бы благодушные лица дум-
цев. Это делалось не сразу. Иной думец долго крепился, и было
любопытно наблюдать, как истинные чувства, словно подзем-
ные родники, пробивают привычную маску. Сначала непримет-
ные, даже неугадываемые мускулы начинали ходить под кожей,
рот кривился, в равнодушных глазах загорались волчьи огоньки,
и вот уже думец вскакивал и перебивал сестрорецкого слесаря
негодующим возгласом...
Заинтересовавшись всеми этими постоянными метаморфо-
зами, Астахов поначалу не очень внимательно слушал Проко-
фия Ивановича. Наконец, перестав отвлекаться, Николай не
пропускал уже ни одного слова.
Прокофий Иванович говорил долго и горячо. Он настаивал
на том, чтобы Государственная дума издала приказ, приравни-
вавший солдат к офицерам и запрещающий унизительное «ты-
канье», мордобой, карцер и прочие измывательства над нижним
чином. Надлежало отменить и само название «нижний чин».
Солдату предоставлялось право выбирать свои комитеты и
в Советы. Требовал Пахомов и того, чтобы винтовки и пулеметы
находились под наблюдением солдатских комитетов.
После Прокофия Ивановича, словно сговорившись с ним,
начали говорить и «химик» и остальные солдаты. Потом,
ссылаясь на немцев, которые якобы только того и ждут, чтобы
в русской армии начался раздор, заговорили думцы.
— Армия должна воевать, а не заниматься политикой. Гос-
пода, они погубят Россию! — взывал какой-то военный из дум-
ского комитета.
— Погодите, господа, дайте мне... Я думаю, что мы найдем
общий язык,— вмешался Керенский.
Тугие отвороты крахмального воротника подпирали его бри-
тые щеки, из кармана визитки торчал краешек пунцового
платка. Он то выбегал из комнаты, то стремительно появлялся
и с налета врывался в разговор. Его непрерывно тормошили;
какие-то штатские и военные проникали в комнату и почти-
тельно шептали ему что-то на ухо; сам он все время отдавал
непонятные Астахову распоряжения; несмотря на суетливость,
держался он властно, больше приказывал и чувствовал себя
здесь главным.
Внезапно Керенский исчез, так и не досказав своих возра-
жений Пахомову.
— В таком случае мы напишем приказ сами,— сердито
сказал Прокофий Иванович.
80
В «случае» сестрорецкий токарь сделал ударение на предпо-
следнем слоге, и Николай понял, что этим дядя как бы хотел
подчеркнуть, что ничем не отличается от окруживших его мало-
грамотных солдат и ничего общего с барами из думцев не имеет.
Не ожидая ответа, Прокофий Иванович круто повернулся и
вышел. Вслед за ним, точно по команде, покинули кабинет и
солдаты.
Когда Астахов спохватился, в комнате, кроме думских, ни-
кого не осталось. Он замешкался в дверях и неожиданно услы-
шал, как кто-то приглушенным басом сказал за его спиной:
.— Ну и мерзавцы же...
Говоривший запнулся, словно чего-то опасаясь.
— Говорите, здесь все свои,— поощрил его чей-то уверен-
ный баритон.
— Ну и мерзавцы же все эти... собачьи депутаты. Будь это
иное время, я бы приказал всех в два счета отсюда выставить.
Из Таврического. Чтоб и духу их не осталось,— сказал первый,
и Астахов решил, что этот рокочущий бас принадлежит огром-
ному, как глыба, председателю Государственной думы.
Непреодолимое желание сбросить с ремня ружье и припуг-
нуть им всех этих выхоленных и разжиревших думских депута-
тов овладело Николаем. Тотчас же он вспомнил, что обра-
щаться с ружьем не умеет и, наверно, не сможет даже взять его
«на руку», как это делают на учении солдаты.
Он все-таки не удержался и, процедив сквозь зубы что-то
насчет засевших в думе сволочей, уже в коридоре дал выход
охватившему его негодованию и впервые в жизни очень громко
и матерно выругался.
Ему стал нестерпимо противен Таврический.со всем тем, что
так настойчиво еще напоминало в нем о недавнем прошлом. Он
вспомнил о Путиловском, подумал о том, что несколько дней
уже не бывал на заводе, и направился к выходу из дворца,
твердо решив больше в него не возвращаться.
ш
Пока Пахомов вместе с возбужденными солдатами куда-то
ходил, Денисов, огорченный тем, что потерял не только его, но
и неизвестно куда исчезнувшего Астахова, некоторое время не-
терпеливо ждал их возвращения. Наконец неопределенное ожи-
дание это надоело, и он снова отправился в буфет.
Чай с белой булкой, хотя, еще завтракая с Прокофием Ива-
новичем, слесарь заказывал его дважды, попрежнему показался
удивительно вкусным,— в городе не легко было разжиться
даже черным хлебом.
6
Две семьи
81
Вспотев от еды и горячего чая, Павел выкурил папиросу и
не спеша вернулся в комнаты, занятые Советом. Астахова нигде
не было, Прокофий Иванович отыскался не сразу и лишь тогда,
когда слесарь догадался заглянуть в крайнюю, обычно пустую-
щую комнату.
Помещение бюджетной комиссии думы, занятое Советами,
состояло из трех комнат. На двери каждой висела эмалирован-
ная дощечка с номером, и Денисов постарался сразу же запом-
нить эти номера, чтобы потом не блуждать по дворцу.
Первая комната была проходной. В следующей, двенадца-
той по номеру, настолько большой, что ее можно было считать
залом, стояли составленные покоем столы и за ними заседал
Совет. Крайняя, тринадцатая, кажется, бывший кабинет пред-
седателя бюджетной комиссии, всегда пустовала.
Теперь в этой разделенной портьерой комнате толпился на-
род, и Павел сразу же приметил казацкие усы Прокофия Ива-
новича.
Старый подпольщик стоял в толпе, окружившей письменный
стол. За столом сидел неизвестный человек, с виду не то доктор,
не то учитель, и составлял какую-то бумагу. Пишущему помо-
гали двое: здоровенный, заросший черными, как смоль воло-
сами, мужчина, похожий на конокрада, и второй — маленький,
щуплый и бритый, с виду аптекарь или дантист.
Окружившие стол солдаты внимательно следили за писав-
шим, то нетерпеливо заглядывая через его плечо, то требуя,
чтобы было оглашено записанное.
Пишущий сдавался и, отложив перо, начинал читать.
В толпе поднимался гомон и сыпались неожиданные советы и
пожелания.
— Пропиши, чтоб командиры выбранные были,— требовал
обросший рыжеватой щетиной фронтовик в картузе со сломан-
ным козырьком.
— И под ружье ни под какую не ставить.
— Во фронт тоже чтоб не становиться,— подсказал матрос,
играя ленточками ухарски сдвинутой бескозырки.
— Товарищи, не все сразу,— отмахивался пишущий и умо-
ляюще хватался за голову.
Бумага составлялась долго, каждая строчка порождала го-
рячие споры, и Денисов нет-нет да и слышал в сразу насту-
пившей тишине спокойный голос Прокофия Ивановича.
Часа через два Прокофий Иванович, отведя Денисова в сто-
ронку, сказал:
— Съездишь вдвоем вот с ним... с химиком,— показал он
на солдата с наганом за поясом,— в типографию. На Лиговку.
Бывшая газета «Копейка». Мы ее вчерашний день для Совета
82
заняли... Скажешь, чтоб напечатали, сколько смогут. А затем
развезешь по полкам.
Он записал адрес типографии, объяснил, кого в ней спро-
сить и что сказать, и предупредил, где стоит наряженный для
поездки грузовик.
То, что Прокофий Иванович обращался не к солдату,
а к нему, обыкновенному заводскому парню, наполнило слесаря
чувством понятной гордости.
«Обязательно впишусь в партию»,— решил он, заботливо
пряча за пазуху врученный Прокофием Ивановичем пакет.
Уже в типографии он понял, что в пакете была та самая бу-
мага, из-за которой давеча было столько споров и суеты.
«Приказ № 1, 1 марта 1917 года. По гарнизону Петроград-
ского округа. Всем солдатам гвардии, армии, артиллерии и
флота для немедленного и точного исполнения, а рабочим Пет-
рограда для сведения»,— прочел Денисов.
Приказ был длинный, состоял чуть ли не из десятка пунктов,
и Денисов дважды прочел его, пока как следует не разобрался
в написанном.
Ничего нового против того, что весь день слышал слесарь от
солдат, в приказе не было, и все-таки теперь, когда все это было
уже не разговорами, а приказом, он не мог не почувство-
вать волнения.
Приказ отменял вставанье во фронт и обязательное отда-
ние чести,.запрещал грубое обращение с солдатами и «тыканье»
и превращал солдата вне службы и строя в полноправного
гражданина. Прежнее титулование офицеров отменялось. Уста-
навливалась и выборность командиров и прямое подчинение
частей Советам...
Как ни глубоко было впечатление, произведенное первым
приказом Совета, усталость взяла свое, и Денисов не заметил,
как уснул под убаюкивающее шуршанье печатной машины.
Разбудил его «химик».
— Заспался тоже. А еще старшой,— беззлобно пошутил
он.— Пошли во двор.
Пачки только что отпечатанного, еще влажного приказа
грузились какими-то добровольцами в неуклюжий автомобиль.
Шофер, слегка откинувшись на передний борт кузова, важно
сидел за высоким рулем и, опустив правую руку на помещав-
шиеся снаружи рычаги скоростей, делал вид, что сейчас тро-
нется.
Около грузовика, мешая погрузке, теснились любопытные.
— Грамотный? — спросил Денисов невзрачного солдата,
с особой настойчивостью протискивавшегося к грузовику.
— Грамотный,— поспешно подтвердил солдат.
— На, почитай, земляк,— протянул Павел листок,
б*
83
Солдат бережно подхватил листовку и, поднеся ее к слезив-
шимся глазам, начал читать про себя, старательно шевеля
губами.
— Наша взяла,— дочитав приказ, обрадованно сказал он
и, выпросив с полпачки листовок, с неожиданной прытью побе-
жал со двора.
Объезд петроградских полков, адреса которых Денисов ста-
рательно выписал, занял полдня. Кузов грузовика быстро пу-
стел, и если бы «химик» не спохватился и не начал выдавать
листовки по счету, их не хватило бы и для половины указанных
в списке частей.
— Теперь обратно не воротишь. Солдата уже никакое на-
чальство не обманет,— удовлетворенно сказал «химик», когда
где-то на Измайловском была выдана последняя пачка.
Прокофия Ивановича Денисов нашел в огромном Белом
зале, где не так давно собиралась Государственная дума.
Зал был набит до отказа, заседал пополненный делегатами
от гарнизона Совет.
— Они уже и министров назначили,— сказал Прокофий
Иванович, когда Павел добрался наконец до занятого старым
токарем места.
«Кто они?» — хотел спросить Денисов, но в зале поднялся
невообразимый шум и грохот.
— Экое дурачье! — неодобрительно сказал Пахомов, пока-
зывая на неистовствующих на хорах студентов и курсисток.
— Кому это? — недоуменно подумал Денисов и тут только
заметил на возвышении подвижную фигуру Керенского, обма-
хивавшегося пунцовым платочком.
Вчера в широком думском коридоре Денисов видел его
в черной паре, галстуке и крахмальном воротнике, подпирав-
шем подбородок. Сегодня на Керенском была скромная, застег-
нутая доверху куртка неопределенного цвета, и в ней он, если
бы не актерское лицо, мог сойти за фабричного мастера или
конторщика.
— Товарищи, доверяете ли вы мне? — надрывая голос, вы-
крикнул Керенский, когда наконец зал несколько успокоился и
студенты перестали топать ногами, а курсистки бить о пюпитры
Снятыми туфлями.— Я говорю, товарищи, от всей глубины
моего сердца, я готов умереть, если это будет нужно...
В зале снова поднялся грохот, откуда-то с хор донеслись
истерические вопли.
— Да, да, умереть,— повторил Керенский, и слова его уто-
нули в напоминающем рев шуме.
«С чего бы это?» — удивился Денисов, но зал снова затих,
и Керенский сказал, что создано новое, революционное прави-
тельство, в котором ему предложили пост министра юстиции.
84
Кресло, на котором сидел Пахомов, находилось довольно
далеко от трибуны, Керенский волновался и глотал некоторые
слова, но Денисов все же понял, что новый министр юстиции
одновременно является и заместителем председателя Совета
депутатов.
Павел чуть не выкрикнул уже «верим», как вдруг Проко-
фий Иванович тронул его за плечо и, направившись к выходу,
презрительно сказал:
— Завел шарманку! Вот балаболка-то!
К Таврическому подходили перешедшие на сторону револю-
ции войска, и старый токарь вместе с Денисовым поспешил на
обширный думский двор.
День выдался безветренный, с маленьким морозцем и про-
глядывавшим сквозь облака зимним солнцем. По Шпалерной
со стороны Литейного непрерывным потоком двигались воин-
ские части, идущие присягать только что провозглашенному
Временному правительству. Полковые оркестры играли Мар-
сельезу, за которую еще несколько дней назад сажали в ку-
тузку. На шинелях солдат и офицеров горели красные банты, на
многих штыках пестрели алые флажки, над стройными рядами
реяли багряные знамена.
Резко выделяясь черной своей формой и георгиевскими лен-
точками бескозырок, как . бы подчеркивая белизну лежавшего
на крышах и вычертившего карнизы снега, к думе подходил
флотский гвардейский экипаж.
Матросы шли, слегка закинув назад головы, поблескивая
круто вздернутыми штыками и безукоризненно держа равнение.
Впереди рядом с красным знаменем шел расшитый золотом
морской офицер с таким ярким бантом на груди, что у Дени-
сова зарябило в глазах.
Экипаж, ловко перестраиваясь на ходу, вошел в сразу по-
черневший от матросских бушлатов двор и, оглушительно зато-
пав, построился у главного входа в думу.
Под портальные колонны вышел Родзянко.
Заинтересовавший Денисова морской офицер тотчас же
подбежал к порталу и, взяв под козырек, пронзительным те-
нором поклялся в верности революции.
Председатель Государственной думы стоял на добрый ар-
шин выше присягавшего офицера, огромный живот его возвы-
шался над толпой, и хотя получалось так, что офицер говорил
куда-то в жилет Родзянко, Павел решил, что давно не видел бо-
лее волнующего зрелища.
— Глядите-ка, и офицеры с нами,— шепнул он Прокофию
Ивановичу.
— С нами! — передразнил его Пахомов,— да ведь это —
Кирилл, самому царю двоюродный брат.
85
— А кто его знал, чей он двоюродный,— сконфуженно про-
бормотал Денисов и дал себе слово не торопиться с оценкой
того, что приходилось видеть в эти удивительные дни.
Но за чугунной оградой Таврического зацокали копыта, и
во двор на смену матросам с оркестром впереди въехала кон-
ница. Пели серебряные трубы, гремели литавры, гудел подве-
шенный к седлу тулумбас, торжественные звуки Марсельезы
рвались к тронутому близкой весной небу, красные флаги ко-
лыхались над строем. Гнедые, подобранные под масть кони,
все с белыми бабками на точеных ногах и с породистыми, вздер-
нутыми мундштуками мордами, легко, несли огромных, вросших
в чепраки всадников. Искусно повязанные атласные ленты пы-
лали на серых кавалерийских шинелях. И эти банты, серебро
шпор, отливающие золотом эфесы шашек — все это являло со-
бой такую восхитительную картину, что Павел не удержался и
вместе со стоявшими рядом студентами закричал «ура».
— Чего горло дерешь, голова! — одернул его Прокофий
Иванович.
Денисов готов был обидеться, но Пахомов, словно не за-
мечая его вытянувшегося лица, насмешливо закончил:
— Ты погляди, кому «ура» кричишь. Ведь это жандармы.
Особый жандармский дивизион. Понял?
ГЛАВА
III
б СТАЯ
I
Шесть ночей Петя не был дома, не раздевался и спал где
придется: на коротком диванчике, на исшарканном сапогами
полу рядом с пропахшими потом солдатами, на стуле, а то и
забравшись под стол, стоявший в коридорчике у входа в ми-
нистерский павильон.
И все-таки, если бы революция не кончилась, он не
явился бы домой. Но сказочные дни прошли. На улицах больше
не стреляли; в городе перестали арестовывать министров и го-
родовых; все вошло в норму; громыхали трамваи, открылись
магазины, и солдатами снова начали командовать струхнувшие
было офицеры.
Сменивший привыкшего к Пете прапорщика незнакомый
штабс-капитан нахально отобрал у семиклассника винчестер.
Револьверы приходилось прятать в пальто. Революция теряла
всякую романтику, и гимназист чувствовал себя уже лишним
в утихомирившемся Таврическом дворце. Он нисколько не жа-
лел, что принял в событиях такое горячее участие, но было
85
обидно, что никто из всех этих хорошо выспавшихся офицеров
и адвокатов, хлынувших в думу, не только не знал, что он,
семиклассник, арестовал Штюрмера и поил чаем перепуган-
ного Протопопова, но даже не интересовался этим.
Расположенный к Пете прапорщик разрешил ему поехать
в Петропавловскую крепость с первой партией арестованных
министров. Это было так интересно, что гимназист не проме-
нял бы этой короткой поездки ни на какой кинематограф.
В крепость перевозили одиннадцать сановников, три из них
были генералы, один — адмирал, остальные — министры. Петя
всех их отлично знал. Но и арестованные знали уже гимназиста
и даже здоровались с ним легким кивком головы.
На некоторых из них было смешно смотреть — так они чу-
дили. Один, адмирал, фамилии которого Петр не запомнил,
непрерывно глотал кипяток и жаловался, что ему дают холод-
ную воду. Другой, бывший министр, потребовал, чтобы послали
в магазин за сигарами. Когда ему сказали, что магазины за-
крыты, а сигар в думе нет, он удивленно спросил:
— Что же вы в таком случае здесь курите, господа?
Третий... Пете понадобился бы целый месяц, чтобы припом-
нить все чудачества этих смешных старичков.
Арестованных привезли на четырех автомобилях. Было
около полуночи. Унтер построил министров в одну шеренгу и
приказал им гуськом следовать к знаменитому Трубецкому
бастиону.
Вслед за унтером Пете удалось проскользнуть в каземат и
даже пощупать лежавший на койке соломенный матрасик. Но
откуда-то взявшийся офицер прогнал гимназиста и испортил
все удовольствие...
Шатаясь по Таврическому, Петя зашел в буфет и, сев на
единственный свободный стул, оказался за одним столиком
с тем самым студентом, с которым ездил арестовывать Штюр-
мера. Студент был все в той же осыпанной перхотью темнозеле-
ной шинели. Длинные жирные волосы, пока он ел, падали на
стол и попадали в суп. Петю он сначала не заметил и, только
разделавшись с котлетой, узнал недавнего спутника.
— А, это вы, коллега,— сказал он, небрежно ковыряя в зу-
бах перочинным ножичком.
Зубы у него были прокуренные, желтые. Но услышать, что
ты — «коллега», было приятно не только семикласснику.
— Я вас сразу узнал, но не хотел мешать вам обедать,—
галантно сказал польщенный Петя и, расчувствовавшись, уго-
стил студента целой плиткой шоколада «Галла-Петер», кото-
рую стащил в продовольственной комиссии Совета.
Студент, громко чавкая, в два приема съел шоколад и при-
87
помнил Пете, как смешно было, когда Штюрмер не мог попасть
в рукава расшитого золотом мундира.
Они разговорились, и, предложив Пете папиросу, студент
спросил, к какой политической партии он принадлежит.
Петя не курил, но отказаться постеснялся и сразу за-
кашлялся.
— Еще не знаю, коллега,— покраснев, сказал он.
На слове «коллега» он споткнулся, но студент, не обратив
на это ни малейшего внимания, еще раз подтвердил, что давно
является анархистом. Фамилия его была Пентюхов, но он уже
переделал ее на Буревой.
Он тут же объяснил Пете, что всякая собственность есть
кража и что об этом говорил еще великий Прудон. Кто такой
Прудон и почему он великий, семиклассник не знал, но на вся-
кий случай запомнил понравившееся изречение.
Потом Буревой сказал, что они, анархисты, не признают
никакой власти, и это тоже понравилось Пете.
Вместе с Буревым Петя вышел из Таврического, и увлека-
тельный разговор продолжался вплоть до Невского. Студент
сказал, что ему хочется проветриться, и они пешком прошли
Шпалерную и почти весь Литейный.
— А почему бы вам не вступить в нашу организацию? —
спросил Буревой, после того как семиклассник, не выдержав,
похвастался своим полицейским браунингом и офицерским на-
ганом-самовзводом.
Вместо ответа Петя поглядел на Буревого взглядом, полным
преданности, и твердо решил сделаться анархистом.
На углу Невского им надо было расстаться, студент пово-
рачивал налево, к Лиговке.
— Запишите мой адрес,— предложил он.— Предтечинская,
угол Чубарова, пятьдесят пять. Второй этаж. Не смущайтесь,
коллега, что ход через хозяйку,— предупредил он Петю,—
спросите меня. То есть, Пентюхова, а не Буревого.
Семиклассник записал адрес на коробке папирос «Дюбек»,
которые купил, едва они вышли из думы,— он не хотел, чтобы
Буревой считал его хлюпиком.
До Разъезжей было рукой подать, и Петя решил заглянуть
домой. Никого из домашних, кроме Елизаветы Петровны,
к счастью, не было дома. Но тетка, едва завидев Петю, с непо-
нятной решимостью заставила его сесть в ванну.
Ванная комната, отделывалась по особому заказу Аркадия
Сергеевича. Это случилось незадолго до войны, когда, вернув-
шись из-за границы, он решил воспроизвести в адвокатской
своей квартире одну из тех туалетных комнат, которыми
поразил его очень дорогой не то парижский, не то лондонский
отель.
I
88
Теперь в эту безупречно белую ванну, оборудованную та-
кими же белоснежными полочками, мыльницами и тупыми
крючками непонятного назначения, пришлось влезть гимна-
зисту. Он терпеть не мог мыться, как не выносил и парикмахер-
ских. Но сегодня он даже зажмурился от удовольствия,— ни
разу еще выверенная термометром вода так не ласкала его
расчесанного тела.
Кроме тетки, дома оказалась еще и Варенька Реутова, за-
канчивавшая в этом году Смольный институт. Начиная с пя-
того класса, Петя был по уши влюблен в нее.
Варенька была дочерью генерала Реутова — брата покой-
ной матери Пети. Семикласснику очень хотелось поговорить
с кузиной, и он, наверно, похвастался бы перед ней своими ре-
вольверами, если бы Елизавета Петровна так зверски не за-
гнала его в ванну.
Пока гимназист мылся, вернулась Нина. Николай уехал
в командировку в Выборг, и если бы не сестра, Петя чувство-
вал бы себя превосходно,— у Нины была отвратительная ма-
нера вмешиваться в его жизнь.
Чистое белье и свежий костюм, принесенные Феней, лежали
наготове. Петя намочил волосы, чтобы сестра и тетка не приди-
рались, что он опять не мыл головы, осторожно вытерся мохна-
тым полотенцем, которого не выносил, и начал одеваться.
Теперь мысли семиклассника были заняты только предстояв-
шей встречей с кузиной, и он заботливо поглядел на себя в стен-
ное зеркало. Бриться Петя начал еще в первой четверти, но под
носом, кроме рыжеватого пушка, ничего не было, хотя ничто
так не способствует росту волос, как частое бритье.
— Придется бриться хотя бы через день,— решил он и, при-
чесав мокрые волосы, прошел в столовую.
За накрытым к обеду столом тетка и сестра наперебой уго-
щали упорно отказывавшуюся институтку.
— Да ешь ты! Ну хоть еще один пирожок съешь. Вас ведь
там впроголодь держат.
— Что вы,.тетя, я обедала в институте,— лгала Варенька.
На самом деле, она изголодалась в Смольном и считала, что
может съесть даже целого вола. Но институтское воспитание
обязывало, и она, глотая слюнки, обманывала Елизавету Пет-
ровну, которую знала с детства и, как все Гусевы, называла
тетей.
— Где ты пропадал? Мы уж бог весть что думали. Твое
счастье, что у нас гостья. Папа тебе такое покажет! — угро-
жающе сказала Нина, едва семиклассник появился на пороге.
Очень я его-боюсь, папы! — пробурчал Петя, чтобы сгла-
дить то отвратительное впечатление, которое могла произвести
89
на кузину выходка старшей сестры.— И наконец я уже взрос-
лый и сам отвечаю за свои поступки,— посопев носом, приба-
вил он и начал рассказывать, что был в Таврическом, а до этого
ездил арестовывать министров.
> *•
II
Варенька глядела на него во все глаза. Глаза у нее были
поразительные. Семиклассник готов был побожиться, что таких
ни у кого на свете нет. Они все время меняли и цвет и выра-
жение.
Но Варенька и вся была хороша, как никто. Так во всяком
. случае думал Петя. И его восторгов не умеряло даже уродую-
щее Вареньку форменное платье.
Балерина добилась, чтобы институтку отпустили к родным
вопреки всем установленным в Смольном правилам. Правила
эти неукоснительно соблюдались едва ли не с конца восемна-
дцатого века.
Институток воспитывали с нелепой строгостью. Ни одна из
воспитанниц института не покидала стен Смольного иначе, как
на каникулы. По воскресеньям родные могли посещать инсти-
тутку, но увольнение ее из института разрешалось только в осо-
бых случаях.
Провинившихся институток лишали отпуска и свидания
с родными. Но даже любимицы институтского начальства ни-
когда не выходили на улицу. Местом прогулок служил инсти-
тутский сад, раза два в год институтки бывали на дневных пред-
ставлениях в императорских театрах и сидели в особых ложах
под неослабным надзором классных дам.
Собственных вещей ни у своекоштных, ни у казеннокоштных
институток при себе не было. В дортуаре можно было иметь
лишь подвешенный к изголовью железной кровати образок и
хранившуюся в ночном столике шкатулку со всякой девичьей
мелочью. Верхняя одежда и обувь, платье и. даже белье были
казенные, грубо скроенные и допотопных фасонов. Чтобы взять
девушку домой, родные должны были привезти с собой все
ее вещи.
Елизавете Петровне пришлось преодолеть не одно препят-
ствие. Платья и шубка девушки находились на квартире вое-
вавшего где-то в Румынии генерала. Генерал издавна снимал
квартиру на Малом проспекте, и ехать с Разъезжей на Петро-
градскую сторону, а оттуда на Лафонскую площадь, в Смоль-
ный Елизавета Петровна не отважилась, несмотря на всю свою
эксцентричность,— в Петрограде все еще было тревожно.
Достаточно убедительной причины для того,, чтобы Ва-
90
реньку отпустили в таком экстренном порядке, она так и не
придумала. И, наконец, Варенька за непокорность и дурное
поведение считалась в Смольном «отчаянной» и незадолго до
революции была за скверную отметку по поведению лишена
свиданий с родными.
Но отец Вареньки с начала войны был на фронте, мать
умерла, и девочка ее даже не помнила. Теперь, когда в Питере
делалось бог весть что, девочка, в представлении Елизаветы
Петровны, должна была чувствовать себя одинокой и несчаст-
ной. Так возникла мысль привезти Вареньку на Разъезжую, и
Елизавета Петровна осуществила ее с редкой настойчивостью.
Своенравную балерину ничто не остановило. Разысканный
Аркадием Сергеевичем автомобиль стоял в ремонте, извозчика
нельзя было достать, но Елизавета Петровна бесстрашно села
в набитый солдатами трамвай и после двух пересадок добралась
до Смольного. Инспектриса института поначалу и слышать не
хотела о том, чтобы отпустить Вареньку. Но балерина сосла-
лась на нескольких титулованных своих поклонников. Затяну-
тая в фантастически узкий старомодный корсет инспектриса
сразу подобрела. Елизавета Петровна поахала вместе с ней по
поводу отречения «обожаемого монарха и его брата» и, намек-
нув на то, что кузен ее, дядя Вареньки, вероятно, будет назна-
чен министром, добилась своего.
Варенька поспешно надела свое казенное, черное, на вате,
узкое и длинное пальто, нахлобучила институтскую барашко-
вую шапку-пирожок и, едва миновав величественного швейцара
в красной ливрее и такого же важного привратника, побежала
к трамвайной остановке.
Теперь Варенька сидела за накрытым столом, слушала рас-
сказы гимназиста и только и делала, что удивлялась и расши-
ряла свои и без того огромные зрачки.
Несмотря на раскрасневшиеся щеки и взволнованно блестев-
шие глаза, она казалась в своем институтском наряде дур-
нушкой.
На девушке было камлотовое платье светлосерого цвета,
положенного воспитанницам первого класса, самого старшего
в институте. Доходившая до щиколоток, расширявшаяся
книзу юбка казалась сделанной из жести. Из-под юбки выгля-
дывали смешные ушки черных прюнелевых ботинок со старо-
.модными резинками сбоку. Длинный передник имел глухой
лиф, зашнуровывавшийся на спине. Оголенные выше локтя
руки Вареньки были прикрыты батистовыми рукавчиками; как
детские варежки, они держались на двух тесемках.
Подробности эти Петя знал из случайно подслушанного раз-
говора: прошлым летом гостившая на даче Гусевых в Разливе
Варенька жаловалась Нине на нелепые институтские моды.
91
Но семикласснику не было дела до уродливого, сшитого не
по фигуре платья кузины; он боялся поднять на нее влюбленные
глаза и густо краснел, когда ненароком встречался с ней
взглядом.
Смущение не мешало ему хвастаться, но едва он дошел до
застрявшего в дверях митрополита, как Нина прервала его.
— Хватит тебе болтать. И так заговорил всех. Дай послу-
шать Вареньку,— сказала она тем повелительным тоном, кото-
рым любят говорить старшие сестры.
— Пусть Петя... А я потом расскажу,— скромно сказала
Варенька, хотя ей самой не терпелось выложить все, что про-
исходило в эти необыкновенные дни в обычно сонном и без-
молвном, как больница, Смольном.
Но Нина была неумолима, и гимназист замолчал.
— Нет, вы не представляете себе, тетя, что делалось у нас
в Смольном! — снова из вежливости отказавшись от любимых
слоеных пирожков и обращаясь к Елизавете Петровне, как стар-
шей, сказала Варенька.— Узнав об отречении царя, маман
упала в обморок. В коридоре. Во время рекреации...
От двоюродной сестры своей Петя знал, что на языке смо-
лянок «маман» — это начальница института, а рекреацией по-
старинному называют перемену.
— Да, да, на большой рекреации и на виду у всех. Вы бы
видели, что творилось... Она хотела упасть кому-нибудь на
руки, чтобы не удариться, но никто из классных дам не успел,
и маман грохнулась на пол... А первого марта,— увлеченно
рассказывала Варенька,— в институт ворвались солдаты, уве-
ряя, что на чердаке у нас спрятан пулемет...
— От Александра Гавриловича что-нибудь было? — спро-
сила Елизавета Петровна, когда Варенька выложила все свои
институтские новости.
— Неделю назад он прислал письмо с офицером, сестра
которого в одном со мной классе. У нас ведь до сих пор все
письма читает классная дама, это такая гадость,— брезгливо
поморщилась Варенька,— поэтому папа и послал с оказией...
Он — в Румынии, но пишет, что получил назначение в Псков.
Бедный папа, он такой старенький и все время на фронте...
Не дай бог, если что с ним случится...
Она печально умолкла и торопливо перекрестилась. Но
долго печалиться ей не дали. Домой вернулся Аркадий Сергее-
вич, и' квартира заполнилась его адвокатским баритоном.
Услышав голос отца, Петя встревожился. Но Аркадий Сер-
геевич был в превосходном настроении. Едва поздоровавшись
с присевшей в реверансе племянницей, он сказал, что ему пред-
лагают на выбор или пост товарища министра юстиции, или
звание сенатора.
92
— Сенатор Гусев,— с удовольствием вслушиваясь в непри-
вычное сочетание, подумал он вслух.
Он был настолько увлечен предстоявшим назначением, что
не выразил никакой охоты распечь вернувшегося домой сына.
И без того радужное настроение приподнимал чудом отыскав-
шийся автомобиль. Правда, в «Рено» не хватало двух пневма-
тических шин, снятых с задних колес, и в «кароссери» с сидений
была срезана кожа.
«Кароссери» на языке автомобилистов назывался кузов,
в котором помещались пассажиры, и Аркадий Сергеевич счи-
тал обязательным употреблять это плохо прививавшееся слово.
Потеря двух шин и кожи особенно не огорчала его, он ждал
худшего и в тот злополучный вечер в душе уже простился с ав-
томобилем.
Вообще все шло как нельзя лучше... Он весь был начинен
новостями. Великая бескровная революция сделала свое дело...
— Теперь нельзя сомневаться, что в России будет респуб-
лика. Вроде Франции. И я всегда настаивал на республике,—
сказал он, усаживаясь за стол, и приказал подавать обедать.
«Но ты ведь, папа, еще недавно говорил, что Михаил как
регент нисколько не противоречит твоим принципам»,—хотел
сказать Петя, но промолчал. Папа вел себя вполне прилично,
и связываться с ним не было никакого расчета.
— А вы все небось самоопределились? — шутливо спросил
Аркадий Сергеевич, покончив с супом и разделавшись с теми
самыми слоеными пирожками, которыми Елизавета Петровна
тщетно угощала отнекивавшуюся институтку.
— У нас весь курс записался в партию. Понятно, эсеров,—
важно сказала Нина. Она была на третьем курсе Высших
женских.
— Теперь все эсеры, особенно курсистки. И все из-за Керен-
ского,— сказал Гусев, и по тону его трудно было понять, одо-
бряет ли он это увлечение или порицает, как чрезмерное. Ничего
чрезмерного присяжный поверенный давно уже не любил и счи-
тал, что во всем, даже в революции, надо придерживаться зо-
лотой середины.
— У нас действительно все обожают Керенского. Что же
касается меня, папа, то ты ведь знаешь: с эсерами я была свя-
зана еще до революции. Так что, если уж говорить о самоопре-
делении. ..
Независимый тон Нины и то, что она, как оказывается, са-
моопределилась еще тогда, когда он был занят только пред-
стоявшей в четверти двойкой по латыни, вызвало у семикласс-
ника острую зависть к сестре. И чтобы показать Вареньке, что
он тоже чего-нибудь стоит, Петя отложил недоеденный пиро-
жок и, слегка надув щеки, сказал:
93
— А я, папа, тоже самоопределился.
— Ты? — удивился Аркадий Сергеевич, а Нина бросила
на брата уничтожающий взгляд.— Ты что же, в партию всту-
пил? Тоже эсер? — улыбнулся присяжный поверенный и бла-
госклонно прибавил: — Хотя и рановато, но не возражаю. Те-
перь это можно.
— Я анархист, папа. С сегодняшнего дня,— выпалил гим-
назист и густо покраснел, встретившись взглядом с расширен-
ными зрачками Вареньки.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Высочайшая аудиенция явилась полной неожиданностью
для приехавшего в Могилев генерала Реутова. В грязном гу-
бернском городе этом находилась ставка верховного главно-
командующего, и, получив телеграмму о своем назначении в
штаб Северного фронта, он не удивился приказанию заехать
по пути в Могилев. Узнав же об истинной причине вызова, Ре-
утов не мог понять: зачем он, генерал, каких много, не блещу-
щий ни аристократическим происхождением, ни связями с ка-
марильей, делавшей при дворе политическую погоду, вдруг
понадобился государю?
По всему вероятию, это был очередной каприз недалекого
царя. Оторванный от Царского Села, он лишился хотя и тол-
кавшего его в пропасть, но все же твердого руководства, которое
не один год осуществляла захватившая русский престол злая
и коварная немка. Окружив себя русскими иконами, она моли-
лась на Распутина и втайне мечтала о том, чтобы занять место
регентши при больном сыне, обреченном на преждевременную
смерть от гемофилии.
Так по крайней мере объяснял себе Реутов внезапную мо-
наршую милость.
— Поздравляю, Александр Гаврилович! Тебя вызывает его
императорское величество,— встретил его генерал-квартирмей-
стер ставки Лукомский. По старой памяти он говорил Реутову
«ты» и целовался с ним при встрече. Когда-то, еще в кадетском
корпусе, они сидели на одной парте, но детская дружба не со-
хранилась. Типичный солдафон, внешностью своей напоминаю-
щий гоголевского городничего, Лукомский никогда не нравился
Реутову, а в последние годы уже и раздражал своими крайне
правыми взглядами, жидоедством и явным политиканством.
Спросить, в чем дело, было неудобно, и Реутов в ответ на
94
льстивое поздравление генерал-квартирмейстера изобразил на
своем морщинистом лице те чувства, которые обязан испыты-
вать рядовой генерал, удостоенный неслыханной чести.
Высочайшая аудиенция была назначена в царском поезде,
а не в губернаторском доме, который обычно занимал царь,
и это тоже свидетельствовало об особом доверии и служило
поводом для завистливых пересудов высших чинов ставки.
Дворцовый комендант свитский генерал Воейков предупре-
дительно провел Реутова к салон-вагону и, пропустив его
внутрь, остался ждать в тамбуре. Воейков был женат на дочери
министра двора Фредерикса и, несмотря на скандальные аферы
с минеральной водой «Кувакой», считался одной из самых
влиятельных особ при дворе. Но, пожав влажную руку двор-
цового коменданта, Реутов не смог побороть брезгливости и по
пути к салон-вагону незаметно вытер платком ладонь.
Последнего русского царя Реутов видел уже на маневрах
и высочайших смотрах. И опять Николай не произвел на него
никакого впечатления, и это вызывало ту горечь, которой не
мог не испытывать старый генерал, полсотни лет, начиная от
кадетского корпуса, отдавший трудной своей службе.
Как и когда-то, Николай показался генералу не хватающим
звезд с неба пехотным полковником, вероятно, не очень плохим
служакой, но и только.
За многие годы военной службы Реутов не встречал гарни-
зона, в котором не было бы точно такого же лысеющего пол-
ковника с каменным взглядом голубоватых глаз и рыжеватыми
усами и бородой. Неказистый полковник этот, обычно отец мно-
гочисленного семейства, был не дурак выпить, но только так,
чтобы об этом не знала придирчивая супруга из полковых
львиц, и обожал шагистику и преферанс по маленькой. Кроме
карт и водки, полковник имел еще какую-нибудь чудную стра-
стишку. Вечерами возился с лобзиком, выпиливая по дереву;
иногда неплохо вязал, тщательно скрывая это от острых на
язык субалтерн-офицеров; любил колоть сухие березовые дрова
или сгребать снег...
Такой полковник не был ни жесток, ни добр, но, будучи на-
значен членом военно-полевого суда, мог отправить в арестант-
ские роты или присудить к смертной казни через повешение за-
ведомо невинного человека...
Именно таким генерал представлял себе последнего рус-
ского императора и, хотя всю жизнь считал себя монархистом,
полагал, что Николай все-таки не на месте. Он не раз думал,
что совсем неплохо было бы, если бы на русском престоле без
всяких революций и потрясений оказался хоть сколько-нибудь
соответствующий этому высокому положению претендент, ко-
нечно законный и из того же царствующего дома Романовых.
95
Впервые увидев Николая так близко, Реутов хорошо рас-
смотрел коричневую, прорезанную белыми усиками морщин
кожу около холодных глаз, безвольно опустившиеся усы цвета
прелой соломы, невыразительный, увеличенный растущей пле-
шью лоб и нашел, что царь заметно похудел и постарел за годы
войны,— в последний раз генерал видел его в тринадцатом году.
Кроме равнодушного ко всему, престарелого и ветхого Фре-
дерикса, в обитом зеленым шелком салоне не было никого. То,
что вместе с ним не вызван начальник штаба ставки генерал
Алексеев, к которому Николай, по слухам, очень благоволил,
заставило Реутова предположить, что разговор с венценосцем
будет носить особо конфиденциальный и важный характер. Со
слов Лукомского, генерал знал наконец, что в Петрограде про-
исходят совершенно необычайные события, и не мог не связать
с этим свой внезапный вызов к царю.
С Румынского фронта, где он был начальником штаба Ше-
стой армии, Реутов приехал в субботу. О том, что его назначают
генерал-квартирмейстером штаба Северного фронта к генералу
Рузскому, он знал еще в Румынии. Новое назначение, несмотря
на заметное повышение в должности, не особенно радовало
его. У себя в штабе Шестой армии он был хозяином. На новой
должности между ним и Рузским будет начальник штаба с не-
избежной опекой над генерал-квартирмейстером, а Реутов
больше всего любил полную самостоятельность в работе и, пе-
рейдя в штаб армии из корпуса, которым командовал два года,
не раз жалел о переходе.
Не был он и любителем той сложной политики, которую
приходилось вести в высших штабах, где не столько требова-
лись талант и мужество, сколько умение ладить и плести хитро-
умную паутину интриг и подкопов.
Не радовало Реутова новое назначение еще и потому, что
опыт трехлетней войны обнажил перед ним всю гнилость и об-
реченность режима. В проданной и преданной королевским до-
мом голодной Румынии он не мог не видеть ни позорных про-
махов русской дипломатии, ни бездарности верховного главно-
командования, ни развала, а может быть, и предательства,
разъедающего такие питающие войска основные артерии, как
железные дороги, интендантские склады или артиллерийские
управления и парки.
В тылу делалось черт знает что, пьяный Распутин смещал
министров огромной империи и назначал новых, и эти новые
министры униженно целовали руки заведомому проходимцу и
кликуше, открыто хваставшему рубашками, которые ему вы-
шила «мама».
Под такой кличкой в распутинском кругу значилась русская
96
императрица. Безвольный и неумный супруг ее тем же Гришкой
Распутиным и за глаза и в глаза именовался «папашей».
Все это было той самой «политикой», которой Реутов решил
не заниматься еще много лет назад.
«Армия должна быть вне политики»,— твердо усвоил он,
едва выйдя в офицеры. А теперь, спустя почти четыре десятка
лет, на закате жизни, он волей-неволей все глубже влезал в эту
ненавистную «политику»... Он знал, что новое назначение,
с которым его поздравляли сослуживцы, втянет его в темную
игру, которая ведется при дворе и уже проникла через ставку
в непосредственно подчиненные ей штабы фронтов.
Не случайно Распутин так упорно пытался попасть в ставку
царя, принявшего на себя командование всей российской ар-
мией и флотом. Близкие к «сферам» люди передавали, что на
поездке Распутина в Могилев настаивает государыня. По ее
мнению, приезд этого разгульного мужика должен был при-
нести русской армии военное счастье.
Убийство Распутина не спасло династии. Поставленный
у власти Протопопов вел самодержавие к уготованной ему
гибели, и на этот счет у Реутова не было никаких сомнений.
То, что в первый день его приезда в Могилев доверительно
рассказал воспылавший к нему неожиданными чувствами Лу-
комский, окончательно расстроило Реутова.
Разговор велся наедине. Тщательно проверив, закрыты ли
двери и не слышат ли их, генерал-квартирмейстер сказал, что
еще накануне получил от военного министра телеграмму о на-
чавшейся на петроградских заводах всеобщей забастовке.
Второй отправленной в тот же день телеграммой министр
сообщил, что бастующие рабочие «выкидывают красные флаги»
и поют революционные песни.
— Сегодня утром мы получили депешу от Хабалова. От-
дельные полки перешли на сторону бунтующих рабочих,— про-
должал Лукомский, пригнувшись к гостю и понизив голос.
Еще тревожнее была телеграмма Родзянко. Председатель
Государственной думы сообщал о начавшихся в гарнизоне аре-
стах офицеров и настаивал на посылке в Петроград надеж-
ных частей.
— Михаил Васильевич докладывал об этом его император-
скому величеству,— назвав генерала Алексеева по имени-отче-
ству, сказал Лукомский и окончательно перешел на шепот,— но
тот нашел, что это обычные беспорядки, поднятые запасными,
не желающими идти на фронт. Его императорское величество
повелел принять необходимые меры, и потому Рузскому и
Эверту приказано приготовить для отправки в Петроград по
одной бригаде пехоты с артиллерией и по одной бригаде
конницы...
7
Две семьи
97
«Зачем он мне все это говорит?» — соображал Реутов. Из-
лишняя, казалось бы, ничем не вызванная откровенность
обычно скрытного генерал-квартирмейстера ставки озадачила
его. Реутов понимал, что в ставке, так же как и при дворе, ни-
чего не делают просто так, из личного расположения или в при-
ступе внезапной откровенности.
«У них какие-то виды на меня»,— размышлял Реутов, но так
ничего и не придумал и решил держаться настороже.
— А ты, Александр Гаврилович, что думаешь о петроград-
ских событиях? — спросил Лукомский таким тоном, точно для
него не было ничего важнее мнения Реутова.
— Право, не знаю. В Румынии мы были настолько ото-
рваны. .. Впрочем, мне думается, что это не простые бес-
порядки. ..
— Вот и мы с Михаилом Васильевичем думаем, что все это
куда серьезнее, чем кажется,— обрадованно подхватил Луком-
ский и, снова приглушив голос, начал доказывать, что посылкой
карательного отряда положения не исправишь, нужны карди-
нальные решения: отставка этого невыносимого Протопопова,
может быть, ответственное министерство, во всяком случае
уступки, уступки и уступки...— Вплоть до... Ты сам пони-
маешь, до чего...— трагическим шепотом сказал Лукомский,
но так и не решился закончить фразу.
Реутов, однако, понял. Не договаривая до конца, генерал-
квартирмейстер ставил вопрос о том, чтобы, пожертвовав
монархом, спасти летевшую в пропасть монархию.
Осторожные, а порой и умышленно откровенные разговоры
об этом Реутов слышал за последнее время не раз. Высшее
офицерство все больше и больше склонялось к этой мысли. Но
из боязни быть втянутым в «эту проклятую политику», генерал
сделал вид, что не понял намека Лукомского.
— Ты всегда был дипломатом и предпочитал скрывать свои
мысли,— понимающе усмехнулся Лукомский.— Но я не сомне-
ваюсь, что ты думаешь так, как думаем все мы, истинно русские
люди. Поверь, что в другое время я бы весь этот думский сброд
и поддерживающую его чернь разогнал с одной хорошей ротой,
в крайнем случае с полком. Но времена меняются, и надо
думать об уступках... Пока не поздно...
Разглядывая осунувшееся лицо царя, Реутов вспоминал этот
разговор и все больше убеждался в правоте недавнего собе-
седника.
С безупречной, привычной вежливостью, за которой не было
ничего, кроме привитых с детства хороших манер и полнейшего
равнодушия к людям, Николай протянул генералу свою безжиз-
ненную, холодную руку и, предложив садиться, начал задавать
ничего не значившие вопросы.
98
Самодержца как будто интересовало положение на Румын-,
ском фронте. Но едва Реутов попытался, хотя, и в завуалиро-
ванной форме, охарактеризовать ту катастрофу, в которую пре-
вратилась безнадежно проигранная румынская операция,. как
царь скучающим жестом прервал его и, осведомившись о здо-.
ровье румынской королевы, умолк.
Некоторое время в салон-вагоне императорского поезда
стояла напряженная тишина, и Реутову показалось, что он слы-
шит затрудненное дыхание царя.
— Вы командовали на Юго-западном... тринадцатым ар-»
мейским корпусом? — спросил Николай, чтобы щегольнуть
своей редкой, как уверяли придворные льстецы, памятью. »
Но Реутов никогда не командовал тринадцатым корпусом.
К тому же Вторая и Двенадцатая армии, в состав которых, вхо-.
дил этот корпус, с начала войны находились на Северо-запад-
ном, а затем Северном фронте, в то время как Реутов действи-
тельно воевал на Юго-западном. Царь все перепутал, но гене-
рал не счел возможным его поправлять.
— Так точно, ваше императорское величество,— вытянулся
он и больше уже не садился.
— Мы с императрицей следили за боевыми, успехами 'ва-
шего корпуса,— продолжал Николай, привычно . подергивая
плечом,— и как-то за завтраком императрица очень хвалила
вас. Скажите: как вы расцениваете положение в столице? —
внезапно спросил он и в упор поглядел на Реутова. .
— Как старый солдат, осмелюсь... доложить... вашему им-
ператорскому величеству, что... считаю его... серьезным,—
волнуясь, сказал Реутов.
Впервые он говорил с государем, получил возможность ска-
зать правду тому, от кого ее скрывают. Империя — накануне
краха. В армии массовое дезертирство, везде неслыханное во-
ровство, взяточничество, мародерство... Надо переменить миг
нистров, прогнать всю эту шваль, липнувшую ко двору, покон-
чить с бесправием инородцев, сместить с постов бездарных
главнокомандующих фронтами, заменить сотню выслужив-
шихся в генералы тупиц..:
Сколько раз за годы войны Реутов мечтал о тех волнующих
минутах, когда он сможет говорить с государем, открыть ему
глаза, сделать последний и обязательный шаг в своем служе-
нии родине, которое иначе превращалось в бессмыслицу...
Он был порядочный мечтатель и фантазер, этот шестидеся-
тилетний генерал-лейтенант, не брезгавший где-нибудь на ма-
неврах побалагурить за кашей с нижними чинами и отведать
этой каши услужливо протянутой, обтертой о шаровары сол-
датской ложкой, умевший, несмотря на широкие генеральские
погоны, легко находить общий язык с любым рязанским или
7*
99
тамбовским земляком, понимавший и ценивший великую про-
стоту и стойкость русского солдата и по-настоящему влюблен-
ный в него.
Он представлял себе, как государь выслушает его и, просле-
зившись, обнимет старого и верного своего слугу. В воображе-
нии своем он видел сразу потеплевшие глаза Николая, его по-
добревшее лицо, его растроганно задрожавшие губы...
Но ничего этого не случилось.
— Эти беспорядки — только беспорядки,— оборвав Реу-
това, встал Николай, и генерал удивился злому выражению,
которое приняло его нездоровое лицо.
Аудиенция была окончена, и Реутов понял, что никогда не
скажет царю того, что накопилось в душе за все эти мучитель-
ные годы.
II
Покинув императорский поезд, Реутов поехал прямо в го-
стиницу. Больше всего ему хотелось побыть одному, привести
в порядок взбудораженные нервы и хоть кое-как успокоиться.
Он всегда издевался над нервничающими дамочками, но,
заставив штабного шофера затормозить около угловой аптеки,
подумал, что сам не так уж далеко ушел от них.
— Нет ли у вас... чего-нибудь... против нервов,— сму-
щаясь, и потому сердито, буркнул он, входя в аптеку.
— Прошу вас, ваше высокопревосходительство,— засуе-
тился сутулый провизор с лицом, состоявшим, казалось, из
одного лупившегося носа и таких же красных и огромных ушей.
— Я не высоко, а просто превосходительство,— грубо попра-
вил аптекаря Реутов, чтобы хоть на ком-нибудь сорвать сердце.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.— Провизор
уже совсем ошалело забегал, снимая с полок и переставляя
фарфоровые банки и баночки.— Я вам, ваше высокопревосхо-
дительство, валерьяновые капли предложу. Двенадцать капель
на рюмку воды. И бром могу отпустить, если по рецепту...
— Все равно, давайте,— мрачно сказал генерал,— меня
тут.. . дальняя родственница просила заехать в аптеку,— со-
врал он и неприлично покраснел.
Гостиница была не из первоклассных, да и откуда было
взяться такой в грязном, набитом еврейской беднотой городе,
неожиданно превращенном в ставку царя.
В большом, как сарай, номере, обставленном разрозненной
мебелью, обитой вытертым плюшем, было холодно и неуютно.
Из окон, несмотря на нечистую вату, лежавшую между рамами,
нестерпимо дуло, дверной замок не работал, в пузатом графине
для воды было полно дохлых мух. Но больше всего .раздражало
1Q0
Реутова большое жирное пятно на обоях, темнеющее чуть по-
выше стоявшего у стены умывальника. Он долго старался не
обращать на него внимания, но не выдержал и приказал ден-
щику, переместив мебель, поставить на место умывальника пла-
тяной шкаф.
Знавший генеральские привычки денщик сбегал за дровами
и ловко растопил похожую на комод, неуклюжую изразцовую
печь. Дрова попались сухие, в топке весело затрещало. Генерал
представил Петербург, тараторившую Вареньку, пылающий ка-
мин в своем обжитом домашнем кабинете, и его вдруг неудер-
жимо потянуло домой.
Он вспомнил, что ему вот-вот стукнет шестьдесят, что
сердце пошаливает, а в пояснице все чаще появляется непонят-
ная боль, которую каждый врач обязательно объясняет по-
своему, и неожиданно понял, что жизнь, как ни верти, прожита
почти до конца, а вспомнить, кроме Вареньки, пожалуй, некого.
Запоздалый брак Реутова продолжался недолго и особого
счастья не принес. Жена умерла от рожистого воспаления,
когда Вареньке было три года. Реутов никогда не любил эту
самовлюбленную, похожую характером на ее брата, миловид-
ную, но считавшую себя красавицей женщину, безразличную
ко всему, кроме себя самой. Женился он на ней больше из
боязни одиночества, овладевающей старыми холостяками, когда
им перевалит за сорок.
Свое отношение к покойной жене Реутов тщательно скрывал
от всех, и Варенька была уверена, что мать ее была безумно
любима, а отец, похоронив ее, пережил тяжелую драму.
Дочь свою Реутов мучительно любил. Почему-то еще в пер-
вые месяцы беременности жены он вбил себе в голову, что обя-
зательно родится девочка, и заранее решил назвать ее Варень-
кой. Именно, Варенькой, а не Варей.
До рождения Вареньки смысл своей жизни он видел в воен-
ной службе. Но служба эта, особенно в мирное время, казалась
бы ненужной, если бы в нее не вкладывались бесспорные, как
полагал он, идеи защиты родины, России, народа, который он
знал и любил. Воспитание в семье, кадетском корпусе, в юнкер-
ском училище, воздействие среды, в которой он вращался,— все
это внушало ему, что Россия и монархия неотделимы.
Он окончил Академию Генерального штаба, сделался боль-
шим знатоком военного дела, напечатал ряд получивших из-
вестность работ по тактике и фортификации. Военная служба,
научная работа, словно на дрожжах растущая Варенька запол-
нили его жизнь, и вдруг оказалось, что все это превосходно по-
строенное и давно обжитое здание стоит на песке и трещит...
. Проигранная Японии война потрясла его своим позорным
концом. После Цусимского боя он порывался выйти в отставку
101
и заняться службой в земстве, о котором он не имел понятия,
или разведением цветов, к которым всегда был неравнодушен.
Потом как будто все улеглось, хотя образовавшаяся тре-
щина постоянно давала себя знать.
Война с кайзеровской Германией, угодничество перед союз-
никами, ради которых посылались на верную гибель лучшие
дивизии империи, аресты Мясоедова и Сухомлинова, кутежи,
непотребство и взяточничество Распутина и министерская че-
харда — все это не только расширяло опасные трещины, но и
порождало десятки новых. Сегодня все рухнуло. Напрасными
оказались годы самоотверженной службы. Зачем? Для кого?
Генерал не заметил, как прогорели дрова. Денщик не осме-
ливался войти без зова, Реутов же был слишком занят обуре-
вавшими его мрачными мыслями, чтобы увидеть, как посерели
в топке, обратившись в пепел, еще недавно рдевшие угли.
Он поглядел на часы, стрелки показывали без нескольких
минут три. Будить денщика было совестно, генерал привык не
беспокоить подчиненных зря.
Укрывшись поверх одеяла бекешей, он попытался заснуть,
но забылся только к утру,— все те же безрадостные думы лезли
в голову, и почти физически ощутимо чувствовалась горечь
бессмысленно прожитой жизни.
К Лукомскому генерал попал поздно, почти до полудня не
прекращалось неприятное сердцебиение, что-то подкатывало
к самому горлу.
«Нервы!» — решил Реутов, но взятые вчера капли не по-
могали.
Лукомский встретил его намного суше, нежели накануне, но
был словоохотлив попрежнему, и Реутов услышал, что тревож-
ные события в Питере продолжают развертываться с катастро-
фической быстротой.
Вчера вечером и сегодня утром пришли две новые депеши от
Родзянко. Председатель Государственной думы умолял царя
пойти на уступки, уволить всех министров и назначить ответ-
ственное министерство. В ответ на доложенные Алексеевым те-
леграммы государь вызвал находившегося в Могилеве генерала
Иванова и приказал ему выбыть в Петроград для подавления
мятежа. В карательный отряд, кроме двух снимаемых с пози-
ций отборных дивизий, назначался георгиевский батальон.
— Очевидно, ты был удостоен вчера высочайшей аудиенции
для того же, для чего сегодня потребовали Николая Иудо-
вича,— сказал Лукомский, вызывая генерала на откровенность.
— Ну, знаешь, равнять меня с генералом Ивановым...—
пожал плечами Реутов.
Генерал Иванов еще в начале войны подвизался в качестве
102
главнокомандующего Юго-западного фронта и был известен
своей близостью к царю.
— Нет, его величество мне об этом даже не намекал,—
помолчав, сказал Реутов и по лицу генерал-квартирмейстера
понял, что тот не верит ни одному его слову.
Сам он только сейчас ответил себе на мучивший его с вечера
вопрос. Первые реплики царя, которые Реутов приписал только
его привычной вежливости, имели особый смысл. Было понятно,
почему Николай упомянул о корпусе, хотя и перепутал его но-
мер и дислокацию. Командуя корпусом, Реутов проявил себя
достаточно решительным генералом для того, чтобы, по мнению
государя, можно было послать его на усмирение бунтующих
рабочих.
Не случайным был и вопрос об оценке создавшегося в сто-
лице положения. Ответь он иначе, генерала Иванова не вы-
звали бы в царский поезд, а батальон георгиевских кавалеров
и снимаемые с фронта дивизии были бы переданы ему, Реутову,
старому солдату, защищавшему всю жизнь то, чего не надо
было защищать.
По побагровевшему лицу Реутова генерал-квартирмейстер
понял, что происходит в душе старого служаки, но истолковал
это по-своему.
— Его величество часто меняет свои решения, и, почем
знать, может быть, ты еще поедешь в Питер,— ободрил он Реу-
това и снова стал до приторности любезен.
Он даже предложил Реутову задержаться покамест в ставке
и не торопиться с выездом в Псков к Рузскому.
— Я сегодня же переговорю с Рузским и скажу, что Михаил
Васильевич задержал тебя в ставке. Я уверен, что Николай
Владимирович ничего не будет иметь против...
У Лукомского была редкая память на имена-отчества, но
заочная любезность эта, насколько знал Реутов, не распростра-
нялась ни на одного генерала, не имевшего руки в ставке или
командовавшего меньшим соединением войск, нежели армия.
— Нет уж, спасибо, я сегодня выеду в Псков,— сказал Реу-
тов, и искушенный в дворцовых интригах генерал-квартирмей-
стер снова решил, что его однокашник хитрит.
В тот же день Реутов уехал из ставки. Ехать в Псков надо
было с пересадкой, но вагон, в который попал Реутов, обещали
прицепить на станции Дно к прямому поезду.
В хорошо протопленном, мягко покачивавшемся на рессорах
вагоне ничто не напоминало о революции, хотя перед отъездом
из Могилева даже неискушенный в политике Реутов начал по-
нимать, что происходившие в столице грозные события нельзя
назвать никаким иным словом.
Он не заходил больше к генерал-квартирмейстеру, но чины
103
штаба, с которыми Реутов волей-неволей соприкасался, оформ-
ляя свой срочный отъезд, почти во всеуслышание рассказывали,
что Алексеева вызвал к проводу сам великий князь Михаил;
вслед за тем пришла катастрофическая депеша от председателя
совета министров.
Повидавший на своем веку не один штаб, генерал знал, как
самые секретные новости с быстротой молнии делались достоя-
нием даже штабных писарей. И очень часто то, о чем еще не
подозревали иные штабные генералы и полковники, непонят-
ным способом узнавал какой-нибудь маленький человечек, те-
лефонист, тот же писарь или вестовой.
Поэтому Реутов не мог не верить ошеломляющим новостям,
которыми его упорно шпиговали штабные чины.
Империя трещала, как деревянный мост, у которого под-
гнили устои. Тем необычнее чувствовал себя генерал, заняв
уютное купе в полупустом вагоне первого класса, в котором ни-
кто из немногих пассажиров как будто и не подозревал о надви-
гавшемся на Россию девятом вале.
За зеркальными стеклами синели одетые в зимний саван без-
молвные поля, пробегали темные перелески, тонули в сугробах
сонные деревеньки, и глаз не примечал ни одного освещенного
оконца.
Если бы не мерное постукиванье колес, даже за двойными
стеклами была бы, как казалось Реутову, слышна удивительная
тишина, стоявшая над мелькавшей за заснеженным окном по-
трясающей своим однообразием, бесконечной Россией.
Поезд подходил к станции, громыхали и лязгали буфера,
умолкал предостерегающий свисток паровоза. Реутов, накинув
бекешу, выходил на обледенелую платформу, и его снова охва-
тывало ощущение какой-то извечной тишины и покоя.
Серели погруженные в темноту, еле различимые домишки
станционного поселка. Клевал носом заспанный дежурный по
станции, только что сунувший босые ноги в огромные валенки.
Правее через окна крохотного зала был виден дремлющий стоя
лакей. Спина его упиралась в буфетную стойку, безвольно опу-
щенная рука зажала смятую салфетку, на сонном лице было
написано безмятежное счастье. Еще правее, у переезда, опустив
заиндевевшую морду, дремала впряженная в розвальни ло-
шаденка.
Реутов делал крутой поворот и шел к вагону. Сквозь приот-
крывшуюся дверь третьего класса доносился храп примостив-
шихся на скамьях, укутанных в платки деревенских баб, впо-
валку лежавших на замусоренном полу мужиков в солдатских
шинелях и солдат, похожих на мужиков...
Спали все, спала Россия, безмолвная, покорная, такая же,
как и сто, двести, триста лет назад...
104
«Может быть, в Питере ничего не происходит, может, все
это мне только померещилось»,— приходило в разгоряченную
голову генерала, лишь Аюд утро понявшего, что у него жар.
Но ощущение невозмутимого спокойствия, царящего по-
всюду, так и не покидало его вплоть до самого Пскова.
И только в этом древнем, набитом теперь до отказа воен-
ными и не похожем на себя городе, пролежав в номере двое
суток и кое-как справившись с хворью, Реутов понял, насколько
обманчивой была эта коварная тишина.
Поздно вечером генерал, наняв извозчика, поехал на стан-
цию и в поисках вагона главнокомандующего фронта стал не-
вольным свидетелем краха того, ради чего обманывал себя всю
свою долгую жизнь.
Генеральские погоны на бекеше помогли ему пройти на
оцепленный усиленным караулом дебаркадер. На путях стоял
ярко освещенный поезд, который Реутов сразу же узнал. Не-
сколько дней назад в одном из вагонов этого необычного поезда
его принимал подергивавший плечом полковник, два десятка
лет почему-то распоряжавшийся непонятной и чуждой ему ги-
гантской страной. Вблизи от поезда на путях, освещенных голу-
быми фонарями; толпились офицеры, солдаты, штатские, воз-
можно мастеровые. Из царского вагона вышли двое; один, ски-
нув хорошо различимую под фонарем каракулевую шапку,
начал говорить. В бородатом, с выдававшейся вперед челюстью
лице его и черных очках на вдавленной переносице было что-то
знакомое. Реутов вспомнил: Гучков, лидер октябристов, член
Государственной думы,— они не раз встречались у общих зна-
комых.
— Русские люди! Обнажите головы, перекреститесь, помо-
литесь богу... Царь подписал отречение от престола! — исте-
ричным фальцетом выкрикнул Гучков.
Он дернулся и начал усиленно креститься. Кое-кто в толпе
не очень решительно последовал его примеру. Замелькали сбра-
сываемые с голов картузы и шапки, замельтешились сложен-
ные для крестного знамения пальцы. И вдруг из толпы зычно
прозвучал чей-то хрипловатый голос:
— Отрекся, ну и давно пора... Иначе за ноги бы с престола
стащили. Пущай катится, покудова цел...
Голубой свет станционных фонарей выхватил из полумглы
говорившего, и генерал с удивительной отчетливостью разгля-
дел огромного роста матроса с обветренным, блестящим от
пота лицом. Несмотря на морозную погоду, бушлат матроса
был распахнут, бескозырка дерзко съехала на затылок, и в гла-
зах его Реутов прочел столько ненасытной ненависти, что на
него нашла оторопь. ’
105
Впервые за все эти дни генерал почувствовал, что России
предстоят куда более тяжелые испытания, нежели падение ди-
настии. Перед мысленным взором Реутова как бы возник бес-
крайний океан человеческого горя, страдания, застарелой злобы,
выношенной годами жажды мщения, и генерал понял, что пока-
мест по этому океану прошла лишь первая волна начавше-
гося шторма.
«Боже, спаси Россию!» Реутов осторожно перекрестился и
поспешно отвернулся от встретившегося с ним взглядом ма-
троса. Ему и в голову не пришло, что жизнь еще не раз столкнет
его с этим неуемным матросом и он, дворянин и заслуженный
генерал, будет по-настоящему рад этим встречам.
Конец первой части
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
I
УДЬ на радиаторе пестрый флажок, заново обитый
коричневой кожей «Рено» сошел бы за посольский автомобиль.
На колесах со свежепокрашенными спицами из акации серели
новые, еще не прокатанные пневматические шины. Четыре аце-
тиленовых фонаря—два внизу, на шасси, и два повыше, над
крыльями,— для шика были заранее зажжены. Еще велико-
лепнее выглядели несгибающиеся автомобильные перчатки и
дорожные очки шофера и сам он, дородный Франц в неизмен-
ной рыжей дохе. Примостившаяся по левую его руку Феня
в белом своем платочке и синей на байке кофточке казалась
совсем жалкой. Впрочем, Франц и ее заставил надеть авто-
мобильные очки.
Огромные очки защищали глаза от ветра и пыли, смот-
реть через них было удобно, по Феня не замечала ни много-
значительных взглядов, которыми окидывал ее дюжий Франц,
ни того, что делалось на улицах Петрограда.
Стлались поздние апрельские сумерки. В освободившемся
от недавних облачков прозрачном небе какого-то неповтори-
мого оттенка медленно потухал облитый расплавленным зо-
лотом адмиралтейский шпиль. Давно опустело под арками
загородившегося цепями Гостиного двора; оголенные деревья
редких скверов казались вычерченными жирным углем; на
порозовевшей Фонтанке двоились просмоленные дочерна
барки с дровами; зардевшись, как уголек, обозначалась под
воротами закуренная дворником цыгарка. И все-таки сумерки
еще не погасили упорно сопротивлявшегося дня.
Был второй день пасхи, ранней в этом году. Гулко позва-
нивали колокола, тротуары заполняла праздничная толпа,
107
против обыкновения никто никуда не спешил, вспыхивал смех,
раздавались женские возгласы, кто-то пел пьяным голосом, еще
кто-то христосовался, и до всего этого Фене не было никакого
дела. Наполненная предвкушением тех нескольких минут, ко-
торые она проведет с Николаем, Феня не замечала ни празд-
ничной толпы, бурлящей на улицах, ни сидевшего рядом
с ней самодовольного Франца. Одно время он пытался при-
ударить за горничной, но, получив отпор, всячески старался
выразить ей свое презрение.
Фене несказанно повезло. Если бы не случай, присяжный
поверенный ни за что не взял бы ее в автомобиль, хотя ме-
сто рядом с шофером все равно пустовало. Франц ездил без
помощника, но сесть рядом с шофером было так же непри-
лично, как и взобраться на козлы к кучеру.
От Николая Аркадьевича пришла депеша из Выборга,
куда он уехал дней десять назад. Депеша предупреждала,
что он не сможет заехать на Разъезжую — настолько будет
ограничено время. С Финляндского вокзала он проедет прямо
на Царскосельский и оттуда через Киев на фронт.
И он и Феня тщательно скрывали свои отношения. Но
Нина догадывалась и порой доводила брата до бешенства,
особенно когда намекала, что все это только обычная пошлая
интрижка. И все же, может быть, в силу того странного чув-
ства, которое заставляет женщину содействовать чужим лю-
бовным связям, Нина не раз с редкой изобретательностью
устраивала брату встречи с Феней.
И сегодня, если бы не она, Феня не поехала бы на Фин-
ляндский вокзал и не мечтала бы под мягкий шелест шур-
шавшей под шинами торцовой мостовой о том, как Николай
глянет на нее своими озорными глазами и, может быть,
словно ненароком прикоснется своими огрубелыми на войне
пальцами к ее руке.
В телеграмме своей Николай просил привезти ему на вок-
зал кое-какие вещи. Воспользовавшись этим, Нина предло-
жила отцу захватить с собой Феню, хотя все просимое бра-
том уместилось в небольшом свертке.
Отличное расположение духа не покидало Аркадия Сер-
геевича с тех пор, как Керенский, выполнив свое обещание,
действительно назначил его сенатором. Никогда еще, даже
после особенно сложных, но блестяще выигранных процессов
или удачной игры на бирже, которой Гусев начал грешить
во время войны, он не испытывал такого подъема. И хотя
младший сын почти совершенно отбился от рук, а старший,
едва сменив костыль на больничную палку с резиновым нако-
нечником, со свойственным ему упрямством поскакал в какую-
то дурацкую командировку и прямо из нее напросился на
108
фронт, ничто не могло омрачить праздничного настроения
нового сенатора. Он с такой же легкостью согласился на
просьбу дочери, с какой мог в эти дни оставить сотенную на
чай постоянно прислуживавшему ему разбитному татарину
из «Донона», фешенебельного ресторана на Мойке.
Рассчитав, что на вокзал еще рано, Аркадий Сергеевич
приказал Францу попробовать новые шины и проехать по
Невскому до Адмиралтейского проезда и уж потом, на об-
ратном пути, свернуть на Литейный. Оказавшись на Литей-
ном, он сразу же пожалел о напрасно потраченном времени.
Из боковых улиц и переулков, ведущих к Пескам, на и без
того тесный от разряженной публики Литейный начали то-
ропливо выходить все время растущие толпы людей, самый
вид которых не понравился Гусеву. Франц все чаще нажи-
мал на гуттаперчевую грушу сигнала, и скоро громкий голос
Аркадия Сергеевича заставил Феню очнуться и понять, что
адвокат чем-то недоволен. Поминутно останавливаясь, авто-
мобиль с трудом пробирался сквозь плотную стену людей,
устремившихся куда-то на Выборгскую сторону. В отличие от
подвыпившего по случаю пасхи праздного-народа шагавшие
по мостовой люди куда-то спешили, были трезвы и шли по-
военному, стараясь попадать в ногу. Чем ближе к Литейному
мосту, тем теснее становилось на проспекте. Миновав же мост,
Франц круто затормозил и, сколько ни нервничал Гусев, на-
чал терпеливо ждать, пока представится возможность дви-
нуться дальше.
Пока автомобиль стоял, Феня, чтобы размять затекшие
ноги, соскочила наземь и, сняв ненужные очки, глядела на
многотысячную толпу, запрудившую Нижегородскую улицу
и прилегавшие к мосту набережные.
Ночь уже сменила сумерки, черная, словно налитая до
краев чернилами Нева только угадывалась за перилами мо-
ста. У многих в толпе были факелы, и в неверном свете их
Феня смогла различить красные полотнища флагов, колышу-
щиеся над головами, приподнятые на невидимых веревках
транспаранты и словно окрашенные кровью штыки солдат,
серыми островками выделявшихся среди темных заводских
колонн.
Ближе к автомобилю стоял отряд только что организован-
ной Красной гвардии. Некоторое время Феня не без интереса
разглядывала этих пестро одетых, вооруженных ружьями за-
водских ребят. Кроме молодежи, в строю стояли и усатые,
пропитанные заводской гарью мастера, глуховатые котель-
щики, франтоватые монтеры.
На вооруженных рабочих Феня насмотрелась еще в пер-
вые дни переворота. Да и демонстрация не была в дико-
109
винку, как привычным стало и само это прежде незнакомое
слово. Но Фене сразу бросилась в глаза все чаще встречаю-
щаяся надпись на многочисленных знаменах и транспарантах:
«Привет Ленину!»
Феня часто слышала, как адвокат за обедом и вечерним
чаем рассказывал о каком-то Ленине, помогающем йемен-
скому кайзеру завоевывать Россию. Из-за Николая Феня ни-
как не хотела, чтобы победили немцы, и адвокатские раз-
говоры настраивали ее против этого неведомого Ленина, из-за
которого как будто и проигрывалась война.
Все остальное, что приходилось слышать на Разъезжей,
было совсем непонятно. Говорили, что Ленин приехал в плом-
бированном вагоне. Фене приходилось видеть на станциях,
как пломбируют товарные вагоны, не оставляя нигде и ще-
лочки, и было невдомек, как мог Ленин ехать в таком вагоне.
Расспрашивать Нину Аркадьевну или самого Фене не
хотелось. Но в пятницу, забежав за перцем в находившуюся
за углом колониальную лавку, она спросила у стоявшего на
часах у подъезда особняка матроса, не знает ли он, кто такой
Ленин.
— А тебе зачем, красавица?—добродушно спросил мат-
рос, сразу подобрев от присутствия хорошенькой горничной.
— Больно интересно знать. Господа ругаются, а я думаю,
что все это по злобе,— бойко сказала Феня, сделав привыч-
ное ударение на последнем слоге.
— Ишь, сознательная,— улыбнулся часовой и уже серь-
езно сказал, что кто такой Ленин — он и сам досконально не
знает, но уверен в одном: Ленин, как пить дать, с в о й и уж
никаким старорежимным адмиралам матроса не выдаст.
Из подъезда особняка вышел штатский в очках и на-
столько лохматый, что его сзади можно было принять за
женщину. Но матрос замолчал на полуслове и подобрался,
словно это было его начальство.
Феня глянула на дверь особняка. К полированной филенке
был кнопками прикреплен развернутый лист писчей бумаги.
— «Комитет»...— прочла Феня, но дальше шли какие-то
отдельные буквы, и Феня так и не поняла, что это за комитет
поместился в особняке арестованного с месяц назад штат-
ского генерала...
— Это черт знает что. Ты обрати внимание, Нина, как
они его встречают,— услышала Феня негодующий баритон
вылезавшего из автомобиля Гусева.
— Автомобиль не будет ходить дальше,— равнодушно
сказал Франц. В Петербурге он жил лет десять, но так и не
научился правильно говорить по-русски.
НО
— Я так и знал! — возмутился Аркадий Сергеевич и рас-
строенно поглядел на окружавшую автомобиль толпу.
Приказав Францу ждать у моста, Аркадий Сергеевич взял
дочь под руку и начал проталкиваться к вокзалу. Феня с не-
большим свертком в руке шла несколько поодаль, но так,
чтобы не потерять их из виду.
Вход на вокзал охраняли подтянутые, должно быть, при-
бывшие с кораблей матросы.
Аркадий Сергеевич предъявил свое новое удостоверение,
напечатанное на какой-то особенной, очень плотной бумаге.
Сложенное вчетверо, оно походило на записную книжку.
Матрос не без уважения взялся за мандат и даже чуть-
чуть посторонился.
— Экий молодчага! А еще говорят, что большевики раз-
ложили флот. Чепуха! — просияв, шепнул дочери Гусев.—
Сейчас он, пожалуй, и на караул возьмет. Если это только
положено по уставу.
Пока Аркадий Сергеевич размышлял над тем, приравнен,
ли сенатор к адмиралу и полагается ли перед ним стано-
виться во фронт, часовой внимательно прочел необычную бу-
магу и подозрительно спросил:
— Се-на-тор? Это как понимать — сенат?.. Это кото-
рые при царе...— вспомнил он.
— Революционный сенат...— побледнев, нетвердым голо-
сом сказал Гусев.
— А, революционный! Так бы сразу и сказал. Ну что ж,
проходи, гражданин сенатор,— смягчился матрос, но так и не
стал во фронт.
У входа образовалась очередь, Аркадий Сергеевич черес-
чур уж мешкотно прятал в бумажник свой новый мандат, и
часовой неожиданно и сердито гаркнул:
— Проходи, гражданин! Нечего тут. Не в цирке...
Аркадий Сергеевич обиженно покраснел и, увлекая дочь,
юркнул в подъезд.
Феня догнала его около касс.
Дурное настроение вернулось к Гусеву, и он демонстра-
тивно не заметил дважды поздоровавшегося с ним человека.
— Здравствуйте, Аркадий Сергеевич! — поправляя падав-
шее пенсне, в третий раз поздоровался неизвестный и ехидно
спросил: — Ленина встречаете?
— Только этого не хватало... Старший сын телеграмму
прислал. Из Выборга. Просил встретить. Он ведь с вокзала
на вокзал — и на фронт... А уж насчет вашего Ленина —
увольте!
Феня стояла совсем близко и слово в слово слышала за-
интересовавший ее разговор. Она и сама не знала, почему,
Ш
но неведомый и непонятный Ленин, которого одни ругатель-
ски ругали, а другие пришли встречать так, как, может, не
встречали и самого царя, все больше занимал ее.
— Он такой же мой, как и ваш,— огрызнулся человечек
в пенсне.
— Скорее немецкий,— согласился Гусев, но из осторож-
ности понизил голос.— Это придумать надо: в пломбирован-
ном вагоне через всю Германию... С благословения кайзера
Вильгельма... Читали, Арий Давидович, сегодняшнюю
«Речь»? Конечно, кадеты — мои, так сказать, принципиальные
противники. И Павел Николаевич об этом знает. Хотя мы
с Милюковым и знакомы домами... Но личные отношения —
это одно, а политическая платформа — другое... И все-таки
не могу не согласиться с «Речью». А что ваше «Дело народа»
пишет?
— Оно такое же мое, как и ваше,— недовольно буркнул
тот, кого Гусев назвал Арием, Давидовичем.
— Виноват, позабыл, что вы не эсер, а эсдек. Ну что ж,
Ленин ваш, вы за него и расплачивайтесь.
— Благодарю покорно. Сам, знаете, с десятого года в
партии. Еще в августовском блоке участвовал. В ссылке был,
в Вологде, в Москве в Бутырках и здесь в Крестах сидел.
В Крестах почти два месяца. И за Ленина отвечать не соби-
раюсь. ..
Сморщенное, обезьянье лицо Ария Давидовича было ис-
полнено негодования, в голосе появились шипящие ноты.
— Ведь это же отрицание всего научного марксизма..,.
Отказ от всех его основ... Это, извиняюсь, анархизм чистей-
шей воды. Ну, анархо-синдикализм в лучшем случае... Нет,
нет, так извратить Маркса, и делать это под нашим социал-
демократическим флагом... Недаром Каутский о нем и слы-
шать не может... А Шейдеман?
— Чего же вы здесь? — язвительно спросил Гусев, по-
спешно отодвигаясь от своего возбужденного собеседника: во
рту Ария Давидовича не хватало двух передних зубов, и он
немилосердно плевался.
— В депутацию включили. От исполкома. Ну и прихо-
дится. ..— виновато сказал Арий Давидович.— Впрочем, я не
один. Тут и Чхеидзе, хотя он и отказывался наотрез, и Ско-
белев, и другие... Как на заклание идем... Но ничего не
поделаешь, ноблес оближ — положение обязывает.
— Не ждал от вас такого здорового подхода,— приятно
удивился Гусев,— а я еще считал вас крайним... Спасибо,—
с чувством пожал он руку польщенному собеседнику.
— Ис вами, Аркадий Сергеевич, как-то легко... Несмотря
112
на различие во взглядах... Впрочем, вы же сами старый
марксист...
— Кто не делает глупостей в юности,— помрачнел при-
сяжный поверенный,— тогда это было модным, ну и не я один
соблазнился радикализмом этого псевдоучения...
— Почему «псевдо»,— обиделся Арий Давидович,— я все-
гда был и остаюсь убежденным марксистом.
— Насколько я помню,— не удержался Гусев,— вы еще
совсем недавно были сторонником Бернштейна.
— Ив этом вы можете видеть еще одно доказательство
того, что я никогда не сходил с марксистских позиций,— под-
хватил Арий Давидович.— Конечно, вам, как «прогрес-
систу». ..— ядовито намекнул он.
— Извините, я давно примыкаю к «трудовикам» и с пар-
тией «прогрессистов» ничего общего не имею,— обиделся
Гусев.
— Позвольте, позвольте, я хорошо помню, что вы высту-
пали как «мирнообновленец»,— шипящим от злости голосом
напомнил Арий Давидович.
‘ Они долго бы еще препирались и вспоминали многочис-
ленные партии и группы, между которыми блуждала после
пятого года растерявшаяся от обилия «политических свобод»
российская интеллигенция, если бы скопившаяся в вокзале
публика не хлынула на перрон.
Подходил идущий из Белоострова поезд.
Отыскать Прокофия Ивановича в переполненном встречаю-
щими Ленина вокзале было нелегко, и Астахов уже отчаялся,
когда вдруг обнаружил дядю в роскошно отделанных «цар-
ских комнатах».
— Смотрите, сколько народу привалило! — не без некото-
рого хвастовства сказал Николай, прислушиваясь к нетерпе-
ливому гулу захлестнувшей привокзальные улицы и переулки
толпы.
В том, что рабочий Питер, несмотря на праздничные, пас-
хальные дни, был поднят на ноги, была и кое-какая заслуга
Астахова.
В самый канун пасхи, оторвавшись от бесчисленных дел,
которыми он был загружен в фабзавкоме, Николай выбрался
наконец к дяде в Таврический.
Увидев племянника, Прокофий Иванович заметно обрадо-
вался и начал расспрашивать о том, что слышно на Пути-
ловском. Работу Николая в фабзавкоме он, не задумываясь,
° Две семьи
113
одобрил; узнав же, что Астахов так и не вступил в партию,
сестрорецкий токарь неожиданно нахмурился.
«шут тебя знает,— пожевав губами, сказал он,— может,
ты и прав. Партия наша не навязывается, чтобы в нее всту-
пали. .. И за голосами мы тоже не гонимся... Так что уж,
как сам решишь, так и поступишь... А вот дельце у меня
к тебе одно есть, вернее — просьбишка, так ты ее, надо по-
лагать, выполнишь, хоть и внепартийный...»•
Он окинул Астахова испытующим взглядом и коротко
рассказал, что завтра вечером в Петербург (как и другие
большевики, с которыми приходилось сталкиваться Николаю,
Прокофий Иванович демонстративно называл столицу ее до-
военным именем) приедет возвращающийся через Швецию
Ленин. Поезд, на котором едут эмигранты, прибудет на Фин-
ляндский вокзал. Центральный Комитет, партии решил орга-
низовать торжественную встречу, но на беду все петербург-
ские фабрики и заводы, как это водилось издавна, закрылись
на пасху.
«Народ, понятно, уговаривать не надо, сам с превеликой
охотой к вокзалу придет. Но беда в другом. Люди-то нынче
где? Шабашат, разговляться начали. И, самое главное,' не
предупреждены о том, что Ильич едет»,— огорченно сказал
Прокофий Иванович.
Волнение дяди было понятно Астахову. Ленина еще не
было в России, многочисленные столичные газеты или не пи-
сали о нем, или писали меньше, нежели о ком-либо из лиде-
ров любой социалистической партии; о нем как будто мало
говорилось и на непрерывных митингах. И все-таки имя
Ленина стало уже широко известным на каждом столичном
заводе, в воинской казарме, на улице. И это имя одни —
обычно хорошо одетые люди — произносили с нескрываемой
ненавистью, другие — те, кто прежде назывался простона-
родьем,— с любовью и нежностью...
Уговаривать Астахова не пришлось. Едва вернувшись на
Путиловский, он принялся носиться по рабочим домишкам и
казармам, разбросанным по Емельяновке, Волынкину, Петер-
гофскому шоссе и соседним густо населенным путиловцами
улицам и переулкам. Должно быть, не он один бегал по квар-
тирам, оповещая рабочих, и не было и десяти вечера, как
к Финляндскому вокзалу подошла идущая из-за Нарвских
ворот колонна.
— К вокзалу и не протолкнуться,— продолжал Аста-
хов,— а у моста такое делается...
— А ты думал, иначе будет? Самого Ильича встречаем.
Сколько годов в России не был и вдруг опять с нами... Эх,
молод ты еще это понимать,— непонятно на что рассердился
114
токарь и, внезапно повернувшись спиной, достал носовой пла-
ток и начал подозрительно сморкаться.
— День-то нынче какой, а! — несколько раз протрубив но-
сом, сказал он.— Разве мы думали, что так встречать будем?
Да у меня отродясь такого праздника не было...
Тут только Астахов разглядел необычный вид старого
подпольщика. На Прокофии Ивановиче был новый суконный
картуз. Из-под «семисезонногб», как называли рабочие, драпа
виднелась синяя ненадеванная тройка, от которой так и по-
пахивало нафталином. Но удивительнее всего был крахмаль-
ный с отворотами воротник и галстук с блестящей булавкой.
— Чего глаза пялишь? — с нарочитой грубостью сказал
дядя, заметив удивление Астахова.— Сам мог бы по крайней
мере побриться. Ну, да с тебя какой спрос? Спасибо, что хоть
народ оповестил... А мы ведь тоже не зевали,— с оттенком
необычного для него самодовольства продолжал он,— сего-
дняшний день мы на сестрорецком целый состав навстречу
снарядили. В Белоостров. Товарищей послали... А я здесь
остался. В делегацию выбрали. От исполкома. С ними со
всеми,— показал Прокофий Иванович на стоявшую поодаль
группу.
В крайней слева женщине Астахов сразу узнал Строеву,
хотя замысловатая шляпка и темный жакет, подчеркивавший
не по возрасту стройную фигуру старой большевички, очень
меняли ее.
Знал Астахов и неприятного горбуна с густо заросшим
черными волосами лицом. Это был известный меньшевик
Чхеидзе, депутат Государственной думы. Николай видел его
в Совете и слышал его гортанные возгласы.
Среди встречающих были и другие примелькавшиеся в
Таврическом люди, но фамилии их Астахов либо позабыл,
либо не знал. Только один похожий на обезьяну человечек
запомнился ему своей чудной фамилией — Пеликан. Был он
не то «межрайонец», не то бундовец.
— Давай, давай, как бы не опоздать,— заторопил Аста-
хова сестрорецкий токарь и поспешно двинулся на перрон.
Поезд уже подходил. В ночном небе обозначился появив-
шийся из-за поворота столб багряного дыма. Дядя с непри-
вычной резвостью побежал навстречу грохочущему паровозу,
и, нагоняя его, Николай заметил выстроившихся вдоль осве-
щенного дебаркадера матросов.
Доступ на перрон с улицы был прекращен. С вокзала
пройти на него можно было только через «царские комнаты».
После толчеи, царившей на площади,, перрон показался Аста-
хову пустынным,
8*	U5
Прокофий Иванович устремился к остановившемуся по-
езду. Мимо Астахова промелькнула фигура смешно подо-
бравшей юбки Строевой, бегущей по дебаркадеру, какие-то
люди чуть не оттеснили Николая от дяди, и когда он наконец
оказался рядом с ним, из вагона выскочило несколько чело-
век того, казалось бы, ничем не выделяющегося и вместе с тем
какого-то особого вида, по которому можно было сразу разли-
чить недавних «нелегальных» и политических ссыльных. Од-
ного из них, широкоплечего человека в солдатской шинели, не
расстающегося с флотской обкуренной трубкой, Астахов видел
на Мойке в редакции «Правды».
Фамилия правдиста была как будто Еремеев. Николай
познакомился с ним в «Правде», когда привез туда не без боя
принятую фабрично-заводским комитетом резолюцию, требую-
щую немедленного повышения заработка и установления ми-
нимума, обязательного для всех столичных фабрик и заводов.
Николай хотел передать резолюцию Строевой, но вокруг
нее теснился народ, и Астахов вручил отпечатанный на пишу-
щей машинке текст сидевшему за столом, немилосердно дымя-
щему трубкой здоровяку.
— В ближайшие дни напечатаем. Справитесь по телефону,
спросите Еремеева,— сказал правдист и, возымев неожиданное
доверие к Николаю, перешел на «ты» и пожаловался на ката-
строфическую нехватку времени.
— Представь, буквально все приходится делать самим, и
порой из-за всяких мелочей забываешь о главном. Вот не
угодно ли,— показал он на довольно объемистый, туго наби-
тый полотняный мешок, стоявший рядом с ним на стуле.— Это
сегодняшняя выручка газетчиков. За «Правду». Все это —
в марках. И их надо сосчитать, отвезти в банк и обменять на
кредитки, чтобы платить наборщикам, метранпажу, за бумагу,
словом — чтобы выходила газета...
Исчезнувшую во время войны серебряную и медную мо-
нету давно уже заменили выпущенные еще царским правитель-
ством марки. Астахов представил себе, сколько времени надо
потерять, чтобы сосчитать вот такой мешок этих марок.
Тогда, в редакции, Николай довольно невнимательно слу-
шал Еремеева. Внимание его привлекала стоявшая непода-
леку Строева. Она была все в той же, делавшей ее похожей
на учительницу, беленькой блузке, в которой Николай видел
ее в государственной думе. Он знал уже, что Ольга Василь-
евна «цекистка» и работает в «Правде», которую Астахов
ежедневно читал. Теперь Строева снова оказалась рядом, но
заговорить с ней Николай и не решился и не успел.
Из вагона выглянул и нетерпеливо соскочил на перрон еще
один пассажир — с обнаженной, поблескивающей лысиной го-
116
ловой и с поношенной кепкой в руке, и Николай ни за что не
угадал бы в нем Ленина, если бы не возникшее у вагона за-
мешательство и не добрых два десятка рук, бурно потянув-
шихся к этому ничем внешне не примечательному человеку.
На Ленине было надетое нараспашку пальто с маленьким
бархатным воротником. Пиджак был тоже расстегнут. Вид-
невшаяся из-под него жилетка в сочетании с рыжеватой бо-
родкой и такими же усами делала Ленина похожим не то на
учителя, не то на земского врача. И только огромный лоб и
удивительно живые глаза его показались Астахову необык-
новенными.
Встречающие сомкнулись вокруг Ленина, и Николай на
какое-то время потерял его из виду. Слышались растроганные
голоса, звучные поцелуи, на мгновение показалась шляпка
Строевой, мелькнули колючие усы дяди, потом чьи-то спины
заслонили от Астахова все, и вдруг все двинулись вдоль де-
баркадера, и Николай услышал оглушительную команду:
— Слушай, на кра-ул!
Астахов повернул голову и увидел, как построившиеся
вдоль дебаркадера матросы, четко отбивая приемы, взяли
ружья на караул.
Идущий рядом с Ольгой Васильевной Ленин неожиданно
оказался в двух шагах от молодого гравера, и, не заботясь
больше о том, куда запропастился дядя, Астахов весь обра-
тился в слух.
— Что это? — недоуменно спросил Ленин, делая жест в
сторону почетного караула.
— Это революционные моряки приветствуют вас,— ска-
зала Строева, и Николай увидел радостную улыбку на ее по-
теплевшем лице.
Пока Ленин говорил с моряками и оглушительное матрос-
ское «ура» катилось по застывшим рядам, пока оказавшиеся
на перроне люди бросались к Ленину, то наскоро пожимая
его руку, то обнимая и целуя его, нашелся Прокофий Ивано-
вич, и вслед за Лениным они устремились в «царские ком-
наты».
Чем ближе к вокзалу, тем быстрее делался шаг Ленина.
Оказавшись у входа, он почти бежал, и вместе с ним не-
вольно перешли в бег и не желавшие отставать от него встре-
чающие. Бежал и Астахов, и делал это с такой стремитель-
ностью, что часовой не успел задержать его и спохватился,
когда Николай был уже в числе счастливцев, оказавшихся
в просторной, сверкающей позолотой комнате.
При выходе из вагона Ленину поднесли огромный букет.
Астахов все время находился позади всех и заметил цветы
только сейчас.
117
Неумело прижав к груди этот непривычный букет, все еще
без кепки, с лицом раскрасневшимся то ли от холодного
ветра, то ли от волнения, Ленин добрался до стоявшего впе-
реди депутации Чхеидзе и вдруг остановился, словно натолк-
нувшись на неожиданное препятствие.
Некоторое время он и Чхеидзе молча глядели друг на
друга. Наконец Чхеидзе, не меняя угрюмого выражения лица,
начал говорить таким недоброжелательным тоном, что Нико-
лай понял, насколько вынужденно приветствует Ленина этот
самый видный из думских меньшевиков.
— Товарищ Ленин, от имени Петербургского совета рабо-
чих и солдатских депутатов и всей революции мы привет-
ствуем вас в России,— с сильным кавказским акцентом ска-
зал Чхеидзе.
«Скажите пожалуйста, от всей революции, словно они
ее делали»,— обиженно подумал Астахов.
Он глянул на Ленина, но у того было такое равнодушное
лицо, словно Чхеидзе к нему и не обращался.
— Но мы полагаем,— нажимая на «а», продолжал Чхеид-
зе,— именно полагаем, что главной задачей революционной
демократии является сейчас защита нашей революции. Изнутри
и извне,— заменяя «е» округлым «э», подчеркнул он и тоном
учителя начал выговаривать Ленину.— Мы полагаем, что для
этой цели необходимо нэ разъединение, а сплочение рядов на-
шей демократии. И мы надээмся, что вы... вместэ с нами...
будете преследовать именно эти цели,— выдавил он из себя
и сердито умолк.
В комнате воцарилось неловкое молчание. Ленин попреж-
нему казался безразличным к тому, что происходит. Астахов
перевел взгляд на стоявшего неподалеку Прокофия Ивано-
вича; усы сестрорецкого токаря ходили из стороны в сторону,
как это бывало, когда привычное самообладание все-таки по-
кидало его.
«Сейчас он покажет этому горбуну»,— решил Астахов. Он
знал, каким зубастым бывает Прокофий Иванович, когда его
по-настоящему заденет. Но Пахомов промолчал, и Николай
отыскал Строеву. Бледные губы Ольги Васильевны скривила
ироническая усмешка.
«И она промолчала»,— огорчился Астахов. Всем своим су-
ществом он чувствовал, что Ленина встретили в этой вычурно
отделанной комнате совсем не так, как надо...
«Наверно, и Ленин не станет говорить»,— предположил
Николай, но Ленин вдруг повернулся спиной к депутации и,
сразу переменившись, возбужденно заговорил с толпившимся
у противоположной стены, пробравшимся в «царские ком-
118
наты» народом. Это был простой фабричный люд с Обухов-
ского, Трубочного, Нового и Старого Лесснера, с Парвиай-
нена, Стеаринового-Невского и многих других петербургских
заводов. Были это и солдаты-фронтовики, с зелеными от удуш-
ливых газов лицами, в обожженных шинелях, в разбитых са-
погах. Были здесь и кронштадтские матросы, обмотанные пу-
леметными лентами.
Они стояли, тесня друг друга, все еще неловко чувствуя
себя в этих парадных покоях, и жадно слушали невысокого
рыжеватого человека, который должен был принести им долго-
жданный мир, землю и.избавление от ненавистного кровососа-
хозяина. И к ним, словно позабыв о депутации, Ленин обра-
тился с такими словами, что у Николая даже мурашки
поползли по похолодевшей от восторга спине.
Потом он никак не мог припомнить, о чем в точности
говорил Ленин. Но в памяти навсегда осталось, что и ему,
подмастерью гравера Астахову, и тому вон здоровенному
матросу, с которым в студеные февральские дни они отбирали
автомобиль, и вот этому обросшему седой щетиной солдату,
й морщинистому мастеру в замасленной кепке, и неведомо от-
куда взявшемуся кавказцу в черной квадратной бурке Ленин
не столько говорил, сколько, открывал им давно выношенные
ими рабочие и крестьянские думы.
— Долой грабительскую войну! — призывал он.— Долой
министров-капиталистов! Никакого доверия Временному пра-
вительству! Фабрики — рабочим, земля — крестьянам. И мир!
Немедленный справедливый мир без аннексий и контрибуций!
А может быть, Ленин говорил обо всем этом иначе, но
именно так понял его Астахов.
Речь Ленина длилась недолго. Оборвав ее как бы на полу-
слове, он порывисто вышел через огромные застекленные
двери, ведущие на привокзальную площадь. Десятки рук тот-
час же подхватили Ленина и перенесли на башню застывшего
перед вокзалом броневика.
Над Выборгской стороной стояла ночь. На окраинах, ближе
к Лесному, к Кушелевке, к Полюстрову, на дурно мощенных
улицах тускло поблескивали редкие газовые фонари, густбй
мрак наглухо занавесил безмолвные переулки, стер уродливые
очертанья убогих домишек, спрятал водонапорные колонки и*
покосившиеся палисадники. Здесь, на площади перед вокза-
лом, было непривычно светло. Какая-то воинская часть захва-
тила с собой прожекторы, холодные, призрачные лучи выхва-
тили из темноты напряженную фигуру коренастого человека
-со смятой кепкой и растрепанным букетом в руках.
Пышный букет мешал Ленину, и он было отшвырнул его
119
в сторону. Кто-то догадливо подхватил рассыпавшиеся цветы.
Ленин неповторимым движением выбросил вперед сразу за-
стывшую в воздухе руку, и Астахову показалось, что и сам он,
этот удивительный человек, вот-вот воспарит над толпой.
Ш
— Здравствуй, Феня,— с нарочитой небрежностью сказал
Гусев, расцеловавшись с сестрой и растрогавшимся и даже
прослезившимся отцом.
Тотчас же он устыдился этой небрежности. Нельзя же быть
таким малодушным! В конце концов, что мешает ему объ-
явить во всеуслышание о своем отношении к любимой де-
вушке? Чего бояться ему, подпоручику Гусеву, испытывавшему
свою судьбу в рискованной разведке и в ночных атаках под
немецким ураганным огнем?
Конечно, будет недоволен отец? Сестра и ее подруги ре-
шат, что это недопустимый мезальянс? Пусть!
Николай выругал себя, что поехал в командировку, от ко-
торой мог отвертеться. Куда разумнее и честнее было истра-
тить эти две недели на то, чтобы раз навсегда разрубить весь
этот узел. Заставить Феню бросить наконец ее унизительную
службу, снять для нее комнату; воспользовавшись послед-
ствиями последнего ранения уйти из армии, найти какую-ни-
будь работу, обвенчаться и начать новую жизнь...
Ничего этого он не сделал, проторчав добрую половину ме-
сяца в наполненном разгульными и отчаянными матросами
Выборге.
Теперь все, что он собирался сделать для Фени, было упу-
щено; до идущего на Киев поезда оставалось всего несколько
часов; глупо было бы даже начинать все эти сложные раз-
говоры. .. Он только поставил бы любимую девушку в совер-
шенно нестерпимые условия, и дальнейшее пребывание на
Разъезжей превратилось бы для нее в сущий ад.
Николай осторожно вздохнул, и в глазах его, остановив-
шихся на понурой фигурке Фени, оказалось столько тепла, что
девушка благодарно зарделась. Во рту у нее ссохлось, она
не смогла даже ответить на это короткое «здравствуй».
— Ты прямо в Киев и на фронт? Напрасно ты это де-
лаешь. С твоей ногой... Мог бы взять назначение куда-нибудь
в запасный или уйти в отпуск,— озабоченно сказала Нина.
—- Да, в Киев. А оттуда на Юго-западный. Если только
фронт не развалился и «товарищи» не отдали немцам всей
Малороссии,— помрачнел Николай.— Да уж этот приказ но-
мер первый,— сказал он, боясь, чтобы сестра не начала уго-
варивать его остаться.
120
— Нельзя было оставлять в армии старые порядки,— не-
ожиданно возразила Нина.
— Не твоего ума дело. И. твоих бестужевок, или как вас
там теперь величают... Все вы набрались черт знает каких
идей,— рассердился Николай и даже перестал посматривать
на все еще не пришедшую в себя Феню.
— Ты хочешь, чтобы и после революции солдат оставался
такою же серой и бессловесной скотинкой? — запальчиво
спросила Нина.
Она не меньше брата была возмущена тем, как вдруг
прямо на глазах начал меняться и «хамить» вчера еще покор-
ный солдат. Но Николай обязан был считаться с тем, что она
с первых дней революции состоит в самой авторитетной в Рос-
сии политической партии, и мог бы не говорить с ней, эсеркой,
таким непозволительным тоном.
— А ты хочешь, чтобы немцы вошли в Питер? Я не меньше
тебя сочувствовал революции и ждал ее прихода,— запальчиво
продолжал Николай.— Но солдат должен быть солдатом. Ты
поговори с приехавшими с фронта офицерами. Командуем уже
не мы, а комитеты, какие-то темные личности, возможно не-
мецкие шпионы. Одно отношение к офицерам чего стоит. Я по-
нимаю солдата, стрелявшего в спину какому-нибудь зубру,
аракчеевскому держиморде, избивавшему нижнего чина... Но
где они, эти, да и вообще старые офицеры? Лучшие из кадро-
вых выбиты еще в первый год войны, худшие отсиживаются
в тылу, в учебных командах, в канцеляриях... Но много ли
их? Нынешний офицер — это наш брат, студент, учитель, ста-
тистик, словом, интеллигент-разночинец, порой «неблагонадеж-
ный» при старом режиме... А теперь такого офицера, три года
вместе с солдатами кормившего окопных вшей, побоку! Вме-
сто него большинством голосов выберут командиром горло-
дера, нахала, труса... А ты под подозрением, тебе любой
может набить морду, грозить штыком, орать, что ты — золото-
погонник и буржуй. В одном поезде со мной приехал Ленин.
Посмотри, как его встречают! — показал он на людей, тол-
пившихся у четвертого от них вагона.— Даже с почетным ка-
раулом. А он всю войну проповедовал пораженчество и теперь
не постыдился проехать через Германию. Экая гримаса жизни!
Ведь он и здесь начнет с проповеди братанья и мира без
аннексий и контрибуций. Нужны мне аннексии и контрибу-
ции! — негодуя продолжал Николай.— Я согласен на любой
мир, но его надо завоевать кровью. А они что делают? ..
Разве это не издевательство? Не измена?
Он говорил так громко, что Феня невольно вслушалась и
удивленно оглянулась.
121
Среднего роста плотный человек без шляпы с букетом в
руке проходил мимо построившихся на перроне матросов. Взя-
тые на караул ружья образовали безупречно ровную линию,
обветренные лица матросов медленно поворачивались вслед.
— Действительно, так встретить после пломбированного
вагона!.. А главное — что они в нем нашли? — вмешался в
разговор Аркадий Сергеевич.— Обыкновенный помощник при-
сяжного поверенного... Подумаешь, писал рефераты о мар-
ксизме. .. Да я сам...
— Однако ни одного носильщика,— сказал Николай, по-
шарив глазами по дебаркадеру. Он брал с собой в 'Выборг до-
вольно тяжелый чемодан и теперь не знал, что с ним делать.
— Ничего не попишешь. «Слобода», как теперь говорят, да
и пасха к тому же,— забрюзжал Аркадий Сергеевич и вслед
за сыном поискал глазами носильщика.— Да ты отдай чемо-
дан Фене.
— Право, я донесу,— потянулась за чемоданом Феня, но
Николай сердито покраснел и сказал, что, если не найдется
носильщика, сам управится с багажом.
Через вокзал никого не пропускали. Был закрыт и прямой
выход на улицу.
— Порядочки! — сердито сказал Аркадий Сергеевич.
Он распахнул пальто, вытащил из бумажника свой новый
мандат и, показывая его Николаю, возмутился:
— Сенатора! И то не пускают...
— А я думал, что тебя назначат в святейший синод,— пре-
рывая отца, с подчеркнутой серьезностью сказал Николай.
Нина прыснула. Аркадий Сергеевич перевел Недоумеваю-
щий взгляд с дочери на невозмутимое лицо сына, и успокоив-
шись, снисходительно, как ребенку, объяснил:
— Видишь ли, я еще не очень... словом, не вполне раз-
бираюсь во всех этих церковных тонкостях. Александр Федо-
рович и решил назначить меня в сенат. А в синод назначен...
— Я так и предполагал,— снова прервал его Николай, и
Нина с трудом удержалась от хохота; она знала привычку
брата с непроницаемо глубокомысленным видом издеваться
над слабостями отца.
Между тем морской офицер, командовавший почетным ка-
раулом, зычно скомандовал «к ноге», и пестрая группа встре-
чавших Ленина людей торопливо двинулась к вокзалу.
Впереди, оживленно разговаривая, шел Ленин. Да, да, это
был Ленин, и Феня поняла это по тому вниманию и почтитель-
ности, с которыми к нему обращались.
Взволнованный, с блестящими, удивительно молодыми гла-
зами, он, подставляя обнаженную лобастую голову подув-
шему с моря ветру, возбужденно рассказывал что-то рядом
122
идущей немолодой, но все еще красивой женщине в модной
шляпке и синей жакетке.
Какие-то догонявшие Ленина люди заслонили его от Фени,
и она больше не увидела его характерной фигуры. Должно
быть, он скрылся в охранявшихся матросами дверях.
Но в довольно многочисленной толпе, устремившейся вслед
за Лениным, неожиданно мелькнуло разгоряченное лицо Про-
кофия Ивановича, мужа живущей в Разливе тетки, и уж вовсе
неожиданно для девушки показалась знакомая бороденка
двоюродного брата.
Феня поспешно отвернулась. Она ни за что не хотела, что-
бы ее приметили родные. Никогда еще с такой остротой она
не ощущала всей унизительности своего положения. Все ее
родные — люди как люди, всем им теперь и уважение, и-по-
чет, одна она, как была, так и осталась горняшкой, которой
все в доме, даже швейцар и дворник, говорят «ты», хотя и
солдат теперь приказано называть на «вы».
— Феня! — неожиданно позвал ее Аркадий Сергеевич.—
Ты погляди за чемоданом, а я еще попробую, сам... Может
быть, пропустят. Пойдемте,— обернулся он к детям и, разма-
хивая мандатом, сунулся к часовому.
— Вертай обратно,— не глянув на мандат, сурово сказал
часовой и, когда Аркадий Сергеевич начал настаивать, угро-
жающе снял ружье с ремня. Возможно, что матроса насторо-
жили офицерские погоны Николая, но присяжный поверенный
поспешно оттащил сына и дочь к чемодану, и Феня услышала,
как он, озираясь по сторонам, негромко сказал:
— Придется теперь ждать до второго пришествия. Ты
пойди погуляй по перрону,— приказал он Фене,— нам нужно
кое о чем поговорить...
Феня побрела по опустевшему перрону и подумала о том,
что Николай Аркадьевич едет на фронт, в эти проклятые
окопы, где его могут снова ранить или даже убить... Она на
секунду представила себе подпоручика мертвым, и ей стало
так страшно, что она чуть не вскрикнула.
«В Фонтанку брошусь в случае чего... Или уксусной
выпью»,— решила она. Уксусной эссенцией травились от не-
счастной жизни многие швейки и модистки из модных мастер-
ских.
— Феня, где ты? — услышала она раздраженный голос
Аркадия Сергеевича. Должно быть, он не в первый раз окли-
кал ее.— Специально ждать вас прикажете? — язвительно
спросил он и, вернувшись к привычному «ты», заворчал: —
Тебе бы только шляться без дела...
— Как тебе не совестно, папа! — пристыдила его Нина, за-
метив, как потемнел Николай.
123
и
— Слова сказать нельзя... собственной горничной,— не
сразу сдался Аркадий Сергеевич и, воспользовавшись тем, что
из вокзала вышел Пеликан, немедленно накинулся на него: —
Арий Давидович, когда наконец кончится это издевательство?
— А я знаю, когда он кончит? Я и вышел для того, чтобы
не слушать. Вы бы послушали, что он говорит, этот демагог!
И это вместо защиты революции, вместо сплочения рядов...
Вы знаете, он даже не ответил Чхеидзе! — негодующе взвизг-
нул Пеликан и куда-то умчался.
— Ты сбегай, Феня, погляди — не открыли ли выход на
улицу? — сказал Аркадий Сергеевич.
Феня стремглав побежала к воротам. Они были открыты.
Обратно она шла уже медленно, придерживая рукой зако-
лотившееся сердце.
«Так и не удалось даже словечком перекинуться»,— огор-
ченно размышляла она.
Голова ее шла кругом. Ни один день в ее жизни не был
настолько полон впечатлениями.
Теперь Феню занимало одно. Сейчас они начнут проби-
ваться к автомобилю, Франц ждет их у Литейного моста; на
улице резко похолодало, она в легкой кофточке, рядом с шо-
фером нестерпимо продувает. Может быть, адвокат разрешит
ей влезть в автомобиль! Если это случится, Николай Аркадье-
вич будет сидеть рядом.
Подпоручик так и не позволил Фене взять чемодан и, под-
хватив его своей сильной рукой, слегка прихрамывая, напра-
вился к выходу. Следом за ним, держа в руках свое сенатор-
ское удостоверение, шел Аркадий Сергеевич под руку с Ниной,
и уже за ними на том почтительном расстоянии, к которому
ее приучили в доме, двигалась Феня. В руках ее попрежнему
был пакет, послуживший предлогом для ее поездки на Фин-
ляндский.
Пробиваться сквозь толпу стало еще труднее. Стоявшие
вплотную друг к другу люди как бы застыли. Все они смот-
рели куда-то поверх голов и чего-то напряженно ждали.
«Может быть, Ленина»,— подумала Феня и невольно при-
остановилась.
Шаривший над толпой прожектор внезапно остановился на
подъезде вокзала, Феня увидела, как из дверей порывисто вы-
шел Ленин, и ее сразу же оглушил шум, поднявшийся на
площади.
Это было не солдатское «ура», которое она слышала на
парадах. Это был какой-то ликующий гул многих тысяч сли-
вающихся голосов.
Потом Ленин оказался на башне возвышавшегося над тол-
пой броневика, и снова неистовый восторг овладел толпой,
124
заполнившей все прилегающие к вокзалу улицы и переулки.
И вдруг, позабыв обо всем, о чем она еще только что мечтала,
не думая, что ее оторвут от Гусевых и они уедут без нее,
не жалея ни о чем и подчиняясь захватившему ее непонят-
ному, но могучему чувству, Феня начала пробиваться к бро-
невику, с которого говорил освещенный призрачным светом
прожектора Ленин.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
I
Молодой рабочий, стоявший с драгунской винтовкой за
плечом в подъезде Стебутовских женских сельскохозяйствен-
ных курсов, поглядел на протянутую ему новенькую партий-
ную карточку и хотел пропустить владельца ее в помещение,
как вдруг усомнился и, подняв глаза, внимательно всмотрелся.
Часовому показалось, что обладателя выданного с неделю
назад Васильевским районным комитетом партийного билета
на имя Орловского он уже видел, и притом в совсем иной об-
становке. .
Орловский был угрюмый человек лет сорока, с небритым
длинным лицом, высоким покатым лбом и беспокойными гла-
зами. На очень бледном, почти белом лице выделялись пол-
ные, чрезмерно красные губы, и, может быть, именно эта по-
дробность и повергла часового в сомнение. Но грубая шинель
с облупившимся трафаретом на погонах и оторванным хлясти-
ком, отсутствие поясного ремня, который полагалось носить
поверх шинели, вылинявший картуз со съехавшей на сторону
кокардой, рыжие, облепленные грязью ботинки со сползав-
шими с ног обмотками — все это никак не вязалось с тем об-
разом, который почему-то упорно лез в голову часовому.
И все-таки Денисов, назначенный на Выборгскую сторону
для охраны открывавшейся в помещении Стебутовских жен-
ских курсов партийной конференции, готов был поклясться,
что встречался если и не с этим человеком, то с кем-то дру-
гим, похожим на него, как две капли воды.
Дело, пожалуй, было даже не в этом незнакомце, показав-
шемся Денисову подозрительным, а в том изменившемся от-
ношении к самому себе, которое с недавнего времени стало
владеть Павлом...
Проведя после отречения царя несколько бессонных ночей
в исполкоме Совета рабочих и солдатских депутатов, он вы-
полнил столько самых разнообразных поручений Прокофия
Ивановича, что потерял им счет.
125
Пятого или шестого марта Прокофий Иванович неожи-
данно сказал Денисову, что в Таврическом ему больше нечего
делать и что на его месте он, Пахомов, отправился бы обратно
на Путиловский и там, пока суд да дело, оформился в орга-
низуемой на заводе милиции.
— Ружье ты себе завел, ну, патронами заместо подсумка
карманы набил,— а дале что? — спросил Прокофий Иванович
обычным своим тоном, по которому нельзя было сразу понять,
говорит ли он серьезно или подшучивает над путиловцем.—
Тебя спрашиваю! — строго повторил он, и Денисов на минуту
почувствовал себя снова огольцом, отданным в учение.— Мол-
чишь? Ну, помолчи, а я тебе растолкую. Царя-то кто свергал?
.Это ты и сам знаешь: наш брат, заводской рабочий, проле-
тарьят, как теперь говорится... А власть кто взял? Милюков
с Гучковым да князь Львов... Ну и Керенский с Родзянкою
впридачу. Вот и смекни, для чего тебе ружье сгодится. А с ним
обращенье надо иметь, с ружьем-то. Дай-кось!
Он взял драгунскую винтовку Денисова, которой тот раз-
жился в февральские дни, с трудом вытащил затвор и, глянув
в канал ствола, выругался.
— Был бы ты на действительной, с тебя бы за такое семь
шкур спустили. А еще слесарь! Прозываешься рабочий-метал-
лист, а простого понятия не имеешь. Ты сам погляди. Да его,
ружье твое, через месяц и вовсе ржа съест.
Денисов внимательно рассмотрел свою ладную и удобную
в руке винтовку, которой немало гордился, и у него вдруг
словно открылись глаза. Затвор открывался туго и почему-то
не выбрасывал патрона, ствол заржавел даже снаружи, мушка
прогнулась.
— Ничего твое ружье не стоит. И сам ты в военном рас-
суждении не больше...— не скрывая своего пренебрежения^
сказал Прокофий Иванович.
Он долго еще корил смущенного парня. Но через несколько
дней вместе с другими путиловцами, записавшимися в завод-
скую милицию, Денисов начал на пустыре около шрапнельно-
сборочной мастерской постигать солдатскую науку. Заводский
комитет отыскал опытного унтера, и тот быстро подтянул по-
павших под его команду милиционеров, одинаково покрикивая
и на зеленую молодежь и на пожилых рабочих, оказавшихся
в дружине.
— Становись! Смирно! На первый, второй рассчитайсь!
Равнение налево-п! На плечо-п! К ноги-п! — ни на минуту
не умолкал его зычный голос.
На следующем занятии унтер отобрал у Денисова вин-
товку и, подняв ее, спросил Г
126
— А ну, доложь: что это?
— Известно что. Ружье,— обиделся Павел, решив, что
унтер нарочно задает ему нелепые вопросы.
— Ага, не знаешь,— обрадовался унтер.— Не ружье,
а трехлинейная драгунская винтовка образца тысяча восемь-
сот девяносто первого года. А длину ее знаешь? А насколько
она длинней или короче пехотной? А номер у нее какой? Тоже
не знаешь?
Он разобрал винтовку, и привыкшие к умным станкам и
сложному инструменту рабочие удивились, что в бесхитрост-
ном с виду ружье имеется такая уйма всяких частей, носив-
ших вдобавок самые диковинные названия, вроде «антабки»,
«мулька» или «шомпольной муфты».
Строевые занятия удалось провести всего несколько раз,
потом оказалось, что не только дружины, но и десятка мили-
ционеров не соберешь,— настолько была занята заводская Ми-
лиция. Но и немногие часы, проведенные на пустыре под
командой голосистого унтера, внушили Денисову уважение к
военному делу. Винтовку он освоил так, как когда-то приучался
к инструменту, и его так и подмывало съездить к Прокофию
Ивановичу и похвастаться тем, как блестит отлично смазанное
оружие.
Но по-настоящему Павел гордился другим — тем, вчто
вступил наконец в партию.
Партийный билет, небольшую невзрачную карточку, в кото-
рой непонятно откуда была такая сила, Денисову выписали
сразу же. В последние две недели так много рабочих начало
записываться в партию, что районный комитет, в котором те-
перь орудовал снова объявившийся на заводе Слуцкий, не
успевал переделывать и пополнять списки.
Получив партийный билет, Денисов не выдержал и поехал
в. Таврический.
Прокофий Иванович одобрил и партийную книжку и Дени-
сова за то, что тот перестал наконец быть «ни нашим ни
вашим».
— А вот Николай все еще во внепартийных ходит,— ска-
зал он таким тоном, что Денисов даже огорчился за приятеля.
Сам он Астахова не осуждал,— тот днями и ночами про-
падал в заводском комитете и работал не хуже любого пар-
тийного большевика.
Должно быть, это пришло само собой, но, сделавшись об-
ладателем партийной книжки, Павел начал вдруг ощущать
особую ответственность за любое полученное им задание, будь
то очередной наряд или дежурство в помещении дружины.
Эта повышенная требовательность к себе неожиданно обо-
стрила и память, и перед глазами его с редкой отчетливостью
127
встала ничем не примечательная сценка, которую ему, Дени-
сову, пришлось наблюдать на одной из прилегающих к Литей-
ному улиц — кажется, Фурштадской.
Вместе с несколькими путиловцами Павел был назначен
в патруль, высылаемый теперь в центральные районы столицы.
Охрана революционного порядка лежала здесь на городской
милиции, набранной больше из студентов и гимназистов-стар-
шеклассников. Белые ночи еще не начались, с темнотой мили-
ционеров словно сдувало с постов, и чем дальше от рабочих
окраин, тем сильнее пошаливала бог весть откуда потянув-
шаяся в Питер уголовная братия. Вдобавок появился какой-то
черный автомобиль. С потушенными фонарями он носился по
городу, расстреливая прохожих. Загадочный автомобиль, уже
нагоняющий ужас на петербуржцев, видели одновременно и
на Офицерской, и на Литейном, и где-то на Васильевском
острове. Поговаривали, что их, этих черных автомобилей, но-
сится по вымершей ночью столице едва ли не целый десяток.
.. .Высланный с Путиловского патруль только свернул на
Фурштадскую. Было за полночь, в домах давно погас свет,
железные ворота и подъезды были наглухо закрыты. Откуда-то
из переулка вынырнул огромный закрытый автомобиль. Он
шел с потушенными фарами и, рядом с ним по зеленоватым
от^редких фонарей стенам притихших особняков бесшумно
двигалась уродливая черная тень.
Денисов поспешно вскинул винтовку. Защелкали ружей-
ными затворами и остальные путиловцы.
— Он! — свистящим шепотом бросил усатый Чибисов из
инструментальной.— Держись, ребята!..
Пожилой уже рабочий, он был назначен старшим патруля
и, как бывший солдат, побывавший еще на русско-японской
войне, считал своим долгом непрерывно распоряжаться и во
все вмешиваться.
— В случае чего по шоферу пали либо по шинам,— шеп-
нул он срывающимся голосом и, превозмогая обуревающий его
страх, сделал несколько шагов в сторону идущего наперерез
автомобиля. Но черный автомобиль ничего угрожающего не
сделал, а, замедлив ход, остановился у нарядного особняка и
начал подавать настойчивые сигналы.
— Стало быть, приехал за кем-то,— облегченно вздохнул
Чибисов и хвастливо прибавил: — Я так и знал, что это не о н.
Массивные двери особняка распахнулись, яркий свет, вы-
рвавшийся из подъезда, на мгновение ослепил слесаря, и Па-
вел не сразу различил в глубине подъезда нескольких непри-
вычно одетых людей. Один из них, старик с пышной гривой
седых волос, был, видимо, хозяином дома. Без пальто, с непо-
крытой головой, в черном очень длинном сюртуке, он стоял на
128
нижней ступеньке внутренней лестницы и что-то говорил на не-
понятном слесарю, чудном языке. Двое других были в пальто
и цветных котелках и, судя по всему, собрались уходить. Один,
плотный, с багровым лицом, попыхивал короткой трубочкой и
лающим голосом бросал короткие фразы, непонятные, как и
речь старика. Второй, с длинным бледным лицом, молчал...
У показавшегося подозрительным солдата, которого Дени-
сов задержал при входе на Стебутовские курсы, было точно
такое же удлиненное лицо с неестественно яркими губами.
Они были настолько похожи друг на друга, этот солдат и ино-
странец из особняка, что часовой растерялся.
— Ты чего это, товарищ? Не видишь, что свой? — заметив
замешательство Денисова, вмешался делегат конференции, не-
молодой уже человек с черными курчавыми волосами и
бабьим, обрюзгшим лицом.
Кроме делегатов, на конференции присутствовало немало
гостей. Вмешательство курчавого делегата положило конец ко-
лебаниям Денисова, и, пропустив Орловского, он решил, что
двойников на белом свете все-таки не существует.
II
Но Денисов ошибся. Человек, называвший себя Орловским,
несколько дней назад действительно побывал на Фурштадской.
Там, в особняке, занятом американским посольством, он был
не Орловским, а французским коммерсантом Массино. Под
этим именем он бывал и в домах некоторых состоятельных и
влиятельных петербуржцев.
Кое-кто в Петербурге знал Орловского и как «мосье Кон-
стантина». Но это была его московская кличка, которой он
редко пользовался за пределами Первопрестольной. Были
у него и другие клички и фамилии, которые он бесцеремонно
менял и отбрасывал, едва в этом возникала хоть малейшая
надобность.
В разгар войны он одно время выдавал себя за офицера
германского военного флота. Тогда он ухитрился похитить се-
кретный код германского военно-морского штаба и переотпра-
вить его в Англию. Но еще раньше, во время русско-японской
войны, он находился в Порт-Артуре и занимался шпионажем
в пользу Японии.
Родился он в Одессе, и неизвестно, как и когда стал
английским подданным и ирландцем. Сведущие люди гово-
рили, что, женившись на своей второй жене, он принял фами-
9 две семьи
129
Лию и подданство тестя. Служба в Интеллидженс сервис дала
ему офицерский чин. Так он сделался капитаном Рейли.
Свободно владея семью языками, он мог сделать карьеру
и как полиглот, если бы не стал профессиональным шпионом.
Придирка часового не взволновала Рейли, хотя он привыч-
ным движением и сунул руку в карман шинели. В кармане
лежал небольшой, сильного боя пистолет. Рейли догадался,
что часовой видел его в другом месте и в ином обличье.
«Ну что ж! В крайнем случае не пустят на конферен-
цию»,— успокоил он себя. И все-таки он с живым интересом
взглянул на своего неожиданного защитника.
«Любопытная фигура!» — решил Рейли. Он привык харак-
теризовать для себя людей, с которыми его сталкивала богатая
приключениями жизнь, хотя делал это с неизменным пристра-
стием.
Неизвестный принадлежал к хорошо знакомому Рейли, как
казалось ему, по эмигрантским кругам Лондона, Парижа
и Цюриха типу «революционера». Подобный «революционер»
занимался запрещенной политической деятельностью не столько
из-за того, что был заинтересован в изменении существовав-
шего в России государственного строя, сколько потому, что
вне этой деятельности не видел почвы для применения своих
воображаемых талантов.
Курчавый человек с напоминающим скопца лицом был,
должно быть, профессиональным «революционером», но, пожа-
луй, только в том смысле, что делание погоды в тесном эми-
грантском мирке стало его профессией. Был он, возможно,
и лидером, но тоже только потому, что без этого лидерства
и связанной с ним борьбы за власть, ему нечем было жить.
«Вероятно, честолюбив до крайности и больше всего любит
власть»,— решил Рейли и смешался с заполнившими коридоры
курсов делегатами и гостями. •
Многие, как и Рейли, были в солдатском обмундировании.
Десять миллионов мужчин были поставлены в России под
ружье, и большевики не избежали призывов и мобилизаций.
Иных партия посылала на нелегальную работу в армию, и они
служили под вымышленными именами. Наконец немало боль-
шевиков было в обслуживавших фронт земских организациях,
широко использовавшихся в партийных целях.
Пока Рейли разглядывал окружающих, началось заседание.
Делегаты заполнили пустующую аудиторию курсов. Рейли
остался в группе любопытствующих, столпившихся у откры-
тых дверей.
Чьи-то спины отгородили его от аудитории. Он начал про-
талкиваться вперед, но это не легко было сделать, не вызвав
неудовольствия, а Рейли не хотел привлекать внимания. На-
130
конец ему удалось добиться своей цели, йо время было упу-
щено. Ленин уже говорил, и, к досаде капитана английской
секретной службы, начала речи он не услышал. Между тем,
чтобы послушать Ленина, он раздобыл поддельную партийную
карточку на имя Орловского и предпринял всю эту рискован-
ную вылазку. Никто из руководителей русской революции не
интересовал Рейли так, как этот невысокий человек с чуть-
чуть монгольским разрезом глаз, упрямым подбородком и по-
ражающим лбом.
Ленина английский разведчик видел впервые, но то, о чем
говорил. этот признанный большевистский вождь, было ему
знакомо. Матерый шпион знал уже о выступлении Ленина на
собрании делегатов Всероссийского совещания Советов, или
Совдепов, как их уже начали сокращенно называть. На со-
брании присутствовали социал-демократы всех толков.
Ленин огласил свои «тезисы», носившие, однако, характер
вполне законченной программы. Еще больше удивило Рейли,
что программа эта была выдвинута большевистским вождем
на второй день после его возвращения из Швейцарии.
В этот же день утром Ленин познакомил с «тезисами» всех
основных большевистских лидеров. Солидный агент,. на кото-
рого можно было положиться, сообщил Рейли, что некоторые
большевистские «цекисты» не согласны с новой платформой
Ленина.
Одно оглашение тезисов на социал-демократической фрак-
ции совещания вызвало бурю. Плеханов назвал тезисы бре-
дом сумасшедшего, Чхеидзе предупредил Ленина, что он оста-
нется в одиночестве и вне революции..
Как ни плохо разбирался Рейли в марксизме, он был до-
статочно искушен в политике, чтобы понять, какое огромное
впечатление произведет это выступление Ленина.
Ленин совершенно открыто выступал против войны, харак-
теризуя ее как грабительскую, и горячо призывал к начавше-
муся на фронте братанью.
Отношение к Временному правительству Ленин сформули-
ровал как недоверие и требовал отказа от какой бы то ни
было его поддержки.
Тезисы предлагали замену парламентарной республики
властью Советов, конфискацию помещичьих земель, слияние
банков страны в один общенациональный банк и установле-
ние рабочего контроля над фабриками и заводами — словом,
то, с чем никто из союзников России никогда не мог согла-
ситься. Правда, Ленин считал, что социалистическая револю-
ция может совершиться и мирным путем, через завоевание
большинства в Советах, но это нисколько не ослабляло опас-
ных тезисов.
9*
131
Через две недели после приезда Ленина, когда тезисы эти
начали с. угрожающей быстротой, внедряться в жизнь, Рейли
под видом крупного французского коммерсанта был представ-
лен послу Соединенных Штатов Америки Дэвису Фрэнсису.
Знакомство произошло в посольском особняке. Посол, ко-
торому понравился представленный ему «делец», пригласил
его на свой излюбленный покер. Кроме английского военного
атташе полковника Нокса, в азартной игре приняли участие
советник посольства и еще несколько близких послу амери-
канцев, показавшихся английскому шпиону и вовсе неинте-
ресными.
И здесь, за зеленым карточным столом в безвкусно обстав-
ленной посольской гостиной, Рейли лишний раз убедился, на-
сколько политически невежественными людьми могут быть
дипломаты.
В своем старомодном крахмальном воротнике и черной
визитке, подчеркивавшей белизну висевших гривой седых во-
лос, Дэвид Фрэнсис был скорее похож на квакера, нежели на
посла великой державы. Но он совсем не был таким проста-
ком, каким казался.
Царское правительство с тупым и безвольным монархом,
с находившейся под гипнотическим влиянием Распутина пси-
хически больной императрицей, с дворцовым германофиль-
ством и полной бездарностью и взяточничеством высших са-
новников не устраивало ни президента, ни конгресс готовив-
шихся к вступлению в войну Соединенных Штатов.
Посол придерживался той же точки зрения. Бывший бан-
кир и хлеботорговец, он настоял, чтобы США первыми при-
знали Временное правительство. Пришедшие к власти про-
мышленники представлялись Фрэнсису той силой, которая
заставит русских солдат попрежнему принимать на себя все
удары большей части немецких дивизий и поможет американ-
цам начать хозяйничать в пораженной разрухой стране. -
«Да, да, пришло время действовать.. Россия тот же Китай,
и давно пора перестать с ней церемониться»,— говорил Фрэн-
сис, тасуя колоду дрожащими от старости руками.
Игра отвлекла посла от занимавшей его темы. У него ока-
залось каре из королей, он выиграл, и это на время за-
тмило соблазнительную перспективу организации сеттль-
мента в Петрограде или в Москве.
«Я думаю, что это лучше всего сделать в Москве. Там
есть Кремль с его башнями и стенами. И этой второй... Ки-
тайской стеной. Вы как думаете, господин Массино?» — спро-
сил он у Рейли еще до того, как выпала редкая карта.
132
Но выигрыш заставил его на время забыть о той крупной
игре, которую вел президент, и сосредоточить свое внимание
на зеленом сукне карточного стола.
Играл он в карты, как играют приказчики. Каждый даже
небольшой проигрыш он переживал, кожа под давно поседев-
шими волосами делалась багровой, стоячий воротник начинал
душить. Зато, выиграв, он не мог скрыть своей радости и не-
прерывно потирал склеротические руки. Играя, он не упускал
случая заглянуть в карты партнера и «блефовал» с редким
цинизмом.
«Что вы думаете, сэр, о большевиках и Ленине?» — спро-
сил Рейли. «Все это немецкий заговор,— небрежно сказал
Фрэнсис и, приоткрыв карты, спасовал.— Этот Ленин или
анархист, или куплен немцами. Но все его речи только укреп-
ляют Временное правительство. Я не сомневаюсь, что его
умышленно оставляют пока на свободе. Хорошие врачи всегда
стараются вызвать болезнь наружу, тогда с ней легче спра-
виться».
«И глупец же ты»,— подумал про себя Рейли, но сделал
любезное лицо и сказал, что восхищен проницательностью
господина посла.
Полковник Нокс молча сидел за картами и не вмеши-
вался в беседу. С американским послом у него были некото-
рые политические разногласия, и он не считал нужным их
углублять.
Фрэнсис был ярым республиканцем. Парламентарная Рос-
сия как нельзя лучше устраивала ведущие политические круги
США, рассчитывавшие с помощью торговых договоров и кон-
цессий прибрать к рукам эту «варварскую» страну. Поэтому
Фрэнсис был против реставрации и за Временное пра-
вительство, с тем, конечно, чтобы оно не оказалось левее
Керенского.
Полковник Нокс придерживался совсем других взглядов и
в интимных беседах с Рейли признавался, что нисколько не
верит в эту «говорильню».
Он знал, что представленный им американскому послу
господин Массино не коммерсант, а офицер английской се-
кретной службы. Но он был осведомлен и о том, что развед-
чику протежируют влиятельные члены английского кабинета.
Покровительствуя разведчику, Нокс откровенно высказы-
вал ему свои взгляды. Он твердо считал, что надо — и как
можно скорее — реставрировать в России монархию. Пока же
следовало найти подходящего кандидата в диктаторы, кого-
либо из решительных и вместе с тем умеющих слушаться ге-
нералов. Таким, например, казался ему назначенный командо-
вать войсками Петроградского округа Корнилов, похожий на
133
калмыка, скуластый генерал с белым офицерским «Георгием»
на кителе.
Но во взглядах на будущее России у королевского воен-
ного атташе и американского хлеботорговца не было никаких
расхождений.
«Этим людям нужен кнут, они такие же дикари, как ки-
тайцы или индусы»,— сказал Нокс и пододвинул к себе све-
жую колоду карт.. <
Все эти разговоры за покером на Фурштадской Рейли не-
вольно вспоминал теперь, вслушиваясь в ничем внешне не
блещущую речь Ленина. Больше всего в выступлениях
Ленина разведчика пугала та логика и продуманность, кото-
рыми была пропитана каждая фраза большевистского вождя.
Ленин ни о чем не говорил общо, он предлагал совершенно
точные мероприятия. Как ни фантастичны были ленинские
планы переустройства России, он так обосновывал каждое
свое предложение, что оно казалось осуществимым.
— Для чего мы хотим, чтобы власть перешла в руки Со-
ветов рабочих и солдатских депутатов? — спросил Ленин,
широко пользуясь этим едва ли не самым убедительным ора-
торским приемом.— Первой мерой, которую они должны осу-
ществить, является национализация земли... Надо отменить
частную собственность на землю,— сказал Ленин так, как
будто речь шла о таких обычных в политике вещах, как смена
министра или очередное ассигнование.
Отменить частную собственность на землю! Рейли на
мгновение представил себе, что было бы с Англией, если бы
завтра лидеры консервативной партии, к которой по своим
взглядам примыкал и он сам, оказались без унаследованных
поместий и замков. Он вдруг почувствовал себя так, как это
бывает во сне, когда срываешься, летишь в бездну и просы-
паешься с каплями холодного пота на лбу.
У тестя в Ирландии было поместье. Рейли охотно жил
в нем, когда это позволяла делать его необычная профессия.
Несмотря на давний англо-ирландский антагонизм, в поместье
царила старая добрая Англия, в которой даже рабочие пере-
одеваются к обеду, а судья в средневековой мантии судит по
законам, принятым в шестнадцатом веке... И вдруг эта проч-
ная, на века устроенная, удобная жизнь должна была взле-
теть на воздух, кончиться, превратиться в развеянный ветром
пепел...
Он вышел в коридор и, распахнув форточку, жадно вдох-
нул холодный апрельский воздух. Откуда-то с Финского за-
лива дул влажный морской ветер, и Рейли долго еще подстав-
лял под него свое разгоряченное лицо.
134
Оттягивавший карман солдатской шинели пистолет навел
его на неожиданную мысль. Теперь он был уже уверен, что
этот рыжеватый, сильно облысевший человек может осуще-
ствить свои страшные угрозы и повергнуть мир в пучину; мо-
жет добиться того, что он, Сидней Георг Рейли, его тесть, его
друзья, хорошо воспитанные, обеспеченные люди, члены доро-
гих лондонских клубов, депутаты парламента, будут испу-
ганно ждать, не заключит ли их разбушевавшаяся чернь
в казематы Тауэра, а улицы Лондона осыплет шелухой от се-
мечек и смятыми листовками революции. И ему показалось,
что если бы кто-нибудь, хотя бы он сам, Рейли, смог заста-
вить пугающего его человека замолчать, то страшное виде-
ние сразу бы рассеялось, как исчезает возникший в песках
мираж.
Он подумал, что достаточно подстеречь этого человека
с пронизывающими глазами где-нибудь в коридоре, в подъезде,
за углом в переулке и разрядить в него обойму,— и миру
больше ничто не будет угрожать...
«Чушь! Все это нервы»,— решил он и выпустил из пальцев
шершавую рукоятку пистолета.
. Он вернулся к дверям аудитории, когда там выступал кур-
чавый человек, который давеча помог ему пройти на конфе-
ренцию.
Человек этот довольно ловко, с приемами и жестами опыт-
ного оратора спорил с Лениным. Существо спора не показа-
лось Рейли интересным. Но то, что отдельные делегаты позво-
ляют себе не соглашаться с Лениным и даже язвительно
возражать ему, обрадовало Рейли, почувствовавшего новый
прилив симпатии к понравившемуся ему незнакомцу.
— Кто это? — спросил Рейли у оказавшегося рядом сту-
дента с растрепанной бородой и падающими на плечи лохмами.
— Неужели не знаете? — удивился студент и громким ше-
потом пояснил; — Зиновьев. Недавно вернулся из эмиграции.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
I
Комнату свою с мебелью розового дерева, с блеклым фран-
цузским ковром и с очень старым, елизаветинских времен, се-
ребряным туалетным прибором Нина очень любила.
Широкое венецианское окно выходило не на шумную
Разъезжую, как большая часть квартиры, а во двор с непри-
вычными в Петрограде столетними липами и даже садовой ска-
мейкой под ними. Меж липами росла сирень, и хотя ее обла-
135
мывали, не дав распуститься, все это было не похоже на тес-
ные и темные колодцы обычных петербургских дворов.
На Разъезжей -Гусевы жили лет десять, и не ослабеваю-
щая привязанность сёстры к своей комнате была предметом
грубоватых шуток Николая.
— Ты как кошка, Нинка. Привязываешься не к людям,
а к месту,— говорил он.
Свернувшись калачиком на любимой своей кушетке и с го-
ловой укутавшись в оренбургский пуховый платок, Нина в ко-
торый раз пыталась решить, любит ли она Владимира или это
только случайное ее девическое увлечение.
Осторожно постучав в филенку двери, -Феня напомнила,
что самовар подан и пора садиться ужинать.
Начался май, но за окнами моросил дождь, и в комнатах
было сыро и холодно. Под теплым платком Нина согрелась,
и даже новый, уже настойчивый стук в дверь не заставил ее
изменить позы; все равно, кроме нее, дома никого не было.
Аркадий Сергеевич заседал не то в своем сенате, не то в од-
ной из бесчисленных комиссий, в которых теперь состоял, Ни-
колай был на фронте, тетя давно вернулась в Москву и лишь
изредка присылала коротенькие письма в длинных надушен-
ных конвертах. Не было и Пети. Несмотря на угрозы отца, он
перестал ходить в гимназию и пропадал в какой-то подозри-
тельной компании.
— Ладно, Феня, я скоро встану,— крикнула она через
дверь, чтобы отвязаться от докучливой горничной, и, включив
настольную лампу, придвинула к себе выложенные из шка-
тулки телеграммы и письма Немешаева.
Владимир телеграфировал из Румынии; привычные слова,
написанные латинскими буквами, звучали смешно и трога-
тельно.
- «Ninotchka, lublu, celouu, gdi pisma. Tvoy Wladimir»,— пе-
речитывала Нина чудные строчки, озаренные оранжевым от
абажура светом.
Телеграммы посылались до востребования, иначе они не
были бы так откровенны и нежны..
Под телеграммами лежали письма. Тут были и открытки
с видами залитых солнцем Ясс, и небрежно заклеенные, вскры-
тые военной цензурой конверты с нерусскими штемпелями.
Письма шли из Бырлада, Драгушен, Галаца, Текучио и еще
таких же неизвестных румынских городишек и сел. Полевой
лазарет, в который попал Немешаев, все еще двигался по
фронтовым дорогам, и, жалуясь на вынужденное безделье,
Владимир огорченно писал, что не может понять всех этих
противоречивых приказов, заставлявших лазарет то поспешно
136
развертываться, то стремглав сворачиваться, грузиться на по-
возки и снова колесить по дорогам.
В Румынии весна была в полном разгаре. Еще из Ясс Не-
мешаев сообщил, что уезжал из Москвы в гололедицу, а здесь
офицеры разгуливают в белых кителях...
Нина поглядела из-под платка на запотевшие 'от дождя
стекла и даже не поверила, что где-нибудь может быть синее
небо и озаренная солнцем листва давно распустившихся де-
ревьев.
Не очень щедрый в проявлении своих чувств, Немешаев
мало писал о любви, предпочитая говорить о чем угодно,
кроме своего отношения к Нине. И все-таки за каждой строч-
кой, порой карабкавшейся вверх, порой сползавшей вниз и об-
рывавшейся на срезе, Нина ощущала обуревавшую студента
нежность, и это ощущение было таким же реальным, как
легкий запах парижских духов, которым отдавали письма
тетки.
Румыния была военной союзницей России, воевала с нем-
цами и находилась совсем недалеко, где-то за Одессой. Но
Нина ловила себя на том, насколько она, да и все ее домаш-
ние и подруги мало знают об этой граничившей с Россией
стране. Было известно, что в Румынии до сих пор существуют
бояре, и они представлялись Нине древнерусскими борода-
чами в парчовых кафтанах. Говорили, что румыны — врожден-
ные музыканты и все играют на скрипке. Передавали, нако-
нец, что румынские офицеры, как женщины, носят корсеты
чуть ли не с ленточками и кружевцами и обязательно пуд-
рятся. ..
Румыния, которую описывал Немешаев, была совсем не
похожа на то, что рисовалось воображению Нины. Но и в том,
что изображал Владимир, было много экзотики.
«Мы движемся на юг. Пошли виноградники. Мы поим на-
ших лошадей дождевой водой, скопившейся в огромных ча-
нах. Чаны эти служат для выжимки винограда, и лошади
наши неожиданно пьянеют.
А вчера в соседней полуразвалившейся деревушке смор-
щенная, уродливая старуха, пугливо озираясь по сторонам,
продала мне оплетенную соломой бутыль с красным вином,
и я был пьян, как наши изъеденные чесоткой и искалеченные
лошади, и, вероятно, так же смешон.
Старая ведьма напоила меня. Я предложил ей выпить со
мной, она не стала отказываться. Глупо ласковый, обуревае-
мый нежностью, я никак не мог понять, почему нищая кре-
стьянка свободно разговаривает со мной по-французски. Я за-
был уже то, что проходил в гимназии, в голове осталось не
бодьще десятка французских слов, но мы отлично понимали
137
друг друга, и я ухитрился спьяна рассказать старухе о своей
любви к тебе...»
Потом экзотика внезапно исчезла. Письма сделались
строже и суше. Несмотря на военную цензуру, проскальзывало
многое из того, о чем писать не полагалось. Нетрудно было
понять, как плачевно обстоят на фронте дела. Большую часть
Румынии заняли немецкие войска, еще в декабре прошлого
года был захвачен и Бухарест. В оставшихся уездах царил
голод, свирепствовал сыпняк.
«Остановишься у любой халупы,— писал Владимир,— и,
если дверь не забита досками, знаешь, что увидишь нетоплен-
ную печь, голые лавки по стенам, самодельную кровать без мат-
раца и на ней, а то и прямо на земляном полу копошащуюся
.под грудой тряпья, скрюченную фигуру. Й, конечно, сейчас же
услышишь от провожатого румынское слово, которого не надо
переводить: «Tifos». Да, тиф везде, в каждой деревне, в лю-
бой крытой соломой румынской хатенке...»
Румыния голодала. Даже зажиточные крестьяне давно не
видели хлеба, заменяя его мамалыгой, горячим кукурузным
месивом, которое режут ниткой... Немешаев рассказывал
о румынских солдатах, подбиравших выброшенные русскими
объедки, валявшиеся в пыли хлебные корки, и Нина видела
перед собой бредущих, как тени, голодных и оборванных
солдат^
На русские питательные пункты приходили и королевские
офицеры и униженно выпрашивали кружку спитого чая и ржа-
ной солдатский сухарь.
О причинах этого внезапного голода Немешаев старался
писать иносказательно, и без того многие фразы в его пись-
мах были тщательно вычеркнуты военной цензурой. Насколько
поняла Нина, голод был вызван каким-то неправдоподобным
предательством. По намекам Владимира, Румыния, перед тем
как вступить в войну с немцами, ухитрилась им же продать
все свои продовольственные запасы. В этой грабительской
операции, на которой были нажиты многие миллионы лей,
участвовали и румынские министры и королевский дом...
Порой к Владимиру возвращался присущий ему юмор, и
он даже об этих страшных вещах говорил с усмешкой.
«Вся Румыния воняет чесноком,— писал он откуда-то из
Текучио.— Около хорошо одетой румынки нельзя сидеть, так
нестерпимо от нее пахнет. И это вполне понятно. В средние
века чеснок называли кушаньем бедных. Румынам нечего есть,
и они уничтожают чеснок в небывалом количестве...»
Порой мрачный тон писем раздражал Нину. От постоян-
ных упоминаний о сыпняке возникало брезгливбе чувство и.
138
вдруг появлялось желание отбросить неровно исписанный ли-
сток и побежать в ванную мыть руки.
И все-таки Нина с удовольствием перечитывала все эти
в разное время и бог весть где написанные письма.
«Какой он хороший! И как любит меня!» — подумала она
и сладко потянулась.
«А я его?» — спросила она себя, но так и не ответила на
этот трудный вопрос. Сначала она не обращала внимания на
плохо одетого, стеснительного репетитора. Потом сблизив-
шийся с ним Николай сказал, что Немешаев отличный парень
и — почем знать,— возможно, будет писателем. Она перестала
пренебрегать репетитором. Осмелел и Владимир, уже тогда
влюбленный в нее,— много позже он сам сказал ей об этом/
Когда он впервые объяснился ей в любви? Нина не могла
этого точно вспомнить, хотя, как и всякая женщина, хранила
в памяти множество мелочей, связанных даже с первыми ее,
гимназическими еще романами.
Кажется, этого объяснения и не было.
Несмотря на возникшую близость, Владимир попрежнему
старался не рассказывать Нине о своем диковинном для нее
быте.
Он жил в Гавани, втроем с товарищами снимая комнату
не то на Опочининой, не то на Наличной улице. Вид у него
был заморенный, но каждый раз, когда его приглашали к
обеду, оказывалось, что он только что пообедал.
Задолго до пасхи, когда на улицах стояли холода, а на
Неве еще не прошел лед, он пришел к Гусевым в одной своей
потертой тужурке.
Возможно, Нина не заметила бы этого, хотя он безобразно
кашлял, но Феню обеспокоил болезненный вид студента.
«Наш-то репетитор до того легко одетый, что ужас берет...»
Оставшись с Владимиром вдвоем, Нина спросила, почему
он так рано снял пальто.
Немешаев покраснел, но ответил, что решил себя зака-
лять.
Нина заподозрила неладное. Но Владимир, справившись
со смущением, начал ей увлеченно рассказывать о знакомом
философе, круглый год, даже в большие морозы, щеголявшем
в рубашке с засученными рукавами и с непокрытой головой.
К пасхальной заутрене они пошли вместе. Это была вы-
думка Нины, ей хотелось похристосоваться с.Владимиром при
братьях и прислуге.
. Аркадий Сергеевич к заутрене не ходил, но пасхальный
стол устраивал с особой рачительностью. Несмотря на войну,
стол ломился от вина и водок, пасхальные окорока и колбасы
доставлялись от известного колбасника с Конюшенной, пасхи
139
и куличи заказывались на Невском, икру и дичь поставляли
братья Елисеевы... •
Глаза Немешаева блестели голодным блеском, но Нина
с трудом заставила его разговеться.
Через неделю был его день рождения. Николай узнал об
этом от кого-то из товарищей по факультету и решил, не пре-
дупреждая, нагрянуть в Гавань.
Нина съездила на Итальянскую и купила самую дорогую
коробку шоколадных конфет. Явиться незваной она не реши-
лась и роскошную бонбоньерку с вложенной внутрь крохотной
своей визитной карточкой вручила брату, приготовившему в
подарок Немешаеву роскошно изданную «Историю искусств».
Через два часа Николай вернулся домой. По тому, как
яростно хлопнул он парадной дверью, Нина поняла, что брат
чем-то не на шутку расстроен. Она не успела остановить его,
как он очутился в кабинете отца. Аркадий Сергеевич был
дома. Нина никогда не слышала, чтобы брат так кричал на
него.
«Ты забыл, что сам был студентом и нуждался, — возму-
щался Николай.— Кичишься своим левым образом мыслей,
а сам ведешь себя черт знает как!» — орал он, нисколько не
заботясь о том, что его слышит прислуга.
«Я забыл. Что в этом особенного? Мог же он сам мне на-
помнить!» — оправдывался Аркадий Сергеевич таким жалким
голосом, что Нина только дивилась.
Отчитав ' отца, Николай ворвался в комнату сестры и
прямо с порога пробасил: «И ты тоже порядочная дура. Но,
к сожалению, я сам не менее глуп и слеп...»
Николай рассмеялся и, окончательно отойдя, бросился в
кресло, затрещавшее под тяжестью его тела.
«Хорош я был с твоей бомбоньеркой. Да и с моим Бенуа
тоже... Владимира я не застал. В комнате был один из его
сожителей, первокурсник-филолог. Второй, какой-то будущий
Айвазовский, не выдержал и сбежал неделю назад к маме
в Кинешму... Но филолог молодчага и все мне рассказал.
Во-первых, они второй месяц живут на пище святого Антония.
Зарабатывал только Владимир, но у них коммуна, и на его
пятьдесят целковых они жили втроем и даже платили натур-
щице. .. Во-вторых, Немешаев в прошлом году нажил голод-
ный туберкулез... В третьих, он еще в великий пост загнал
пальто и уверял тебя, что решил закаляться. Впрочем, я тоже
верил ему, как дурак... И, наконец, наш милый папахен
умудрился два месяца не платить ему за уроки. Он, видите ли,
забыл. Вот свинство! — выругался Николай, отлично зная, что
бас его слышен в отцовском кабинете.— И, конечно, Неме-
шаев ни разу не напомнил отцу о деньгах... Ну и несносный
140-
у него характер, у твоего Немешаева... Хотя на его месте
я поступил бы так же»,— признался он.
Тщетно Нина журила потом Немешаева. Он попрежнему
скрывал от нее все свои трудности, и за это, именно за это
она его больше всего и любила.
Владимир уехал, и Нина начала с удивлением обнаружи-
вать в себе что-то новое. Она не так часто думала о нем, как
следовало. Она, пожалуй, даже не скучала без него, оправды-
вая неожиданное свое охлаждение той увлекательной суто-
локой, в которую превратилась ее жизнь после свержения
царя. Непрерывные митинги, сначала в помещении курсов
на Васильевском острове, потом в других, порой неожидан-
ных местах, разбросанных по всему Петрограду, встречи с са-
мыми разнообразными людьми — все это целиком заполняло
дни...
Она вспомнила удивительного человека, с которым ее не-
сколько дней назад познакомил в Таврическом дворце очка-
стый технолог. Технолог этот когда-то привлек Нину- в кружок
и теперь, после революции, сделался довольно заметной фи-
гурой.
У нового знакомого Нины была легендарная слава. В свое
время он был членом Боевого центра, дружил с Каляевым,
лично участвовал в нескольких нашумевших террористических
актах и, наконец, за несколько лет до войны выпустил скан-
дальный роман «Конь бледный».
Технолог называл его Борисом Викторовичем. Словом, это
был тот самый Борис Савинков, за знакомство с которым лю-
бая из эсерствующих курсисток отдала бы полжизни.
Ничего примечательного в наружности прославленного тер-
рориста не было. Но в несколько неприятном лице его угады-
валась такая воля, что Нина долгое время не решалась под-
нять на него глаза. Потом глаза их наконец встретились.
В пронизывавшем взгляде Савинкова было что-то заставившее
Нину вздрогнуть. Кровь внезапно отхлынула от ее щек, она
настолько побледнела, что бывший террорист невольно спро-
сил: «Что с вами?»
В тоне Савинкова ничего, кроме равнодушной вежливости,
не было, и Нина, сразу же обидевшись, сухо сказала: «Ни-
чего. Просто я переутомилась».
Савинков больше не заговаривал с ней, и она ушла бы,
если бы смогла себя заставить. Что-то удерживало ее около
этого худощавого человека, разговаривавшего с технологом
так, словно ее и не существовало.
Минут через десять, показавшихся Нине бесконечно дол-
гими, Савинков вдруг прервал технолога и, не попрощавшись,
141
отошел. Его тотчас же обступили, но он неожиданно для Нинь!
снова устремил на нее свой тяжелый взгляд и сказал: «А с
вами, Нина Аркадьевна, мы, надеюсь, еще встретимся».
Ничего больше они не сказали друг другу. И все-таки
Нина ловила себя на том, что, начав думать о Владимире, по-
чему-то сбивалась и против воли то припоминала бритое лицо
Савинкова, то сказанную на прощанье полную каких-то неяс-
ных обещаний фразу.
«Я ужасная дрянь и не стою мизинца Владимира».
Нина потушила свет и, решив, что ужинать не будет, пе-
ревернулась на другой бок.
Но скоро перед ней снова возник странный человек, встре-
ченный в Таврическом дворце, и она не заметила, как уснула
с мыслью о Савинкове.
п
Пароходы по Дунаю ходили только ночью. Днем было
опасно, обстреливали выдвинувшиеся к самому берегу немцы.
— Стало быть, уезжаете? Дозвольте, я ваши вещицы вниз
снесу,— кивнул санитар на стоявший с потушенными огнями
пароход, белевший в ночной полумгле.
Было поздно. В госпитале спали, и, кроме санитара, никто
не провожал Немешаева.
— Нет, уж я сам,— отобрав свой брезентовый чемодан,
запротестовал Владимир. Ему и так было стыдно, что он по-
зволил нести его вещи до пристани пожилому, болезненному
санитару.
— Прямо сказать, в самое не во-время отбываете.
Команда, та вся жалеет. Так и гуторят: «Больно он,— это вы,
значит,— господин хороший»,— сказал санитар.
Он деликатно, одними шершавыми пальцами прикоснулся
к протянутой ему на прощанье руке Немешаева и поспешно
посторонился, чтобы не мешать втаскивать на палубу сходни.
В Румынии Немешаев провел больше двух месяцев, но
вспомнить было нечего. Прикомандированный к Четвертой
действующей армии полевой госпиталь, с которым Владимир
странствовал по вымирающим от тифа румынским деревуш-
кам, так и не дошел до передовых позиций.
Это бесцельное шатание по Румынии раздражало все
больше и больше, и Владимир уже ругал себя за непродуман-
ное согласие, которое когда-то дал услужливому студенту.
Война оказалась совсем не такой, какой он ее себе пред-
ставлял. Героики.не было и в помине. Зато нигде Немешаев
не видел такого резкого расслоения. В Румынии, казалось,
142
существовало два противоположных, враждебных друг другу
лагеря. В одном — солдаты, наши и румынские, крестьяне, го-
родская мелкота; в другом — офицеры, сестры милосердия,
врачи, интендантские чиновники, румынские примари, голод-
ные, но все еще высокомерные «локотиненты»1 и другие
чины королевской армии.
Едва переехав границу, Немешаев очутился в тесном купе
узкоколейки. Даже в офицерском вагоне было полно. Солдаты
висели на поручнях, заполняли тормозные площадки, раски-
дывали целые таборы на крышах вагонов.
За окнами бежал холмистый пейзаж, мелькали унылые де-
ревушки, на мгновение обозначались и исчезали непонятные
развалины кофейного цвета...
— Пг’едставьте, комендантом Питег’а вдг’уг назначен
пг’остой солдат. И к тому же жид,— шумно возмущался ка-
кой-то картавивший корнет.
—5 И вовсе не солдат, а вольноопределяющийся.. *
— Все г’авно жид. А этот пг’иказ номег пег’вый, не отда-
вать чести, выбог’ные офицег’ы, пг’ава солдата и гражда-
нина. ..
Разговоры о взбудоражившем армию приказе номер пер-
вый преследовали Немешаева всю дорогу. Своегб отношения
к этому приказу он еще не уяснил. Но сторонником войны он
не был и в Питере.
Преодолевая крутой подъем, поезд медленно карабкался
вверх. Навстречу ему спускался на тормозах облепленный
солдатами товарный состав.
— Откудова, земляки? — раздалось над головой Неме-
шаева.
— С фронта... Домой едем... Офицеров бить... Войну
кончать,— донеслось со встречного поезда.
Красные вагоны поплыли мимо, подъем кончился, колеса
застучали громче, и мимо окон, догоняя друг друга, понеслись
крохотные будки стрелочников, стоявший на заросшей травой
ветке порожняк, полосатый шлагбаум на переезде. Под сразу
заходившим полом что-то загрохотало, в глазах зарябило от
железных переплетов моста, и вдруг на крыше раздался от-
чаянный крик.
Поезд остановили. Кому-то из «земляков» пролетом моста
отрезало голову, и Владимира поразило открытое злорадство
случайных его соседей по купе. Как могли они радоваться
страшной смерти неизвестного солдата?
Оба лагеря по-разному относились к войне. Офицеры на
все лады твердили о войне до полной победы. Солдаты отмал-
1 Лейтенант (румынск.)к
143
чивались, но иногда, осмелев, говорили, что воевать не
будут...
Из Москвы Немешаев уехал в субботу 11 марта. На воскре-
сенье была назначена первая революционная демонстрация.
Участникам поставили твердое условие: ни одного лозунга
против войны, никаких требований мира..,
Через неделю Немешаев был уже в Бырладе. Грязный
уездный городишко стал резиденцией бежавшей из Бухареста
королевы и был набит армейскими штабами и учреждениями.
Комендант станции дал адрес уполномоченного, Владимир
подхватил шашку и отправился на поиски. Перед станцией
тянулась базарная площадь, но на ней не было ни души. Чуть
дальше на углу серел огромный, полуразвалившийся сарай.
У раскрытых ворот стоял оборванный и исхудалый румынский
солдат. В запавших глазах часового был ужас.
«Что он здесь делает?» — удивился Немешаев, но, загля-
нув в сарай, отпрянул,— на земле лежали умирающие румын-
ские солдаты.
— Tifos,— обреченно сказал часовой.
Преодолевая страх,- Немешаев вошел в ворота, часовой по-
корно пропустил его и попытался щелкнуть своими развалив-
шимися опорками.
В сарае стоял полумрак, и Владимир лишь потом разли-
чил валявшиеся вперемежку с умирающими окоченевшие
трупы. Ни соломы, ни воды не было.
Пока полевой госпиталь странствовал по Румынии, такие
живые кладбища попадались не раз...
Госпиталь так и не развернулся. Сестры ели прозеленев-
шую интендантскую колбасу, покупали в еврейских лавчонках
какую-то галантерейную мелочь и заводили романы с пра-
порщиками.
Мучительное ощущение, что он участвует в чем-то постыд-
ном, не покидало Немешаева. Воспользовавшись случаем, он
попросился в Галац, в район Шестой действующей армии.
В ясный день из города видны были отроги Балкан. С них
немецкая крепостная артиллерия почти ежедневно обстрели-
вала. Галац.
Обстрел начинался вечером. Казалось, по черному небу
проложены рельсы и по ним с грохотом и завываньем про-
носятся невидимые 'тележки. Это были знаменитые «че-
моданы» — так солдаты окрестили тяжелые немецкие сна-
ряды.
В Галаце сразу пришлось взяться за тяжелую и опасную
работу. Сыпняк яростно косил не только румынских, но и рус-
ских солдат. Немешаева назначили в эпидемический лазарет.
144
Рядом с городским садом в пустых классах закрытой школы
оборудовали палаты. Но места не хватало, и тифозных укла-
дывали на постланную на пол солому. Не успевали наготовить
и гробов.
Досок не строгали, да и самый гроб сколачивали грубо,
как ящик. К плотницкой прикомандировывали выздоравли-
вающих солдат, у верстаков начали работать и румыны.
Королевская армия таяла. Голодные румынские солдаты
тысячами дезертировали, скитались по дорогам, скрывались
в опустевших деревнях, прятались в кукурузе. Примари и
королевские жандармы ловили их, но они снова разбе-
гались.
Ежедневно румынские дезертиры приходили к кашеварам
доедать остатки. Они не гнушались никакой грязной работой,
чистили ретирады, выносили покойников. Из них набрали
плотников и столяров, но гробов все равно не хватало.
Больные солдаты поступали в лазарет прямо с передовой,
во вшах. Ни баня, ни дезинфекционная камера не были рас-
считаны на такой наплыв. Белье уходило куда-то на сторону,
у главного врача были какие-то деловые комбинации с нач-
хозом, санитары знали об этом, но предпочитали молчать.
В палате, в которую был назначен Немешаев, заразились
сестры; одна из них умерла. Владимир старался не думать,
что может заболеть, но это плохо помогало, и он все время
находил у себя тиф.
Постепенно он привык и перестал бояться. Но тем больше
возмущало его то, что он ежедневно видел. Как-то за общим
столом’ он высказал свои взгляды на войну. Спустя несколько
дней оказалось, что в команде лазарета не знают о приказе
номер первый, и он поспешил просветить солдат.
Солдаты выбрали комитет и сами же назвали кандидатуру
Владимира. Но заседать ему не пришлось, уполномоченный
при Шестой армии телеграммой потребовал немедленного вы-
езда Немешаева в Белград.
Владимир не стал мешкать и тут же собрался, хотя и счи-
тал, что с ним поступают несправедливо.
Не зажигая сигнальных огней, пароход, преодолевая силь-
ное течение Дуная, пробивался к недалекому, находившемуся
уже на территории России Рени. Короткая летняя ночь спря-
тала отроги Балкан. У невидимых камышей оглушительно
квакали лягушки. За низкой кормой в черной воде тонуло и
снова всплывало разорванное кружево пены.
— Чехов говорил, что через триста лет жизнь будет не-
обыкновенно прекрасной... и что мы увидим небо в алмазах.
Так, кажется?.
10 Две семьи
145
Говоривший закурил, вспыхнувшая спичка выхватила из
темноты сутулую, примостившуюся на чемодане фигуру, и Не-
мешаев увидел на защитном погоне две звездочки.
— Небо в алмазах? Оно и сейчас над нами...— продол-
жал неизвестный.
Он сделал неопределенный жест и показал на темные,
почти неотделимые от воды берега, над которыми поднима-
лось громадное небо, испещренное мириадами звезд.
— Но прекрасная жизнь? Где она? В окопах? Под немец-
кими «чемоданами»? В тифозных бараках?
— Война должна кончиться. Скоро будет заключен мир,—
вяло сказал Немешаев. После неожиданного своего увольне-
ния из госпиталя он не имел особого желания говорить о войне
с незнакомым офицером.
— Мир? И всех по домам? Так, что ли? — издевательски
спросил подпоручик и сам же ответил: — Так, да как бы
не так...
Приступ удушливого кашля овладел им и, только откаш-
лявшись, он смог продолжить:
— Со мной в роте... на Юго-западном еще... был один...
из экстернов. Собственно, студент, но его, как еврея, нижним
чином послали... Умница и не трус... Первый в роте «геор-
гин» получил. Так вот, разговорились мы как-то с ним по ду-
шам. Это еще в позапрошлом году было. Он, верно, побаи-
вался сначала, а потом пошел на откровенность. Понял, что
не выдам. Я ведь тоже бывший студент. Вот он мне первый и
сказал: «Кончится война, начнется вторая — гражданская, и
чем скорее, тем лучше». И ведь прав был, ей-богу, прав,—
заволновался подпоручик,— только я это много позже, уже
здесь, на Румынском, понял. Какой к черту мир, если все оста-
нется по-старому? И на кой мы тогда проторчали три года
в окопах? Я вот всю войну в окопах отсидел, дважды ранен,
газами на Стоходе отравлен, тяжелая контузия в голову,
а вернусь — куда деться? Доучиваться? На какие шиши?
А так что же, на двадцать рублей в письмоводители? Да еще
не возьмут, как инвалида. Но я офицер, бывший студент, из
образованных, так сказать... А нижнему чину куда податься?
Отрезанных ног не вернут. И легких не вернут. Значит, проси
Христа ради... Да и здоровому деться будет некуда. Деревня-
то разорена, а по фабрикам, пока они на мирное производство
перейдут, еще походишь...
Подпоручик снова закашлялся и угрюмо умолк. Начинало
светать. Легкий туман скользнул по прибрежным камышам и
дымком потянулся к светлеющему горизонту. Темная пелена,
окутывавшая палубу, сразу сползла, и Немешаев смог нако-
нец разглядеть своего спутника. Был он, должно быть, года
<
146
на три старше Владимира, но выглядел за тридцать. Скула-
стое лицо его имело тот сероватый оттенок, который свойствен
отравленным газами. Тяжелый, как бы остановившийся взгляд
придавал подпоручику неприветливый и суровый вид. И только
нос, в меру вдавленный посередине, с немного приподнятыми
ноздрями и лукавыми морщинками, веером расходящимися от
глаз к переносью, говорил о непосредственности и добродушии
неизвестного, прятавшего эти свойства характера под нарочи-
той резкостью суждений.
— Вы студент? — помолчав, спросил подпоручик.
— Да, юридического петербургского...
— А я московского. На естественном был... Но с начала
войны на фронт забрали. А вы давно из Питера?
— С февраля.
— Счастливец. А мне вот не везло. В лазарет — и то бог
весть в какую глушь попадал. А хорошо, наверно, теперь
в Питере. Жизнь небось ключом бьет... Все как в фокусе...
Кстати, экстерн этот, что я давеча говорил, тоже ваш питер-
ский был... Слуцкий.
— Залман,— неожиданно сказал Немешаев.
— Да, Залман. Но разве вы...— удивился подпоручик.
— Он у меня даже скрывался как-то,— похвастался Вла-
димир и устыдился. Правда, повредить Слуцкому он не мог,
конспирации больше не требовалось. Но ни с того ни с сего
рассказывать первому встречному о своих политических зна-
комствах! ..
— Его у нас чуть в арестантские роты не заграбастали,—
сказал подпоручик, не заметивший в темноте смущения собе-
седника,— видно, донес кто-то... Он ведь у нас целую орга-
низацию наладил. Литературу доставал, листовки циммер-
вальдские распространял... За ним и охотились. Ну, да он
оказался стреляный и смотался с фронта так ловко, что, кроме
меня, пожалуй, никто и не знал... Горжусь теперь: как-никак
я ему первую липу устроил. Стащил в батальонной канцеля-
рии чистый бланк с печатью и сам же ему на чужое имя от-
пускной билет выправил... С тех пор его и не видел. Да вы
расскажите, когда и где с ним встречались,— спохватился под-
поручик.
— Видел совсем недавно, в марте, в Москве. Перед отъез-
дом в Румынию. А до этого...
Рассказывать о предыдущих встречах со Слуцким было
слишком долго и нескромно,— чего доброго, подпоручик мог
бы подумать, что Владимир говорит об этом, чтобы похва-
статься тем, как укрывал нелегального... Последующие же
встречи в Москве были коротки и неинтересны...
16*	• 147
После митинга у восставших артиллеристов, когда Неме-
шаеву так и не удалось поговорить с бог весть почему очутив-
шимся в Москве Слуцким, он встретился с ним снова уже пе-
ред самым отъездом в Румынию и, к сожалению, также мимо-
ходом.
На этот раз это было на Девичьем поле, в столовке жен-
ских курсов Гелье. На них и в клиниках университета, распо-
ложенных по соседству, шли теперь постоянные митинги.
Они столкнулись у входа в столовку. Слуцкий был не один,
но он первый окликнул Владимира, и Немешаеву незачем
было опасаться оказаться лишним в компании, хорошо, ви-
димо, знавших друг друга людей.
— Знакомьтесь, товарищи,— едва пожав руку Владимиру,
представил его Слуцкий,— это — Немешаев. Питерский сту-
дент. Кажется, внепартийный, но давно сочувствует нам.
Я у него одно время скрывался...
— Ну уж и скрывались,— застеснялся Немешаев.
— Честное слово, если бы не он, я бы пропал,— с жаром
похвалил его Слуцкий и в свою очередь представил Влади-
миру своих спутников.
Один из них, плечистый и рослый, с только что отпущен-
ной рыжеватой бородой, носил, как и Владимир, форму Зем-
ского союза, второй был в вылинявшей студенческой шинели.
Благодаря золотистым ресницам пытливые карие глаза его ка-
зались совсем черными, и эти очень светлые ресницы и кое-где
проступавшие на щеках наивные веснушки смягчали суровое
выражение лица.
— Это — Атарбеков Георгий Александрович,— показывая
на бородатого, сказал Слуцкий,— а это — Уллубий Буйнак-
ский. Настоящий горец и почти Зелим-хан,— пошутил он.
— Хорошо еще, что ты не зачислил меня в маузеристы,—
улыбнулся бородатый, и Немешаеву почудилось что-то очень
женственное в этой открытой улыбке.
Судя по всему, все трое были единомышленниками и ста-
рыми друзьями.
«Вероятно, тоже эсдеки. И большевики»,— решил Владимир.
Он еще раз всмотрелся в спутников Слуцкого и вдруг
вспомнил, что и необычные фамилии эти слышал, да и их са-
мих видел еще перед войной на студенческих сходках в сто-
ловке на Моховой.
— Почему вы тогда исчезли и как очутились в Москве?
Я очень боялся за вас...— поспешно сказал Владимир.
— Ничего не случилось,— посмеиваясь, ответил Слуцкий,—
я тогда от вас в Москву маханул... И охранку с панталыку
сбил...
148
Слуцкий был все так же оборван и худ, как и в Петро-
граде. Но простуженный голос его звучал бодро. Он вскользь
сказал, что выбран в Московский совет, но, наверно, снова
переберется в Питер.
— Друзья на Кавказ с собою зовут,— делая жест в сто-
рону своих спутников, продолжал он,— но ничего не могу по-
делать. .. За Нарвскую заставу, как домой, тянет. Кстати,
этот болван был вчера у нас в Совете,— неожиданно вспом-
нил он, обращаясь не то к Владимиру, не то к неуверенно по-
глаживавшему свою отрастающую бороду Атарбекову.
— Какой болван? — удивился Немешаев.
— Этот ваш... Керенский.
— Какой же он мой? — запротестовал Владимир. Керен-
ского он считал эсером, к партии же этой, несмотря на всю
свою влюбленность в Нину, никогда себя не причислял...
— Все-таки земляк ваш,— шутливо огрызнулся Слуцкий,—
конечно, не по Средней Азии — он ведь оттуда,— а по Питеру.
И уж во всяком случае ваш петербургский социалистический
министр. А знаете, что он сказал?
Слуцкий сделал паузу и, иронически усмехнувшись, за-
кончил:
— Он сказал, что не хочет быть Маратом русской рево-
люции.
Он весело расхохотался, и вслед за ним засмеялись и оба
его спутника. Немешаев хотел спросить, над чем они все
смеются, но постеснялся. Он знал, что Марат был одним
из виднейших деятелей Великой французской революции, но,
убей бог, не мог понять, какое отношение к этому имеет сде-
лавшийся министром адвокат и думец.
Пообещав обязательно встретиться, когда Владимир вер-
нется из Румынии, Слуцкий начал прощаться.
Они расстались, и Немешаев никак не предполагал, что
ему так неожиданно и невесть где — на Дунае напомнят
о Слуцком.
Разговор о нем невольно сблизил случайных попутчиков,
и подпоручик счел необходимым назваться.
— Моя фамилия Филонов,— сказал он,— полк мбй, Шесть-
сот пятидесятый пехотный, стоит под Белградом, в резерве
фронта. Сюда, в Галац, я - приезжал на два дня по
делу...
В Рени, пока они ждали поезда, Филонов рассказал, что
возглавляет полковой комитет и считается главным больше-
вистским заводилой не только в полку, но и во всей дивизии.
Они явно понравились друг другу, и, еще не доезжая До
Белграда, Немешаев узнал, что дивизия, в которую входил
Шестьсот пятидесятый полк, получила приказ выступить на
149
передовые, но полки митингуют и, наверно, не подчинятся.
В Галац Филонов ездил, чтобы заручиться поддержкой кое-
кого из комитетчиков расположенного в этом районе армей-
ского корпуса.
В Белграде они расстались, и Немешаев, может быть, не
скоро вспомнил бы о своем. случайном спутнике, если бы
не события, всколыхнувшие через несколько дней сонный бес-
сарабский городишко.
Ш
Уполномоченный Земского союза при Шестой действующей
армии, барского вида высокий мужчина с маслеными глазами
и холеной русой бородой, против ожидания, встретил Неме-
шаева преувеличенно любезно. Он даже извинился перед Вла-
димиром, что вынужден был «для пользы службы» отозвать
его из Галаца.
— Обстановка у вас, коллега, в госпитале сложилась...
крайне неблагоприятная... Крайне,— подчеркнул он.
О том, не студент ли Немешаев, уполномоченный осведо-
мился с первых же слов и так и не переставал пересыпать
свою речь этим интимным «коллегой» и непрестанными ссыл-
ками на общую «альма матер».
— Я -сам, коллега, окончил Санкт-Петербургский импера-
торский .. И тоже по юридическому...— поспещил он сооб-
щить Владимиру и неожиданно спросил: — А вы действи-
тельно большевик?
Немешаев сказал, что ни к какой партии не примыкает,
в том числе и к большевикам.
— Странно... А мне писали...— проговорился уполномо-
ченный, и по лицу его было видно, что он не верит Влади-
миру.— Но вы не думайте, что это имеет какое-нибудь значе-
ние. Мы умеем уважать любые убеждения,— соврал он и
предложил Немешаеву отдохнуть, пока он запросит Москву
о возможности откомандирования студента с фронта. О том,
чтобы предложить Владимиру какое-либо назначение в армии,
уполномоченный даже не заикнулся.
От нечего делать Немешаев целыми днями бродил по
пыльному, переполненному военными Белграду.
Белград был до крайности похож на все другие занятые
армейскими штабами и управлениями прифронтовые города,
и после трех месяцев странствования по Румынии и Бессара-
бии Немешаеву казалось, что он бывал уже на этих поблески-
вавших лужами улицах, проходил по загаженному бульвару,
под искалеченными липами которого дымились походные
кухни, видел замызганного ординарца, пробиравшегося на об-
150
лепленной жидкой грязью лошаденке сквозь частокол загоро-
дивших перекресток двуколок.
Оглушительно трещал и не мог тронуться застрявший мо-
тоциклет; на месте давно сожженных заборов торчали одино-
кие жерди; украшенные ржавыми петлями столбы напоминали
о пошедших на «хозяйственные надобности» воротах.
Нестройно шагала, подоткнув полы, маршевая рота. Об-
росшие лица были озабоченны и угрюмы, и тщетно вертлявый
запевала, перепрыгивая через лужи, затягивал старую солдат-
скую песню:
Наши жены
Ружья заряжены,
Вот где наши жены...
Лишь в первых шеренгах кто-нибудь неохотно подпевал.
Остальные отмалчивались и, хлюпая сапогами, шагали по
грязи.
В штабном городишке стояла одуряющая скука, и Неме-
шаев обрадовался, встретив знакомого по Москве кавказца.
Фамилия у него была грузинская — Натишвили, но он был
армянином. Еще до войны Владимир постоянно встречал его
в столовке на Моховой. Он был намного старше сверстников
Немешаева, но почему-то водил компанию с первокурсниками.
Передавали, что он не то окончил, не то заканчивает Ком-
мерческий институт. Институт этот находился далеко, на Сер-
пуховке, но Натишвили по целым дням пропадал в излюблен-
ном универсантами подвале на Моховой.
Редко кто из завсегдатаев знаменитой студенческой сто-
ловки не знал его в лицо. Но фамилия его была мало кому
известна, и все и в глаза и за глаза называли этого немо-
лодого уже, совершенно лысого человека с хищным носом
и жирными бровями не то его именем, не то кличкою — Ми-
хако.
Носил в ту пору Михако не обычную для всех студентов
тужурку или китель, а порядком потертую, побелевшую на
швах визитку. Несвежий, плохо выстиранный крахмальный
воротник и такая же манишка подчеркивали бурачный цвет
его налитого кровью, обрюзгшего лица.
За годы, которые не видел его Немешаев, Михако не изме-
нился. Те же дугообразные, казавшиеся нарисованными углем
брови нависали над маленькими бегающими глазками.
На Михако был теперь надет коверкотовый френч с огром-
ными накладными карманами и наглухо пришитыми пого-
• нами, черный просвет которых украшали четыре серебряные
звездочки. Если бы не расположение этих укрепленных по
151
вертикали звездочек, его можно было бы принять за штабс-
капитана.
—- Познакомься, пожалуйста, моя жена,— представил он
Немешаеву сухонькую сестру милосердия в большой, явно
с чужого плеча кожаной куртке и тяжелых солдатских сапо-
гах.— Варвара,— помолчав, прибавил Михако,— можешь на-
зывать без отчества...
С Немешаевым он сразу заговорил на «ты», хотя Влади-
мир и не помнил, что был с ним близок.
Почему-то Михако всячески представлял дело так, будто
они с Немешаевым были самыми закадычными друзьями. Воз-
можно, он делал это ради сестры милосердия. Но в то, что
эта похожая на подростка, худенькая женщина жена кав-
казца, Владимир не верил.
«Наверно, сошелся с ней здесь, на фронте, и, поди, наврал
ей с три короба, а теперь меня свидетелем выставляет»,— ре-
шил он.
Михако оказался не в ладах с армейским уполномоченным
и, подобно Владимиру, состоял в резерве.
— Ты думаешь, почему они сняли тебя с работы? — спра-
шивал Михако, зверски поблескивая синеватыми белками
глаз.— Не знаешь? Ну, так слушай меня... Как большевика,
тебя сняли; И меня, как большевика, преследуют...
Шел июнь. Лужи на улицах Белграда наконец просохли,
но густая, кажущаяся липкой пыль толстым слоем покрыла
листву наполовину вырубленных палисадников, примяла и без
того вытоптанную траву, забивалась в ноздри, хрустела на
зубах.
Немешаев отыскивал в городском саду клочок незамусо-
ренной травы, ложился, уткнувшись носом в землю, и лениво
слушал, как хвастается и ругается пристроившийся рядом
Михако.
Себя он упорно называл большевиком и, ссылаясь на Не-
мешаева, убеждал сестру милосердия, что был им еще до ре-
волюции.
— Ты его спроси, он тебе скажет, кем я был в девятьсот
четырнадцатом... на Моховой,— накидывался он на молчали-
вую сестру.
Революционных заслуг за Михако Немешаев не знал. На-
оборот, подвизавшиеся в столовке «политические» чуждались
армянина и не очень ему верили. Но сказать об этом было
неловко, и когда Михако особенно настойчиво напирал на
него, Владимир малодушно кивал головой, против воли под-
тверждая этим россказни недоучившегося коммерческого ин-
женера. Это странное звание получали студенты и вольнослу-
152
шатели Коммерческого института, окончившие его по коммер-
ческо-техническому отделению.
Говоря о большевиках, Михако неизменно вставлял: «Мы
требуем отставки министров-капиталистов», «Мы не доверяем
Керенскому».
Поболтав всласть, он переворачивался на спину и начинал
мечтать о том, что будет, когда его выберут в армейский ко-
митет.
— Я им тогда все припомню,— говорил он с такой угро-
зой в голосе, что сестра испуганно ежилась.— Слушай, Неме-
шаев, может, вместе пойдем в армейский комитет работать? ..
Почему Михако, служащего Земского союза, должны вы-
брать в армейский комитет, Немешаев не понимал. Но Михако
с такой уверенностью говорил об этом, что спорить с ним не
хотелось. А вдруг настойчивый армянин и добьется своего!
Сам Владимир особого интереса к армейскому комитету не об-
наруживал и мечтал о счастливом дне, когда сможет уехать
в Россию.
Но уехать из Белграда не удавалось.
Неожиданно в мертвом городишке началось необычное
оживление. На улицах появились казаки. Чубатые, с разгуль-
ными усатыми лицами, совсем не похожие на заморенных, об-
трепанных пехотинцев, они, щеголяя лампасами и лихо сдви-
нутыми набекрень фуражками, проносились на сытых донских
конях по улицам встревоженного Белграда и вдруг, переме-
нив аллюр и перейдя в шаг, затягивали похабную песню.
На улице у штаба армии, угрожающе высунув дула пуле-
метов, застыл броневик. На щербатых тротуарах зазвенели
шпоры, на улицах стало тесно от офицеров и юнкеров, у мно-
гих на рукавах были нашиты мертвые головы.
Внезапно повсюду — в штабах, в управлениях, на пита-
тельных пунктах и у походных кухонь — заговорили о трех
восставших неподалеку от Белграда пехотных полках.
Передавали, что восстание поднял шестьсот пятидесятый
пехотный полк, в котором давно коноводит какой-то Филонов.
«Он»,— сразу решил Немешаев, вспомнив о случайном
своем спутнике, и начал жадно расспрашивать о подробностях
неожиданного восстания.
О восстании рассказывали по-разному, и Владимир не сразу
понял, что произошло в вышедшей из повиновения дивизии.
Судя по всему, солдаты шестьсот пятидесятого арестовали офи-
церов, овладели пулеметами и телефоном и заявили, что полк
останется на месте и не станет ни выступать на позиции, ни
отходить в тыл. К восставшим скоро присоединились солдаты
еще двух расквартированных поблизости полков. Наконец и
вся дивизия заявила о своем неподчинении командованию.
153
Вслед за солдатами поднялись и крестьяне соседних дере-
вень. Испуганные помещики бежали в Болград и в Одессу.
Молдаване начали делить помещичий скот и поговаривать
о запашке брошенной беглецами земли.
Армейский комитет Шестой армии, в который так хотел
попасть Михако, послал, в восставшую дивизию депутацию.
«Повоевали — и буде»,— угрюмо заявили солдаты.
Кто-то из депутации пригрозил, что против непокорной ди-
визии будут двинуты войска. Филонов арестовал комитетчи-
ков и под конвоем выслал их из расположения дивизии.
В Болград начали стягивать казаков и ударные батальоны,
но тревога росла и проникла даже в управление уполномо-
ченного Земского союза.
— Извините, коллега, не знаю вашего имени-отчества? За-
ждались небось? — спешно вызвав к себе Немешаева, спросил
уполномоченный.— Представьте, до сих пор не имею ответа из
Москвы. Эти бюрократы способны замучить любого,— посо-
чувствовал он и перешел к тому, ради чего и поспешил уви-
деть Владимира:—Должен вам сказать, Владимир Петрович,
но так, чтобы это осталось между нами... Я и сам, по правде
сказать, сочувствую этим... То есть вам, большевикам. И на-
счет войны считаю, что ее пора кончить. Да-с, пора,— повто-
рил он, вперив в собеседника испытующий взгляд своих масле-
ных глаз.
Он искренне, должно быть, считал Немешаева - видным
большевистским деятелем, и этим и объяснялся тот диплома-
тический ход, который он сделал, не зная еще, чем кончится
поднятое Филоновым восстание.
IV
Двое суток на угольной платформе, до отказа набитой уво-
ленными в отпуск солдатами, Немешаев ехал до Кишинева.
Растянувшийся чуть ли не на версту, состоявший почти из
одного порожняка товарный состав часами стоял на станциях
и полустанках и двигался настолько медленно, что иной раз-
битной солдат на ходу соскакивал с тормозной площадки и
не спеша шел рядом с поездом.
В Кишиневе Владимиру посчастливилось попасть в пасса-
жирский поезд, но три перегона, ухватившись за поручни, он
провисел на подножке. Наконец его впустили в тамбур, и хотя
там стояли так плотно, что нельзя было шевельнуться, все же
немного спустя Немешаев пристроился на краешке чужого
чемодана.
Несмотря на немыслимые условия передвижения, пасса-
154
жиры довольно скоро приспосабливались, и к вечеру Влади-
мир не только задремал, но и проспал часа два.
За Тирасполем Немешаев протиснулся в коридор, а от Раз-
дельной уже барином ехал в купе, хотя пассажиров в вагоне
ничуть не убавилось.
Добираться до Одессы пришлось двое суток, поезд оста-
навливался и подолгу стоял даже там, где не было и призна-
ков разъезда.
На остановках поезд пустел. Пассажиры гуляли, усажива-
лись, а то и ложились на железнодорожную насыпь и грелись
на южном солнце.
И только когда к составу подходил паровоз и лязгали бу-
фера сдвинутых вагонов, пассажиры неторопливо возвраща-
лись в поезд, и такова была сила установившегося раз на-
всегда распорядка, что редко кто пытался занять чужое ме-
сто, хотя бы оно и пустовало.
В Одессе Немешаев передохнул, забравшись в привокзаль-
ные номера. В находившемся этажом ниже трактире шли не-
прерывные скандалы с выстрелами и грохотом опрокидывае-
мых столов, номера оказались самым настоящим притоном, но
Владимир почувствовал себя совсем свежим, когда привычно
через окно влез в вагон идущего в Киев поезда.
От Киева до Витебска он ехал уже на крыше. На желез-
ных дорогах бывшей империи творилось бог весть что, и
только в Витебске Немешаев забрался на багажную полку и
проснулся под Питером.
Весь этот длинный путь он провел под впечатлением глу-
боко взволновавшей его расправы с восставшей дивизией.
Сначала ему казалось, что им владеет только любопытство.
Потом неожиданно для себя Немешаев понял, что его волнует
судьба восставших солдат.
Почти две недели армейский комитет тщетно уговаривал
восставших. Шла подготовка к большому, обещанному Керен-
ским наступлению. Слухи о Филоновском, как его теперь на-
зывали, восстании расползлись по всему фронту, даже в отда-
ленных от Белграда частях началось брожение.
С непокорной дивизией решили расправиться. Восставшие
солдаты тем временем вырыли окопы и огородились колючей
проволокой. Возник «филоновский» фронт. К Белграду подтя-
нули тяжелую артиллерию, дивизии пригрозили, что ее рас-
стреляют из шестидюймовых орудий...
Над городом попрежнему стояло знойное бессарабское
солнце, георгиевские медали горели на батистовых фартуках
милосердных сестер, в городском саду играл военный оркестр,
на крыльце углового домика стоял лысый человек в помочах
поверх взмокшей от пота рубашки и глядел на маревый, не
155
обещавший дождя горизонт; все было таким, как вчера и по-
завчера, и вдруг по тому, как сухо поздоровался с ним упол-
номоченный Земского союза, Немешаев понял, что дни Фило-
нова сочтены.
Через несколько дней, как раз накануне отъезда Влади-
мира в Петроград, окруженная войсками дивизия сдалась.
Обезоруженного Филонова повезли в Болград. Погоны с него
сорвали, портупею заставили снять.
На городской площади между собором и штабом четырех-
угольником в конном строю стояли казаки. Коричневая пыль
лежала на обветренных лицах, чубы свалялись в колтун. Угро-
жающе торчали взятые по плечу пики, давно не приме-
нявшиеся на фронте. Откормленные кони отжевывали удила
и нетерпеливо обмахивались хвостами.
В середине четырехугольника на наспех сколоченном по-
мосте появился армейский комитет, в большинстве своем офи-
церы и солдаты привилегированного вида, не то вольноопре-
деляющиеся, не то штабные писаря.
Какой-то комитетчик в погонах прапорщика подошел
к краю помоста и, поправив золотое пенсне, начал говорить:
— Филонов будет судим, как изменник и предатель. Обе-
щайте нам не устраивать самосуда...
У оратора была плоская, как боб, голова с оттопыриваю-
щимися красными ушами. Начинавшийся от покатого лба
прямой пробор надвое делил напомаженные жидкие волосы.
— Обещайте! — скрипучим голосом повторил он, и Не-
мешаеву показалось, что прапорщик сам же подстрекает
толпу к самосуду.
— Обещаем,— вяло сказал стоявший рядом с Владими-
ром перетянутый ремнями уполномоченный Земского союза.
— Шпион! — крикнула полная, густо накрашенная сестра
милосердия и угрожающе взмахнула зонтиком.
— Голову ему мало оторвать! — злобно уронил неприят-
ный унтер с крохотным лбом и огромным, не по лицу, подбо-
родком.
— Везут! — ахнула вторая сестра.— Сергей Николаевич,
пропустите меня вперед, а то не видно...
Из-за угла медленно выехал огромный грузовой автомо-
биль. На лишенной бортов платформе стояли солдаты со взя-
тыми наперевес ружьями. Между ними в нахлобученной смя-
той фуражке сутулился знакомый Владимиру подпоручик.
Запекшаяся кровь чернела на щеке, губы распухли, но Неме-
шаев тщетно искал в чертах обезображенного лица следы ис-
пуга или растерянности. Филонов слегка исподлобья глядел
прямо перед собой, и во взгляде этом были упорство и реши-
мость.
156
— Морду его покажи, всем поглядеть охота! — крикнул
вертевшийся около Владимира человек в люстриновом пид-
жаке и картузе из люфы.
— Какой мерзавец, вы только посмотрите, какой мерза-
вец! — надрывалась накрашенная сестра, и пестрый зонтик
так и ходил в ее пухлой руке.
— Дегенерат какой-то,— презрительно процедил кто-то
над самым ухом Немешаева.
— Бей его! — выкрикнул из задних рядов чей-то гортан-
ный голос.
Немешаев вгляделся и узнал Михако. Багровый, даже ка-
кой-то лиловый от возбуждения, армянин силился вырваться
из рук державшей его щуплой сестры милосердия и, огляды-
ваясь по сторонам, словно проверяя, все ли видят, настойчиво
повторял:
— Бей его, немецкого наймита!
Филонов неподвижно стоял на грузовике, и Владимир по-
думал, что если бы губы разжалованного подпоручика так
чудовищно не распухли, они наверняка сложились бы в пре-
зрительную усмешку. Он вдруг почувствовал, что невозму-
тимо разглядывавший беснующуюся толпу Филонов сделался
ему необычно дорог, так, словно был самым близким и род-
ным человеком. В голову пришла шальная мысль: а что если,
вытащив револьвер, встать рядом с этим бесстрашным боль-
шевиком в окровавленной гимнастерке с оторванными пого-
нами? Может быть, в толпе найдутся честные люди, которые
сделают то же самое...
Пока Немешаев размышлял над этой внезапно пришедшей
в голову мыслью, грузовик с арестованным медленно двинулся
через неохотно расступавшуюся толпу. Внезапно кто-то из
толпы выстрелил Филонову в спину... Кто стрелял, Владимир
не заметил, но по тому, как, покачнувшись, Филонов стал на
колени и вслед за тем лицом вниз тяжело рухнул на дно ку-
зова, было ясно, что стреляли предательски, сзади.
Казаки тотчас же надвинулись на толпу, грузовик ускорил
ход и, подняв густую пыль, скрылся за углом.
Делать на площади было нечего, и Немешаев, все еще не
придя в себя, пошатываясь, побрел домой.
У домишка, в котором он поселился, стояла походная
кухня, и около нее толпились солдаты.
Владимир решил, что раздают обед, но кухня не дыми-
лась, а вместо кашевара в центре толпы стоял невзрачный
солдат в сползающих обмотках и торопливо говорил:
— А я говорю, товарищи: не верь никому из них. Из ко-
митетчиков. .. Продадут они нас ни за что ни про что...
157
А меня, товарищи, слухайте... Я сам с шестьсот пятидеся-
того. .. С третьей роты...
Изуродованное, покрытое кровью лицо мятежного подпо-
ручика преследовало Немешаева всю дорогу, и чтобы отде-
латься от этого навязчивого видения, он заставлял себя ду-
мать о предстоявшей встрече с Ниной, о Петрограде, о начав-
шей вдруг казаться на редкость привлекательной комнате на
Загородном.
Он вспомнил, что в Петрограде начались белые ночи, и
сразу представил себе неподвижную Неву, застывшую под
разведенными мостами; бронзового Петра на вздыбленном
коне, готовом ринуться с гранитной глыбы; зеленоватые лица
прохожих на притихших проспектах; открытое в первом
этаже где-нибудь на Гороховой или Офицерской окно и в нем
тоскующую до утра блоковскую незнакомку, невообразимо
прекрасную в призрачном свете не наступившей ночи...
Он не заметил, как поезд подошел к Царскосельскому
вокзалу. До бывшей его комнаты было рукой подать, и, ре-
шив, что на худой конец хозяйка все равйо даст ему пере-
ночевать, Немешаев взялся за саквояж и зашагал по Заго-
родному.
Петроград показался ему почти не изменившимся. Новым
были лишь непрерывные митинги и сборища, возникавшие
в каждом скверике, в воротах дома, в очереди у булочной,
порой даже на трамвайных путях, и ужасающая захламлен-
ность улиц еще недавно чопорно чистой, тщательно вымытой
и политой дворниками столицы. И тротуары и мостовые были
густо покрыты шелухой от семечек, смятыми клочками газет,
пестрой оберткой от шоколада и конфет, порванными бумаж-
ными картузами и бог весть какой дрянью.
Непривычный вид имели и редкие трамваи с дребезжа-
щими вагонами, со всех сторон облепленными солдатами,
висевшими на поручнях, пристроившимися на буферах и за-
полнившими даже переднюю площадку.
Комната на Загородном была никем не занята. Хозяйка
пожаловалась, что комнат давно не снимают. Наклеишь, нет
ли зеленую бумажку о сдаче внаем, все равно никто не по-
любопытствует; из Питера многие уезжают: кто в провинцию,
кто побогаче — на юг...
Немешаев с радостью водворил на место свой износив-
шийся саквояж и, притащив в комнату сбереженную хозяйкой
корзину с вещами и книгами, с удовольствием извлек старую
свою студенческую тужурку и видавшую виды фуражку с ли-
нялым околышем.
Через полчаса он с замирающим сердцем позвонил в па-
мятный подъезд, украшенный солидной медной дощечкой.
158
Витиеватая надпись на ней сообщала, что присяжный пове-
ренный Аркадий Сергеевич Гусев является поверенным Швед-
ского Красного Креста, и выглядела совсем как на посоль-
ском особняке.
— Иду,— услышал Владимир голос Фени, и тотчас же
вообразил, как миловидная горничная Гусевых крикнет через
комнаты привычное «барышня, к вам» и оттуда донесется та-
кое знакомое: «Спроси, Феня, кто, я сейчас буду готова».
Но Феня, открыв дверь, торопливо выложила, что Нико-
лай Аркадьевич на фронте, Елизавета Петровна на даче в Раз-
ливе, барышня тоже там и днями приедет, Петя бог весть где
пропадает, а дома только сам барин, да и то он, кажется, спит
после обеда.
Пока, стараясь не подавать виду, как его огорчает отсут-
ствие Нины, Владимир неуклюже топтался в прихожей и все
не решался спросить у горничной, не просила ли Нина что-
нибудь ему передать, из-за дверей кабинета послышался
сонный голос хозяина дома.
— Ты с кем это, Феня? — спросил Аркадий Сергеевич.
Массивная, как и все в доме, дверная ручка повернулась,
дверь скрипнула, и на пороге показался присяжный поверен-
ный. В одной сорочке без воротника, с висящими вдоль брюк
помочами, он поглядел на Немешаева заспанными глазами
и, машинально поправив слежавшуюся бороду, сказал:
— А, это вы? Давно я вас не видел, молодой человек,
давно...
Немешаев пожал протянутую ему руку, едва не оцара-
пался об украшавший безымянный палец, адвоката массив-,
ный перстень и довольно сбивчиво объяснил, что был в Ру-
мынии на фронте.
— Это хорошо, что на фронте,— похвалил Аркадий Сер-
геевич и пригласил Немешаева в кабинет.— Закуривайте,—
протягивая длинную дорогую сигару, предложил он и, еще
раз похвалив студента, прибавил: — Будь я помоложе, ни за
что в тылу бы не оставался...
Присяжному поверенному хотелось поговорить. Заметив,
что Немешаев так и не справился со своей сигарой, он сам
обрезал ее и, вернув студенту, начал подробно и, как всегда,
упоенно говорить о себе.
— Я тут как белка в колесе. Изволите ли видеть, в пра-
вительствующий сенат назначили, в городскую думу гласным
выдвинули, да и своего дела по горло. Я ведь, молодой чело-
век, помимо адвокатской практики, еще поверенным состою...
Вот и считайте,— загибая волосатые пальцы, начал пере-
числять он,— в Шведском Красном Кресте — раз., в Датском
обществе индо-европейского кабеля — два, у Сименс-Шук-
159
керта — три... А тут еще, как поверенному Кшесинской, при-
шлось за одно принципиальное дельце взяться. Большевиков
из ее особняка выселять буду... Вот, молодой человек, мо-
жете полюбоваться,— самодовольно помахал он взятой с пись-
менного стола папкой,— иск этот, наверно, в историю нашего
гражданского права войдет...
Пользующаяся скандальной известностью фамилия бале-
рины Кшесинской заинтересовала Немешаева.
Любой первокурсник знал, что Кшесинская- была когда-то
любовницей цесаревича Николая, будущего русского царя.
Подаренный балерине Николаем особняк находился сейчас
же за Троицким мостом, на углу Кронверкского и Большой
Дворянской. Судя по доходившим до Румынии газетам, в
особняке этом обосновались большевики и с балкона его вы-
ступал Ленин.
— Разве Кшесинскую не посадили? — удивился Неме-
шаев.
— А за что? Не за что... Что когда-то жила с Николаем
Романовым? Это, батенька, ее частное дело. Ее совести, так
сказать... Что-что, а уж свободу совести мы свято блюдем...
Но, конечно,— стряхнув пепел, продолжал адвокат,— если
говорить прямо, то эта Матильда Феликсовна порядочная
стерва и, между нами, старая сводня. И особняк ее — фор-
менный дом терпимости. Она и промышляла тем, что постав-
ляла живой товар. И, надо сказать, первоклассный... Из
кордебалета...
Лицо Аркадия Сергеевича приняло плотоядное выраже-
ние, но он сразу же спохватился, вспомнив, что говорит с ре-
петитором сына.
— Но все это сущие пустяки, когда речь идет о высокой
политике и праве. И наконец никто ее за руку не поймал и
нам нет дела до ее образа жизни. Я ведь, собственно, за это
дело принципиально взялся, чтобы создать прецедент. Хотя
размеры иска таковы, что за него бы любой ухватился.
Шутка ли, два миллиона! — внезапно разоткровенничался
Аркадий Сергеевич.— Тут, при самом скромном подсчете,
такой гонорарище отчислится, что из-за одного этого стоило
повозиться... И, представьте, выиграл...
Он заметил наконец непорядок в своей одежде и, наскоро
застегнув брюки, увлеченно рассказал, что еще в мае от
имени Кшесинской вчинил партии большевиков иск о немед-
ленном выселении из особняка и возмещении убытков. Ми-
ровой судья удовлетворил иск и вынес постановление о высе-
лении большевиков в течение двадцати дней...
— Я им еще на неделю отсрочил. Это на меня Перевер-
зев насел. Он теперь вместо Керенского — министр юстиции.
160
А так я бы не стал церемониться. С какой стати? Довольно
их по головке гладили. Будь моя воля, я бы Ленина и всех
остальных не только из особняка выселил, но и в Кресты
посадил или в Петропавловскую. На немецкие денежки та-
кую агитацию развели, что дохнуть нельзя. Все завоевания
революции насмарку пойдут, если их не обуздают...
Внимание, с которым Владимир слушал его, расположило
Гусева, и он снизошел до того, что спросил наконец студента,
каковы его ближайшие планы.
— Не знаю,— признался Немешаев. Он и верно не знал,
чем займется в Петрограде.
— Что-нибудь придумаем. Уж чего-чего, а работы теперь
сколько угодно. Люди нам позарез нужны,— обнадеживая
репетитора, сказал Гусев.— Хорошо, конечно, если бы вы
опять за Петю взялись. Мальчишка совсем от рук отбился.
Но раньше осени его вряд ли заставишь заниматься. Да и
лето мы все равно на даче проводим. Да, да, с Петей, по-
жалуй, погодим, а вот вам я покамест у нас в сенате отлич-
ное местечко устрою. Надеюсь, не возражаете?
— Нет, отчего же, я с удовольствием,— согласился
Владимир.
В Петроград он вернулся с тридцатью рублями в кармане
и готов был пойти на любую службу.
— Вот и отлично... Завтра же переговорю кое с кем...
Кстати, политически вы, как это теперь положено, самоопре-
делились? То есть в смысле принадлежности к какой-нибудь
левой партии. Да вы не стесняйтесь,— ободрил он Влади-
мира, заметив его замешательство,— наверно, в эсеры по-
шли. .. Как Нина... Ну что ж, можно быть эсером и без
всяких этих крайностей, так сказать, про себя... Я так и
объясню обер-прокурору нашего департамента.
— Я пока ни в одной партии не состою, но...— начал
Немешаев.
— Ну это и вовсе замечательно. Значит, до завтра. При-
ходите прямо на Сенатскую площадь. Третий подъезд. В осо-
бое присутствие,— перебил его Гусев, надевая помочи и тем
показывая, что куда-то торопится.
Немешаеву осталось только поблагодарить и откланяться.
И вдруг, сам не понимая, почему он это делает, чувствуя, что
не может совладать с отвращением, которое начал вызывать
в нем самовлюбленный адвокат, Немешаев в упор поглядел
на него и сказал:
— Да, вне партий, но сочувствую большевикам.
По побагровевшим щекам Аркадия Сергеевича он понял,
что дальнейшее продолжение разговора бесцельно, и, отвесив
неловкий поклон, вышел из кабинета рассерженного адвоката.
11 Две семьи
161
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
I
Австрийские окопы находились в полуверсте от русских и
отрыты были на склоне Златогуры. Укрепленные линии рус-
ских опоясывали противоположную Безымянную высоту. Пе-
ред окопами, как покосившиеся кресты запущенного клад-
бища, торчали колья проволочных заграждений. В котловине
между высотами, за краем русских и австрийских проволоч-
ных заграждений, была узкая, изрытая воронками от снаря-
дов полоска «ничейной» земли. И здесь почти ежедневно и
происходило теперь «братанье».
Принявший недавно роту сформированного в полку «ба-
тальона смерти», подпоручик Гусев мог, вооружившись цей-
сом, наблюдать из окна занятой им халупы, как в котловине
сходятся русские и австрийские солдаты.
В «батальон смерти» Николай записался по тем же при-
чинам, по которым, не долечившись, уехал на фронт. Его не
занимали ни привлекавшая многих форма — стальная, выкра-
шенная в зеленый цвет каска и нашиваемый на рукав сукон-
ный щит с мертвой головой на голубом поле, ни привилегии,
даваемые «ударникам», как называли записавшихся в эти
батальоны добровольцев. Но он считал, что война с немцами
должна быть доведена до конца. В глубине души он не верил
в возможность победоносного исхода безнадежно проигранной
кампании. Но другого выхода не было, и Николай, обманы-
вая себя и все еще прихрамывая, снова полез в окопы.
Братавшиеся предпочитали погожие, солнечные дни, а в
мае их становилось все больше. И когда солнце вдруг бурно
пробивалось сквозь полузабитое фанерой единственное оконце
и щедро заливало и земляной пол и чудом уцелевшую печь,
Гусев брал с подоконника бинокль и с нарастающим раздра-
жением начинал рассматривать знакомую картину, возникав-
шую в окулярах.
Одновременно, словно по сговору, на «ничейной» земле
появлялись серовато-зеленые фигурки русских и серовато-
синие — австрийцев. Фигурки эти, ковыляя по изрытой земле,
устремлялись друг другу навстречу и наконец сближались.
Немного спустя они уже копошились, как муравьи, и даже
как будто меняли цвет, смешав русские вылинявшие гимна-
стерки с австрийскими голубыми куртками.
Сойдясь, русские и австрийские солдаты жадно разгляды-
вали друг друга.
Они стояли рядышком — заросший, как леший, «пскопской»
или «танбовский» мужичонка, недавно еще пригнанный в го-
162
род с ополченским крестом на рваном треухе, и «австрияк»,
такой же нескладный мужик, насильно одетый в серовато-
синий мундир, и дивились тому, что не чувствовали особого
различия между -собой.
— Та й справди вин такий селянин, як ми. Тильки ба-
лакати не може,— поглядев на мужицкие руки австрийца,
решал усатый ефрейтор из запасных.— Нехай холера визьме
цю войну! — похлопывая вчерашнего неприятеля по плечу,
говорил он.
На всякий случай ефрейтор жестами изображал и войну
и ту самую холеру, которая должна была ее взять.
Незнание языков заставляло солдат обеих воюющих стран
изобретать свой, одинаково понятный и тем и другим жаргон.
— Криг ист шлехт, некарош,— соглашался австриец и
доставал из шинели пачку скверных немецких сигарет, сде-
ланных из какого-то непонятного суррогата.
— Мой небось духовитее. Спробуй, земляк,— протягивая
заношенный, пропитанный потом кисет, вмешивался в раз-
говор белобрысый солдат в совершенно развалившихся, обмо-
танных проволокой сапогах и новехонькой папахе, неведомо
почему выданной в летнее время.
— Да ты ешь, сердешной. Соскучился, чай, без хлебуш-
ка,— окая, угощал хлебом черного, как цыган, мадьяра тре-
тий и прятал в сумку от противогаза полученные в обмен
галеты.
Иной солдат за несколько дней братанья усвоил уже де-
сяток немецких слов и теперь так и сыпал ими, кстати и
некстати, вставляя какое-нибудь полюбившееся ему «гут»,
«битте» или «камрад». Но и ландштурмисты не оставались
в долгу, и в немецкую или мадьярскую речь вдруг врывалось
и русское «покурим», «товаришть» и даже «шти».
Солдатская дружба крепла с каждым сборищем в котло-
вине.
— Подивитесь, земляки, як Хведор причепурився,— с хо-
хотом показывал ефрейтор на белобрысого «земляка», приме-
рявшего к своим соломенным волосам австрийскую голубую
бескозырку с крохотными стоячими полями.
Свою не по сезону шикарную папаху любитель переоде-
вания уже нахлобучил на австрийца, и тот смешно ломался,
пародируя русского солдата, становящегося во фронт.
И русские и австрийцы покатывались со смеху.
Порой кто-нибудь из австрийцев приносил с собой фото-
графический аппарат, и, став в обнимку с таким же бородатым
ландштурмистом, седеющий солдат из ополченцев заранее
предвкушал, как будут поражены в его Гнилой Балке, когда
вместе с письмом получат и этот чудной снимок.
11*
163
Австрийцы поили русских дрянным ромом и с жадностью
накидывались на русское сало и сахар. Среди братающихся
обычно оказывался кто-нибудь знающий язык воюющей сто-
роны. Порой это был чех или словак, сносно говоривший по-
русски. Иногда в переводчики напрашивался вольноопреде-
ляющийся или рядовой, знакомый с немецким языком, чаще
еврей из Западного края. Вокруг такого толмача образовы-
валась толпа, и разговор сразу приобретал серьезный ха-
рактер.
Солдаты той и другой стороны больше всего хотели мира.
Но австрийцы не без зависти слушали рассказы о разразив-
шейся в России революции и немало дивились тому, как это
вдруг забитый русский солдат перестал тянуться перед офи-
цером.
Николай не слышал солдатских разговоров. Но в бинокль
отчетливо видны были ходившие в обнимку солдаты. По
необычным позам этим и оживленной жестикуляции можно
было догадаться, что русские и австрийцы неплохо понимают
друг друга, и подпоручик, приказав телефонисту соединить
его с приданной батальону батареей, вызывал ее командира
штабс-капитана Колюжного.
— Колюжный, ты? Говорит Гусев. Дай-ка и м го-
стинца! — побледнев от бешенства, говорил он.
Колюжный был старше двумя чинами и Гусеву не под-
чинен. Но секретный приказ по корпусу предлагал не допус-
кать братанья и разгонять братающихся орудийным огнем
без специального на то приказания. Наконец подпоручик
командовал ротой в особом, специально сформированном
двухротном «батальоне смерти», имел офицерский «Георгий»
и был недавно выбран в полковой комитет. Было известно
также, что родной дядя подпоручика генерал Реутов назначен
генерал-квартирмейстером фронта. Все это и заставляло без-
вольного штабс-капитана считать просьбу Гусева обязатель-
ной, как приказ.
Не проходило десяти минут, как укрытая в недалеком
овраге батарея начинала бить шрапнелью по давно пристре-
лянной котловине. После первых же разрывов и наши и ав-
стрийские солдаты устремлялись к окопам, и почти каждый
раз выходило так, что неприятель с перепугу оказывался
в наших, а русские — в австрийских окопах.
Расходовать без толку снаряды было нельзя, и батарея
обычно умолкала после пятого или шестого выстрела. Паника
прекращалась, и солдаты убирались восвояси. И не было
случая, чтобы после такого замешательства хоть одного рус-
ского солдата задержали в австрийских окопах или австрий-
ский не вернулся из русских.
164
Стараясь понять, что заставляет его относиться с такой
злобой ко всякой попытке братанья, Николай не мог объяс-
нить этого ничем другим, кроме убеждения, что все это не-
мецкая провокация. Считал он делом рук немецкого командо-
вания и пораженческую пропаганду, ведущуюся в армии.
О том, что инициаторами братанья были не австрийские
или немецкие офицеры, а рядовые солдаты, он не знал. И то,
что, в отличие от Колюжного, австрийская артиллерия ни-
когда не стреляла по братающимся, укрепляло Николая в не-
лепых его предположениях.
Распространение «Окопной правды» в расположении кор-
пуса было запрещено. Но рачительный фельдфебель еже-
дневно приносил подпоручику отобранный у солдат свежий
номер этой большевистской газеты. Стало быть, газету через
фронт забрасывали те же немцы или австрийцы.
В голове Николая царила невероятная путаница. Он не
смог бы сейчас ясно определить свои убеждения, или, больше
того, мировоззрение.
К боязни за судьбу России примешивалось и личное.
С первого дня революции его не покидало, чувство обиды.
Революция застала его вдали от своих солдат, которыми он
командовал. Они никогда не дали бы его в обиду, в этом он
был уверен. Но вдали от своей роты он превращался
в «его благородие», с которым у солдат были старые счеты.
Незнакомые солдаты обращались с ним так, словно он был
одним из тех солдафонов и «шкур», которых Николай сам не
выносил. Приказ номер первый подпоручик воспринял как
личную обиду. Он уже не помнил о том, как, надев впервые
офицерские погоны, стеснялся сказать солдату «ты». Николай
сам был одно время нижним чином и хлебнул солдатского
горя. Но все это забылось, и теперь ему казалось, что не от-
давший чести солдат ведет страну к военному поражению.
На боевом участке полка, как и на всем Юго-западном
фронте, стояло длительное затишье. Ни русские, ни австрийцы
не предпринимали сколько-нибудь значительных операций.
Русское командование было ошеломлено крахом династии,
австрийское было связано начавшимся во Франции новым
немецким наступлением, потребовавшим от Германии и ее
союзников огромного напряжения.
Давно отрытые окопы, оборудованные блиндажами и хо-
дами сообщения, оборонялись двумя основательно поредев-
шими батальонами пехотного полка, в который назначили
Николая. В свой полк подпоручику вернуться не удалось, от
него почти ничего не осталось, и он был отведен в глубокий
тыл на переформирование.
165
Два других батальона находились на второй линии долго-
временных укреплений й не занимались даже разведкой, ко-
торую довольно небрежно вели роты, расположившиеся на
склоне Безымянной.
Изредка, словно для того, чтобы напомнить о войне, на-
чиналась вялая перестрелка, но и в ней резервные ба-
тальоны не принимали участия.
Сводный «батальон смерти» недели две находился частью
в блиндажах второй линии, частью в разрушенном вражеской
артиллерией городишке. В городе не было ни одного уцелев-
шего дома, население ютилось в землянках, некоторые руины
были приспособлены под жилье сидевшим в обороне полком.
Из одной такой изуродованной австрийскими снарядами
халупы Николай и наблюдал ежедневное братанье.
И сегодня, разведя мыло в подогретой денщиком мутной
воде и едва побрившись, он заметил, как из окопов начали
выползать и устремляться вниз, в котловину, крохотные, как
муравьи, фигурки.
«Мерзавцы!» — привычно подумал Гусев и приказал теле-
фонисту связать его с Колюжным.
Батарея долго не отвечала.
— Обрыв или еще что,— смущенно сказал телефонист,
яростно стуча клапаном трубки, и зачем-то подул в нее.—
А может, и не обрыв.
Телефонист был городской парнишка, едва ли не семна-
дцатого года призыва. Веснушчатый, курносый, он очень ува-
жал свое телефонное дело, но терялся от многообразия при-
чин, могущих нарушить связь.
— Разве ее, настоящую причину, сразу найдешь,— жало-
вался он, снова дуя в трубку,— может, с элементами что,
может, замыкание, может, еще что...
Телефонистом он был назначен из хозяйственной команды,
как грамотный, всего две недели назад и любил поговорить
о новой своей военной профессии.
— Молчит. Ан нет, вроде заверещало,— докладывал он
нетерпеливому подпоручику.
— Придется линию сходить проверить,— сказал он огор-
ченно.
— Сходи! — разрешил подпоручик.— Кузя! — крикнул он
денщика, стряпавшего на самодельной железной печурке.
Притворявшийся простачком Кузя годился подпоручику в
отцы, но так повелось, что Николай с первого дня называл
этого пожилого, имевшего большую семью человека уменьши-
тельным именем и говорил ему привычное «ты», и ни тому,
* ни другому не приходило в голову, насколько нелепы их
отношения.
166
— Я, ваше благородие,— оторвавшись от стряпни, вытя-
нулся денщик.
В денщики он попал из команды выздоравливающих, очень
не хотел возвращаться в окопы и льстиво величал молодого
ротного командира по-старому, особенно когда был с ним
наедине.
— Сбегаешь к капитану Колюжному, спросишь, почему
молчит батарея,— раздраженно приказал Гусев.
— Слушаюсь, ваше благородие! — с преувеличенной го-
товностью гаркнул Кузя и, на ходу вытирая сальные пальцы,
побежал выполнять приказание.
«Нет, все-таки эти мерзавцы не понимают, что работают
на немцев,— подумал Гусев, разглядывая в цейс поднявшуюся
в котловине возню.— На месте командира полка я бы...»
Полком второй месяц командовал штабной службы пол-
ковник. Полк он получил случайно: в штабе упразднили его
должность, а в полку немецким снарядом разорвало коман-
дира и оказалась свободная вакансия. Был он глубоко тыло-
вой и трусливый человек, одинаково боявшийся и немцев и
своих же солдат и больше всего надеявшийся на свое умение
ладить.
Пока Гусев размышлял, что бы он стал делать, если бы
был на месте этого казавшегося на передовой белой вороной
службиста, вернулся телефонист.
— Вроде в порядке линия, господин поручик,— доложил
он и застучал клапаном трубки.
«Не понимаю все-таки — что он с ними церемонится?» —
подумал Гусев о нерешительности командира полка, позволив-
шего нескольким попавшим в полк большевикам вести разла-
гавшую солдат пропаганду.
Особенно ненавистным казался солдат Лопатин, прибыв-
ший в полк немногим раньше Николая. Гусев сразу же вспом-
нил поздний февральский вечер на Разъезжей, ворвавшуюся
в квартиру толпу, бешеного матроса, свой костыль, брошен-
ный на пол, полный застарелой ненависти взгляд кошачьих
глаз этого солдата. Если бы не Аркадий Сергеевич, началась
бы стрельба,— он, Николай, уже готов был вытащить из кар-
мана свой браунинг, а фронт научил его зря не браться за
пистолет... Солдат неожиданно оказался родней Фени, и Ни-
колай тогда еще подумал, что одно дело любить чудесную
девушку, пусть из простонародья, но с ясным умом и врожден-
ным тактом, другое — обзавестись деревенской родней, грубой
и невежественной.
Тогда, в Питере, подпоручик отогнал от себя эти нехоро-
шие по отношению к Фене мысли. Феня словом не упомянула
167
о нечаянной встрече, и Николай постарался забыть неприят-
ный вечер.
Но здесь, когда едва ли не в первые дни после прибытия
в полк подпоручику пришлось услышать о солдате Лопйтине
как о самом вредном большевистском агитаторе и, увидев его,
узнать в нем родственника Фени, неприятные мысли эти снова
вернулись к нему.
Встретившись с Лопатиным в полковом комитете, Николай
и виду не подал, что знает солдата. Но, судя по коварному
огоньку, вспыхнувшему в изменчивых глазах Лопатина, и лег-
кой усмешке, скользнувшей по его туго обтянутому обветрен-
ной кожей лицу, и он узнал подпоручика, хотя и не напомнил
ему об этом.
Они сразу же оказались врагами. И чем стремительнее
росла популярность каждого: Лопатина — среди пожилых сол-
дат, мечтающих о том, чтобы поскорее вернуться домой, Ни-
колая — среди штаб-офицеров и ударников, тем ожесточеннее
делались их отношения.
Порой у Николая мелькала шальная мысль.
«А что, если подойти к этому злобствующему солдату,—
думал он,— и по-хорошему рассказать ему о своих отноше-
ниях с Феней?» Да, наконец, чего им делить? Оба они фрон-
товики, оба хлебнули солдатского горя...
Но он тотчас же отказывался от этого нелепого намерения
и начинал настраивать себя против Лопатина, вспоминая
обидные его выпады и грубые и язвительные замечания.
Не проходило ни одного заседания полкового комитета, на
котором они не выступали бы друг против друга.
Лопатин говорил мало и не то чтобы скрывал свою принад-
лежность к большевикам, но никогда не выпячивал ее. Зато
в любом вопросе, подождав пока выскажутся говорливые офи-
церы и писаря, он брал слово и несколькими не очень глад-
кими, но какими-то цепкими фразами заставлял солдатскую
часть комитета голосовать за нужное предложение.
Из этих словесных турниров, в которых Гусев имел воз-
можность щегольнуть кое-какими знаниями и начитанностью,
а Лопатин мог в подтверждение своей правоты только руба-
нуть воздух движением руки, столь же резким, как и его
немногословная речь, победителем неизменно выходил он,
а не популярный уже в полку своей храбростью подпоручик.
Впрочем, к удивлению Николая, большевиствующий сол-
дат имел георгиевские медали и кресты, но надевал их до-
вольно редко. Еще больше был озадачен подпоручик, когда
дотошный фельдфебель сообщил, что Лопатин, насколько он
слыхивал, был «смутьяном» и «политическим» еще до пере-
ворота,
16$
Что-то в солдате еще при встрече с ним на Разъезжей по-
казалось Николаю знакомым. Даже его фамилия близка была
к той, которую навсегда запомнил Гусев. Правда, вынесший
его из боя солдат был Липатовым или Лаптевым, а не Лопа-
тиным.	•
«А не он ли это?» — все-таки спрашивал себя Николай. Са-
нитар мог перепутать фамилию, да он и сам говорил, что не
помнит ее в точности. Лопатин, по словам фельдфебеля, до
прибытия в полк был в том же корпусе и даже дивизии, в ко-
торой до последнего ранения находился и Гусев. Временами
подпоручику казалось, что он видел это загорелое дотемна,
словно вырезанное из дерева лицо с белой полосой на лбу и
буравящими глазами. Оно вдруг возникало перед ним в свете
вспыхнувшей немецкой ракеты, ему даже мнилось, что он за-
помнил голос солдата, прокричавшего ему сквозь грохот боя:
«Держись за меня, вашбродь!»
Тотчас же подпоручик убеждал себя, что ничего этого
не было и не могло быть. Он пришел в сознание, когда его
спасителя не было и в помине.
Позже, уже из госпиталя, он запрашивал полк о рядовом
Лаптеве или Липатове. Но через два дня после несчастного
для Николая боя полк был почти начисто уничтожен, а пере-
ехавшие вглубь страны для переформирования тыловые службы
ничего не смогли ответить на запрос подпоручика. Подвиг не-
известного солдата не был отмечен, никого из нижних чинов
не представили к «Георгию» за вынос раненого офицера из
боя...
Подпоручик снова взялся за бинокль. В окулярах возникла
отливающая то зеленым, то синим толпа, как студень, колы-
шущаяся в котловине.
Батарея молчала, братающимся никто не мешал, и Гусев
подумал, что скоро никто не сможет поручиться за роты, за-
нимающие первую линию обороны. Не так давно один из рас-
пропагандированных полков этого же корпуса внезапно снялся
с позиций. Кто знает, не выкинут ли такое же коленце и эти
роты?
— Дозвольте обратиться, господин поручик,— запыхавшись,
доложил вернувшийся наконец денщик.
— Ну, что там в батарее, выкладывай.
— Та ничогисинько... Дурниця якась. Аж не зрозумею.
Капитан Колюжный казав, що не буде батарея стрилять.
3 полкового комитету заборонили. Солдат цей казав, щоб
своих не били,— перейдя от волнения на излюбленную свою
«мову», выложил денщик.
— «Казав», «казав»,— передразнил .его Гусев.— Кто ска-
зал? Какой солдат?
169
— Та вин, ваше благородие, Лопатин,— как будто это
само собой разумелось, пояснил денщик, впопыхах забыв
о присутствии телефониста и потому лишний раз повторив за-
прещенное титулование,
и
Альберт Тома, министр вооружения Франции, широко раз-
рекламированный газетами как «министр-социалист», сразу
напомнил Николаю отца. Лицо у него было упитанное, румя-
ные щеки казались особенно яркими из-за черных, подкрашен-
ных усов и такой же жгучей полукруглой бородки. Пышущий
самодовольством, с солидным брюшком, выпиравшим из-под
жилетки, он шел вдоль фронта построенных у станции войск
и высоко поднятой правой рукой приветствовал солдат, про-
вожавших его выпученными от усердия глазами.
По мере того как высокие гости обходили войска, подан-
ная начальником дивизии команда на разные голоса повторя-
лась бригадными, полковыми и батальонными командирами;
солдаты брали на караул, так гулко шлепая ладонью о ложу
ружья, что можно было подумать, что они нарочно отбивают
такт; начищенные по случаю смотра штаб- и обер-офицерские
клинки взлетали подвысь и тотчас же опускались вниз и
наискось,— все делалось так, как полагалось по царскому еще
уставу.
Николай вытянулся на правом фланге поставленной раз-
вернутым строем роты и, отдавая честь выхваченной из ножен,
вчера еще валявшейся под походной койкой шашкой, с любо-
пытством разглядывал приехавшего на фронт иностранного
гостя.
Француз прошел в двух шагах от него, и подпоручик за-
помнил и его зажатый в поднятой руке дымчатый котелок и
нелепые кольца на пухлых пальцах: серебряное — на мизинце
левой руки и золотое — на правой.
Рядом с «министром-социалистом» в сером френче, кепи
с огромным козырьком и гетрах шел Керенский. Прежде он
часто бывал у Гусевых на Разъезжей, охотно рассказывал
думские новости и удивлял присутствующих редкой способ-
ностью одинаково увлеченно говорить по любому, даже пу-
стяковому поводу.
Третьей заметной фигурой был высокий, сутулившийся ста-
рик с коротко подстриженными усами на худом, почти аскети-
ческом лице и офицерским «Георгием» на генеральском кителе.
Брусилова Николай узнал по многочисленным портретам, хотя
на них главнокомандующий Юго-западного фронта выглядел
куда моложе. Усы на печатавшихся повсюду фотографиях
170
тоже были другие: длинные, как косицы, слегка подкрученные
на концах.
Смотру предшествовал короткий митинг. У дощатой три-
буны, сколоченной на прилегавшем к станции пустыре, мини-
стров ждали специально подобранные «представители» снятых
с фронта отборных частей. У многих из них на рукаве были
знаки ударных «батальонов смерти».
Так же разукрашен был и рукав Николая, но он уже по-
думывал о том, чтобы спороть мертвую голову. Наряду с под-
линными «ударниками» модную эмблему начали нашивать
полковые писаря и каптенармусы.
Высокие гости приехали на четырех великолепных авто-
мобилях и сразу же взошли на трибуну. Начался митинг. Вы-
ступали комитетчики. Керенского приветствовали как испы-
танного вождя революции и клялись драться с немцами до
последней капли крови.
Керенский рассеянно слушал, зевал, озирался по сторонам,
нервничал, но, едва оратор заканчивал речь, оживлялся и, по-
рывисто поцеловав ошеломленного солдата или офицера, бес-
церемонно сталкивал его с трибуны. Оставшийся стоять на
ступеньках трибуны француз давал волю своему Гальскому
темпераменту и, подбрасывая рукой щегольской котелок, вы-
крикивал что-нибудь вроде «Vive la Russie!» или «Vive la re-
volution!» 1
Выступавший последним близорукий прапорщик с зеленым
лицом и птичьей грудью начал читать’сочиненные им стихи.
Несмотря на щуплое телосложение, у него оказался зычный
голос. Читал он, по вошедшей в моду манере, нараспев и
с завываньем на рифмующихся слогах. В стихах этих, сложен-
ных довольно складно, революция называлась «мамой», воен-
ный же министр Керенский — «папой».
Дослушать стихи Николаю не удалось. Прапорщик начал
почему-то давиться, на трибуне раздались непонятные звуки,
и, подняв голову кверху, подпоручик увидел истерично целую-
щегося с поэтом Керенского. Тотчас же военный министр схва-
тился за перила и начал говорить с такой яростной жестику-
ляцией, что у Николая зарябило в глазах, и он так и не по-
нял, чего хочет Керенский.
Как будто он говорил о братстве офицеров и солдат и еди-
нении тыла и фронта, свирепо порицал большевиков за то, что
они хотят воткнуть нож в спину революции, и грозил, что если
понадобится, то правительство даст армии возможность на-
вести порядок в тылу.
Затем Керенский бросил несколько фраз насчет «наших
1 Да здравствует Россия! Да здравствует революция! (франц.).
171
доблестных союзников», и после каждой такой фразы Альберт
Тома выбрасывал вверх руку с котелком и по-французски
орал что-нибудь не менее лестное относительно революцион-
ной России и самого Керенского.
. Начался обход войск. Николай поспешил в строй и вместе
с солдатами зычно кричал «ура» и чуть не сорвал голос. Не-
ожиданно в толпе штабных, сопровождавших министров и
главнокомандующего, он увидел Реутова.
Небрежно приложив правую руку к козырьку выгоревшего
на солнце картуза, генерал шел вдоль фронта, придерживая
свободной левой мешавшую ему шашку. Вид у него был рас-
сеянный, скорее недовольный, и Николаю бросилось в глаза,
насколько постарел за месяц-полтора бодрый и молодцеватый
дядя.
Последний раз они виделись уже здесь, на Юго-западном
фронте, и хотя Николай отлично знал трудный характер ворч-
ливого старика, он все еще не мог простить незаслуженной
обиды.
Получив назначение в полк, стоявший на передовых где-то
за Тарнополем, Гусев решил заехать по пути в штаб фронта.
Штаб стоял в Каменец-Подольске. Об этом, как и о том,
что дядя переведен с Северного на Юго-западный, Николай
узнал из нагнавшей его в Киеве телеграммы Нины.
«Повидайся с дядбй зпт он Каменец-Подольске очень
прошу волнуюсь целую Нина»,— телеграфировала сестра.
Он понял настойчивость Нины. В Пскове дядя, видимо,
не ужился. А может быть, новое назначение явилось след-
ствием той эпидемии перебросок и перемещений генералов,
которая охватила ставку после революции. Но, назначенный
в штаб Юго-западного, Реутов мог легко устроить Николая
на теплое местечко в тылу.
Твердо решив отказаться от любых предложений, которые
может сделать предупрежденный Ниною генерал, Николай
с удовольствием думал о предстоящей встрече. Дядю он не ви-
дел почти два года. Когда-то, еще ребенком, он был баловнем
Реутова, почему-то предпочитавшего его, чужого в сущности
мальчика, детям своей покойной сестры. Но и Николай ни-
когда не задумывался над тем, что генерал совсем не прихо-
дится ему дядей, и обожал ворчливого, но на редкость доб-
рого и отзывчивого старика. Стариком же Реутова считали
в доме Гусевых даже тогда, когда ему вряд ли было более
сорока.
Штаб Юго-западного фронта, или «Главкоюза», как его
именовали в сводках и телеграммах, Николай нашел в белом
172
двухэтажном доме, кажется бывшей гимназии, расположен-
ном настолько высоко, что из окон был виден весь этот пере-
полненный лавками и лавчонками, грязный и живописный
город.
Разыскав дежурного офицера, Николай попросил вызвать
генерала Реутова.
— Прошу изложить сущность дела, по которому вам по-
надобилось обращаться с личным докладом к генерал-квар-
тирмейстеру фронта. А уж вызывать сюда его превосходи-
тельство я, конечно, не стану,— сделав оскорбленное лицо,
сказал дежурный и пренебрежительно заиграл кончиками
своих адъютантских аксельбантов.
Знай Гусев о столь высоком назначении дяди, он не стал
бы к нему заезжать. Но отступать было поздно, и он при-
знался, что является племянником генерала и хочет его по-
видать только потому, что проездом попал в город.
— Ну уж и город. Одни жиды,— сделавшись до притор-
ности любезным, посочувствовал офицер и побежал доклады-
вать генералу.
Через пять минут Николай уже входил в просторный ка-
бинет Реутова.
Старик растроганно обнял его, но то, что произошло вслед
за этой радушной встречей, совершенно озадачило Николая и
оставило после себя не скоро исчезнувшую горечь.
Сначала генерал засыпал племянника вопросами об остав-
шихся в далеком Питере родных и, конечно, о Вареньке.
Николай сказал, что Вареньку не смог увидеть, но от Нины
знает, что она жива и здорова. В Смольном все по-старому.
Сама Варенька, кажется, хочет, не оставаясь в дополнитель-
ном восьмом классе института, сдать через год на аттестат
зрелости и поступить на Высшие женские...
Потом, и на этот раз куда скупее, Реутов осведомился
о здоровье своего шурина, племянницы и младшего из Гусе-
вых и очень удивился, узнав, что Петя в седьмом классе.
— Так и не заметил, как все вы выросли,— вздохнул
генерал.
Внезапно он вспомнил, что не подписал нужных бумаг и,
извинившись, углубился в лежавшую на столе переписку.'
Николай терпеливо ждал, от нечего делать разглядывая
висевшую на стене испещренную разноцветными флажками
карту фронтов. Он собрался спросить дядю о дислокации не-
которых особенно интересующих его армий, но так и
не успел.
— Социалист? — неожиданно спросил генерал, оторвав по-
крытую седой щетиной упрямую голову от загромождавших
стол бумаг.
173
— Не знаю еще,— растерялся Николай.
— Революционер? — все так же подозрительно спросил
Реутов.— Может быть, еще и большевик? В мать пошел? —
вспылил он, но, поняв, что проговорился, поспешно замолчал.
Ни у Гусевых, ни у Реутовых не принято было упоминать
о первой жене Аркадия Сергеевича.
— В мать,— угрюмо подтвердил Николай.
Он был упрям, и как во всех упрямых людях, в нем всегда
сидел дух противоречия. И хотя в России не было политической
партии, против которой он был так предубежден, как против
большевиков, подпоручик только потому, что его упрекнул
в этом Реутов, готов был уже ратовать за Ленина и его едино-
мышленников. .. Но напоминание о матери неожиданно на-
правило его мысли в совершенно другую сторону.
Николай подумал о том, что мать, которой он не видел
чуть ли не пятнадцать лет и которой в сущности не знал, те-
перь, с революцией, впервые обрела права гражданства — и,
почем знать, не окажется ли в Питере. А может быть, она вер-
нулась в столицу еще тогда, когда он находился на Разъез-
жей? Конечно, она могла его найти. Но мало ли что бывает?
А вдруг она больна? А вдруг она умерла в ссылке и, конечно,
самодовольный, больше всего боявшийся любых неприятностей
отец побоялся сказать об этом сыну? Но даже если она и не-
внимательна к нему, Николаю, то разве это освобождает его
от элементарного человеческого чувства?
Он вдруг решил, что все эти годы совершенно по-свински
вел себя по отношению к матери, и уже всерьез рассердился
на старого генерала за его бестактный намек.
— Да, в мать,— свирепея, повторил подпоручик.—
И вообще пора понять, что Романовых уже никто не вернет
на престол, а жить и воевать надо по-новому...
— По-новому? — переспросил Реутов и затрясся.— У Ке-
ренского учиться... Или, еще лучше, у вас... Революции
учиться. Еще бы,— саркастически рассмеялся он, но смех про-
звучал делано и ненатурально,— все вы теперь ^-революцио-
неры. .. Молоко на губах не обсохло, а, поди ж ты, р-револю-
цию делают, устои подтачивают, приказы издают, армию раз-
ложили. .. Приказ номер первый ваша выдумка-с? — ядовито
спросил он и сам же ответил: — Ваша-с... Ну и радуйтесь,
работайте на кайзера...
— Дядя! — побледнел Николай и встал со стула.
— Без тебя знаю, что дядя,— огрызнулся генерал.— Спа-
сибо племянничку, удружил... Молокососы, фендрики, в рево-
люцию играете, а о том, что война, и думать не желаете...
А на Россию вам ровным счетом наплевать. А то, что солдат
174
за вас же, за Россию, жизнь отдает, вас это и не касается во-
все? Не так воспитаны?
— Господин генерал! Прошу прощенья, но, как кавалер
ордена святого Георгия^ я не нахожу возможным... продол-
жать в таком тоне... разговор. Разрешите быть свободным?
Николай не стал ждать ответа и, щелкнув каблуками, вы-
шел из кабинета.
— Ну и пожалуйста! Ну и черт с тобой! — услышал он
посланную ему вслед брань.
Вспомнив об этом нелепом и неожиданном инциденте, Ни-
колай без особой радости приметил седой клинышек генераль-
ской бородки и сделал вид, что не видит Реутова.
— Николай, ты? Вот не чаял увидеть,— обрадованно оста-
новился около него генерал.— Поручик Гусев мне нужен по
неотложному делу,— небрежно бросил он мгновенно вырос-
шему около него командиру полка.— Идем,— не терпящим
возражений тоном сказал он племяннику и зашагал к авто-
мобилю.— Поедешь со мной,— приказал он, когда они уселись
в семиместную штабную машину.— Племянник,— объяснил он
присутствие Николая оказавшемуся в машине капитану.
Порядочно отъехав от станции, капитан заставил шофера
свернуть на проселок, и спустя полчаса они оказались в чи-
стенькой тыловой деревушке.
Безукоризненно белые, словно вчера только выбеленные,
хаты тянулись вдоль широкой улицы. Весело зеленели высо-
ченные тополя, на перекрестке, загородив собой проулок,
стояла мажара, и в ней, завернувшись головой в пыльную
ветошь, безмятежно спал мужик в лаптях и новых онучах.
Миновав спавшего на возу мужика, автомобиль остано-
вился у нарядного домика с веселой геранью в окнах.
Реутов увлек племянника в устланную половиками и домо-
тканными ковриками горницу и, воспользовавшись тем, что
капитан отлучился из комнаты, обнял Николая и виновато
сказал:
— Давай поцелуемся! И не сердись на меня, пожалуйста,
за то, что вышло в Каменец-Подолыще. Я ведь не хотел тебя
обидеть.
— Что вы, дядя? Я и забыл об этом пустяке,— соврал
Николай.
Он подумал о том, каким одиноким чувствует себя гене-
рал, и, чтобы сделать старику приятное, похвастался нашитой
на рукав мертвой головой.
— Теперь вы по крайней мере довольны мною? — спро-
сил он.
175
— Это почему доволен? Чем доволен? Тем, что ты за-
нялся этим балаганом? — нахмурился Реутов, только теперь
заметив на племяннике претенциозную эмблему.
— Ну уж такого отношения к ударным частям я не
ждал,— обиделся Николай.
— А чего же ты ждал? Моих восторгов? Только их не хва-
тало. Керенский твой хвастался перед генералом Брусиловым,
что разрешил сформировать в Петербурге женский батальон.
И тоже... «смерти», и с такою же дурацкой эмблемой. Изво-
лите ли видеть, его какая-то мадам Бочкарева уговорила. Шут
ее знает, за что ее в прапорщики произвели? Вот она и пред-
ложила создать дамское воинство. А Керенский и рад. Нет
уж, если наши гвардейские и сибирские корпуса не хотят
драться, то никакими вольноопределяющимися и дамочками
делу не поможешь...
— Напрасно, дядя, вы все так мрачно расцениваете. У нас
на передовых превосходное настроение. Если отбросить от-
дельные распропагандированные немцами части, то армия
в целом вполне здорова... И, наконец, Керенский обещает
ввести военно-полевые суды. Уж что-что, а это сразу подтянет.
— Военно-полевые суды... Смертная казнь... Вздор все
это...— безнадежно отмахнулся Реутов.— Да и откуда ты на-
берешь судей? Кто тебе будет смертные приговоры приво-
дить. .. в исполнение? Да и членов такого суда солдаты не-
медленно перебьют.
— Вы не верите, что мы сможем драться с немцами?
— Кто вы? Сотня молодых офицеров, таких, как ты? Де-
сяток казачьих полков? Они и в войну не воевали, а только
грабили и евреев вешали. Кто еще? Нет уж, в то, что армия
будет воевать, я не верю. Не верю,— сокрушенно повторил
генерал и, помолчав, прибавил: — Ты как хочешь, а покамест
солдат не будет знать, за что он дерется, его ни в какое на-
ступление не поднимешь.
— Но ведь наступление уже готовится. И это ни для кого
не секрет,— защищаясь, сказал Николай. Он боялся верить
тому, о чем так безнадежно говорил дядя.
— Ничего не готовится... Пойдем-ка лучше обедать. Ты
небось давно на одних* консервах сидишь. А у меня с собой
много-немного, а кое-что захвачено... Штабные запасы, так
сказать,— улыбнулся генерал и вдруг стал тем самым ласко-
вым<дядюшкой, которого Николай так любил в детстве.
— Да ты ешь! И не смей отказываться,— зашумел на него
Реутов, когда они уселись за стол.— Мы здесь, в домике этом,
на пути к вам остановились, ну он и сообразил, что лучше ни-
чего и не придумаешь,— похвалил генерал предприимчивого
176
капитана.— Налегай на закуску и пей! — продолжал генерал,
разливая коньяк.— А может, водки тебе? Не пьешь? Вздор!
Курица и та пьет, а офицер и подавно обязан. А я, брат, без
этого не могу. Привык,— признался Реутов и с чувством опро-
кинул довольно вместительную рюмку.
Он заставил племянника выпить и сам тянулся к бутылке
до тех пор, пока заметно не опорожнил ее.
Закончив обед, он вернулся с Николаем в горницу и, при-
крыв дверь, доверительно сказал:
— Ты вот давеча насчет наступления спросил. Уж так и
быть, тебе, как офицеру и георгиевскому кавалеру, скажу:
готовится. Да что толку? Кто наступать будет? Где план?
Они, изволите ли видеть, ничего умней не придумали, как
взять то, что еще в прошлом году было в ставке разработано
и последним самодержцем утверждено. Ты подумай, замыш-
ляется огромная операция... И она даже не разрабатывается
сколько-нибудь серьезно, с учетом сегодняшней дислокации
противника, его действительных сил, его резервов и обеспече-
ния. Наоборот, взята готовая схема, может быть, и пригодная
тогда, в декабре, нф только не сегодня, когда на фронте все
коренным образом изменилось. И по этой мертвой схеме мы
должны двинуть целый фронт, несколько армий, сотни тысяч
солдат. Что это, я тебя спрашиваю, что?
Реутов невольно повысил голос, но спохватился и приглу-
шенно продолжал:
— И во имя чего, ты думаешь, это делается? Россию они
от немцев хотят спасать? Как бы не так! Керенский при мне
говорил Брусилову: американцы секретную ноту прислали,
требуют гарантии, что Россия отказалась от сепаратного мира
и готова драться до победы. Вот этой самой гарантией и
должно явиться наше наступление... Словом, эти сучьи дети
еще не влезли в войну, а уже пытаются распоряжаться судь-
бой миллионов наших солдат. Пойми наконец и то, что наши
армии всю войну сковывали основные силы Германии.
И сейчас союзники пойдут на что угодно, лишь бы мы снова
удержали немцев от переброски своих дивизий во Францию...
Забудь о том, что я тебе сказал,— спохватился Реутов,
затеявший весь этот разговор больше для того, чтобы хоть
кому-нибудь высказать угнетавшие его мысли.— Ты поезжай,
а я... того... сосну маленько.— Реутов нарочито зевнул, про-
водил племянника до автомобиля, крепко поцеловал его и, не-
много стесняясь шофера, взволнованно перекрестил на дорогу.
Автомобиль тронулся. На повороте Николай обернулся и
увидел все еще стоявшего у крыльца и глядевшего ему вслед
генерала.
12 Дв« семья	177
ш
— Я сам старый революционер, друг Каляева и Сазонова
и всю жизнь боролся с царским самодержавием,— взобрав-
шись на сиденье открытого штабного автомобиля, выкрикнул
Савинков и все тем же напряженным до предела голосом на-
чал доказывать, что первой и святой обязанностью победившей
революции является продолжение войны и доведение ее до
полной победы над немецким милитаризмом.
Перекричать нарастающий шум беспорядочно подтянувше-
гося к наспех отрытым окопам непокорного полка было не
легко. Недавно назначенный комиссар Временного правитель-
ства при армиях Юго-западного фронта нервничал и, явно те-
ряя самообладание, скоро перешел к угрозам.
— Только изменники и предатели могли бросить фронт
в такой решающий для революции момент,— закончил Са-
винков.
И тотчас же из толпы донеслись возмущенные возгласы:
— Вон!.. Долой! .. Сам в окопы иди! Ишь, ряшку какую
наел! ..
Савинков пытался что-то сказать, но толпа зашумела еще
сильней и к озлобленным выкрикам прибавилась площадная
брань. Остановись штабной автомобиль ближе к полку, нахо-
дившийся в первом ряду Лопатин, наверно, заметил бы, как
от кажущегося безжизненным бледного лица бывшего терро-
риста отхлынула последняя кровь, как дрогнули тонкие пальцы
узкой, как у женщины, руки, потянувшейся к подвешенному
на ремне маузеру, как мгновенная судорога искривила сухие
губы комиссара фронта... Но Лопатин увидел лишь, как быв-
ший террорист, поспешно соскочив с сиденья автомобиля, при-
гнулся к шоферу и отдал какое-то приказание. Стоявший с не-
выключенным мотором автомобиль рванулся и, подняв густое
облако пыли, понесся по проселку, уходя из расположения
взбунтовавшегося полка. Зато пришел в движение прибывший
вместе с Савинковым броневой дивизион. В свежеокрашенных,
покрытых стальными щитами машинах угрожающе загудели
мощные моторы, броневики тронулись, и из шести подтянутых
к полку машин две развернулись и начали заходить в тыл
сгрудившимся у окопа мятежным солдатам, а остальные, став
полукругом перед фронтом полка, направили на него пулеметы,
угрожающе выглядывавшие сквозь прорези в броне. Несколько
поодаль от броневиков темнела трехдюймовая батарея, впопы-
хах не замеченная Лопатиным. Судя по поблескивающим пого-
нам, орудийную прислугу заменили не то юнкера, не то офи-
церы. Орудия были сняты с передков и, казалось, только ждали
приказа, чтобы открыть огонь. Наконец с флангов к восстав-
шему полку на рысях шли казачьи сотни...
178
Окопы, которыми с утра начали окружать себя восставшие
солдаты, были отрыты лишь наполовину. Прикрыт был лишь
правый фланг полка — глубокий овраг делал его неуязвимым
для казачьей атаки. Но с фронта и с левого фланга, на кото-
рых ничего, кроме приспособленных для стрельбы сидя окоп-
чиков, не было, полк был беззащитен. Оголен был и тыл, если
не считать примыкавшей к нему в одном месте небольшой бе-
резовой рощицы, непроходимой для казаков и заходивших
в тыл полку броневиков.
Сообразив все это с той стремительностью, к которой его
приучил фронт, Лопатин так же мгновенно решил, что сопро-
тивление бессмысленно. Десяток захваченных с собой с пози-
ций пулеметов и две тысячи винтовок были бессильны против
обшитых сталью, неуязвимых для пуль машин. Наконец, хотя
можно было, открыв ружейный огонь, и перебить часть ору-
дийной прислуги, орудия выкаченные так, чтобы бить прямой
наводкой, первыми же выстрелами рассеяли бы восставших
солдат.
Лопатин резко обернулся и быстро окинул глазами притих-
ший полк. Лишь незначительная часть солдат устремилась
в окопы, остальные беспомощно взирали на окружавшие полк
броневики; некоторые уже бросали винтовки и, почему-то сги-
баясь, словно стараясь, чтобы их не заметили, отходили в сто-
ронку.
«Значит, амба»,— неожиданно вспомнилось слышанное от
революционных матросов словцо. Лопатин понял, что полк
уже отказался от сопротивления карателям, усилием воли по-
давил наползавший на него страх и, соскочив в окопчик, вы-
жидающе положил винтовку на бруствер. ’
— Не паниковать! — обернулся он к солдатам.— Они нас
только пугают...
Слабая надежда на то, что нерешительное Временное пра-
вительство не станет открывать внутреннего фронта, все еще
владела им. Полагал он, что не хватит решимости и у поте-
рявших с отречением Николая былую уверенность в себе штаб-
ных офицеров, приехавших вместе с Савинковым на втором
автомобиле, черневшем чуть правее батареи.
— Не паниковать! — снова крикнул он солдатам, но уви-
дел, что еще часть их, пожалуй не менее роты, бросила вин-
товки и отошла.
Лопатин понимал, что уговорами не возьмешь. Чтобы со-
здать перелом в настроении, нужно было какое-то действие,
может быть, чей-то яркий, запечатлевающийся поступок, сло-
вом, что-то сразу берущее за душу. Но что именно?
Может быть, надо было, выскочив из окопа, побежать на-
встречу ближайшему броневику, остановить его, уговорить
12*
179
команду, заставить присоединиться к Восставшим? В февраль-
ские дни в Питере Егор не раз видел, как отдельные смель-
чаки, чаще из рабочих, умудрялись несколькими словами вы-
вести из повиновения посланные на усмирение войска. Но
башня крайнего броневика приоткрылась, и из нее выглянула
увенчанная стальной каской голова ударника. То же произо-
шло и в соседней броневой машине. И Лопатин понял, что
команда дивизиона подобрана фронтовым командованием из
добровольцев и всякой сволочи, заполнившей «батальоны
смерти».
Он все еще не хотел признать себя побежденным, хотя на
победу такого рода и не рассчитывал, а полагал лишь, что,
воспользовавшись владевшими подавляющим большинством
солдат настроениями, сумеет на примере своего покинувшего
позиции полка сагитировать остальные части дивизии и, почем
знать, возможно, и всей брошенной сюда, в разоренную вой-
ной Галицию, стотысячной армии.
Самовольный уход с позиций не входил в планы Лопатина
и произошел неожиданно для него.
Пять дней назад полковой комитет собрал митинг. Обще-
полковой митинг этот начался сейчас же после обеда и закон-
чился в сумерки.
Как и обычно, Егор говорил мало и выступил одним из по-
следних. Но о решении, принятом накануне полковым комите-
том, было уже широко известно. Полковой комитет настаивал
на бойкоте задуманного Керенским наступления и требовал
немедленных переговоров о справедливом мире. Впредь до пе-
реговоров всякие военные действия прекращались. Ссылаясь
на неоднократное братанье с австрийцами, полковой комитет
полагал, что австрийские солдаты охотно примут предложение
полка и, независимо от исхода переговоров, которые начнет
командование, со своей стороны установят на участке полка
перемирие.
Заседание комитета, на котором обсуждалась резолюция,
кончилось скандалом. Подпоручик Гусев из «батальона
смерти» и еще несколько офицеров, входивших в состав коми-
тета, в знак протеста покинули заседание.
— Скатертью дорога! — сказал сочувствующий большеви-
кам прапорщик из пулеметного взвода, оказавшийся един-
ственным офицером, оставшимся на заседании.
Лопатин постучал перевернутым карандашом по столу и,
когда возбуждение улеглось, проголосовал спорную резолю-
цию. Полтора десятка рук дружно поднялись вверх, и, вытерев
тыльной стороной руки выступивший на лбу пот, Егор закрыл
заседание.
Но бушевавшие на заседании комитета страсти с новой си-
180
лой вспыхнули на созванном на следующий день общеполко-
вом митинге. Противные стороны не скупились на угрозы и
брань. Но офицеры и ударники остались в меньшинстве и
скоро под улюлюканье и свист солдат оставили вытоптанное
поле. С уходом их стало ясно, что солдат нет нужды ни убеж-
дать, ни уговаривать. Один за другим они влезали на обозную
повозку, заменявшую трибуну, и, обовшивевшие, давно не мыв-
шиеся толком, в заношенном дочерна рваном обмундировании,
наперебой требовали мира и немедленного роспуска по домам.
Даже предложение об уходе с позиций, отсутствовавшее в ре-
золюции полкового комитета, и то было внесено не большеви-
ками, а все теми же ораторами из бородатых ополченцев.
— А на кой ляд торчать тут безо всякого толку! — доказы-
вал нескладный бородач, которому даже увенчанный кокардой
солдатский картуз и погоны не придавали сколько-нибудь во-
инского вида.— Австрияк — тот тоже правильное понятие
имеет и намедни говорил, что не станет наступать первым. Ну
и мы, конечно, не будем его зазря тревожить. Правильно я го-
ворю? — спросил оратор.
— Прави-иль-но-о!..— зашумели в толпе.— Вали дальше!..
— Опять же — сколь времени кажный из нас дома, в Ра-
сее не был?— продолжал ободренный сочувствием ополче-
нец.— Шутка ли сказать, царя свергли, мужики, бают, кой-где
землицу барскую себе прирезывать начали, большие свободы
народу‘ййщли, а ты тут сиди и слушай брехню их высокобла-
городий наЙет войны до победного и того, чтобы снова, как
при цйре, .сйййу под ярмом гнуть. Ан не выйдет, ваши высоко-
родия, Йе ' выйдет! — обратился он к отсутствующим уже на
митинге офицерам и под зычный хохот толпы обложил их соч-
ным и длинным ругательством.
Оказавшийся мастаком говорить, бородатый солдат первым
внес предложение сняться с позиций и «чинно всем полком»
двинуться в тыл.
— И до чего охота на теперешнюю жизнь поглядеть! —
продолжал он.— Да мы ее, эту милую жизнь, почитай больше
трехсот лет ждали, покуда Николая не свергли,— признался
он так душевно, что нехитрая мысль сразу захватила собрав-
шихся на митинг солдат.
Люди притихли, послышался чей-то негромкий вздох, потом
другой, третий, и вдруг Лопатин понял, что ополченец сказал
о самом заветном для каждого из фронтовиков: ужасно уми-
рать, когда открылись двери в счастливое будущее...
Предложение об оставлении позиций подействовало, как
искра, попавшая в стог сухого сена. Кто бы из солдат ни вы-
ступал после бородача, о чем бы ни начинал говорить, все
равно каждый неминуемо возвращался к тому, что оставаться
181
в окопах незачем, и раз уж начальство не хочет замиренья, то
пусть оно само и воюет...
Ведя усиленную агитацию против продолжения войны, гра-
бительский смысл которой ему разъяснили товарищи по под-
полью еще до того, как он был сдан в солдаты, Лопатин знал,
что выполняет свои прямые обязанности социал-демократа
большевика.
Связь с партией, потерянная Лопатиным во время неиз-
бежных для солдата перебросок с фронта на фронт, возобно-
вилась в первые дни революции. Отказавшись поехать аресто-
вывать Штюрмера, Егор поспешил на явочную квартиру, адрес
которой получил еще года полтора назад, но так и не исполь-
зовал, так как выбраться в Питер не удавалось.
Несмотря на неоднократные аресты членов Петербургского
комитета партии, разыскиваемая Лопатиным явочная квартира
по сч!астливой случайности сохранилась, и это оказалось
весьма кстати, хотя конспирировать теперь, после революции,
уже и не было,сказалось бы, нужды.
Срок случайной солдатской командировки в Питер, кото-
рую удалось получить Лопатину, истек, и, не разыскав мужа
сестры и даже не повидав племянника, которому обещал это
сделать, Егор выехал из столицы, довольный уже тем, что кое-
как наладил свои старые партийные связи.
Связи эти скоро укрепились, в Питере начала орудовать
«военка» !, и именно благодаря ей Лопатин ста$п9Р^^ать и
кое-какую литературу и выходившую за тысячи, в^рст о^уали-
ции «Окопную правду», призывавшую к братанэдэд! ц^регово-
рам о мире через головы своих и чужих правительств/Л
Работать в полку стало легче, но у Лопатина, должно быть,
не было ни опыта, ни умения, и вдруг оказалось, что сагитиро-
ванный им пехотный полк пошел в своих требованиях значи-
тельно дальше, чем предполагала малочисленная и неискушен-
ная большевистская ячейка.
Отказаться наступать, но остаться в обжитых окопах, как
предлагал полковой комитет, значило пойти на серьезный риск,
поставить полк под удар, перейти на положение мятежной
части. Но, оставаясь среди частей своей же дивизии, полк мог
рассчитывать не только на их сочувствие; расправляться с вос-
ставшими солдатами в. непосредственной близости от против-
ника было опасно.
То же, что предлагал бородатый ополченец и вслед за ним
и остальные полковые ораторы, ставило солдат в труднейшее
положение: покинув позиции и уйдя в тыл, полк терял все
преимущества передовой части, мог быть легко окружен удар-
1 Военная организация при ЦК партии большевиков,
182
никами и казаками, и, наконец, Временное правительство по-
лучало возможность расправиться с ним «втихую», без особого
шума и огласки.
Все эти тревожные мысли сразу же пришли в голову, и все-
таки Лопатин не только не выступил против предложения об
уходе полка с позиций, но и внес его в резолюцию комитета.
Он отлично понимал, что соблазненные заманчивой перспек-
тивой ухода в тыл солдаты все равно снимутся с позиций и
что раз это так, то важно ни за что не выпускать вожжей из
своих рук...
Едва закончив митинг, полк снялся с позиций на высоте
Безымянной и начал отходить в тыл, имея в своем составе
двенадцать не так уж давно укомплектованных рот, полковую
пулеметную команду и большую часть солдат из приданной
полку батареи.
На позициях осталась рота подпоручика Гусева и вторая,
сформированная из ударников. Не ушли из блиндажей и офи-
церы; только два прапорщика рискнули присоединиться к вос-
ставшему полку.
Командовать батальонами и ротами было некому. С каж-
дым переходом полк все больше и больше терял свою и без
того не ахти какую боеспособность.
На четвертый день в полку пошли слухи о высланных на-
встречу карательных частях. Лопатин приказал занять круго-
вую оборону и рыть окопы. Приказ выполнялся вяло, солдаты
то ли потеряли вкус к военному делу, то ли не верили в воз-
можность серьезного столкновения с верными командованию
частями...
Оставшийся на поле штабной автомобиль неожиданно за-
пыхтел и, развернувшись, приблизился к окопам. Какой-то
офицер поспешно соскочил наземь и, привязав к обнаженной
шашке носовой платок, не очень решительно направился
к окопам.
Шагах в ста он остановился и, приложив ко рту сложенную
рупором свободную от импровизированного флага руку,
крикнул:
— От имени... штаба фронта... предлагаю... бросить ору-
жие и... выдать зачинщиков.
Он остановился, чтобы перевести дыхание, и тут только Ло-
патин узнал в офицере немало досадившего ему незадолго до
революции штабс-капитана Ростовцева. Ростовцев с первого
взгляда невзлюбил бойкого ефрейтора, в котором не без осно-
ваний заподозрил «смутьяна», и, не уйди полк на переформи-
рование и не смойся из него Лопатин, почем знать, чем кончи-
лась бы эта сразу возникшая вражда.
133
Теперь ненавистный штабс-капитан стоял не так уж далеко
от дула прилаженной Лопатиным к брустверу винтовки и от
имени командования фронта грозил восставшим, что и подтя-
нутая к полку батарея и окружившие его броневые автомо-
били откроют огонь без предупреждения, если требования
штаба о сдаче оружия и выдаче зачинщиков не будут выпол-
нены через десять минут.
«А что, если снять его, сукина сына?» — мелькнуло в го-
лове Лопатина. Он был отличным стрелком и на таком близ-
ком расстоянии не мог бы промахнуться, даже стреляя «на-
вскидку», то есть почти не целясь и без упора.
Он наметил уже цель — бить на ладонь правее аксельбан-
тов, все еще украшавших затянутую в китель грудь штабс-
капитана.
«Не захотел, гад, в полку быть, опасным показалось, так
снова в штаб пролез. Думаешь, здесь тебя пуля не доста-
нет?» — злобно подумал Лопатин и приподнял винтовку. Тот-
час же он взял себя в руки и, обернувшись к солдатам, понял,
что ничем, даже этим отчаянным выстрелом, не спасешь по-
ложения.
Уже не одна рота, как давеча, а большая часть солдат бро-
сила ружья и беспомощно жалась друг к другу, со страхом
взирая на готовые к стрельбе орудия и грозно надвинувшиеся
броневики.
Десять минут, которые дал штабс-капитан, или прошли бы-
стрее, нежели считал про себя Лопатин, или ультимативный
срок этот не был выдержан самими карателями, но одно из
орудий, неожиданно грохнув, откатилось назад, а выпущенный
им поверх толпы снаряд, завывая, пронесся по воздуху и разо-
рвался где-то в березовой роще. Никто из восставших солдат
не был ни ранен, ни контужен, но на землю полетели винтовки
даже тех, кто еще колебался, и Лопатин понял, что ему не
остается ничего другого, как вылезть из неглубокого окопа и
сдаться на милость победителя.
Оставив винтовку на бруствере, он, стараясь не думать
о возможном самосуде, выбрался из окопа и умышленно твер-
дым шагом направился к выжидающе замершему штабс-капи-
тану. Почти тотчас же около Егора оказалось несколько сол-
дат из большевистской ячейки полка. Потом к ним присоеди-
нилось еще человек пять из числа выступавших на последнем
митинге, и по шуму и крикам, доносящимся из расположения
сдавшегося полка, Лопатин догадался, что всех этих пожилых
и далеких от политики солдат заставили присоединиться к об-
реченным на расправу большевикам добровольные доносчики,
которые в таких случаях всегда находятся в составе бесславно
сдавшейся противнику части,,,
184
Штабс-капитан с его как бы удивленными, но на самом
деле безжалостными глазами на пухлом лице был уже в не-
скольких шагах от Лопатина, когда смаху осадившие разгоря-
ченных коней казаки окружили Егора и его товарищей по не-
счастью и, не давая опомниться, давя копытами и подталкивая
пиками, погнали по пыльному проселку.
Лопатин обернулся, чтобы поглядеть, что с полком, но се-
добородый донской казак огрел его с коня тяжелой нагайкой,
и, вытирая рукавом хлынувшую из рассеченной головы кровь,
Егор ускорил шаг и постарался увернуться от нового удара,
пришедшегося уже по спине, прикрытой вещевым мешком.
Кто-то из казаков одернул седобородого, и побои прекра-
тились. Так, сравнительно мирно, сдавшиеся шли версты че-
тыре, нет-нет да делая попытку заговорить со своими конвои-
рами, отвечавшими угрозами и бранью.
На пятой примерно версте казаков обогнал штабной авто-
мобиль. Остановившись в двух десятках шагов от арестован-
ных, штабс-капитан вылез из машины и внимательно поглядел
на конвоируемых солдат.
Ищущий взгляд его наконец остановился на окровавленном
лице Лопатина.
И то ли он узнал ефрейтора, то ли самый вид крови пробу-
дил в нем какие-то темные инстинкты, но Ростовцев странно
оживился и, подманив к себе из конвоя подхорунжего, заста-
вил его спешиться и что-то сказал ему на ухо.
Подхорунжий козырнул и, вскочив на коня, присоединился
к конвою. Ростовцев вернулся в машину, автомобиль тронулся
и, ускоряя ход, исчез из глаз.
Арестованные все еще стояли на обочине дороги. Казаки,
казалось, забыли о них. Подхорунжий, подозвав к себе седобо-
родого и еще одного казака, кудлатого и как будто хмельного,
о чем-то долго с ними шептался.
— Шагом арш! — наконец скомандовал он.
Арестованные гуськом, как и прежде, вышли на проселок,
казаки окружили их, и вдруг страшный удар обрушился Лопа-
тину на голову, и он сразу впал в беспамятство.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Редакция большевистской газеты «Правда» находилась на
набережной реки Мойки в доме номер 32. Несложный адрес
этот Немешаев столько раз повторил про себя, что, кажется,
не забыл бы ни при каких обстоятельствах,
185
Почему он решил отнести свои новые стихи в эту невзрач-
ную, маленького размера, явно рассчитанную на рабочие
окраины газету, а не в какую-нибудь другую, выходившую и
в большем формате и имевшую широкое распространение,
Владимир не ответил бы и самому себе.
Правда, стихи эти, начатые еще в поезде, и только вчера
наконец законченные и аккуратно переписанные, отражали
владевшие им настроения и были направлены против войны.
Последние строфы стихотворения, или, скорее, поэмы, насчи-
тывавшей свыше трехсот строк, были, на взгляд Немешаева,
совсем большевистскими. Говорилось в них о том, как с фронта
вернутся солдаты и потребуют к ответу тех, кто воевал чу-
жими руками и наживался на этом.
По пути в Петроград Немешаев исписал добрую половину
записной книжки. Поэма начиналась с обличения разжирев-
шего тыла.
Вам, наблюдавшим рассветы из окон
Дорогих ресторанов, ночных кафе,
Вам, корректным убийцам, знаком ли
Кровью вспоенный рассвет? —
писал Владимир, и ему казалось, что в строчках этих он отра-
зил тот гнев, который овладел им в Бырладе, когда он увидел
брошенных в полуразрушенный сарай умиравших от тифа ру-
мынских солдат.
Ночь, сумасшедшая ночь,
Одиноким слабеющим оком
Чей-то разбитый окоп вероломно обшарив,
Грузно спустилась в изломы траншей,—
описывал он шаривший по переднему краю луч прожектора.
В воображении его с удивительной отчетливостью рисовалась
изломанная линия брошенных окопов, убитые солдаты, валяв-
шиеся на бруствере, ржавая, как бы измазанная кровью колю-
чая проволока, повисшая на покосившихся кольях, и над всем
этим зловещее зеленоватое небо, подернутое снизу розовой
мутью начавшегося рассвета. И все-таки стихи получились не-
выразительные и рыхлые, и он сам это чувствовал.
Он попробовал было разбить строчки, как это делал
Маяковский. В таком виде стихи выглядели лучше, но зато ка-
зались прямым подражанием поэту, начавшему получать при-
знание даже своих недавних противников и уже напечатан-
ному в толстом журнале, издаваемом Горьким.
Неожиданное намерение отнести рукопись в «Правду» воз-
никло, едва он перебелил поэму.
Значительно позже Немешаев понял, что не желание напе-
чатать новые стихи привело его на Мойку, а, наоборот, и са-
186
мую поэму эту он написал, чтобы был предлог встретиться
с «настоящими» большевиками.
Он очень плохо разбирался в сложном процессе, происхо-
дившем в его сознании, хотя по интеллигентской привычке по-
стоянно занимался самоанализом и никчемным копаньем
в собственных переживаниях и ощущениях.
Одно время любимым писателем Немешаева был Арцыба-
шев, и Владимир, подобно любому своему товарищу по седь-
мому классу гимназии, в который он только что перешел, меч-
тал быть таким, как Санин. Во всем этом было много ребяче-
ского, но новый нашумевший роман Арцыбашева «У последней
черты», пропагандировавший клубы самоубийц, и Немешаеву,
и его одноклассникам показался таким же откровением, как
несколько позже кривлянье и невежественный нигилизм футу-
ристов.
В годы войны Владимир, взрослый уже и отвечающий за
себя человек, полагал, что смысл жизни, который целые поко-
ления русской студенческой молодежи видели в самоотвержен-
ной борьбе с ненавистным режимом, заключен в спорах о до-
стоинствах тех или иных «левых» школ в живописи и поэзии.
Он разделял печальную судьбу поколения, воспитанного
в эпоху столыпинской реакции.
Студенчество продолжало считаться революционным, но
в нем уже готовились офицерские кадры для будущих белых
армий.
И это сразу же почувствовал Немешаев, как только впер-
вые, может быть, в жизни задумался над тем, что давно
должно было встать перед ним.
Ему уже было странно, как это он ни разу не поставил пе-
ред собой такой простой вопрос. С кем он, собственно, в этом
огромном и беспокойном мире? Кто его друзья и как разли-
чить врагов? Кто, наконец, он сам? «Кухаркин сын» или ба-
рин? Но барин из него что-то не получался, даже в доме Гусе-
вых он был на положении прислуги. Чуть повыше шофера
Франца — и только...
Нина приехала с дачи, они начали видеться, но встречи по
настоянию Немешаева происходили на улице, чаще где-нибудь
в сквере. Заходить на Разъезжую он не хотел, опасаясь Арка-
дия Сергеевича. Опасения эти Нина считала зряшными, отец
даже не рассказал ей о своем разговоре со студентом.
— Да ты пойми, папе абсолютно все равно, кто ты по
своим убеждениям,— говорила она Владимиру.— Я все больше
убеждаюсь, что у него нет никаких политических принципов.
Если бы большевикам удалось захватить власть, он первый по-
шел бы к ним на службу. Но у тебя немыслимая путаница
в голове. Я дам тебе почитать Лаврова и Михайловского, ты
187
сам поймешь, насколько нелепы попытки пересадить европей-
ский марксизм на русскую почву... '
Менторский тон Нины не понравился Немешаеву. Не убе-
дила она Владимира и в том, что ему можно приходить на
Разъезжую. И, решив отнести в «Правду» новые свои стихи,
он позвонил Нине из ближайшей кондитерской. Находившаяся
напротив Царскосельского вокзала крохотная кондитерская
«Курляндия» давно была облюбована Немешаевым для теле-
фонных разговоров. Звонить, кроме Нины, было ему некому,
телефон висел на стене за прилавком, хозяйка заведения, рых-
лая остзейская немка, была в курсе всех его последних пере-
живаний и никогда не забывала, томно закатив глаза, осведо-
миться о здоровье невесты герра студента.
Нина была дома.
— Хорошо, я переоденусь и приду,— обещала она, когда
Владимир попросил ее прийти в находившийся рядом с кон-
дитерской Введенский сквер.
Что-то в ее голосе не понравилось Владимиру, и он оби-
женно спросил:
— Может быть, тебе некогда? Тогда в другой раз.
— Не понимаю, чего ты все время выдумываешь. Я ведь
сказала, что сейчас же приду.
Она отлично узнавала его настроения по голосу.
В сквере было полно унылых бонн в старомодных шляпках
и митенках, придурковатых нянек в платочках и румяных кор-
милиц в накрахмаленных фартуках. Еще больше было детворы
и укутанных в атласные одеяльца младенцев в колясочках и
на руках — в Петрограде, кажется, никогда не рождалось так
много детей, как в годы войны.
Нина заставила себя ждать, и он так обрадовался, заметив
ее у входа в сквер, что мгновенно позабыл о мучивших его
подозрениях. Бросившись к ней навстречу, он чуть не сбил
с ног какую-то бонну и даже не извинился,— настолько Нина
владела уже всеми его мыслями. Она была очень хороша се-
годня. Новое, которого он ни разу не видел на ней, необыкно-
венно воздушное белое платье, доходившее до щиколоток,
делало ее выше и стройнее. Широкополая соломенная шляпа,
отделанная палевой лентой, подчеркивала синеватый блеск ее
глаз. Поверх платья на Нине было надето что-то кружевное,
смутно напоминавшее жакет, и это что-то, чему Немешаев
не знал даже названия, было ей тоже очень к лицу.
— Ну вот и я, а тебе все время бог весть что мерещится,—
сказала Нина, взяв его под руку с какой-то подкупающей до-
верчивостью.
Они прошли в тихий переулок, и там он, почти не сбиваясь,
наизусть прочел свою новую поэму,
183
Нина похвалила стихи и сказала, что они ничуть не хуже,
чем у Маяковского.
— Впрочем, я не люблю Маяковского,— некстати приба-
вила она и, словно для того, чтобы поправиться, продол-
жала: — Но мысли твои о войне мне вполне понятны. Что мо-
жет быть отвратительнее этого разгула и драки за власть
в тылу, когда люди умирают в окопах?
Он проводил Нину до Разъезжей и, окрыленный похвалой,
решил пешком добраться до редакции. Еще не дойдя до Нев-
ского, он увидел, как с Литейного выехали и двинулись в сто-
рону Адмиралтейства грузовики, набитые солдатами с ружь-
ями. На одном стоял пулемет.
У Аничкина моста навстречу Владимиру промчались такие
же ощетинившиеся штыками автомобили. У Публичной биб-
лиотеки он снова задержался: слева по Садовой на Невский
выходил полк. Лица у солдат были хмурые, ружья несли они
не на плече, а кто как, но строго соблюдали взводную дистан-
 цию и шли в ногу. Не было с ними и офицеров. Роты вели
такие же солдаты, порой с ефрейторскими или унтер-офицер-
скими лычками на погонах.
Ближе к Мойке попался идущий навстречу отряд воору-
женных рабочих. Эти шли весело, нисколько не заботясь о том,
как чудно выглядят казенные винтовки и новехонькие кожаные
подсумки в неожиданном сочетании с замасленными кепками
и ситцевыми косоворотками под протертыми пиджаками и
куртками.
Захламленный Невский непонятно посерел и стал непри-
гляден, как любая окраина. Другим стал и огромный, словно
умышленно запустивший себя город. И все-таки и от этих на-
полненных вооруженными солдатами грузовиков, и от шагав-
ших без офицеров рот, и от вооружившегося чем попало рабо-
чего люда попахивало далеким уже февралем. Только кума-
човые флаги и растянутые на древках багряные полотнища
стали наряднее и были отделаны, как прежние знамена и хо-
ругви, мишурой, и надписи на них говорили о другом.
«Долой десять министров-капиталистов!» — читал Неме-
шаев ломавшиеся на ветру огромные буквы.
«Долой грабительскую войну!» — было выведено на огром-
ном транспаранте, качавшемся над штыками выходившей из-
за Казанского собора роты. «Вся власть Советам!» — призы-
вали многочисленные плакаты.
На тротуарах теснились любопытные, около случайного
оратора возникала толпа.
Немешаев останавливался, слушал сбивчивые, но всегда
горячие речи и все еще не понимал, что же происходит во
взбудораженной столице.
180
Говорили, что четыре министра-кадета вышли из коалици-
онного правительства. Ругали эсера Чернова, министра земле-
делия, и меньшевика Церетели, министра почт и телеграфов,
как продавшихся буржуазии. Возмущались ненужным июнь-
ским наступлением, бесславно закончившимся прорывом на-
шего фронта...
— Ты мне' напрямик скажи: какой толк во всем этом? —
спрашивал сивоусый рабочий в сапогах гармошкой.— Милю-
кову-то по шапке дали, а министр нынче кто? Терещенко?
А кто есть Терещенко? Сахарный заводчик, мильонщик киев-
ский, вот кто... Станет он тебе тоже войну кончать. Да его
мильоны, может, в заграничных банках лежат...
— Офицерье разоряется: «Изменники, немцам Расею от-
даете!» А на передовой прапора и того не сыщешь...— вме-
шался отравленный газами солдат с желтым, как у больного
желтухой, лицом.
— Немец что? И немец человек, вроде нашего брата,—
поддержал его солдат на костыле с обмотанной почерневшим
бинтом уродливо согнутой ногой.— Конешно, понятие у него
не нашенское... Но не может того быть, чтобы с ним не сгово-
риться. По весне пленных, помню, взяли, я одного и спраши-
ваю: «Герман, воевать хочешь?» А он головой мотает и мне
уважительно говорит: «Найн». Это «нет», значит. И тоже по-
ихнему объяснил: все бы по домам разбеглись, да начальство
не пущает...
Из-за всех этих сборищ Немешаев не скоро добрался до
Мойки. Наконец на углу Мойки и Волынского переулка он на-
шел нужный дом.
Ничто, однако, не говорило здесь о беспокойной больше-
вистской газете. Вылинявшие золотые буквы на черной, как
в богадельнях, доске оповещали о том, что расположившаяся
в доме ежедневна# газета «Сельский вестник» основана еще
в 1881 году. Под стать казенной вывеске было и казарменное
здание, окрашенное той самой охрой, которой в России исстари
красились все присутственные места, обитая порванной клеен-
кой дверь на оглушительно хлопавшей пружине и самый район,
который навряд ли могли облюбовать связанные с Выборгской
стороной большевики. Напротив, через Мойку, на сумеречном
петербургском небе темнело здание министерства финансов,
примыкавшее к главному штабу; справа серел Певческий
мост. Положительно, здесь, около Зимнего дворца, вблизи от
Невского, «Правде» было нечего делать.
«Судя по всему, я перепутал адрес»,— облегченно решил
Немешаев и готов был уже повернуть обратно. Он с тревогой
шел в эту незнакомую редакцию, где так легко могли посме-
яться и над ним и над его стихами.
190
и
В довольно вместительной комнате, в которую попал Неме-
шаев, было многолюдно и, как показалось Владимиру, немного
тревожно. И у толпившихся около столов и у возившихся
с рукописями людей были беспокойные лица. Большинство по-
сетителей .было из рабочих,— об этом говорили и кургузые
пиджаки с маленькими лацканами, и грубоватый говор, и то,
наконец, настороженное и вместе с тем уверенное выражение
лица, которое так отличало петербургского рабочего в первые
месяцы революции.
Иной вид был у работников самой редакции. Бросался
в глаза лохматый, заросший бородой почти до глаз студент,
невольно обращали на себя внимание и плотный светлоглазый
крепыш с обкуренной флотской трубкой в зубах и еще не-
сколько человек той специфической внешности, которая сразу
привлекала филеров охранного отделения.
Неожиданно на пороге появился вертлявый человечек
с обезьяньим лицом и беспокойными руками, и, узнав знако-
мого, Владимир устремился к нему.
— Здравствуйте, товарищ Пеликан! — поклонился Неме-
шаев, вспомнив фамилию ездившего на Ходынку брюзгливого
«межрайонца».
— Здравствуйте! — небрежно сказал Пеликан и, явно не
узнав, протянул руку.
Рука у него была потная, с хватающими пальцами, но
Владимир потряс ее и спросил:
— Вы тоже в редакцию?
— Нет, в танцкласс,— сострил «межрайонец» и подозри-
тельно спросил: —А почему вас это интересует?
— Видите ли... у меня... ну, это самое... Словом, я при-
нес. ..
— Что принесли?— нетерпеливо перебил Пеликан.
— Словом, стихи принес,— краснея, признался Немешаев.
— Какие стихи? Нашли время! Я думал, у вас — резолю-
ция, а вы...— негодующе фыркнул «межрайонец» и пренебре-
жительно отвернулся от сконфуженного студента.
Немешаев потоптался на месте и, подумав, бочком протис-
нулся к ближайшему столу, за которым не то сидел, не то
стоял лысый человек в потертой курточке из чертовой кожи.
Одна нога его была подогнута под себя, и он таким образом
как бы сидел на стуле, необычно высоком от наложенных на
сиденье толстенных конторских книг; другой ногой лысый упи-
рался в пол; наконец туловище лежало на груде покрывавших
стол длинных и узких гранок.
191
— Извините, я тут стихи принес,— смущенно сказал Не-
мешаев.
' Лысый на мгновение оторвал голую свою голову от гранок
и, неопределенно замычав, ткнул пером в соседний’, недоступ-
ный из-за теснившихся около него людей стол.
Немешаев сделал порядочный крюк и, покружив по ком-
нате, пробрался к широкоплечему человеку и кое-как объяснил
ему, что принес стихи, которые хотел бы увидеть напечатан-
ными в «Правде». Это удалось не сразу. Человек с трубкой
разговаривал одновременно с тремя или четырьмя окружив-
шими его рабочими. Рабочие требовали каких-то директив,
человек с трубкой говорил, что дело не в директивах, а в конъ-
юнктуре. ..
— Так, вы говорите, стихи? — вспомнив о дожидающемся
посетителе, спросил он.
— Да, о войне...— обрадованно начал Владимир, но кре-
пыша атаковал лохматый слесарь с Обуховского, и он при-
нялся с жаром толковать все о той же конъюнктуре, неиз-
вестно почему неблагоприятной и для этого слесаря.
Слесаря поддержал рабочий в парусиновой блузе и холщо-
вых штанах, тоже с Обуховского.
— Цека дал директиву только о мирной демонстрации,—
расставшись наконец с трубкой, измученно сказал неизвест-
ный, но рабочие перебили его, и, снова ничего не поняв, Неме-
шаев услышал, как на разные лады начала склоняться все
та же «директива».
Время от времени человек этот, которого большинство
осаждавших его рабочих называло почему-то «дядей Костей»
и лишь немногие по фамилии — Еремеевым, поворачивал .
к Владимиру свое обветренное, как у моряка, лицо и просил
минуточку повременить. Судя по тому, как уважительно обра-
щались к нему рабочие, Еремеева, видимо, хорошо знали на
петроградских заводах.
«Наверно, старый партиец... этот дядя Костя. И хороший
человек»,— решил Немешаев, хотя и понял, что ему вряд ди
удастся переговорить с Еремеевым сегодня.
В комнате оказались еще какие-то люди, так или иначе
причастные к редакции или к типографии, шум машин которой
доносился из открытых на лестничную площадку дверей.
«Зря я сегодня пришел»,— подумал Владимир. Он собрался
уже уйти из редакции, когда чей-то женский голос оклик-
нул его.
— А что у вас, товарищ? — спросила появившаяся в две-
рях немолодая, гладко причесанная женщина с несколько ико-
нописным, все еще красивым лицом.
192
— Я лучше завтра приду. Стихи вот принес, но, очевидно,
не во-время,— смущенно сказал Немешаев.
— Почему не во-время? — как бы удивилась вошед-
шая, внимательно разглядывая застеснявшегося студента.—
Литературные силы нам очень нужны. Пройдемте ко мне. А то
здесь и мы будем мешать, и нам...
Они прошли в небольшую, об одно окно, скудно обставлен-
ную комнату, и незнакомка, усадив Немешаева, придвинула
к себе рукопись и прочла ее так быстро, что Владимир оби-
делся.
«Просмотрела, лишь бы отделаться»,— огорчился он, но
неизвестная партийка подвергла поэму обстоятельному раз-
бору.
Память у незнакомки была поразительная, и несколько не-
удачных строк она тут же процитировала, не заглядывая в ру-
копись. К удивлению Немешаева, она разбиралась в стихосло-
жении, и Владимир не мог не согласиться с отмеченными ею
• погрешностями.
— Но дело не в отдельных недостатках. Хуже другое. В ва-
ших стихах очень сильны пацифистские ноты,— сказала собе-
седница.— А мы никогда не были пацифистами. И Ленин гово-
рит, что придет день, когда все мы сделаемся «оборонцами».
Это после того, конечно, когда власть перейдет в руки проле-
тариата и ему будет что защищать.
В простенькой блузке и скромной синей юбке она очень по-
ходила на учительницу, но ничего менторского ни в голосе ее,
ни в манере говорить не было. Наоборот, Немешаев как-то
сразу почувствовал себя с ней удивительно просто* и легко.
— Но ведь большевики против войны,— все еще не сда-
вался он.
— Да, против этой войны. И других таких же грабитель-
ских, то есть несправедливых войн. Но бывают и другие
войны — справедливые. Например, войны за независимость,
войны против поработителей.. Но это требует более обстоя-
тельного разговора, и его придется немного отложить. Кстати,
вы член партии, товарищ?
— Пока еще нет, но давно сочувствую. Особенно после
Румынского фронта.
— Вы с фронта? — заинтересовалась незнакомка. Неме-
шаев стеснялся спросить, с кем он разговаривает.
— Да... Уже вторая неделя как приехал.
— Но ведь вы не военный...— Не без некоторого недоуме-
ния собеседница посмотрела на студенческую тужурку Не-
мешаева.
— Я служил в полевом лазарете.
Румынский фронт почему-то очень интересовал собеседницу
13 Две семья
193
Немешаева, и она, задав ряд неожиданных вопросов, заставила
студента рассказать о филоновском восстании.
— Это очень любопытно. Даже на таком реакционном
фронте они ничего не могут поделать с солдатами,— ска-
зала неизвестная, как бы размышляя вслух.
— Ты скоро? — войдя в кабинет, спросил Еремеев, и Неме-
шаеву показалось, что он недоволен этим затянувшимся раз-
говором с похожей на учительницу партийкой.
— Я зайду за ответом... когда вы назначите,— сказал Не-
мешаев и шагнул к двери.
— Я приду к тебе, дядя Костя, как только освобожусь,—
обещала незнакомка и задержала Владимира.
— Я думаю, что эти стихи нам не подойдут. Да они и не
будут понятны нашему читателю-рабочему.
— Но ведь Маяковский...— начал было Немешаев, но
спохватился. В конце концов нельзя же быть таким нахалом —
не только отнимать время, но еще и спорить...
— Маяковский будет писать гораздо проще, чем теперь,
если захочет быть с народом,— сказала собеседница.— Нашу
«Правду» читают не только рабочие* Ее читают солдаты, по-
падает она и к крестьянам... Этот читатель Законно требует,
чтобы стихи были так же понятны, как народная песня...
И я хочу, чтобы такие стихи вы принесли нам в следующий
раз,— попрощалась она с Немешаевым.
Немешаев торопливо вышел на опустевшую набережную
и, только дойдя до Невского, вспомнил, что так и не спросил
фамилии сразу расположившей к себе партийки.
Возвращаться в редакцию было неловко, и Владимир ре-
шил, что обязательно узнает, кто была его собеседница, как
только напишет новые стихи и принесет их в «Правду».
III
Английский посол обедал. Еще вчера днем на улицах Пет-
рограда появились переполненные вооруженными солдатами
автомобили. Посольство помещалось на Дворцовой набереж-
ной, из окон особняка весь день видны были толпы рабочих и
воинские части, идущие через Троицкий мост к центру с пла-
катами, призывавшими к свержению Временного правитель-
ства. Ночью в посольском особняке слышались выстрелы и
стук пулемета. В столице снова что-то началось. И все-таки
обед подали минута в минуту в тот священный для каждого
англичанина час, когда истый подданный его величества ко-
роля садится за обеденный стол, независимо от того, нахо-
194
дится ли он на Темзе или где-нибудь в вымирающей от голода
Индии или в варварской России.
Сэр Джордж Бьюкенен, аккредитованный при Временном
правительстве чрезвычайный и полномочный посол Великобри-
тании, был безукоризненно любезен и за этим обедом, проис-
ходившим в довольно тесном семейном кругу. Из состава по-
сольства на обеде присутствовали только Альфред Нокс, воен-
ный атташе, и второй секретарь, превосходно воспитанный
человек того считающегося молодым неопределенного возраста,
который кончается только с переводом в советники.
Сторонний наблюдатель не заметил бы в поведении посла
ничего необычного. Но прислуживавший за столом лакей, хо-
рошо изучивший привычки лорда, понял, что сэр Джордж чем-
то расстроен, хотя и всячески скрывает это от всех.
Посол мало ел и был настолько рассеян, что однажды не
расслышал обращенного к нему вопроса. Искушенный в мол-
чаливом наблюдении за людьми, которым ему приходилось
прислуживать, вышколенный, с безупречными, как у самого
посла манерами, лакей приметил даже, что правое веко сэра
Джорджа Бьюкенена слегка покраснело и чуть-чуть вздраги-
вает. Невозмутимое лицо посла не менялось ни при каких об-
стоятельствах, и предательская дрожь, овладевшая веком
лорда Бьюкенена, сказала седому, умудренному житейским
опытом лакею больше, нежели мешавшие ему ночью спать
выстрелы, доносившиеся с набережной и с Марсова поля.
По приказанию посла на глядевших на Неву окнах столо-
вой были наглухо спущены шторы. Задернутые поверх их
штофные портьеры не пропускали дневного света и заглушали
уличный шум, если только он не перемещался под самые окна.
Обед шел при свечах. Сэр Джордж любил легкое потрески-
ванье стеарина, слегка красноватый свет, падающий на лица,
стирающую углы и как бы уменьшающую размеры несуразно
большой комнаты густую тень, возникавшую только тогда,
когда вульгарный электрический свет был заменен десятком
превосходных, как и все английское, свечей в старинных под-
свечниках времен королевы Елизаветы.
Но и занавешенные окна, и оплывающие свечи на сервиро-
ванном старинным серебром столе подтверждали догадки ла-
кея: лорд был недоволен тем, что происходило за стенами по-
сольства, и хотел от всего этого отгородиться.
Политический курс, взятый безвольным Временным прави-
тельством, всерьез беспокоил посла. Курс этот привел наконец
Россию к анархии.
Великолепная столица, в которой еще недавно беспреко-
словно выполнялась любая самодержавная прихоть двоюрод-
13*	195
ного брата и друга английского короля, была во власти разбу-
шевавшейся черни. Чернью английский посол презрительно
называл всех тех, кто стал вдруг хозяином положения в потря-
сенной революцией огромной стране.
Произошел небывалый просчет английской дипломатии.
Все получилось совсем не так, как этого хотело всесильное и
дальновидное министерство иностранных дел Великобритании.
Прожив семь лет в этой неудобной стране, сэр Джордж
давно сочувствовал замышлявшемуся в Петербурге дворцо-
вому перевороту. Но задачей этого переворота была только
замена безвольного, опоенного парализующим волю тибет-
ским зельем Николая другим, подходящим и надежйым канди-
датом в русские императоры. Этим сохранялась династия и
устранялась возможность заключения сепаратного мира
с немцами.
Отлично задуманный дворцовый переворот неожиданно и
для участников заговора и для их непосредственных покрови-
телей — кабинетов Англии, Франции и готовых вступить
в войну США — превратился в непрерывно нарастающую ре-
волюцию, грозившую оголить огромный Восточный фронт.
И, наконец, вместо необходимой «союзному» командованию
удобной и послушной власти, в России воцарилось двоевла-
стие. Многомиллионная же армия уже начинала не признавать
ни Временного правительства, ни солидарного с ним в основ-
ных вопросах внешней политики эсеровско-меньшевистского
исполкома.
Все настойчивее и решительнее звучал голос сначала мало-
численной и вдруг неожиданно разросшейся радикальной пар-
тии, требовавшей дальнейшего «углубления» революции и не-
медленного прекращения «несправедливой и грабительской»
войны.
Лидеры этой партии называли себя социал-демократами
большевиками. Английский же посол был убежден, что край-
няя партия эта носит явно анархистский характер и стремится
к уничтожению европейской цивилизации.
В русской армии творилось нечто невообразимое. Такого
массового предательства, взяточничества и казнокрадства рус-
ские не знали даже во время осады Севастополя. За всю исто-
рию войн ни одна большая армия не имела и такого бездар-
ного командования. Но при всем этом русские ухитрялись при-
нимать на себя чудовищные удары главных сил германской
армии.
Русских не останавливало ничто. Англичане оставили Рос-
сию без обещанных ей снарядов, которые обязана была поста-
вить фирма Виккерс. Потеряв на фронтах только за первый
год войны несколько миллионов убитых, раненых и взятых
196
в плен солдат, русские посылали в бой дивизии, в которых на
десять человек приходилось только по три ружья. И все-таки
эти непонятные славяне продолжали драться, как львы, и
только благодаря им немецкие армии не докатились до Ла-
манша.
Начавшаяся в России анархия грозила Соединенному Ко-
ролевству не только безвозвратной потерей миллионов солдат,'
которые царская Россия приносила в жертву своему «союзни-
ческому» долгу. В случае оставления русскими окопов немцы,
могли сразу же добраться до кубанского хлеба, донецкого угля
и кавказской нефти и одним этим снять вопрос о блокаде.
Всему этому надо было воспрепятствовать, в этом была
основная задача посла. Тем более удручали его начавшиеся
вчера и широко захватившие столицу события.
Бьюкенен не видел возможности уклониться от вмешатель-
ства в третий по счету кризис, от которого так лихорадило Рос-
сию. На карту ставилась судьба Соединенного Королевства, и,
независимо от секретных директив Бальфура и Ллойд
Джорджа, почти ежедневно прибывавших в Петроград с ди-
пломатической почтой, посол решил употребить все свое влия-
ние и помочь разбушевавшейся России войти в русло «нор-
мальной» жизни.	»
Сегодня днем он решил наконец соединиться по телефону
с русским министерством иностранных дел.
Бьюкенен сам попросил телефонную барышню дать ему
заученный наизусть номер 1350.
Слово «барышня» он произнес с таким, смешным англий-
ским прононсом, что в трубке раздались странные звуки. Впро-
чем, тотчас же телефонистка уже нормальным голосом ска-
зала: «Соединяю»,— и посол услышал знакомый голос чинов-
ника особых поручений, состоявшего в звании камер-юнкера,
графа даже не с двойной, а с тройной фамилией.
Посол перешел на английский и попросил доложить ми-
нистру, что должен его видеть.
— Слушаю, сэр,— почему-то по-русски и с ненужным по-
добострастием сказал граф.
Бьюкенен, как всегда, только просил, но его вежливая
просьба звучала как приказание, да и сам посол после фев-
раля привык не просить, а приказывать, когда говорил с Ми-
люковым или с заместившим его на посту министра непри-
лично моложавым Терещенко.
Не только английскому послу, но и самим новым русским
министрам казалось, что все в России после свержения Рома-
новых стало каким-то легковесным. Совет министров, прави-
тельствующий сенат, святейший синод $ министерства остава-
197
лись в обжитых зданиях,*с теми же начальниками департамен-
тов, столоначальниками, швейцарами и курьерами; февральская
революция не передвинула ни одного кожаного кресла в мини-
стерских кабинетах; горячий завтрак приносился нобому * ми-
нистру на том же серебряном подносе под стоявшей колом
салфеткой; со стены убрали или завесили марлей царские
портреты, и в этом была единственная уступка новому строю.
И все-таки министерства стали какими-то ненастоящими, и
Бьюкенен теперь назначал встречу новому русскому министру
иностранных дел так, как будто имел дело с подчиненным себе
клерком.
К великому неудовольствию посла поправившийся уже и
перешедший на английский чиновник для особых поручений
сказал, что господин Терещенко болен и находится у себя на
Геслеровском.
Терещенко английский посол презирал, хотя позже в своих
мемуарах и не пожалел для него восторженных, но лживых
похвал. Он терпеть не мог торгашей и не видел особой раз-
ницы между торговлей кожей и сахаром. На Петроградской
стороне, где у речки Карповки находился Геслеровский пере-
улок, Бьюкенен не был ни разу, хотя приехал в столицу еще
до войны. В конце концов он не обязан был бывать в этих ме-
щанских, заселенных чернью районах.
Ехать на квартиру к Терещенко казалось обидным вдвойне,
и наряду с правым неожиданно покраснело и левое веко. Но
неприятный визит представлялся настолько необходимым, что
сэр Джордж вынужден был сесть в закрытый посольский ав-
томобиль и, вручив шоферу написанный на бумажке варвар-
ский адрес, устало опустить старческие веки.
Против воли в голову лез все тот же новоявленный ми-
нистр, и Бьюкенен машинально припомнил все, что знал о сыне ‘
киевского сахарозаводчика, сделавшем неожиданную карьеру.
Кроме доставшихся ему от матери миллионов, никто не
знал за Терещенко никаких особых достоинств. У нового ми-
нистра иностранных дел была только одна страсть — балет. Он
знал в Мариинском театре по именам всех балерин, первых и
вторых танцовщиц, корифеек и половину кордебалета и мог
говорить о них часами.
Когда Терещенко был введен в состав Временного прави-
тельства, в черносотенной, но сразу же перекрасившейся киев-
ской газете был напечатан фельетон депутата Государственной
думы Шульгина, известного монархиста.
«На каждом фраке имеются две пуговицы. Назначение их
никому не известно. Точно так же никто не знает, зачем Вре-
менному правительству нужны Терещенко и Некрасов»,— едко
острил Шульгин.
199
Превосходное «мо» Шульгина дало возможность англий-
скому послу немало повеселить обедавших у него чинов по-
сольства.
— Ха-ха, как пуговицы на фраке. Это бесподобно сказано,
сэр, бесподобно,— разразился зычным солдатским смехом не-
давно произведенный в генералы Нокс. Он предпочел бы более
крепкие анекдоты, но за столом были дамы.
О причинах, заставивших Временное правительство вклю-
чить в свой состав сахарозаводчика, Бьюкенен мог лишь га-
дать. По донесениям разведывательной службы, Терещенко
принадлежал к той же многочисленной масонской ложе, в ко-
торую якобы входили премьер-министр Временного прави-
тельства Львов, Керенский, Некрасов, Милюков и еще не-
сколько видных думцев.
Верны ли были агентурные сведения о масонстве членов
Временного правительства, посол не знал. Но на пост министра
Терещенко выдвинул Милюков, аргументировавший это свет-
. скими манерами кандидата и тем, что тот по крайней мере
владеет тремя языками.
Сделал ли это он как масон или потому, что уверен был
в проведении новым министром старого политического курса,
трудно было сказать.
Но любые догадки нисколько не поднимали в глазах Бью-
кенена сына сахарозаводчика, и тем сильнее было его раздра-
жение, когда, остановившись у нужной двери, он прочел остав-
шуюся от прежних времен медную дощечку:
• МИХАИЛ ИВАНОВИЧ
ТЕРЕЩЕНКО
член правления Всероссийск. О-ва
сахарозаводчиков
Благоухающий пряными, не мужскими духами, только что
принявший ванну, Терещенко мало походил на больного. По-
жаловавшись на несносных врачей, предписавших ему постель-
ный режим, Терещенко начал ругать кадетскую партию за ор-
ганизованный накануне выход кадетов из правительства.
— Мы не можем договориться с Павлом Николаевичем об
автономии Украины,— стараясь придать себе вид государ-
ственного деятеля, сказал Терещенко.— Но дезертировать из-
за этого и уходить из правительства не следовало. Господин Ми-
люков, однако, стоит на совершенно непримиримой позиции...
— Вы знаете, что делается в городе? — встревоженно пере-
бил его английский посол,
199
— Совершенно не знаю,— признался Терещенко.— Но, по-
моему, решительно ничего. Если не считать нескольких выстре-
лов. Но теперь ни одного дня не проходит без ружейной и пу-
леметной трескотни. Это — музыка революции,— иронизируя,
сказал он.
— Когда я ехал к вам, через Троицкий мост шел пулемет-
ный полк. Без офицеров, но зато со всеми пулеметами. На
Невский от заставы и по Садовой от Нарвских ворот идут
вооруженные банды!—ужаснулся посол.
— Обыкновенная демонстрация,— беспечно отмахнулся Те-
рещенко и, найдя на своем обшлаге соринку, старательно
снял ее.
— Эта обыкновенная демонстрация может вам стоить не
только министерского портфеля, но и всего вашего наслед-
ства,— не скрывая своего раздражения, сказал Бьюкенен. —
Пока Временное правительство не откажется от политики не-
прерывных уступок черни, вы будете стоять на краю пропасти.
Цель вооруженной демонстрации — овладение Зимним двор-
цом и передача власти Советам,— сердито пояснил посол.
Разговор велся на английском языке, сэр Джордж знал,
что их не могут подслушать.
— Что же делать? У нас нет никакой реальной силы,—.
растерялся Терещенко.
— А юнкера? А казаки и ударные части? — напомнил
Бьюкенен.— Наконец положитесь на Половцева. Этот генерал
из Дикой дивизии знает, что надо делать. Но неужели вы на-
мерены ждать, пока толпа вас не арестует и не отведет в ра-
велин Петропавловской крепости? .. Нельзя быть у власти и
бояться применить эту власть. Что с вами? — обеспокоенно
спросил он, увидев, как откинулся на подушки Терещенко,
принимавший его на правах больного полулежа на диване.
— Что-то с сердцем,— пожаловался сахарозаводчик, при-
кладывая руку к шелковому шлафроку.— Нет, нет, уже про-
шло, прошу вас, продолжайте,— сказал он и с видом пригово-
ренного к смерти попытался приподняться.
«До чего ж он все-таки хитрит»,— подумал Бьюкенен и
вдруг понял, что казавшийся приятным во всех отношениях
молодым человеком сахарозаводчик совсем не так прост; вне-
запная же болезнь и неожиданное незнание того, что делается
в заполненном вооруженными толпами городе — только хит-
рость очень ловкого и плутоватого дельца.
— С вашего разрешения я вам все-таки изложу свою при-
ватную точку зрения. Впрочем, ее разделяют и господин Баль-
фур и сам премьер,— продолжал посол.— Я считаю, что без
введения смертной казни со всем этим взбунтовавшимся сбро-
200
дом не справиться. Не наведете вы и порядка до тех пор, пока
не будут разоружены рабочие, а подстрекателей и агитаторов
сегодняшней демонстрации не выдадут законным властям.
Это — первое...— остановился Бьюкенен, стараясь по виду ми-
нистра понять, как он относится к сказанному.— И второе — это
полное прекращение всей этой печатной пропаганды в пользу
немцев. Словом, того, что делают большевики в своих отврати-
тельных газетах и листках. Этого можно достичь введением
предварительной цензуры и закрытием явно пронемецких изда-
ний. Что еше? — снова остановился Бьюкенен, наблюдая за
тем, как меняется лицо министра.— Возьмем хотя бы вопрос
о милиции... Он ясен: порядок в городе должны охранять не
студенты и бойскауты, а организованные в милицию офицеры.
И еще одно, чтобы не забыть. Петроградский гарнизон надо
немедленно разоружить, а местные полки превратить в рабо-
чие батальоны. У Половцева, кстати, есть отличный проект по-
сылки их на постройку Мурманской железной дороги,— снова
похвалил он пришедшегося ему по вкусу генерала и испыту-
юще поглядел на Терещенко.
— Я сегодня же доложу обо всем этом министрам,— при-
поднялся Терещенко, и на сразу сбросившем недавнюю том-
ность лице его мелькнула та угодливость, которую английский
посол не раз примечал на безукоризненно выбритом лице
своего лакея.
IV
Возвращаясь из редакции «Правды», Немешаев поразился
тому, как многолюдно и шумно, несмотря на позднее время,
было на улицах Петрограда. Белые ночи отошли, но уличные
фонари еще не зажигались, и заполненный плохо различимой,
но гулкой толпой Невский производил странное и пугающее
впечатление.
Как и днем, на проспекте шло непрерывное митингование.
Немешаев останавливался и слушал доносившиеся из сумрака
возбужденные речи и выкрики. Воинские части и красногвар-
дейские отряды шли к Таврическому требовать, чтобы испол-
ком взял власть в свои руки.
В Казанском сквере, почти у самого собора, шел много-
людный митинг. Ораторы вовсю ругали министров-капитали-
стов, и от первого же из них Немешаев узнал, что на Варшав-
ском вокзале солдатами арестован пытавшийся уехать Керен-
ский. Следующий, не очень различимый в голубоватой мгле
летней ночи оратор сказал, что арестован не Керенский,
а князь Львов.
201
Порой кто-нибудь из задних рядов начинал бубнить писар-
ским тенорком, что все это большевистская работа и делается
на немецкие денежки.
— А ну, покажь хайло! — обрывал такого прячущегося
подстрекателя здоровенный матрос или угрюмый солдат-фрон-
товик, и тенорок поспешно умолкал.
У Гостиного двора Немешаев обогнал медленно продвигав-
шийся по Невскому, смутно поблескивавший в сумраке шты-
ками пехотный полк.
— Преображенцы,— гадали в толпе.
— И вовсе не Преображенский, а Гренадерский. К Таври-
ческому идет,— весело поправил кто-то.
Полк шел длинной молчаливой колонной, растянувшейся до
Екатерининского канала.
Неожиданно откуда-то со стороны Публичной библиотеки
раздались выстрелы. Солдаты залегли, защелкали ружейные
затворы, на тротуар втащили пулемет и поставили его рядом
с Немешаевым. Толпившаяся под арками Гостиного разно-
шерстная публика испуганно ринулась в обратную сторону.
Выстрелы оказались случайными. Тревога улеглась. Сол-
даты снова построились, и полк, мерно топая сапогами, начал
пересекать Садовую.
Немешаев шел за ним, пока полк не начал заходить пра-
вым плечом и вливаться на Литейный. Рассвело. Солдат те-
перь хорошо было видно. Шли они налегке, без положенных
скаток, но с навинченными на ружья штыками и подсумками
на поясных ремнях. Как и в других частях, которые днем еще
наблюдал Владимир, офицеров не было, команду подавали
сами солдаты.
Немешаев добрался до дому и, едва раздевшись, заснул.
Встал он поздно и сразу же побежал в «Курляндию» теле-
фонировать Нине. Кондитерская была закрыта.
Добравшись до ближайшей аптеки, Владимир позвонил, но
Нины дома не оказалось. К телефону подошла Феня.
— Нина Аркадьевна наказала, чтобы к двенадцати были
в Гостином, на Суконной линии, что с Невского. У книжной
торговли. Что у самых ворот.
Немешаев не удивился. Нина не раз назначала ему свида-
ния в самых неожиданных местах. Но до двенадцати остава-
лось не так уж много времени, и он, не мешкая, отправился
по указанному адресу.
Пройти на Садовую было не так уж трудно, хотя не только
Загородный, но и прилегавшие к нему улицы и переулки были
полны демонстрантами. Но чем ближе к Садовой, тем труднее
становилось продвигаться по улицам.
Рынки, буяны, дворы, биржи, магазину и лавки не торго-
202
вали, рестораны, трактиры, кухмистерские, кофейни и пирож-
ные, парикмахерские и бани были закрыты. Трамваи не вышли
из парков, пароходы не ходили ни по Неве, ни по Фонтанке,
извозчиков и тех почти не было. В городе не работал ни один
завод, закрылись даже мелкие мастерские. Питер бастовал.
Даже в февральские дни на улицах не было такого великого
множества народа.
Над воинскими частями и пестрыми колоннами рабочих,
шагавшими к Невскому, реяли красные знамена и белели
огромные плакаты и транспаранты. Многие солдаты и рабочие
были вооружены, но вид у них был самый мирный. В толпе
слышался смех, сыпались шутки, кое-кто, воспользовавшись
вызванной затором остановкой, пошел в пляс. Застучали
каблуки, сразу образовался круг, послышалось зычное хло-
панье в ладоши.
Откуда-то появилась трехрядка, и тотчас же из рядов.вы-
шел и с ужимками прошел по кругу лядащий солдатишка
в простреленном картузе. В толпе раздался смешок, и трудно
было понять, что его вызвало — забавные ли ужимки солдата
или кажущееся неумение.
Но солдат, сделав еще один круг, пошел вприсядку и на-
чал откалывать такие коленца, что Владимир, как и все, залю-
бовался лихостью и умением неизвестного танцора.
Полк тронулся, солдат, тяжело дыша, вернулся в строй, и
Владимир начал перебираться через Садовую. Протиснуться
сквозь толпу, заполнившую широкую улицу, удалось не сразу.
Но едва Немешаев прорвался на сравнительно свободный
Чернышев, как напоролся на юнкеров. То хоронясь под арками
Гостиного, то кучками толпясь на булыжной мостовой, юнкера
занимали, переулок почти до самого канала.
Немешаева задержали.
— Мне нужно в городскую думу,— нашелся Владимир.
Юнкера, должно быть, охраняли подступы к думе, и слова его
могли явиться как бы паролем.
Расчет оказался правильным.
— Проходите, коллега,— любезно приложил руку к ко-
зырьку юнкер, судя по всему, призванный в училище из сту-
дентов.
Немешаев миновал юнкерскую цепь и прошел до конца
Малой Суровской линии. Ведущие внутрь Гостиного ворота
были закрыты. Чтобы попасть на назначенное Ниной место,
надо было обогнуть тянувшееся на целый квартал здание,
пройти по Думской улице до Невского й, повернув направо,
добраться до книжных магазинов.
Теперь он хорошо разглядел золотые с белым просветом
догоны юнкеров, охранявших проходы к думе,
203.
«Владимирцы»,— понял он. Владимирское пехотное учи-
лище находилось где-то на Большом проспекте и наряду с со-
седним Павловским считалось наиболее реакционным из мно-
гочисленных училищ и школ прапорщиков Петроградского
военного округа.
Около книжных магазинов расположился целый взвод юн-
керов. Немешаев пошарил глазами, но не обнаружил ни одной
женской фигуры.
«Неужели Феня напутала?» огорчился он и хотел вер-
нуться обратно, как вдруг услышал за спиной знакомый голос.
Владимир поспешно обернулся. Навстречу ему шел мило-
видный солдатик в шинели внакидку.
— Я хотела тебе сделать сюрприз и потому скрыла, что за-
писалась в женский батальон... А потом... я боялась, что ты
начнешь меня отговаривать,— улыбаясь сказала Нина.—
Я здесь для связи. От батальона,— продолжала она, делая
вид, что не замечает его вытянувшегося лица.— Кстати, позна-
комьтесь, мой друг студент Немешаев, а это юнкер Быков —
мое сегодняшнее начальство.
Подхватив растерянного студента под руку, Нина подвела
его к юнкеру с грубым квадратным лицом и маленькими
злыми глазками.
— Потом я все объясню. А пока скажи: как я тебе нрав-
люсь в этой форме? —тараторила она.
На девушке было сшитое из защитного сукна солдатское
обмундирование и грубые казенные сапоги. Погоны на гимна-
стерке были тоже обычные, солдатские, но из-под форменного
картуза с кокардой выглядывала свернутая колечком коса,
а на рукаве сразу же бросался в глаза нарисованный на голу-
бом фоне череп.
Как всегда, от Нины пахло дорогими духами, разговаривая,
она дважды вытерла губы нарядным кружевным платочком,
и Немешаев понял, что и духи и этот крохотный платочек, со-
стоявший почти из одних кружев, должны были подчеркнуть,
что вот она, девушка из хорошей семьи, привыкшая к ком-
форту, во имя революции не побоялась лишений и готова ря-
довым солдатом пойти на фронт.
— Зачем ты это сделала? — недовольно спросил он.
— Потом, потом, сейчас не надо об этом. Не забывай, что
я на службе и у меня нет ни минуты. И, пожалуйста, не говори
мне при посторонних «ты»,— предостерегающе шепнула она.
Командовавший взводом офицер куда-то отлучился, юнкера
чувствовали себя довольно свободно. С Ниной многие были,
должно быть, знакомы не один день, может быть, влюблены
в нее.
— А вы, коллега, почему не в армии? — спросил Неме*
204
шаева юнкер с приятным загорелым лицом, спокойными гла-
зами и располагающим голосом.
Немешаев хотел сказать, что не только не жалеет о своем
пребывании вне армии, но и не видит ни малейшего смысла
в продолжении войны, но Нина опередила его.
— Владимир Петрович всего десять дней как вернулся
с Румынского фронта. Он работал там в Красном Кресте,—
поспешно сказала она.
Нина одинаково стеснялась и того, что он не служит
в войсках, и его службы в «земгусарах», и для того, чтобы
прекратить неприятный разговор, заговорила о демонстрации.
— Немецкая агентура. Будь моя воля, я бы им показал! —
злобно сказал . Быков.
— Говорят, к Ленину сам Гинденбург приходил в вагон,—
подхватил незнакомый юнкер с ухарски взбитым чубом.
— Самое страшное, что Ленин и его компания дискредити-
руют все социалистическое движение в целом,— пожаловался
загорелый юнкер.
Нина успела уже познакомить с ним Владимира. Фамилия
загорелого юнкера была Беренд, Нина сказала, что он эсер и
член Петроградского комитета партии.
— Могу сообщить превосходную новость, товарищи,— за-
пыхавшись, сказал внезапно появившийся белобрысый юнкер
с ослепительным румянцем на очень белом и глянцевитом
лице.— Генерал Половцев приказал .нашему училищу очистить
от большевиков дворец Кшесинской и заодно ликвидировать
эту продажную «Правду».
— Вот это здорово! — обрадовался чубатый.
— У дворца Кшесинской броневики, туда не сунешься,—
с сожалением в голосе сказал Быков.
— А Михайловское артиллерийское? Я слышал, оно уже
двинулось с Выборгской. Посмотрим, что сделают большевики,
когда на них наведут пушки! — заспорил юнкер с пунцовыми
щеками.
Немешаев на мгновение представил себе полюбившуюся
ему вчера партийку и ее товарищей, которых накануне видел
в редакции, и самодовольные, кичливые юнкера стали ему про-
тивны. И даже Нина впервые в жизни показалась ему почему-
то неприятной и чужой.
— Я пойду. Но я бы хотел сказать вам несколько слов,
Нина Аркадьевна,— отозвал он девушку.
— Хорошо, но только на одну минуту,— предупредила
Нина и неохотно отошла от юнкеров.
— Я не понимаю, что у тебя общего с этими хлыщами?
Почему ты записалась в женский батальон?.. И даже не по-
говорила со мной?.
205
— Я сделала это, когда ты. был в Румынии,— миролюбиво
сказала Нина, и по глазам ее Владимир понял, что она
солгала.
— Все равно, ты должна была сказать, когда я вернулся.
Этот батальон, это юнкерское воинство... Я не потерплю,
чтобы ты оставалась в этой компании...
— Пожалуйста, не читай мне нотаций. Я вышла из школь-
ного возраста.
Побледневшее лицо ее приняло злое выражение, губы су-
зились.
— Прощай! — внезапно сказала она и, отвернувшись, по-
спешила к юнкерам.
Весь день, пробиваясь сквозь затопившие улицы толпы, Не-
мешаев слонялся по городу, не зная, куда себя девать. Ссора
с Ниной удручала его. Он ругал себя за несдержанность. Ведь
то же самое можно было сказать иначе, не задевая ее самолю-
бия. Конечно, во всем виноват он...
Демонстрация все еще протекала довольно мирно, хотя со
стороны Невского несколько раз и доносилась стрельба. Пере-
давали, что кто-то обстрелял проходившую по проспекту ко-
лонну. Стреляли с крыши дома, что напротив магазина Ели-
сеева, и затем из углового, выходившего на Литейный...
В толпе рассказывали и о столкновении на Суворовском,
на котором юнкера и казаки стреляли в фабричных работниц.
Но рассказы эти казались Немешаеву преувеличенными.
«Ведь Керенский все-таки социалист. И Церетели. И Чер-
нов. Неужели они приказали стрелять в народ?» — успокаивал
себя Владимир.
И только вечером, очутившись у Литейного моста, он по-
нял, что румяный юнкер не врал, когда говорил о приказе ге-
нерала Половцева.
Немешаев подходил к мосту, когда с набережной на рысях
выехала казачья сотня. Доехав до проспекта, казаки спеши-
лись и рассыпались в цепь. Тотчас же из-за угла на двух ору-
диях выскочили сопровождавшие казаков конногвардейцы и,
сняв орудия с передков, ускакали обратно.
— Сейчас палить будут,— испуганно перекрестился оказав-
шийся рядом старичок в потертой соломенной шляпе и по-
спешно шмыгнул в ворота.
«Что за чепуха — палить!» — недоуменно подумал Неме-
шаев и беспомощно оглянулся. Он и в толк не мог взять, с кем
собираются воевать казаки.
Еще у Кирочной он обогнал медленно шагавший к Неве
полк, кажется, Запасный. Только у части солдат были ружья,
да и то они были небрежно закинуты за спину. Строй не со-
блюдался, солдаты шли вразброд, некоторые лениво лузгали
206
семечки. Вид у солдат был такой, что будь у них подмышкой
узелки, можно было бы решить, что они собрались в баню.
Но артиллеристы выкатили на руках пушки, и находив-
шийся шагах в тридцати от Немешаева офицер вдруг хрипло
скомандовал:
— Огонь!
И, проклиная себя за трусость, Немешаев бросился в бли-
жайшую подворотню.
У него не хватило мужества выглянуть и посмотреть, что
делается на улице. Он услышал только топот множества ног,
шлепающий звук падавших с размаху тяжелых тел и корот-
кую, передаваемую по цепи команду:
— Ложись!
С проспекта донеслись ружейные выстрелы, и из своего
укрытия студент заметил, как, неловко взмахнув руками, вне-
запно сел на мостовую командовавший орудиями офицер. Еще
через несколько минут на мосту появилось что-то серое, и Вла-
димир не сразу понял, что это броневик.
Развернувшись, броневик дал по казакам пулеметную оче-
редь, мимо ворот, под которыми прятался студент, проскакала
потерявшая всадника лошадь, и, глянув ей вслед, Владимир
увидел, что на проспекте, поднимаясь с мостовой, строятся для
атаки солдаты.
— Ура-а! Ур-а-а!—донеслось с Литейного.
Солдаты с ружьями наперевес пробежали мимо ворот, и
когда наконец Немешаев рискнул оставить свое убежище, ни
казаков* ни артиллеристов у моста не было, а завладевшие
одним из орудий запасные на руках тащили его куда-то вверх
по Литейному.
Подворотня, только что набитая прятавшимися от обстрела
прохожими, сразу опустела. Студент начал пробираться к Нев-
скому, по пути помогая солдатам подносить раненых и класть
их в освобожденные для этой цели грузовики.
Только теперь до его сознания дошла угроза, оброненная
юнкерами по адресу «Правды». Перед глазами встала пло-
щадь в Болграде, окровавленный подпоручик на платформе
грузового автомобиля, разъяренная толпа офицеров и мило-
сердных сестер. Владимир представил себе на месте Филонова
похожую на учительницу женщину — и вдруг понял, что дол-
жен во что бы то ни стало бежать в редакцию.
Немешаев обогнал на набережной Мойки поспешно шагав-
ших юнкеров и, признав в одном из них Быкова, понял, что
чуть не опоздал. Не обращая внимания на раздавшиеся за
спиной крики «стой», он побежал по набережной и, домчав-
шись до нужного дома, исчез в подъезде.
207
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
I
Возмущение бессмысленным июньским наступлением, кон-
чившимся разгромом русской армии, было настолько велико,
что петроградские солдаты и рабочие вышли на улицу, не-
смотря на все попытки большевиков удержать их от этого
рискованного шага.
Началась стихийная демонстрация, и это определило даль-
нейшее поведение партии.
В понедельник вечером в особняке Кшесинской собрались
делегаты общегородской конференции партии большевиков,
члены Центрального Комитета и представители гарнизона и
заводов. Ранее принятое решение о запрещении демонстрации
было отменено, но чтобы придать движению организованный
характер, Центральный Комитет большевистской партии на-
значил на вторник мирную демонстрацию под лозунгом «Вся
власть Советам!»
По призыву большевиков из Кронштадта прибыли снятые
с кораблей военные моряки. В городе появились и сочувство-
вавшие большевикам воинские части из Петергофа, Ораниен-
баума и Красного Села.
Ленина в эти дни в Петрограде не было. Переутомленный
до крайности, Владимир Ильич еще с неделю назад уехал
в финскую деревушку около Мустамяк. Отдохнуть ему не уда-
лось. В ночь на вторник Центральный Комитет послал к нему
надежного товарища с сообщением о событиях. Утром, обма-
нув шнырявших около Белоострова филеров, Ленин вернулся
в Петроград и с балкона особняка Кшесинской выступил перед
многотысячной толпой.
Центральный Комитет партии и лично Ленин приложили
все усилия для того, чтобы начавшаяся демонстрация носила
мирный характер.
Но директива английского посла Бьюкенена о беспощадной
расправе с демонстрантами, подкрепленная аналогичными
«соображениями» американского посла Фрэнсиса и француз-
ского — Нуланса, сделала свое дело. Лакейски услужливое
Временное правительство передало власть проходимцу Полов-
цеву, и он еще в понедельник превратил город в вооруженный
лагерь.
На Дворцовую площадь были стянуты особо надежные
части: Владимирское военное училище и два конных полка,
девятый кавалерийский и первый казачий.
С фронта для подавления демонстрации были сняты и на-
правлены в столицу четырнадцатая кавалерийская дивизия и
208
еще два полка —сто семнадцатый Изборский и Четырнадца-
тый Донской казачий. В Гельсингфорс через помощника
Керенского по морской части был передан стоявшим там под-
водным лодкам строжайший приказ — воспрепятствовать про-
движению в Петроград революционных кораблей, не останав-
ливаясь перед их потоплением.
И, наконец, по настоянию Временного правительства было
вытащено из архива департаментом полиции на основе «пока-
заний» провокатора, некоего прапорщика Ермоленко, сфабри-
кованное чудовищное обвинение Ленина в шпионаже в пользу
немцев.
В среду, на следующий же день после расстрела юнкерами
и казаками демонстрации, бредовые измышления эти были
опубликованы в бульварной газетке «Живое слово» и послу-
жили сигналом к арестам и преследованиям большевиков и
омерзительной охоте за Лениным.
* * *
— Это — на всякий случай, Владимир Ильич... Телефон
в редакции уже выключен. По распоряжению генерала Полов-
цева. .. С минуты на минуту надо ждать, что Временное пра-
вительство выключит нам и свет,— сказала Строева, зажигая
настольную керосиновую лампу, и с издевкой прибавила: —
Любопытные полемические приемы... борьбы с оппозиционной
партией...
— У меня нет ни малейшего желания прятаться от этих
политических подонков,— брезгливо поморщился Ленин.
Он был в легком летнем пальто и кепке. Кажется, он даже
не заезжал на квартиру и после целого дня разъездов по го-
роду и выступлений в особняке Кшесинской и в Таврическом
дворце так и не нашел свободного получаса для обеда.
— Именно потому, что они подонки, от них можно ждать
самого худшего. Особенно теперь, после демонстрации.
Всегда безукоризненно отглаженная батистовая кофточка
Ольги Васильевны была смята, лицо осунулось и выглядело
совсем старым.
— Вчера за подписью проходимцев Алексинского и Пан-
кратьева сфабриковано гнуснейшее письмо,— продолжала она.
— Мне сегодня телефонировали об этом в Таврический,—
сказал Ленин.— В Париже мы знали, что Алексинский — рене-
гат и морально нечистоплотный человек, потом мы стали подо-
зревать его в связях с охранкой. От кого он работает сегодня,
я еще точно не знаю...
— Оказывается, вы и ряд наших товарищей — немецкие
шпионы, уже получившие за шпионаж два миллиона рублей...
14 две семьи
209
Как я была бы счастлива, если'бы хоть одна десятая этой
суммы была в нашей партийной кассе,— усмехнулась
Строева.— Но письмо это наверняка будет утром опублико-
вано, и после этого начнется давно подготовленный погром.
— Поэтому мне так не хочется отрываться от руководства.
Кстати, насчет кронштадтцев. Я боюсь, как бы их не спрово-
цировали и не начались уличные бои,— встревоженно сказал
Ленин.— И думаю, что будет самым правильным, если мы
уговорим кронштадтцев уехать обратно, очистив без боя Пе-
тропавловскую крепость и особняк Кшесинской.
— Я переговорю со Свердловым, чтобы он от имени Цека
поручил кому-либо из наших товарищей съездить в Петро-
павловку. ..
— Да, это меня очень беспокоит,— сказал Ленин.— Нас
провоцируют, и потому мы обязаны не давать Керенскому и
его компании ни малейшего повода для обвинения нас в воору-
женном восстании...
— Все будет сделано, Владимир Ильич,— поспешно ска-
зала Ольга Васильевна.— Всем нам даже думать страшно, что
вы на какое-то время отойдете от руководства. Хотя Цека, как
мне кажется, сумеет и наладить и поддерживать с вами самую
тесную связь, где бы вы ни находились. Но вопрос об этом
будет еще решен, а сейчас вам надо поспешить,— спохватилась'
она.— В редакции оставаться опасно. Вы и так задержались
здесь больше, чем следовало. А заехали на пять минут...
— Как насчет завтрашнего номера? — спросил Ленин.
— Наше воззвание уже заверстано. Сегодня на ночном
выпуске Еремеев, и он сделает все. Сейчас я возьму полосу
у метранпажа,— предложила Строева и поспешно принесла из
наборной влажную еще полосу.
— «Мы звали вас на мирную демонстрацию,— быстро, ско-
рее про себя читал Ленин,— наша цель достигнута. Мы поста-
новили поэтому закончить демонстрацию. Пусть все и каж-
дый мирно, организованно прекратят забастовку и демонстра-
цию. ..»
— Газета, возможно, не выйдет. Я жду самого худшего,—
призналась Строева.
Она прислушалась и, отвечая каким-то своим мыслям,
сказала:
— Кажется, ничего... Очень прошу вас, Владимир
Ильич... как только выйдете, сразу же берите извозчика.
И поезжайте на Карповку. Там есть надежная квартира...
У одного старого рабочего. Мы обсуждали со Свердловым этот
вопрос и решили, что сегодня это лучшее, что можно приду-
мать. Вот адрес. Яков Михайлович знает его и, вероятно,
210
к вам заедет —Она вырвала из записной книжки листок
с адресом и передала его Ленину.
— Я предполагал вернуться на Петроградскую. К сестре.
Но, пожалуй, вы правы, не стоит рисковать,— согласился
Ленин и все еще неохотно направился к выходу.
Строева выпустила его через черный ход и, вернувшись,-за-
нялась полосой.
— Ушел? — выглядывая из смежной, служившей редак-
торским кабинетом комнатушки, спросил Еремеев.	•
— Ушел,— подтвердила Строева.— Я сидела как на игол-
ках. За Ильичем будут охотиться. Это ясно.
— Не будут, а уже охотятся. Наше счастье, что шпики
Керенского работают еще хуже царских. Но цель всей этой
травли и погромной агитации понятна...
Еремеев не договорил, на лице его появилось брезгливое
выражение.
— Как дико, что Ильичу придется снова уйти в подполье,—
огорчилась Ольга Васильевна.— Но это — единственный вы-
ход,— подумав, сказала она.
— Явиться и опровергнуть все самому — вот единственный
выход,— проговорил, на ходу подхватив конец оброненной
Строевой фразы, неожиданно появившийся так поздно в ре-
дакции Пеликан.
Впрочем, с тех пор как у «межрайонцев» установилась не-
кая общая линия с большевиками, Пеликан считал своим дол-
гом ежедневно бывать в «Правде».
— Да, да, другого выхода нет. Каменев уже решил это сде-
лать. На этом настаивает и Троцкий,— продолжал он, выбра-
сывая слова с такой быстротой и ловкостью, с которой опыт-
ный маркер загоняет в лузу шары. Да и слова его, какие-то
круглые и шумные, чем-то напоминали эти костяные шары.
— Опровергать обвинения, высосанные из пальца, или,
верней, состряпанные царскими контрразведчиками? — прене-
брежительно возразила Строева.
— Мы не можем бояться революционной демократии. И на
месте Ленина я бы, не раздумывая, потребовал гласного
суда,— взъерошился Пеликан и от волнения уронил пенсне.
— То есть сами отдали бы себя в руки юнкеров? Чтобы они
растерзали вас'задолго до этого самого гласного суда?
— Вы такая же упрямая, как ваш Ленин. И такая же фа-
натичка. Делайте что хотите, но помните, что я вас предупре-
ждал. ..
— Спасибо! — заметно издеваясь, уронила Строева и, не
прощаясь, вышла.
— Ушла и даже не выслушала самого главного,— оби-
женно пробормотал Пеликан и, обыскав себя, нашел наконец
14*
211
висевшее иа шнурочке пенсне. Это его несколько утешило, н он
сравнительно спокойно направился к выходу, но чуть не был
сбит с ног порывисто вбежавшим студентом.
— Кто-нибудь... здесь... еще... есть? — срывающимся
голосом спросил студент. Из-под сбитой на затылок старенькой
фуражки вылезали взмокшие волосы, надетая внакидку ту-
журка падала с плеч.
«Небось бежал, как угорелый»,— решил Пеликан, узнав
позднего посетителя. «Неужели опять со стишками?» — ехидно
подумал он. Но в руках у запыхавшегося студента ничего не
было, и всякий интерес к нему сразу же пропал. Собственные
дела интересовали Пеликана куда больше... Тем более что
из-за этой ужасной демонстрации и несносного упрямства
Ленина даже он, честный «межрайонец», мог иметь бог весть
какие неприятности.
Но студент все-таки раздражал его своим растерянным ви-
дом и нелепыми вопросами.
— Что значит кто-нибудь? А меня вы не видите? — сердито
спросил Пеликан.
— Разве вы тоже... из редакции?
— Нет, я с луны,— сострил Пеликан.— Вы же сами ви-
дите меня здесь уже второй раз. Что у вас?
— В таком случае... я пришел, чтобы сообщить...— ре-
шился наконец студент.
— Как будто ночью приходят просто так, в гости? Не тя-
ните, мне некогда.
— Видите ли...— теряясь от крика, забормотал Неме-
шаев,— один мой знакомый юнкер... Собственно, не мой зна-
комый, а знакомый моей... ну, тоже знакомой...
— Знакомый знакомой,— передразнил Пеликан.— При чем
тут юнкер? И какая разница, чей он знакомый? ..
— Есть приказ Половцева. Закрыть редакцию. Я бежал
сюда потому, что юнкера уже подходили...
— Подходили? Редакция окружена юнкерами? Они могут
ворваться сюда, а он молчит..побледнел Пеликан.
Он забегал по комнате, от волнения не сразу заметив мет-
ранпажа.
Метранпаж, лысый, бородатый человек с картонным ко-
зырьком над глазами, торопливо протянул ему свежетиснутую
полосу.
— Арий Давидович, вы просили показать вам в полосе...
Он верстал в свое время статьи Пеликана в добром десятке
газет, даже в «Биржевке», и по давней привычке называл его
по имени-отчеству.
—* Что вы мне суете? — вздрогнул Пеликащ
212
— Полосу... Q воззванием... Я его заверстал,— Не пони-
мая волнения журналиста, сказал метранпаж и по свойствен-
ному ему обыкновению слегка прихвастнул: — Три строки не
входили. Уж я их втиснул... Прямо чудо сотворил...
— Нужно мне ваше чудо! Вместе с этим воззванием,—
зажестикулировал Пеликан, нервно пробегая глазами газетный
лист,— пусть она пропадет, ваша полоса...
Он подбежал к окну, выглянул и вдруг разорвал полосу на
мелкие куски. Плохо выбритая челюсть его отвисла, губы
дрожали.
— Нужна мне ваша полоса!.. Как собаке пятая нога! —
растерянно повторил он и, обшаривая карманы, начал выбра-
сывать на подоконник и безжалостно уничтожать какие-то
смятые бумажки. Наконец, вывернув карманы, он стремительно
проскочил мимо недоумевающего метранпажа и исчез.
— С ума он сошел, что ли? — недоуменно развел руками
метранпаж и, подобрав куски разорванной полосы, вернулся
в типографию.
Немешаев остался один в комнате и огорченно размышлял,
что так и не сделал того, ради чего прибежал сюда, на набе-
режную Мойки. А ведь с минуты на минуту в редакцию могли
ворваться юнкера.
— Вы ко мне? — услышал Немешаев знакомый голос
и, обрадованно обернувшись, увидел в дверях давешнюю не-
знакомку.
Должно быть, со вчерашнего дня она все еще была на но-
гах. Глаза ее запали, лицо заметно осунулось.
— Да, к вам. Я хотел предупредить... Юнкера, наверно,
окружили дом... Я случайно узнал об этом...
Он не договорил, отвлеченный отчетливым топотом и голо-
сами под окнами.
— За предупреждение спасибо. Кстати, вы не заметили,
какого училища юнкера? — спокойно спросила Строева.
— Владимирского военного,— вспомнив белые просветы
погон, сказал Немешаев,— но с ними, кажется, шли и
ударники.
Строева подошла к столу и задула лампу. Начинало све-
тать. Ранний летний рассвет вычертил переплеты оконных рам
и начал медленно просачиваться в комнату.
— Юнкера вас пропустили?
— Сначала они не заметили меня. Потом кто-то кричал
мне вслед. Но я, конечно, не остановился...
Из смежной комнаты вышел Еремеев и, подойдя к входной
двери, поспешно закрыл ее на ключ.
— Ольга Васильевна, тебе пора! — озабоченно сказал он.
213
— Успеется. По правде сказать, мне не очень хочется ухо-
дить. Наконец, я член ЦИКа, и юнкера мне ничего не сделают.
— Плевали они на ЦИК. Хоть он и меньшевистско-эсеров-
ский,— сердито продолжал Еремеев.— Я и за рядового сол-
дата сойти могу, но останусь все-таки не здесь, а в типогра-
фии. А уж ты...
— Вы хорошо сделали, что предупредили нас,— сказала
Строева, снова обращаясь к Владимиру.— Мы будем считать,
что вы выполнили первое партийное поручение...
Лицо Строевой можно было лишь смутно различить в
предутреннем сумраке, но Немешаеву показалось, что она
улыбнулась сдержанной, но очень мягкой улыбкой.
— Вы как-нибудь зайдите в редакцию. Или лучше в
Пека... В Петроградский комитет. Спросите меня. Строеву.
Из-за входной двери совершенно отчетливо доносились
чьи-то тяжелые шаги, возбужденные голоса, звяканье штыков.
— Вы с нами, товарищ? — спросила Владимира Строева.
— Я ведь внепартийный. И потом...— Немешаев покрас-
нел и так и не закончил мысли. Он хотел сказать, что среди
вламывавшихся в редакцию юнкеров есть его' знакомые, но
понял, что это прозвучит совсем глупо.
— Вы идите, пожалуйста,— сказал он, умоляюще погля-
дев на Строеву.
Небрежно оглянувшись на дверь, из-за которой чей-то хрип-
лый голос спрашивал, есть ли кто в помещении, Еремеев про-
пустил вперед Ольгу Васильевну и вслед за ней вышел на
черный ход. Стукнула щеколда. Немешаев понял, что дверь
закрыли снаружи, и, облегченно вздохнув, крикнул ломив-
шимся в комнату юнкерам:
— Погодите, я сейчас открою!
Он нарочно помедлил и, прислушавшись, выждал, пока на
лестнице окончательно умолкли шаги Строевой. Теперь его
ничто не удерживало, и, повернув ключ, он дернул на себя тя-
желую дверь, пропуская юнкеров.
Он не заметил, что совсем развиднелось, и понял это по
тому, как отчетливо вырисовались лица ворвавшихся в ком-
нату юнкеров. Знакомый по Гостиному приземистый юнкер на-
правил на него ружье и злобно выкрикнул:
— Сдавайся, немецкая сволочь!
Какой-то военный в стальной каске, которую теперь носили
только ударники из «батальона смерти», оттолкнув направлен-
ный на Немешаева штык, прикрикнул на юнкера, и Владимир
услышал гудящий бас Николая Гусева.
— Как вам не стыдно, юнкер, бросаться на безоружного!
И, наконец, это наш товарищ...
— Виноват! — растерялся юнкер и взял ружье к ноге.
214
— Проходите,— узнав, должно быть, Немешаева, сказал
он и отступил влево, давая проход.
Ни на кого не- глядя, Немешаев направился к выходу и,
уже находясь на пороге, повернулся к Николаю и с неожидан-
ной злобой сказал:
— Я никого не просил за меня заступаться.
п
Это был для Вареньки самый счастливый день, если не счи-
тать выпуска из института. Но выпуск был испорчен. В связи
с отречением государя воспитанниц первого класса, закончив-
ших основной курс Смольного института, выпустили на месяц
раньше — в апреле. Впервые был отменен и традиционный вы-
пускной бал.
В дополнительном — пепиньерском классе Варенька решила
не оставаться, выпуск прошел скучно и последний день пребы-
вания в институте почти не остался в памяти.
Обиднее всего было, что папа, точно назло, находился на
фронте, Елизавета Петровна уехала на несколько дней на
Иматру, и, кроме Нины и Аркадия Сергеевича, прославивше-
гося в прежние приезды в институт своими дурными манерами,
некому было даже приехать за Варенькой и поздравить ее
с окончанием Смольного.
Тем замечательнее был этот первый по-настоящему сча-
стливый день в ее жизни.
Совершенно неожиданно откуда-то с галицийской границы
приехал генерал. Словно по наитию, Варенька, почти три не-
дели пробывшая безвыездно в Разливе, на даче у Гусевых,
решила поехать в Питер и попала на Малый проспект ровно
за полчаса до появления отца.
Наконец, случилось еще одно удивительное совпадение. На-
кануне на даче у нее разболелся зуб и едва не распухла щека.
Она боялась, что будет флюс, дантиста в Разливе не оказа-
лось, но зуб сам перестал болеть, и именно в день приезда ге-
нерала.
И без того восторженная Варенька сегодня сияла так, что
даже старая ее нянька Луша, проходя по коридору, вполго-
лоса пробормотала длинное заклинанье от сглазу и трижды
сплюнула через левое плечо.
Отца Варенька узнала по его астматическому дыханию,
когда он еще был в прихожей. Генерал не успел раздеться, как
Варенька повисла у него на шее.
— Папка приехал, папка,— без счета повторяла она, попа-
дая губами то в колючие усы, то в жесткую кожу морщини-
215
стой, загорелой дотемна шеи и тормоша старого генерала так,
что у него захолонуло сердце.
— Варенька, дочечка моя,— еле успевая отвечать на поце-
луи дочери, бормотал генерал и подозрительно шмыгал носом.
Как Реутов ни крепился, он все-таки не выдержал, и Варенька
ощутила на губах солоноватый привкус слез.
Много лет Реутов отдавал дочери всю нежность, на кото-
рую был способен. Воспитывать трехлетнюю девочку, даже
при наличии опытной няньки и бонны, было совсем не простым
делом. Генерал не представлял себе, что педагогика такая
сложная и почти недоступная простым смертным наука.
Он отлично ладил с солдатами. После революции он был,
пожалуй, одним из очень немногих генералов, не боявшихся
эксцессов со стороны нижних чинов, знавших его по стрелко-
вому корпусу или еще раньше — по дивизии, которой он коман-
довал в начале войны. Даже в июне, спустя три месяца
после запрещения всякого титулования, многие из этих солдат,
порой даже сделавшись членами полковых, дивизионных и
всяких иных комитетов, обращаясь к Реутову, величали его
«вашим превосходительством», видимо, для того, чтобы под-
черкнуть свое особое отношение к нему. И генерал, притво-
ряясь недовольным, ворчливо говорил: «Называйте меня «гос-
подин генерал», как положено по новым приказам».
Но если с солдатами Реутов уживался всю свою жизнь и
легко понимал их, то Варенька всегда оставалась для него
загадкой.
Он изучил ее вкусы и наклонности, проявлял, как ему каза-
лось, редкое терпение и чудеса наблюдательности, но потом
выяснилось, что он не знает даже самых очевидных ее склон-
ностей.
Воспитывая единственную дочь, генерал со свойственной
ему добросовестностью, делавшей его прирожденным штаб-
ным, во всех подробностях вспоминал собственное свое детство
и старался дать Вареньке то, чего не получил от родителей,
воспитавших его с дореформенной и ненужной суровостью.
Отец Реутова, отставной майор и небогатый помещик, был
человек деспотичный и мелочной и под любой свой недостаток
подводил какой-нибудь принцип, или принцип, как тогда гово-
рили. Детей держали в черном теле, кормили скудно и не-
вкусно, а игрушки, кроме самодельных, попадали в детскую
разве тогда, когда приезжал кто-либо из богатых и щедрых
родственников.
Родителям говорили «вы», матери боялись, перед отцом
трепетали, и Реутов не помнил, чтобы отец говорил с ним как
с равным даже тогда, когда он был произведен в офицеры.
215
В детской господствовал страх, и он-то и вытеснял всякое
иное чувство к родителям.
Сделавшись взрослым, Реутов понял, что родители его
были ограниченными и неумными людьми. Давивший с детства
страх исчез, но пропало и уважение, а любовь или даже про-
стая привязанность к родителям не пришли. Почему-то помни-
лось все злое и несправедливое, что случалось в детстве, и,
уже став генералом, Реутов не мог простить покойному отцу
того, как тот просто так, для «острастки» выпорол его, трина-
дцатилетнего кадета, приехавшего на побывку домой.
Оставшись после скоропостижной смерти жены вдвоем
с Варенькой, Реутов решил не повторять отвратительных мето-
дов покойного отца и свои отношения с дочерью строить не на
страхе, а на любви и взаимном доверии.
Но получилось другое. Варенька любила его, называла
множеством ласкательных имен, осыпала поцелуями, но он
бессилен был заставить ее выполнить самое незначительное
свое требование, если ей этого не хотелось.
Он разрешал дочери делать то, что запрещал ему отстав-
ной майор, и даже сам наталкивал ее на те детские страсти и
увлечения, которые когда-то ему пришлось скрывать от само-
влюбленного и жестокого отца.
Когда Вареньке исполнилось четырнадцать лет, он разы-
скал собранные им в корпусе марки, из которых многие за эти
сорок лет сделались редкими. Не удовлетворившись этим, он
поехал на Невский, в магазин популярного среди коллекцио-
неров Августа Францевича, и купил тысячи две марок и не-
сколько великолепных альбомов. В течение ряда вечеров гене-
рал, вооружившись пинцетом, .чтобы не брать марки пальцами,
и тонкой бумагой для наклеивания, приводил в порядок все
это богатство.
В коллекции было все то, о чем он безнадежно мечтал ка-
детом. Среди марок попадались редкости, которых он в свое
время и в глаза не видел: австралийская без зубчиков с чер-
ным лебедем, финская первого выпуска, с синим кружочком,
старинная польская с двуглавым орлом и нерусской надписью,
треугольная Ниасса с шоколадной жирафой и огромная Со-
мали с вооруженными копьями неграми на панораме Джи-
бути. ..
Это было волнующее занятие — располагать в нужном по-
рядке все эти турецкие с арабскими завитками или персид-
ские со львом и солнцем почтовые марки, сличать их с описан-
ными в каталогах, отыскивать раритеты. Однажды генерал
даже почувствовал сердцебиение, обнаружив редчайшую анг-
лийскую марку в один пенни, и был жестоко разочарован,
когда, вооружившись лупой, выяснил, что на зубчиках ее ря-
217
дом с тисненным на красном фоне изображением королевы
Виктории стоит совсем не тот номер, которого требует каталог.
Всем этим генерал настолько увлекся, что впервые'в жизни
оказался неаккуратным, не дописав и отложив в сторону обе-
щанную в ежемесячный «Военный сборник» статью.
За эти вечера генерал даже помолодел и был очень, оби-
жен, когда Варенька не выразила никакой радости, получив
дорогой подарок. Спустя несколько месяцев Реутов почувство-
вал себя оскорбленным, узнав, что дочь подарила любовно
расклеенную им коллекцию кому-то из младших братьев своей
институтской подруги.
Равнодушной оказалась Варенька и к верховой езде, хотя
Реутов давно мечтал, выйдя в отставку, купить дачу на Чер-
ном море, завести верховых лошадей и по утрам вдвоем с до-
черью выезжать на прогулку по проложенному вдоль моря
шоссе.
Он представлял себе еще нежаркое, раннее утро, отхлынув-
шее от берега море, влажную, покрытую ракушками, а кое-где
и выброшенной рыбешкой гальку и темные, лесистые склоны
по ту сторону шоссе. Он как бы видел перед глазами идущих
размашистой рысью коней, лоснящиеся мускулистые шеи с ко-
ротко остриженной гривой, слышал звон подков о камни запу-
щенного шоссе, чувствовал рядом с собой Вареньку, совсем
уже взрослую, в черной длинной амазонке и смешном ци-
линдре. И так и не понял, почему она наотрез отказалась от
его щедрого предложения — подарить ей дорогую верховую
лошадь...
Он перестал понимать, что же может увлечь Вареньку, и
с огорчением думал, что дочь пошла совсем не в него, превра-
щаясь в рассудочную и светскую барышню.
В свою очередь Варенька расценивала все эти милые, но
нелепые поступки и намерения отца только как очередное чу-
дачество своенравного и доброго старика и, стараясь не оби-
жать отца, в глубине души посмеивалась над ним.
Но зато ее озадачивала полная неосведомленность Реутова
в таких простых и понятных вещах, которых нельзя было не
знать, прожив и половину жизни генерала.
Отец, например, ничего не понимал в модах, не мог отли-
чить валансьена от грубого фабричного кружева и не знал
даже того, что теперь давно никто не носит суженных у лоды-
жек юбок...
Два дня, вторник и среду, они провели вдвоем, расставаясь
разве что на ночь. Они переговорили обо всем, и все-таки мно-
гое еще осталось не рассказанным...
— Представь себе, к нам в институт приезжал... Керен-
218
ский. Ты бы видел, как его принимали... как вдовствующую
императрицу,— вспомнила Варенька.
— Почему как вдовствующую? — удивился генерал.
— Ты удивительно непонятливый. Из царствующего дома,
кроме вдовствующей, к нам никто не ездил... Я не помню,
чтобы хоть раз приехал сам государь... Но Керенский! Боже
мой, как мы его встретили! Нас построили в Белом зале, и мы
приветствовали его вот так...— Варенька сделала замыслова-
тый реверанс.— Потом Керенский сказал, что мы должны хо-
рошо учиться, чтобы быть достойными... ре-во-лю-ци-и... и
что наш Смольный будет существовать так, как существовал
до отречения... Но я все равно решила не оставаться в пе-
пиньерском. Кстати, это правда, что Керенский будет вместо
государя? .. Говорят, он женится на великой княжне... Не то
на Татьяне, не то на Ольге...
— Кто тебе сказал эту чепуху? Один был... а второй—'
того хуже...— побагровел генерал.
Кем был, по его мнению, последний царь, Реутов так и не
договорил, во-время вспомнив, что говорит не с солдатами,
а с дочерью, только что выпущенной из закрытого и привиле-
гированного учебного заведения.
— Не знаю, почему ты так вооружен против Керенского?
У нас весь первый класс его начал обожать. И второй тоже,—
обиженно сказала Варенька.
— А ты? — подозрительно спросил генерал.
— Конечно, нет/ Честное слово, нет,— покраснела Ва-
ренька.
В институтской ее шкатулке вместе с лентами, нитками и
всякой мелочью лежал конверт с вырезанным из какого-то
журнала портретом Керенского. То, что новый военный и мор-
ской министр был некрасив, мало ее смущало. Большинство
институтских учителей, в которых она попеременно влюбля-
лась, были куда старше и уродливее его. Наконец в институте
влюблялись даже в истопников... Но сказать об этом отцу она
не решалась. Генерал ревновал ее к любым самым невинным
увлечениям.
— Кстати, почему ты не сдержал своего слова? Но сначала
скажи: как у тебя с наступлением? — внезапно вспомнила Ва-
ренька.
— Каким наступлением?
— О котором писали в газетах.
— Да так, ничего,— помрачнел генерал. О неудавшемся
наступлении на Юго-западном фронте он не мог вспомнить без
огорчения и боли и говорить об этом с дочерью не хотел.
Скрыл он от Вареньки и то, что, выступив на штабном со-
вещании с резкой критикой этого наступления и наговорив
219
лишнего прискакавшему из Питера Керенскому, вынужден
был оставить должность генерал-квартирмейстера Юго-запад-
ного фронта и выбыть в ставку для нового назначения. По
пути в Могилев он и заехал так внезапно домой.
— Хорошо. А как с обещанием? — повторила Варенька.
Тут только Реутов вспомнил, что из-за этого проклятого
наступления не поздравил дочь с днем рождения.
— Ты, наверно, забыл?
— Ничего я не забыл, отлично помнил. И тогда же депешу
дал. А что она не дошла — так теперь на телеграфе такое де-
лается, что даже боевые приказы по неделям лежат. И о по-
дарке помню,— соврал он.
«Серьги? Нет, не серьги. А может, браслет? Или часы?» —
гадал Реутов, сбитый с толку тем, что в свое время наобещал
Вареньке всякую всячину по самым разнообразным поводам:
в связи с окончанием института, ко дню рождения, и за круг-
лые двенадцать во второй четверти, и еще за что-то, и вовсе
вылетевшее из головы.
«Нет, не часы. Ага, значит, туалетный прибор. Неужели ве-
лосипед?» — терялся генерал.
— Значит, ты мне сегодня купишь обещанный жемчуг,—
нетерпеливо напомнила Варенька, догадавшаяся по сконфу-
женному- виду отца, что он решительно ничего не помнит.
— Ну конечно, жемчуг, ну конечно, куплю,— обрадовался
Реутов и самодовольно прибавил: — Ну .вот, а ты еще меня
уверяла, что забыл...
Нитка мелкого жемчуга, которую Варенька как-то увидела
в широко рекламировавшемся магазине Линдена у Знаменской
площади, стоила не ахти как дорого. Реутов вспомнил, что
разговор об этом жемчуге шел еще в прошлом году и ини-
циатором его был сам же он.
— Вот и отлично, сегодня же куплю,— засуетился гене-
рал,— благо на улицах успокоилось... А то ведь такое де-
лалось. ..
И'четвертого июля, во вторник, и вчера, в среду, по улицам
шли толпы солдат и рабочих, время от времени поднималась
стрельба и с кухни кто-нибудь приносил пугающий, но всегда
 оказывавшийся неверным слух, что власть переменилась и
вместо Керенского назначен простой солдат...
Слухам этим Реутов не верил и все же не проявлял осо-
бого желания появляться с дочерью в городе, в котором шли
беспорядки. Но вчера в Питере стало тише и на Большом
проспекте вместо демонстрантов, появились казаки...
— Ты пойди, Варенька, скажи, чтобы лошадей подали,—
распорядился генерал.
220
Собственного выезда он не держал ё канала войны, пред-
почитая в редкие свои приезды с фронта пользоваться нани-
маемым в каретном извозе экипажем. Возил Реутовых один и
тот же здоровенный, разбойничьего вида кучер, да и коляску
и лошадей хозяин заведения старался посылать тех же.
— Ну как, Никодим, не переменилась власть-то? — весело
спросил генерал, усаживаясь рядом с Варенькой в сверкаю-
щую свежим лаком коляску.
— Ас чего ей меняться, власти-то, ваше превосходитель-
ство? И без того кто хошь, тот и правит,— осуждающе сказал
кучер, одетый, несмотря на июль, в подбитый ватой кафтан и
потому кажущийся на высоких своих козлах громоздким, как
памятник.— Нешто это власть, ваше превосходительство! Абла-
каты да скубенты. Какой с них прок?
Слова «адвокаты» и «студенты» он нарочно корежил, как
умышленно же титуловал Реутова отмененным «превосходи-
.тельством».
— Опять же, ваше превосходительство, и’ то понимать
надо: что дите без матери, что народ без царя,— чтобы еще
чем-нибудь польстить постоянному ездоку, сказал он и натянул
вожжи.
— Поедешь через Троицкий мост,— приказал Реутов.
В городе, как и предполагал генерал, было спокойно. Но
на перекрестках вместо недавних милиционеров из вооружен-
ных студентов и бойскаутов стояли казачьи и юнкерские па-
трули. Ближе к мосту, где еще недавно было не пройти от па-
ломничавших к особняку Кшесинской матросов, желтели ру-
бахи заполнивших Троицкую площадь и Александровский
парк солдат.
— Какого полка? — останавливая коляску, спросил Реутов
у подвернувшегося фельдфебеля.
— Самокатчики, ваше превосходительство, на усмирение
присланы,— вытянулся фельдфебель.
Коляска, мягко шурша дутыми шинами по брусчатке
огромного моста, миновала Неву и, свернув на Французскую
набережную, сделалась неслышной; одни лишь копыта легко
постукивали о торцовую мостовую.
На набережной стояли спешенные казаки. Они вытягива-
лись во фронт при виде широких генеральских погон Реутова,
но Варенька заметила, что отец почему-то мрачнел, неодобри-
тельно поглядывал на казачьи чубы и неохотно прикладывал
свою старческую руку к козырьку.
Не доезжая до Литейного моста, генерал снова приказал
Никодиму придержать лошадей и подозвал к себе какого-то
подхорунжего, расположившегося с десятком казаков у самого
парапета гранитной набережной.
221
— Казаки? — буркнул Реутов.
— Так точно, ваше превосходительство. Четырнадцатого
Донского казачьего.— лихо отрапортовал подхорунжий.
— С фронта?
— Так точно, с фронта. Из Пятой армии.
— Зачем посланы?
— Известное дело, ваше превосходительство, жидов и боль-
шевиков бить,— осклабился казак.
— Немцев надо было бить... на фронте,— сердито сказал
Реутов и яростно бросил обернувшемуся было кучеру: — Свер-
нешь на Литейный...
На Литейном было полно кавалеристов. Чубов у них не
было, защитные шаровары не имели лампасов, но потные лица
имели такое же зверское выражение, как у только что встре-
ченных казаков.
«Как хорошо, что папа — генерал, и я могу никого не
бояться»,— подумала Варенька и благодарно прижалась к
отцу.
Коляска уже с трудом пробиралась через толпу. Около ка-
валеристов шныряли подозрительные чуйки, лавочники или
дворники, судя по синим картузам и жирным, как у мясников,
затылкам. Многие были навеселе, но и среди кавалеристов
было порядочно пьяных.
Толпа настолько сгустилась, что Никодим только и делал,
что покрикивал с козел, хотя лошади шли шагом. В толпе
появились казаки и юнкера. Попадалось немало и офицеров.
На углу Шпалерной лошади окончательно встали. Толпа обра-
зовала круг, и из него до Вареньки неожиданно донесся отча-
янный крик.
— Не гляди, Варенька! — Реутов побледнел и, поднявшись,
попытался заслонить что-то спиной от вскочившей на ноги
дочери.
Коляска имела высоко, на английский манер, поставленный
кузов, и Варенька, оказавшись выше сгрудившихся около эки-
пажа людей, разглядела ужасное зрелище во всех его страш-
ных подробностях.
Пять или шесть кавалеристов и юнкеров избивали невзрач-
ного, слабосильного человека в потертом пиджаке, не то ма-
стерового, не то мелкого приказчика. Окровавленный, с рассе-
ченным лбом, человек этот силился встать, но тотчас же па-
дал, сбитый ударом сапога или приклада. Особенно свирепо
расправлялся с несчастным плечистый юнкер с потным квад-
ратным лицом. По мостовой на свободном пространстве между
избиваемым и глазевшей на зверскую расправу толпой были
разбросаны смятые, газеты.
«Листок правды»,— почему-то запомнилось Вареньке,
222
— Да не гляди ты,— в отчаянии выкрикнул генерал и, опу-
стив помертвевшую дочь на сиденье коляски, застучал кула-
ком по могучей спине Никодима.— Гони!—теряя сознание от
отвращения и ужаса, как бы сквозь сон услышала Варенька.
Ей сделалось дурно, в голове .помутнело, и последнее, что
осталось у нее в памяти, был вытянувшийся во весь свой рост
громадный Никодим и заглушивший все остальные звуки его
разбойничий голос:
— Бе-ре-ги-ись!
Очнулась она уже на Малом проспекте, почти у самого
дома. Первое, что увидела Варенька, было негодующее лицо
отца. Щеки его были в багровых пятнах, руки, которыми он
поддерживал ее за плечи, тряслись.
— Какие мерзавцы, убивать безоружного...— бормотал он.
— Стало быть, ихнюю жидовскую газетку продавал, за то
и порешили...— начал было обернувшийся с козел’кучер, но,
увидев разгневанное лицо генерала, умелым движением вож-
жей перевел разгоряченных лошадей в шаг.
Окровавленное лицо неизвестного снова встало перед гла-
зами Вареньки, ей вдруг померещилась придавленная чьим-то
сапогом рука с расплющенными багровыми пальцами, и она
опять почувствовала себя настолько нехорошо, что не заме-
тила, как попала домой.
Кто-то, вероятно генерал, уложил ее на широкий диван, от
положенного на лоб мокрого платка нестерпимо пахло уксу-
сом, плачущая Луша, расплескивая воду, протягивала стакан,
стены знакомого папиного кабинета все еще качались. Ва-
реньке мучительно захотелось закричать, но крик не полу-
чился, и она забилась в беззвучной и неудержимой истерике.
— Варенька! — хватаясь за голову, простонал Реутов.—
Варенька!
ш
Посторонний человек, случайно очутившийся в огромном,
увешанном портретами генералов кабинете главнокомандую-
щего войск Петроградского военного округа, решил бы, что
присутствует при очередном докладе. Слегка наклонившись
над резным письменным столом, лысоватый морской офицер
предупредительно раскладывал схемы, вынутые из сафьяновой
папки, и говорил тем скучным голосом, который испокон веков
отличает штабных докладчиков. Довольно равнодушно слушал
его и тот, к кому адресовался докладчик,— откинувшийся
в кресле моложавый генерал в серой черкеске с серебряными
гозырями и дорогим кинжалом у пояса.
223
— Я сейчас же сообщу по беспроволочному .телеграфу
в Ревель, чтобы выслали миноносец,— заканчивая, сказал мор-
ской офицер.
— Конечно, шифром,— напомнил генерал.
— Само собой разумеется, ваше превосходительство. Ни-
кто, кроме адмирала, не должен знать содержания приказа.
— И вы надеетесь...
— Не сомневаюсь, ваше превосходительство. Миноносец
через два часа будет на месте и без труда пустит ко дну все
эти барженки и лодки.
— Не опоздает?
— Погрузка только началась. Наконец надо дать им выйти
в море. Не топить же у берега.
— Да, конечно.
— Я намечал «Стерегущий». Но это — дело самого адми-
рала.
— Ну, дай бог,— расчувствовался генерал и чуть было не
перекрестился, но, раздумав, опустил руку.— Если вам это
удастся, я смогу только посочувствовать такому способу пита-
ния рыбок в Финском заливе...
'Докладчик осторожно рассмеялся. Собрав со стола бумаги,
он устремил глаза ца генерала и, убедившись, что дополни-
тельных вопросов нет, собрался покинуть кабинет.
— Нет, вы это замечательно придумали,— похвалил гене-
рал и, вскочив с кресла, заходил по кабинету, развевая полы
черкески,— пловучие мины... Флотилия не ждет нападения и
ничего не поймет... А ведь это, при самом скромном подсчете,
тысячи три душ...
-— Все пять, ваше превосходительство, я уточнял цифры,—
поспешно поправил докладчик.
— Да хоть бы и три, и то не поверил бы в такое счастье,—
сказал генерал.
Присутствовавший при разговоре этом человек был бы не-*
сказанно удивлен, узнав, что морской офицер не только не был
подчинен генералу, но стоял на более высокой ступени слу-
жебной лестницы, занимая должность товарища военного и
морского министра России. Генерал в черкеске командовал
войсками округа. Флотилия же, которую они замыслили пото-
пить, состояла из пароходов и барж; на них два дня назад
из Кронштадта прибыли большевистски настроенные военные
моряки.
Исполком и Временное правительство гарантировали крон-
штадтцам неприкосновенность и безопасное возвращение
к себе. Матросы начали грузиться, и тогда у помощника Ке-
ренского и возник подлый план, одобренный генералом.
Официальные права командующего округом были невелики.
224
Но расправа с мирной большевистской демонстрацией сделала
недавно произведенного в Генералы полковника Половцева
центральной фигурой заговора против революции, созревшего
в министерских кабинетах и посольских особняках Петрограда.
Английский посол Бьюкенен не случайно так лестно гово-
рил о Половцеве,— нового командующего округом всегда от-
личали свойственные коннику лихость и решительность.
Большую часть войны он провел в скромной должности на-
чальника штаба Туземной, или Дикой дивизии. Дивизией одно
время командовал брат царя Михаил, и ловкий конник решил
использовать высокое знакомство. За два дня до февральской
революции он приехал в ставку, добился приглашения к цар-
скому столу и представился Николаю. Через неделю по непо-
нятному капризу судьбы он сделался фактическим помощни-
ком первого «революционного» военного министра октябриста
Гучкова. Еще через два месяца он стал генералом и был Вре-
менным правительством облечен властью над двухсоттысяч-
ным гарнизоном Питера.
В июльские дни Керенского в Петрограде не было. В сто-
лицу вместе с вызванными с фронта карательными частями он
вернулся только шестого, когда демонстрация была уже раз-
громлена.
К этому времени Половцев чувствовал себя неограничен-
ным диктатором. Он превосходно владел английским языком
и легко получал от Бьюкенена идеи, которые сразу же и при-
том искренне начинал считать своими; он еще меньше этого
спесивого иностранца понимал, что делается в стране.
Сделавшись главнокомандующим войск самого решающего
в революционной России военного округа, Половцев не знал
разницы между эсдеками и эсерами.
— Вы там узнайте для меня всю эту музыку,— приказал
он адъютанту.
Адъютант, поговорив с кем-то, доложил, что эсдеки — это
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь», а эсеры — «Земля и
воля».
— С меня этого больше чем достаточно,— удовлетворенно
сказал Половцев.
Проводив помощника Керенского, генерал окунулся во мно-
жество хлопот, навалившихся на него в связи с событиями
в столице. Конногвардейцы из Павловска, отличившиеся
пальбой на Литейном, притащили арестованную и избитую
ими большевичку. Надо было поглядеть на задержанную и
похвалить артиллеристов за отличный почин. Поминутно отры-
вали министры. Уже два дня как с перепугу они переехали на
Дворцовую площадь, в помещение штаба. Толку от них было
Две семьи
225
мало, они больше мешали, но -зато охотно скрепляли своими
министерскими подписями любое решение командующего. А ре-
шать приходилось многое.
У генерала даже дух захватывало от открывшихся перед
ним блестящих перспектив. Вся эта «левая» шантрапа из пра-
вительства и исполкома была настолько напугана призраком
большевистской революции, что шла на все.
Генерал испытывал ощущение удачливого игрока, пошед-
шего по банку с десяткой на руках и уже вытаскивавшего туза.
Наконец-то можно было расправиться с висельниками, ис-
портившими ему столько крови. Проект приказа о расформи-
ровании обольшевиченных полков округа был заготовлен, ми-
нистры возражать не станут, надо только заставить этих мень-
шевичков и эсеров из исполкома дать согласие...
Солдат расформированных полков Половцев решил исполь-
зовать на постройке Мурманской железной дороги. Условия
там были похлеще каторги...
В первую очередь разоружался Пулеметный полк, стояв-
ший на Выборгской стороне. Против пулеметчиков были дви-
нуты орудия, разоружение их генерал решил произвести с пом-
пой — у Александровской колонны перед окнами Зимнего и
штаба.
На очереди было и другое важное мероприятие. Надо было
поссорить Временное правительство, исполком и Керенского.
Не зря кто-то из великих людей древности говорил: «Дели и
повелевай».
«Позвольте, позвольте, кто же это выдумал?» — подумал
Половцев, но припомнить автора изречения ему так и не дали.
От Керенского пришла телеграмма — он требовал, чтобы дви-
нутым в столицу войскам и ему самому была устроена торже-
ственная встреча.
«Этот «рябчик» сам лезет на скандал»,— удовлетворенно
подумал генерал, по полковой привычке называя Керенского
презрительной кличкой, дававшейся совершенно штатским
людям.
Он засадил строевое отделение штаба за план города.
Поезд «рябчика» прибывал на Царскосельский вокзал, надо
было точно рассчитать, сколько понадобится войск, чтобы вы-
строить солдат шпалерами от вокзала до Зимнего.
«Рябчику не терпится сделаться Наполеоном. В Зимний он
переехал, с женой развелся, красный флажок на автомобиле
заменил андреевским, адъютантов завел,— рассуждал Полов^
цев.— Черт с ним, устрою ему еще и царскую встречу».
Генерал представил себе, как раздуют эту историю левые
газеты и какой шум поднимется даже в трусливом исполкоме,
и с удовольствием вспомнил, как уговорил однажды Керен-
226
ского устроить парад в Павловске. И тогда «рябчик» не понял,
что все это устроено ему на погибель...	,
На парад была выведена конная гвардия. В дворцовых ко-
нюшнях для Керенского разыскали белую лошадь огромного
роста, на ней принимал парады свергнутый царь.
Ездить верхом «рябчик» не умел. Он норовил принимать
парад с автомобиля, но Половцев сумел быть красноречивым.
Керенский согласился, но, боже мой, что это было за зре-
лище. ..
Оба повода, мундштучный и трензельный, военный министр
держал в разных руках. Около царской лошади бежали при-
дворные конюхи. Один поворачивал морду коня, второй дер-
жался за хвост, сторожа, как бы не упал всадник...
Павловский парад вызвал шум в исполкоме, и генерал от
удовольствия только потирал руки. Зато уж сегодняшняя
встреча...
Половцеву даже не дали додумать, к чему поведут все те
хлопоты, за которые так энергично взялся штаб округа.
В кабинет ворвались расстроенные министры и потребовали
немедленной отмены парада.
Тотчас же начались тревожные звонки из исполкома, из ре-
дакций газет, из городской думы и каких-то комиссий и под-
комиссий, и генерал, кусая себе губы, признался, что потерпел
неудачу.
Отданные полкам распоряжения пришлось отменить. За
оградой Царскосельского вокзала построились одни только
конногвардейцы и сотня казаков.
Поезд с «рябчиком» пришел с опозданием; белые ночи
только отошли, но темнело поздно, и на дебаркадере было
только чуть пасмурнее, чем в обычные бессолнечные петер-
бургские дни.
Генерал занял место на правом фланге почетного караула,
но «рябчик», едва выскочив из салон-вагона, сделал обижен-
ное лицо и волком посмотрел и на жидковатый караул и на
самого Половцева.
За эти дни Керенский сделался каким-то другим; казакам
сказал «здравствуйте, казаки», не прибавив обычного «това-
рищи», и так небрежно кивнул Половцеву, что тот сразу же
понял: «Испугался конкуренции. И съест. Как пить даст, сло-
пает».
Едва обойдя почетный караул, «рябчик» подошел к гене-
ралу и начал ему выговаривать за бесконечные уступки Со-
ветам.
— Помилуйте, какие же это уступки...— обиделся гене-
рал. Но Керенский не стал слушать и укатил на Дворцовую
площадь.
15*
227
Но в Зимний он не вернулся и покамест обосновался в тех
комнатах, в которых неизвестно зачем третьи сутки болтались
министры.
С приездом Керенского стоявшая в штабе сутолока усили-
лась, по коридорам шла непрерывная беготня, сновали везде-
сущие адъютанты военного министра, нашившие на френчи
флигель-адъютантские аксельбанты. Сам «рябчик», не стес-
няясь, что его слышат посторонние, орал на министров, и.
они покорно сносили и его грубость и этот непозволительный
крик.
«Вышибет»,— огорченно решил Половцев. По тому, как
держался с ним «рябчик», он понял, что дни его на посту
командующего сочтены, и решил по крайней мере отыграться
на большевиках.
У Керенского удалось вырвать составленный и утвержден-
ный остальными министрами еще до его возвращения список
большевиков, подлежащих немедленному аресту.
Вместе с офицерами, предназначенными для производства
арестов, в обширной приемной командующего толпились ка-
кие-то сомнительные личности в котелках и пальто цвета горо-
хового супа.
— Это что за чучела? — спросил Половцев у подвернувше-
гося под руку начальника контрразведки.
— Весьма сведущие люди. И совершенно необходимы для
таких операций,— доложил начальник контрразведки и пояс-
нил, понизив голос: — Из бывшего охранного... Филеры...
— А-а...— неопределенно сказал Половцев.
Командующего попрежпему дергали. Он закрылся в своем
кабинете, но и здесь ему не давали покоя.
Звонили из Гатчины.
— Слушаю, ваше императорское высочество! — вытянулся
Половцев, узнав знакомый голос.— Что? Да, все идет отлично.
Аресты? Да, продолжаются... Как русский человек, не мог
иначе... Будет исполнено, ваше императорское высочество.
Говорил находящийся под домашним арестом великий
князь Михаил, обеспокоенный событиями в Петрограде.
Едва Половцев повесил телефонную трубку, как позвонил
Бьюкенен.
— Слушаю вас, сэр,— перейдя на английский язык, снова
вытянулся Половцев. Он отлично знал, что когда стоишь по
команде «смирно», то и голос, даже по телефону, звучит
совсем по-иному — уважительно и покорно.
Английский посол надолго задержал генерала у телефона.
Начавшиеся аресты большевиков Бьюкенен одобрил, ска-
зав, что это надо было сделать на месяц раньше, и посовето-
вал выпустить воззвание к населению столицы.
228
— Как вы думаете, какой документ был бы сейчас наибо-
лее подходящим? — спросил посол.
— Я полагаю, сэр, это должен быть короткий приказ за
моей подписью. В том духе, что, мол, всех к черту, слушаться
моей команды. А затем продолжать беспощадное истребление
большевиков...
— Если бы в вашем правительстве был хоть один такой
решительный человек,— вздохнул Бьюкенен, и на какое-то
время генерал забыл о причиненных ему Керенским неприят-
ностях.
Но ненавистный «рябчик» снова — и на этот раз даже
заочно — испортил ему настроение.
В дверь постучали. Вернулся офицер, ездивший арестовы-
вать Троцкого.
— Привезли? — оживившись, спросил Половцев.
— Какое там! Приехал по адресу, а там сам военный ми-
нистр. Мы, понятно, сразу ретировались,— огорченно расска-
зал офицер.
«Этак он мне всю обедню испортит»,— сокрушенно поду-
мал генерал и побежал к Керенскому — сказать, что так поря-
дочные министры не поступают. Но Керенского в штабе не
оказалось, и, остыв, Половцев вернулся к обычным своим
делам.
— Разрешите, ваше превосходительство. Прапорщик Губ-
кин. Явился в ваше распоряжение. Назначен командовать от-
рядом, направляющимся в Териоки. Для поимки Ленина,—
представился прапорщик с прыщавым лицом.
— Это хорошо, что в Териоки. Но попробуйте поискать еще
и в Разливе,— подумав, добавил генерал.
О Разливе почему-то упомянул всезнающий английский
посол.
— Слушаюсь, ваше превосходительство! — Прапорщик
стукнул каблуками и собрался уходить.
— Вы вот еще что... Возьмите там, в приемной, кого-ни-
будь из этих... словом, сведущего человека,— нажимая на
слово «сведущий» сказал Половцев.
— Я уже побеспокоился и захватил кого следует,— скромно
сказал прапорщик, и генералу сразу же понравилась эта пред-
усмотрительность. Но прапорщик оказался и вовсе догадли-
вым.— Разрешите спросить, ваше превосходительство: Леница
в каком виде прикажете доставить — в целом или разо-
бранном?
— Это как вам будет угодно, прапорщик,— повеселел гене-
рал и многозначительно прибавил: — Помните только, что аре-
стованные часто делают попытки к бегству.
229
— Понимаю, ваше превосходительство, все понимаю,—
сказал прапорщик тоном, не оставлявшим никаких сомнений
в его намерениях, и главнокомандующий войск округа‘не пре-
минул тут же осведомиться, не подошел ли у прапорщика срок
его производства в подпоручики.
ГЛАВА. ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
I
— Браво, Нина Аркадьевна, брависсимо! Вы прошли мы-
шеловку и скоро выйдете в разбойники,— с преувеличенным
восторгом сказал ухаживавший за Ниной студент, гостив-
ший на соседней даче. Он учился в Институте инженеров
путей сообщения и, в белом кителе с золотыми наплечниками
и фуражке с крохотными полями, напоминал прусского офи-
цера.
— Кажется, да...— думая о другом, сказала Нина и вне-
запно отбросила крокетный молоток.— Не хочу я больше.
Она отошла к сидевшей в гамаке Елизавете Петровне и,
заломив руки, с надрывом сказала:
— Как все это глупо, тетя. Мы сидим на даче, играем
в крокет, купаемся в озере и думаем, что ничего не случилось.
Папа настоял, чтобы я ушла из батальона Бочкаревой. Бочка-
рева юлит перед ним, как-никак он товарищ министра; она
дала мне отпуск, хотя я всего пять дней пробыла в батальоне,
и вот я опять в своем любимом платье... Здесь, на даче.
А в России делается бог знает что, все гибнет, революция
в опасности, и нам, как обывателям, все равно... Не могу,
стыдно... Я сегодня же уеду в Питер...
— Я бросила балет, не возвращаюсь в Москву и сбежала
сюда к вам, потому что нервы мои не выдерживают,— в тон
племяннице пожаловалась Елизавета Петровна,— потому что
не выношу этого хамства, грубости, злобы... В России больше
нельзя жить, господин Массино!'—повернулась она к своему
гостю, только сегодня приехавшему на дачу.
— Вчера я говорил с нашим послом господином Нулан-
сом. Он считает, что только военная диктатура может покон-
чить с большевиками и анархией,— сказал Рейли.
Выбритый до синевы, надушенный и одетый в легкий спор-
тивный костюм, капитан английской секретной службы был
совсем не похож на того бывалого фронтового солдата, кото-
рым приходил не так уж давно на Стебутовские женские
курсы.
230
Теперь Рейли стоял, небрежно прислонившись к стволу бе-
резы, и с£м верил, что он французский подданный, богатый
алжирский коммерсант Массино.
— Говорят о назначении сюда Савинкова. Это необыкно-
венный человек. Может быть, он сумеет сделать то, что .никому
не удается. Говорят, что по его настоянию на фронте введена
смертная казнь,— на мгновение оживилась Нина и снова по-
никла.— Все говорят, говорят, и от. всего этого идет голова
кругом, и ничего нельзя понять... А у нас дома, тетя? Петя
совсем отбился от рук, спутался с анархистами.
— Я помню, как он перешел во второй класс. С наградой.
У него были волосы, как лен... Боже мой, как это давно
было! — вздохнула Елизавета Петровна.
— Теперь он пропадает средй уголовного сброда. Дачу
Дурново от анархистов очистили, они переехали в какие-то
особняки. И Петя с ними...— с горечью сказала Нина.— Ни-
колай все еще на фронте. Раненый офицер, его однополчанин,
рассказывал: за несколько дней до наступления полк, в кото-
ром служит Николай, снялся с позиций и ушел в тыл. В око-
пах осталась только рота Николая и еще одна... из «баталь-
она смерти». И это сделал какой-то солдат... Лопатин... Род-
ственник нашей горничной.
— Господин Нуланс говорил мне, что русское наступление,
несмотря на его неудачу, все-таки благотворно отозвалось на
положении Западного фронта,— сказал Рейли.
— Не знаю,— отмахнулась Нина,— не знаю... Все так не-
лепо, тетя. Папа с утра до ночи на заседаниях, в городской
думе, в министерстве... Не понимаю, зачем он принял пост
товарища министра? Все эти министерства стоят на песке и
в них только и делают, что говорят... Питер завален шелухой
от семечек. Даже Феня всю весну ходила по митингам. Я так
устала от всего этого и больше всего от собственного бездей-
ствия и никчемности...
— Нина Аркадьевна, ваш ход,— напомнил путеец и пома-
хал крокетным молотком с таким видом, словно собирался
один загнать в проволочные ворота все разбросанные на пло-
щадке шары.
— Не буду, господа, надоело, — резко сказала Нина.
Ее раздражала уже эта шумная компания, весь день тол-
кавшаяся на даче, хотя она сама зазвала их всех к себе.
Кроме путейца, на крокетной площадке возился, поднимая
поваленные ворота, студент-медик в чесучовой блузе и новень-
ких синих брюках. Рядом с площадкой в плетеных креслах по-
лулежали две очень похожие друг на друга, некрасивые до
уродства и чрезмерно кокетливые дачницы и игриво болтали
ногами в ажурных, как кружево, модных чулках. На дачницах
231
были совершенно одинаковые, с многочисленными воланами
белые платья из батиста или маркизета, через который про-
свечивали продернутые в белье ленточки — у одной розовые,
у другой голубые,
— Действительно, господа, надоело,— поддержала Нину
дачница с розовыми ленточками,— И вообще не представляю,
куда деваться в этом Разливе. Такая тоска! ..
— Может быть, на станцию пройдем, господа? К поезду?—
предложил медик.
Душный июльский день близился к концу. Заходившее за
невидимым озером солнце озаряло вершины берез, но пестрые
стволы их были тронуты голубой акварелью. За палисадником
стеной стояли кусты отцветшей сирени, и сквозь потемневшую
листву проглядывали черные уже окна двухэтажной дачи.
Только наверху, на крыше, в крохотном слуховом оконце, еще
рдели, словно расплавленные в огне, оранжевые стекла.
Откуда-то со стороны станции прозвучал паровозный гудок,
и дачница с просвечивающими сквозь тонкую ткань голубыми
ленточками решительно поднялась с кресла.
— Петроградский подходит. Идемте, господа. Но что
это? — удивилась она.
В калитку облинявшей садовой решетки гуськом входили
юнкера и вооруженные гимназисты, видимо бойскауты. Взя-
тые наперевес винтовки с навинченными на -них штыками явно
мешали, и, проскальзывая через узкий проход, юнкер высво-
бождал левую руку и локтем правой прижимал к себе пры-
гающее ружье. Миновав калитку, юнкер приводил винтовку
в прежнее положение и занимал свое место в рассыпавшейся '
по палисаднику цепи. Те же движения, подражая юнкерам,
проделывали и бойскауты. Влед за ними в ограду вошел
командующий странным отрядом прапорщик. На рукаве ще-
гольского кителя прапорщика был нашит суконный щит с че-
репом и скрещенными костями, на шашке алел анненский
темляк.
Прапорщика, почтительно семеня, сопровождала неопреде-
ленная личность в круглом котелке и неуклюжем пальто того
самого цвета, из-за которого тайных агентов охранки прозвали
«гороховыми пальто».
— Не сюда, господин прапорщик. Надо искать правее,—
осторожно сказал человек в гороховом пальто.
— Почему не сюда? — поморщился прапорщик.— Надо
обыскать все дачи подряд.
— Извиняюсь, господин прапорщик, с девятьсот девятого
на этой станции работаю и все эти дачи, кар свои пять,
знаю,— проскользнув в калитку, настаивал человек в горохо-
23?
вом пальто.— Здесь присяжный поверенный господин Гусев
живут. Трудовик. Я за ними в прежнее время самолично на-
блюдение вел. Вполне порядочный господин. И уж насчет того,
чтобы у них кто скрывался, не допускаю-с.
— Не допускаешь. А вдруг? — недоверчиво переспросил
прапорщик и угрожающе добавил: — Смотри, Сучкин, голову
откручу.
— Сукин, ваше благородие, а не Сучкин,— обиженно ска-
зала личность.— Меня, извиняюсь, сам покойный пристав, по-
мяни господи их душу, одобряли. Я, может, за выслугу лет
личным почетным гражданином удостоен. Конечно, фамилия
у меня непотребная-с— Сукин. Только я на высочайшее имя
подавал, чтобы заменили на Суков... А уж насчет службы —
не сомневайтесь. Даже теперь, при свободе, держат для на-
ружного наблюдения. Даром что прежний филер,— похва-
стался он.—-Вы уж поверьте, не может он здесь укрываться.
На соседних дачах — верно, стоит пошарить... Где победнее
или у мастеровых, у которых собственные домишки есть.
А здесь ни к чему... Пустая затрата-с времени. И притом не-
довольство. А они и вовсе обидеться могут... и нажаловаться.
— Кто они? — не понял прапорщик.
— Господин Гусев. И очень свободно. Они как-никак при
Керенском состоят в товарищах министра, так уж как бы чего
не вышло,— с жаром сказал Сукин.
— Я не понимаю, врываться в порядочный дом! .. Даже не
поздороваться, с дамами и не попросить разрешения! — по-
дойдя к прапорщику, возмущенно заговорила Нина.
— Действительно, господа, принять нас за большеви-
ков! — обиженно подхватила дачница с розовыми ленточками.
— Пардон, мадемуазель. Разрешите, прапорщик Губкин,—
сделав вид,*что только сейчас заметил дачников, стукнул каб-
луками офицер,— прибыл с вверенным мне отрядом для по-
имки немецкого шпиона Ленина. И вынужден обыскать все
дачи...
— Знай я, где скрывается Ленин, я бы сама...
Нина не договорила, но жест ее был настолько красноре-
чив, что прапорщик приказал юнкерам и гимназистам стоять
«вольно».
— Попадись Ленин в мои рукй» я бы тоже не стал цере-
мониться. Разрешите закурить, мадемуазель?— галантно спро-
сил прапорщик и, достав коробку уже редкого «Зефира», пред-
ложил студентам и юнкерам папиросы.
— Я, господа, и генералу Половцеву, командующему
войсками округа, докладывал,— прцсев на садовую скамью,
рассказывал прапорщик:*—«Учту, ваше превосходительство,
что арестованные делают попытки к бегству...»
233
— А если Ленин не попытается бежать?—спросил похо-
жий на мальчика юнкер и покраснел.
— Не попытается. Эх вы, птенчик!— засмеялся прапорщик,
оскалив редкие и гнилые зубы.— А мы заставим. По-
няли вы? Прошу прощенья, господа,— снова приложив руку
к козырьку, сказал он и повернулся к Сукину.— Пошли,
Сучкин.
— Сукин, ваше благородие,— жалко поправил филер,—
а по высочайшему повеленью могу именоваться Суков.
— Ну и отлично,—согласился прапорщик,— Сукин так Су-
кин. .. Пошли!
Позируя перед дачницами, он построил юнкеров и бой-
скаутов и, придерживая рукой шашку с анненским темляком,
скомандовал:
— На право-п равняясь! Ряды вздвой! Эй вы, фендрик,—
заорал он на замешкавшегося гимназиста,— вас,- что же, от-
дельно в строй приглашать? Марш на место! Бегом!
Подхватив винтовку, гимназист рысцой добежал до строя.
— Не сюда. Марш на левый! Жив-ва! Л-левое пле-чо-п
вперед. Шагом аршь!— косясь на. дачниц, заорал прапорщик
с тем особым армейским шиком, при котором твердое «ш» по-
лучалось обязательно как «ш» с мягким знаком.
Снова по одному влезая в калитку и смешно придерживая
винтовки, юнкера и гимназисты гуськом покинули дачу. Позже
всех выбралась на пыльную дачную улицу потертая личность
в мешковатом пальто. Оказавшись за оградой, сыщик еще
раз взглянул на дачников и бросился догонять отряд.
— Идемте, господа, а то пропустим поезд,— сказала дач-
ница с розовыми ленточками и начала усиленно пудрить нос.
Нина накинула на плечи расшитый пуховый платок и, про-
вожаемая обожающими глазами путейца, вышла на улицу.
Палисадник опустел. Верхушки берез померкли, стекла в чер-
дачном окне посинели и вскоре сделались такими же черными,
как и во всей даче.
— Зачем вы мучаете меня?—чужим голосом сказала Ели-
завета Петровна, обращаясь к так и не изменившему позы
Рейли,— у меня больше нет никаких сил. Я брошусь под
поезд.
— Побоитесь измять прическу,— усмехнулся Рейли и, за-
курив, бросил спичку так, что она едва не попала балерине
в лицо.
— Я отравлюсь. Или достану револьвер и убью и вас
и себя,— все тем же чужим голосом сказала Елизавета Пе-
тровна.
— Терпеть не могу истерик,— пренебрежительно уронил
Рейли.
234
— Нина и все домашние думают, что я влюблена в вас,
и ждут нашей помолвки. Если бы они знали правду!—всхлип-
нула балерина.
— Перестаньте! Мне некогда заниматься этими вашими.. *
переживаниями,— грубо перебил ее Рейли.— Проводите меня
на станцию. И улыбайтесь! Слышите, улыбайтесь!— злым ше-
потом повторил он.
— Хорошо; хорошо,— съежилась Елизавета Петровна и,
сделав жалкую попытку улыбнуться, громко предложила: —
Догоняйте меня.
Рейли догнал ее довольно далеко от дачи. Оглянувшись
и убедившись, что за ними никто не наблюдает, он склонился
к ее уху и торопливо зашептал:
— Если вы не прекратите этих дурацких истерик, я... Кон-
чим на этом... Когда вы понадобитесь, я дам знать объявле-
нием в «Биржевке»...
Оба они были настолько заняты этим понятным только им
одним разговором, что не заметили идущего им навстречу
Петю.
Петя было окликнул тетку, но тотчас же спохватился.
«А ну ее, еще канитель разведет»,— опасливо подумал он
и свернул в переулок.
За эти месяцы он огрубел и заметно возмужал. Сделав-
шийся тесным гимназический костюм был дополнен солдат-
скими сапогами, на лохматой голове лихо сидела матросская
бескозырка, из-под расстегнутого ворота гимнастерки видне-
лась полосатая тельняшка. Наконец к ученическому ремню
с медной, украшенной гербом петербургской гимназии бляхой
был подвешен маузер в деревянной кобуре, а за ремнем тор-
чала бутылочная граната.
Он рассчитывал незаметно проскользнуть на дачу и, взяв
там смену белья, исчезнуть. Но у самой калитки его неожи-
данно нагнала вернувшаяся с полпути Нина.
— Нина!— растерянно сказал Петя и зачем-то поправил
засунутую за ремень гранату.
— Ты? Наконец-то! Мы так беспокоились,— всплеснула
руками Нина.
— Я не маленький,— обиделся Петя.
— Господи, как ты оброс! Что за вид у тебя? — разглядев
наконец странный наряд брата, ахнула Нина.
— Самый обыкновенный,— с натугой пробасил Петя.
Не установившийся еще голос его все время срывался, и он
пожалел, что вступил в разговоры с сестрой.— Я за бельем.
Понимаешь, обносился и давно собираюсь переменить. Ты не
знаешь, мои вещи в городе или здесь?
235
— Здесь. Но все это надо выбросить,— сказала Нина,
брезгливо показывая на лоснящиеся шаровары и засаленную
гимнастерку брата.
— Выдумала тоже!— презрительно усмехнулся Петя.—
У нас в особняке...
— Ты бы вымылся. Я заставлю Феню вскипятить воду.
— Ну вот еще! Есть у меня для этого время! — помрач-
нел Петя.
— Хоть шею вымой. И голову!
— Отстань ты от меня!— повысил голос Петя, но, погля-
дев на огорченное лицо сестры, смягчился.— Ну, не сердись.
Лицо и руки я так и быть вымою. Но о большем не проси...
И, пожалуйста, не беспокойся, я сам найду в шкафу все, что
мне нужно...
— Боже мой, как все дико и... страшно,— вздохнула
Нина.— Даже не верится, что совсем недавно... в первые
дни революции... все мы... были так счастливы.
— Все, кроме папы. Он никогда не простит реквизирован-
ного автомобиля, хотя машину ему и вернули,— съехидничал
Петя.
— Папа всю жизнь мечтал о революции,— прислушиваясь
к собственному голосу, сказала Нина.
— Еще немного, и он будет министром. И начнет так же
преследовать нас, как его друг Керенский. Ну, пока!— не-
брежно бросил Петя и прошел на террасу.
Нина осталась одна в палисаднике, окутанном дымкой на-
чавшихся сумерек. Никогда еще она не чувствовала такой ду-
шевной пустоты, никогда еще ею не владела такая беспричин-
ная тоска. Она поднялась на второй этаж дачи, там рядом
со спальней отца была ее комната. Пошарив на подоконнике,
она нашла спички и зажгла лампу.
Пока разгорался фитиль и из внезапной темноты вырисо-
вывались очертания знакомых предметов, Нина приоткрыла
ящик своего небольшого письменного столика и достала лю-
бимую почтовую бумагу, голубоватую, плотную, напоминав-
шую восемнадцатый век, хотя она и была куплена на Нев-
ском, в магазине Аванцо.
— Я напишу ему, он поймет меня, посоветует,— сказала
себе Нина и круглым, еще не установившимся почерком на-
писала на верху страницы:
«Уважаемый Борис Викторович! Пишу вам, потому что
не могу не написать, потому что мне пусто...»
Перед глазами ее встал Савинков — таким, каким она ви-
дела его накануне отъезда на фронт. Это была их третья
встреча после случайного знакомства в Технологическом.
Нину поразили его менявшие цвет глаза. В прошлый раз
236
они показались ей серыми, теперь она готова была поклясться,
что они голубые.
Пожалуй, только глаза и нравились ей в этом высоком,
скорее некрасивом и не очень приятном человеке с угловатым
лысым черепом и желтоватой кожей.
Под просторным, свободно сшитым костюмом угадывались
отлично развитые мускулы. Нина поняла это, когда, прощаясь,
он обменялся с ней коротким рукопожатием,— холеные, с от-
деланными ногтями пальцы Савинкова были необычайной
силы и казались совершенно лишенными мягкой ткани.
Она покорно пришла на свидание. Савинков был точен
и сам отыскал ее в шумном думском коридоре.
Он сказал Нине несколько ничего не значивших фраз, и она
так и не поняла, зачем Савинков назначил эту встречу.
«Запомните мой адрес. На случай, если вам захочется мне
написать»,— обронил он, прощаясь, и хотя адрес был сказан
торопливой скороговоркой, Нина навсегда запомнила его...
«Уважаемый Борис Викторович...»— прочла она первую
строчку начатого письма и почувствовала фальшь в этом тра-
фаретном обращении.
Нина разорвала испорченный лист бумаги в клочки и на-
чала писать заново:
«Борис Викторович! Пишу Вам, потому что не могу не пи-
сать, потому что мне пусто... Второй месяц я не нахожу себе
места, все валится из рук, все опостылело... Я записалась
в батальон Бочкаревой, но все это не то, чего я бы хотела, а я
и сама не знаю, чего я хочу... Меня ничто не радует, ни к чему
не влечет. Почему наше поколение*так никчемно, почему ни-
кто из нас не видит смысла в том, к чему стремились Вы,
Каляев, другие Ваши товарищи по Б. О., во имя чего отда-
вала жизнь такая же, как и мы, молодежь из «Народной
воли»? Народ? Не знаю. Революция? В ней столько отврати-
тельного и страшного... Вчера я читала о Шарлотте Корде.
Она убила Марата. Зарезала его в ванной и, взойдя на гиль-
отину, сделалась святой... И мне думается... если бы нашлась
самоотверженная девушка, которая бы уничтожила...»
Снизу, из столовой, донесся шум, грохот опрокинутой
мебели, дробный стук чьих-то шагов, стремительно переместив-
шийся из комнаты на террасу.
Нина выглянула в окно и увидела, как из дома в палисад-
ник полетело и мягко шлепнулось о траву что-то белое. Вслед
за этим с террасы соскочил Петя.
Рукой он держался за щеку, словно у него внезапно раз-
болелись зубы, и как-то нелепо подпрыгивал. Затем так же
стремительно он оторвал руку от щеки и, сжав ее в кулак,
погрозил кому-то оставшемуся на даче.
237
— Тоже дерется! Дура! Мещанка:—обиженно выругался
он, нагнулся за белевшим в траве свертком и поспешно исчез.
— Петя, куда ты?—встревоженно крикнула Нина и, высу-
нувшись из окна, увидела брата, перебиравшегося через ограду
дачи на соседний участок.
На внутренней лестнице, ведущей во второй этаж, послы-
шались чьи-то поспешные шаги, дверь с шумом распахнулась,
и, обернувшись, Нина увидела взволнованную Феню.
— Пристал, поганец! — все еще вне себя выкрикивала
она.— Как будто я т а к а я? Не могу я у вас служить. Теперь
все равные.
Она внезапно заплакала и, сорвав с себя кружевной фар-
тук, швырнула его в ноги недоумевавшей Нине.
— Вот вам!.. И не надо мне вашего рас-че-та!— захлебы-
ваясь от рыданий, бросила она и хлопнула дверью.
— Феня!— растерянно окликнула ее Нина.— Феня!
Когда, придя в себя и собравшись наконец с мыслями, она
спустилась вниз и вышла на террасу, Феня с небольшим сун-
дучком в руках выходила из калитки.
Нина еще раз позвала девушку, но та даже не оберну-
лась и, ускорив шаги, скрылась за поворотом дачной улицы.
П
В то время как юнкера, ударники и сохранившиеся от ста-
рого режима филеры рыскали по окраинам и пригородам сто-
лицы, тщетно разыскивая ушедшего снова в подполье
Ленина, он невозмутимо жил и работал в доме № 17-а по 10-й
Рождественской улице, в тесной, скудно обставленной квар-
тире старого рабочего Аллилуева.
Но оставаться в Питере было опасно, и Центральный Ко-
митет партии* решил вывезти Владимира Ильича из города
и укрыть на время в доме одного из живущих около станции
Разлив сестрорецких рабочих.
Характерная внешность Ленина была слишком заметна,
для того ч^обы рискнуть появиться на улицах.
— А что, если побрить бороду и усы? — предложил
Владимир Ильич.
Кто-то из подготавливавших Ленина к переезду в Разлив
товарищей сам побрил его и с явным удовлетворением поглядел
на разительные результаты своей не очень умелой работы.
Еще днем Владимир Ильич потребовал план Петрограда
и со свойственной ему точностью разработал маршрут. Путь
был намечен больше по переулкам и глухим набережным Невы
238
и Большой Невки и лишь частью захватывал относительно
оживленную Кирочную и Воскресенский проспект. Непода-
леку от Приморского вокзала, у Строгановского моста, Ленина
должен был ждать с заранее купленными билетами рабочий,
в доме которого предполагалось укрыть Владимира Ильича.
Ленин надел рыжеватое пальто Аллилуева и его серую
кепку,— бритый, в чужой одежде, он был неузнаваем.
Настоящей темноты на улицах еще не было, хотя из дому
вышли около одиннадцати. Из осторожности наняли закры-
тую карету и в ней доехали до Строгановского моста.
В условленном месте, под тремя деревьями, стоял пожилой
усатый рабочий. Поколебавшись, он подошел к Ленину и при-
глушенным голосом сказал:
— А я уж заждался вас, Влад...
— Иванов,— также вполголоса перебил его Ленин и при-
бавил:— Здравствуйте, Прокофий Иванович!
У Ленина была редкая память, и он сразу же вспомнил
сестрорецкого токаря, с которым после долгой эмиграции ви-
делся только однажды, ито мельком на Финляндском вокзале.
— Пора,— заторопила Строева и умышленно отстала от
направившегося к выходу на перрон Владимира Ильича.
Спустя немного в переполненном вагоне последнего дач-
ного поезда стоял похожий на финна немолодой рабочий.
Если бы кто-нибудь из пассажиров спросил его, кто он, рабо-
чий, наверно, ответил бы, что фамилия его — Иванов, зовут —
Константин Петрович, а сам он работает на Сестрорецком ору-
жейном заводе.
Но никто из набившихся в проход дачников и не подумал
поинтересоваться неказистым рабочим. Только кто-то в соло-
менной шляпе-канотье и парусиновом пиджаке чертыхнулся,
когда неизвестный рабочий после второго звонка зачем-то про-
тиснулся к выходу и вышел на заднюю площадку вагона.
На этом интерес к беспокойному пассажиру пропал и ни-
кто не обратил внимания на то, как он, этот похожий на финна
рабочий поглядел полными нежности глазами на стоявшую на
платформе немолодую женщину в дешевом кружевном шарфе,
почти закрывавшем ее печальное и строгое лицо.
Поезд тронулся. Пассажир вернулся в вагон. На первой
остановке ввалились подвыпившие парни. У одного была трех-
рядка, и он осипшим голосом запел похабные куплеты о про-
давшихся немцам большевиках. Дачники одобрительно захо-
хотали. Похожий на финна рабочий вышел на площадку и при-
сел на ступеньке. Прокофий Иванович стал за его спиной,
загораживая Ленина своим телом.
На станции Разлив они сошли. Светало. С озера доноси-
лось оглушительное кваканье лягушек.
239
г
* * *
Пока Прокофий Иванович кружным путем, чтббы замести
след, вел Ленина к своему стоявшему на берегу озера домику,
из того же дачного поезда вылез ехавший в соседнем вагоне
вспотевший и злой Гусев. Нагруженный небольшим, но тя-
желым чемоданом и пухлыми свертками, адвокат к тому
же ухитрился опоздать и вынужден был ехать этим послед-
ним и потому битком набитым поздними пассажирами по-
ездом.
Собственный великолепный «Рено» и положенный по новой
должности отличный министерский автомобиль, точно назло,
в одно и то же время потребовали ремонта, и Гусев решил,
поехать на дачу поездом. Извозчиков в Петрограде, несмотря
на революцию, было полно, на вокзале нашелся и носильщик,
и хотя ждать пришлось порядочно, Аркадий Сергеевич не осо-
бенно сокрушался.
Но в вагон скоро насело столько народу, что даже на ко-
ленях у присяжного поверенного оказалась чья-то картонка
со шляпами. Несмотря на открытые окна, стало так душно,
что Гусев чуть не задохнулся.
В Разливе не оказалось ни одного носильщика, и когда,
проклиная все на свете, Гусев кое-как выволок из вагона че-
модан и все свои свертки, выяснилось, что около станции нет
и привычных извозчиков.
— Собрание у них было,— пояснил удивленному Гусеву
•случившийся на платформе знакомый лавочник,— известное
дело, свобода, вот они и порешили забастовать.
До дачи было с полчаса ходу, и Гусев, подхватив чемодан
и прижав к груди вываливающиеся свертки, кряхтя, напра-
вился в поселок.
Пройдя шагов триста, он остановился, чтобы отдышаться,
и, опустив на землю чемодан, сердито подумал вслух:
— Вот тебе и свобода! Вот тебе и революция! Даже из-
возчика не найти. А еще великая, бескровная... Ну и жизнь!
Тащи на себе чемодан, как верблюд... Тьфу!— в сердцах
сплюнул Гусев и тут только заметил в сероватом предутрен-
нем сумраке двух прохожих.
«Должно быть, мастеровые с Сестрорецкого оружей-
ного»,— решил Аркадий Сергеевич. Многие сестрорецкие ра-
бочие жили в Разливе в собственных домишках или по де-
шевке снимали комнаты и углы где-нибудь подальше
от станции.
Один из прохожих, бритый, в нахлобученной серой кепке
и неуклюжем рыжеватом пальто, похожий на финна, шел впе-
240
реди; второй, усатый, скорее напоминавший мастера, шагал
неторопливо в нескольких шагах от него.
— Эй, любезный, поднеси чемодан. На чай получишь,—
крикнул Гусев, адресуясь к тому, кого принял за финна.
— Некогда,— хмуро ответил финн и свернул в переулок.
— Два шага, и то отказался,— заворчал Гусев.— Нет, вы
полюбуйтесь, в кого они превратили мастеровых! — вознегодо-
вал он.
Он взялся за чемодан, прошел еще с полсотни шагов и
снова вытер обильный пот.
— Да-с, и это называется свободой!—забрюзжал он.—
Чемодан поднести некому. Извозчики бастуют. Везде очереди.
Жрать нечего. Сын —анархист. Рабочий развращен. Проле-
тарии! Какое там к черту пролетарии. Бандиты! Даже за
деньги не работают...
Злость удвоила его силы, и Гусев, не останавливаясь, до-
тащил чемодан до самой ограды.
— Феня!—крикнул он и бессильно плюхнулся в гамак.—
Феня!— повысив голос, повторил он.— Оглохла ты, что ли?
— Иду, барин,— услышал он наконец заспанный голос ку-
харки.
Паша, должно быть, спала. Сужавшаяся кверху голова ее
была в бумажных папильотках, поверх полотняной сорочки
был накинут теплый платок.
— Ты, Паша? А где Феня?
— А кто ее знает. Шлендает где-нибудь, теперь свобода,—
презрительно сказала Паша.
Было довольно светло, но Паша все-таки зажгла висевшую
на террасе лампу.
— Дозвольте, барин, я снесу в дом,— заметила она стояв-
ший у садовой решетки чемодан, но с места не тронулась
и начала рассказывать, что дома, кроме нее, никого нет:—
Елизавета Петровна на станцию еще с вечера ушли, а может,
и не на станцию, а еще куда. Барышни тоже дома нет,
должно, на соседской даче. Фенька, та цельный день шлендает.
Одна я, барин, за всех стараюсь,— похвасталась Паша
и скромно потупила взор.— Сейчас в дом внесу,— спохвати-
лась она, вспомнив о чемодане.
— Погоди, Паша, успеешь,— сказал Гусев, устраиваясь
в гамаке поудобнее. Спать, несмотря на поздний час, ему
не хотелось.— Ты мне вот что, Паша, скажи,— начал он, тща-
тельно обрезав и закурив сигару.— Допустим, что завтра тебя
назначат на мое место...
— Мне, барин, место менять не резон,— сразу помрачнела
Паша,— я вами очень довольная. А ежели вы насчет чего со-
16 Две семьи
241
мневаетесь,— обиженно, запахивая шерстяной платок, продол-
жала она,— то, вот крест, копейки себе не беру. Хоть у ла-
вочника спросите, хоть у зеленщика...
— Я не о том,— успокоил ее Гусев.— Ты послушай. Этот
безумный Ленин говорит, что каждая кухарка должна управ-
лять государством. Например, ты. Ты о Ленине слышала?
— Из адвокатов ваших, что ль? Разве всех их упомнишь,—
облегченно опуская поднятые было к подбородку концы теп-
лой шали и морща крохотный лобик, задумалась Паша.
Она знала, что барин любит поговорить, когда на него най-
дет, и, сложив толстые руки на животе, затараторила:
— Вот Керенского Александр Федорыча, того знаю, ни-
чего не скажешь, обходительный господин. Зимой, как у нас
бывали на Разъезжей, сами на кухню приходили. Очень они
мой соус обожали. Норман. К попьетам из судака. Или, на-
пример, к стерляди. А что в нем, в соусе? Сделаешь натураль-
ный льезон, бульон как следовает высадишь, чухонского масла
добавишь — и все тут... А они, то есть Александр Федорыч,
даже к себе переманивали. Я уж к ним на Загородный хо-
дила. Жалованье сулили прибавить, да все не то...
Паша поняла, что проговорилась, и поспешно умолкла.
Но Гусев уже все понял.
— Это как же так переманивал?— возмутился Арка-
дий Сергеевич.— Вот уж этого от него не ожидал. Да это
черт знает что! Сначала прислуг переманивает, а потом, смот-
ришь, и политическую подлость учинит...
Он не умел долго сердиться и успокоился, так же быстро,
как и вспылил.
— Нет, ты мне другое скажи. Как же ты государством
управлять будешь? Допустим, вместо меня станешь товари-
щем министра. Или членом законодательной комиссии. А что
такое законодательные предположения ты знаешь? А с рим-
ским правом знакома? Сама видишь, бред, настоящий бред
сумасшедшего.. .
— Вы, барин, может, опять чего насчет лавочника ре-
шили,— подозрительно перебила его Паша. Непонятный раз-
говор ей не нравился и, сделав вид, что озябла, она поспешно
сказала:— Пойду оденусь. А то простыла, нагишом стоючи.
И срам, если барышни застанут. Ну и ужин вам собрать
надо...
— Погоди, Паша, дай закончить мысль,— остановил ее Гу-
сев.— Значит, насчет тебя —- бред. Это ясно. А если вместо
тебя мужика назначить? Или мастерового? Пропьет, ведь все
государство пропьет!— ужаснулся он и назидательно приба-
вил: — Вот, Паша. А они к власти лезут. Власть хотят взять.
242
А знаешь, пусть забирают. Мы ее сами им отдадим. По край-
ней мере на сто лет вылечим Россию от большевизма. Ладно,
возьми чемодан и накрывай на стол. На веранде.
— Вам только ужин дать или еще из обеда?— справилась
Паша.
— Гм.,. Конечно, ужин. Но и из обеда надо... того... что-
нибудь прибавить. Ты вот что, Паша, много мне на ночь
не давай, чего-нибудь полегче. Ну, телятинки нарежь, буже-
нинки, ну и еще чего-нибудь... А на второе ты что готовила?—
с неподдельным интересом спросил Гусев.
— На второе у нас, барин, были сегодня котлеты ма-
решаль.
— Опять марешаль,— огорчился адвокат.— Скоро и вовсе
нечего будет есть из-за этой революции... Ладно, ступай.
И так уже утро.
Он подложил под голову пышную, в воланах, подушку, за-
бытую в гамаке кем-то из домашних, подобрал с земли ноги
и решил вздремнуть до ужина.
ш
— Папа!—разбудил Гусева знакомый голос.
Он вздрогнул и, открыв глаза, увидел появившегося у тер-
расы Петю.
Получив жестокую оплеуху от горничной, Петя сначала
решил немедленно вернуться в Петроград. Но зубы оказались
в целости, боль быстро прошла, и теперь беспокоило только
одно: видела или не видела злая на язык сестра?
Переулками и пустырями он добрался до станции и тут
только вспомнил, что не взял у. Нины денег на билет до Пе-
трограда. В трамваях можно было не платить, но в вагонах
пригородных поездов все еще требовались проездные билеты,
и, несмотря на весь свой анархизм, Петя вынужден был с этим
считаться.
Возвращаться сразу на дачу не хотелось,— кто его знает,
что могла натворить та же Феня,— и семиклассник пошел ку-
паться.
Вода показалась теплой, как парное молоко, но Петя пла-
вал и барахтался, пока совершенно не посинел.
Солнце давно зашло, на озере стало сыро и холодно,
и чтобы согреться, он разжег костер и дремал около него
до тех пор, пока не прожег брюки и чуть не погубил сапоги,
которыми несказанно гордился.
Судя по светлеющему снова небу, Феня давно уже легла
16*
243
спать, и Петя решил вернуться на дачу. Вид мирно похрапы-
вавшего в гамаке отца навел его на блестящую идею.
— У тебя рублей двадцать найдется?— без всяких околич-
ностей начал он.— Одолжи, пожалуйста. Я ушел было, но
вспомнил, что без копейки. Даже курить нечего.
— Что? Курить?—недоуменно переспросил Аркадий Сер-
геевич.— Почему курить? Где ты пропадаешь? Помяни мое
слово, не будешь учиться — извозчиком станешь.
— Пожалуйста, не читай мне нотаций, я уже не гимна-
зист.
— Скажи на милость, не гимназист,— передразнил его
Аркадий Сергеевич.— А кто?
— Как будто ты не знаешь, что я — анархист. Из группы
Буревого.
— Что?— обалдело спросил Гусев.
— То, что ты слышишь,— жестко сказал Петя,— а-нар-хист
из груп-пы Бу-ре-во-го. Понял?
Он демонстративно закурил и начал носом выпускать дым.
— Господи, воля твоя!—заохал Гусев.— Мой сын — анар-
хист! Из группы Буревого! Мой сын — бандит!
— И совсем не бандит, а человек, не признающий собст-
венности. Ты мещанин, папа, и не понимаешь, что всякая соб;
ственность есть кража. Об этом говорил еще Прудон,— не пе-
реводя дыхания, выговорил Петя и, вынув ручную гранату,
начал вертеть ее в руке.
— Убери бомбу! Я умоляю тебя, убери бомбу!
— Вдобавок ты еще трус, папа. И я давно это подозревал.
Прощай!
Петя в последний раз затянулся, выплюнул окурок, ловко
угодив в поддерживавший веранду столб, и ушел вразвалку.
— Петя! Петька, негодяй., я тебя высеку!— спохватился
Аркадий Сергеевич, когда гимназист был уже на улице.—
Не слушает. Даже не обернулся.
Тут его начали кусать комары, налетевшие с озера, и Гу-
сев ушел в дом, решив, что будет ужинать в комнатах.
Слово «ужинать» звучало смешно: огромное, как воздуш-
ный шар, солнце всходило из-за крыши соседней дачи, через
два дома на примятую ночной сыростью улицу выгоняли ме-
ланхолически мычавших коров.
Запоздавший ужин, превратившись в ранний завтрак, за-
кончился только тогда' когда в палисаднике зашумел первый
дачный разносчик с берестяным коробом на голове.
— Кому ры-бы? Рыб-бы!—орал он, предлагая судака с та-
кими пожухшими жабрами, что не ложившаяся больше Паша
обрушилась на него с визгливой бранью.
244
Пока они бранились, присматривавший за дачей соседский
дворник начал подметать палисадник. Стараясь незаметно
пройти мимо него, появилась Елизавета Петровна; спустя не-
много скрипнула калиткой и засидевшаяся в дачной компании
Нина. Никто из дачников не торопился выполнять рекомендо-
ванный врачами режим. Граммофонные пластинки с Собино-
вым и Вяльцевой шипели и клокотали всю ночь, до самого
утра сладострастно повизгивали в худосочной рощице какие-то
обер-офицерские дочери. На станции свистели уже паровозы
утренних поездов.
Нина накинула пенюар, непозволительно нарядный и лег-
комысленный для девушки, и, вооружившись зубным порош-
ком и щеткой, спускалась вниз, к рукомойнику, когда на тер-
расе послышался знакомый стук каблуков. Так ходить мог
только Николай, и, позабыв о зубах, которые она привыкла
чистить перед сном, Нина бросилась навстречу брату.
— Коля! Боже мой, как я рада!
На глазах ее блестели радостные слезы, голос срывался.
— Что с тобой?— спросил Николай.
— Ничего, просто я ужасно счастлива, что ты приехал.
Но почему как снег на голову? Почему не телеграфировал?
Какой ты все-таки трудный!— упрекнула она брата.
— Я не знал, что попаду в Питер. Это вышло совсем
случайно.
— А ну, покажись, каким ты стал. Как нога?—затормо-
шила его Нина.
— Нога прошла. И в общем все в относительном порядке,—
невесело сказал Николай.
— Погоди, погоди, ты все-таки очень похудел,— беспо-
койно сказала Нина, разглядывая брата,— но зато стал та-
ким. .. Даже не знаю, как назвать...
И верно, у Николая был несколько необычный вид. Мас-
сивная стальная каска придавала его похудевшему лицу
непривычную суровость; длинная, до пят, кавалерийская ши-
нель, которой он никогда раньше не носил, делала его еще
выше.
— Как наши? Где папа? Что с Петькой?— забросал он се-
стру нетерпеливыми вопросами.
— Все здоровы. То есть, папа и я. У нас гостит тетя. Весь
июнь прожила на даче Варенька Реутова. А Петя...— Нина
запнулась и огорченно сказала,— он где-то с анархистами...
— Будь я в Питере, я бы давно набил ему морду и вы-
гнал бы из него всю эту дурь. Слава богу, и не таких в хри-
стианскую веру обращал,— зло усмехнулся Николай.
— Папа сам виноват. Нельзя было так баловать маль-
чишку. Его давно выгнали бы из гимназии, если бы папа.
245
не ездил к попечителю. Вот и доездился..со злостью ска-
зала Нина.
— Потом поговорим об этом,— прервал Николай,— я после
дороги так и не мылся толком и весь пропитался потом
и пылью.
— Погоди, я принесу тебе воды. Умоешься здесь в саду.
И сними ты свою отвратительную шинель,— захлопотала Нина
и, забежав на кухню, вернулась с кувшином воды и поло-
тенцем.— Дай, я полью тебе на руки. Как на фронте,—
улыбнулась она.
— На фронте мы в свое время неделями не мылись.
И пили.-.. из луж,— сказал Николай и, сбросив шинель и гим-
настерку, с наслаждением подставил руки под холодную
струю.— Мы прибыли в Питер во вторник,— рассказывал он,
вытирая полотенцем освеженное лицо,— но нас держали все
время на казарменном положении, и я так и не смог вы-
браться сюда. Самое смешное: наш батальон разместили
в бывшей моей гимназии. Там и до нас стояла какая-то часть
и так насвинячила, что больно было смотреть. Парты сло-
маны, в актовом зале кучи мусора, в классах нары, и на этих
нарах бог весть зачем я валялся все эти дни. Да и, вообще
говоря, мне не очень понятно, зачем нас вызвали с фронта.
По пути нам говорили, что большевики подняли вооруженный
мятеж, а на самом деле... юнкера арестовали каких-то рабо-
чих. .. избили неизвестно за что прохожих и учинили несколько
погромов... Какая мерзость!.. Очевидно, Керенский решил
использовать нас в качестве своей не то . полиции, не то
охранки. А я, извини меня, идти в городовые не собирался,—
раздраженно сказал он, отбрасывая полотенце.— Но обо всем
этом — в другой раэ. Где Феня?— решился он наконец спро-
сить сестру, хотя рвался в Петроград только для того, чтобы
увидеть девушку.
Николай все еще раздумывал, рассказать ли Нине о том,
что она, наверно, давно подозревает. Сказать об этом не так,
как в сердцах было сказано хотя бы в тот памятный февраль-
ский вечер, когда Нина захватила их с Феней врасплох...
— Феня?— с непонятной растерянностью переспросила
Нина.— Я не знаю, где она. Дело в том, что Феня...—запну-
лась она,—‘ у нас уже не служит.
— Не служит?— удивился Николай.
— Вчера она ушла, даже не взяв расчета. Забрала вещи
и ушла. И совершенно непонятно почему,— пожала плечами
Нина — Впрочем, теперь это модно. Не зря же она все время
ходила на митинги. Но самое возмутительное: она даже не по-
думала, в каком положении нас оставляет... Я не представ-
246
ляю, как мы обойдемся одной Пашей. Теперь так трудно с про-
визией. ..
— Ты, наверно, ее выжила,— начал выходить из себя Ни-
колай,— и сделала это нарочно... Назло мне?.. Только для
того, чтобы заставить меня порвать с ней? Дура, боже мой,
какая ты дура и дрянь!— вспылил он.— Да, самая последняя
дрянь и отвратительная мещанка!
Он никогда не был так резок с сестрой, и*Нина не столько
обиделась, сколько испугалась. Она знала, что уход Фени
огорчит брата, но не представляла его таким возмущенным
и бешеным. Казалось, он вот-вот окончательно перестанет вла-
деть собой и, почем знать, может быть, и ударит ее. Она знала
неукротимый характер Николая, в гневе он был способен
на все.
Она заплакала и оскорбленно сказала сквозь слезы:
— Ты... говоришь со мной... как с уличной девкой...
хотя я... решительно... ни в чем... не виновата...
Как и все очень сильные люди, Николай не переносил
женских слез. Всхлипыванья сестры сразу привели его в себя,
и он уже почти спокойно спросил:
— Ты не знаешь, куда она перебралась?
— Не знаю... Ничего не знаю... Она ни-че-го не с-ска-за-ла,
у-уходя,— все еще плача, простонала Нина.
— Ладно, словами ничего не исправишь. Может быть, хо-
рошо, что она ушла,— сказал Николай,—Что у тебя с Вла-
димиром?
— Мы с ним не видимся,— холодно ответила Нина.
— Почему ты говоришь о нем таким тоном? Я думал, что
застану вас обвенчанными.
— Мы с ним никогда не понимали друг друга. Он вер-
нулся из Румынии прямо-таки большевиком.
— А если бы и так? Вы же любите друг друга. Подумаешь,
какая беда! Владимир всегда был увлекающимся человеком...
Наконец, он честный парень, и с ним можно договориться...
Николай собрался было рассказать сестре о неожиданной
встрече с Немешаевым в редакции захваченной юнкерами
и ударниками «Правды», но тотчас же подумал, что нет на-
добности укреплять сестру в ее предположениях относительно
неожиданного большевизма Владимира и кажущихся их раз-
ногласий. В том, что они, разногласия эти, кажущиеся,
а не настоящие,. Николай не сомневался, как был уверен
и в том, что любовь и политические взгляды ничего общего
друг с другом не имеют.
— Вы еще десять раз помиритесь. Пойдем в дом, надо по-
видать отца,— сказал он и направился к даче.
247
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Найти Феню было куда труднее, нежели мог представить
себе огорченный подпоручик. Захватив с собой кое-какие свои
вещицы, Феня ушла, не только не указав своего нового адреса,,
но и не сказав о своем уходе никому из домашних, кроме
случайно увидевшей ее Нины.
Оказался на руках у нее и паспорт, взятый ранее для ка-
кой-то надобности. Рассчитывать на то, что Феня в ближай-
шие дни сама появится на даче, не приходилось, да Николай
и не располагал временем, чтобы дождаться ее здесь. Из ба-
тальона его отпустили на пять дней, еще два-три дня он мог
на худой конец просрочить,— но кто мог поручиться, что Феня
придет за вещами и расчетом?
Оставалось одно — разыскать ее самому? Но где?
Предполагать, что девушка перешла на новое место, Ни-
колай не мог,— сама Феня не раз говорила Николаю о том,
как ей тошно, особенно теперь, после революции, быть
прислугой.
Уехать из Петрограда она тоже не могла.
Более правдоподобным казалось одно из двух предполо-
жений: или Феня перебралась к тетке, живущей как будто
здесь же, в Разливе, или ушла к своему двоюродному брату,
работающему на Путиловском заводе, тому самому, который
нежданно-негаданно появился на Разъезжей в буйной компа-
нии, забравшейся к отцу в поисках автомобиля.
Ни фамилии, ни имени Фениной тетки Николай не знал.
Не помнил он и фамилии двоюродного брата девушки.
Он работал, насколько вспоминал подпоручик, подмасте-
рьем в одной из мастерских огромного Путиловского завода.
Феня как-то рассказывала, что он, этот даже внешне не похо-
жий на мастерового гравер, сдал за шесть классов гимназии
и мечтает стать художником. Звали его Николаем.
Всех этих случайных сведений было недостаточно для того,
чтобы начать поиски. Но другого выхода не было и, отсидев
с отцом положенное время, Николай выбрался на дачную
улицу и нерешительно остановился у калитки.
Пожалуй, лучше всего было расспросить дворника, издавна
обслуживавшего гусевскую и две соседние дачи. Присяжный
поверенный выезжал на дачу только летом*и считал бессмыс-
ленным расходоваться на отдельного дворника.
— Ты, Яков, давно здесь живешь? В Разливе?—спросил
подпоручик, отыскав наконец убиравшего на трех дачах и по-
тому никогда во-время не оказывавшегося ни на одной из них
24&
длиннорукого, очень неприветливого и вдобавок одноглазого
дворника.
— Известно, давно. Почитай годов тридцать уже, ежели
не боле,— не сразу ответил дворник. Дачников он считал пу-
стыми людьми и терпеть не мог разговаривать с ними.
— Скажи, пожалуйста, а кроме дачников, здесь еще кто-
нибудь живет?— не очень уверенно продолжал Николай
не зная, как подойти к интересующему его вопросу.
— Известно, живут. Отчего же не жить,— неопределенно
сказал дворник.
— А кто они, если не дачники? Ну, как бы тебе это объ-
яснить. ..— запутался подпоручик, стараясь издалека и как
можно дипломатичнее подойти к выяснению занимавших его
подробностей.
—г Известно, кто, жильцы. Ну и, конечно, которые свои
домишки имеют... Эти тоже живут...
После долгих расспросов Николай выяснил, что на окраине
дачного поселка ближе к озеру, живет немало сестрорецких
рабочих.
Дальнейшие розыски пришлось перенести на озеро. Разго-
ворившись с сидевшими за удочками босоногими мальчиш-
ками и дав им примерить свою порядком надоевшую уже
каску, Николай получил довольно много самых разнообраз-
ных сведений о семьях живущих в Разливе рабочих. Почти
у самой воды стоял рубленый, крытый почерневшей дранкой
домишко с крохотным дощатым мезонинчиком и украшенным
резными балясинами крылечком. Небольшой, под стать дому
участочек был любовно огорожен, во дворе серел аккуратный
сарай, верх которого, как это было принято в поселке, слу-
жил сеновалом.
Владельцем дома был некий Пахомов, издавна работав-
ший на Сестрорецком оружейном заводе. О рабочем этом мест-
ный лавочник, к помощи которого прибегнул наконец Ни-
колай, отзывался неодобрительно, ссылаясь на то, что он, Па-
хомов, в «царское» время не вылезал из каталажки и только
и делал, что «мутил» народ. В последние годы о Пахомове
было почти не слышно — то ли он уехал куда, то ли редко
бывал в Разливе. У сестрорецкого рабочего было двое детей
и жена, женщина уже на возрасте и как бы вполне подходя-
щая к тому представлению о Фениной тетке, которое сложи-
лось у Гусева. Звали ее Дарьей Власьевной, и почему-то
даже имя-отчество это показалось подпоручику знакомым.
Не подумав о нашитом на рукаве черепе и каске, которую
теперь носили только в «батальоне смерти», Николай часами
разгуливал около озера, стараясь быть ближе к домику с ме-
зонином и все еще стесняясь зайти и спросить о Фене.
Наконец он не выдержал и, взобравшись на шаткое кры-
лечко, постучался. Ему открыли не скоро.
— Хозяина нет, на покосе,— сказала, приоткрыв дверь,
пожилая женщина, которую он уже как-то видел во дворе.—
И хозяйки нет,— торопливо прибавила она и, окинув подпо-
ручика неприязненным взглядом, захлопнула дверь.
Убедившись в бесплодности дальнейших поисков в Раз-
ливе, Николай поехал в город. Не заезжая домой, он купил
на Апраксином офицерскую фуражку и лишь после этого
зашел на Разъезжую. Оставив в старой своей комрате
тяжелую и неудобную каску, он на всякий случай спорол
с рукава шинели и мертвую голову. Теперь, когда Нико-
лай шел по улице, на него никто не оборачивался, и он уже
жалел, что не догадался принять обычный фронтовой вид еще
в Разливе.
На Путиловском заводе услужливый конторщик, порыв-
шись в карточках и просмотрев какие-то списки, неожиданно
сказал, что Ефимья Лопатина действительно дней шесть уже
как поступила на завод, и тут же сообщил ее адрес.
В тот же день Николай наконец увидел Феню. Она сни-
мала угол в покосившемся домишке где-то в Александровской
слободе, кажется у извозчика, судя по перевернутым санкам
и кое-какой конской сбруе, которые подпоручик приметил,
проходя через тесный дворик.
Фени не было дома, и он решил подождать. Открывшая
ему дверь старуха, оробев, кружилась около него, как испу-
ганная наседка. Она никак не могла понять, зачем этому
офицеру в длинной до пят шинели могла понадобиться ее но-
вая жиличка.
В темноватой комнатушке с вспученным потолком, оклеен-
ным бумагой, и лежанкой из старинного изразца, кроме
киота с множеством потемневших икон, были лишь рассох-
шийся, ничем не покрытый стол и несколько расшатанных
стульев.
«На чем она все-таки спит?» — хотел спросить Николай,
но. постеснялся. Выбрав стул понадежнее, он осторожно при-
сел и, облокотившись на эфес шашки, начал терпеливо ждать
возвращения Фени.
Феня запоздала, потом оказалось, что она задержалась
на митинге в мастерской. Николай потерял уже надежду,
старуха то невнятно бормотала о том, что жилица ее «дол-
жна быть вскорости», то неожиданно решала, что Фёня «не
иначе, в ночную смену осталась», и вдруг в сенях протяжно
заскрипели половицы, и по легким шагам подпоручик узнал
Феню.
250
Белые ночи кончились, керосиновая лампочка с треснув-
шим пузатым стеклом горела тускло, и девушка не сразу раз-
глядела Гусева.
— Николай Аркадьевич!..— каким-то странным голосом
сказала она, и Николаю показалось, что она пошатнулась и
вот-вот упадет.
Он поспешно поддержал ее, но в этом не было надобности.
Феня уже оправилась, и только сразу увлажнившиеся глаза
говорили о том, как взволновал ее приход подпоручика.
Только потом Николай разглядел, как осунулась Феня.
И все-таки она показалась ему необыкновенно привлекатель-
ной даже в этой плохо освещенной, нищенской комнатушке.
В чем была эта ее прелесть, подпоручик не сказал бы, как
никто не может объяснить очарования скромного русского
пейзажа, которого ни за что не забудешь ни на юге с его
мощной зеленью и ослепительными красками, ни на западе
с его культурой дорог и чудесами паркового искусства.
Казалось бы, что особенного находит глаз в этом мало-
приметном, таком будничном утре или вечере с только что
одевшимися первой листвой или, наоборот, уже вызолочен-
ными березками, с вспаханным под яровые или озимь суглин-
ком, с бог весть куда уходящими далями и мало чем отлич-
ным от них небом. А вспомнишь — и вдруг защемит сердце,
и кажется, все бы отдал, чтобы с берестяным лукошком под
грибы или с чуть запотевшей от росы двустволкой миновать
ту вот березовую рощицу, перебраться через пересохший ру-
чей и оказаться в осиннике, настолько густом, что из него как
будто и не выбраться...
Подпоручик и сам не знал, действительно ли так красива
Феня, как ему кажется. Все в ней было как будто обыкновен-
ным: и карие глаза, и темные волосы, и рост, хоть и чуточку
выше среднего, но не бросающийся в глаза, и ладная фи-
гура, не поражающая ни красотой линий, ни особым изяще-
ством их...
Но в Фениных глазах были желтые крапинки, каких Ни-
колай еще ни у кого не видел; красноватый отлив туго приче-
санных волос был чем-то особенно по душе подпоручику; да
и походка у Фени, и голос, и манера слушать и говорить —
все это было совершенно другим, чем у кого бы то ни было...
Старуха наконец оставила их вдвоем.
— А уж я измучилась, цаже не скажешь,— пожаловалась
Феня и торопливо рассказала, что, уйдя из Разлива, сразу же
разыскала своего двоюродного брата и с его помощью устрои-
лась на квартиру и, самое главное, на завод. Но Астахова
уже пятый день как арестовали.
251
— Арестовали?—удивился Гусев.— За что же его аре-
стовали?
— А кто его знает,— вздохнула Феня,— мне хозяйка рас-
сказывала, у которой Николай на квартире стоял. Приехали
середь ночи юнкера и эти, как их... ударники, перерыли все,
ровно прежние фараоны, и увезли. А брат и внепартийный
вовсе... Только и есть, что в завкоме с первого дня состоял...
— Странно,— пожал плечами Гусев.— Где же он теперь,
твой брат? Неужели не вернулся?
— Да разве он один? Заводских столько забрали, что и
не скажешь. А Николая в штаб как будто свезли, а теперь
в Кресты переводят... Как же это так, Николай Аркадь-
евич?— уставив на подпоручика свои удивленно раскрытые
глаза, взволнованно спросила Феня.— Царя свергли, свобода,
а тут хватают наших, как при старом режиме?
Слово «наших» она произнесла так, словно давно
уже работала на заводе, и подпоручику вдруг показалось, что
это «наши» как бы воздвигает между ним и любимой’ де-
вушкой невидимую, но непреодолимую стену.
В комнате было душновато, и Николай, до сих пор
не снявший шинели, поторопился это сделать.
Споров мертвую голову с рукава шинели, он позабыл
о гимнастерке, на рукаве которой была нашита такая же. Го-
лубой щиток с нарисованным на нем черепом бросился
в глаза Фене, и она сказала с внезапной болью в дрогнув-
шем'голосе:
— Нехорошо вы это делаете, Николай Аркадьевич...
Она помолчала и уже совсем тихо, словно страшась ска-
зать это любимому человеку, добавила:
— Против народа идете.
— Оставь, Феня, ты этого не понимаешь,— стараясь
сдержать раздражение, нетерпеливо прервал ее Гусев. При
всей своей привязанности к Фене, он не мог допустить, чтобы
недавняя горничная критиковала его политические взгляды
и, чего доброго, учила его, где и с кем ему быть.
Феня умолкла и больше ни о чем таком не заговаривала.
Не спросила она и зачем Николай приехал с фронта.
Сославшись на бессонную ночь, Феня начала прощаться.
И хотя, расставаясь с Николаем, она было припала к нему
и даже ответила на его прощальный поцелуй, подпоручик по-
нял, что в его отношениях с девушкой что-то сломалось.
Так бывает в карманных часах, когда пружина почти не-
слышно лопнет, и хотя часы как будто идут, по каким-то
почти неуловимым, признакам, даже на слух, можно понять,
что рано или поздно они все равно остановятся.,,
252
II
На следующий день после встречи с Феней, подпоручик,
подчиняясь внезапному и необъяснимому порыву, решил по-
видать свою мать и отправился на Фурштадскую, на которой
в помещении книгоиздательства «Жизнь и знание» постоянно
бывала Строева.
О местопребывании матери Николай узнал от старого то-
варища по университету. Последний еще до войны начал со-
трудничать в вечерних газетах и, превратившись в завзятого
репортера, казалось, все и всех знал в столице.
Случайно встретившись в штабе военного округа, бывшие
однокурсники разговорились. Репортер, щеголяя своей осве-
домленностью, сообщил о политических новостях, связанных
с начавшимся преследованием большевистских лидеров.
Газетчик считал, что многие из них еще совершенно на-
прасно находятся на свободе. К числу их он причислил
и Строеву. О том, что опасная большевичка является родной
матерью собеседника, ретивый репортер не подозревал. Ни-
колай в свою очередь ничем не выдал своего интереса к на-
званной газетчиком фамилии, и тот с удовольствием, выложил
все, что слышал о матери подпоручика.
Слухи эти больше касались предполагаемых связей боль-
шевистских лидеров с германским генеральным штабом.
По словам репортера, Строева тоже была опасным герман-
ским агентом, хотя для виду и вела какую-то незначитель-
ную работу в малоизвестном издательстве.
В тайную связь матери с немцами Николай не поверил.
Почти всю свою жизнь Строева провела в тюрьме и ссылке.
Она была плохая мать, подпоручик считал, что у него есть
все основания чуждаться ее. Но обвинять ее черт знает в чем
он не мог, и излияния’ газетчика, которых он не мог прервать,
не поставив себя в глупое положение, вероятно, и вызвали
в Николае непреодолимое желание во что бы то ни стало уви-
деть мать.
Книгоиздательство «Жизнь и знание», которое назвал ре-
портер, помещалось в глубине дома, занятого Сергиевским
православным «братством». Пресловутые «братства» эти
на деле были черносотенными организациями, создававши-
мися в дореволюционном Петербурге для того, чтобы отвлечь
рабочих от опасной «политики».
Судя по обжитому виду неказистых комнат, занятых изда-
тельством, удивительное соседство это продолжалось уже
не один год. Это было сделано умышленно. Украшавшая фа-
сад вывеска сообщала, что «братство» находится под покро-
253
вительством великого князя Михаила,— кто бы подумал, что
в этот дом могут ходить нелегальные?
Не переменило книгоиздательство своего чудного адреса
и после революции,— мало кому могло прийти в голову, что
большевики, захватившие особняк Кшесинской, разместят
сколько-нибудь важную свою организацию в доме, еще не-
давно служившем местом постоянных сборищ черносотенцев
и гостинодворцев. И уж никто не предполагал, что здесь,
в нескольких комнатушках потеснившегося издательства, на-
ходится столь бесценный для ушедшей в полуподполье партии
аппарат ее Центрального Комитета.
И все же даже неискушенный Николай, добравшись
до Фурштадской и едва справившись о Строевой, догадался,
что мать его никакого отношения к изданию книг и брошюр
не имеет, а занята каким-то другим, не очень понятным, но до-
статочно важным делом.
Попасть к Строевой оказалось не легким делом. Сидевшие
в первой от парадного комнате сердитые девицы, словно сго-
ворившись, сделали вид, что не слышат Николая. Только по-
сле в третий раз повторенного вопроса, может ли 6н увидеть
Строеву, одна из девиц что-то буркнула и надолго отлучилась
из комнаты.
Подпоручику уже наскучило ждать, когда девица нако-
нец вернулась. С ней был не то рабочий, не то одетый под ра-
бочего человек в ситцевой косоворотке и линялом измятом
пиджаке. Некоторое время вошедший бесцеремонно раз-
глядывал Николая и лишь после этого неприятного осмотра
неприветливо спросил, откуда приехал подпоручик и зачем,
собственно, ему понадобилась Строева.
— Я, знаете, с фронта... От полкового комитета триста
семьдесят третьего пехотного полка,— пробормотал Николай,
сразу потеряв ту уверенность, с которой шел на Фурштад-
скую.— Хотелось бы поговорить... Ну и, конечно, раздобыть
литературу...
— Вы большевик, товарищ?—смягчившись, спросил чело-
век в жеваном пиджаке.
— Пока нет... То есть сочувствую и... собираюсь,— крас-
нея, соврал Николай.
— Что ж, вход к нам никому не заказан,— неопределенно
сказал неизвестный.— Идите-ка за мной, товарищ... И, смот-
рите, не расшибите лба, у нас тут в коридорах такая темень...
Проведя подпоручика по узким и темным коридорам в ком-
нату, заполненную такими же сердитыми девицами, как и те,
с которыми Николай столкнулся вначале, человек в пиджаке
сдал его такому же неприветливому мужчине в солдатской
одежде, но без погон и со шнурком вместо положенного ремня.
254
— С фронта?— поправляя шнурок, подозрительно спро-
сил этот не то военный, не то штатский большевик, чем-то на-
помнивший Николаю ненавистного Лопатина.
— С фронта,— поспешно подтвердил подпоручик и с из-
лишней суетливостью достал мандат полкового комитета, по-
терявший с переводом Николая в другой полк всякое свое
значение.
— Ну как у вас там, на фронте?— не глянув на мандат,
начал расспрашивать человек в полувоенной одежде.— Не хо-
тят небось воевать? Солдаты-то?
— Не хотят,— на этот раз вполне искренне сказал Нико-
лай и, стараясь не выдать своего отношения к тому непре-
рывному брожению, которое так и не прекращалось на фронте,
довольно подробно рассказал о настроении солдат.
Рассказ этот, видимо, удовлетворил спрашивающего и он,
снова выйдя в какой-то коридорчик, провел подпоручика
к Строевой.
Мать показалась Николаю совсем не похожей на сложив-
шийся еще в детстве образ, и в белой своей, безукоризненно
отглаженной кофточке выглядела намного моложе, нежели он
мог ждать. Пожалуй, она была даже красива, чего Николай
никак не мог предполагать,— то немногое, что говорил о ней
отец, рисовало ее этаким «синим чулком», как тогда называли
эмансипированных, обычно уродливых и совершенно потеряв-
ших женское обаяние женщин.
Но еще больше, нежели правильные черты привлекатель-
ного и, несмотря на суровое выражение, очень нежного лица,
подпоручика поразили глаза матери. Женщина с такими вы-
разительными глазами не могла ни лгать, ни притворяться,
и Николай подумал, что избитое выражение насчет глаз,
якобы являющихся зеркалом души, ни к кому не могло бы
быть адресовано с такой разительной точностью.
Он не видел матери много, очень много лет. Кажется, он
еще не поступил в гимназию, когда Строева на несколько
дней, вероятно нелегально, приехала в Петербург. Он прибе-
жал со двора, увлеченный дракой с соседскими мальчишками
и все еще переживающий перипетии жестокой баталии, когда
отец позвал его в кабинет. Там рядом с огромным письмен-
ным столом сидела незнакомая женщина.
«Это — твоя мать»,— каким-то особым голосом сказал
присяжный поверенный, и мальчик почувствовал, что дома
произошло что-то нехорошее. Почему-то почудилось, что эта
незнакомая женщина увезет его с собой в чужой дом, и не бу-
дет ни привычного уклада, ни товарищей по дворовым играм.
Женщина протянула руки и попыталась обнять мальчика,
255
но он отпрянул и неожиданно расплакался, хотя никогда
не был плаксой.
«Что я вам говорил?—стонущим голосом сказал присяж-
ный поверенный.— Вы его только расстроите. Ты иди к себе»,—
приказал он сыну и, выпроводив его из кабинета, с силой за-
крыл дверь.
Задолго до появления матери, раза два или три, когда про-
казы мальчика казались присяжному поверенному особенно
невыносимыми, он зловеще пригрозил, что отдаст его матери.
Это «отдам матери» почему-то казалось маленькому Ни-
колаю самой страшной угрозой. .Ведь тогда придает конец
всему, что наполняло привольную и легкую жизнь мальчика,
которого и прислуга и гувернантка охотно баловали, лишь бы
не иметь лишних неприятностей от преуспевающего адвоката,
ведущего после смерти второй жены довольно легкомыслен-
ный образ жизни и не выносящего лишнего напоминания
о его отцовских обязанностях.
Теперь эта непонятная мать сидела в папином кабинете
и о чем-то с ним говорила. Вероятно, о том, чтобы забрать
Николая с Разъезжей, увезти в какое-то темное неизвестное...
Спустя некоторое время, показавшееся мальчику беско-
нечным, незнакомая женщина вышла из кабинета и, пройдя
в детскую, попыталась обнять Николая. Он испуганно вы-
рвался. ..
Больше он ничего не помнил о своей единственной встрече
с матерью. Когда он стал старше, его начало задевать ее рав-
нодушие к нему, единственному ее сыну. Он не знал, что
она находится в далекой ссылке, и уж никак не предполагал,
что многочисленные, полные тоски письма ее к сыну присяж-
ный поверенный перехватывает и уничтожает. Не знал и того,
сколько раз уже во время войны мать пыталась связаться
с ним, узнать хотя бы, где он и что с ним... Отец до послед-
него дня внушал Николаю, что Строева давно забыла о нем,—
сухарь, начетчица, фанатичка, она лишена самых элементар-
ных человеческих чувств...
И вот теперь перед ним, умышленно не садясь, чтобы
не предлЪжить ему стула, стояла женщина, даже отдаленно
не похожая на сложившееся годами представление о ней.
— Вы с фронта, товарищ?— с явной подозрительностью
расспрашивала она.— С какого? Зачем приехали в Питер? Кто
вас делегировал?
— Да, с фронта. Послал полковой комитет,— краснея,
врал Николай.
Его вдруг потянуло признаться в том, кто он, сказать, что
пришел на Фурштадскую только для того, чтобы увидеть ее,
а не за какой-то там литературой. Ему вдруг мучительно за-
256
хотелось назвать эту все еще прекрасную женщину мамой,
обнять ее худенькие плечи своими огромными и сильными
руками, заплакать, если удастся, и он с трудом удержался
от того, чтобы всего этого не сделать.
— Зачем вы мне лжете?— неожиданно сказала Строева,
и, отважившись на одно лишь короткое мгновение поднять
глаза, подпоручик прочел невыразимое презрение на ее лице.—
Признайтесь: вы из ударного батальона? Но как же вы мо-
жете, такой молодой, вероятно еще не в конец испорченный,
возможно бывший студент, опускаться до роли филера?
Она поднялась и, круто повернувшись, вышла из комнаты.
Николай остался один. Пока он растерянно размышлял
над тем, что же делать дальше, вошел давешний мужчина
в полувоенном и, не говоря ни слова, повел его к выходу. Он
вывел подпоручика на парадный ход и грубо сказал:
— Идите, ваше благородие, своей дорогой. А не то...
Рука его угрожающе опустилась в оттопыривавшийся от ре-
вольвера карман шаровар, но Николай был далек от того,
чтобы хоть как-нибудь отозваться на эту недвусмысленную
угрозу.
«Боже мой, какой я дурак! И зачем мне все это понадо-
билось?»— выбравшись на улицу, выругал себя подпоручик
и понял, что никогда еще не испытывал такого непреодоли-
мого отвращения к себе.
Ш
Ольга Васильевна оказалась гораздо наблюдательнее, не-
жели человек в помятом пиджаке и второй, со шнурком
на солдатской гимнастерке. Подполье давно уже научило
Строеву останавливать свое внимание на таких мелочах, ко-
торых обычно не замечают.
Полулегальное положение, в котором очутилась партия,
и непрекращающаяся травля большевиков не располагали
к беспечности. Но особой бдительности требовало от Ольги
Васильевны одно особо важное и ответственное поручение
Центрального Комитета, только накануне переданное ей:
в ближайшую пятницу она должна была выехать в Разлив
для свидания с Владимиром Ильичем.
Местопребывание скрывавшегося от преследований Вре-
менного правительства Ленина было известно лишь немногим
членам ЦК. Держать усиленно разыскиваемого вождя
большевистской партии в нескольких десятках верст от сто-
лицы можно было только в условиях самой строжайшей кон-
спирации. ЦК запретил даже наиболее доверенным лицам вся-
17 Две семьи
257
кое личное общение с Владимиром Ильичем — любое посеще-
ние Разлива могло навести на след. Но некоторые вопросы
партийной тактики и политики требовали того, чтобы в обсуж-
дении их принял непосредственное участие и сам Ленин. На-
конец Владимир Ильич, продолжавший из подполья руково-
дить партией, настаивал на такой исчерпывающей информа-
ции, которая не умещалась в шифрованных письмах. Все это
заставляло ЦК время от времени направлять в Разлив кого-
нибудь из «цекистов» или не входивших в состав руководя-
щего органа, но многократно проверенных и надежных пар-
тийцев.
На этот раз выбор ЦК пал на Строеву. Ольгу Васильевну
Ленин знал еще по минусинской ссылке, не раз встречался
с ней в эмиграции и, считая настоящей революционеркой
большевистского толка, всегда прислушивался к ее суждениям.
К поездке в Разлив Ольга Васильевна готовилась с осо-
бым волнением. Напряженная работа, которую она вела в ЦК,
проходила незаметно для посторонних. Строева избегала пуб-
личных выступлений, фамилия ее редко появлялась в* газетах.
Казалось, никто из платных и добровольных агентов Времен-
ного правительства за ней не следил, и поездка ее в Разлив
не должна была привлечь чьего-нибудь опасного внимания.
Неожиданное появление на Фурштадской незнакомого офи-
цера, не сумевшего сослаться ни на одного армейского боль-
шевика, насторожило ее.
Высоченный подпоручик мало подходил к роли, которую
собрался разыграть. Острый взгляд старой подпольщицы оста-
новился на чепуховой как будто подробности: на рукаве выго-
ревшей на солнце кавалерийской шинели офицера темнело
пятиугольное пятно. Ольга Васильевна вспомнила, что именно
такую форму имели нашиваемые на рукава голубые щитки
с эмблемой «батальонов смерти».
Конечно, офицеру из «батальона смерти» нечего было де-
лать на Фурштадской. Ольга Васильевна не сомневалась, что
имеет дело с довольно распространенной после июльских дней
категорией петербуржцев — сыщиком-любителем, решившим
на свой страх и риск выследить ушедшего в подполье Ленина.
«Какая все это мерзость!»—г содрогнулась Ольга Василь-
евна. Неожиданно для себя она вспомнила о сыне, которого
почти не знала. Было известно лишь, что он на фронте и тоже
офицер. Она подумала, что,ее Николай может быть таким же
туповатым и наглым офицером, и ужаснулась.
Освобожденная февральским переворотом из тюрьмы
Ольга Васильевна решила, не прибегая больше к помощи Гу-
сева, разыскать Николая через знакомых большевиков, нахо-
дившихся в войсках Юго-западного фронта.
258
Поиски эти не привели ни к чему. Еще хлопотливее было
наводить справки в главном штабе. Обращаться туда непо-
средственно Ольга Васильевна не хотела, через вторых лиц
все это делалось крайне медленно и вяло.
Тем временем пришли июльские дни, и Строевой при-
шлось перестать думать о чем-либо личном.
Неприятное посещение заставило снова вспомнить о. сыне,
и хотя Ольга Васильевна больше всего была обеспокоена
угрозой срыва тщательно подготовленной ею поездки в Раз-
лив, тоска по сыну делалась все более неотвязной.
Наконец встревоженная мысль ее вернулась к предстоя-
щему свиданию с Лениным. В том, что этот плохо переодетый
ударник приходил ради нее, Строева не сомневалась. Стало
быть, она уже на подозрении. За себя Ольга Васильевна, ко-
нечно, не боялась,— за долгие годы своего пребывания в пар-
тии она привыкла смотреть на преследования властей как
на нечто неизбежное... Но неожиданный интерес, проявлен-
ный по отношению к ней агентами Керенского, грозил приве-
сти их в Разлив.
«Надо посоветоваться со Свердловым»,— подумала она
и, чувствуя, что не в силах хоть на чем-нибудь сосредото-
читься, пока не сделает этого, поехала в Смольный.
— Напрасно вы приехали сюда,— недовольно сказал Яков
Михайлович и укоризненно поглядел на Строеву через выпук-
лые стекла своего неизменного пенсне.— Всем нам важно,
чтобы вас поменьше видели в таких местах, как Смольный.
О том, что вы делаете на Фурштадской, никто не подозревает...
— Конечно, осторожность никогда не бывает излишней,—
внимательно выслушав Строеву, начал он,— особенно при сло-
жившейся в последнее время политической ситуации. И уж
совершенно обязательна, когда речь идет об Ильиче. Но все-
таки мне кажется, что подозрительный ударник, о котором вы
говорите, мог явиться к вам совершенно случайно... Хотя
погодите,— вспомнил он.— Прокофий Иванович рассказывал
мне, что около его дома в Разливе некоторое время назад
с непонятным упорством вертелся какой-то офицер из «ба-
тальона смерти». В каске, очень высокого роста, судя по ши-
нели, кавалерист...
— Он, это, наверно, он,— вздрогнула Ольга Васильевна
и побледнела от волнения.— Вы знаете,— продолжала она,—
помимо всего прочего, меня ужаснуло еще и другое. Откуда
у всей этой юнкерской и офицерской молодежи такое дикое
озлобление? Добро бы это были сынки помещиков и фабри-
кантов. Или хотя бы кулаков. А то ведь идут в «ударные ба-
тальоны смерти», мечтают о массовых расстрелах солдат, дока-
тились до погромных лозунгов, только распоротых еврейских
17*
259
перин не хватает, а сами—дети разночинцев, трудовой интел-
лигенции, мелкопоместного и давно разорившегося дворянства.
Так откуда же эта ненависть к нам, заставляющая их, как вот
этого подпоручика, превращаться даже в добровольного фи-
лера? Вы ведь знаете, у меня сын... Николай... от этого...
не хочу называть... Но ведь Николенька-то не виноват, что
его воспитали так, а не иначе... Он — офицер, студентом по-
шел на войну и получил золотые погоны. Меня он не знает
и не любит к тому же,— внезапно разоткровенничалась она.—
Пожалуй, и не узнал бы, если бы встретились. Как и я его...
— Неужели нет хотя бы фотографической карточки?—
удивился Свердлов.
— Есть две, детские еще...— вздохнула Строева,— в ма-
троске, с голыми коленками... И у меня на руках... Такой
трогательный!.. А потом сколько я ни просила бывшего
своего... мужа, так и не выслал. Отнял он у меня . сына.
А может, не он, а охранка и царский произвол...
— Видел я вашего... бывшего,— хмуро сказал Яков Ми-
хайлович.— Еще недавно... В Таврическом. Краснобай, и за
душой ничего нет. И как это вы могли?
— Так ведь тогда, двадцать лет назад, он другим был,
ия... Ну, ушел, когда меня отправили в ссылку, ну, с дру-
гой сошелся, ну и бог с ним... А вот сына никогда ему
не прощу. Не думала, что такой это незаживающей раной
обернется. Вот вообразите, что и он среди этих... В ударном
батальоне... Вместе с юнкерами, уже рыскающими по следам
Ильича. А вдруг это так? Что я тогда буду делать? Говорят:
«Строева — сухой человек, ортодокс, начетчица». А я ведь,
как деревенская баба, готова голосить при одной мысли, что
Николенька может оказаться у них,— призналась Ольга Ва-
сильевна.— Вы представляете, как это страшно! Может быть,
самое страшное в наступившей революции. Ну, хватит,—
взяла она себя в руки.— Неужели все-таки тип, который был
у меня на Фурштадской, и тот, что шатался по Разливу,—
одно и то же лицо?.. Тогда это совсем скверно.
— Из-за этого офицера и... всякой другой швали, шны-
рявшей по Разливу,— сказал Свердлов,— мы перевели Ильича
за озеро... Подальше от любопытных глаз. Но то, что этот
подозрительный тип явился вдруг на Фурштадскую, более чем
странно... И вместе с тем глупо. Настоящий филер не рискнул
бы так навязчиво преследовать нас. Вероятно, это только ка-
кое-то нелепое совпадение... Поэтому отменять вашу поездку
к Ильичу все-таки нет надобности. Хотя, если бы это было
возможно, я бы с такой радостью поменялся с вами... Тем
более, что в последнее, время я даже во сне разговариваю
с Ильичем,— пошутил он.
26и .
Ольга Васильевна удивленно вскинула глаза. На похудев-
шем лице Свердлова появилось выражение необычной застен-
чивости, и сам он, в своей потертой кожаной куртке с оттопы-
ривавшимся от пухлой записной книжки карманом, показался
ей в эту'минуту удивительно мягким и даже трогательным.
И она поняла, как переживает этот, казалось бы, невозмути-
мый и неподдающийся унынию человек вынужденную разлуку
с Лениным.
IV
Приехав в Разлив, Ленин шесть дней прожил в домике
Пахомова. Домишко этот Прокофий Иванович получил по на-
следству от отца, такого же сестрорецкого токаря, как и он
сам. В ту пору земля в Разливе была недорогая, дач никто
не строил, и цены некому было нагонять. Отец построил до-
мишко собственными руками. Отличный токарь, он, как и мно-
гие русские рабочие, был мастером на все руки. Сам же он
сложил и печь — большую, русскую, с зеркалом, выходившим
в единственную комнату.
Прокофий Иванович часто и подолгу сиживал в тюрьмах,
в семье привыкли к обыскам и арестам-, и Дарья Власьевна,
оставаясь попрежнему малограмотной крестьянкой, начала
многое понимать и никогда не порицала мужа за «политику»,
хотя бедствовала и мучилась из-за нее.
Оба сына, четырнадцатилетний Кондрашка и двенадцати-
летний Колька, с раннего детства привыкли к тому, что
отец — «политический», полицию и царя ненавидели и, самое
главное, научились ни о чем не болтать.
— Вы у меня первые конспираторы,— подшучивал над
детьми Прокофий Иванович в те редкие дни, когда ему уда-
валось побыть с семьей.
Решив по поручению ЦК приютить Владимира Ильича
у себя, бесконечно гордый и счастливый тем, что может ока-
зать партии эту помощь, Пахомов не боялся, что жена или
дети проболтаются. Но он все-таки не сказал домашним, что
у них остановится сам Ленин. Он даже не показал виду, что
этот безбородый лысый человек какое-то особо важное лицо
в партии. Домашние были лишь предупреждены, что в доме
некоторое время поживет один петербургский товарищ: само
собой разумеется, что об этом никто не должен был знать...
И Дарья Власьевна и дети и не подумали допытываться,
кто такой этот приведенный в дом человек. Они знали, что
зовут его Константином Петровичем, и этого было достаточно.
Прокофий Иванович предложил Ленину весь свой доми-
шко, решив сам перебраться в сарай. Но Владимир Ильич
261
предпочел поселиться на сеновале, занимавшем верх пристро-
енного к дому сарая.
Сено отгребли в сторону. На чердак, попасть на4 который
• можно было только по крутой лестнице, кое-как внесли лом-
берный столик и два стула, и здесь, в стороне от любопытных
глаз, и обосновался Владимир Ильич.
— Ну как, Владимир Ильич, ничто не беспокоит?—допы-
тывался Пахомов, немилосердно мучаясь от сознания, что
Ленин вынужден жить на чердаке.
— Во-первых, не Владимир Ильич, а Константин Петро-
вич,— строго поправлял Ленин, хотя разговор велся наедине,—
а во-вторых, я давно уже не чувствовал себя так хорошо.
Ломберный столик был уже завален грудой листков, испи-
санных мелким и твердым почерком Ленина. Колька пожерт-
вовал неизвестному гостю свою школьную чернильницу, и ее
никогда не приходилось так часто наливать свежими черни-
лами, как в эти дни.
Полюбившуюся ему пятикопеечную чернильницу Ленин
взял с собой, когда переехал на другой берег озера на покос.
Покос этот был снят Прокофием Ивановичем у одного
из местных рабочих со специальной целью. Трешка, которую
пришлось заплатить за аренду, говорила о том, насколько не-
удобна и заброшена расположенная на болоте луговина.
От станции до нее было верст десять, и добираться приходи-
лось лесными тропами, а от деревни Редикуль брести по воде.
Напрямую через озеро до покоса было версты четыре, у Пахо-
мова отыскалась старая лодчонка, и дети отлично с ней
справлялись.
В Разливе Прокофий Иванович бывал редко, вся его боль-
шевистская деятельность протекала в городе, и домишко его
особых подозрений не вызывал. И все-таки облюбованный
Лениным чердак был скоро признан недостаточно надежным
убежищем, и Владимира Ильича решено было под видом ко-
саря поселить на отдаленном покосе.
Туда по крайней мере не заглядывал никто из дачников.
Там не могли вертеться шпики Керенского, да и редко бывал
кто-нибудь из местных жителей. Надежность этих полузаболо-
ченных мест Пахомов проверил еще в пятом году, когда пря-
тал там и динамит, и оружие, нелегально доставлявшееся
из близкой Финляндии.
Косить Владимир Ильич любил и накосил столько сена,
что к Пахомову пришел сосед с просьбой уступить на не-
сколько дней старательного косца, по всей видимости — чухну.
— Да не пойдет он, чухна-то,— делая невинное лицо, ска-
зал Прокофий Иванович,— у меня он хорошо подработал и до-
мой собрался...	.	•
262
Перед переездом Ленина на покос Прокофий Иванович со-
орудил шалаш и вырубил в растущем на краю луговины
ивняке часть густо разросшихся ветвей. Получилось подобие
комнатки, где потом несколько недель работал Ленин.
С переездом Владимира Ильича за озеро Пахомов пору-
чил младшему сынишке держать с ним связь. Сам он избегал
ходить и ездить на покос, чтобы не навлечь подозрений.
Почетные обязанности следовало бы возложить на стар-
шего — Кондрашку. Но Кондрашку пришлось отставить по
причине столь же уважительной, сколь и смешной. В школе
мальчишка «заразился» анархизмом.
Пахомов обычно посмеивался над Кондрашкой. Но когда
в Разливе поселился Владимир Ильич, сестрорецкий токарь
счел необходимым рассказать ему об увлечении старшего
из сыновей.
— А не выдаст ли он нас, как политических противников,
по партийной обязанности?—спросил Ленин, чрезвычайно пе-
дантичный во всем, что было связано с конспирацией.
— На такое он не пойдет,— уверенно сказал Прокофий
Иванович,— не та у него закваска.
— Пришлите-ка его сюда, наверх,— сказал Ленин,— я
с ним потолкую.
Кондрашка был дома и, узнав, что с ним хочет говорить
таинственный постоялец, спросил, не большевик ли тот.
— Конечно, большевик. Как и я,— поспешно подтвердил
Пахомов.
— Не пойду. С большевиками нам не о чем говорить,—
надулся мальчик, но любопытство взяло верх, и еще через
минуту Кондрашка полез на чердак.
О чем говорил с ним Ленин, Прокофий Иванович не знал.
Но четверть часа спустя Кондрашка в слезах прибежал к за-
нятому починкой бредня отцу.
— Вы у нас программу украли,— всхлипывая, сказал он.
С тех пор Кондрашка перестал ходить к анархистам, хотя
они и обещали ему револьвер.
И все-таки Пахомов забраковал его кандидатуру и к
Ленину приставил Кольку.
Шустрый мальчишка скоро сдружился с Владимиром
Ильичем. Он возил на лодке Ленину хлеб и кое-какую прови-
зию, раза два ловил с ним бреднем рыбу. Колька был счаст-
лив, что с ним обращаются, как со взрослым,— Владимир
Ильич не любил ни с кем, в том числе и с детьми, говорить
свысока.
Кроме Кольки, Ленина навещал и старый финн Сукселай-
нен. Когда-то, еще до первой русской революции, он прини-
мал активное участие в рабочем движении и не раз сидел
263
в тюрьмах и здесь, в Петербурге, и у себя в Финляндии. По-
следние годы он жил около станции Разлив, имел крохотный
участок земли, который обрабатывал с финским упорством,
и по старости и глухоте особого участия в подпольной работе
не принимал, хотя и не терял связи с Петербургским комите-
том партии.
Весь в мелких морщинках, с коротенькой трубочкой в ис-
крошенных зубах, он мог сойти за занимавшегося извозом или
другим отхожим промыслом, подавшегося в Россию на зара-
ботки финского крестьянина, и это имело свои преимущества.
Даже у царской полиции он был на хорошем счету, а при Вре-
менном правительстве никто им и не интересовался.
Ленин знал его еще по Таммерфорсу. В те годы Сукселай-
нен устраивал большевикам нелегальный переход через гра-
ницу.
И сегодня Сукселайнен явился как нельзя кстати. С ран-
него утра Владимир Ильич, не отрываясь, писал. Столом слу-
жил огромный пень, бумагу и чернила привозил Колька, на лу-
говине, окруженной сосняком и кустарником, стояла глухая,
почти таежная тишина, и Ленин работал до тех пор, пока
не почувствовал непреодолимого желания встать и размяться.
Сукселайнен появился у ивняка, когда солнце начало за-
ходить. Как всегда, увидев, что Ленин занят, он поправил ви-
севший над костром чайник и, подбросив в огонь валежник,
начал терпеливо ждать.
Пылали розовые от заката вершины одиноких сосен, су-
мерки крадучись подбирались к не попавшему в луч и уже
потемневшему стогу, пахло свежескошенным сеном, с озера
тянуло сыростью.
Ленин наконец кончил писать и, поднявшись, потянулся
всем своим крепким телом.
— Раствуйте, как посиваете?— спросил	Сукселайнен,
не выговаривая, как и многие финны, некоторых согласных.
— Превосходно. Откровенно говоря, превосходно,— ска-
зал Ленин, с видимым, удовольствием размышляя вслух.—
В Питере меня мучила бессонница, и я перестал засыпать без
снотворного. Мне давали какую-то зеленоватую жидкость, уди-
вительную гадость. Кажется, я тогда был переутомлен
до крайности. Пришлось бросить все и поехать на дачу. Цека
настаивал. И, представьте, только стал нормально засыпать,
пришли июльские дни. А тут сплю как убитый. Места здесь
чудесные, лес, озеро... Воздух необыкновенный, конечно, хо-
лодновато ночами, но... Жаль, купаться скоро будет нельзя.
Меня считают кабинетным человеком, а я до сих пор стреляю
без промаха. И отлично плаваю. Да, все это ерундистика на-
счет кабинетных людей. Попробуйте!
264
Ленин подошёл к финну, напряг мускулы правой руки и
дал попробовать крепость мышц.
— Осень сильный,— похвалил Сукселайнен. Он присел на
корточки и, достав свою коротенькую трубочку, начал наби-
вать ее махоркой.
— А главное, отлично работается,— продолжал Ленин,
собрав лежавшие на пне мелкоисписанные листки бумаги,—
хотя не знаю, когда удастся закончить... Это «Государство и
революция». А это тоже наброски новой работы. Давно заду-
мал статью, да все некогда сесть за нее. «Удержат ли боль-
шевики государственную власть». А статья нужна позарез.—
Он искоса поглядел на финна.— Вы скажете, что раньше, чем
писать об этом, надо взять власть. Вы правы. Не так давно,
когда я приехал в Разлив, какой-то субъект предложил мне
поднести чемодан. Но самое смешное, что именно в этот мо-
мент я решал основную проблему — проблему государства при
социализме.	!
Ленин заметил, что трубка финна не дымится, достал уго-
лек из костра и, подбрасывая его на ладони, чтобы не об-
жечься, протянул Сукселайнену.
— Спасипо,— благодарно сказал . Сукселайнен и, словно
извиняясь за глухоту, прибавил: — Сукселайнен старый, пло-
хой ухи...
— Да, положение у нас невеселое. В этом отношении вы
правы... И все-таки... Давайте поспорим. Я думаю, больше
того — я уверен, что власть мы не только возьмем, но и удер-
жим. И надолго. Вернее, н а в с е г д а,— решительным взма-
хом руки подчеркнул Ленин.
Сукселайнен осторожно засмеялся.
— *Чему вы смеетесь? — удивился Ленин.
— Веера хотил отин селовек, меня спрасивал. Коворю:
«Не снаю, какой такой Ленин»,— пожевав старческими гу-
бами, сказал финн.
— Какой человек? — встревожился Ленин.
Несколько дней назад его разбудила стрельба, и он на вся-
кий случай покинул шалаш. Потом оказалось, что это юнкера
разоружали рабочих Сестрорецкого завода.
— Сысцик. Сарской слушпа пыл, Сукин фамилия,— пояс-
нил Сукселайнен.— Я коворил: «Нет Ленина, совсем нет»,—
и он усел. Какой клупый,— тихонько засмеялся финн.
— Пустое,— сразу успокаиваясь, сказал Ленин.— Времен-
ное правительство думает, что я в Кронштадте, и не рассчи-
тывает на то, что меня выдадут.
— Сукселайнен мноко рыпа ловил,— неожиданно сказал
финн,— путу вам приносить. Теньки не нато,— подумав, при-
бавил он.
265
— Что? Рыба? Спасибо, у меня еще есть,— отказался
Ленин.— Великолепная щука, уверяю вас, не меньше двена-
дцати фунтов. Позвольте, позвольте, куда я ее спрятал?
Накануне он рыбачил с Колькой на озере. В бредень, кото-
рый мальчик привез из дому, попала здоровенная щука. Она
отчаянно билась, скалила хищную пасть и ловко выскальзы-
вала из рук, когда Ленин пытался вытащить ее из бредня.
Колька был в совершенном восторге и уверял, что это самая
большая рыбина, когда либо пойманная в озере.
Оказавшиеся в бредне окуньки пошли в уху, щуку же надо
было сохранить впрок, и Ленин, вняв совету своего малень-
кого компаньона, рассеянно спрятал оглушенную рыбу в стог
накошенного им сена.
— Надо же иметь запасы на черный день,— сказал Ленин,
вспомнив наконец, куда спрятал редкую добычу. Он порылся
в сене и, вытащив щуку, не без охотничьего хвастовства
спросил:
— Какова рыбища?
— Хоросий рыпа,— похвалил Сукселайнен и, повертев
щуку в руках, неожиданно сказал:— Только он спорценный.
— Почему испорчена? Только вчера поймали,— возму-
тился Ленин.
Он взял рыбу из рук финна, поглядел на жабры, понюхал
и растерянно сказал:
— Гм... А ведь пахнет. Действительно, нельзя было дер-
жать ее в сене. Как это я не сообразил, а?
Он внезапно захохотал и отшвырнул рыбу в кусты.
— Скоро темно путет.— Сукселайнен выбил трубочку и бе-
режно спрятал ее в карман.— Пойту смотреть, кте Сукин. Рыпу
завтра путу приносить... То свитанья, я пойту,— сказал Сук-
селайнен и направился к озеру. Ленин остался один. Из-за со-
сняка выглянул серп молодого месяца. Ленин набрал хворо-
сту, подбросил в костер, попробовал писать. Колеблющееся
пламя мешало ему, и, встав, Ленин задумчиво зашагал по
поляне.
Неожиданный шум ломавшегося под ногами валежника за-
ставил его насторожиться. Шум приблизился, из потемневших
зарослей вышла знакомая фигура.
— Если бы вы знали, как я по всех вас соскучился,—
бросившись навстречу Строевой, взволнованно сказал Ленин.
Он увлек Ольгу Васильевну к костру.
— Сейчас я покормлю вас,— захлопотал Ленин,— чай
давно вскипел и ждет вас, сию минуту я достану все
остальное.
— Я не голодна, Владимир Ильич. Честное слово, я абсо-
лютно сыта,— сказала Строева,— и потом... у нас столько дел.
266
— Нет, нет, пока не отдохнете с дороги, никаких разгово-
ров о делах.
Ленин захлопотал у костра и, оборачиваясь к Ольге Ва-
сильевне, продолжал:.
— Нет, нет, ни слова о делах. Но что со съездом? Как
прошли выборы делегатов? Но хватит, сначала подкрепитесь,
а потом поговорим обо всем,— спохватился Ленин, и, разлив
чай по кружкам, развернул сверток с провизией.
— Закусывайте! Конечно, скудновато, одна селедка
и хлеб,— виновато сказал Ленин,— но ничего... Что может
быть вкусней ржаного солдатского хлеба! Особенно на све-
жем воздухе. Правда, была щука, выдающаяся рыбища, слово
даю, не меньше двенадцати фунтов, берег для вас, но:..—
Он остановился и, улыбнувшись, продолжал: — Представьте,
мне мой оруженосец, сынишка Пахомова, чудеснейший маль-
чуган, посоветовал ледник в стогу устроить, ну и понятно,
что щука-то того.,. протухла.
Он снова захохотал и, разрезав селедку, начал усиленно
угощать гостью.
— Ешьте, пожалуйста. И ни звука о делах. Кстати,—
вспомнил он,— о самом главном, о восстании...
Ленин вскочил и возбужденно зашагал вокруг костра.
— Надо привить партии, агитаторам, коллективам,—
как бы диктуя, увлеченно заговорил он,— чтобы все поняли.
Восстание — это искусство. Об этом говорил Маркс. Об этом
я теперь пищу, и прежде всего об этом. Надо, чтобы все ру-
ководители нашей партии поняли, запомнили и внушали всем,
каждому большевику, каждому сочувствующему нам рабо-
чему, матросу, солдату: восстание — это искусство, и этим ис-
кусством мы обязаны овладеть. Срочно. Немедленно. Что ж
это я?— спохватился Ленин.— Опять заговорил о делах, а вы
даже не выпили чаю. Знаете что?— внезапно рассмеялся он.—
Нас с вами все равно не переделаешь. Ужин от нас никуда
не уйдет. Давайте-ка покамест займемся всерьез. Что в Пи-
тере? Каково настроение в гарнизоне, на заводах, в районах?
Рассказывайте подробно.
Он достал бумагу и карандаш, уселся у костра и пригото-
вился слушать.
Конец второй части
Т • Р • Е • Т • Ь • Я
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Г ОСПОДИН Савинков, будучи комиссаром нашего фрон-
та, завоевал глубокое уважение всего офицерского со-
става,— сказал генерал Краснов, дочитав и бережно спрятав
переданное ему Николаем письмо.— Что же касается до вас,
поручик,— скользнул он взглядом по белому эмалированному
крестику и мертвой голове, вышитой на рукаве Гусева,— то я
предложил бы вам остаться в моем распоряжении... Как этого
и хочет Борис Викторович...
Николая озадачил тон, которым этот казачий генерал, за-
ведомый монархист и черносотенец, говорил о бывшем терро-
ристе Савинкове. Таким тоном говорят об единомышленниках.
— Не знаю, говорил ли вам господин Савинков о моем но-
вом назначений. Но, судя по телеграмме наштаверха, мне над-
лежит немедленно принять Третий кавалерийский корпус,—
пояснил генерал.
— Мне было поручено передать вам письмо, ваше превос-
ходительство. Управляющий военным министерством вскользь
упомянул, что корпус будет переброшен под Петроград. Одно-
временно он сказал, что не станет возражать, если меня при-
командируют к корпусу,— сухо, как он и привык говорить
с начальством, сказал Николай.
Откровенничать с генералом Николай не хотел. О самом
Краснове ему было известно немногое. До войны генерал
командовал Донским казачьим полком, последние два года —
сводной казачьей дивизией на Западном фронте. Кубанская же
дивизия, которую недавно принял генерал, входила в состав
Четвертого кавалерийского корпуса, дислоцирующегося в рай-
оне Луцка.
К этой скупой справке, полученной в военном министерстве,
26$
йе добавляли ничего ни та многозначительность, с которой Са-
винков попросил вручить письмо только в «собственные руки»
Краснову, ни первое впечатление от самого генерала.
Что скрывалось за намеками Савинкова, подпоручик не
знал; не представлял он и что содержалось в запечатанном
сургучной печатью пакете. Впечатление же от немолодого, но
щеголеватого генерала было двояким.
Добираясь из Луцка до указанного в штарме района, в ко-
тором находилась дивизия Краснова, Николай не мог не за-
метить резкой разницы между привычным развалом, который
он наблюдал в армии, и тем, что делалось у казаков.
До передовых позиций было не больше двадцати верст. По
обочине изрытого проселка брел, пыля развалившимися сапо-
гами, обросший окопный солдат, обмотанный окровавленным
бинтом. На вытоптанной, так и не убранной пшенице блестели
наполненные водой воронки; порой, как раскат отдаленного
грома, доносился заглушенный расстоянием гул орудийного
выстрела. Но на выгоне у занятой сотней деревни можно было
увидеть казаков, занятых рубкой лозы, наносящих прорезы-
вающий удар по чучелу или глине с обязательной оттяжкой
и с такой силой, что любо было глядеть. Встречавшиеся на до-
роге казаки непривычно для подпоручика отдавали честь.
В селении же, в котором стоял штаб дивизии, Николая озада-
чили услужливые, как до революции, ординарцы и вестовые,
почтительные писаря, подтянутые офицеры.
Все это обрадовало подпоручика, болезненно переживав-
шего начавшуюся в армии разруху. Понравился поначалу и
сам генерал, показавшийся образованным и хорошо воспитан-
ным человеком, нисколько не похожим на тех крикливых
служак, с которыми приходилось сталкиваться в кавалерий-
ских и, особенно, казачьих частях.
Располагало к Краснову и доверие, которое, видимо, питал
к нему Савинков. И вместе с тем в представительном, почти
привлекательном генерале было что-то, насторожившее Нико-
лая. Разговаривая с подпоручиком, Краснов все время отво-
дил свой взгляд в сторону, и Николаю подумалось, что гене-
рал, пожалуй, никому и не смотрит в глаза. Было в Краснове
что-то фальшивое, но это что-то оказалось таким запря-
танным, что подпоручик ничего определенного решить не смог.
Он поймал себя только на том, что не очень хочет остаться
в корпусе, хотя в Петрограде, когда с ним об этом говорил
Савинков, такая возможность показалась на редкость заман-
чивой.
Корпус срочно подтягивался к столице, с его помощью
Временное правительство рассчитывало подавить ожидаемый
большевистский мятеж.
269
Быть адъютантом командующего таким корпусом — зна-
чило бы очутиться в центре надвигавшихся событий и нако-
нец-то найти применение и своей подогреваемой газетами и
офицерскими разговорами ненависти к изменникам родины,
и своей энергии и мужеству, бесцельно растраченным во время
провалившегося июньского наступления.
— Вы отдохните, поручик, с дороги. А завтра вместе вы-
едем в Могилев,— сказал генерал и с большой дипломатической
ловкостью и тактом подробно расспросил Николая о его семье
и службе в войсках.
Расспросы эти носили характер непринужденного и едва ли
не светского разговора. При всей своей мнительности, Нико-
лай и сам не заметил, как рассказал генералу больше, чем
хотелось бы. Как-то само собой вышло, что он даже высказал
свои политические взгляды.
Расторопный подхорунжий отвел Гусева на квартиру. Отве-
денная ему горница сверкала безукоризненной чистотой. При-
гожая хозяйка, оказавшаяся солдаткой, захлопотала насчет
чая, и Николай понял, что свежевыбеленную хату штаб прибе-
регает для особо важных гостей.
Он с удовольствием выпил чаю с такими густыми слив-
ками, что в них не сразу тонула чайная ложечка, съел пышную
яичницу и начал укладываться на ночь. Но спать ему не дали.
Запыхавшийся ординарец потребовал его к генералу.
— Катавасия у нас тут вышла в пехотной дивизии. Для
вас, впрочем, это дело привычное. Наверно, у себя в армии на-
смотрелись,— сказал Краснов и объяснил, что стоявший в во-
семнадцати верстах от штадива пехотный полк отказался
выйти на позиции.
— Командир корпуса приказал выслать казаков, да заодно
и мне самому съездить и посмотреть, в чем дело. Я назначил
Второй Уманский, он ближе к взбунтовавшимся солдатам.
Поедете со мной. Выедем ровно в шесть. Коня вам дадут...
как раз по росту,— усмехнулся Краснов, с явным удоволь-
ствием поглядев на рослого подпоручика.
Николай вернулся к себе, когда начало светать. Ложиться
не было смысла и, распахнув створки оконца, он начал ждать,
когда приведут обещанного коня.
Сухой, рослый, до пяти вершков, донской мерин, как и обе-
щал Краснов, был под стать своему высоченному всаднику
и радовал своими рысистыми статями.
— Генеральский! Цены коню нет,— сказал наряженный
в коноводы казак, и Николая удивила непонятная предупре-
дительность командира дивизии, одолжившего какому-то под-
поручику собственного заручного коня.
Присланный конь действительно был очень хорош. Рыжей
270
масти, до блеска вычищенный, он выказывал наилучшие
формы, но опытный взгляд Николая, одно время еще до войны
увлекавшегося лошадьми и коннозаводством, угадал и в вы-
сокой холке коня, и в характерных лопатках, и даже в голе-
нях его сильную примесь английских кровей.
Коновод, рыжий и рослый казак, недоверчиво проследил,
как Николай садился на коня, и только когда новый адъютант
генерала, едва коснувшись стремени, сразу оказался в седле,
успокоился и сам вскочил на своего вороного, нескладного
и широкомордого калмыка.
. Генерал не заставил себя ждать, и они на рысях двинулись
в деревеньку, в которой стоял назначенный на усмирение полк.
— Командир корпуса предупредил, что к солдатам выехал
комиссар фронта, некий Линде, из вольноперов. Слышали, мо-
жет? —- спросил генерал, приподнимаясь в стременах, чтобы
уравняться с высоким Николаем.
— Никак нет, ваше превосходительство,— сказал Николай.
До отъезда с фронта он знал как комиссара Савинкова.
— Болтун. И к тому же из немчиков,— пренебрежительно
уронил Краснов и, помолчав, прибавил: — Но в корпусе счи-
тают, что все обойдется... Дал бы бог! — встревоженно ска-
зал он и неожиданно перекрестился.
Несмотря на ранний час, полк был наготове. Люди показа-
лись опрятно и даже хорошо одетыми, лошади отлично вычи-
щенными, но, объезжая вместе с генералом сотни, Николай
обратил внимание на хмурые лица казаков.
Краснов пробовал шутить с казаками, окликнул двух или
трех станичников, но отклика не встретил и, оторвавшись от
строя, поскакал к штабу бригады..
Полк наконец тронулся. По приказанию генерала казаки
ехали с песнями, сменявшимися раскатистыми звуками захва-
ченного с собой оркестра. Был погожий августовский день,
солнце начало припекать, поселок задымился от поднятой ко-
пытами пыли, и в желтоватом дыму этом вдруг вспыхивали
и тотчас же гасли трубы идущего впереди оркестра. И все-
таки, догоняя вырвавшегося вперед генерала, Николай приме-
чал, как попрежнему угрюмы казаки.
— Как настроение казаков?—догнав командира полка,
спросил Краснов, и по тону его подпоручик понял, что гене-
рала беспокоит необычная серьезность станичников.
У околицы казаков встретил начальник взбунтовавшейся
дивизии, гемороидальный старик в погонах генерал-лейтенанта.
Молодцеватые казаки привели его в хорошее настроение. Не-
мецкой фамилии генерала Николай не запомнил, но свинцо-
вые, в красных веках, глазки и седая, кустящаяся на бугристых
щеках борода надолго остались в памяти.
•4
271
Разговаривая с Красновым, генерал-лейтенант поминутно
хихикал и потирал руки. Руки у него были старческие, высох-
шие, как у мумии, движения какие-то произвольные, словно
он не владел своими членами. Несмотря на жаркий день, на-
чальник дивизии был в пальто, сидевшем на нем так, как будто
это был специально изготовленный футляр, в котором храни-
лись кое-как прилаженные друг к другу генеральские конеч-
ности. Николаю даже показалось, что если ‘бы кто-нибудь
вдруг высвободил генерала из надетой на него форменной
одежды, он тут же распался бы на составные части.
Пока Николай разглядывал вызывавшую в нем все боль-
шую неприязнь фигуру начальника дивизии, к околице, на-
смерть перепугав пегую корову, с шумом подъехал серый от
пыли штабной автомобиль.
Придерживая рукой ерзавшую шашку, генерал-лейтенант
смешной рысцой подбежал к круто затормозившей машине и,
едва дождавшись, пока из нее вылез молодой, фатоватый че-
ловек в коверкотовом френче с многочисленными карманами,
начал рапортовать о положении в мятежном полку.
«Экая гнида!» — подумал Николай, с отвращением глядя
на подобострастно вытянувшегося генерала и слушая его шепе-
лявый доклад.
Он искоса поглядел на Краснова. На красивом лице ка-
зачьего генерала было презрительное выражение.
— Ну еще бы, они вас не станут слушать. С солдатами
надо уметь говорить. На толпу можно действовать только пси-
хозом,— манерничая, сказал молодой человек и, достав носо-
вой платок, начал им обмахиваться.
Говорил он с сильным немецким акцентом и сразу же на-
помнил Николаю самоуверенных немецких барончиков, обучав-
шихся в недалеком от Питера Юрьевском университете и до-
вольно часто наезжавших в столицу.
Окончив рапортовать, генерал-лейтенант потерял свою вне-
запную живость и превратился в прежнего рамолика. С по-
мощью кого-то. из офицеров он устроился в автомобиле ко-
миссара.
Заметно рисуясь, комиссар приказал трогаться, и автомо-
биль, отчаянно стреляя, медленно покатил по усыпанной сол-
датами широкой, как выгон, деревенской улице. Краснов
остался на коне. Стараясь не обгонять его, Николай перевел
своего донца на крупную рысь и последовал за штабной,
машиной.
Мятежный полк стоял на лесной прогалине в дивизионном
резерве. Австрийские окопы были недалеко, время от времени
в полуверсте от прогалины разрывалась вражеская шрапнель.
272
Полк размещался в землянках, вырытых частью на самой
прогалине, частью в лесу. У землянок офицеры поротно
строили солдат. Ружья не были разобраны, солдаты, вероятно,
трусили и не помышляли о сопротивлении.
Было около полудня, в лесу пахло елью и можжевельни-
ком. Несмотря на то, что полк стоял здесь не один день, лес не
показался загаженным, и Николай решил, что под темными,
равнодушными к солнцу елями могут оказаться рыжики, а туда,
подальше, где ельник уступал место березняку, должны оты-
скаться и красноголовые подосиновики и даже крепыши
боровики.
Лесной запах неожиданно напомнил подпоручику об отцов-
ской даче в Разливе. Он на мгновение подумал о сестре, позна-
комившей его с Савинковым, с которым у нее создались ка-
кие-то близкие отношения; какие — он не стал допытываться.
Так же мимоходом он вспомнил Петю, попрежнему пропадав-
шего у анархистов. С ним он так и не повидался. Тотчас же
в памяти возникли и последняя встреча с Феней, и брошенный
ею тогда гневный упрек в том, что он идет против народа. Да,
этот упрек с удивительной отчетливостью вспомнился Николаю
именно теперь, когда, придерживая горячившегося донца, он
бок о бок с Красновым стоял у штабного автомобиля, с кото-
рого говорил самовлюбленный комиссар.
— В исторический момент... когда наша родина... изне-
могает, чтобы победить... врага, вы позволяете себе... лен-
тяйничать и не исполнять приказов своих... начальников,—
отрывисто, явно подражая Керенскому, выкрикивал комиссар,
и лесное эхо повторяло его лающий голос.— Вы... не солдаты,
а... сволочь, которую... нужно уничтожить! Вы — зазнав-
шиеся хамы и свиньи, недостойные свободы! — выкрикивал
Линде, и казалось, что с розовых губ его вот-вот брызнет
слюна.
Николай перевел взгляд на непокорный полк, заметил не-
подвижные, как на смотру, и вместе с тем полные странного
выражения лица солдат и вдруг поймал себя на том, что со-
чувствует не франтоватому комиссару, а всем этим безы*мен-
ным рядовым в обугленных шинелишках, вылинялом летнем
обмундировании и сношенной обувке. Он подумал, что оцеп-
ленные гарцующими казаками безоружные солдаты чем-то
напоминают косяк загнанных лошадей, окруженных табун-
щиками.
Комиссар выкрикнул еще что-то, по рядам пробежал ропот,
и Николай догадался, что Линде потребовал выдачи зачин-
щиков.
— Ну что же? — грозно спросил комиссар и пошел по
ротам.
18 Две семьи
273
Командир полка начал вызывать солдат по фамилиям, ему
уже были известны главари.
Один за другим, неохотно отделяясь от строя, стали выхо-
дить молодые солдаты, судя по лицам, мастеровщина или мел-
кие ремесленники. Николая поразила зеленоватая бледность
их лиц,— такую бледногу он видел однажды у выведенного на
казнь, приговоренного к расстрелу ефрейтора.
— Все? — надменно спросил Линде и сам пересчитал вы-
шедших. Их оказалось двадцать два человека.
— Все,— суетливо доложил командир полка.
Кто-то из вызванных негромко заговорил.
— Молчать! Сволочь! Негодяй! — накинулся на него
Линде.— Взять их!—приказал он сопровождавшему его офи-
церу.
— Не выдадим! Товарищи, что же это? — пронеслось по
рядам.
В шеренгах заволновались. Полк был построен в резервную
колонну и затем повернут фронтом к штабному автомобилю.
И все-таки последние ряды были далеки от начальнических
глаз, и в них сразу же зашумели.
Краснов обернулся и поглядел на казаков. В рядах неожи-
данно стихло, и Николай, не глядя, понял, что стоявшая рядом
сотня надвинулась на мятежный полк.
— Ведите этих подлецов и при попытке к бегству — при-
стрелить! — зычно, чтобы его слышал весь полк, приказал
комиссар.
Арестованных увели. Покрывшееся блестящими каплями
пота лицо Линде сияло, и, вытащив из какого-то уже другого
кармана свежий носовой платок, он вытер им мокрый лоб
с таким видом, словно только что одержал крупную военную
победу.
II
— Что же вы не завтракаете, поручик? Аппетит поте-
ряли? — спросил Краснов, с усмешкой глянув на то, с каким
отвращением Николай отодвинул от себя подогретую официан-
том тарелку с бифштексом, поджаренным по-английски.
Сочащееся кровью мясо напомнило подпоручику о самосуде,
учиненном солдатами в том самом прифронтовом лесу, в кото-
ром Линде хвастался своей легкой победой.
Самонадеянного немчика разъяренные солдаты убили на
глазах у Гусева. Поэтому он с таким отвращением и отодви-
нул от себя поданный ему бифштекс.
— Что же касается до меня, то я ни при каких обстоятель-
ствах не лишался положенного от бога аппетита,— словно чи-
274
тая его мысли, продолжал Краснов и обильно намазал горчи*
цей насаженный на вилку кусок полусырого мяса.
Глаза его плотоядно блестели, и даже в том, как он ел,
Николаю почудилось что-то хищное.
За эти несколько дней он многое узнал о Краснове. Пре-
красно владевший несколькими иностранными языками, гене-
рал, по собственному признанию, был обуреваем страстью
к сочинительству. Он не преминул показать новому своему
адъютанту последний роман, над которым работал даже на
фронте, и всерьез обиделся, узнав, что подпоручик никогда не
читал его произведений. •
— Смерть — это пустое. Самое страшное, когда мучают,—
отвечая каким-то своим мыслям, сказал Николай.
— Не верю я в эти мучения. Страшен только первый удар.
Но он вызывает притупление чувствительности, полубессозна-
тельное состояние, и дальнейшие удары уже не дают ни боле-
вого, ни морального ощущения,— зачем-то начал объяснять
Краснов.
Неожиданно Гусев понял, почему генерал затеял весь этот
странный разговор. Он тоже был свидетелем самосуда, и его
не меньше, чем Николая, беспокоила эта солдатская расправа.
«И ты самосуда боишься. Вот и утешаешься рассужде-
ниями о нечувствительности»,— с непонятным злорадством по-
думал подпоручик. Ничем как будто не вызванная неприязнь
к безукоризненно вежливому и явно благоволившему к нему
генералу усиливалась с каждым проведенным вместе днем.
— А вы все-таки закусите, не помешает,— повторил Крас-
нов.— Что касается до меня, то я соблюдаю мудрый англий-
ский обычай — не начинать дня на пустой желудок. И вам
советую...
- Краснов снова сказал «до меня», щеголяя этим старомод-
ным оборотом речи.
— Нет, не могу...— повторил подпоручик и, машинально
оглядевшись по сторонам, добавил: — ваше превосходи-
тельство.
Титулование было отменено, но из протеста против веду-
щейся в армии пропаганды Николай умышленно злоупотреб-
лял этим прежним обращением.
Зал для пассажиров первого и второго классов был набит
офицерами. Кругом пестрели погоны: широкие генеральские,
иные со следами споротых императорских вензелей; полков-
ничьи, в два просвета без звездочек, и также с тремя звездоч-
ками — подполковников; серебряные — докторские; узенькие—
военных чиновников. Изредка попадались солдатские, но
окаймленные трехцветным жгутом погоны вольноопределяю-
щихся. Последних также можно было не опасаться,— у них,
18*
275
как и у большинства офицеров, были эмблемы ударных
батальонов.
Против обыкновения офицеры держали себя очень сдер-
жанно, говорили больше вполголоса, в поведении их чувство-
валась настороженность.
В Могилев поезд пришел на рассвете. Генерал предложил
отсидеться в зале, пока подъедет штабной автомобиль, достав-
лявший в ставку прибывших офицеров. Зал уже тогда был
переполнен военными, и ощущение тревоги охватило Николая.
В Могилеве что-то готовилось, иначе непонятным было бы это
необычное скопление офицеров, особенно из ударных частей.
Беспокойство, порожденное царившей на вокзале заговор-
щицкой атмосферой, усиливало впечатление от катастрофы,
в которую вылилось усмирение мятежного полка. Николаю до-
статочно было опустить веки, как сразу возникали озаренный
послеполуденным солнцем лес, похожий на нору вход в зем-
лянку, в которой пытался спрятаться спасавшийся от рассви-
репевших солдат Линде, и его вдруг обагрившаяся кровью
холеная шея.
Обманутый кажущейся покорностью солдат, Линде и
впрямь вообразил себя победителем. Нескрываемое торжество
было написано на его туповатом лице. Погон он не носил, но
вольноопределяющийся из богатых сынков сказывался во всем:
в преувеличенно широких галифе, в розовой, поросячьего
цвета, коже на коротко подстриженных висках и затылке, в вы-
сокомерии, с которым он обращался даже к офицерам.
Упоенный легкостью, с которой удалось арестовать зачин-
щиков мятежа, Линде не замечал грозного молчания построен-
ного на прогалине полка. Не послушал он и предостерегающих
уговоров Краснова, настойчиво советовавшего вернуться
в Луцк.
— Я комиссар. Меня не тронут,— с обычным для остзей-
ских баронов упрямством отвечал он на все уговоры, и Нико-
лай заметил, как бешено перекосились злые губы Краснова.
— Помяните мое слово,— все это плохо кончится,— впол-
голоса сказал генерал Николаю, указав нагайкой на появляв-
шиеся из глубины леса серые фигуры солдат.
В нескольких верстах от непокорного четыреста сорок чет-
вертого пехотного полка занимал окопы входивший в ту же
дивизию четыреста сорок третий. Пока комиссар учинял рас-
праву, к прогалине потянулись вооруженные ружьями соседи.
— Ваше превосходительство, четыреста сорок третий
снялся с позиций,— доложил Краснову командующий уман--
цами полковник. Щека его дергалась, голос предательски дро-
жал.— И еще, ваш-ше пре-вос-хо-дитель-ство,— запинаясь от
276
волнения, продолжал он,— сред-ди к-казаков и с-солдат п-пу-
щен слух...
— Какой слух? — быстро спросил Краснов.
— Якобы вот.. , они...— показал он на все еще юлившего
около Линде генерал-лейтенанта с нерусской фамилией,—
н-немцам... позицию продали... за сорок тысяч...
— Глупости! За такие деньги не продают,— рассердился
Краснов.
Сердитая фраза вырвалась у него непроизвольно. Как ни
встревожен был Николай, его неприятно резнуло.
«Почему он не возмутился тем, что русского генерала, на-
чальника дивизии, обвиняют в измене? При чем тут сорок ты-
сяч? А если большая сумма?» — удивился подпоручик.
— Соберите казаков. И прикажите подать сюда автомо-
биль комиссара,— приказал Краснов.— Господин комиссар,
вам надо немедленно уехать.
— Вы боитесь? — насмешливо спросил комиссар. Он все
еще был опьянен своими успехами.
В поспешно подкатившем автомобиле попрежнему что-то
оглушительно хлопало. У шофера и его помощника были бе-
лые, словно намазанные мелом, лица. Побледнел и Краснов,
и только комиссар не замечал того, как много вооруженных
солдат вышло из леса.
В лесу раздались выстрелы, казачий офицер выскочил
к автомобилю и, с размаху осадив коня, доложил Краснову,
что снявшийся с позиций полк правильными цепями наступает
на заставу.
— Но ведь это уже настоящий бунт,— растерянно сказал
Линде.
Николай глянул на внезапно посеревшую кожу комиссара,
приметил трусливую дрожь его коротких и пухлых пальцев
и понял, что комиссар с трудом владеет собой.
Линде торопливо влез в автомобиль, начальник дивизии
с незапоминающейся фамилией, не скрывая охватившего его
страха, очутился в машине с непостижимым для расслаблен-
ного старика проворством, и Гусев поймал себя на том, что
панические настроения штабных передаются и ему. Он обер-
нулся к Краснову,— генерал держался подчеркнуто спокойно,
но вероломная дрожь владела его сдерживавшей коня рукой.
— В руж-о-о! — раздался чей-то сразу перекрывший шум
и гомон толпы голос.
Солдаты восставшего полка точно ждали этой команды.
Николай увидел как бы нырявшие под землю и уже с ружьями
в руках выскакивавшие из землянок фигуры солдат. На поляну
вышла густая цепь снявшегося с позиций.полка, и вдруг, щел-
кая о стволы деревьев, попискивая над ушами и взбивая стол-
277
бики пыли, посыпались шальные, беспорядочно выпущенные
пули. Солдаты стреляли вверх и в стороны, но казаки шарах-
нулись и понеслись, не разбирая дорог, прямо на проволоку
резервных окопов.
Мимо подпоручика пронесся вестовой Краснова, жуликова-
тый и наглый малый, еще недавно презрительно поглядывав-
ший на мятежных солдат. На лице его был написан ужас,
шапку он потерял, встречный ветер трепал его старательно на-
чесанный чуб.
Мгновенно улетучилась и вся сотня. Сквозь заклубившуюся
на проселке пыль видны были лишь одинокие фигуры казаков,
свалившихся с коней и стремглав догонявших ускакавшую
сотню.
Шофер остановил автомобиль и вслед за помощником вы-
скочил и бросился в лес. За ними с непонятной быстротой по-
мчался и начальник дивизии.
Все с большим трудом справляясь с непреодолимым жела-
нием ускакать вслед за казаками, подпоручик успел увидеть
выскочившего из автомобиля и устремившегося к ближайшей
землянке Линде. Он добежал до входа, когда выросший словно
из-под земли солдат ударил его прикладом по голове. Удар
пришелся мимо, и немчик остался стоять. Тотчас другой солдат
выстрелил ему в шею. Линде покачнулся, сбежавшиеся к зем-
лянке солдаты заслонили упавшего комиссара, и, не владея
собой больше, Николай круто повернул своего огромного донца
и карьером понесся вслед ускакавшим казакам. Рядом с ним
так же ошалело скакал генерал, но Николай не видел его
и только догадывался об этом. Если бы лес не был наполовину
вырублен и не просеки, на которые выносил его конь, подпору-
чик разбился бы о деревья.
Колючая хвоя больно хлестала по щекам. Краснов то обго-
нял его, то оказывался в хвосте. Сумасшедшая скачка продол-
жалась от силы минут десять, но Николаю казалось, что он
давно скачет через несущийся ему навстречу лес, слыша за со-
бой непрерывный треск выстрелов.
Он пришел в себя, когда лес уступил место ржаному полю.
Незаметно для себя Николай нагнал казаков. Рыжий донец
все время выносил его вперед, стараясь обогнать распаленных
казачьих коней.
В лесу попрежнему стреляли, но казаков никто не пресле-
довал, и Краснову удалось наконец остановить бегущих.
— Ну чего вы бежали? — неуверенно увещевал он строив-
шихся казаков.
Большинство из ни$ видело, как из леса во весь опор несся
и сам генерал,
278
— Его сила, ваше превосходительство. Сами глядите, с пол-
полка нет...— мрачно отвечали казаки.
Убитых и раненых в полку не было. Но, спасаясь от вы-
стрелов, многие на ходу сваливались с коней и изрядно рас-
шиблись. Теперь, прихрамывая, потерявшие лошадей станич-
ники подходили к строившемуся полку. Отыскался и вестовой
генерала.
— Куда ты теперь без шапки? — невесело пошутил
Краснов.
— Ничего, я у пехоты скраду,— с обычным бахвальством
осклабился казак, но по бегающим глазам его Николай понял,
насколько он, как и остальные станичники, боится этой самой
пехоты.
Заметно поредевший полк двинулся в обратный путь. Со-
провождая генерала, Николай вернулся в штаб казачьей диви-
зии и о том, что происходило дальше с восставшими полками,
знал лишь из штабных телеграмм, которые получал для
Краснова, и из его разговоров по телефону и проводу с кор-
пусом и армией.
На усмирение были посланы броневые автомобили и новый
казачий полк. Начальник взбунтовавшейся дивизии, понадеяв-
шись на присланное из корпуса подкрепление, поехал в непо-
корные полки, но озлобленные солдаты убили и его. '
Дальнейшего подпоручик не знал, новая телеграмма потре-
бовала немедленного приезда Краснова в ставку.
Николай не без некоторой грусти расстался со своим вели-
колепным донцом и вместе с генералом поездом выехал
в ставку,
Ш
О готовившемся государственном перевороте Николай знал
давно. В результате его на смену болтливому и бессильному
Временному правительству должна была прийти твердая
и сильная власть, способная спасти Россию от немецкого на-
шествия и сохранить завоевания революции.
Носителем этой новой, спасительной для России власти
называли Корнилова. Не известный не так давно никому,
кроме узкого круга друзей, генерал стал знаменитостью. Га-
зеты наперебой восхищались его храбростью и редкими воен-
ными талантами. Была выпущена и широко распространялась
брошюра, превозносившая генерала как народного героя.
О Лавре Корнилове рассказывали, что он — сын простого
уральского казака, едва ли не самоучка и только ратным тру*
дом достиг высокого звания верховного главнокомандующего.
Автором анонимной брошюры был намечавшийся Корнило-
279
вым в министры его собственный ординарец. В брошюре не
было ни одного слова правды, но Николай наивно верил, что
сомнительный во всех отношениях генерал является избран-
ником народа... И теперь, несмотря на неприязнь свою
к Краснову, подпоручик был счастлив от одного сознания, что
ему, Николаю Гусеву, предстоит служить и сражаться так
близко от обожаемого верховного...	,	•
Генерал прервал размышления Гусева.
— Скоро девять. А в девять, говорят, подают штабной
автомобиль. Собирайтесь, поручик,— приказал Краснов и под-
нялся.
Штабной автомобиль ждал уже их у вокзала.
Генерал Корнилов разместился в старом губернаторском
доме на высоком берегу Днепра. До революции в нем оста-
навливался, приезжая в ставку, царь и одно время гостил
больной наследник. Через двор, в доме переселенного куда-то
губернского правления, помещалось управление генерал-квар-
тирмейстера ставки; здесь, в большой и неуютной комнате,
был служебный кабинет последнего русского императора.
Корнилов занял под штаб оба дома, но сам жил и прини-
мал в бывших царских комнатах.
Краснов приказал подпоручику быть под рукой, и, поль-
зуясь этим, Николай решил попытаться увидеть верховного.
Оформление пропусков не заняло времени, и через четверть
часа Николай оказался на верхней площадке парадной лест-
ницы губернаторского дома.
Краснова вызвали в кабинет Лукомского, исполнявшего те-
перь обязанности начальника штаба ставки. Генерал приказал
Николаю дожидаться своего возвращения, и от нечего делать
Гусев вступил в разговор с ожидавшим приема одноногим
штабс-капитаном.
Лицо штабс-капитана подверглось сложной хирургической
операции и, когда он говорил, делалось пугающе уродливым
и одновременно смешным.
Плюясь и сквернословя, штабс-капитан не очень внятно
и путано объяснил Николаю, что прибыл в ставку от ба-
тальона, сформированного из инвалидов войны.
На неряшливой гимнастерке штабс-капитана не было ни
одного боевого ордена.
— Зат-т-равили, с-сволоч-чи! — пьяно заикаясь, объяснил
штабс-капитан, заметив недоуменный взгляд Николая.—
И Влад-ди-мир-ра з-замотали, Г-георгий...
Обдавая собеседника запахом денатурата, инвалид при-
знался, что до ранения состоял начальником провиантского
склада и ранен был на служебном посту, попав по пьяному
делу под маневрирующий паровоз,
280
Вечно пьяные, давно опустившиеся инвалиды войны произ-
водили на подпоручика гнетущее впечатление. В боевые ка-
чества подобных формирований Николай не верил, и, брезг-
ливо отодвигаясь от плюющегося штабс-капитана, он огор-
ченно подумал, что за Корниловым, пожалуй, идут совсем не
те, кому следует...
— Вас, поручик! — пригласил его выскользнувший из ка-
бинета адъютант.
Краснов представил его начальнику штаба и зачем-то при-
бавил:
— У Савинкова подпоручик — свой человек.
«Чего это он выдумывает»,— недовольно подумал Николай
и хотел сказать, что почти не знаком с Савинковым, но Луком-
ский не дал ему открыть рта.
— Вот и отлично. Господин Савинков не станет поддержи-
вать этого болтуна Керенского. Передадите ему на словах, что
верховный уверен в его сочувствии нашему делу. Керенский
объявлен изменником. Завтра об этом будет в газетах. Пора
перестать церемониться с этими слизняками. Поэтому верхов-
ный приказал арестовать Временное правительство и покон-
чить с анархией. Немецких ставленников и шпионов во главе
с Лениным придется повесить, совет этих рачьих депутатов
разогнать, да так, чтобы он нигде и никогда больше не соби-
рался. Для занятия Петрограда двинут Третий корпус, в коман-
дование им вступит ваш генерал. Корпус вместе с приданной
ему Туземной дивизией разворачивается в армию, командовать
которой верховный приказал генералу Крымову. В составе
корпуса на Петроград брошена и Уссурийская конная дивизия.
Записывать на надо,— заметив движение подпоручика преду-
предил Лукомский.— Короче говоря, Петроград может ждать
на днях вступления в город свыше восьмидесяти кавалерийских
и казачьих эскадронов и сотен. Это еще не все,— поколебался
он, словно сомневаясь, стоит ли говорить об этом.— Армии
Крымова приданы союзные броневые части. Броневиков,
правда, там ’не так уж богато, но важна моральная под-
держка. .. Все это вы передадите господину Савинкову и тем
офицерам, которых разыщете по данным вам адресам. Офи-
церы эти — члены «Республиканского центра», патриотической,
революционной организации, готовой с одинаковой решитель-
ностью бороться против контрреволюции и слева и справа,—
подчеркнул Лукомский, и Николай бросил на него благодар-
ный взгляд.— Офицерам из «Республиканского центра» пере-
дадите и это.
Лукомский достал из несгораемого шкафа пачку кредит-
ных билетов и, не считая, протянул подпоручику.
— Здесь семьдесят пять тысяч. Назначение их знает адре-
281
сат. Полковник Сидорин. Запомните: Сидорин. И ему
и всем остальным передадите, что войскам Крымова должна
быть устроена достойная встреча.
Слово «достойная» Лукомский произнес многозначительно
и уже другим тоном закончил:
— Вы опытный боевой офицер и понимаете, как важно,
чтобы наступающую армию поддержали изнутри...
— Я сегодня же выеду, ваше высокопревосходительство,—
сказал Николай.
Лукомский не был полным генералом, но высокая долж-
ность, которую он занимал, не позволила Николаю обращаться
к нему иначе.
— Вот адреса, поручик, по которым вам надо будет явиться
в Петрограде. Выучите наизусть и разорвите. Не сомневаюсь,
что вы оправдаете доверие верховного и что...
Лукомский не договорил. Ведущая во внутренние комнаты
губернаторского дома дверь распахнулась, и в кабинет, четко
стуча каблуками, стремительно вошел невысокий генерал с ко-
ротко остриженными черными с проседью волосами, неряшли-
вой бородкой и степными, нависшими над губой усами. У во-
шедшего было смуглое лицо с узкими, чуть раскосыми, мон-
гольскими глазами, блестевшими тем неестественным блеском,
который бывает у опьяненных или психически неуравновешен-
ных людей.
Заметив, что Лукомский не один, вошедший остановился
и вопросительно поглядел на незнакомых ему посетителей.
— Генерал Краснов, прибыл по вашему приказанию,—
звякнув шпорами, представился Краснов.
— С нами, генерал, или против нас? — глядя в упор своими
восточными глазами, спросил Корнилов и покосился на
Николая.
— Я старый солдат, ваше высокопревосходительство, и
всякое ваше приказание исполню в точности и беспреко-
словно,— снова вытянулся Краснов.
— Ну вот и отлично. Поезжайте сейчас же в Псков. По-
старайтесь отыскать Крымова. Если его там нет, оставайтесь
пока в Пскове. Нужно, чтобы там было побольше генералов.
Да поможет вам бог,— с фальшивым пафосом закончил Кор-
нилов и, протянув руку Краснову, вышел, не обращая больше
ни малейшего внимания на почтительно застывшего подпо-
ручика.
Поезд отходил вечером, и оставшееся до отъезда время
подпоручик слонялся по городу.
В Могилеве он был впервые, но город ничем не заинтересо-
вал его. Окруженный садами, со смешной конкой, имевшей,
кажется, только четыре вагона, с заполненной офицерами
282
и ударниками главной улицей и узкими, одинаково кривыми,
кишевшими еврейской беднотой боковыми уличками и переул-
ками — Могилев ничем не отличался от других прифронтовых
губернских городов.
В заселенной офицерами союзных военных миссий гости-
нице «Бристоль» находилось штабное собрание, и Николай,
любопытствуя, забрел в него.
Попытавшись сыграть на бильярде, но так и не дождав-
шись очереди, он посидел в пустой читальне и от скуки занялся
валявшимися на овальном столе журналами. Но читалось
плохо, и подпоручик прошел в столовую.
В штабной столовой обедали в две смены, Николай попал
в перерыв и смог обозреть лишь длинные столы, накрытые
накрахмаленными скатертями. У входа на столике синела
благотворительная кружка Красного Креста.
— А это к чему? — недоуменно спросил Николай у обслу-
живавшего собрание расторопного вестового.
— Так что, вашбродь, ее еще при старом режиме завели,—
ловко вытягиваясь, доложил вестовой.— Которые, например,
опаздывают или если кто за ручку здоровкается — двугривен-
ный в кружку опускают. Будто через руку зараза какая
идет,— пояснил солдат, заметив недоумение на лице Нико-
лая.— А может, другая тому причина... насчет руки-то...
Только и так от ней, от кружки-то, и казне доход, и раненому
солдату может кое-что перепасть...
Подпоручик опустил несколько мелких монет в пустую
кружку и, глянув на заменявшую замочек проволочку, понял,
что содержимое кружки никуда, кроме укладистых карманов
штабных вестовых, не попадает.
— А еще водка есть, вашбродь. Конечно, в собрании за-
прещено, но можно в чайнике подать. Или еще в чем...—
предложил солдат.
От водки Николай отказался и вышел на улицу. Неожи-
данно у самого подъезда он столкнулся с сухопарым англий-
ским офицером, длинное лицо которого показалось удиви-
тельно знакомым.
— Господин Массино? — не очень уверенно спросил Ни-
колай.
— По-русски не понимаю. Господин Массино не знаю. Вы,
наверно, есть ошибаться,— безжалостно ломая язык, сказал
неизвестный и, пока подпоручик размышлял, кто он, затерялся
в толпе.
На узеньких погонах неизвестного были колеса — признак
принадлежности к автоброневым войскам. Насколько знал Ни-
колай, в распоряжении ставки был специальный броневой ди-
ризион из английские машин, с английским же экипажем.
283
«Не об этих ли броневиках говорил Лукомский?» — поду-
мал подпоручик и даже остановился. Он все еще не мог ре-
шить: действительно ли только что видел переодетого в анг-
лийскую военную форму Массино или это был его двойник.
Как и утром, по главной улице гарцевали туркмены. Нового
верховного главнокомандующего охранял Текинский кон-
ный полк.
Николай полюбовался превосходными конями. Корнилов,
должно быть, ничего не жалел для единственного полка, в ко-
тором был уверен.
Чтобы убить время, подпоручик взад и вперед прошел по
уже надоевшей улице, заглянул в боковые; полюбовался на
смешные вывески портных, из которых половина была обяза-
тельно из Парижа; чуть не купил в каком-то магазинчике в по-
дарок Фене дамские часики, но они перестали ходить еще до
того, как он открыл снабженную визгливым колокольчиком
дверь; решил зайти еще к одному часовщику и вдруг услышал
окликнувший его старческий голос. Он обернулся и увидел
Реутова, которого не чаял встретить в Могилеве.
— Какими судьбами, дядя? — обрадовался Николай и по-
тянулся губами к изрезанной морщинами щеке генерала.
— Такими,— хмуро сказал Реутов и, не ответив на поце-
луй, подозрительно спросил: — А ты чего здесь болтаешься?
Чтобы снова не поссориться с дядей, Николай сделал вид,
что не понял пренебрежения, звучащего в вопросе генерала,
и с преувеличенной восторженностью заговорил о Корнилове.
— Чепуха! Ничего эта авантюра не стоит,— прервал его
Реутов.
— Какая же эта авантюра? Корпус Крымова разверты-
вается в армию. И эта армия...
— Возьмет в два дня Петроград. Знаю,— прервал его гене-
рал,— слыхал и не такие песни. Знаешь, как это поется...
Мальбрук в поход собрался,
Свою увидел тень,	‘ •
От страху он...
И умер в тот же день,—
пропел он, немилосердно фальшивя и со смаком выговорив
нецензурное словцо.
На этот раз он попал в цель. Николай побледнел от обиды
и, резко отодвинувшись, приложил руку к каске.
— Ты вот что... не сердись на старика... Ни к чему...
В голосе дяди неожиданно обозначились молящие нотки,
и подпоручик почувствовал, что обида его как-то растаяла.
— Я ведь не хотел тебя обидеть. Только мне видней,—
продолжал Реутов, и выцветшие глазки его сделались удиви-»
тельно добрыми,
284
Он помолчал и, словно спрашивая у племянника совета,
сказал:
— Я ведь сюда по вызову верховного твоего приехал..
Корнилова... Предлагали мне... ну, мало ли что предлагали.
Словом, или с верховным, или... А я в отставку вышел. Почти
пятьдесят лет... еще с кадетского корпуса... в строю прослу-
жил, а теперь не хочу больше. Баста! Пусть без меня будут.
Пусть, вместо немцев, со своими воюют, а я не хочу,— с болью
произнес он.— А ты примкнул? — спросил он и, не ожидая
ответа, бросил: — Ладно, ступай по своим делам. Может,
когда и свидимся.
Он не поцеловал племянника и даже не протянул руки на
прощанье.
Николай долго смотрел вслед медленно удалявшемуся ге-
нералу и только тогда, когда его сразу понурившаяся фигура
скрылась из глаз, крикнул извозчика и, сев на дрожки, поехал
на вокзал.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
I
Прапорщик Губкин, значившийся, несмотря на свой малый
чин, первым в переданном Лукомским списке членов «Респуб-
ликанского центра», жил в триста тридцать втором номере
фешенебельной гостиницы «Астория».
Обгоняя дородных дельцов, проклинавших не работавший
лифт, Николай взбежал по устланной коврами лестнице и, ми-
нуя нарядных горничных, дошел до нужного номера.
— Кто там? — не сразу отозвался на стук неприятный го-
лос, осипший не то от простуды, не то с перепоя.
— Я,— машинально ответил Гусев и спохватился. Невра-
зумительный ответ этот не мог ничего сказать незнакомому
Николаю хозяину номера.
Однако одностворчатая, казавшаяся литой дверь приоткры-
лась, и в щель выглянуло угреватое лицо.
Офицерские погоны Николая произвели благоприятное впе-
чатление. Дверь распахнулась шире, приоткрыв заправленную
в синие рейтузы несвежую ночную сорочку и болтавшиеся над
босыми ступнями штрипки.
— Як вам от Михал Михалыча,— понизив голос, за-
ученно сказал Гусев.
— Разве он приехал? — оживился обладатель сиплого
голоса.
— Он приедет через два дня.
285
— В таком случае я попрошу вас обождать,—заученным,
как у Николая, тоном ответил неизвестный и, немного смутив-
шись, уже совсем по-иному сказал: — Вы извините, поручик, но
вам действительно придется немного подождать в коридоре.
Хотя входите. А ну ее в болото, я ее сейчас выпровожу,— не
стесняясь той, к кому адресовались нелестные эти слова, за-
кончил он и пропустил Гусева в комнату.
На придвинутом к дивану овальном столе стояли мельхио-
ровые судки, тарелки с остатками ужина, бокалы с недопитым
вином. На подоконнике выстроилась целая батарея порожних
бутылок.
— Ты... это самое... выкатывайся отсюда,— сказал хо-
зяин номера, бесцеремонно отдергивая плюшевую портьеру,
отделявшую альков, и открывая дебелую женщину с помятым
лицом, сидевшую на кровати в одной сорочке и ажурных чул-
ках.— На вот, возьми,— порывшись в висевшем на стуле
френче, бросил он небрежно скомканные кредитки.
— Керенки? А я думала, настоящими заплатишь,— разо-
чарованно сказала женщина, поспешно спрятав деньги в
чулок.
— Ты не отворачивайся, миленький. У меня все свое,—
цинично сказала она отвернувшемуся было Николаю и, выйдя
из алькова, начала не спеша одеваться.
Пока она зашнуровывала корсет и возилась с оглушительно
шумящими юбками, гость и хозяин молчали.
Получив секретное поручение в штабе Корнилова, подпо-
ручик представлял себе, что попадет в среду заговорщиков,
смелых и преданных России офицеров, людей высоких мораль-
ных качеств и душевной чистоты.
Но, боже мой, как не вязались с этим дорогой, но загажен-
ный окурками номер «Астории», осипший голос прапорщика
и одутловатое лицо женщины, на котором даже густой слой
пудры и крема не мог скрыть старческих морщин.
— На Невском вчера пристала. А как в темноте разобрать,
сколько ей лет...— догадавшись о мыслях гостя, сказал Губ-
кин и неверными руками начал натягивать сапоги.
— Сам ты прилип, кобель прыщавый. Скажи спасибо, что
с таким, как ты, пошла...— обиделась женщина.
Голос у нее был низкий, мужской, ругалась она мастерски
и так громко, что .Николай подумал, не ретироваться ли
восвояси.
Кое-как прапорщику удалось выпроводить неприятную ноч-
ную гостью и закрыть за ней дверь.
— Я вас слушаю,— застегнув френч, сказал Губкин и
показал гостю на свободный стул.
286
Николай коротко передал свой разговор с Лукомским и
прибавил от себя, что на всем пути от Могилева видел на
станциях эшелоны с частями Третьего корпуса.
— Кстати, мне поручено передать вам вот это,— сказал он,
доставая из потайного кармана отпечатанную в ставке прокла-
мацию Корнилова.
«Русские люди! Великая родина наша умирает,— негромко
прочел Губкин,— близок час кончины. Вынужденный высту-
пить открыто, я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное
правительство под влиянием большевистского большинства
Советов действует в полном согласии с планами германского
генерального штаба...»
— Насчет германского генерального штаба — это хо-
рошо,— похвалил прапорщик и про себя дочитал воззвание.—
Сегодня передам... в английское посольство. Я предупреждал,
что будет обращение Корнилова, и они обещали напечатать
листовки и доставить их в Москву. Должен ввести вас, пору-
чик, в курс наших дел...
То, что Гусев прибыл с секретным паролем, располагало
к откровенности, и прапорщик обстоятельно рассказал о про-
деланной заговорщиками работе.
«Республиканский центр» возник в прошлом месяце. Цель
организации — объединение всех петроградских тайных воен-
ных организаций — как будто достигнута.
— Мы стянули в Петроград до четырех тысяч офицеров.
Часть из* них мы получили через ставку. Они приезжали якобы
для обучения бомбометанию. Конечно, все мы стоим за респуб-
лику,— прибавил Губкин, узнав, что Николай бывший сту-
дент,— но без Советов и Керенского. Между нами, было время,
когда мы с Керенским состояли в одной партии и я еще
недавно вел для него следствие по делу о шпионаже больше-
виков. Но Керенский оказался предателем, и это решает все...
Так вот, поручик, мы — сила, которую смешно недооценивать.
Если не завтра, то не позже субботы выступит полковник
Дутов...
— Полковник Дутов? — удивился Николай. В переданном
генералом Лукомским списке его не было.
— Уральский казак. У него своя группа. И они должны вы-
ступить под видом большевиков...
— Почему большевиков?
— Не можем же мы ждать, пока Ленин поднимет воору-
женное восстание,— усмехнулся Губкин.— Война есть война,
и в ней нет места наивности. Туземные полки Крымова не мо-
гут просто так войти в Петроград. Нужен повод, и им может
быть только попытка большевистского переворота. Вот ее-то
и должен предпринять Дутов.
287
/
— Разве Дутов большевик? — озадаченно спросил Ни-
колай.
— Вы снова меня не поняли, поручик. Дутов — член офи-
церского союза и работает вместе с нами. Но на лбу у него не
написано, кто он, и его люди тоже сойдут за большевиков...
Теперь поняли?
— Теперь да,— сказал Николай таким тоном, что прапор-
щик подозрительно вскинул на него свои оголенные глазки.—
Я выполняю поручение и не собираюсь вмешиваться в то, что
меня не касается,— поправился подпоручик.
Откровенность Губкина была ему неприятна. Но только
сейчас он, кажется, начал понимать, в какие формы вылился
заговор, и ему не хотелось расставаться со словоохотливым
прапорщиком, не узнав от него подробностей готовившегося
переворота.
— Если удастся, я вас представлю Дутову. У Корнилова
есть'на кого положиться,— успокоенный завереньями подпору-
чика, обещал Губкин.
Он рассказал Николаю, что заговорщики поддерживают
тесную связь с английским и американским посольством и
имеют своих людей в любом министерстве, не исключая
и военного.
— Как мне разыскать полковника Сидорина? — спросил
Николай, вспомнив о переданных ему Лукомским деньгах.
— Полковник куда-то выехал,— замялся Губкин. •
Он знал, что как раз накануне Сидорин скрылся в Фин-
ляндию, захватив с собой кассу «Офицерского союза». Посвя-
щать в эти неприятные подробности приехавшего из ставки
офицера Губкин не хотел и поэтому невинным тоном прибавил:
— Полковника заменяет штаб-ротмистр Таубе. Барон,— не
без подобострастия пояснил он.— Его вы можете застать
в «Вилла-Родэ» или у Кюба. Но вернее всего барон и вся
компания находятся в «Вилла-Родэ», там у них постоянный
кабинет. Так что уж махните туда,— подумав, прибавил
Губкин.
Кафешантан «Вилла-Родэ» находился почти за городом,
в Новой Деревне, издавна славившейся пригородными каба-
ками и цыганскими хорами. Обставленный без того дешевого
шика, который отличал шантаны и «летние» сады, он считался
вполне фешенебельным местом и даже значился в многолист-
ном справочнике «Весь Петроград» в списке столичных
театров.
Важный швейцар в галунах, солидная, достойная банка
или министерства мебель, очень высокие цены, обусловливав-
шие строгий отбор посетителей, великолепно одетые, вла-
288
деющие несколькими языками женщины, которых наивный
провинциал мог бы принять за дам из общества,— все это при-
влекало в «Вилла-Родэ» офицеров гвардейских полков и петер-
бургскую золотую молодежь. В обширных, тщательно занаве-
шенных отдельных кабинетах модного кафешантана бывал
и Распутин...
Расставшись с прапорщиком, Николай спустился вниз,
в ресторан. Пока он обедал, сократившийся к концу лета день
уступил место сумеркам. Над величественным Исаакием про-
стерлось зеленоватое небо, покрытые шелухой и мусором
торцы потемнели, и Морская, на которую свернул Николай,
начала казаться такою же нарядной, как когда-то.
Ехать в «Вилла-Родэ» не хотелось, но еще сильнее Нико-
лаем владело желание избавиться от оттягивавших карманы
чужих денег.
Он переменил ‘несколько трамваев, пока не попал на нуж-
ную ему «тройку». Третий номер шел до Новой Деревни. Сол-
даты ехали без билетов, сидели вразвалку на деревянных
скамьях, и никто и не подумал встать и уступить место офи-
церу. Еще бесцеремоннее вели себя матросы. Один из них, вы-
сокий, с суровым лицом и краснокоричневой шеей, пылавшей
из-под тельняшки, озорно закурил и, когда кто-то из пассажи-
ров запротестовал, угрожающе поиграл вынутой из кармана
«лимонкой» — круглой французской гранатой, не так давно
появившейся в войсках.
Пряча нарастающее бешенство, Николай отвернулся от
окинувшего его недоверчивым взглядом матроса. Сидевший
рядом старичок, в фуражке с молоточками на бархатном, тра-
ченном молью околыше, злобно прошипел:
— Ничего-с, господа! Вот придет Корнилов, будет тогда
порядок...
— Никуда он не придет, твой Корнилов. А ты, папаша,
контру не разводи, а то...— многозначительно сказал матрос
и, как мячик, подбросил ручную гранату.
Старичок испуганно засеменил к выходу. За ним потяну-
лись и остальные пассажиры, и от Карповки до конца марш-
рута Николай ехал в вагоне только вдвоем с бедовым
матросом.
— Вот так-то оно и вольготнее. Вы как полагаете, господин
поручик? — добродушно спросил матрос.
Николай промолчал, но матросу хотелось поговорить.
— А главное — чего ее бояться, спрашивается? Она ведь
без капсуля. Что брось ее, что гвозди заместо молотка ею вби-
вай, все одно ничего не станется... С двенадцатого года, с тех
пор как на действительную взяли, дома не был, а тут, вишь,
19 Две семьи
289
свобода пришла, а ты и закурить не моги! Через что это, а? —
продолжал матрос.
Бескозырку матроса украшала лента с именем крейсера
«Аврора», считавшегося большевистским. Матрос мог быть
заядлым большевиком, но ни в тоне, которым он разговаривал,
ни во внезапно подобревшем обветренном лице его не было
ничего враждебного, и подпоручик и сам не заметил, как раз-
говорился. Он не умел быть грубым с рядовыми, если они его
не задевали.
— А вы не из студентов будете? — спросил матрос.
— Студент,— кивнул Николай.
— Здешний, питерский, аль московский? — не унимался
матрос.
— .Здешний. Юридического факультета,— сказал Николай
и подумал, что лицо матроса почему-то кажется ему знакомым.
Гранату свою матрос давно спрятал в карман широченных
клешей. Николай, должно быть, пришелся ему по душе, и, под-
сев к подпоручику, он начал говорить о том, что больше всего
волновало в эти дни каждого человека его возраста и по-
ложения.
— По правде сказать, я, господин поручик, обоим не верю.
Что Керенский, что Корнилов — один другого стоит. Ведь чего
придумали, ироды,—смертную казнь объявить. Мало нашего
брата на дне морском да в окопах погнило, так им еще пода-
вай. Да и то рассудить: на что мне война, будь она неладна!
Адмиралом меня не назначат, да и вам, господин поручик,
в генералы не выслужиться. А уж ежели руку или ногу ото-
рвет или, скажем, вернешься газами отравленный, так ведь
что мне, что вам, хоть вы студент и благородного звания, все
одно податься некуда будет. Так, господин поручик?
— Так,— невольно согласился Николай и, спохватившись,
начал доказывать, что нечего жалеть жизнь, раз идешь за ро-
дину и. спасаешь ее от немцев.
— Оно верно, немца пускать нам в Россию 1 не резон.
Скрозь .все ограбит. И под ним народу еще потяжелей будет,
нежели при Николае Кровавом,— подумав, согласился матрос.
— Значит, надо воевать,— обрадовался Николай,— а для
того, чтобы воевать, надо дисциплину поднять.
— И насчет дисциплины мне, господин поручик, очень даже
понятно. Но только не в том дело,— сказал матрос.— Доверия
к офицерам нет, так что уж какая тут дисциплина... Оно, ко-
нечно, офицер офицеру рознь,— поправился он,— например,
ваш брат, студент, тот нипочем солдата или матроса не оби-
дит. Вот говорят: звери матросы, олютели так, словно людьми
никогда не были. Оно верно, лютует братва. Так ведь что офи-
290
церы на флоте из нашего брата делали, уму непостижимо!
Линьки когда еще отменили, * а они... Даже вспоминать
неохота... Так над рабочим человеком измываться!.. На
флоте у нас теперь ведь больше фабричный народ, при машине
служба...
У Приморского вокзала они расстались. Матрос ехал в Сес-
трорецк, Николаю же надо было вернуться к Строгановскому
мосту. Ресторан «Вилла-Родэ» помещался у Черной речки.
Повинуясь внезапно охватившему его чувству, Николай
протянул матросу руку. Стоя рядом, оба они, рослые, с суро-
выми глазами и выдубленной непогодой кожей, очень похо-
дили друг на друга.
— Панфилов — наша фамилия. Может, когда и сви-
димся,— приветливо осклабился матрос.
— Гусев,— машинально назвал себя Николай и, только
отойдя от трамвайной остановки, подумал, как глупо поступил,
представившись случайно встретившемуся в трамвае матросу-
большевику.
Уже входя в вестибюль ресторана, Николай вспомнил, что
матроса с «Авроры» он видел еще в февральские дни, когда
Петька привел с улицы целую толпу солдат и матросов рекви-
зировать дорогой отцовский автомобиль.
II
Величественный швейцар помог Николаю освободиться от
шинели. Несмотря на чрезмерную тучность, он действовал
с непостижимой ловкостью. И подпоручик даже не почувство-
вал, как шинель его оказалась на вешалке, а сам он чуть ли
не в объятиях похожего на иностранного посланника метр-
дотеля в сверкающем белье и безупречном фраке.
— Прикажете кабинет или столик? — спросил метрдотель,
предупредительно склонив голову,— белый эмалированный
крестик на гимнастерке Николая всегда вызывал такую пре-
увеличенную любезность.
— Мне нужен штаб-ротмистр Таубе,— сказал Гусев. Губ-
кин предупредил его, что штаб-ротмистра превосходно знают
в ресторане.
— Сию минуту вызову господина барона. Как прикажете
доложить? — проникаясь к подпоручику еще большим уваже-
нием, осведомился метрдотель.
— Никак. Просто подпоручик по важному делу,— сухо
отрезал Николай.
Минут через пять из крайнего кабинета вышел костлявый,
19*
291
похожий на Жокея штаб-ротмистр и, уставившись в Николая
тяжелым взглядом, спросил, облизывая пересохшие губы:
— Чем м-могу... слу-жить?
— Як вам от Михал Михалыча,— оглянувшись по сторо-
нам и убедившись, что ни великолепного метрдотеля, ни еще
более импозантного лакея поблизости нет, сказал пароль
Николай.
Барон сделал странное движение, словно вдохнув в себя
и надолго задержав воздух, в глазах его мелькнуло осмыслен-
ное выражение, и он не очень уверенно спросил:
— Разве он приехал?
— Он приедет через два дня.
—‘ В таком случае я попрошу вас подождать,— продолжая
трезветь, сказал штаб-ротмистр.
Произнеся условленный отзыв, барон и не подумал оста-
вить подпоручика в коридоре. Подхватив Николая, штаб-
ротмистр втолкнул его в комнату, из которой только что вы-
шел, и пьяновато скомандовал:
— Г-гаспада оф-фицеры!..
Густой табачный дым, сквозь который едва просвечивали
рожки люстры, сначала даже помешал Николаю разглядеть
ту шумную компанию, в которую его затащил второй замести-
тель председателя «Республиканского центра». Первым — был
отсутствующий Сидорин.
Только спустя некоторое время Николай рассмотрел и са-
мый кабинет, огромный, скорей напоминающий зал с длинным,
покрытым скатертью столом посередине и необыкновенными
диванами по стенам, и находившихся в нем офицеров разных
чинов и родов оружия, нескольких штатских и каких-то дам.
Среди офицеров были плотный казачий полковник с желтыми
лампасами не то астраханского, не то уральского войска, не-
сколько гвардейцев со следами императорских вензелей на по-
гонах, артиллерийский подполковник, саперный капитан и два
пехотных поручика. Дамы, кажется, были из общества, хотя
вели себя не лучше обычных клиенток кафешантана. Виной
этому были серебряные ведерки с шампанским и многочислен-
ные бутылки с винами на заставленном снедью столе. Из
штатских запомнился только один — длинноволосый с соло-
менной эспаньолкой4 и обвислыми усами, вероятно кооператор
или земец.
Компания была навеселе, и барону не сразу удалось заста-
вить ее умолкнуть.
— Господа офицеры,— повторил он,— им-мею ч-честь пред-
ставить. Курьер из штаба верховного...
— Ура верховному! — гаркнули пехотные поручики.
252
— Господа, кавалерийский корпус генерала Крымова н-на-
ходится на п-подступах к Санкт-Петербургу и через два дня
будет здесь,— стараясь справиться с непослушным голосом,
объявил Таубе.
«Чего это он так... неконспиративно»,— недовольно поду-
мал Николай. «Пожалуй, лучше сразу уйти»,— решил он, но
плечистый конногвардеец с георгиевским темляком обнял его
и, подтащив к столу, наполнил коньяком большой, предназна-
ченный для легких вин бокал.
— Это — штрафной. Господа, пусть выпьет штрафной и
в другой раз не опаздывает,— воззвал он к присутствующим.
Сколько ни отказывался Николай, его все же заставили
выпить. Коньяк оказался выдержанный, большой крепости
и сразу ударил в ноги.
Как ни мало походил кутеж в отдельном кабинете перво-
классного кафешднтана на конспиративное собрание, Николай
скоро убедился, что все-таки попал на заседание «Республи-
канского центра», проводившееся совместно с представителями
«Союза офицеров», «Военной лиги» и еще каких-то заговор-
щицких организаций.
— Панимаешь, душа любезный, безопасней этого места во
всем городе не найдешь,— подсел к нему корнет из кавказ-
цев.— Ну, выпей со мной, приедешь ко мне в Чечню, спросишь
Магомета Истамбулова, первый друг будешь. Почему не
пьешь? Кровный обида наносишь! — накинулся он на Гусева.
Глаза корнета налились кровью, рука потянулась к эфесу,
и Николай с большим трудом погасил готовую вспыхнуть
ссору.
Он твердо решил больше не пить, но уйти из пьяной компа-
нии он не мог, пока не выполнит поручения Лукомского.
Беспокоившие его деньги он еще в Могилеве разложил по
карманам. Они были в крупных купюрах и занимали не так
уж много места.
Таубе оказался еще пьянее, нежели показалось сначала.
В кабинете было душновато, и штаб-ротмистра развезло. Ни-
колай решил подождать, пока барон протрезвится, и, отбив-
шись от пристававшего к нему с вином чеченца, подсел к ка-
зачьему полковнику. Среди всех этих захмелевших офицеров,
то целующихся, то готовых наброситься друг на друга с обна-
женными саблями, он -казался совершенно трезвым. На вид
ему было лет тридцать восемь. Довольно полный, с упрямо
посаженной головой, он был коротко острижен, носил неболь-
шие светлые усы, имел высокий, облысевший с висков лоб
и слегка таращил свои светлые и очень холодные глаза.
На полковнике была походная гимнастерка с аксельбан-
тами, овальным значком Академии генерального штаба и
293
двумя золотыми нашивками на левом рукаве. Нашивки гово-
рили о том, что он был дважды тяжело ранен.
Кроме защитных с желтыми лампасами шаровар, ничто не
обличало в нем казака.
Полковника, видимо, и самого интересовал прибывший из
ставки офицер, и, забравшись в оконную нишу, подальше от
теснившейся около стола пьяной компании, они сразу разго-
ворились.
— Скажите, поручик, ничего, не прикрашивая: какое впе-
чатление осталось у вас от Могилева? Есть ли у Корнилова
силы, на которые он может опереться? — спросил полковник.
— В Могилеве я провел только один день. В понедельник
в четыре утра мы прибыли с генералом Красновым с Юго-
западного. .. Я — адъютант генерала,— пояснил Николай, пой-
мав недоумевающий взгляд собеседника.
— Петра Николаевича я знал как корреспондента «Рус-
ского инвалида» и спортсмена. Статей и романов, которые он
пописывает, мне, откровенно говоря, читать не приходилось, не
любитель я легкого чтения. В лошадях он действительно пони-
мает толк, а вот в строевые командиры... да еще корпуса, не
знаю, насколько годится... Не знаю,— повторил полковник
и, подумав, сказал: — Мы с вами, поручик, еще и не знакомы,
как следует. Моя фамилия — Дутов...
— Значит, вы...— начал Николай, вспомнив то, что рас-
сказывал ему Губкин о готовившемся выступлении, но сразу
же замолчал.
— Вы в курсе? Что ж, от своих это не секрет. А вы ведь
с в о й,— подчеркнул Дутов.
Николая резнуло, он вовсе не хотел быть своим для лю-
бого из этих разнузданных офицеров.
— Скажу откровенно: разве их подымешь? Заговорщики,
государственный переворот замышляют, а сами ни «мамы», ни
«папы» выговорить не могут... Эх, будь я у себя в Уральске,
я бы там такое сварганил! .. И дело нехитрое, весь-то спек-
такль можно при помощи сотни-другой надежных людей
разыграть, а поди ж ты... Казалось, остановка только за тем,
чтобы матросские бушлаты раздобыть и шинели солдатские.
А оказывается, вот в чем вся заковыка,— презрительно пока-
зал Дутов на обнимавшихся спьяна гвардейцев.— Вы, поручик,
петроградского гарнизона еще не знаете... И его господ офи-
церов. Вот «Республиканский центр» создали... А ведь любой
из них не только республику, но и Россию — и бывшую, и бу-
дущую — и себя со всеми своими потрохами если и не продаст,
то пропьет или в шмен де фер проиграет... Вы о полковнике
Сидорине слышали?
294
— Как же! — оживился- Николай.
— Сидорин-то вчера и сбежал вместе с денежками... Не
своими, конечно, а того же «Республиканского центра».
— Какая мерзость! — брезгливо поморщился Гусев.
— Привыкать надо, поручик. С волками, сами знаете, надо
по-волчьи выть...
Дутов заставил Николая рассказать все, что тот знал о дви-
гавшемся на Петроград корпусе.
— В армию развертывается? На ходу? Что они там,
в ставке, с ума сошли, что ли? — возмутился полковник.— Ка-
кое же развертывание можно производить, когда части дви-
гаются по железнодорожным путям, растянулись на сотни
верст и находятся в вагонах... А настроение казаков? Каково
оно? Тут ведь порыв нужен, энтузиазм, какая-нибудь помпа...
Иначе разве станичника прошибешь? Он ведь как ребенок. По-,
кажи игрушку, обещай сладкое, военную добычу посули, девок
пообещай — он и пойдет,— цинично признался полковник.—
А так... Да казаков, пока их эшелоны до Питера дойдут, так
большевистские агитаторы распропагандируют, что они же
сами первыми Корнилова предадут.
— А туземные части? — нерешительно возразил Николай.
Пессимистические оценки Дутова до странности совпадали
с его собственными и ухудшали и без того подавленное на-
строение.
— Дикая дивизия? — скептически усмехнулся Дутов.—
Знаю я все эти разговоры. Туземцам, дескать, все равно, куда
идти и кого резать, лишь бы князь Багратион был с ними...
Но лучшее, что есть у Корнилова, Текинский полк, он оставил
в ставке, да туркмены и не входят в Дикую дивизию... Кстати,
почему Лавр Георгиевич сам не возглавил наступающих
войск? Для таких операций надо, чтобы вождь на белом коне
под колокольный звон въезжал. А Корнилов в Могилеве
отсиживается.
— Говорят, его треплет лихорадка. К тому же он не может
оставить руководство фронтами,— вяло возразил Гусев.
— Насчет лихорадки — это я и без вас знаю. А фронты?
На кой они, если наше дело провалится? Керенский все равно
не удержится, жила слаба, а при большевиках жить — благо-
дарю покорно. Предпочту хоть в Каракалпакию уйти или
в Персию... Ну да ладно, заболтался,— спохватился полков-
ник,— сами понимаете, выговориться охота, а этим не ска-
жешь, все равно спьяна не поймут. Нет, поручик, плохи наши
дела, очень плохи.
— Поручик, мы с тобой должны на «ты» выпить,— поша-
тываясь, подошел Истамбулов. Он настолько охмелел, что
перебил штаб-офицера,
295
Отделаться от пьяного чеченца не было возможности. До-
бираться до Разъезжей было не на чем, трамваи уже не хо-
дили. Не было у Николая уверенности, что кто-нибудь из до-
машних в городе. Он не предупреждал о выезде и мог найти
квартиру закрытой.
— Ну, давай,— извинившись перед Дутовым, в тон кор-
нету сказал Николай и пригубил бокал. Он решил остаться
в «Вилла-Родэ» до утра и, чтобы как-нибудь скоротать время
и не чувствовать себя белой вороной, перестал отказываться
от шампанского.
Очень скоро ему пришлось выпить на брудершафт со штаб-
ротмистром, с какими-то гвардейцами, с дамой, которую звали
не то Элен, не то Ирен, и даже с волосатым кооператором,
оказавшимся еще одним заместителем председателя «Респуб-
ликанского центра».
Как ни крепок был Николай, вся эта смесь из коньяка,
шампанского и разных вин подействовала и на него. Сознание
путалось, память сохраняла далеко не все, о чем говорилось,
многое бесследно улетучивалось из головы. Пили все, и даже
Дутов, приятно поразивший его своим трезвым видом, охмелел
настолько, что заснул за столом. Тост следовал за тостом, и
когда пили за здоровье высоких особ, кто-нибудь из офицеров
обязательно орал пьяным голосом на своевременно не подняв-
шегося собутыльника, но сам ловил руками воздух и сбивал
со стола посуду.
Больше всего пили за здоровье Корнилова.
— Лавру Георгиевичу ура!—ошалело выкрикивал кто-
нибудь, и редкий тост не кончался вдребезги разбитыми ста-
канами.
Потом пошли тосты за атамана Каледина. Каледина сме-
нил Крымов, Крымова — Краснов... Туман, возникший вокруг
Николая, делался все плотнее; уши словно закладывало ватой,
и, как на экране кинематографа, подпоручик только видел, как
шевелятся губы соседей, но не слышал звука. Потом непонят-
ный туман внезапно рассеивался, неожиданно возникал звук,
и Николай отчетливо различал легкий с посвистыванием храп
Дутова; комната как бы расширялась, и перед глазами возни-
кали смешавшиеся с розовой и белой помадкой шоколадные
конфеты на столе и усеянный осколками разбитой посуды па-
левый ковер.
В один из таких неожиданных просветов Николай увидел
мертвенно бледного Таубе, тщетно пытавшегося удержать
в своей бессильной руке бокал с шампанским.
— Господа оф-фи-церы,— заикаясь, выкрикивал штаб-
ротмистр,— пред-ла-га-ю... з-здоровье его императорского в-ве-
лич-чества-а-а..,
296
— Позвольте, господа, ведь мы же республиканцы,—
неуверенно запротестовал лохматый кооператор.
— Пей, а не то...— набросился на него чеченец и обнажил
клинок.
Передать деньги штаб-ротмистру не удалось. Мертвецки
пьяный, он заснул в кресле.
В шесть утра, протрезвев и ничего, кроме неприятной го-
ловной боли, не испытывая, Николай вышел из кафешантана.
Утро выдалось пасмурное, с недалекого взморья тянуло соло-
новатыми запахами, прорезанная желтизной густая еще листва
садиков и палисадников казалась вырезанной из глянцевитой
бумаги, позванивал ранний трамвай. На недалекой Выборг-
ской по-особому протяжно и настойчиво гудели фабричные
гудки. В трамвае, в который сел Николай, наперебой расска-
зывали, что на заводах идет запись в Красную гвардию и фор-
мируются отряды для борьбы с Корниловым.
Пока Николай добирался до Путиловского завода, голов-
ная боль прошла и, несмотря на бессонную ночь, он почув-
ствовал себя совсем бодро. Он зашагал в Слободу и отыскал
извозчика, у которого жила Феня.
Знакомая старуха открыла на стук и, не впустив подпору-
чика в дом, сказала, что жиличка ее два дня уже как выехала
из Питера.
— С заводскими будто поехала. А может, и одна. А куда —
кто ее знает,— бормотала старуха.
Так и не добившись от нее толку, Николай прошел на за-
вод. То, что он увидел на Путиловском, пока наводил справки
о Фене, неприятно поразило его. В одной из мастерских, куда
он забрел в поисках Фени, рабочим раздавались винтовки, й их
разбирали нарасхват. В огромном заводском дворе поблески-
вали свежей краской три броневика, видимо только что выпу-
щенных из ремонта. Кто-то рассказывал, что пушечная мастер-
ская начала сверхурочно выпускать трехдюймовки.
— Вот и будем со своей артиллерией,— усмехнулся рас-
сказчик,— небось сами делаем...
Гигантский завод готовился к обороне, и подпоручик с го-
речью подумал, как не похоже все это на ночной кутеж заго-
ворщиков из «Республиканского центра» — едва ли не един-
ственных союзников двинутой на столицу конницы.
Николаю пришлось немало побегать по мастерским, но зато
к полудню он уже совершенно точно знал, что еще во вторник
в качестве сестры милосердия, или, вернее, санитарки, Феня
с отрядом красногвардейцев выехала под Лугу навстречу вой-
скам уже смещенного с высокого поста верховного главно-
командующего Корнилова.
297
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
I
Высланный одновременно с несколькими такими же отря-
дами и воинскими частями против мятежного корпуса отряд
Красной гвардии Путиловского завода окопался верстах
в одиннадцати от города Луги, на правом берегу реки того же
названия, напротив деревни Ситенки. '
Позиция была выбрана между железной дорогой и варшав-
ским шоссе, отстоявшими в этом месте версты на две друг от
друга. С обоих флангов, таким образом, простреливались
мосты: железнодорожный стальной, повисший на каменных
быках, и деревянный, построенный на шоссе.
Других дорог, кроме проселка, идущего по левому берегу
и круто поворачивавшего на запад, в районе не было. Влево
от шоссе и вправо от железной дороги тянулись изрезанные
оврагами леса, проходимые разве что для пехоты, да и то
в рассыпном строю.
Железнодорожное полотно было разобрано южнее Луги.
Крымовская конница, для которой всякий иной путь был пре-
гражден лесом и оврагами, могла двигаться только по шоссе,
и в этом случае попадала под ружейный и пулеметный огонь.
Но если бы эшелонам удалось прорваться за Лугу, их все
равно остановил бы мост у деревни Ситенки. На всякий случай
под него были заложены динамитные патроны.
Вместе с рабочими шрапнельно-сборочной мастерской в от-
ряде неожиданно для себя оказалась и Феня. Почему она по-
просилась в отряд, девушка толком не понимала. В Петро-
граде стало тревожно, и тревога эта особенно чувствовалась
за заставами.
Никогда еще Путиловский не жил так напряженно, как
в эти дни. Во многих мастерских начали работать и ночью, то
здесь, то там возникали частые митинги, но много говорить
никому не позволяли, краснобаев сгоняли, порой тут же на
сходке открывали запись в Красную гвардию. На стенах
появились наспех написанные объявления с непривычной
надписью «Ревком»,— при районном совете депутатов был
создан революционный комитет, сразу же оказавшийся под
влиянием заводских большевиков.
К ним еще совсем недавно относились в мастерских не так
уж почтительно.
— Какой ты мне указчик! Да я тебя вон этаким шкетом
знал. Когда ты сиську сосал,— еще несколько дней назад сер-
дился поседевший у станка путиловец, когда его начинал аги-
тировать кто-нибудь из заводской молодежи»
298
Сегодня у иного безусого паренька оказывался такой не-
ожиданный вес, что его беспрекословно слушались и пожилые
и даже старые рабочие.
Путиловский гудел. Заводские рассказывали, что в поне-
дельник только за один день в Красную гвардию записалось
больше двух тысяч человек из пушечной, лафетно-снарядной,
турбинной и других мастерских.
На глазах у Фени происходило много непонятного. Степен-
ный Михеич, чуждавшийся обычно политики и никогда на ми-
тингах не выступавший, вдруг появился на заводе в старень-
ком драповом пальто, подпоясанном солдатским ремнем. На
ремне, оттягивая его, висели кожаные подсумки с патронами.
За плечом у Михеича была тщательно смазанная винтовка,
и пораженная Феня узнала, что старый рабочий, махнув рукой
на крик жены, «вписался» в Красную гвардию и решил воевать
против корниловских казаков.
Около мастерских началось военное учение. Рабочие по-
старше чертыхались, грозились, что плюнут на все и выпи-
шутся обратно, но, пошумев, вместе со всеми падали на землю,
перебегали, кричали «ура» и снова ложились.
Решение зачислиться в отряд пришло к Фене внезапно.
К дому Гусевых она все-таки привыкла, теперь же, кроме
Астаховых и тетки, с Питером ее ничто не связывало. Но тетка
жила в Разливе, и Феня издавна чуждалась ее. Старший из
Астаховых — Антон не так давно прибыл с санитарным поез-
дом с фронта, лежал с тяжелым ранением и, едва поправив-.
шись, был назначен в часть куда-то на Петроградскую сторону,
да с ним у Фени никогда не было дружбы.
С выпущенным наконец из тюрьмы младшим двоюродным
братом своим Феня теперь видалась чуть ли не ежедневно, и
когда он, на Минуту забежав в шрапнельно-сборочную, сказал,
что уходит с отрядом, ей сделалось совсем тоскливо.
Под Лугу решил уйти и Михеич и еще несколько рабочих,
с которыми она успела познакомиться, и Феня неожиданно для
себя попросилась в отряд.
Астахов обещал переговорить с комиссаром отряда — гор-
боносым, приземистым человеком, видимо из фронтовых сол-
дат. Фамилия его была Слуцкий, на заводе его знали еще до
революции. Комиссар почему-то сразу согласился, и в ту же
ночь, получив в свое распоряжение брезентовую санитарную
сумку с йодом и бинтами и надев на рукав краснокрестную
повязку, очень гордая своим новым положением Феня влезла
в товарный вагон, в котором уже сидели знакомые рабочие.
На рассвете эшелон выгрузился на одном перегоне не
доезжая до Луги и маршем прошел в Ситенку.
После короткого отдыха отряд был поднят и, перейдя через
299
железнодорожный мост, начал окапываться на противополож-
ном берегу реки Луги.
Ни раненых, ни больных в отряде пока не было, и чтобы
не бездельничать, Феня вызвалась помогать коротконогому
усатому Чибисову из инструментальной, напросившемуся в ка-
шевары.
Несмотря на боевые приготовления отряда, особого страха
Феня не испытывала. Пожалуй, она больше боялась в Петро-
граде, когда, оказавшись среди собравшихся у водонапорной
колонки женщин, слушала пересуды.
Говорили, что генералом Корниловым на столицу двинута
тьма-тьмущая казаков, черкесов и других азиатов, снятых
с фронта. Казаки шли пьяные, грабили по пути и якобы имели
от самого генерала разрешение насильничать над кем угодно
из жен и дочерей мастеровых и особенно партийных больше-
виков. О черкесах и других азиатах передавали, что они еще
в царское время усмиряли бунтовавших против помещиков
мужиков и насмерть запарывали и правых и виноватых.
Здесь, в мелколесье, подходившем почти к рельсам, среди
окапывавшихся красногвардейцев не было ни панических разго-
воров, ни тревожных сплетен, до которых так охочи женщины.
Красногвардейцы держались спокойно и уверенно. Боль-
шинство считало, что до боя дело вряд ли дойдет, а если
и дойдет, то кончится небольшой перестрелкой.
— Надо о том понятие иметь, что казак, скажем, или чер-
кес в теперешнее время уже не тот, что при царском прижиме
был,— пояснял собравшимся около него красногвардейцам
Михеич, неожиданно сделавшийся говорливым даже на лю-
дях,— нету у него, казака или черкеса, никакого расчету про-
тив народу идти. Царь бывший, Миколка, еще в феврале тоже
карателей против Питера посылал, ан нет, не вышло...
Речи старого слесаря действовали успокаивающе, и все-
таки, чтобы не расстраиваться, Феня старалась думать о чем-
либо стороннем и мирном.
Верстах в пятнадцати по ту сторону Луги находилось Лес-
кове, родная Фенина деревня. Местность была лесная, старики
говорили, что леса доходят до самого Чудского озера, и,
должно быть, из-за окружавшего ее векового бора деревня
и получила свое прозванье.
Думать о доме было спокойнее, и Феня мало-помалу
вспомнила всю свою жизнь.
В Питер она попала благодаря покойной тетке. Еще до
Фениного рождения старшая сестра отца Евдокия, или тетя
Дуся, была просватана Степке Астахову, разбитному фабрич-
ному парню, едва ли не коренному питерцу.
300
Земля в Лескове была трудная, своего хлеба хватало от
силы до декабря, деревня испокон века жила отхожим про-
мыслом, и в редком дворе не было кого-нибудь в столице. Тетя
Дуся еще подростком была отвезена в Питер и определена
в няньки. Со временем она вышла в «одну прислугу». Тогда же
она и встретилась с будущим своим мужем.
Свадьбу сыграли в Лескове, жених вызывал острую зависть
у всех лесковских парней привезенной с собой трехрядкой
и новыми калошами «Треугольник» поверх сапог гармошкой.
Фене было лет восемь, когда она впервые увидела тетку.
Дусе в это время перевалило за тридцать. Широкая в кости,
похожая на брата голубыми, немного навыкате глазами, редко
поставленными зубами и своей особой какой-то улыбкой, она
вместе с тем была совсем не похожа ни на отца, ни на кого-
либо из деревенских.
Одета она была уже по-городскому, щеголяла в шелковых
полушалках и башмаках на пуговицах, разговор у нее был
обходительный и совсем не деревенский. Пока она гостила
в Лескове, Феня ходила за ней зачарованная и не сводила
с нее восторженных глаз.
Отец Фени Никифор был неудачником, семья жила худо
и голодно. Тетка остановилась у Фениного деда Власа; дедов-
ская пятистенка была не в пример светлее и чище. Стар-
ший брат отца так и не выделился, и дед жил в достатке. Ни-
кифору же не везло. Трудный характером, он не ужился со
своенравным отцом и, с тех пор как его^выделили, не вылезал
из нужды.
С шести лет Феня вместе с сестрами пасла деревенских сви-
ней. Мать, сколько ее ни помнила девочка, вечно недомогала.
Надел отцу попался никудышный, в семье, точно назло, рож-
дались одни девчонки, кроме младшей Фени их осталось
в живых еще две. Когда Феня начала себя помнить, старшая
Глаша была в няньках у деревенского старосты и домой при-
ходила только по воскресеньям.
Отцовская изба стояла на выгоне, солома на ней была
прелая, с пола и из'сеней дуло, и зимой Феня вместе с се-
страми по целым дням не слезала с печи.
Тетка уговаривала отца податься в Питер на заработки. Но
отец был упрям и сходить с земли не соглашался.
— Погоди, оправлюсь ужо,— угрюмо говорил он сестре,—
чего я в твоем Питере не видел... Дарья-то там как мыкается.
Другая его сестра, Дарья, выехавшая вслед за Дусей в Пи-
тер, жила замужем где-то под Сестрорецком и в деревню
много лет не заявлялась. По словам Дуси, Дарьин муж делал
что-то такое против царя и за это больше отсиживал в тюрь-
301
мах, нежели работал на Сестрорецком Оружейном. И хотя
Дуся с большим уважением отзывалась о зяте, в Лескове его
считали никудышным человеком.
Дуся приезжала в деревню еще два раза, а в промежутки
изредка присылала неудачливому брату то рублевку, то
трешку, а однажды расщедрилась и на красненькую.
Младшая из племянниц ей чем-то полюбилась, и первое
настоящее платьице из веселого в крапинку ситчика Феня по-
лучила от тетки. По настоянию Дуси девочку, когда ей испол-
нилось лет десять, послали в школу.
Девочка оказалась способной и быстро научилась читать
и писать. В соседнем, верст за восемь, селе была церковно-
приходская школа, и по требованию тетки Феня еще целый год
бегала и туда.
Когда Фене исполнилось лет двенадцать, Дуся забрала ее
в Питер. Овдовевший к тому времени отец охотно согласился.
В семье и без нее было голодно.
Феня начала жить у тетки, но дальше все пошло вкривь
и вкось. Теткиного мужа убило паровым краном, и Феня пошла
в люди. Вторую свою тетку девочка видела раза два; ездить
к ней было далеко, ртов у нее хватало и без Фени. А начав
служить в прислугах, Феня заказала себе путь к сестрорецкой
тетке и не заявлялась к ней, даже когда Гусевы выезжали на
дачу в Разлив.
После нечаянной встречи с двоюродным братом, с которым
когда-то она дружила, Фене стало не по себе.
«Ведь вот, поди ж ты, как гнушается, что я в прислугах»,—
решила она и, получив отгульный день, отыскала Астахова.
Они начали встречаться, и, конечно, не без его влияния
у девушки созрело решение оставить унизительное место
у Гусевых.
Наглые приставанья гимназиста заставили ее поторопиться
и, даже не взяв расчета, уйти от Гусевых почти в чем есть.
Она поехала на Путиловский, и двоюродный брат временно
устроил ее у Михеича, аккуратного и степенного старика, ста-
рого путиловца, дружившего еще с покойным отцом.
В квартире Михеича Феня ночевала дня три, жена старого
слесаря стлала ей на сундуке. Она же подыскала для Фени
недорогой и постоянный угол в Слободе.
Должно быть, обоим старикам очень понравилась застен-
чивая и тихая девушка. Астахову даже не пришлось похлопо-
тать об устройстве Фени на завод, Михеич сам вызвался сде-
лать это.
— Работу в мастерской я тебе в два счета сварганю,—
сказал он Фене,— дам ужо записку к мастеру в шрапнельно-
сборочную, сразу же на работу поставит. А то и безо всякой
302
записки возьмет. Мое слово—ЗйаеШь, ойо какое... Да ты не
то что мастера, инженера спроси, тебе и скажут, какой такой
человек Михеич,— не без хвастовства сказал он.
Никакой записки он, однако, писать не стал, а сам повел
Феню в мастерскую, и, сдав мастеру, предупредил, что это,
мол, племянница самого покойного Степки Астахова и чтобы
он, мастер Иван Андреевич, глядел за ней, как за собственной
дочкой...
От Михеича она узнала и о внезапном аресте Николая.
— И не поймешь даже, из-за чего его и забрали. Разве
что в завкоме большевиков поддерживал. А может, и наплел
на него кто, а нонешние самоуправцы-то и рады. Известно, оп-
ричники,— сердито сказал Михеич.— А ты не плачь, Ефимья,
долго они его не продержат,— утешал он заплакавшую Феню,
почему-то начав называть ее полным именем.
Слово «опричники» чем-то полюбилось старику, и даже са-
мого Керенского он в разговорах не называл иначе, как Малю-
той Скуратовым. Разговаривать Михеич любил по-домашнему,
за чайком или в конторке мастерской, на митингах же обычно
молчал и лишь сочувственно покряхтывал, когда слова ора-
тора приходились по душе...
К тому времени, когда похудевший и обросший Астахов
вернулся из Крестов, Феня уже обжилась на заводе, и Ни-
колай похвалил ее и сказал, что давно мечтает, чтобы она на-
шла наконец свою линию...
Пока она вспоминала свою жизнь, подошло время разда-
вать обед. Красногвардейцы обедали в две смены, вторая про-
должала рыть окопы и нести сторожевую службу.
На обед готовился суп из захваченной из Питера фасоли
и мясных консервов. Суп был сварен в ведрах, походной кух-
ней отряд еще не разжился.
Чибисов оказался никудышным кашеваром, хотя и был
о себе самого высокого мнения и никого не подпускал к го-
товке.
Суп был пересолен и нестерпимо отдавал дымом. В другое
время обед вызвал бы справедливые нарекания. Но пасмур-
ный с утра день прояснился, в небе появилась веселая про-
синь, обедающие немало потрудились на рытье окопов —
и дружно налегли на невкусное варево.
Котелки были у немногих, но Феня загодя сбегала в де-
ревню и выпросила глиняные миски, вокруг которых на по-
жухшей траве и примостились усталые красногвардейцы.
Раскрасневшийся и вспотевший от возни с супом инстру-
303
меиталыцик гордо ходил между обедающими, самодовольно
вслушивался в голодное чавканье и предлагал всем добавки.
После первых же ложек красногвардеец мрачнел и ел
больше для того, чтобы потом не думать о пустом желудке.
Чибисов, размахивая черпаком, продолжал угощать, и тогда
кто-нибудь из заводских, знавших его слабость, начинал рас-
хваливать суп, но от добавки отказывался под предлогом по-
тери аппетита.
Кашевар успокаивался и, приосанившись и подкрутив усы,
важно говорил:
— Напрямки скажу, повезло вам, товарищи, что меня с со-
бой прихватили. Вы, конечно, народ необстрелянный и о сол-
датстве никакого понятия не имеете. А поспрошайте любого
служилого, кто есть в роте первый человек, натурально, после
фельдфебеля, ну и ротного, конечно, он вам и скажет: каше-
вар. А через что? Через то, что на пустое брюхо и солдат не
солдат...
— Человек из еды живет. Каков ни есть, а хочет есть,—
поддакнул кто-то из красногвардейцев.
— А я что говорю! — схватился Чибисов.— У брюха небось
нет уха. А от пресной еды и баре хворают. Думаешь, в каше-
вары всякий годится? Например, баба? — спросил он, и сам же
ответил: — Баба нипочем в кашевары не годится. А через что?
Таланту в ней нет. А я, братцы мои, еще в японскую кашевар-
ству обучен. Бывало под Мукденом такое сварю...
Как ни тихо вела себя Феня, он все же видел в ней опас-
ного соперника и на всякий случай старался ее принизить.
Несмотря на хвастовство кашевара, обе смены отобедали
с такой быстротой, что Феня вымыла и миски и ведра, а вы-
глянувшее солнце все еще стояло в зените.
Чтобы скоротать время, Феня решила постирать. Еще
утром она выпросила у двоюродного брата его заношенное
белье. Нужда в стирке была и кое у кого из других заводских,
особенно молодых, не имевших в Питере обстирывавших
их жен.
Всякая работа в руках Фени спорилась, и она незаметно
для себя выстирала собранное бельишко и спустилась к Луге
прополоскать его.
Над обмелевшей за лето речкой стояла тишина. Красно-
гвардейцы перешли отрывать окопы на левый фланг, поближе
к шоссейной дороге, до них было порядочно, и голоса их даже
не доносились. Так же тихо было и в недалекой деревне. От
спускавшегося к реке ельника пахло грибами и надвигавшейся
осенью. Феня снова вспомнила Лёсково, бурое жнитво, на ко-
тором пасла длинноногих крестьянских свиней, и увидела себя,
всю в синяках и царапинах девчонку, одетую в рядно...
304
Она очнулась от чьего-то крика. С железнодорожного мо-
ста Чибисов что-то кричал ей, для убедительности размахивая
руками.
— Слышь ты, девушка, тебя комиссар требовает... Нака-
зывал, чтобы шла немедля,— сказал он, когда Феня, собрав
выполосканное белье, поспешно приблизилась к мосту.
Слуцкий ждал ее на полянке. Над разложенной на траве
картой, кроме комиссара, склонились Астахов, побагровевший
от прилива крови Михеич и еще кто-то из красногвардейцев.
— Ты из Лескова? — спросил комиссар.
— Из Лескова,— покраснев, подтвердила Феня. Внимание
собравшихся на полянке красногвардейцев смущало ее.
— Сколько отсюда до Лескова? Дорогу знаешь? — полю-
бопытствовал Слуцкий.
— А чего ее знать,— оправившись, сказала Феня,— можно,
конечно, по шоссе через город, но так подальше будет, верст
двадцать пять, не менее. А можно и напрямки из Ситенки. Тут
не более восемнадцати будет. Часа за четыре можно дойти.
— А если на подводе? — осведомился комиссар.
— На подводе еще до темна доехать можно,— глянув на
небо, сказала Феня.
— Вот и отлично,— чему-то обрадовался комиссар,— за
лошадью для тебя я уже послал. А поехать тебе придется вот
зачем... В Лескове стоит штаб Третьего корпуса. Того самого,
который генерал Корнилов на Петроград бросил. Что такое
штаб, ты должна понимать, ну а корпус если не знаешь, то это
большая сила, во много раз побольше нашего отряда. В Лес-
кове у тебя родня, и хоть Астахов и говорит, что ты там давно
не была, не может быть, чтобы у тебя никто не остался...
— Мне почитай половина деревни сродни,— торопливо ска-
зала Феня и бросила на двоюродного брата недовольный
взгляд. Несмотря на то, что за последние дни они снова подру-
жились, ей показалось, что Николай по старой привычке хочет
причинить ей неприятность и потому и отговаривает комиссара.
Как ни мрачно протекли ее детские годы, все равно многое
связывало ее с родными местами. В деревне жили ее старшие
сестры, которым она не раз в ответ на бесчисленные деревен-,
ские поклоны и унылые жалобы посылала накопленные деньги.
В Лескове мог оказаться отец, с год назад забранный на воен-
ную службу и с тех пор не подававший о себе и весточки. На-
конец здесь, среди занятых своим делом красногвардейцев,
она чувствовала себя лишней и невольно стыдилась вынужден-
ной своей праздности. Комиссар же давал ей пусть пока не
очень еще понятное, но нужное поручение. Выполняя его, она
сразу делалась полезной. Самолюбивая с детства, она терпеть
не могла быть кому-либо в тягость.
20 Две семьи
305
— Не верьте ему, товарищ комиссар, мы с ним с малолет-
ства еще ссорились, вот он вас и уговаривает, чтобы меня не
посылали,— сердито показала она на Астахова,— а насчет
родни не сомневайтесь. У меня и сестры живы, и дед, и один
из зятьев должен быть в Лескове...	>
— Да ничего он против тебя не говорил, сам же первый
посоветовал тебя послать,— рассмеялся комиссар.
Мысль о том, чтобы использовать девушку для разведки,
пришла ему в голову еще в Петрограде, когда он узнал, что
Феня родом из-под той самой Луги, куда навстречу корнилов-
цам должен был выступить руководимый им отряд.
— Ты садись, Феня, и слушай,— пододвинувшись, усадил
он ее на траву и рассказал, что слышал от прибывшего из
Лужского совета связного.
Штаб корпуса второй или третий день стоит в Лескове. По-
груженные в вагоны части корпуса разбросаны по всей дороге,
йо в Лугу не попали. Лужский совет под давлением больше-
виков послал командующему корпусом генералу Крымову ка-
тегорическое требование — в город не входить. Задача Фени
побывать в Лескове и постараться разузнать, что происходит
во вражеском штабе.
— Имей в виду, Феня, что, если казаки или офицеры до-
знаются, что ты послана нами, будет худо. Хорошо, если только
изобьют,— предостерегающе сказал Слуцкий и испытующе оки-
нул девушку своим суровым взглядом.
Феня не отвела глаз и сказала:
— Так ведь я же сама напросилась. Кабы боялась, навер-
няка осталась бы в Питере... или по сию пору в горничных
служила,— с горечью закончила она и обиженно отвернулась.
п
По настоянию Слуцкого Феню повез не владелец мобили-
зованной подводы, рыжебородый мужик с хитрыми, бегаю-
щими по сторонам глазами, а такой же бородатый Тимохин,
сверловщик из механической мастерской. И внешностью и раз-
говором он мог сойти за местного, да и сам был родом откуда-
то с Чудского озера.
Рыжебородый не очень хотел расставаться со своим кара-
ковым мерином и легкой на железном ходу повозкой. Подъ-
ехав к окопам, он долго уговаривал комиссара воспользоваться
лошадьми с земской почтовой станции, расположенной в де-
ревне.
— Брешет он все. Не только лошади, хомута на почте не
сыщешь,— сказал ходивший за подводой красногвардеец.
Рыжебородый начал просить комиссара пожалеть его бед-
306
ность, хотя й сытый конь и повозка говорили о достатке, и на-
конец сам вызвался отвезти нужного человека.
Комиссар сердито отверг его услуги и, пообещав вернуть
коня не позже как через два дня, прогнал мужика в деревню.
Тимохину было приказано ссадить Феню, не доезжая Лес-
кова, а ей с небольшим узелком пешком добраться до деревни
и сказать, что ее от Луги подвез попавшийся на пути мужик.
В Лескове девушка должна была переночевать и назавтра
после обеда вернуться к ожидавшему ее Тимохину.
В деревне Фене следовало разузнать все, что удастся, о кор-
пусе, установить, где Крымов и кто еще из генералов и офи-
церов находится при штабе, и приметить, какая стоит охрана
и из кого она состоит.
На случай, если штаб корпуса охраняют казаки, а не горцы,
Фене советовалось осторожненько разговориться с кем-либо
из них и заодно разведать, много ли у охраны пулеметов.
Слуцкий замышлял смелую операцию. Подтверди Феня те
глухие сведения, которые доставили ему из Луги, он передви-
нул бы отряд к Лескову и попытался захватить штаб и аре-
стовать Крымова и штабных офицеров.
О намерении своем комиссар никому не говорил, и, ко-
нечно, не подозревала об этом и Феня.
Но она была достаточно грамотна и развита для того,
чтобы понять, какие именно сведения хочет получить от нее
комиссар.
Пристроившийся в передке телеги Тимохин заметно вол-
новался. Перед отъездом он положил на дно повозки винтовку
и тщательно прикрыл ее соломой. Лицо у него было какое-то
чудное, все в пучках торчавшей в разные стороны бороды.
Веко на левом глазу поминутно дергалось, и от этого не при-
выкшему к Тимохину человеку казалось, что сверловщик все
время подмигивает. Поездка в тыл к корниловцам изрядно
тревожила его, и хотя он все время ободрял Феню, она не
могла не замечать его беспокойства.
Дорога шла лесом, правее железнодорожной насыпи, то
взбираясь на поросшие ельником холмы, то опускаясь в боло-
тистые низины. Ближе к Луге лес поредел, пошел березняк,
и сразу же стало заметно приближение осени. На опушках
березки стояли совсем пожелтевшие, жалостливые. Порой
к проселку подходили скошенные поля. Рыжели жнивья, си-
ротливо темнели сложенные в копны снопы.
— Видала? — обернувшись к Фене, показал ей какую-то
серебряную бутылку Тимохин.
Феня вгляделась и ахнула. В жилистой руке сверловщика
была ручная граната: Такую же Феня видела как-то у Ни-
колая Аркадьевича, а потом и у озорничавшего Петьки.
20*
307
— Ты не пугайся,— назидательно сказал Тимохин, явно
довольный произведенным гранатой впечатлением.— Я ее
больше для блезиру взял. А вдруг казаки баловать начнут. Ну
и будет чем их шугануть. Ладно, уберу,— согласился он, видя,
как Феню не покидает охватившая ее лицо бледность.
Места, по которым они ехали, были знакомы Фене с дет-
ства, и она ни разу не сбилась на развилках. За весь путь,
кроме лядащего мужичонки, проехавшего без седла на кости-
стой кляче, и нескольких баб, никто не попался навстречу и
только раз едва ли не за версту показались конные.
— Казаки,— обернувшись к Фене, беспокойно сказал Ти-
мохин.
Феня разглядела висевшие за спиной ружья. Конников
было пять человек, ехали они как бы стоя в седлах, и, судя
по всему, были казаками. Одинокая подвода не заинтересовала
их, и они так же неторопливо продолжали путь.
Как и наказывал комиссар, верстах в четырех от Лескова
Феня сошла и, подхватив узелок с заранее приготовленными
комиссаром гостинцами — бутылкой водки, двумя банками кон-
сервов и кульком сахара,— зашагала по дороге и вышла к го-
релому лесу.
Здесь все было знакомо девушке до слез. Сейчас же вон
за той обгорелой сосной начиналось поле, на которое она го-
няла вислоухих свиней. Туда дальше шла падь, поросшая
орешником. За ней снова тянулись убогие поля. Правее их
шумел бор, в котором верст на двадцать нельзя было встре-
тить и деревеньки. Левее серела деревня, и сразу, как бы на-
рочно отбившись от соседей, стояла избенка отца.
Сдерживая слезы, Феня напрямую побежала по свежезапа-
ханным парам, спустилась в небольшой овражек и, выбрав-
шись из него, очутилась у знакомой завалинки.
Отцовская изба стояла заколоченной, отец так и не вер-
нулся из армии. И хотя Феня не была особенно к нему при-
вязана, сердце ее больно сжалось при виде провалившейся
крыши и скособочившегося, подгнившего сруба.
Отодрав тесину, она заглянула через разбитое оконце
внутрь. В избе было нищенски голо и убого.
Не удержавшись и все-таки поплакав, Феня вытерла мок-
рые глаза уголком головного платка и пошла к деду.
Самая старшая из сестер — Глаша жила с семьей мужа
в другом конце Лескова. Вторая — Паша была солдаткой.
Муж ее пропал без вести еще в начале войны, Паша писала,
что с двумя детьми переехала к деду, у него все-таки жилось
сытнее.
С Пашей Феня виделась в последний раз накануне войны
и не сразу узнала сестру, настолько она переменилась, пре-
308
вратившись из веселой молодухи в изнуренную нуждой и ра-
ботой морщинистую крестьянку.
Зато дед Влас почти не изменился. Несмотря на годы, он
даже не сутулился. Огромный, кряжистый, как старый дуб, он
попрежнему покрикивал на обеих снох, Пашу и детвору, копо-
шившуюся на тщательно выскобленном полу. В доме, кроме
него, не было ни одного мужчины, ставших на постой офице-
ров и казаков дед, конечно, в расчет не принимал.
Гостинцы, принесенные Феней, умилостивили неприветли-
вого и властного старика, и он почти радушно сказал:
— Садись. Будь гостьей, коли приехала.
Пока Феня шла к дедовскому дому, она в каждом дворе
замечала то казаков, возившихся у расседланных коней, то
багрового от напряжения денщика, раздувавшего не вскипаю-
щий самовар, то заполнившие проулок выкрашенные зеленой
краской военные двуколки.
Феня была одета немногим лучше, чем одеваются кре-
стьянки из близких к столице деревень. Ситцевый белый в чер-
ную крапинку платок на голове; старомодная с буфами коф-
точка, в которой Феня выехала из Питера, чтобы не портить
вещей поновее; взятые у двоюродного брата починенные, но
еще крепкие сапоги — все это придавало ей обычный для де-
ревни вид, и никто не обратил на нее внимания, кроме несколь-
ких заглядевшихся на ее глазастое и молодое лицо прапорщи-
ков и военных писарей.
Не заинтересовались ею и занявшие горницу в дедовском
доме офицеры: немолодой капитан, подполковник с подвязан-
ной от зубной боли щекой и щеголеватый подпоручик в лако-
вых сапогах.
Лескове имело всего сорок дворов, в штабе насчитывался,
видимо, не один десяток офицеров, и Феня поняла это по
тому, как густо был заселен военными дедовский дом, и без
того кишевший бабами и детьми. В общей половине, в сенях
и даже во дворе во множестве толкались казаки и офицерские
денщики, да и офицеров в тесной горенке было не трое, как
считала сначала Феня, а больше.
Когда вошла Феня, семья только села ужинать. Влас не
любил беспорядка, и хотя Паша и обе снохи пустились по-
бабьи в слезы, приказал подавать на стол и, запустив ложку
в миску со щами, достал и накрошил мясо.
Привезенная внучкой водка привела деда в хорошее рас-
положение духа. Он ловко выбил своей сильной еще рукой
пробку и крикнул через дощатую перегородку в горницу:
— Ваши скородия, а ваши скородия! Внучка винопольку
ИЗ города привезла. Может, спробуете?
309
Дед, насколько помнила Феня, был скуп и жаден. Но пить
в одиночку он не мог, а бабам не разрешал и прикасаться
к спиртному.
На дедовское приглашение откликнулся только капитан.
Подполковник промолчал, а подпоручик так же через перего-
родку крикнул:
— Мерси. Я уже обедал.
Дед приказал очистить для гостя край лавки, но капитан
не стал присаживаться и, с вожделением поглядев на редкую
по военным временам водку, потянулся за наполненным ста-
каном.
— Лоб хоть перекрести, ваше скородие,— сердито сказал
дед, но капитан уже опорожнил стакан и нюхал найденную на
столе черную корочку.
Налив себе водки в такой же, бутылочного стекла, зеленый
стакан, дед неторопливо выпил. Пил он мелкими глотками,
смакуя и нисколько не морщась.
— Не погнушайтесь, ваше скородие,— показал он на дере-
вянную чашку со щами и сердито глянул на Симку, младшую
из снох.
Та поняла взгляд, и порывшись в шкафике, поставила на
стол щербатую фаянсовую тарелку с обитым голубым ободком.
Стукнув ложкой по голове кого-то из ребятишек, раньше
времени сунувшегося к миске со щами, дед выловил накрошен-
ное мясо и наложил его нечаянному гостю. Симка тем време-
нем спустилась в подпол и принесла соленых огурцов и
груздей.
Дед по старости больше полустакана не выпивал, но, как
ни жалко было ему водки, продолжал потчевать офицера.
— На усмирение, ваше скородие, идете? Ну, помоги вам
Христос,— сказал Влас и истово перекрестился.
— А ты с чего взял, что на усмирение? удивился капи-
тан. О том, с какой целью двинут корпус на Петроград,
должны были знать только офицеры.
— Народ байт, будто царя опять на прежнее место воро-
тят,— сказал дед.— И то сказать, нельзя земле без царя
стоять. А то, вишь, срам какой: ни сахару тебе, ни чаю. Ситцу
и того не купишь... Спасибо, внучка привезла и винопольку и
сахарок,— похвастался он и вдруг спросил: — А насчет земли
как, ваше скородие? Мужику без земли никак нельзя...
В голове у деда была порядочная бестолочь, и Феня так
и не поняла, чего он хочет от капитана и за что стоит: за
ненавистные ли старые порядки или за мужика, о послаблении
которому он неожиданно начал ратовать.
Мысли старика мешались, и он то начинал перечислять
своих призванных в армию сыновей и свояков, то вспоминал
ЗЮ
об отошедших к барину «отрезках» и расхваливал какого-то
лужского «большака», пообещавшего разделить между мужи-
ками господскую землю.
Подвыпивший капитан некоторое время из вежливости
слушал стариковскую болтовню, но сам молчал, налегал на
водку и только похрустывал огурцами. Наконец кто-то из го-
ренки позвал его, и капитан, пошатываясь и спотыкаясь
о ножны шашки, вышел.
Дед помолился на иконы и, кряхтя, взобрался на печь, на
которую уже набились дети.
Фене постлали на полу. Рядом легла Паша, и Феня долго,
хотя и не очень внимательно, слушала ее жалобы на крутой
характер деда и придирки неродных теток.
Старшую сестру Феня решила навестить с утра. От дере-
венской своей родни она отвыкла, и даже судьба отца ее не
очень волновала. Фене отец никогда не писал и особых чувств
к ней, младшей и наиболее удачливой своей дочери, не выска-
зывал, может быть, потому, что стеснялся своей полуголодной
жизни. Из писем сестер Феня знала, что его, как ратника вто-
рого разряда, призвали в шестнадцатом году и с тех пор он
мается в солдатах.
В армии были и оба его брата. Старший — Фома до моби-
лизации жил с дедом и вел общее хозяйство. С младшим —
Егором Феня так нежданно-негаданно встретилась в памятный
февральский вечер. Жена его Сима, быстрая, хорошо сохра-
нившаяся бабенка, верховодила в доме деда, хотя старшая из
снох и должна была занимать первое место. Наконец в Лес-
кове Сима появилась лишь с год назад, приехав с далекого
Урала, чтобы пожить на деревенских харчах.
Феня видела ее впервые. Острая на язык, независимо дер-
жавшаяся даже с деспотическим стариком жена дяди Егора
понравилась девушке с первого взгляда, и Феня решила, что
обязательно, если позволит время, познакомится с ней по-
короче.
Зато мелочные интересы сестры и ее монотонные рассказы
о деревенских новостях и событиях никак не интересовали
Феню. К тому же голова девушки была занята трудной зада-
чей, которую поставил перед ней комиссар отряда. Как при-
ступить к ней, Феня не знала.
Пока вечеряли, стемнело, и теперь ходить по деревне было
и боязно и бесцельно. Расспрашивать сестру было' тоже ни
к чему,— Паша не разбиралась в таких простых вещах, как
офицерские чины, и не отличала казаков от драгун.
«Вот послали, доверились, а я дура дурой вернусь. Ни
с чем»,— огорчилась Феня.
Горенка, в которой помещались офицеры, была отделена
.311
дощатой, не доверху перегородкой, и офицерские разговоры
порой довольно отчетливо были слышны и на общей половине.
Охочий до водки капитан дважды выходил в сени и о чем-
то шептался с денщиком. Спустя немного Феня увидела в туск-
лом свете лампадки осторожно пробиравшегося в горенку сол-
дата. На полу спали, и он боялся, наступив на кого-нибудь,
уронить принесенную водку. Потом в дом, сразу нашумев, при-
шли какие-то офицеры.
Фитиль стоявшей в горенке лампы подкрутили, полоса
света над перегородкой сделалась желтее и ярче. Послышался
звон стекла. Кто-то, должно быть, тот же капитанский денщик,
растолкал Симу, и она, вполголоса ругаясь, полезла в нахо-
дившийся в сенях подпол.
— Не лапай, черт, огурцы оброню,— раздался из сеней
рассерженный голос Симы.
Свеча неожиданно погасла, послышался тупой стук упав-
шей глиняной посуды, в сенях что-то загрохотало, и Феня по-
няла, что это полетел на кадку с водой неудачливый ухажер.
Свеча снова зажглась, и из сеней донесся злой полушепот
снохи:
— Будешь ужо знать, паскуда. Не на такую напал.
Денщик начал в чем-то уговаривать Симу, та фыркала, как
рассерженный кот, и, наконец смилостивившись, снова полезла
в подпол за огурцами.
Через избу, нечаянно загремев сапогами, прошел солдат.
Голоса за перегородкой стали громче, офицеры выпили и ожи-
вились.
Вернувшись из сеней, сноха не пошла к себе на лавку,
а нашла в темноте Феню и присела около нее.
— Спишь? — понизив голос, спросила она.
Феня поспешно отозвалась.
— Пойдем посидим на приступке,—предложила Сима.
— Пойдем! — охотно согласилась Феня.
Стараясь не шуметь, они вышли из избы. Несмотря на
позднее время, деревня не спала, свет горел почти во всех из-
бах, кое-где над трубами вился едва различимый дымок. Пра-
вее избы у коновязи темнели расседланные лошади, еще
дальше кто-то возился у колодца, должно быть, черпал воду.
— Ох, и осточертели мне эти идолы! — начала жаловаться
Сима*, едва они присели на шаткое крылечко.— Проходу не
дают, лапают. Видят, что солдатка, и лезут на лакомое...
Егор мой который год в окопах, хорошо жив еще...
— Пишет? — спросила Феня.
— Когда как. Иной раз и подолгу ждешь весточки. А с ме-
сяц назад из Бердичева писал, в каталажке его держат,—
вздохнула Сима,
312
Феня рассказала, что видела Егора в Питере в самый пере-
ворот. И хотя ничего нового Симе она не сообщила, разговор
этот еще больше их сблизил.
— На Питер идут,— показывая в темноту не то на вкусно
хрупающих сено коней, не то на появившихся около них сол-
дат, сказала Сима.— Только не выйдет у них. Не отведав горь-
кого, не узнаешь и сладкого. Так и народ. Натерпелся при ста-
ром режиме, теперь его уже обратно не повернешь. Ты что,
в прислугах? — внезапно спросила она.
— В прислугах,— соврала Феня и покраснела.
— Ты, может, за барской спиной и не видишь, а мне вид-
нее,— продолжала Сима,— не пустят их в Питер. Уж на что
здешний мужик перед любым начальством шапку гнул, так,
поди ж ты, на той неделе самого Вандерфлюха пожгли.
— Вандерфлюха? — удивилась Феня.
В «Вандерфлюха» местные крестьяне издавна перекрестили
богатого помещика Фан дер Флита, имение которого находи-
лось верстах в пятнадцати от Лескова. В самом имении Фене
бывать не приходилось. Но она была еще девчонкой, когда ее
потрясли и вандерфлитовские коровы, огромные, пятнистые,
с набухшим розовым выменем; и помещичий парный выезд со
сверкающей черным лаком коляской на бесшумных резиновых
шинах; и вандерфлитовский приказчик, такой сановитый, что
мужики не решались и подходить к нему близко; и то, нако-
нец, что даже ближайший полустанок носил его, фан дер
Флита, имя...
— Так и пожгли?—повторила Феня, и ей стало не по
себе.— Неужто и коровы сгорели?
— Эх ты, святая душа,— усмехнулась Сима,— коров и все
прочее мужики по рукам разобрали, ну и, конечно, припря-
тали. Не ровен час каратели нагрянут. Сама видишь, всех азиа-
тов и казаков против мужика и рабочего подняли. А пожгли
дом, ну и конюшни, конечно, и скотный двор, и амбары...
А может, и само загорелось. Кто его знает...— задумалась
она и вдруг спохватилась:—Зазябла небось? Да и устала
с дороги? ..
Пока они разговаривали, деревня мало-помалу погрузилась
в темноту. Теперь свет был лишь в немногих окнах, невидимые
в темноте лошади притихли, солдат не стало видно. Заметно
похолодало, и казалось, что холод этот льется сверху, с вы-
звездившегося осеннего неба.
Они вернулись в дом. Феня прилегла. Сестра постлала ей
у самой перегородки, и теперь Фене отчетливо было слышно,
что делалось у подвыпивших офицеров. То, о чем они гово-
рили, показалось девушке настолько интересным, что она так
313
и не сомкнула глаз, пока в горнице не умолкли возбужденные
вином и спорами голоса.
Кроме хрипловатого баска капитана, выпивавшего намедни
с дедом, в спор вмешивались чей-то такой же сипловатый ба-
ритон и неприятный, переходивший в повизгиванье тенор.
Капитан говорил мало. Баритон зато почти непрерывно ро-
котал за перегородкой. Тенор вмешивался в разговор главным
образом для того, чтобы попытаться рассказать о каком-то
случае, бывшем с ним не то в Уссурийской, не то в какой-тр
другой казачьей дивизии. Был еще четвертый голос, шепеля-
вый и не всегда различимый. Шепелявый изрекал только одну,
сразу запомнившуюся Фене фразу:
— Нет уж, слуга покорный, чем товарищам служить,
лучше я к тем же немцам на службу подамся.
Баритон довольно мрачными красками рисовал положение
корпуса. Корпус ничего не стоил, железнодорожники нарочно
разбросали эшелоны по нескольким железным дорогам. Мно-
гие эшелоны задвинуты на такие пути, где нельзя даже выгру-
зить лошадей,— нет трапов, нет даже обыкновенных досок.
Орудия оторваны от прислуги, полки перемешались. Штаб вы-
скочил вперед и оказался без прикрытия.
— Нас здесь голыми руками можно взять. Кроме комен-
дантской команды, никого,— пожаловался баритон.
— Этого надо было ждать,— мрачно поддакивал басок ка-
питана.— И верховный тоже хорош... Понадеялся на главно-
уговаривающего, а тот ему фитиль вставил. По правде, я на
Крымова сегодня и рубля бы не поставил...
— Когда нашу дивизию перебросили под Львов, я и поду-
мал. ..— снова начал тенор.
— А ну тебя с твоей дивизией! И без того тошно,— пре-
рывал кто-нибудь охочего до воспоминаний тенора, и разговор
снова возвращался к начатому походу.
Офицеры не верили в успех. «Доверчивого и святого» Кор-
нилова продали. Генерал Клембовский — подлая сука. Такими
же продажными суками являлись и остальные упоминавшиеся
за стеной генералы.
— Один Деникин на высоте, да он далеко, на Юго-запад-
ном,— огорчился баритон.
Говорили офицеры и что-то малопонятное о занятии нем-
цами Риги. По их словам выходило, что Ригу нарочно сдали
немцам, чтобы напугать этих «хамов».
Заснула Феня только под утро, и последним, что она слы-
шала сквозь смыкавшую веки дрему, была порядком надоев-
шая фраза шепелявого офицера:
— Нет уж, слуга покорный, я лучше к немцам наймусь...
Паша разбудила ее, едва начало брезжить. Сима уже доила
314
коров, старшая из снох разожгла печь и громыхала ухватом,
переставляя тяжелые чугуны. Паша ради приезда занялась са-
мым необходимым, лишь тем, что, по ее расчетам, не мешало
встрече с сестрой: умыла проснувшихся ребятишек, задала
корм пузатой лошаденке и коровам, замесила отрубей свиньям.
В перерыв между всеми этими делами она продолжала жало-
ваться приехавшей сестре на свою трудную вдовью жизнь,, и,
не выдержав и даже не выпив любимого когда-то парного мо-
лока, Феня задами побежала к Глаше.
Глаша показалась такой старой, что Феня от смущенья не
сразу нашла, о чем с ней говорить.
Глашин муж страдал грыжей и в армию взят не был. Жил
он с Глашей и тремя детьми грязновато и тесно, но, должно
быть, не плохо, хотя, как и многие крестьяне, любил жало-
ваться и прибедняться. Но от сестры Феня узнала, что собран-
ного и частью обмолоченного хлеба семье хватит до нового
урожая.
Сидеть взаперти в душной, пропахшей какой-то кисляти-
ной избе было мучительно, и Феня вышла во двор и,- опершись
о плетень, начала приглядываться к тому, что делалось в де-
ревне.
— Любуешься? — услышала она за спиной и, обернув-
шись, увидела зятя.
Босой, в одних исподниках, он вышел, должно быть, из
дому только для того, чтобы поговорить с приезжей.
— Видишь, сила какая идет,— показал он на заполнявших
дворы казаков,— вроде как при самом Наполеонте. Двунаде-
сять языков. Небось в церковно-приходском обучили тебя и
этой премудрости,— продолжал он, и Феня не могла понять,
шутит ли этот хитрущий и злой мужик или говорит серьезно.
Феня промолчала.
— Хрен ей цена, этой силе,— словно поняв, что делается
в душе приезжей, хмуро сказал зять.— Проворна Варвара на
чужие карманы. Известно, люди молотить, а они замки воро-
тить. Так, что ли?
Феня улыбнулась и с любопытством поглядела на зятя.
*-• Наши-то, что с фронта на побывку приезжали,.расска-
зывали,— продолжал он, нисколько не обескураженный молча-
нием свояченицы,— больших ворюг, нежели казаки, и на свете
не сыскать. Только воровством и промышляли, а немца мужик
да мастеровой били. Поняла?
— Поняла,— подтвердила Феня.
— Ну и не видать им Питера, как своих ушей,— все так
же сердито сказал зять,— помяни мое слово, зададут им таску
под Питером. О Вандерфлюхе слышала? — неожиданно спро-
сил он.

— Сноха рассказывала.
— Вскорости мы и за других возьмемся. В одночасье по-
жгем. И землю делить зачнем. Ты это своим питерским об-
скажи,— зачем-то попросил он и, круто повернувшись, пошел
в дом, косолапо ступая босыми черными ногами.
Феня осталась у плетня, внимательно приглядываясь
к тому, что делается в деревне.
Еще по пути к сестре она смогла убедиться, что в Лескове
было совсем не так много военных, как ей вчера показалось.
Правда, почти в каждом дворе стояли казаки или солдаты, но
чаще это были либо писаря, либо офицерские вестовые и ден-
щики.
Дома за три поблескивал выкрашенной медянкой крышей
дом Якова Карпыча, местного богатея, в лавчонке которого
отец не раз ломал шапку, выклянчивая в долг пуд-другой
муки. У резного крыльца дома стоял часовой, и Глаша уже
успела похвастаться, что у Якова Карпыча стоит самый всам-
делишный генерал.
Напротив, через улицу, в низенькой ветхой школе, в кото-
рую бегала когда-то Феня, разместился, видимо, и самый
штаб. Об этом Феня смогла догадаться по пишущим машин-
кам, стучавшим за раскрытыми окнами, по обилию офицеров,
сновавших взад и вперед, по привязанным к коновязи лошадям
ординарцев.
Пока она осторожно разглядывала все это, в конце улицы
замаячило облако пыли, такое густое, словно его подняло воз-
вращавшееся с выгона стадо. Но коровам рано было возвра-
щаться, а облако двигалось с такой необычной быстротой, что
Феня угадала в нем мчавшийся со стороны Петрограда авто-
мобиль.
— Иди полдничать,— позвала сестра, но Феня только от-
махнулась. Заинтересовавший ее автомобиль круто остано-
вился у дома лавочника, пыль сразу улеглась, и девушка уви-
дела, как на крыльцо взошел какой-то военный.
Зачерпнув несколько ложек невкусной тюри, от которой
она давно отвыкла, Феня снова выскользнула во двор.
Автомобиль все еще стоял у крыльца, и Фене захотелось
проследить за приезжим.
Ждать ей пришлось довольно долго. Из школы и обратно
дважды рысцой пробежал чернявый офицер с бумагами в руке,
из штаба вышли два казака и, взнуздав мирно жующих сено
коней, понеслись наметом по деревне. Похаживавший около
автомобиля шофер полез под машину, и Фене стали видны
только его ноги. Сестра снова зазвала ее в избу и начала в ко-
торый уж раз жаловаться и на мужа, и на детей, и на опосты-
левшую жизнь. Феня, делая вид, что слушает, и даже встае-
316
ляя время от времени сочувствующее словцо, думала о том,
что зря ушла от плетня и может что-то такое не увидеть, что
поручил ей комиссар.
На счастье, сестре понадобилось в овин, и опять, ускольз-
нув от нее, Феня вернулась на улицу.
Шофер вылез из-под машины и начал свирепо накручивать
ручкой, чернявый офицер выбежал к автомобилю и, вытянув-
шись, застыл. Из дома вышел приезжий, часовой взял на. ка-
раул, и на крыльце появился высокий и грузный генерал
с иссиня черными, очень заметными бровями и опущенными
книзу усами на обрюзгшем лице.
«Крымов»,— догадалась Феня.
Перед тем как усесться в автомобиль, генерал снял фу-
ражку и вытер платком сильно облысевшую голову. Он что-то
сказал приезжему, видимо предложив ему первым сесть в ма-
шину. Когда наконец оба они и шофер оказались на местах,
из дома вышел высокий офицер. Сбежав с крыльца, он по-
спешно вскочил в автомобиль и, усаживаясь рядом с шофером,
случайно повернулся в сторону Глашиной избы.
Феня узнала Николая Гусева. Сердце ее сжалось, и она
чуть не окликнула подпоручика, но прикусила губу и по-
спешно скрылась за плетнем.
Автомобиль оглушительно зашумел и, круто развернув-
шись, понесся по направлению к Луге. '
ш
Тимохин ждал Феню у знакомого поворота дороги. Одежда
его была в сене, в клочковатой бороде запутался высохший
репей. Ночевал сверловщик в стогу и позабыл почиститься.
— Жива? — обрадовался он, увидев Феню.— А я уж су-
млеваться начал, не захватили ли тебя казаки... Ну, как они
там?..
— Да так... что им сделается,— неопределенно сказала
Феня.
— Постой, постой! Чего у тебя глаза такие? Может, оби-
дел кто? — забеспокоился Тимохин.
У девушки были красные от слез глаза. Лицо побледнело,
уголки губ страдальчески опустились.
— Никто меня не обидел,— нехотя ответила Феня и, взо-
бравшись на телегу, прикорнула на самом ее краешке. Ей
больше всего хотелось, чтобы ее не трогали, и догадливый
сверловщик не стал больше обращаться к ней, хотя ему и
очень любопытно было знать, что с ней такое приключилось.
417
Ехали молча. Погода испортилась, начало дождить, пыль
сразу же осела, лес потемнел, и над ним набухла такая
туча, что сверловщик остановил лошадь и, разыскав под си-
деньем мешок, набросил его на заметно озябшую девушку.
— Простынешь еще... мокрой-то,— ворчливо сказал он.
•— А как же вы? — запротестовала Феня.
— Да я ко всему привычный... Что мне дождь! Я, милая
моя, скрозь огонь и медные трубы прошел — и не то чтобы
дождя там или холоду, ничего не боюсь,— начал бахвалиться
Тимохин. В стогу он очень соскучился и рад был любому пред-
логу, чтобы наговориться вдосталь.
Феня молчала, но это не смущало сверловщика. Сказав,
что служил в солдатах еще на действительной и в эту войну
побывал в окопах, он начал вспоминать свою солдатскую
жизнь.
— Где забор, там и двор, где щель там и постель — вот
оно какое, наше солдатское житье было,— так и сыпал он по-
словицами и прибаутками.— Известно, пошел на службу, терпи
и нужду... Стояли мы, помню, около Сувалок в Августовских
лесах,. это еще на первом году войны было... фельдфебель
у нас в роте такая шкура попался... Недовернешься — бьет,
перевернешься — бьет... Вот и надумали мы его, фельдфе-
беля, в первом же бою порешить...
Пока он рассказывал, как солдаты убили ненавистного
фельдфебеля, дождь усилился и уже хлестал так, что Феня
мокла даже под своим мешком. На Тимохине не было сухой
нитки.
Глинистую дорогу быстро размыло, телега отяжелела и за-
стревала в колдобинах, мокрый конь блестел, словно его вы-
мазали жидким дегтем, и от него все время шел пар.
Феня с головой укрылась намокшим мешком, холстина на-
бралась водой и почти не пропускала дождя, в темноте хорошо
думалось, и девушка снова и снова возвращалась к своим не-
веселым мыслям.
С тех пор как Феня попала на Путиловский и окунулась
в рабочую жизнь, она и Николай очутились на разных путях.
Рабочие и особенно их Жены неодинаково относились к тому,
что делалось в Питере, но никто из них не хртел возвращения
к старому. Правда, иные старики и ворчали, что при царе и
порядка было больше и сытнее жилось, но Феня по тому же
Михеичу знала, что воркотня воркотней, а начни что-либо
угрожать новому порядку — все эти ворчуны первыми возь-
мутся за ружья.
Иное было у Гусевых. Революционных речей Феня наслу-
шалась там всласть еще до февральского переворота, когда
простой народ только суровел и больше играл в молчанку. Но
318
вот свергли царя, и удивленная девушка замечала, как все те,
кто ратовал за его свержение, начали теперь враждовать с но-
вым и старались это новое раз и навсегда изничтожить.
К огорчению ее, такая же перемена, повидимому, произо-
шла и с Николаем Аркадьевичем. Казалось, уж кого-кого, а его
нельзя было заподозрить в приверженности к старому. Но на
поверку вышло, что распинавшийся за народ студент сам же
первым пошел против него.
Сомневаться не приходилось, Феня знала, что не ошиблась.
С генералом вышел и уехал на автомобиле не кто другой, как
он, любимый ею человек.
- Тимохин снова забубнил, дождь шумел о холстину, заглу-
шая голос сверловщика, дорога сделалась суше, телегу больше
не подбрасывало, и Феня незаметно для себя отдалась легкой
Дреме.
Когда въехали в Ситенки, было уже темно.
— Стой! Кто едет?—донесся из темноты чей-то голос, и
Феня не сразу узнала знакомого красногвардейца.
Оказалось, что половину отряда комиссар перевел в де-
ревню. Была еще новость, огорчившая Феню: Астахов оказался
уже в Питере. С отрядом он поехал в качестве представителя
ревкома и, видимо, решил, что надобность в дальнейшем его
пребывании в Ситенках миновала.
Самого комиссара Феня нашла в крайней избе. Изба была
тесная и душная, какая-то старуха топила русскую печь, и ко-
миссар сидел с расстегнутым воротом.
— Приехала? — сказал он, увидев Феню, и поспешно
встал.— Э, да ты мокрая совсем... А ну-ка, скинь свою кофту.
Он заставил Феню снять отсыревший жакетик и, прикрыв
ее своей шинелью, посадил к огню.
— А теперь рассказывай! Бабка-то глухая. Все равно ни-
чего не поймет.
Феня рассказала все, что видела и слышала в Лескове.
Слуцкий сначала записывал,*но когда Феня дошла до того,
что видела, как уехал генерал, ^бросил карандаш и отодвинул
бумагу в сторону.
— В Питер, говорят, генерал выехал; Его оттуда потребо-
вали. К самому Керенскому,— прибавила Феня, вспомнив, что
говорили в деревне о внезапном отъезде Крымова.
Комиссар задал несколько вопросов, связанных с отъездом
генерала, Феня, насколько могла, ответила на. них и даже опи-
сала, как выглядел военный, приехавший на автомобиле. Но
когда дошло до того, с кем еще уехал генерал, девушка вне-
запно покраснела и чуть не расплакалась.	-ч-
— Ты чего это? — удивился Слуцкий.— Я ведь тебе ничего
обидного не сказал.
319
Феня сидела нахохлившись. Ее заметно трясло, и комиссар-
побоялся, не заболела ли она.
— Тебе немедленно надо лечь,— встревожился он.
— Ничего, прошло уже,— устало сказала Феня и действи-
тельно перестала дрожать.
Несколько минут она просидела молча и вдруг, снова по-
краснев, попросила:
— А из отряда вы меня, товарищ комиссар, увольте. Не
гожусь я.
— Почему уволить? В чем дело? — недоумевал Слуцкий.
Феня долго еще упрямилась, пока так же внезапно не вы-
ложила комиссару историю своих отношений с Николаем Гу-
севым.
Слуцкий внимательно, не перебивая, слушал ее, и если бы
Феня не была так взволнована, она, наверно, заметила бы, ка-
кое мягкое выражение приняли глаза комиссара..
— Это твоему Гусеву офицерские погоны голову вскру-
жили. Не он первый,— подумав, сказал Слуцкий.— А так —
жаль, конечно, но ничего не поделаешь... Да все, может, и
переменится,— прибавил он таким тоном, что Феня не пове-
рила ему.
«Утешает, а сам знает, что ничего путного не выйдет»,—
решила она и собралась.
. — Погоди, куда ты,— остановил ее комиссар,— ты небось
и не обедала сегодня. Я ведь из-за тебя и старуху заставил
стряпать...
Старуха уже доставала из печи чугун с дымящейся картош-
кой и второй, поменьше, с чем-то вкусно пахнувшим, должно
быть, с подогретыми консервами.
Из Лескова Феня ушла до обеда, весь день протряслась
на телеге и порядком озябла, и все-таки кусок не шел в горло,
хотя от разговора с комиссаром на душе и стало спокойнее.
«На людях горе-то легче переносится»,— подумала она, но
есть не стала.
Комиссар перестал уговарт^ать и сказал вошедшему в избу
красногвардейцу, чтобы девушку отвели на ночлег.
На постой ее поставили через две избы от комиссара, к ка-
ким-то веселым молодухам, постлавшим ей так мягко, что
Феня даже застеснялась.
Выйдя на крылечко привычно помыться перед сном, она
услышала, как к избе, в которой остановился Слуцкий, подъ-
ехал тарантас.
Пока Феня поливала себе на руки, тарантас тронулся и
проехал мимо нее.
— Это ты, Феня? — окликнул ее из темноты Слуцкий и
придержал лошадь.— В Лугу еду, утром увидимся. Спи спо-
32Q
койно. Знаешь, утро вечера мудренее,— крикнул он ей уже
с дороги.
Спать Фене, несмотря на усталость, которую она почувство-
вала, как только прилегла, не пришлось. Сон упорно бежал
от нее.
Она так и не решила, что делать. Отойти от уже полюбив-
шейся заводской жизни она не хотела. Да и деваться ей было
некуда. Снова пойти куда-нибудь в прислуги, в горничные?
Нет, ни за что!..
У нее вдруг обострилось чувство собственного достоинства,
над которым она прежде не задумывалась. На Путиловский
Феня поступила чернорабочей, приходилось таскать ящики и
делать другую мужскую работу, жила она в углу у .приверед-
ливой старухи и терпела и от нее и от ее мужа, извозчика.
У Гусевых жилось намного чище и сытнее, и все-таки она не
согласилась бы вернуться туда...
Утром Феню позвали к комиссару. Слуцкий только приехал,
запыленный тарантас еще стоял у покосившегося крыльца.
— Застрелился твой генерал. Приехал к Керенскому и пу-
стил себе пулю,— сказал Слуцкий, снимая кожаную куртку.
— Что? — не поняла Феня.
— Я о Крымове говорю... А о твоем ничего не слышно.
Да и кому он нужен, твой подпоручик, в этой игре? — непо-
нятно продолжал Слуцкий.— Гусев твой — двойка, а тут десят-
ками и тузами ходят. Корнилова Керенский снял, а Алексеева
берет к себе.
Слуцкому хотелось высказаться, и он, больше для себя, на-
чал возмущаться тем, что делалось в Петрограде. Феня плохо
понимала его и уразумела лишь, что войны с Корниловым по-
камест не будет, но с офицерами еще придется схватиться не
на жизнь, а на смерть.
— Отряд мне приказано в Питер отвести. Здесь он теперь,
пожалуй, ни к чему. Но уж насчет того, чтобы его распустить,
как хочется Керенскому, так это извините... Ладно, Феня, со-
бирайся в дорогу. Скоро тронемся,— спохватился он.
Слуцкий глянул на ее как бы почерневшее за ночь, сразу
осунувшееся лицо, синяки под глазами, понуро опущенные
плечи и понял, что она так и не спала.
— Слушай, Феня, может, ты в своем Лескове погостишь?
А то когда еще сюда выберешься,— неожиданно предложил он.
«В отряде держать не хочет. Думает, раз с корниловцем
спуталась, то нет мне веры»,— огорчилась Феня и подозри-
тельно посмотрела на комиссара.
— Не поеду я в деревню. А ежели в отряде держать не
хотите, то напрямки бы и сказали...
Внезапно Феня осознала, что трудное решение, которого
21 Две семьи	321
она не могла принять ни в ту бессонную ночь, ни давеча
в Лескове, когда увидела Николая с генералом, ни еще раньше
в Питере, когда заметила мертвую голову на рукаве его гим-
настерки, нежданно пришло к ней само. Ей показалось, что под
нею разверзлась какая-то черная хлябь,— настолько страш-
ным было даже думать, что она навсегда порывает с любимым.
— Я не о том, Феня,— мягко сказал комиссар...
Они догнали отряд на прлпути. На крохотной станции крас-
ногвардейцев ждал поданный под погрузку порожняк. Прежде
отсюда отгружались в Питер лесные материалы, станция была
завалена дровами и пиленым лесом.
Красногвардейцы были очень оживлены, сыпались шутки,
вспыхивал веселый смешок. Все уже знали, что угрожавший
столице конный корпус заявил о добровольном подчинении
Временному правительству.
— Отвоевались, значит. А я полагал еще покашеварить.
Даже кашей вас не покормил как следовает,— вздохнул Чи-
бисов.
— Ихнее счастье, что без бою обошлось. Я бы им вма-
зал,— бахвалился неказистый красногвардеец, славившийся
в отряде тем, что никак не мог попасть в ногу.
— Вмазал! Да ты и заряжать не можешь,— презрительно
сказал рабочий постарше в аккуратно подпоясанной куртке и
в солдатских сапогах.
— Я? Не могу? — обиделся красногвардеец и снял с ремня
ружье.
— А вот и не можешь.
— Да я тебе... Да я...— вышел из себя путающий ногу
красногвардеец и, достав обойму, начал возиться с затвором.
— Заело,— огорченно сказал он и сконфуженно убрал за-
пущенную винтовку. Ржавый затвор словно прирос к магазин-
ной коробке и никак не открывался. Вокруг поднялся хохот.
— За зря мы окопы копали,— сказал кто-то, когда хохо-
чущие красногвардейцы утихомирились.
— И ничего не зря. Казакам, знаешь, верить тоже нельзя,—
огрызнулся. Михеич, хотя накануне доказывал противное,—
оно ведь и пословица говорит: как волка ни корми, все одно
в лес смотрит...
Паровоза пришлось ждать порядочно. У кого-то из красно- .
гвардейцев нашлась гармошка. Еще кто-то пошел в пляс. По-
том хором пели любимые за заставой песни. Разохотился и ко-
миссар и сам затянул про Байкал.
Славное море, священный Байкал,
Славный корабль — омулевая бочка.
Эй, баргузин, пошевеливай вал,
Молодцу плыть недалечко...—
322
выводил Слуцкий, размахивая руками. Ни голоса, ни слуха
у него не было, но пел он со слезой, и никто не замечал, как
он фальшивит.
Подошел паровоз и начал грохотать буферами вагонов.
Пение сразу прекратилось.
— Са-дись! — понеслось по путям.
Красногвардейцы хватались руками за железные болты и
ловко вспрыгивали в теплушки. Заминка вышла только с Ми-
хеичем: взбираться было высоко, а он никак не хотел, чтобы
ему помогли.
Феня садилась последней. От помощи она тоже отказалась
и, подтянувшись на руках, быстро очутилась в вагоне. Не-
смотря на шум и веселье вокруг, лицо ее было угрюмо, сухие,
без слезинки глаза смотрели мрачно.
— Не горюй, Фенечка, наладится,— вполголоса сказал ко-
миссар, когда поезд тронулся.— Любишь его? — перейдя на
шепот, спросил Слуцкий.
— Люблю,— чуть слышно ответила Феня.
, Комиссар ничего не сказал, но про себя подумал, что, мо-
жет быть, это хорошо, что фронт и волчья жизнь нелегального*
которую он вел последние годы, не дала ему возможности
даже думать о любви и о личном счастье. По крайней мере
ему не грозила опасность оказаться с любимой по разные сто-
роны баррикады...
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
I
Встретившись еще раз с бароном Таубе и передав ему
деньги, Николай Гусев выехал в Лугу выполнять поручение
Краснова, приказавшего ему во что бы то ни стало разыскать
командира Третьего конного корпуса.
О дислокации корпуса и ходе его развертывания в армию
в ставке имели самое смутное представление. Было известно,
что корпус находится в движении и некоторые эшелоны его
стоят в одном переходе от столицы. Предполагалось, что князь
Багратион, командующий Туземной дивизией, расположился
неподалеку от станции Дно, а генерал Крымов как будто подо-
шел к Луге.
На исполнение трудного генеральского приказания Ни-
колая толкало и желание раскрыть глаза Крымову, одурачен-
ному, как он полагал, теми иллюзиями, которые легкомысленно
323
строила ставка, и лживыми обещаниями Керенского и Савин-
кова.
Оба они, и министр-председатель, и управляющий военным
министерством, оказались явными предателями — в этом Ни-
колай не сомневался. К измене человека, которого боготворила
его сестра, поручик относился особенно болезненно.
Если бы не Савинков, Николай не дал бы втянуть себя
в генеральский заговор. Но тот, кто с завернутой в газету бом-
бой выходил на единоборство с царским самодержавием, те-
перь вступал в секретные переговоры с казачьим генералом и
принимал непосредственное участие в подготавливаемом пере-
вороте. Почему же нужно было ему, Николаю, неискушенному
в политике человеку, сомневаться в правоте начавшегося дви-
жения?
От Лукомского Николай знал, что еще несколько дней
назад бывший террорист был в Могилеве, виделся с Корнило-
вым и тогда у них было полнейшее единомыслие. И вдруг
этот Савинков в качестве петроградского генерал-губернатора
был поставлен во главе обороны столицы от войск вчерашнего
своего союзника. Мало того, по его личному распоряжению
были закрыты сочувствующие Корнилову газеты и произве-
дены аресты и обыски в «Астории». Случайно ускользнувший
от ареста прапорщик Губкин рассказал об этом Николаю, но
подпоручик все еще не верил в измену.
Не думая о риске, которому он подвергался, Николай по-
ехал в военное министерство.
Знакомый адъютант, имевший возможность наблюдать по-
кровительственное отношение управляющего министерством
к рядовому армейскому офицеру, предупредительно побежал
в кабинет Савинкова. Но когда он вернулся, любезную улыбку
словно сдуло с его лица.
— Господин управляющий занят и в ближайшем месяце
принять вас не сможет,— леденящим тоном сказал он и повер-
нулся к другому посетителю.
Проявив немалую хитрость, Николай раздобыл номер лич-
ного телефона Савинкова. Он все еще считал, что адъютант
либо напутал, либо доложил как-нибудь не так. Он всячески
разжигал в себе эту едва теплившуюся надежду и, забежав
в ближайшую аптеку, не очень решительно попросил нужный
номер.
Трубку снял Савинков, Николай узнал его голос.
— Борис Викторович? — задыхаясь спросил подпоручик.
— Кто его просит?
— Это я, подпоручик Гусев. Брат Нины,—торопливо при-
бавил Николай на случай, если в суматохе Савинков вдруг по-
забыл его имя.
324
— Бориса Викторовича нет и в ближайшие дни не будет,—
сказал Савинков и дал отбой.
Короткий разговор этот ошеломил Николая. Теперь он
больше не сомневался: и Корнилов, и Крымов, и Краснов без-
застенчиво* преданы теми, кто сам же толкнул их на выступле-
ние. Надо разыскать Крымова. К нему ближе, чем к осталь-
ным, он может пасть первой жертвой чудовищной провокации,
и его, Гусева, святая обязанность помешать этому.
Через два часа Николай был уже на тормозной площадке
товарного поезда, отправлявшегося в сторону Пскова.
Проявив редкую настойчивость и изворотливость, он, пере-
скакивая с поезда на поезд, добрался к вечеру до какой-то
второстепенной станции между Лугой и Псковом, на которой
наконец обнаружил первый встретившийся на пути эшелон
с корниловцами.
В слабом и неверном свете ручных фонарей видны были
лошадиные морды, высовывавшиеся из вагонов. У эшелона
толпились соскочившие на землю конники. По. неуклюжим па-
пахам и длинным бешметам Николай узнал всадников из Ту-
земной дивизии. Это был эскадрон Татарского полка, оторвав-
шегося от дивизии.
— Видал, что он с нами сделал, этот железнодорожный
сволочь! — накинулся на Гусева неизвестный штаб-ротмистр.—
Один эскадрон — здесь, другой — шайтан знает где, третий
в Новгород пошел... Понимаешь? — настойчиво спрашивал он,
хотя Николай совершенно не понимал, что происходит с ди-
визией, на которую в ставке возлагали столько надежд.
В стоявшем на запасном пути эскадроне были не разнуз-
данные и грубые ингуши, а спокойные и рассудительные ба-
кинские татары. Многие из них говорили по-русски и уж во
всяком случае понимали русскую речь. Очевидно, поэтому
Николай немного спустя заметил среди конников серые и чер-
ные фигуры каких-то посторонних солдат и штатских.
«Агитаторы»,— неприязненно подумал он — и не ошибся.
Очень скоро конники разбились по кружкам, и в центре каж-
дого обязательно оказывался или рабочий в потертом пальтеце
или солдат в заношенной шинелишке и фуражке блином.
Добровольный агитатор говорил нескладно, но горячо, и
Николай удивился тому, что никто из офицеров не мешает
этой агитации.
— Понимаешь, не знаю, что делать. Скажи ему «не слу-
шай», а он, кепай оглы *, тебе голова отрывать будет... Такой
народ стал,— заметив недоумение Николая, пожаловался
штаб-ротмистр.
1 Собачий сын (тюркск.).
325
От него же Гусев узнал, что Крымов находится в деревне
Лескове под Лугой.
К утру подпоручик добрался наконец до нужной деревни.
Было еще рано, день обещал быть дождливым, солнце тускло
всходило за облаками. Беспокоить в такую рань командира
корпуса Николаю показалось неудобным, и, усевшись на
бревна, лежавшие во дворе, он просидел на них в полудремот-
ном состоянии до девяти. Временами сон смыкал ему глаза и,
как это бывало в последние- дни, начинала сниться Феня.
В двух шагах от себя он видел нежный овал ее лица; глубо-
кие, как степной колодец, глаза излучали мягкий свет; Феня
что-то укоризненно говорила ему, он никак не мог понять, что
именно, и, мучась от этого, просыпался. От недавнего видения
ничего не оставалось, перед ним снова был загаженный по-
стоем школьный двор, оседланные лошади у коновязи и по-
ставленный на камни чугун, в котором штабной ординарец
варил картошку.
Ровно в девять подпоручик попросил доложить о себе Кры-
мову. Он сказал адъютанту, что прибыл из Питера по поруче-
нию Краснова, и генерал тотчас же принял его.
Готовясь к встрече с командующим мятежным .корпусом,
Николай восстановил в памяти все, что слышал о Крымове.
Он знал, что Крымов — артиллерист, участник русско-япон-
ской войны, проделавший маньчжурскую кампанию. Служив-
шие под началом Крымова офицеры говорили, что он окончил
по первому разряду Академию генерального штаба и мог бы
сделать блестящую карьеру, если бы не отношение к царю.
Относительное свободомыслие, свойственное участникам по-
зорно проигранной кампании, поставило Крымова под подо-
зрение, хотя в политических взглядах своих он был не левее
октябристов.
С октябристами и особенно с одним из их лидеров — Гуч-
ковым его связывали и ходившие по корпусу слухи. Говорили,
что только февральская революция помешала Крымову со-
вместно с Гучковым произвести задуманный ими дворцовый пе-
реворот и заменить Николая кем-либо из царских родственни-
ков. Вызванный с Румынского фронта Крымов опоздал и при-
ехал, когда революция уже совершилась.
Таковы были те скудные сведения, которыми располагал
Гусев, войдя вслед за адъютантом в низший, заставленный фи-
кусами зал в доме деревенского богатея, у которого остано-
вился Крымов.
Генерал оказался под стать Николаю — таким же рослым,
точно родившимся правофланговым. Было ему под пятьдесят.
Несмотря на недостаточный свет, с трудом проникавший в под-
слеповатые, завешенные грубым тюлем оконца, подпоручик
326
различил седину в остатках черных волос порядком облысев-
шего командира корпуса.
• После отдававших пьяным перегаром петербургских заго-
ворщиков Крымов приятно поражал трезвой деловитостью, со-
бранностью и проявлявшимся даже в манерах твердым харак-
тером.
Расставленная в зальце походная кровать генерала была
тщательно убрана, на столе рядом с картой лежали аккуратно
сложенные блокноты и тщательно очиненные цветные каран-
даши.
— Всю ночь не ложился,— еще в прихожей шепотком пред-
упредил Гусева адъютант.
Веки у генерала покраснели, под глазами набухли мешки.
Но голос у него был бодрый, и довольно пространный доклад
подпоручика он выслушал, не проявляя признаков нетерпения.
— Вы только подтвердили мои подозрения, поручик,— ска-
зал он, дослушав Гусева.— Я могу прибавить, что казаки по-
слали к Керенскому своих делегатов. Очевидно, поход прова-
лился. .. Ну что ж... такова моя судьба, и вам, поручик, нет
смысла себя с ней связывать,— с едва проскользнувшей в го-
лосе горечью добавил он.
— Я — солдат, ваше превосходительство, и привык не ду-
мать о своем личном благополучии,— сказал Николай и сму-
тился. Вырвавшаяся фраза показалась ему напыщенной и
хвастливой.
— Не знаю... да, совершенно не знаю, стоит ли вам вле-
зать в эту заведомо проигранную операцию... тем более что
и Керенский и Савинков оказались просто мелкими полити-
канами,— усмехнулся Крымов.
Он спросил Николая, давно ли тот с фронта, и попросил
рассказать о фронтовых настроениях.
— Третий корпус стоял в тылу, в Херсонской губернии, и
я боюсь, что недостаточно знаю настроения фронта,— пояснил
генерал, заметив недоумение Гусева.
Шум подъехавшего к дому автомобиля помешал подпору-
чику рассказать о самосуде в восставшем полку.
— К вам полковник... от Керенского...— встревоженно
доложил адъютант.
—• Разрешите, ваше превосходительство? — вытянулся Ни-
колай.
— Обождите, пока я переговорю с этим... полковником...
Вы мне, кажется, понадобитесь, поручик,-'- сказал Крымов.
Выходя из зальца, Гусев отдал честь приезжему и, поль-
зуясь этим, на мгновение задержался, чтобы разглядеть по-т
сланца Керенского. Перед ним был типичный штабной слу-
жака с настолько невыразительным лицом, что Николай, пра
327
делав с ним потом не такой уж короткий путь до Петрограда,
так и не смог вспомнить, как он выглядел.
Понятное нетерпение владело подпоручиком, пока он ждал,
когда освободится Крымов.
«Ведь вот, пошел же Керенский, черт его возьми, на миро-
вую. Это неспроста...» — раздумывал он.
— К его превосходительству, поручик!—окликнул Гусева
адъютант.
Мрачное лицо командира корпуса сказало Николаю, на-
сколько неосновательны овладевшие им надежды.
— Поедете со мной, поручик,— приказал Крымов и, убе-
дившись, что приезжий полковник вышел к автомобилю, впол-
голоса прибавил: — Я хочу, чтобы вы были очевидцем того,
что произойдет в Петрограде, и рассказали об этом Корнилову
или Краснову.
Он нахмурился и угрюмо молчал до самого Петрограда.
Тщетно приехавший от Керенского полковник пытался втя-
нуть Крымова в разговор. Сидя рядом с шофером, Николай
чувствовал на спине тяжелый взгляд ушедшего в себя ге-
нерала.
Путь до столицы не потребовал много времени и обошелся
без особых приключений. Подпоручик приметил лишь, что, не
доезжая Луги, автомобиль свернул на проселок и не сразу
вернулся на шоссе.
Оказавшись снова на шоссе, шофер дал газ, и машина по-
неслась с такой скоростью, что дважды проскочила мимо пы-
тавшихся задержать ее пикетов.
Автомобиль въехал наконец в Петроград и, свернув на Об-
водный, подкатил к Варшавскому вокзалу,— еще у заставы
генерал отдал это неожиданное приказание.
— Подождете меня здесь,— выскакивая из машины, сказал
он, и трудно было понять, к кому относится эта фраза: к пол-
ковнику, пытавшемуся последовать за командиром корпуса,
или к Николаю, привычно опередившему Крымова и уже
стоявшему у приоткрытой дверцы министерской машины.
Крымов поспешно прошел на вокзал. Полковник поглядел
ему вслед и, все еще сохраняя на лице обиженное выражение,
ехидно сказал Николаю:
— Он думает, что это хоть что-нибудь ему даст. К Але-
ксееву пошел... Михаил Васильевич, видимо, еще не уехал...
— Извините, господин полковник, но я ничего не пони-
маю,— признался Гусев.— Разве генерал Алексеев...
Он знал, что бывший начальник штаба ставки генерал от
инфантерии Алексеев был последнее время не у дел.
— Это уже не секрет,— не дав ему договорить, сказал
328
полковник,— Михаил Васильевич согласился вернуться на
прежний пост. А верховным назначен сам Керенский. Сегодня
Алексеев выезжает в Могилев, и его вагон до сих пор стоит
на вокзале.'.. Вот Крымов-то и решил. Известно, утопающий
хватается за соломинку. Закуривайте, поручик,— любезно пред-
ложил он,-- таких сигарет вы давно не курили... Через анг-
лийское посольств? получаю...
Qt сигареты Гусев отказался, полковник был ему неприя-
тен, и пользоваться его одолжениями не хотелось. Но укло-
ниться от дальнейшего разговора мешало любопытство, и Ни-
колай терпеливо выслушал все, что почему-то нашел необходи-
мым поведать ему словоохотливый посланец Керенского.
Вернувшийся на пост начальника штаба ставки Алексеев
должен был выполнить деликатную миссию — арестовать сме-
щенного Корнилова, но сделать это так, чтобы не причинить
излишних неприятностей бывшему верховному.
— Совдепы этого только и ждут. Как коршуны, готовы на-
броситься на Лавра Георгиевича и его штаб. Уже и отряды
в Могилев двинуты. Форменные банды-с, ну, а мы, конечно, ни
Корнилова, ни ставки им на растерзание не дадим. Вот и под-
сказали Керенскому этот хитрый ход. Тут и послам спасибо,
особенно Бьюкенену. Горой стоял за Корнилова... Но сов-
депы. .. Это такое наше несчастье, поручик,— вздохнул пол-
ковник и снова предложил Гусеву сигарету.
Крымов вернулся спустя полчаса. Утомленное лицо его
стало еще мрачнее.
— В Зимний!—коротко приказал он.
Автомобиль рванулся, и, набрав скорость, понесся с такой
запрещенной в столице быстротой, что Николай не понял, как
смог шофер домчаться до Дворцовой площади, никого не раз-
давив и сам не налетев на встречный трамвай.
В роскошной приемной Керенского не было никого, кроме
двух молодых людей в модных френчах с огромными карма-
нами. Один из них был прапорщиком, второй, судя по пого-
нам, «земгусаром», но у обоих на френчах висели флигель-
адъютантские аксельбанты.
О приезде Крымова уже знали.
— Министр-председатель вас ждет,— сверкнув напомажен-
ным пробором, сказал «земгусар», но в кабинет Керенского не
вошел, а пропустил туда петушком пробежавшего штабного
полковника.
Николай в нерешительности остановился у входа в прием-
ную, но Крымов, бросив на него ободряющий взгляд, при-
казал:
— Пойдете со мной.
Массивные, украшенные орлами и царскими вензелями;
.329
двери приоткрылись, и из них выглянула остриженная голова
Керенского.
— Я ждал вас, генерал,— сказал он и широким жестом
пригласил Крымова,
— Мой адъютант и... человек, от которого у меня нет се-
кретов,— показал Крымов на застеснявшегося подпоручика.
Керенский поморщился, но промолчал. Николая он знал до
революции и не мог не узнать, хотя и глянул на него совер-
шенно чужими глазами.
Кроме Керенского и знакомого уже Николаю полковника,
в кабинете был генерал из военного министерства.
Некоторое время все молчали. Керенский ждал, когда за-
говорит Крымов; командир же мятежного корпуса умышленно
выжидал.
— Я вас слушаю, генерал. Докладывайте,— не вытерпел
Керенский.
— Слушаюсь,— чужим голосом сказал Крымов и начал
невозмутимо докладывать о состоянии корпуса.
— Расскажите о задачах, поставленных перед корпусом,—
прервал его Керенский. Он пытался говорить властно, но, ви-
димо, и сам чувствовал себя не очень ловко перед обманутым
им сообщником.
— Корпус шел в распоряжение Временного правительства,
не преследуя никаких других целей,— заученным тоном про-
должал Крымов,— войска корпуса предназначались для того,
чтобы...
— Я вас спрашиваю не о том,— явно боясь, как бы Кры-
мов не сказал лишнего и не разболтал совместно разрабаты-
вавшихся планов, снова перебил его Керенский.— Я хочу
знать, что злоумышлялось против Временного правительства
и против меня как министра-председателя... Доложите о при-
казе по корпусу, который вы отдали...
— Приказ составлялся на основе тех же соображений, по
которым корпус вызывался в Петроград,—делая многозначи-
тельные ударения на отдельных словах, сказал Крымов, и
подпоручик заметил, как кровь прилила к нездоровому лицу
Керенского.— Предусматривались мероприятия, которые дол-
жны были обеспечить в столице нужное спокойствие и поря-
док, как сами вы и настаивали...
Крымов говорил с непонятным спокойствием, но пальцы
его нервно дрожали, и Николай понял, сколько труда стоило
командиру корпуса его самообладание.
Приказ по корпусу, которым так настойчиво интересовался
Керенский, был знаком Николаю, он видел его в штабе. В при-
- казе этом Крымов , указывал, что делать частям корпуса, когда
330
Петроград будет занят. Предполагалось занятие дворцов, бан-
ков, вокзалов, телефонной станции и телеграфа.
Пока Крымов монотонно читал этот свой уже никому не
нужный приказ, Николай исподволь наблюдал за Керенским.
К его удивлению, на актерском лице министра-председателя
мелькало что-то похожее на удовольствие.
Он несколько раз — и уже учтиво,— перебив Крымова,
переспросил об отдельных подробностях, вроде окружения ка-
зарм или занятия Михайловского манежа, и вдруг, встав
с кресла, медленно пошел на командира мятежного корпуса.
Крымов тоже поднялся, и некоторое время они молча глядели
друг на друга — огромный, обрюзгший генерал и щуплый, по-
хожий на коммивояжера министр.
— Я вижу, генерал, что вы действительно очень умный
человек. Благодарю вас,— театральным шепотом сказал Ке-
ренский.
«Слава богу, кажется, проехало. Сейчас они помирятся, и
Керенский отменит свой приказ о смещении Корнилова»,—
обрадовался Николай.
Но Керенский снова удивил его.
— Приказ начинается словами,— взяв у генерала папку
с бумагами, прочел Керенский:—«Из ставки мне сообщили
и по моим личным сведениям — в Петрограде происходят
бунты...» Что это за бунты?
— Вы об этом знаете не хуже меня,— раздраженно отве-
тил. Крымов.
— Вы можете пока быть свободны, генерал. Попрошу вас
только никуда не отлучаться из Петрограда,— сухо сказал Ке-
ренский и вызвал адъютанта.— Генерал Крымов покамест по-
будет в помещении военного министра. Проводите его в каби-
нет какого-нибудь из моих заместителей,— не глядя на Кры-
мова, сказал он и, не прощаясь, вышел.
Адъютант, предупредительно забежав вперед, вывел Кры-
мова из дворца. Но едва они вышли на Дворцовую площадь,
как Николай заметил, что, кроме провожатого, на разном рас-
стоянии от них следуют такие же молодые люди в шикар-
ных френчах. Видимо, боясь арестовать соучастника сорвавше-
гося заговора, Керенский все же принял необходимые меры,
чтобы помешать ему скрыться. Но Крымов и не собирался бе-
жать.
— Я знаю, о чем вы думаете, поручик. От филеров еКерен-
ского можно уйти без малейшего труда. Но зачем? — спросил
генерал, презрительно показав на следовавших за ним неиз-
вестных; они держались с той же деланой непринужденностью,
по которой так легко было прежде узнать агентов наружного
наблюдения.
331
— Ваше превосходительство, вы нужны России,— сказал
Гусев и осекся, почувствовав, как фальшиво звучит эта на-
пыщенная фраза.
— Никому я не нужен. Ни России, ни самому себе,— с го-
речью возразил Крымов.— Этот болтун думает, что оскорбил
меня, не подав мне руки на прощанье. Фигляр! Спит и видит,
как бы вылезть в Наполеоны. И потому предал и меня, и вер-
ховного. А впрочем, не из-за этого, а потому что боится Сове-
тов, боится тех же большевиков, боится всех, ибо сам абсо-
лютно бессилен и это отлично понимает. Но бессильны и мы.
Да, поручик, бессильны и беспомощны... Солдата уже не пе-
ределаешь. ..	‘
Они вошли в военное министерство, адъютант побежал впе-
ред, чтобы открыть пустующий кабинет, Николай обернулся и
увидел, что следовавшие за ними от Зимнего незнакомцы от-
стали. Было обидно, что такой удобный для бегства момент не
будет использован, но Крымов сказал, продолжая начатый на
площади разговор:
— Пусть отдает под суд, если хочет. Я никуда скрываться
не стану. Вас удивляет, что я так с ним держался? А какой
смысл был держаться иначе? Обличать его? Перед кем? Перед
полковником, что приезжал за мной? Это холуй, которому все
равно, перед кем пресмыкаться. Перед этим генералом, штаб-
ной бездарностью и неудачником? И, наконец, зачем? Керен-
ского все равно сметут. Так же как и всех нас. Думаете, дело
в Керенском? Конечно, его поведение яснее ясного. Он хочет
получить корпус, но без меня, без Корнилова и без Краснова.
Вчера он продал Корнилова Советам, завтра он попытается
продать и Советы. Тем же бывшим нашим «союзникам», хотя
бы. Бьюкенену и Фрэнсису. Все равно кому, лишь бы уцелеть,
лишь бы остаться у власти... Чтобы можно было снова пози-
ровать, говорить с придыханием, иметь кучу адъютантов, ак-
терствовать, срывать аплодисменты... А ну- его к аллаху! На-
доело! — с надрывом сказал Крымов и угрюмо замолчал.
Гусев удивленно поглядел на него, и ему показалось, что
живого и настойчивого Крымова заменил новый, незнакомый,
опустошенный до конца человек.
— Обождете меня здесь, поручик. Я хочу кое-что проду-
мать,— приказал Крымов и прошел в ' услужливо открытый
адъютантом кабинет.
Гусев глянул на появившихся в широком коридоре при-
мелькавшихся на площади неопределенных людей во френчах
и огорченно подумал, что генерал все-таки напрасно упустил
такой удобный случай скрыться.
Раздавшийся в кабинете внезапный выстрел заставил Ни-
колая броситься к двери и нажать на бронзовую ручку. Дверь
332
не поддавалась. Кто-то из молодых людей побежал за вах-
тером.
Дверь наконец открыли. Крымов полулежал в кресле, го-
лова его была откинута назад, щеки опали и побелели от не-
хорошей, слегка синеватой бледноты. На полу .в полушаге
от кресла чернел выроненный генералом браунинг. Крови не
было видно. Но когда с помощью вахтеров лишившегося со-
знания генерала сняли с кресла, скопившаяся на сиденье кровь
медленно потекла на пол.
Самоубийцу на автомобиле отвезли в ближайший военный
лазарет и сразу же внесли в операционную. Рана оказалась
смертельной. Крымов умер, не приходя в сознание.
Хоронить генерала, было приказано не позже шести часов
утра и без посторонних. Провожать покойника разрешили не-
многим, Николай случайно оказался в числе их и пробыл на
кладбище до тех пор, пока не смог увести от свежей могилы
бьющуюся в истерике вдову.
Никакого интереса к подпоручику ни Керенский, ни со-
зданная им следственная комиссия не обнаружили, а может
быть, и забыли о нем.
В Петрограде было больше нечего делать, и Гусев собрался
обратно в корпус. В день отъезда его окликнул на Невском
генерал с показавшимся знакомым лицом.
— Не узнали, поручик? Не удивительно. Форма любого
меняет,— засмеявшись жирным смешком, показал он на но-
венькие генерал-майорские погоны, и Николай наконец узнал
в нем того самого полковника, которого Керенский посылал за
командиром мятежного корпуса.
П
Сказав случайно встретившемуся в Могилеве племяннику
о своем уходе в отставку, Реутов и не подумал поведать ему
о тех обстоятельствах, при которых он принял это давно со-
зревшее и все-таки неожиданное для себя решение.
Это бывает с каждым, особенно когда речь идет о поступке,
сразу переворачивающем всю жизнь. Нужное решение вына-
шивается месяцами, а то и годами, и хотя принявший его все
как будто обдумал и не склонен перерешать, исполнение от-
кладывается со дня на день. И только неожиданный случай,
.иногда пустяковый, оказывается тем самым толчком, который
нужен, чтобы огромная снежная глыба, оторвавшись от лед-
ника, превратилась в лавину.
Реутов не мог вспомнить, когда ему в голову впервые при-
шла мысль о выходе в отставку. Иногда ему казалось, что это
333
было еще в годы русско-ягюнской войны. По пути в Маньчжу-
рию он насмотрелся многого, и бездарность и несостоятель-
ность высшего командования уже тогда заставила его пересмо-’
треть многие свои взгляды.
И все-таки мысли об отставке появились много позже.
Должно быть, впервые об этом подумалось, когда в Мазур-
ских болотах бесславно погиб предательски брошенный в Вос-
точную Пруссию корпус генерала Самсонова.
А может быть, мысль об отставке появилась после бесслав-
ной и молниеносной сдачи русских крепостей, строившихся
годами.
От помысла до принятия решения было еще далеко, и даже
начавшийся в армии вслед за февральской революцией развал
не мог заставить генерала решиться уйти из армии, вне кото-
рой он не мог себя даже представить.
Каплей, переполнившей терпение Реутова, явилось как
будто незначительное столкновение с генералом Лукомским.
Пороки Лукомского, в сущности, были свойственны любым
офицерам, зарабатывавшим чины и ордена не на полях сраже-
ний, а в обстановке сложных интриг и подсиживаний, прису-
щей всем без исключения высшим штабам дореволюционной
русской армии.
С падением царизма штабное болото не только не высохло,
но, наоборот, сами штабы превратились в некий тотализатор,
в который играли карьеристы и проходимцы всех чинов и со-
словий.
Февральская революция застала Лукомского генерал-квар-
тирмейстером ставки, правой рукой всесильного Алексеева.
Умевший отлично ладить с царем Алексеев усидеть на своем
месте после революции, конечно, не мог. Лукомский предусмо-
трительно попросился куда-нибудь подальше от греха и полу-
чил Первый армейский корпус.
Но в начале июня, когда генерала Деникина назначили
главнокомандующим Юго-западного фронта, о Лукомском
вспомнили, и он вернулся на насиженное место, в ставку, и
уже не генерал-квартирмейстером, а начальником штаба.
В этой роли Реутов видел его впервые, и конфиденциаль-
ный и дружеский поначалу разговор закончился неожиданной
ссорой.
Закрывшись в новом своем кабинете, Лукомский посвятил
генерала в далеко идущие планы ставки и, похвастав, что вер-
ховного поддерживает «вся Россия», предложил ему принять
участие в готовившемся перевороте.
Реутов был только что назначен генерал-квартирмейстером
Северного фронта, и, заручившись его согласием, Лукомский
рассчитывал этим самым приобрести еще один фронт.
334
— Считай сам, Александр Гаврилович,— убеждал он Реу-
това,— Деникин,#то есть Юго-западный фронт, с нами, Щерба-
чев, Румынский,— тоже, Клембовский на Северном немноГю
не того... Но если ты присоединишься, то Северный тоже
наш... Ты сам понимаешь, какое значение для нас.будет иметь
эта твоя поддержка,^- польстил Лукомский.
— Не верю я Лавру Георгиевичу,— откровенно признался
Реутов, терпеливо выслушав начальника штаба,— и никакой
верховный из него, конечно, не получился... Партизан он, и
притом в самом худшем смысле. И историю его с бегством из
плена тоже надо проверить. Да и вообще... Не зря же о нем
говорят, что душа у него львиная, а мозги бараньи...
Своего предубеждения к Корнилову генерал не считал нуж-
ным скрывать, тем более в таком узком кругу.
Лукомский продолжал настаивать, но Реутов наотрез от-
казался.
— Не пойду, не по пути мне с этим...
Он умышленно не назвал Корнилова, вложив в слово
«этот» все свое пренебрежение к «выскочившему» в главко-
верхи авантюрному, но недалекому, несмотря на хитринку, ге-
нералу.
— Пусть для него другие каштаны из огня таскают, а я не.
стану,— побагровел Реутов. Глубокое негодование всегда вы-
зывало у него прилив крови к голове.
— В таком случае нам с тобой не сработаться,— рассер--
дился Лукомский.— С вами,— в запальчивости поправился
он.— И я бы на вашем месте...
— Подал в отставку. И подам. Сегодня же,— вспылил
Реутов.
Впервые в жизни грубо нарушив воинскую дисциплину, он
пренебрег тем, что Лукомский был старше его по должности,
и, не спрашивая разрешения, вышел из кабинета.
Брошенная сгоряча фраза положила конец давним колеба-
ниям.
Приняв решение, Реутов не стал откладывать его в долгий
ящик. Едва покинув кабинет начальника штаба, он прошел че-
рез двор в управление генерал-квартирмейстера, и, написав
рапорт, попросил доложить его верховному.
Передавая рапорт дежурному офицеру, он старался скрыть
свое волнение, но это плохо ему удавалось. Подавленный, он
вышел в город и неожиданно встретил племянника.
Расставшись с Николаем, Реутов приказал адъютанту за-
ехать в гостиницу за вещами и отвезти их на вокзал, а сам,
благо поезд на Витебск шел не скоро, пошел к Днепру.
Офицеры щеголевато прикладывали руки к козырьку, юн-
335
кера и вольноопределяющиеся из «батальонов смерти», сойдя
с тротуара, становились во фронт и провожали его вытара-
щенными глазами. Но генерал не замечал этого старания, как
не видел и солдат, демонстративно не отдававших чести и не
всегда сторонившихся, чтобы дать ему дорогу.
Уйти из армии! Сбережений у него никогда не было, цен-
ностей — тоже. Квартиру он снимал, обстановка, книги, больше
специальные,— все это стоило очень мало,. Через пятнадцать
минут после того, как он передал офицеру рапорт об отставке,
он уже думал, чем будет жить. Правда, полагалась пенсия. Но
деньги падали, никто не мог поручиться, что пенсия не поле-
тит вверх тормашками вслед за титулами, дворянством и про-
чими привилегиями и атрибутами рухнувшего режима.
Наконец, он и представить себя не мог без дела. Но после
ухода в отставку на что, собственно, мог он рассчитывать?
Он считался видным специалистом, был, бесспорно, знато-
ком военного дела, его не раз приглашали преподавать в Ака-
демии генерального штаба, но все это касалось только войск,
крепостей, войны, армии, строя — словом, всего того, от чего
он решил отказаться. А все другое? Он перебирал десятки про-
фессий, даже таких простых, как работа приказчика или кон-
торщика по счетной части, и с ужасом убеждался, что не под-
ходит ни для одной из них.
Он присел на скамью. Внизу под высоким берегом синел
Днепр. К пристани пришвартовался смешной старомодный па-
роход, и из него, как пойманные тараканы из пустого коробка,
посыпались длиннобородые евреи в долгополых люстриновых
сюртуках и белых бумажных чулках. Сверху медленно шла
неуклюжая берлина с двускатной крышей, над которой вился
черный, вкусный дымок. На противоположном песчаном берегу
купались солдаты, и коричневые лица их и еще более темные
кисти рук подчеркивали неправдоподобную белизну голых тел.
Правее кто-то купал лошадей. Ближе к мосту бабы полоскали
белье. Почти везде на песке копошились черные от загара ре-
бятишки,— несмотря на конец августа, было еще жарко.
Но генерал не видел ни Днепра, ни купающихся, ни похо-
жих на деревенское кружево перистых облачков, скопившихся
у горизонта. Полный горестных мыслей, он производил со сто-
роны довольно жалкое впечатление, несмотря на широкие
с зигзагом погоны и генеральский лампас.
Он так ничего и не придумал и, щелкнув крышкой золо-
тых часов, заторопился на вокзал.
В Витебске в зале первого класса, в котором он ждал при-
хода поезда, его разыскал незнакомый капитан с адъютант-
скими аксельбантами на груди.
33$
— Ваше превосходительство, вас просит его высокопревос-
ходительство генерал Алексеев,— доверительно сообщил он.
— Разве Михаил Васильевич здесь? — удивился Реутов.
— Он у себя в вагоне. Пойдемте, ваше превосходительство,
я вас провожу,— услужливо предложил капитан.
Генерал от инфантерии Алексеев, так же как и Лукомский,
был товарищем Реутова по кадетскому корпусу. Почти пол-
века назад они учились в одном классе, стояли в одной ше-
ренге и честно делили купленные кем-либо из них леденцы и
тянучки.
Шли годы. Они остались на «ты» и целовались по старой
привычке при каждой встрече, но Реутов начинал чувствовать
себя все более неловко', когда должен был держаться как
с близким с этим давно чужим ему человеком.
Еще в корпусе Алексеев отличался умением ладить*со
всеми. Но в мальчугане и в юноше свойство это прикрывалось
внешней независимостью и резкостью суждений и было мало
заметным. Горячность и прямота ушли с годами, и Реутов
с огорчением убедился, что в характере быстро делавшего
штабную карьеру генштабиста давно не осталось ни одной
когда-то нравившейся ему черты.
Попав в ставку, Алексеев сумел так же поладить с тупым
и невежественным монархом, как ладил с любым своим на-
чальством. Он не был, впрочем, придворным льстецом. Даже
в ставке он старался казаться независимым и порой говорил
царю неприятные вещи, но все это было только хитроумной иг-
рой старого интригана.
Вагон Алексеева стоял на порядочном расстоянии от вок-
зала, и пока они шли, капитан успел рассказать Реутову все
столичные новости.
Генерал Крымов застрелился. Советы подняли голову, кое-
где начались самосуды над генералами и офицерами. В Сове-
тах стали командовать притихшие после июльских дней боль-
шевики. Во всем этом, конечно, виноват Керенский, предавший
верховного. Теперь, испугавшись большевиков, он заигрывает
с Алексеевым и предлагает ему войти в правительство. На
этом настаивают и другие влиятельные министры...
Алексеев встретил Реутова традиционными объятиями и не-
ловко ткнулся в его щеку старческими губами. Своими торча-
щими, как у кота, усами, простоватым лицом и седой щеткой
волос над лысеющим лбом, он напоминал не то вахтера, не то
департаментского курьера.
— Кое-кто из моих офицеров увидел тебя в вокзале, и
я. поспешил с тобой повидаться,— сказал он, усаживая Реу-
това.— Ты из Могилева?
*
22 две семьи
337
— Так точно,— подтвердил Реутов.
— К себе в Псков?
— В Псков, но не к с е б е,— подчеркнув особое значе-
ние фразы, ответил Реутов и, вдруг сердито покраснев, при-
знался: — А я в отставку ушел, Михаил Васильевич, надоело...
— Пожалуй, Александр Гаврилыч, ты и прав. Очевидно,
мы уже не нужны и в армии нам делать нечего. И я бы не
согласился на возвращение в ставку, если бы не мой святой
долг. Кому-нибудь из нас надо спасать Корнилова, армию,
остатки того, на чем еще держится фронт... Керенский долго
добивался моего согласия. Необходимо было сохранить преем-
ственность в управлении армией. ..Ия вынужден был согла-
ситься. Даже жертвуя всеми своими принципами и... честью,—
с деланым волнением сказал Алексеев.
«Врешь все... и никакая это не жертва с твоей стороны.
Поди-ка, решил пристроиться к Керенскому, как пристраивался
к государю»,— зло подумал Реутов.
Он ничего не сказал и, наоборот, придал своему лицу со-
ответствующее моменту выражение. При всей своей прямоте
Реутов был достаточно искушен в жизни, чтобы уметь зани-
маться такой несложной дипломатией.
— Что в Могилеве? — спросил Алексеев.
— Ничего хорошего. Делают глупости, затеяли дурацкую
авантюру, а теперь сами не могут расхлебать,— пробурчал
Реутов.
— Я был в вагоне, когда в Петербург приехал Крымов.
Перед тем как проехать к Керенскому, он нашел меня в вок-
зале. Потом поехал в Зимний и спустя недолго застрелился...
Это страшно,— ужаснулся Алексеев, но в голосе его Реутов
неожиданно уловил довольные нотки и понял, что самоубий-
ство конкурирующего генерала не очень огорчает нового руко-
водителя ставки.— С тобой я могу говорить откровенно,— про-
должал Алексеев.— Все мы шли на задуманный Лавром Геор-
гиевичем переворот, только это и могло спасти Россию. Но
был допущен какой-то просчет, и отсюда вся эта трагедия.
И тем труднее мое положение. На пост главнокомандующего
Керенский назначил самого себя. Как это ни дико звучит,
в этом есть свой смысл. После неудачи Корнилова армия не
примет никого из нас. Само слово «генерал» стало одиозным.
Конечно, это шут его знает что: адвокат, штафирка, полити-
кан и болтун — и вдруг во главе многомиллионной нашей
армии... Хотя его в лучшем случае можно было бы назначить
на должность ротного каптенармуса, но не выше... Но назна-
чение Керенского верховным, или главковерхом, как теперь го-
ворят, не вызовет взрыва... И даст возможность сохранить
338
ставку, а для нас это самое главное... С Лавром Георгиеви-
чем я говорил по прямому проводу, для этого я и остановился
здесь, в Витебске. Я приложил все свои усилия и кое-чего
достиг. Конфликт ликвидируется если не безболезненно, то во
всяком случае бескровно. Корнилов объявлен мятежником и
подлежит аресту, я попал в самое трудное положение, какое
только можно представить. Из Москвы, из Питера, из других
мест на Могилев двинуты вооруженные отряды большевист-
ского толка. Если допустить их до Могилева, то Лавра Геор-
гиевича, а с ним и всю ставку просто вырежут...
Он помолчал и, словно собравшись с духом, продолжил:
— Если я сам не арестую Лавра Георгиевича, то это про-
делают большевики. Об этом меня весьма недвусмысленно пре-
дупредил Керенский, и хотя он, конечно, дрянцо и себялюбец,
ему нельзя отказать в стремлении хоть теперь выручить им же
втянутого в заговор Корнилова. Поэтому мы. сами произведем
арест Корнилова, но это ничем и никому не будет гро-
зить.. . Я с тобой говорю, как видишь, совершенно откро-
венно. ..
«Зачем он мне все это говорит?» — раздумывал Реутов.
Он понимал, что за этой внезапной откровенностью скрывается
что-то совсем другое. Но что именно? Неожиданно его оза-
рило. Все эти якобы,’ конфиденциальные разговоры понадоби-
лись хитроумному царедворцу только для того, чтобы о них
широко узнали. Пристроившись к Керенскому, Алексеев боится,
что оттолкнет от себя генералитет и офицерство. Ну что ж!
Пусть через Реутова узнают, что он, Алексеев, вовсе не соби-
рается подкреплять своим именем лезущего в полководцы
присяжного поверенного. Отнюдь нет! Он, Алексеев, делает
это во имя Корнилова, и тех, кто стоит за его спиной...
-1— Я пойду,— устало сказал Реутов. Фальшивые признания
Алексеева утомили его, брезгливость, владевшая им еще в Мо-
гилеве, превратилась в тошноту, подкатывавшую к горлу.
— А ты решил совсем отойти? На отдых? Ну что ж, Хрис-
тос с тобой... Это самый простой и прямой путь. И наиболее,
подходящий в нашем возрасте. Я могу тебе только позавидо-
вать,— лицемерно сказал Алексеев.
Он проводил Реутова до выхода из вагона. По недоволь-
ному выражению лица гостя он понял, что дипломатический
маневр его не удален, и, изменив многолетней привычке, огра-
ничился вялым рукопожатием.
— Даст бог, свидимся! — не зная что сказать, крикнул он
вслед Реутову.
Реутов кое-как соскочил на землю и, не оборачиваясь, мед-
ленно пошел по путям.
22*	339
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
I
— Господа генералы, предлагаю сдаться,— жестко сказал
Лопатин, переводя взгляд с беспокойно шагавшего по каби-
нету Деникина на растерянно привставшего из-за стола гене-
рала Маркова.
Заметно полнеющий, в сапогах с короткими голенищами, не
налезавшими на толстые икры, генерал Деникин старался не
показать овладевшего им испуга. Зато его начальник штаба
генерал Марков непозволительно побледнел и все время поры-
вался застегнуть неслушающимися пальцами пуговицу на
своей коричневой гимнастерке.
— Ну! — нетерпеливо повторил Лопатин и повернул голову
к окну, как бы приглашая генералов посмотреть на улицу.
На мостовой напротив коммерческого училища, здание кото-
рого занимал штаб, стоял броневик. Оскалившаяся пулеме-
тами стальная башня подслеповатыми бойницами своими гля-
дела прямо в окна кабинета главнокомандующего. Два дру-
гих броневика загородили выход построившемуся в тупике
около казармы первому Оренбургскому казачьему полку.
Полк этот, открыто перешедший на сторону корниловцев, Де-
никин рассчитывал использовать для разгона фронтового ко-
митета и Бердичевского совета и ареста нежелательных штабу
комитетчиков и депутатов. Но броневой дивизион еще вчера
после проведенного Лопатиным митинга постановил не подчи-
няться Деникину.
Наконец, с час назад арестовав командира комендантского
эскадрона штаба, Лопатин заменил его сочувствовавшим боль-
шевикам прапорщиком, и генералы не могли не понимать, что
всякое сопротивление бессмысленно.
Все же важно было не давать им опомниться, и Лопатин
тем же властным тоном предложил Деникину:
— Напишите приказ командиру Оренбургского полка,
чтобы казаки сложили оружие.
— Зачем вам, господин большевик, приказание главно-
командующего? У вас ведь и власть и сила,— нагло сказал
пришедший в себя Марков.
— Ежели крови хотите, извольте! Она прольется. Но пер-
во-наперво ваша, генеральская,— спокойно ответил Лопатин.
Недобрые глаза его остановились на Деникине, и в них было
что-то заставившее генерала поежиться.
— Напишите приказание,— сказал Деникин начальнику’
штаба.— Хотя лучше будет, если я сам его подпишу...
Он подписал торопливо набросанное Марковым приказа-
ние и, по-солдатски вытянувшись, сказал:
340
— Ну что ж, ведите. Я готов..
Деникин старался сохранять спокойный вид, но губы его
вздрагивали.
Руководство огромным фронтовым комитетом, в состав ко-
торого входило сто двадцать представителей соединений и от-
дельных частей Юго-западного фронта, перешло к Лопатину
только вчера.
Еще несколько дней назад он был белой вороной в коми-
тете, состоявшем почти сплошь из меньшевиков и эсеров. Един-
ственный большевик, он натыкался на фракционное сопротив-
ление даже тогда, когда вносил самое невинное предложение.
Внеси такое предложение любой комитетчик, никто и не поду-
мал бы голосовать против. Но достаточно было Лопатину по-
просить слова, как наиболее ретивые из меньшевиствующих и
эсерствующих комитетчиков поднимали невообразимый крик и
оглушительным шумом и свистом заставляли неугодного ора-
тора умолкнуть.
Зато в частях Егора знали и считали солдатским вожаком.
Когда перед июньским наступлением сагитированный им полк
оставил позиции, казаки избили Лопатина до полусмерти и не
расстреляли только потому, что возмущение зверской распра-
вой охватило все соседние части.
Под усиленным конвоем Егора отвезли в Бердичев и с ме-
сяц продержали сначала на гауптвахте на Лысой горе, а затем
в бердичевской городской тюрьме.
За этот месяц Егор оправился. Тяжелые побои, едва не
стоившие ему жизни, не сломили его железного здоровья.
— Я как кошка. Меня откуда ни сбрось, я все одно на ноги
встану,—посмеиваясь, говорил Лопатин товарищам по ка-
мере.
Если бы его, полумертвого, брошенного в кузов перепол-
ненного офицерами грузовика, тогда же освидетельствовали
врачи, они нашли бы и треснувшие под прикладами ребра, и
угрожающую жизни потерю крови от штыковых ран.
Но никто, кроме пьяненького фельдшера из расквартиро-
ванного в Бердичеве запасного полка, не занимался окровав-
ленным, впавшим в беспамятство большевиком.
— Ежели не помрет, может, и выживет,— глубокомысленно
сказал фельдшер, кое-как промыв и перевязав раны Лопатина.
Арестованного даже не перевели в тюремный лазарет.
К счастью, назначенные в караул солдаты сами занялись на-
ходившейся на гауптвахте жертвой офицерского самосуда.
Солдатские заботы и поставили Лопатина на ноги.
В камере, в которую его поместили, появился матрац.
Кто-то из солдат раздобыл подушку. Другой ухитрился при-
вести доктора. Третий начал таскать арестованному молоко и
341
масло. Редкая выносливость* Егора сделала свое, и он стал
быстро поправляться.
Вступивший в командование фронтом Деникин приказал
судить арестованного военно-полевым судом. В полках про-
шли митинги, посыпавшиеся в Бердичев резолюции заставили
трусливый фронтовой комитет вступиться за Лопатина. Его
освободили. Через несколько дней дивизия, которую он подни-
мал на восстание против Керенского, выбрала его делегатом
на армейский съезд. Армейский же съезд избрал Егора в члены
фронтового комитета.
Он был единственным большевиком в комитете, но приез-
жавшие с фронта солдаты прежде всего искали «большевиц-
кую фракцию». Обовшивевшие в окопах, разуверившиеся во
всем фронтовые солдаты все чаще и охотнее называли себя
большевиками, хотя порой* смутно представляли себе, что это
за партия и какая у нее программа. Но они знали, что больше-
вики за мир, за раздел помещичьей земли и передачу фабрик
рабочим, и этого было достаточно для того, чтобы в ротных и
полковых комитетах большинство голосов вдруг начали полу-
чать только те, кто ратовал за Ленина. Вот почему почти каж-
дый из приехавших в Бердичев обросших, давно не мытых
фронтовиков, приходя в комитет, прежде всего спрашивал:
— А где тут у вас энта... как ее... большевицкая фрак-
ция. .. чи как ее?
— Подождешь, земляк,— насмешливо бросал шикарный
вольноопределяющийся или писарь из комитетских эсеров или
меньшевиков,— переобувается твоя фракция.
— Чаво? — удивленно переспрашивал фронтовик.
— Чаво, чаво,— злобно' передразнивал его комитетчик.—
Портянки твоя фракция меняет. Понял?
Лопатин только посмеивался, слушая эти злобные остроты
и шутки.
Меньшевистско-эсеровский комитет можно было переиз-
брать только на съезде, о созыве которого даже не вспоми-
нали. Но с каждым днем Егору делалось все ясней, что фрон-
товой комитет никак не отражает настроения солдат.
Корниловский мятеж размежевал солдат гарнизона, боль-
шевики оказались в подавляющем большинстве, и комитет рас-
терялся. Меньшевистские и эсеровские лидеры стали заигры-
вать с Лопатиным, и как-то само собой получилось, что он на-
чал заправлять в комитете почти всеми делами.
С фронтовым комитетом Деникин давно не ладил. Даже
соглашательский состав комитета раздражал мечтавшего о мо-
нархическом перевороте генерала. Очень скоро комитет встал
в явную оппозицию к главнокомандующему фронта. Но коми-
342
тетские настроения не помогли бы Лопатину, если бы не под-
держка расквартированных в Бердичеве частей.
В переизбранный, по настоянию Лопатина полковой коми-
тет огромного Запасного полка вошли почти одни большевики.
Председателем полкового комитета выбрали Яковенко, дав-
нишнего дружка Егора.
Лопатин не переставал удивляться, насколько изменился
астраханский бондарь за месяцы, которые они не виделись.
Прошлой зимой это был смышленый рабочий, ненавидевший
солдатчину, на собственной шкуре понявший бессмысленность
несправедливой, ненужной народу войны, конечно горячо со-
чувствующий надвигающейся революции, но еще далекий от
интересов революционного подполья, которыми тогда жил Ло-
патин.
Вскоре после памятной ночной атаки, во время которой
Егор вынес из боя раненого офицера, они дружески расста-
лись. Егор остался в сильно поредевшем полку, бывшего бон-
даря неведомо зачем погнали в какую-то другую дивизию,.
Лопатин уже отчаялся когда-нибудь увидеть понравивше-
гося ему астраханца, когда спустя полгода на бердичевской
гауптвахте его окликнул знакомый голос.
— Не узнаешь, Егор?
Лопатин только начал оправляться и предпочитал отлежи-
ваться на нарах. На гауптвахте было темновато, и разобрать
сверху, кто его окликнул, Егор смог не сразу.
— Да это я, Яковенко. Уж и не чаял встретиться, слыхал,
будто убила тебя эта сволота где-то на передовой. И вдруг...
Вот здорово! — восхитился Яковенко и, спохватившись, уже
другим тоном озабоченно спросил: — Кости-то целы?
— Кости? Целы. Чего им станется,— с напускной беспеч-
ностью сказал Лопатин.
— А эта сука здесь. У нас, в Запасном,— продолжал Яко-
венко,— ну штабс-капитан этот, Ростовцев. Только мы его
с неделю назад маленько попугали. Стреляли, конечно, да все,
вишь, мимо... Ну, да все одно, на второй день, стервец, из го-
рода смылся... Постой, постой,— вспомнил он,— я ведь тебе
гостинца принес.
Он развернул узелок, поставил на нары бог весть где раз-
добытую бутылку водки и разложил закуску.
— Пей, она пользительна при любой болезни. Кость, гово-
рят, и та лучше сращивается. А уж ежели в нутрях повреж-
дено, лучшего средства и не придумаешь,— захлопотал Яко-
венко, нарезая колбасу и сало.
Караул на гауптвахте несли солдаты Запасного полка,
дружкам никто не мешал, и они всласть наговорились. Оказа-
лось,’что Яковенко месяца три уже как вошел в большевист-
343
скую партию, немало испортил крови полковому и дивизион-
ному начальству, и если не разделил печальной участи Лопа-
тина, то только потому, что сагитированный им полк, хотя
и наотрез отказался от участия в наступлении, позиций не
оставил, а трусливое командование предпочло не обострять и
без того напряженных отношений с солдатами.
Но от Яковенко постарались поскорее избавиться, и он по-
пал в тыл.
За эти месяцы бондарь сумел завязать множество связей,
значение которых Лопатин оценил только позже. Но и тогда,
на гауптвахте, Егора поразило то новое, что уже явственно
обозначилось в недавно еще далеком от политики солдате. Ви-
димо, Яковенко немало времени истратил на газеты — другой
литературы на фронте не было — и теперь уже неплохо раз-
бирался во многих вопросах, о которых не так давно еще и не
слыхивал. Егор не раз видел таких «хватких» к политике, ча-
сто не шибко грамотных, но обладавших каким-то особым
чутьем рабочих. Он бы даже сказал, что бондарь повзрослел
за время их разлуки, хотя само это слово «повзрослеть» как
будто неприменимо было к двадцатипятилетнему усатому сол-
дату с преждевременной сединкой на висках.
«Ишь, черт, растет как,— подумал Лопатин.— Нет, будет
из парня толк, будет...»
Он не ошибся. Толк из Яковенко действительно получился,
и притом быстрее, чем можно было ожидать. Многотысячный
Запасный полк теперь готов был уже выполнить любое прика-
зание этого не очень складного солдата, так и не заработав-
шего на войне ни крестов, ни нашивок.
Не без помощи бондаря большевистское большинство,
кроме Запасного, обозначилось и в броневом дивизионе и даже
в комендантском эскадроне, обслуживавшем штаб фронта.
Все это помогло Лопатину решиться на такой смелый шаг,
как арест главнокомандующего.
Еще накануне знакомый телеграфист, сочувствовавший
большевикам, сообщил Лопатину о шифрованной телеграмме,
посланной Деникиным в ставку. Штаб фронта солидаризиро-
вался с Корниловым и обещал поддержку начавшемуся мя-
тежу. Кто-то из оренбуржцев, с которым Егор наладил связь
через удивительно ловко умевшего это делать бондаря, дал
знать о полученном в полку секретном приказе Деникина окру-
жить и захватить Бердичевский совет и фронтовой комитет.
Среди комитетчиков было несколько человек, на которых
можно было положиться. Еще надежнее была помощь, кото-
рую мог оказать Запасный полк. Лопатин решил действовать.
На рассвете броневые автомобили подошли к штабу фронта
и навели свои пулеметц на порядком струхнувших казаков,
344
Как и рассчитывал Лопатин, главнокомандующий и его на-
чальник штаба были арестованы без выстрела. Впрочем, стре-
лять мог или сам Деникин, или неразлучный с ним Марков.
Ни у Егора, ни у проникшего вместе с ним в кабинет главно-
командующего бондаря ни револьверов, ни гранат с собою
не было.	1 *
Но все обошлось, и, распахнув, двери в коридор, Лопатин
крикнул солдат и приказал вывести арестованных на улицу.
По требованию солдат, генералов отправили на Лысую
гору и поместили на гауптвахте.
— Пусть как нижние чины посидят,— слышалось в прово-
жавшей арестованных толпе солдат,— никакого послабления
не давать...
Солдаты тут же выбрали нечто вроде комиссии и наказали
ей установить для арестованных генералов твердый режим,
ничем не отличающийся от того, который не раз испытывали
они сами на своей многострадальной шкуре.
— Чтоб на нарах, гады, спали. И никаких чтоб им тюфя-
ков! — настаивал солдат в настолько пропотевшей гимнастерке,
что она казалась посыпанной солью.
— Табак и спички беспременно отобрать,— подсказывал
второй.
— До ветру нехай с часовым ходют...
— И чтоб парашу сами носили...
— Это как же так, братцы мои, генерал — и вдруг па-
рашу,— не выдерживал обросший рыжей бородой запасный.
— Рылом хрен копать надоть заставить, чтоб помнили, как
над солдатом измываться! ..— накинулся на него сумрачный
фронтовик в выцветшей добела гимнастерке.
Дня через два завернув на Лысую гору, Лопатин увидел
Деникина, идущего под охраной солдата за кипятком. В руке
у бывшего главнокомандующего был жестяной чайник, и Егор
невольно усмехнулся, поглядев на прибитый вид дородного ге-
нерала.
Но гарнизон остыл, арестованными генералами перестали
интересоваться, и вдруг оказалось, что караул на гауптвахте
несет не Запасный полк, а юнкерская, полурота.
Лопатин запротестовал, ему показали телеграмму Керен-
ского. Спустя немного Керенский потребовал прекращения на-
чатого Советом следствия. Третья телеграмма предложила пе-
ревести арестованных в Быховскую тюрьму. В Старом Быхове
в здании женской гимназии под охраной любимого своего Те-
кинского полка отсиживался «арестованный» Корнилов...
Через несколько дней арестованных генералов пришлось
отправить на вокзал. Для охраны были наряжены юнкера, ко-
545
митетчики обещали дать автомобиль. Генералы повеселели,—
черт оказался совсем не таким страшным, как его малевало
расстроенное воображение Деникина.
Но гарнизон неожиданно уперся и пригрозил комитетчикам.
Юнкеров оставили, но.бывшего главнокомандующего заста-
вили шагать на вокзал пешком.
До вокзала было далеко, идти пришлось через весь город,
и чем дальше, тем больше солдат оказывалось на тротуарах,
на мостовой, в воротах, всюду, где можно было только остано-
виться, чтобы поглядеть на посрамленных генералов.
Арестованные шли по мостовой, днем был сильный дождь,
на изрытых улицах стояли лужи.
Лопатин затесался в толпу и с любопытством наблюдал за
необычным зрелищем. Деникин шел впереди, Марков и гене-
рал, привезенный из армии, кажется Эрдели,— чуть-чуть по-
одаль. Начинало темнеть, лицо главнокомандующего стерло
сумерками, но видно было, что голову он несет низко, подав-
ленный не то обилием луж, не то снедающим его страхом.
Марков беспечно брызгал сапогами; он был человеком на-
строения и, может быть, поэтому больше всего раздражал
толпу. Эрдели старался обходить лужи, но ему это не удава-
лось — запрудившие улицы солдаты оставили только неширо-
кий проход.
Особой злобы в солдатах Егор не приметил. Скорее они
были настроены даже добродушно. На арестованных сыпались
солдатские шутки.
— Деникин, голову выше! — командовали из толпы.—
Марков, дай ногу!.. Ать, два!.. Ать, два!..— отсчитывал кто-
нибудь, и в толпе слышался зычный смех.
Лопатин решил помешать возможной провокации. Он вы-
шел из толпы и присоединился к конвою. В гарнизоне его
любили, сердитая речь его в случае нужды могла -сделать
больше любой охраны.
Быстро темнело, редкие фонари почти не освещали напол-
ненных гулом улиц. В арестованных полетели комья мокрой
земли, около Лопатина пролетел булыжник, и Егор видел, как
дважды пошатнулся шагавший рядом Деникин.
Пришлось остановиться. Сильные руки поставили Лопа-
тина на чугунную тумбу, кто-то заботливо поддержал его...
Ночь поглотила задние ряды, да и в передних нельзя было
различить лиц, но по тому, как тихо стало в толпе, Егор по-
нял, что речь его захватила солдат.
Он говорил просто, даже грубо и нисколько не щадя тех,
кого теперь спасал от ярости распалившейся толпы. Лопатин
припомнил генералам учиненную над ним расправу и, хотя
терпеть не мог кичиться тюрьмой и тем, что перенес после
34$
неудавшегося восстания, рассказал под гневный ропот окру-
живших его солдат, что сделали с ним генералы и офицеры.
— Ребра мои по сю пору еще не срослись,— переведя ды-
хание, продолжал он,— но в том-то и дело, товарищи, что они,
генералы и буржуи, законы только для нашего брата писали,
а сами на них поплевывали, а мы один закон для всех держим.
И по закону этому с любым поступаем. Судить генералов, так
или иначе, будут, а самим расправляться с ними ни к чему,—
закончил он и по одобрительному гулу толпы понял, что спас
арестованных.
— Пошли дальше. Шагом арш!—скомандовал он.
Конвой тронулся, толпа расступилась, не слышно стало
даже прежних шуток. У самого вокзала около Лопатина снова
очутился Деникин, и Егор неожиданно поймал обращенный на
него благодарный взгляд бывшего главнокомандующего.
— Мы... вам... этого... никогда не забудем,— задохнулся
от волнения Деникин.
Лопатин удивленно вскинул на задыхавшегося генерала
свои недобрые глаза и прошел на перрон. На втором пути оди-
ноко стоял вагон, предназначенный под погрузку арестован-
ных. Через зеркальные стекла видны были освещенные купе,
полосатые чехлы прикрыли пышные диваны, синели багажные
сетки, из тамбура выглядывал проводник.
—; А микста у вас не нашлось? Или, например, император-
ского салона? — шелестящим от злости голосом спросил Лопа-
тин, входя в кабинет начальника станции.
— Комитет приказал,— оглянувшись на стоявшего рядом
прапорщика, сказал железнодорожник.
— Обыкновенный... Второго	класса,— вмешался пра-
порщик.
— Стало быть, это ты распорядился, твое благородие? —
повернулся к нему Лопатин. Фатоватого прапорщика этого,
входившего в комитет и почему-то называвшего себя внепар-
тийным социалистом, он не выносил.
— Я попросил бы вас не «тыкать»...— начал было пра-
порщик, но поперхнулся.
На щеках Лопатина неожиданно заходили злобные жел-
ваки. За спиной его угрожающе поблескивали штыки ввалив-
шихся в кабинет солдат, и, что-то поняв, комитетчик стуше-
вался. Побледнел и железнодорожник.
— Ну, а теперь понял? То есть как арестантов отправ-
лять? — поворачиваясь к начальнику станции, угрюмо спросил
Лопатин.
— Видите ли... Если вопрос стоит так... то я, конечно...—
забормотал железнодорожник и забегал по станции.
Когда минут через десять Лопатин вышел на перрон, на
347
пути вместо вагона второго класса стоял красный товарный.
Вагонная дверь была отодвинута в сторону, из черного про-
вала доносился теплый запах прелого навоза.
— «Скотский»,— прочел Егор сделанную мелом надпись и,
отойдя в сторону, стал наблюдать, как с помощью юнкеров
Деникин и остальные генералы начали взбираться в лишенный
обычной подножки вагон.
п
Смольный напоминал гигантскую пороховую бочку, гото-
вую взорваться. Это не было метафорой. В огромном здании
института для благородных девиц скопилось в этот день огром-
ное количество взрывчатых веществ, чудовищная сила которых
была обуздана гильзами револьверных и ружейных патронов,
медной оболочкой снарядов, тонкими трубочками запалов,
вставляемых в ручные гранаты. Словно для того, чтобы еще
раз обезопасить себя от разрушительного действия этой дья-
вольской силы, патроны были запрятаны в кожаные подсумки,
замурованы в цинковые, наглухо запаянные гробики, орудий-
ные снаряды прикрывало крепкое дерево ящиков, даже запалы
гранат были на всякий случай уложены в нежную вату кар-
тонных футляров.
Но точно такой же взрывчаткой были, казалось, начинены
и головы возбужденных, взъерошенных, обвешанных пулемет-
ными лентами и оружием, застывших у пулеметов и орудий
людей, захлестнувших сводчатые коридоры, широкие лестницы
и по-осеннему оголенный институтский сад.
Совсем недавно в старинном, построенном покоем трех-
этажном здания стояла в этот поздний час удивительная ти-
шина, нарушаемая лишь сонным дыханием институток, без-
мятежно спавших на своих узких и жестких кроватях, да
скрипом туфель дежурной классной дамы. Казалось, безмятеж-
ному покою этому ничто не угрожает. Сам Керенский, специ-
ально приезжавший в Смольный, заверял его начальницу кня-
гиню Голицыну, что все останется таким, каким было при
прежнем режиме. Разговор велся в присутствии двух генера-
лов, военного, ведавшего хозяйством, и штатского — инспек-
тора классов, всех инспектрис и действительных статских,
просто статских, надворных и коллежских советников, препо-
дававших в институте. У стен просторного кабинета княгини
построились классные дамы, их было больше тридцати. Керен-
ский снисходительно улыбнулся, и каждая из них, радостно
краснея, относила эту улыбку на свой счет.
Революционный министр очаровал всех, и после его отъезда
половина классных дам и даже сама княгиня несколько при-
348
мирились с отречением царя. Но Керенский оказался невежей
и обманщиком. За две недели до начала нового учебного года
институт неожиданно закрыли, нисколько не считаясь с тем,
что он возник еще в екатерининские времена. Институток пе-
ревели в привилегированные женские гимназии и другие еще
сохранившиеся закрытые учебные заведения. Построенный зна-
менитым Гваренги дом передали самым неприятным для Вре-
менного правительства организациям, с которыми оно, хочешь
не хочешь, должно было делить свою призрачную власть: Пет-
роградскому совету и Центральному Исполнительному Коми-
тету Советов.
В институтских спальнях запахло махоркой, по навощен-
ному паркету загрохотали солдатские сапоги, в белом колон-
ном зале, предназначенном для балов, появились собранные
со всего Петрограда скамьи и разномастные стулья, и на них
в непрерывном бдении засели люди, которых недавно еще не
подпускали и к ограде Смольного.
В Зимнем дворце, куда перебрался Керенский, было пу-
стынно и глухо. Здесь, в Смольном, круглые сутки не прекра-
щалось непрерывное движение, гудела толпа, дымились костры.
Но никогда еще в бывшем институте не было так людно и
шумно, как сегодня. Петроград был взволнован неожидан-
ными новостями. Крымов застрелился, Керенский назначил
себя верховным главнокомандующим и приказал сместить и
арестовать своего неудачливого соперника. Контрреволюцион-
ный переворот как будто провалился, но во вновь сформиро-
ванное правительство вошли кадеты, открыто поддерживавшие
Корнилова. После предательской сдачи Риги надо было ждать,
что изменники-генералы откроют фронт и дадут германским
войскам возможность прорваться к самому Петрограду...
Смольный ощетинился штыками подтянутых из районов
красногвардейских отрядов и установил на широченном
крыльце и в окнах пулеметы. В институтском саду застыл бро-
невик, артиллеристы привезли и поставили у чугунной ограды
снятые с передков пушки.
Все три этажа Смольного были ярко освещены, рабочие го- ‘
родской, давно работавшей с перебоями электрической станции
постановили давать Советам свет без всякой урезки. В кори-
дорах бывшего института нельзя было протолкнуться, чуть ли
не в каждой из многочисленных комнат шли заседания... ’
В колонном зале заседали в несколько смен. Едва кончил
заседать исполком, как сразу же началось заседание Петро-
градского совета. Прокофий Иванович даже не переменил ме-
ста и остался там, где был, в четвертом ряду, ближе к окнам.
Остались в зале и многие из тех, кто сидел в президиуме, и
кое-кто в рядах. Не переменил места и сосед Пахомова
349
справа — вертлявый человек. Фамилия его была Пеликан.
'Был он, насколько знал токарь, из «межрайонцев».
Несмотря на то, что в зале осталась часть участников
прежнего заседания, да и сама повестка как будто уцелела
нетронутой, вид переполненного делегатами двусветного зала
заметно изменился.
На заседании исполкома в зале было черно от пиджаков.
Поблескивали крахмальные воротники и манишки. У иного
оратора, возбужденно потрясавшего руками, на кафедру с ха-
рактерным стуком выпадала вдруг выскользнувшая из-под ру-
кава крахмальная манжета...,
С приходом Совета зал сразу посерел от солдатских шине-
лей и выцветших фронтовых рубах. Черные фигуры штатских
темнели только за столом президиума и лишь кое-где в рядах.
Как ни утомлен был Пахомов бессонными ночами, прове-
денными в Смольном, он не мог не видеть еще одной, сразу
бросившейся в глаза особенности: обширный президиум Со-
вета был как бы сам по себе и никак не управлял делегатами,
захватившими за недостатком мест даже мраморные подокон-
ники зала.
Собрание подошло к голосованию внесенной большевист-
ской фракцией резолюции. Резолюция эта была уже отверг-
нута исполкомом, он давно не переизбирался, и большевики
в нем были в меньшинстве.
Голосование проводилось открыто—поднятием рук. Заста-
вить возбужденных до крайности депутатов пользоваться ша-
рами или проводить голосование по спискам было невозможно.
Некому было размножать резолюцию, неоткуда было раздо-
быть урны и шары.
Голосовавший рядом «межрайонец» все время отвлекал
внимание старого токаря. Проявляя необычайную живость, он
делал одновременно столько различных движений, что Пахо-
мов не мог уловить, голосует ли Пеликан за большевистскую
резолюцию или против нее.
Резолюция явно проходила, угрожая разрывом с меньше-
вистско-эсеровским исполкомом.
— Кто за? Кто против? Кто воздержался? — исходил кри-
ком горбатый Чхеидзе и яростно потрясал своими несораз-
мерно длинными руками. Носатое лицо его было в пятнах.
Воздержавшихся оказалось так мало, что руки их совер-
шенно потерялись. Несколько больше депутатов голосовало
«против». Но поднятые «за» руки трудно было даже сосчитать.
Голосуемая резолюция включала снятый одно время лозунг
о передаче власти Советам. Самый влиятельный в стране Со-
вет, принимая большевистскую резолюцию, тем самым выра-
жал свою . готовность взять власть. И Прокофию Ивановичу
350
уже смешным казался провал резолюции на исполкоме и нерв-
ная беготня расстроенного Чхеидзе, ставшего председателем
Петроградского совета в первые дни его возникновения и се-
годня заканчивавшего эту свою бесславную деятельность...
«Наша взяла!» — готов был крикнуть Прокофий Ивано-
вич, видя, как дружно поднялись руки.
Всю неделю, с тех пор как его выдвинули в созданный при
исполкоме комитет народной борьбы с контрреволюцией, Па-
хомов не спал. Но владевший им подъем заставлял забывать
об усталости, давно уже он не испытывал такого радостного
возбуждения. И тем досаднее было поведение соседа справа,
раздражавшее, как соринка, попавшая в глаз.
На недавно закончившемся большевистском съезде «меж-
районцев» приняли в партию. Сосед, однако, держал себя так,
что старого токаря подмывало взять его за шиворот и встрях-
нуть, как нашкодившего щенка.
Пеликан было поднял руку за большевистскую резолюцию,
но сделал это как-то наполовину. Рука осталась полусогну-
той и, с минуту повисев над головой, опустилась.
При голосовании против он повторил те же неясные движе-
ния. И наконец, когда начали подсчитывать воздержавшихся,
«межрайонец» снова поднял и тотчас же опустил свою щуп-
лую ручонку с узкой нерабочей кистью и колечком на пальце.
«Экий стервец!» — возмутился Прокофий Иванович и хотел
в сердцах матюкнуть трусливо вилявшего соседа, но сидевший
слева угрюмый солдат-фронтовик отвлек его каким-то вопро-
сом. Потом Пахомова срочно позвали в комнату восемнадцать.
В широко известной в Смольном комнате этой помещалась
большевистская фракция, и сюда теперь валом валил народ со
всех рабочих окраин столицы. На этот раз у входа толпились
обуховцы.
— Пришли, товарищи? Давно пора,—обрадованно сказал
токарь.
Находившаяся еще недавно под влиянием меньшевиков и
эсеров Обуховка проголосовала за большевиков, и надо было,
не мешкая, использовать этот крутой поворот в настроении
рабочих.
Обуховцы просили оружие.
— Дадим, товарищи, ей-богу, дадим, и скоро,— побожился
Пахомов и тотчас же поймал себя на невольной лжи.
Конечно, оружия для рабочих он не жалел, и, будь оно
в наличии, тут же выдал бы его обуховцам. Но в том-то и дело,
что с оружием получалось как-то нехорошо. И не только с ору-
жием. ..
Забежав по пути в комитет борьбы с контрреволюцией
и в центральный штаб Красной гвардии, Прокофий Иванович
351
поспешил в зал. Возмутившего его «межрайонца» на месте не
оказалось, да и было не до него. В Совете за это время про-
изошли разительные события — Чхеидзе и весь меньшевист-
ский президиум подали в отставку.
«Наконец-то!» — удовлетворенно подумал токарь. То, что
из Совета ушли меньшевики, обрадовало его. И вместе с тем
он не был уверен, что время для окончательного разрыва
с ними пришло...
Политическое положение в стране сделалось настолько
сложным, что он начинал испытывать невольную растерян-
ность. Все больше недоуменных вопросов возникало перед
ним, все труднее было разобраться в том, что и как надо
делать...
Сказывалось вынужденное сидение в Разливе. Ленина он
почти не видел— боялся навести на след; в Питер старался не
ездить, чтобы не мозолить глаз филерам; ни с кем из видных
большевиков толком за это время не разговаривал...
Все эти сорок, или, точнее, сорок один день, пока Ленин
скрывался в Разливе, Прокофий Иванович провел как бы вза-
перти, поглощенный заботой о безопасности Ильича.
В ночь на прошлый вторник он проводил наконец Ленина
и теперь мог с гордостью сказать себе, что с чеотью выполнил
важнейшее поручение партии.
Ш
Центральный Комитет решил перевезти Ленина в Финлян-
дию. Организация переезда была поручена Серго Орджони-
кидзе, в помощь ему был дан сестрорецкий токарь, превосходно
знавший окрестности Разлива.
Шел август. Короткое петербургское лето близилось к
концу, ночами у озера становилось холодно, утром солнце не
сразу пробивалось сквозь вату густого тумана. Покос давно
кончился, дальнейшее пребывание за озером косаря, за кото-
рого выдавал себя Владимир Ильич, могло показаться подо-
зрительным, и как ни волновался Пахомов за исход рискован-
ного предприятия, он обрадовался, когда наконец был назна-
чен день отъезда.
Ленин с неохотой расставался с обжитым шалашом. Вы-
дались ясные дни, от влажной земли пахло острыми осенними
запахами, вокруг стояла строгая тишина, и в ней удивительно
хорошо думалось...
Предполагалось, что Ленин проедет в Удельную, под ви-
дом кочегара сядет на паровоз и на нем переберется через
границу. В последний момент, чтобы сократить путь, решили
пешком добраться до Левашова. Идти пришлось лесом, в тем-
352
ноте не легко было держаться узкой, пропадающей в валеж-
нике и мхах тропинки.
Владимир Ильич шел легким шагом охотника. Пахомова
даже удивило, с какой ловкостью Ленин пробирался сквозь
чащобу, обходил невидимые препятствия и неизменно опере-
жал своих спутников.
К стыду Прокофия Ивановича, сбились с пути и попали на
горящий торф. И тут, как в лесу, токаря поразило, с каким
добродушием и терпением Ленин преодолевал опасный путь
и перебирался по еле приметным кочкам, рискуя провалиться
в горящий торф.
Наконец добрались до какой-то речки и перешли ее вброд,
по колено утопая в ледяной воде.
Только к часу ночи удалось выйти к станции. Токарь пошел
в разведку, уговорив Ленина притаиться в придорожной ка-
наве.
На станции было полно юнкеров.
— Стой! Кто идет?—раздались встревоженные окрики, и
хотя Прокофий Иванович шел один, добрый десяток штыков
немедленно образовал вокруг него тесное кольцо.
— Сами видите, на работу еду,— угрюмо ответил токарь,
сердито отталкивая чей-то штык.
— Документы! — срывающимся голосом потребовали из
темноты.
— Какие такие документы? На работу еду, а вы пристаете.
Вроде как фараоны...— грубо ответил Пахомов.
И паспорт и депутатский билет лежали в кармане, но важно
было выгадать время.
Сравнение с городовыми показалось юнкерам обидным, и
они потащили токаря к начальнику станции. Пахомов торже-
ствовал, старательно пряча свою радость за раздраженным
брюзжанием. У него был точный расчет. Любому из юнкеров
было интересно знать, что за гусь этот задержанный грубиян.
Перрон мгновенно опустел, даже шум подходившего поезда не
мог заставить юнкеров покинуть кабинет начальника станции.
Подошел поезд. Выбравшись из канавы, Ленин стреми-
тельно вскочил в последний вагон. Следом за ним прыгнул и
сопровождавший его финский большевик, задачей которого
было доставить Владимира Ильича в Финляндию.
Документы Пахомова оказались в порядке. Тяжелые ку-
лаки и сурово сжатые губы не располагали юнкеров к каким-
либо выпадам, и только в заднем ряду кто-то осторожно вы-
ругался.
— Экой хам! Большевик, наверно,— донеслось до токаря,
и он нарочно, чтобы выгадать еще несколько минут, угро-
жающе сжал кулаки.
23 Две семьи
353
Пока шла вся эта канитель, с пассажирской платформы
донесся свисток отошедшего поезда.
«Пронесло»,— облегченно вздохнул Пахомов и, выбравшись
с вокзала, убедился, что Ленин уехал.
Владимира Ильича он больше не видел. Было известно, что
Ленин благополучно проехал в Финляндию и находится там
у верных людей. Где и у кого, Прокофий Иванович не стал
расспрашивать, он знал, что все связанное с Ильичем делается
с неумолимой конспирацией...
С отъездом Ленина сидеть в Разливе было незачем, и то-
карь в тот же день выбрался в Смольный и завертелся в водо-
вороте навалившихся на него дел. В суете этой не пришлось
ни с кем по-настоящему поговорить, и Прокофием Иванови-
чем овладела непривычная растерянность.
«Словно в лесу заплутался,— огорченно размышлял он.—
Да и в лесу проще, чем в этой политике... Пропади она про-
падом».
Даже принятие Петроградским советом большевистской ре-
золюции не внесло необходимой ясности в запутанные дела
старого токаря.
Он так и не решил, как быть с комитетом борьбы с контр-
революцией, в который его послали.
В комитете он был единственным большевиком. Работать
в нем приходилось с эсерами, меньшевиками и бог весть с кем.
Это значило, что на деле Пахомов проводил ту же самую по-
литику соглашения с оборонцами, против которой голосовали
в Совете. Получался форменный тупик, но выхода из него Про-
кофий Иванович не видел. Конечно, можно было уйти из ко-
митета, но тогда вставал вопрос, как быть с оружием...
Получать оружие для формирующихся на заводах красно-
гвардейских отрядов можно было только через комитет. Только
по его бумажке удавалось вырвать из военного министерства
хоть небольшое количество трофейных ружей, обычно япон-
ских или австрийских.
Последующие за заседанием Совета дни Прокофий Ивано-
вич и использовал на это мешкотное дело. Он никогда не пред-
ставлял себе, как трудно и раздражительно иметь дело с воен-
ным ведомством, даже если в него посажены новые, вчера еще
штатские люди.
— Ну и бюрократы,— вздыхал Пахомов,— всегда им что-
нибудь не по форме... Вот ироды!
Несмотря на неопытность в подобного рода делах, Проко-
фию Ивановичу было ясно, что военное ведомство умышленно
срывает вооружение заводов. Он поставил вопрос в комитете
и не получил поддержки.
Случайная встреча со Слуцким, комиссаром красногвар-
354
дейского отряда Нарвского района, подлила масла в огонь.
Слуцкого Прокофий Иванович знал еще в подполье и сомне-
ваться в его словах не стал.
— Это ерунда на постном масле, что происходит,— возму-
щался Слуцкий.— Я был с‘отрядом под Лугой и хотел аресто-
вать Крымова, когда Керенский вытащил его у меня из-под
носа и устроил весь этот похабный спектакль. Теперь Керен-
ский шушукается с Алексеевым и ввел в правительство кадета
Кишкина... Нас, большевиков, разыгрывают, как ребят...
Можно подумать, что мы действительно круглые дураки и ни-
чего не понимаем в этой пятикопеечной политике... Отряд
свой я привел обратно в Питер, здесь можно ждать любой
провокации... Кстати, имей в виду, что драгуны и казаки
Крымова остались под Лугой и сейчас занимаются тем, что
подтягивают отставшие эшелоны и приводят себя в порядок...
Расставшись со Слуцким, Прокофий Иванович заглянул
в опостылевший ему комитет и узнал еще одну неприятную
новость.
Студент, выполнявший обязанности секретаря, отвел Пахо-
мова в сторону и уныло сказал, что Керенский велел распу-
стить комитеты как ненужные и занимающиеся параллелизмом
организации.
Студент так и сыпал иностранными словами. Прокофию
Ивановичу стало тошно, и, неожиданно выйдя из себя, он сер-
дито бросил:
— Катись ты, милый человек, со своим «параллелизмом»...
Не щадя боков и ног, он в тот же день — где в переполнен-
ном трамвае, где на попутном грузовике, а то и пешечком —
побывал на многих питерских заводах, которые знал еще с дет-
ства. И везде Пахомов видел одну и ту же глубоко радующую
его картину: оглушенные июльскими расправами рабочие под-
нимали головы и требовали, чтобы им дали оружие...
Прокофий Иванович решил повидать Свердлова. Якова
Михайловича он знал еще с тринадцатого года. Тогда, бежав
из Нарымского края, Свердлов некоторое время, пока его не
выдал провокатор, нелегально жил в Петербурге. Уж кто-кто,
а Яков Михайлович с его кругозором и умением ориентиро-
ваться в сложнейшей политической обстановке мог ответить
на волнующие токаря вопросы.
Но найти во взбудораженном, только что пережившем кор-
ниловский мятеж Питере товарища Андрея (Пахомов до сих
пор не мог отвыкнуть от подпольной клички Якова Михайло-
вича) было не так просто. В Смольном его никак не удавалось
поймать, не оказалось Свердлова и в Центральном Комитете,
по конспиративным соображениям устроившемся в доме черно-
сотенного Сергиевского братства.
23*
355
— Третий день сама Якова Михайловича не вижу,— пожа-
ловалась Строева.— Да и вообще беда со всеми ими... Сут-
ками не спят, переутомляют себя до крайности...
Под этими беспокойными «ими» Ольга Васильевна разу-
мела ту небольшую группу старых- большевиков, на которую
с уходом Ленина в подполье легла вся тяжесть работы по ру-
ководству недавно проведенным съездом. Но она ни словом не
обмолвилась о себе, хотя по запавшим глазам ее старый то-
карь видел, как крепко ей досталось.
В новом помещении Центрального Комитета Прокофий
Иванович был впервые и не мог не похвалить удачной вы-
думки.
— Вот уж действительно хитро придумано. Сам вас насилу
нашел... Кому в голову придет, что здесь большевистская
штаб-квартира? ..
С Фурштадской Пахомов поехал на Гороховую, в типогра-
фию,— в ней печаталась переменившая название «Правда», и
Свердлов мог быть там...
Только во второй половине ночи Прокофию Ивановичу на-
конец повезло. Свердлов объявился в Смольном, и токарю уда-
лось перехватить его в коридоре второго этажа.
Пахомов никогда еще не видел его таким утомленным.
Зябко кутаясь в свою кожаную куртку, Яков Михайлович
с трудом держался на ногах. Казалось, пенсне вот-вот упадет
с его заострившегося носа.
— Устали небось? — не выдержал токарь.
— Пустое! — отмахнулся Свердлов.
Он пошарил близорукими глазами и, приметив неподалеку
широкий подоконник, предложил посидеть.
— Рассказывайте! — сказал он таким тоном, словно рабо-
чий день его только начался.
Пахомов рассказал о том, что видел в последние дни.
— Любопытно,— бросил Свердлов и что-то пометил в своей
записной книжке.
Пухлая книжка эта была уже знаменита в партийных кру-
гах; шутливо поговаривали, что, потеряй ее Яков Михайлович,
Центральный Комитет остался бы без адресов и связей.
— А ведь не из-за этого пришел,— неожиданно сказал
Свердлов и лукаво покосился на токаря.
— Не из-за этого,— шумно вздохнул Прокофий Иванович
и пожаловался, что, оторвавшись от ЦК, плохо представляет
себе линию партии.
Эта воображаемая линия, всегда представлявшаяся ста-
рому токарю чем-то вроде прямой и накатанной дороги, те-
перь начала казаться извилистой и запутанной, как извиваю-
щаяся в лесных зарослях тропинка...
356
В коридоре было пустынно, и Свердлов, убедившись, что
поблизости никого нет, вытащил из кармана исписанные мел-
ким почерком листки.
— Только вчера получил от Владимира- Ильича. Настаи-
вает, чтобы это письмо стало известным всем нашим основным
партийным кадрам,— сказал Яков Михайлович, и токарю по-
казалось, что желтое его лицо порозовело.
— «Мы станем оборонцами лишь после перехода вла-
сти к пролетариату,— негромко прочел Свердлов,— после
предложения мира, после разрыва тайных договоров и свя-
зей с банками, лишь после. Ни взятие Риги, ни взятие
Питера не сделают нас оборонцами»,— подчеркнул он голо-
сом выделенные Владимиром Ильичем места.— «.. .Неверно
было бы думать, что мы дальше отошли от задачи завое-
вания власти пролетариатом. Нет. Мы чрезвычайно приблизи-
лись к ней, но не прямо, а со стороны. И агитировать
надо сию минуту не столько прямо против Керенского,
сколько косвенно, против него же, но косвенно, именно:
требуя активной и активнейшей, истинно — революционной
войны с Корниловым. Развитие этой войны одно только может
нас привести к власти...»
— Но сам же Владимир Ильич предупреждает в этом
письме, что его указания могут опоздать,— сказал Свердлор,
дочитав письмо и бережно спрятав его.— События развиваются
слишком быстро, а письма, даже такие, доходят очень мед-
ленно. Но одно ясно: Владимир Ильич требует от нас дей-
ствий. Период обороны кончился. Надо начинать борьбу за
взятие власти в свои руки, за советскую власть. Вот в чем
смысл директивы Владимира Ильича, вот что вам и всем на-
шим товарищам надо запомнить... И что сегодня является
основным в нашей работе. А сейчас попробуем хоть немного
поспать...
Здесь же, во втором этаже, они отыскали пустующую ком-
натушку и с неприхотливостью подпольщиков, не раз скитав-
шихся по случайным квартирам, тотчас устроились на сдвину-
тых стульях: Свердлов — поближе к двери, Прокофий Ивано-
вич — у стены.
Токарь хотел спросить Якова Михайловича еще о чем-то
неотложном, но тот уже мирно похрапывал, и Пахомов не за-
метил, как и сам погрузился в глубокий и крепкий сон.
IV
Генерала Краснова Николай отыскал в Пскове. Новый
командир корпуса оказался в квартире смотрителя местной
тюрьмы,— ее почему-то отвели под штаб корпуса.
357
— Дураки! — выслушав подробный доклад подпоручика,
выругался Краснов.
Гусев удивленно поглядел на него.
— Да, дураки! Это я говорю не о том, что наблюдали вы,
ваши приключения тут ни при чем. Речь идет о том, что про-
изошло со мной, пока вы ездили в Питер,— усмехаясь, пояс-
нил генерал и рассказал, что был арестован и допрошен ка-
кими-то комиссарами Временного правительства, которые,
к его удивлению, не только освободили его, но и сами же по-
просили вступить в командование.— Я убежден, что все они на
стороне Лавра Георгиевича, хотя и скрывают это. Наши дела
совсем не так плохи, поручик. С вами я могу говорить без
околичностей. Корнилов и Лукомский арестованы, но этот
арест произведен только для проформы и не против Лавра
Георгиевича, а в его же интересах. Крымов зря поторопился.
Вольно ему было оказаться таким истериком. Сместив Корни-
лова, Керенский пригласил генерала Алексеева, а ведь Михаил
Васильевич — убежденный монархист, и это всем известно.
В новый кабинет вошли и кадеты. Как бы Керенский ни заис-
кивал перед Советами, наша взяла. С нами все офицерство,
почти все политические партии, даже левые и, наконец, союз-
ники.
Генерал был в отличном настроении. Глаза его весело бле-
стели, голос звучал бодро; казалось, он получил какие-то очень
приятные известия.
— Да, союзники. Их отношение к нам не изменилось,—
продолжал он.— Бьюкенен сделал все, чтобы примирить Ке-
ренского с верховным. Английский военный атташе генерал
Нокс и слышать не может о Керенском... Такие же заявления
делал и Фрэнсис, американский посол... Жаль, что все они
привыкли воевать чужими руками и предлагают деньги и аму-
ницию, а не солдат. Но, на худой конец, никто не мешает нам
договориться с кайзером,— сказал Краснов и нехорошо под-
мигнул.— Немцы — люди дела и готовы помочь нам даже сво-
ими отличными солдатами. Я, конечно, шучу, поручик, и с нем-
цами договариваться не собираюсь,— поправился он, заметив,
как гримаса возмущения искривила лицо собеседника.— Через
несколько дней Керенский и иже с ним ужаснутся вызванных
ими духов,— помолчав, продолжал Краснов.— Большевики се-
годня сильнее, чем когда-либо, и эту опасность не могут не
осознавать все эти адвокаты и дельцы. Время работает на нас,
помяните мое слово, поручик, нашему корпусу еще предстоит
сыграть свою роль. И, между нами, нас еще перебросят под
Петербург...
Разговор прервался, генерала срочно потребовали в штаб
фронта.
858
— Читайте! Что я вам говорил! — показал он, вернувшись,
только что полученную телеграмму Керенского.
«Ввиду возможной высадки немцев в Финляндии и могу-
щих возникнуть там беспорядков» Керенский приказывал со-
средоточить Первую Донскую дивизию в районе Павловск —
Царское Село и Уссурийскую — в Гатчине и Петергофе.
— И ребенок поймет, что немцы тут ни при чем. Ни одна
разведывательная сводка ставки не упоминала о намерении
немцев высадить десант в Финляндии, Керенский высосал эту
опасность из пальца. Значит, дело не в немцах, а в Ленине,
которого Керенский боится больше, чем самого Людендорфа.
Как и все мы,— признался Краснов и приказал Николаю быть
готовым сопровождать его к месту новой дислокации корпуса.
Выехать из Пскова удалось не сразу. Почти весь день они
провели в штабе Северного фронта, и Николая поразили дру-
жеские отношения, которые Краснов успел установить с ко-
миссарами Временного правительства.
Еще через день штаб корпуса обосновался в одном из пус-
тующих особнячков Царского Села. Питер был под боком, и
Николай поторопился поехать на Путиловский.
Феня была дома, но встреча с ней оказалась трудной и
даже мучительной. Подпоручик попытался обнять ее, но Феня
резко отодвинулась и голосом, в котором Николай почувство-
вал и надрыв и боль и вместе с тем неожиданную решимость,
сказала:
— Не надо, Николай Аркадьевич!
В комнате никого не было, старуха, впустив Николая, вы-
шла во двор, и тем непонятнее было поведение девушки.
— Ты с ума сошла, Феня,— делая новую попытку обнять
ее, расстроился Николай.
Подпоручик никогда не представлял себе, что у Фени мо-
гут быть свои взгляды, отличные от тех, которые высказывал
он, свои интересы, своя жизнь. Феня жила им, его инте-
ресами, для него, и это казалось ему таким же обяза-
тельным и неизбежным, как чередование ночи и дня или смена
времен года. Только в прошлую свою встречу с девушкой он
почувствовал что-то неладное.
Феня сказала тогда, что он идет против народа. Он не раз
думал потом об этой обидной фразе, сказанной наперекор.
Но ему казалось, что это не ее мысли, что она только повто-
рила чьи-то чужие слова, не задумываясь над оскорбительным
их смыслом.
Узнав, что Феня ушла с красногвардейским отрядом, под-
поручик старался объяснить непонятное поведение девушки ее
молодостью, дурным влиянием, под которое она попала на Пу-
тиловском. Представить ее себе своим врагом—он не мог.
359
Но Феня встретила его как чужого и, когда он начал объ-
яснять ей, какую ошибку она делает, связавшись бог весть
с кем, отказалась его слушать.
Не по пути нам с вами. Видно, не дал бог,— сказала
Феня и заплакала.
Но слезы не смягчили ее, и в ответ на все мольбы Николая
Феня упорно твердила, что пути их разошлись. Пусть он, Ни-
колай Аркадьевич, живет как хочет, а она будет жить, как
подсказывает ей совесть.
Николай вспылил и сгоряча наговорил девушке лишнего.
Подпоручик даже упрекнул Феню тем, что он, студент и офи-
цер, снизошел до нее, простой горничной.
Он понимал, что смертельно обижает ее, и все-таки продол-
жал свои несправедливые упреки.
Неожиданно Феня перестала плакать, и он увидел, что
глаза ее стали совершенно сухими. Его удивило лицо девушки.
Измученное, со страдальчески сжатыми губами, оно показа-
лось ему чужим и даже некрасивым. Она ни словом не пре-
рвала Николая и, только когда он кончил, сдавленным голосом
сказала: ’
— Бог вам судья, Николай Аркадьевич...
Внезапная спазма схватила ее, и, оборвав на полуслове,
она выбежала из комнаты и исчезла.
Подпоручик так и не дождался ее возвращения.
Он шел по Петергофскому шоссе, пошатываясь, как пья-
ный, и ничего не замечая вокруг. У него было такое чувство,
словно он шел с кладбища, на котором только что с ужасаю-
щим звуком шлепнулись о гроб самого близкого человека
комья свежеотрытой земли...
Он миновал Нарвскую площадь, прошел весь проспект
и спохватился только у Обводного, когда вдруг обнаружил,
что в сгустившихся сумерках сделались почти неразличимыми
кирпичные корпуса «Треугольника». Поспешив к трамвайной
остановке, Николай вскочил в вагон и поехал на вокзал.
Краснова в штабе корпуса не было.
— Его превосходительство выехал в Пулково и приказал
найти его там. Сейчас я посылаю за ним автомобиль, на нем
и доедете,— сказал дежуривший по штабу подполковник...
Было поздно, когда автомобиль въехал в Пулково. Одно-
этажные домики бежали вдоль переходившего в улицу шоссе,
и там, где ставни не были наглухо закрыты, на поредевшие па-
лисадники падал желтый, густой, как студень, свет.
Назойливая собачонка бросилась под автомобиль и куба-
рем завертелась под фарами, промелькнул колодец, около ко-
торого казаки поили коней, слева под деревьями, отбрасывав-
360
шими черную тень, гуляли парочки и вспыхивали огоньки па-
пирос.
— Эй, земляк, иди-ка сюда! — остановив автомобиль,
окликнул Николай переходившего улицу солдата.
Земляк оказался казаком. Фары выхватили из. темноты
его красные лампасы и сверкнули на эфесе казачьей шащки.
— Не знаешь, где генерал? — спросил Гусев.
— А вы кто из себя будете? — нагловато спросил казак.
Лицо его было попрежнему в тени, казак стоял вразвалку
и не особенно церемонился с приезжим подпоручиком.
— А ты сам, болван, не видишь, кто я? — грубо сказал
Николай, вспомнив чей-то совет, что с казаками можно разго-
варивать только так — безапелляционно, грубо, нестерпимо на-
чальственным тоном.
— Виноват, вашбродь. Так что не понял — о котором гене-
рале спрашиваете? — вытянулся казак.
— Генерала Краснова знаешь? Командира корпуса. О нем
и спрашиваю, болван,— не давая казаку опомниться, продол-
жал подпоручик.
— Виноват, ваше высокобродье, не признал,— гаркнул ка-
зак, почему-то произведя подпоручика по меньшей степени
в капитаны.
— Но, чать, и вы, вашскородь, не узнали? — лукаво спро-
сил он и стал так, чтобы фара осветила его жуликоватое
лицо.— Вестовым при его превосходительстве состоял,— на-
помнил он, и Гусев вспомнил опрометью несущегося через лес
потерявшего шапку генеральского вестового.
Последнее время казак Николаю не попадался, Краснов,
должно быть, отослал его за какую-то провинность в строй.
— Шапку-то украл? — посмеиваясь спросил Николай.
— И-и!..— даже присвистнул казак.— Теперича нам что
хошь из самого главного складу выдают. И одежу, и обувку,
и всю справу... Пехоту ажно завидки берут...
— Где же все-таки генерал? — прервал его Гусев.
— Тамотка его превосходительство, в школе... Митинг
там чи что... Да это тут недалече,— поспешно сказал казак,—
прямиком маленько проедете, в проулок свернете, обратно
вправо подадитесь, еще проулок минете и тут она перед вами
и будет, школа энта.
— Да ты бы проводил.
— Никак мне нельзя, ваше высокобродье,— заерзал казак
и начал путано объяснять, что послан сотником по какому-то
особо срочному делу.
Судя по плутовато бегающим глазкам, казак врал, и Ни-
колай, заставив его стать на крыло машины, приказал пока-
зать путь к школе...
361
В школе пахло портянками и конским потом, вместе с ка-
зачьими офицерами в освобожденный от парт класс набились
чубатые урядники. Генерал уже говорил, и до Николая дошли
лишь заключительные его слова:
— Вас послали сюда, казаки, для того, чтобы воевать про-
тив немцев. Но немец сюда не полезет, и не в нем суть, а во
враге внутреннем. А кто есть враг внутренний? Комитетчики —
раз, комиссары — два, Советы этих рачьих депутатов — три.
А наипервейший казачий враг — это немецкие выкормыши,
ленинцы, большевики... Доберись они до власти, прощай
тогда казачьи вольности и наша дедовская земля... Всех нас
большевицкие комиссары в кабалу иногородним отдадут...
Урядников в классе собралось не меньше половины, и ради
них Краснов и подделывался под народную речь. У хорунжих
и есаулов были такие же грубые, часто в оспинах лица, и Гу-
сев подумал, что если бы офицеры поменялись погонами с
урядниками, этого никто бы не заметил.
Должно быть, поэтому Краснов и говорил со своими быв-
шими однополчанами так, как никогда не решился бы обра-
титься даже к солдатам любого пехотного полка.
«Как он им беззастенчиво врет! Неужели они не пони-
мают, до чего обиден самый стиль генеральской речи?» — все
больше раздражаясь, думал Николай.
Генерал наконец кончил говорить и выжидающе замолчал.
В толпе зашумели осипшие голоса:
— Ваше превосходительство, не извольте беспокоиться...
Прикажите, и мы вам самого Керенского предоставим,— на-
перебой орали казаки.
Рассекая толпу окруживших Краснова офицеров, к нему
протиснулся неприятный старик в погонах полковника, ве-
роятно командир полка, с гнойными глазками на багровом, за-
росшем седой щетиной лице.
— Виноват, ваше превосходительство,— остановил он Крас-
нова, заметив, что генерал хочет направиться к выходу.
Полковник поднял руку и неожиданно запел нетвердым го-
лосом:
Всколыхнулся, взволновался
Православный тихий Дон...
Грубые голоса подхватили песню. Гусеву вдруг показалось,
что он снова попал в казарму на Охте и уже не казачий пол-
ковник, а фельдфебель заставляет его, новобранца, петь вме-
сте с ротой, и он почувствовал себя нестерпимо чужим в этой
дико ревущей и не очень трезвой толпе.
Конец первой книги
книга
ВТОРАЯ


А^астЬ
ГРE P В А Я
Никто не даст нам избавленья,
Ни бог, ни царь и не герой.
Добьемся мы освобожденья
Своею собственной рукой...
(Из партийного гимна
«Интернац ионал»),
ГЛАВА ПЕРВАЯ
А Литейном проспекте в военной организации больше-
виков Немешаев бывал довольно часто, но каждый раз его бе-
лые, обшитые золотым позументом юнкерские погоны привле-
кали общее внимание и кто-нибудь, бесцеремонно показав на
него, удивленно говорил:
— Глядите-ка, товарищи! Даже во Владимирском — и то
есть наши.
На рабочих окраинах Петрограда. Немешаев неизменно чув-
ствовал на себе враждебные взгляды прохожих и слышал за
спиной оброненные вполголоса проклятия и угрозы.
— Выродок буржуйский! Юнкерь! Погоди, ужо припомним!
Зато, встречая на Невском генерала, Владимир замечал, как
приветливо он расплывался в улыбке, едва узрев подтянутую
фигуру юнкера. Пухлые генеральские пальцы, описав полукруг,
предупредительно приближались к козырьку, чтобы ответить
на ожидаемую честь. И вдруг улыбка слетала с побагровевшего
лица, и генерал отдергивал руку с такой стремительностью,
словно она попала в кипяток,— Немешаев проходил, демон-
стративно засунув руки в карманы шинели.
• Во Владимирское военное училище Немешаев попал слу-
чайно и чувствовал себя в нем прескверно.
В начале августа кончилась годовая отсрочка по призыву.
Владимир явился в воинское присутствие, был признан годным
и отправлен в Нижегородский учебный батальон. Батальон этот
комплектовался студентами, рассылаемыми отсюда по юнкер-
ским училищам и школам прапорщиков.
Строевых занятий в батальоне не было, солдаты митинго-
вали, член батальонного комитета, тоже из студентов, охотно
365
выдавал увольнительные записки, и в роте, в которую попал
Владимир, порой некому было вступить в дневальство.
Большевиков в батальоне было порядочно, и на продолжав-
шихся порой до глубокой ночи сходках Владимир впервые
в жизни ощутил огромную силу коллектива. Было что-то почти
чудесное в том, как малознакомые люди, которым в иное время
не было друг до друга никакого дела, вдруг оказывались
своими и поддерживали тебя во всем.
По настоянию батальонных большевиков общее собрание
постановило выступить против мятежного Корнилова. Батальон
готовился к маршу, когда стало известно, что мятеж подавлен,
а главари его — генералы Корнилов и Лукомский арестованы.
В находившемся в местном кремле соборе торжественно за-
гудели колокола, по распоряжению синода шло моление о пре-
кращении междоусобной брани и установлении мира и тишины
в государстве. Подъем, овладевший Немешаевым, спал, в ба-
тальоне сделалось нестерпимо скучно.
Нижний был угрюм и безмолвен. Побывай Владимир в Сор-
мове или в рабочих предместьях города, он понял бы, как об-
манчива эта кажущаяся тишина.
Но батальон был расквартирован в старом купеческом
районе Нижнего, неподалеку от кремля, и здесь, едва смерка-
лось, царило угнетающее безлюдие.
Серели глухие, с закрытыми дубовыми ставнями, казав-
шиеся заколоченными купеческие особняки. Тянулись высочен-
ные, выше человеческого роста, заборы. В туманной мгле под-
мигивали редкие фонари; отчаянно заливался учуявший чужого
дворовый пес, слышно было, как с грохотом передвигается по
натянутой проволоке тяжелая цепь.
По пустынной улице брел пьяный солдат, спотыкался, па-
дал, не сразу поднимался и вдруг начинал бессмысленно коло-
тить кулаком о железные жалюзи закрытого магазина.
— Боятся, с-сволочи,— матюкаясь, бормотал он, обиженно
всхлипывал и, пошатываясь, шел дальше...
Из Нижнего ехали через Москву. Владимир отпросился на-
вестить товарищей, но никого из тех, кого хотел увидеть, не
застал.
В Петрограде было холодно и мрачно. Пронизывающая
сырость забиралась под воротник. Отлакированный дождем
толстозадый всадник со спины такого же огромного и неуклю-
жего бронзового коня презрительно поглядывал на построив-
шихся у Николаевского вокзала юнкеров. Под чемоданы и кор-
зинки подали грузовик, но на Петроградскую сторону, где
находилось училище, шли в строю.
Владимира назначили в Восьмую роту, размещенную на
Большом проспекте в наспех приспособленном помещении вто-
366
роразрядного ресторана «Яр». Кроме соседней Седьмой, все
остальные роты училища находились на Большой Гребецкой.
Первые три дня ушли на утомительные хлопоты, с которыми
всегда связано поступление на военную службу. В каптерку
стояла очередь, обмундирование выдавали по частям. Как И
в мирное время, каждый юнкер получал по два комплекта об-
мундирования, и, ожидая, пока каптенармус впишет весь этот
ворох всевозможных вещей в арматурный список, Немешаев
подумал о том, что в окопах солдатам давно не выдают даже
сапог.
Полученное обмундирование подогнали в училищной
швальне, и, подойдя к огромному зеркалу, оставшемуся от за-
крытого «Яра», Владимир увидел бравого юнкера в отличной,
тонкого сукна шинели и начищенных хромовых сапогах. На
черном лакированном поясном ремне висел штык в ножнах. На-
значение его в таком, снятом с винтовки, виде было непонятно,
но без него юнкер не имел права показаться на улице. (
Немешаев невольно залюбовался собой. Военная форма кра-
сит, и, добившись с помощью товарища того, чтобы щегольская
однобортная шинель нигде не морщила, Владимир не без прият-
ности поглядел на. кажущееся незнакомым худощавое, бледное
лицо, обрамленное выглядывающими из-под форменной фу-
ражки каштановыми, в крупных завитках, волосами.
Мимолетное удовольствие, полученное от собственной, пре-
ображенной формой внешности, скоро прошло и уступило ме-
сто раскаянью.
«Нет, я все-таки зря не отбился от направления во Влади-
мирское»,— подумал Немешаев.
В доброй полусотне студентов, прибывших из Нижнего, быЛ
только один большевик — долговязый и нескладный Лебедев.
С Лебедевым Владимир сдружился, едва попал в батальон,
и по его рекомендации был принят в партию. У Лебедева было
длинное шишковатое лицо. Он казался подслеповатым; без
того узкие, запрятанные под веки умные глазки его постоянно
щурились. Московский студент-филолог, он, подобно Влади-
миру, писал стихи, которые считал единственным своим при-
званием, пока не увлекся’ политикой.
— Видите ли, товарищ Немешаев, мне давно кажется, что
литература ничего не стоит сравнительно с политикой. И даже
политической экономией,— говорил он своим глуховатым го-
лосом.
Военную службу он презирал, но все-таки не уклонился
от призыва.
— Вы, надеюсь, сами понимаете, как важно, чтобы у пар-
тии были свои военные кадры,— объяснил он Немешаеву свое
появление в батальоне.
367
Но преодолеть свое органическое отвращение к солдатчине
Лебедев не мог, и это сказывалось во всем. Пригнанная ротным
портным гимнастерка стояла колом и вдруг оказалась с такими
короткими рукавами, что обшлага их не покрывали запястья.
Медная пряжка ремня сидела на боку. Голенища выходных са-
пог были непомерно широки и, сползая с икр, казались неоди-
наковыми.
По росту Лебедев должен был быть правофланговым, но,
глянув на его нелепую фигуру, командовавший ротой капитан
убрал его во вторую шеренгу.
— Все это пустяки! На шагистике теперь ни одна армия
в мире не держится. А уж революционная и подавно,— с фи-
лософическим спокойствием говорил Лебедев.
Он был человеком с большими странностями.
Когда пришел наряд во Владимирское, Немешаев отказался
и был уверен, что товарищ одобрит его решение. Но Лебедев на-
супился и сказал таким тоном, словно выговаривал Владимиру:
— Не делайте глупостей. Нам, как большевикам, есть пря-
мой смысл воспользоваться нарядом. Училище находится в Пи-
тере, то есть в самой гуще событий. Ясно?
Немешаев кивнул головой, хотя ему было невдогад, что хо-
чет сказать его новый друг.
— Владимирское Керенский считает самым надежным из
военных училищ. Иначе его юнкерам не поручили бы подавить
июльское выступление. Ясно?
— Не совсем,— виновато признался Владимир.
— Очень жаль, что вам это пока недоступно,— не без высо-
комерия сказал Лебедев.— Поймите, что в училище могут ока-
заться еще большевики или сочувствующие нам товарищи.
И самое главное: оказавшись в стенах училища, мы сможем
стать среди этой сволочной публики если не эмиссарами партии,
то ее агентами и разведчиками... Теперь ясно?
По прибытии в училище Лебедев был зачислен в третью
роту, и друзей разлучили. Некоторое время они не виделись, и
Немешаев был предоставлен самому себе. Кое-кого из юнкеров
своей роты он знал по Нижнему, с двумя был знаком до воен-
ной службы. Фамилия первого была Быков. Он командовал от-
делением, в которое был назначен Владимир. Второй, старший
портупей-юнкер Беренд, был взводным командиром.
Быков едва не заколол Владимира в редакции «Правды», и
Немешаев отлично это помнил. Отделенный то ли забыл, то ли
делал вид, что не помнит о давней встрече.
Беренд был тоже студентом, и с ним Владимир, сошелся бы,
если бы разница в политических взглядах очень скоро не
рассорила их.
368
Как портупей-юнкер, Беренд носил на ремне не штык, а ши-
рокий тесак с офицерским темляком, и не было юнкера, кото-
рый не завидовал бы удачливому студенту.
Подтянутый и щеголеватый портупей-юнкер гордился без-
укоризненной выправкой не меньше, нежёли знанием трех ино-
странных языков. Золотой медалист, он легко усваивал неслож-
ные военные науки, преподававшиеся в училище и, оказавшись
отличным строевиком, шутя обогнал своих товарищей по курсу.
Владимира он сразу узнал и припомнил, что их познакомила
Нина Гусева.
— Кстати, что с ней? — спросил Беренд.
Владимир, краснея, сказал, что долго отсутствовал и по-
тому не успел ее увидеть. Он говорил неправду. Еще в июле,
когда он приехал в Разлив, они поссорились, и теперь, переси-
лив себя, он так и не зашел к любимой девушке.
— Мне говорили, коллега,— щегольнул Беренд излюблен-
ным в университетских кругах обращением,— что Нина Ар-
кадьевна очень коротка с Савинковым...
Он сказал, что недавно был у Гусевых. Владимир решил,
что портупей-юнкер, наверно, прослышал о любви его к дочери
богатого присяжного поверенного, и, снова покраснев, перевел
разговор...
Через несколько дней, когда Немешаеву пришлось побывать
в канцелярии училища,’произошла новая, на этот раз по-настоя-
щему порадовавшая его встреча.
По вине напутавшего в присутствии по воинской повинности
писаря отчество Немешаева было указано неправильно, из
Петровича он вдруг сделался Прохоровичем. Случайная ошибка
множилась и повторялась все в большем количестве препрово-
дительных, продовольственных аттестатов, арматурных списков
и других казенных бумаг, составляющих как бы второе суще-
ствование всякого военного человека.
— Доложитесь адъютанту, штабс-капитану Ростовцеву,—
не отрываясь от пишущей машинки посоветовал писарь и не-
брежным кивком показал на дверь кабинета.
Войдя в кабинет и увидев лысеющую голову, склонившуюся
над столом, Владимир приложил руку к козырьку и гаркнул
тем чужим голосом, которому его уже научили в роте:
— Господин капитан, разрешите обратиться? ..
Сидевший, не поднимая головы^буркнул себе под нос что-то
довольно неразборчивое.
— Юнкер восьмой роты Немешаев,— отрапортовал Вла-
димир.
Офицер поднял голову, и Немешаев узнал того самого
Женьку Ростовцева, в неразлучной дружбе с которым прошло
все его детство.
24 Две семьи
369
С тех пор как они расстались, минуло долгих десять лет, и
самым удивительным было, что Женька почти не изменился.
На таком же пухлом, как и когда-то лице серели те же удив-
ленные глаза. Правда, покрытая некогда льняными волосами
голова Ростовцева заметно облысела и остатки волос, акку-
ратно зачесанных на виски, приобрели рыжеватый, в отца, отте-
нок. Но оттопыривавшиеся уши были точно такими же, и даже
в том, как штабс-капитан вдруг надувал губы, было что-то от
прежнего Женьки.
Должно быть, не так уж сильно изменился и Владимир.
Ростовцев тоже узнал его, но покамест не тронулся с места.
— Господин капитан, я никак не думал.;.— растерявшись
от неожиданности, сказал Владимир, всё еще держа руку
у козырька и не зная, как вести себя с другом детства, оказав-
шимся адъютантом училища.
— Брось, Вовка, не тянись. Никому это не нужно. Слава
богу, мы знали друг друга еще вот такими,— поспешно подойдя
к Владимиру и насильно опустив его руку, сказал Ростовцев и
прикоснулся мокрыми губами к его щеке.— Федосеев, не пу-
скать ко мне никого! — выглянув в канцелярию, приказал он
писарю.
Он закрыл дверь и, усадив Владимира на кожаный диван,
щелкнул крышкой серебряного портсигара. На массивной
крышке была выдавлена фигура голой женщины с распущен-
ными волосами.
— Шедевр! Солдаты в складчину ко дню рождения ку-
пили,— похвастался он и показал Владимиру на выгравирован-
ную на обороте надпись:
«Его благородию поручику Ростовцеву от нижних чинов
учебной команды».
Номера запасного батальона Владимир не разобрал.
— Закуривай и рассказывай о себе. Мама жива? Сестры?
Небось все замужем? Что в гимназии? Когда и кого видел из
наших? — забросал его вопросами Ростовцев.
И хотя о штабс-капитане в училище поговаривали как
о большом стервеце, сумевшем за какой-нибудь месяц-другой
обволочь слабовольного начальника училища и уже испортив-
шем жизнь не одному юнкеру, на Владимира пахнуло таким
теплом, что он почувствовал щемящую сухость в горле.
Перед глазами возник родной город с улицами, засажен-
ными каштанами и липами, с широким в этих местах, близким
к низовьям Неманом и трогательно простой церквушкой один-
надцатого века на его крутом берегу. Сразу же вспомнились
толстенные, в сажень, стены старинного иезуитского колле-
гиума, в котором помещалась гимназия, хмурые, величественные
костелы, узкие переулки, вьющиеся у крепостных стен древних
370
монастырей, живописная Швейцарская долина, или Брехалка,
как называли раскинувшийся в центре города сад, изрезанный
поблескивавшим на дне глубокого оврага ручьем.
Дом, в котором прошло детство обоих, стоял на углу Поли-
цейской улицы и Жандармского переулка. На улице у ворот
рос столетний дуб, и по нему можно было сразу отыскать дом.
Гимназия находилась на Соборной; чтобы попасть в нее из дому,
надо был пройти всю Полицейскую и обязательно миновать Тю-
ремный переулок. За Брехалкой, на Губернаторской площади,
высился каменный, с колоннами дом генерал-губернатора, на-
против него был построен дощатый цирк. На том берегу Немана
жались друг к другу покосившиеся лиловые домишки и грязно-
коричневые лачуги заселенного еврейской беднотой форштадта,
а в двух верстах от него, по соседству с имением польского
пана, фамилия которого состояла из одних шипящих, серела
убогая белорусская деревушка с прогнившими ржавыми кры-
шами. Город был полон контрастов и все же, несмотря ни на
что, удивительно красив, а может быть, только казался таким
теперь...
— А помнишь, как мы ходили в Лососну? Купаться...
Лососна была излюбленной горожанами дачной местностью
на Немане, и Женька, конечно, не забыл ее.
— А помнишь, как у тебя свело ногу и ты чуть не утонул?
— А Селивоник жив? — расспрашивал Ростовцев.
— Кажется...
Помощнику классного наставника Селивонику уже тогда
было за восемьдесят. Он нюхал табак, оглушительно, чихал
после каждой понюшки и вытирал бугристый нос и наполнив-
шиеся старческими слезами глаза огромным, как простыня,
красным платком...
— А твоя мама?
— Жива, только болеет. Она попрежнему в Козлове, но
я подумываю взять ее сюда...
Перебивая друг друга, они вспоминали множество мелочей,
казалось бы, навсегда исчезнувших из памяти. Внезапно про-
пало ощущение времени, и Немешаев подумал, что, пожалуй,
и этому плешивеющему штабс-капитану, службисту и проныре,
каким его уже считают в училище, так же как и ему самому,
нет никакого дела до всего того, что пришло в жизнь после
смешных и радостных детских лет.
Из кабинета адъютанта Владимир вышел растроганным, и
только по тому, как много юнкеров скопилось в канцелярии, он
понял, что просидел у друга своего детства во много раз
дольше, чем это удавалось кому-либо из юнкеров обоих курсов
Владимирского военного училища.
24*
371
II
В роте какими-то не совсем понятными путями стало из-
вестно, что юнкер Немешаев — близкий друг всесильного адъю-
танта училища. Случайное обстоятельство, это, которому Вла-
димир никакого значения не придавал, неожиданно повлекло за
собой заметно изменившееся отношение юнкеров, еще вчера
• чуждавшихся Немешаева.
Даже грубый и бестолково крикливый Быков сделался не-
обычно любезным и предложил с помощью знакомого каптера
выменять сапоги Владимира на офицерские, предназначенные
для выпуска. Немешаев отказался, и обиженный отделенный
снова начал грубить.
Втиснутые в рамки строгого регламента дни проходили на-
столько стремительно, что Владимир не заметил, как кончился
сентябрь.
Юнкера вставали в половине седьмого, еще затемно уби-
рали постели, чистили сапоги и пуговицы и бежали в умывалку.
Одевшись, юнкера строились повзводно. Фельдфебель сводил
взводы в роту, читал приказ, объявлял наряд, и рота шагала
к чаю.
В училище все еще живы были бесчисленные традиции, пе-
режившие падение породившего их царского режима.
Давно уже никто из русских солдат не шагал на вытянутых
по прусскому артикулу ногах, но в столовую ходили, не сгибая
колен и так лихо печатая шаг, что становилось непонятным,
почему рядом с училищем на Большом проспекте стоит не уса-
тый, как морж, городовой с красными жгутами на плечах и се-
ребряной медалью на воловьей шее, а розовощекий студент-
милиционер с испорченной берданкой на веревочке вместо
ремня.
Обязательная молитва была отменена, но Немешаев очень
скоро заметил, что, просунув под погоны углы накрахмаленных
салфеток, вытянувшиеся в струнку юнкера выстаивали за на-
крытыми столами ровно столько минут, сколько требовалось
прежде для того, чтобы пробормотать десяток малопонятных,
зазубренных в. детстве церковнославянских слов. Попрежнему
юнкерам подавались серебряные столовые приборы.
Ежедневно то во дворе училища, то на недалеком пустыре
происходили строевые занятия. Юнкеров обучали командовать
точно такими же приемами и с такими же нелепыми модуля-
циями в голосе, как это делалось и пятьдесят и сто лет назад.
- — Рота, слушать мою команду! — надрывался юнкер, хотя
перед ним был едва ли. десяток таких же невыспавшихся одно-
курсников.— Становись! Смир-но! Нале-воп! Напра-воп!
372
Строевой устав разделял команду на предваритель-
ную и исполнительную.
Основным в этих осточертевших, ежедневно повторявшихся
упражнениях было научиться произносить предварительную
команду, насколько возможно, протяжно и затем, усилив голос,
с особой лихостью выкрикнуть ее исполнительную часть.
В училище находились подлинные виртуозы, у которых
обычная команда «смирно» превращалась сначала в сплошное,
долгое, как гудок, «сми-и-и-и-и-и» и вдруг заканчивалась ко-
ротким гулким, как выстрел, «но».
Особого искусства требовало и отдание рапорта дежурному
офицеру. Подходя с рапортом, юнкер за четыре шага отдавал
честь, в двух шагах останавливался и, не отпуская застывшей
у козырька руки, рапортовал. Вопреки уставу, большая часть
рапорта произносилась скороговоркой.
На первых занятиях новичка усердно обучали отдавать честь
и становиться во фронт, хотя первое было теперь необязатель-
ным, а второе отменено.
Для отдания чести надо было исподволь перейти на строевой
шаг. Честь отдавалась за четыре шага, кисть правой руки при-
кладывалась к нижнему краю фуражки так, чтобы пальцы
были вместе, ладонь слегка наружу, а локоть по линии и на
высоте плеча. Левая рука должна была оставаться неподвиж-
ной, глаза полагалось слегка таращить и провожать ими
офицера.
Юнкер обязан был твердо запомнить, под какую ногу под-
нимать и опускать руку, и научиться отдавать честь именно
так, как отдают ее владимирцы, а не, скажем, «павлоны» —
юнкера соседнего Павловского училища.
Тактика и фортификация нагоняли еще большую скуку,
никто из преподававших в училище офицеров дальше жидень-
кого учебника не шел, и, не выдержав, Владимир пожаловался
Лебедеву.
— А вы пошлите их ко всем чертям,— не меняя флегма-
тичного выражения лица, посоветовал Лебедев.
— Как так послать? Неудобно все-таки...
— А вот так... Как я это сделал. Скажите, что вы — боль-
шевик и совсем не намерены готовить из себя корниловца...
Или что-нибудь в этом роде... Чем глупее, тем лучше... Все
они, наши училищные зубры, настолько боятся и не понимают
большевиков, что непременно оставят вас в покое. Вот видите,
рота в наряде, а я сижу и преспокойно читаю... Замечатель-
ную книгу... хотя и очень трудную,— показал он пухлый и рас-
трепанный том, в котором Владимир узнал не раз попадав-
шийся, но так и не прочитанный им «Капитал» Карла Маркса.
373
Совет Лебедева пригодился. К удивлению своему, Владимир
сразу убедился в его действенности.
— Не хотите на занятия ходить, ну и не ходите, господин
Немешаев,— обиженно сказал прапорщик Алабушев,— а на-
счет ваших политических убеждений — так это пусть училищ-
ный комитет занимается...
В училище прапорщик попал сразу после производства. Был
он из гимназистов и одинаково побаивался и курсового офицера
и юнкеров.
Теперь, когда появилось свободное время, Немешаева потя-
нуло к стихам.
Он запомнил совет, полученный в редакции «Правды»:
писать просто, так, как пишутся песни. Многое в нем восста-
вало против этого совета. Изощренная, замененная ассонансом
рифма, умышленно нарушенный пропуском стопы размер, на-
рочито вставленный прозаизм и другие несложные приемы, де-
лавшие стихи не такими причесанными, все еще казались ему
обязательными для настоящей поэзии. И он перепортил немало
бумаги, пока не написал несколько стихотворений, которыми
остался доволен.
Больше всего ему нравилось коротенькое стихотворение
о новом Мессии, в образе которого Владимир хотел изобразить
пришедшего к власти рабочего.
Пусть дням, восставшим в исступленье,
Суровый счет неисчислим,
Но мы грядущим поколеньям
Готовим радостные дни...
Как бледной роженицы муки,
Когда, обрызгав простынь-снег,
Протянет крохотные руки
В крови рожденный человек,—
Так мы, вчерашние рабы,
Поныне пасынки России,
Презрев превратности судьбы,
ч	Дождались нового Мессии...
Прочитав стихи, Лебедев по-стариковски пожевал своими
отвислыми губами и неопределенно сказал:
— Кажется, неплохо. Но почему Мессия? Как хотите, но
это библейский образ. А мы — марксисты...
Немешаев обиделся, но виду не показал, хотя и решил
впредь ничего из написанного Лебедеву не показывать. «Пусть
прочтет уже напечатанным»,— решил он и, отпросившись у де-
журного офицера, отправился в редакцию газеты «Рабочий
путь».
По царским цензурным правилам, восстановленным Керен-
ским, закрытая властями газета могла выйти только под новым
374
названием, и «Правда» уже четвертый раз вынужденно меняла
заголовок, хотя шрифт и формат оставались прежними. Пере-
менился и адрес. Вместо Мойки редакция находилась теперь
на Финляндском проспекте; Выборгская сторона считалась
большевистской, и никто из комиссаров Керенского туда не за-
глядывал.
Владимир знал уже, что фамилия полюбившейся ему боль-
шевички Строева, и, едва оказавшись в накуренных комнатах
редакции, справился, здесь ли она.
— А зачем вам, собственно, к Строевой? — подозрительно
спросил его молодой еще, высоколобый человек в пенсне без
оправы на широком русском лице.
— Видите ли... я... мне,— конфузясь начал Владимир и
вдруг вспомнил, что пришел в юнкерской форме.
— Нет, вы скажите: зачем вы сюда пришли? — настаивал
незнакомец.
Добродушные глаза его, прикрытые стеклами пенсне, вне-
запно приобрели стальной оттенок и зло уставились в расте-
рявшегося юнкера.
— Вот уж не узнала бы вас в этой форме,— выручил Не-
мешаева чей-то мягкий голос, и, повернувшись, он увидел сто-
явшую во входных дверях знакомую еще по прежним посеще-
ниям редакции женщину с измученным, почти аскетическим
лицом.— Вячеслав Михайлович, это наш товарищ, студент,—
обратилась Строева к недоверчивому незнакомцу и, снова по-
вернувшись к Немешаеву, приветливо спросила: — Принесли
что-нибудь?
— Да, кое-что,— ободрился Немешаев,— и потому хотел
бы показать вам...
Ольга Васильевна, видимо, поднялась в редакцию вслед за
юнкером. На улице было знобко, она куталась в дешевую гор-
жетку из какого-то непонятного меха.
— Стихи принесли? Или корреспонденцию? — приветливо
расспрашивала она.
— Стихи,— признался Владимир. Они прошли в соседнюю
комнату. Строева, уже освободившаяся от своей смешной гор-
жетки, сняла пальто и предложила Владимиру располагаться
как дома. Возиться со штыком, висевшим на поясном ремне,
Немешаеву не хотелось, и он, вежливо поблагодарив, остался
в шинели.
— Значит, стихи. Что ж, давайте стихи,— усадив юнкера,
начала Строева,— хотя корреспонденции с заводов и из воин-
ских частей нам сегодня важнее всякого другого материала.
Почему вы в форме? — как бы вскользь бросила она, словно
только сейчас заметив погоны Немешаева.
375
— Мобилизовали... как студента. А я хотел обязательно
в Питер... А что во Владимирское училище попал, так это,
может, лучше...
— Понятно,— кивнула Строева, но что-то в голосе ее на-
сторожило Владимира, и он показал партийную книжку, с ко-
торой теперь не расставался.
— Спрячьте партийный билет, я вам и так верю,— сказала
Ольга Васильевна.— Насчет Владимирского вы, пожалуй,
правы. Очень хорошо, что и в этой цитадели контрреволюции
будут наши товарищи. А ну, показывайте написанное.
Она бегло проглядела аккуратно переписанные стихи.
— Спасибо, постараемся использовать. Теперь во всяком
случае намного лучше. И проще, и понятнее и, конечно, доход-
чивее для масс. Но об* этом мы еще с вами поговорим. Расска-
жите об училище. Кроме вас, там есть большевики?
Владимир сказал о Лебедеве и повинился, что, кроме него,
никого не знает.
— Напрасно, надо узнать. Кроме членов партии, среди юн-
керов могут оказаться сочувствующие нам люди... Состав
ведь у вас студенческий, как в петергофских школах... А там
у нас довольно сильные группы. А как с командой? — заинте-
ресовалась Строева.— В училищах, в том числе и в вашем,
довольно много солдат. И среди них должны быть пулемет-
чики. Познакомьтесь с ними, и получше. Кстати, запомните
фамилию — Подвойский. Это — в «военке». В военной органи-
зации большевиков,— пояснила Ольга Васильевна, поймав не-
доуменный взгляд юнкера.— Она на Литейном. Сходите туда.
— Разрешите? — поднялся Владимир. Ему было неловко,
что он отнял столько времени у загруженной и без того пар-
тийки.
— Вы с марксизмом знакомы? — неожиданно спросила
Строева.
— Понятно, знаком,— не подумав, сказал Владимир и тут
же поправился: — Конечно, покамест еще приблизительно. То
есть я понимаю, что бытие определяет сознание... Иначе я не
вступил бы в партию...
— Это, конечно, очень важно,— с серьезным видом сказала
Строева,, но, окажись Владимир понаблюдательнее, он заметил
бы осторожную улыбку.— Однако марксизм не исчерпывается
одной этой формулой. Как у вас насчет философии? — спро-
сила она, поудобней устраиваясь в кресле и тем давая понять,
что не торопится закончить разговор.
— Откровенно говоря... что-то не выходит. То есть пробо-
вал читать Канта и Гегеля, но никак не мог одолеть термино-
логию,— признался Немешаев.
376
— Ну ничего... Это дело наживное... А. стихи у вас инте-
ресные,— похвалила Ольга Васильевна зардевшегося юнкера.—
Что ж! Пишите! Это — большое и нужное дело, тем более что
у вас есть способности.
В дверь постучали. Строева встала и с досадой развела
руками.
— Ну, извините, меня ждут товарищи,— показала она на
груду гранок на столе и попрощалась.
Ш
Впервые в жизни Немешаев выступал перед такой огромной
и возбужденной аудиторией.
Все восемь рот были построены в актовом зале. Справа
у наружной стены, заслоняя своими спинами окна, толпились
солдаты.
Владимир не видел ни тех, ни других. Но он чувствовал на
себе ненавидящие взгляды юнкеров и как бы сквозь туман
слышал их злобные выкрики.
Он никогда не подозревал в себе ораторских талантов и
всегда терялся, даже когда выступал в землячестве. Но и там
он зачастую комкал заранее приготовленную речь, а то и обры-
вал на полуслове отлично написанный реферат из-за чьей-ни-
будь насмешливой реплики.
Здесь, в переполненном зале, было другое. Возгласы юнке-
ров только подхлестывали его. Непонятная сила, как волна,
поднимала Немешаева, и вдруг приходили нужные слова и
язвительные остроты, и та взволнованная уверенность, кото-
рая всегда захватывает толпу.
Кроме многочисленных врагов, в зале были и друзья. Вла-
димир не видел их лиц, не различал неуклюжих фигур. В ли-
нялых гимнастерках и порыжелых сапогах они казались ему
огромным масляным пятном, расплывшимся на глянцевитой
стене нарядного зала.
Но каждый раз, когда Немешаеву нужна была поддержка,
он инстинктивно поворачивался к окнам, и хотя попрежнему
ничего, кроме гигантского желтого пятна, не видел, одобритель-
ный гул, сразу перекрывавший свист и брань юнкеров, возвра-
щал ему утраченную уверенность.
Он знал, что среди толпящейся у окон училищной команды
находится и пулеметчик Астахов с прозрачными глазами и
жесткой складкой у рта, и чудаковатый Митрич, и многие дру-
гие солдаты, в чьей поддержке он был уже совершенно уверен.
Едва ли не на следующий день после посещения «Правды»
Немешаев поехал в «военку», о которой ему говорила Строева,
и не без труда разыскал Подвойского. Руководителя военной
377
организации атаковали делегаты и представители частей и
команд, говорить с ним было невозможно, он внезапно, как
метеор, то появлялся в накуренной комнате, то так же мгно-
венно исчезал. Так и не дослушав Владимира, Подвойский пе-
редал его работающему в «военке» офицеру.
Офицер оказался знакомым. Это был тот самый отравлен-
ный газами подпоручик, с которым Немешаев ехал из Румынии.
В Белграде, куда Филонова привезли после разгрома восстав-
шей дивизии, он только чудом уцелел от самосуда...
Узнал Владимира и Филонов. Глаза его на мгновение недо-
верчиво остановились на блестящих погонах юнкера, но Неме-
шаев торопливо объяснил, что вступил в партию и пришел на
Литейный, чтобы установить постоянную связь.
По совету Филонова он занялся отыскиванием единомыш-
ленников среди команды училища. Сближение с солдатами шло
туго. В команде сторонились юнкеров, и каждый раз, когда
Владимир заговаривал с кем-либо из солдат, он неизменно на-
тыкался на недоверие. Потом ему сказали, что в команде нахо-
дится пулеметчик, делегат в Василеостровский совет и, видимо,
большевик. Фамилия его была Астахов.
Немешаев прошел в отведенный пулеметчикам флигелек.
В довольно просторной комнате стояло с десяток коек. На
одной из них, уткнувшись головой в подушку, спал солдат. Вто-
рой, с огненно-рыжими волосами и носатым лицом, сидел на
соседней койке и неторопливо пришивал оторвавшуюся от ши-
нели пуговицу.
— Мне к Астахову,— не очень уверенно сказал Немешаев.
— К тебе, Антон,— растолкал спящего рыжий.
— Я хотел бы с глазу на глаз поговорить,— продолжал
Владимир, пожимая протянутую ему проснувшимся солдатом
руку. Рука была жесткая, с шершавой ладонью и твердыми,
как кость, мозолями.
— Можно с глазу на глаз,— вяло, словно для того лишь,
чтоб не обидеть юнкера, согласился Астахов,— только дозвольте
сначала обуться.
Он не спеша натянул сапоги и сказал рыжему:
— А ну-ка, выдь отсюда, Митрич!
— Як вам по поручению подпоручика Филонова,— начал
Владимир.
— Не слышал я о таком,— неприязненно сказал пуле-
метчик.
— Ну, тогда от товарища Подвойского...
— Ежели от Подвойского, то дело иное. О товарище Под-
войском я наслышан. А вы кем будете? — спросил Астахов.
— Никем, конечно,— обиделся Владимир и поспешно про-
тянул партийный билет.
378
— С этого бы и начинали,— подобрел пулеметчик и, смах-
нув со стула чьи-то портянки, пододвинул его к юнкеру.
Они разговорились, и Владимир узнал, что пулеметчик еще
в июле вошел в партию.
— Как в Совет выбрали, так в большевики и определился.
Конечно, грамоты не хватает, да и понятием до многого не до-
шел,— признался пулеметчик,— а все-таки гуртом оно легче
действовать... Ну и определился по классовому самосозна-
нию. ..
Он рассказал, что не так уж давно вернулся с фронта, да и
то в госпиталь.
— Ранение у меня тяжелое было, доктора считали — помру.
А я выжил, только статью получил... Думал, домой отпустят,
а меня из выздоравливающей команды сюда сунули, юнкеров
пулеметному делу обучать... Учу на свою же голову,— помрач-
нел он.
Немешаев расспросил о настроениях команды.
— Ничего настроение, подходящее. Из большевиков, надо
сказать, только я в команде... по всей форме партийный.
Остальные — с десяток таких, либо два — билетов не имеют,
но руки за большевиков тянут... В команде, конечно, и шкуры
есть, писаря да каптеры, ну и офицерские холуи... Вроде как
в Ноевом ковчеге,— пошутил он,— всякой твари по паре. Мит-
рич! — крикнул он, приоткрыв двери в сени.
— Чего зовешь? — просовывая в комнату огненно-рыжую
голову, спросил солдат.
— С юнкером потолкуй. Свой он, из комитета.
— Из комитета? — переспросил солдат и приветливо
осклабился.
— Вот ведь в партию определяю, а он решиться не может.
Церковь его тормозит,— насмешливо пожаловался Антон.
— На церковь и на попов мне, может, и самому глядеть
тошно, да от истины куда подашься,— серьезно ответил солдат.
Он был из сектантов и ко всему подходил со своей, совершенно
особой меркой.
Через несколько дней Антон свел Немешаева еще с несколь-
кими солдатами из команды. Сошелся Владимир и с самим пу-
леметчиком.
Гнетущее чувство одиночества и беспомощности быстро про-
ходило. В команде было до двухсот солдат, и с этим юнкера
не могли не считаться.
Шел октябрь. Неожиданно в меньшевистской «Новой
жизни» появилось письмо Зиновьева и Каменева, в котором
Временному правительству выдавалось решение ЦК о воору-
женном восстании.
— Говорят, Ленин потребовал, чтобы их обоих исключили
379
из партии,— гневно сказал Филонов, когда встревоженный
Владимир разыскал его на Литейном.
От подпоручика Немешаев знал, что в Смольном готовятся
к восстанию. При Петроградском совете организовался военно-
революционный комитет. В полках появились комиссары-боль-
шевики. На заводах рабочие любыми способами добывали вин-
товки. Предполагалось, что в Питер будут вызваны кронштадт-
ские матросы, а. может быть, и двинуты военные корабли.
Но о подготовке к восстанию узнали и юнкера, и в училище
была созвана чрезвычайная сходка.
Не выступить Немешаев не мог и шел к установленной ря-
дом со столом президиума кафедре, как на заклание...
Теперь все это было позади. Он сказал все, что хотел. Ко-
нечно, в его выступлении не было ничего нового. Он только еще
раз высмеял клеветнические измышления о шпионаже больше-
виков,— вольно же верить этому заведомому вздору. Он напом-
нил о Корнилове, с которым Керенский был в прямом сговоре.
Он говорил, наконец, о войне, которой не хочет народ, и о не-
медленном мире, обещанном большевиками. Он знал, что не
убедит юнкеров, но все-таки зачитал написанную Лебедевым
резолюцию, требующую безговорочного подчинения Петроград-
скому совету...
Резолюция не прошла. Немешаев оглянулся, из-за стола
президиума уже поднимался, как всегда подтянутый, Беренд
с исписанными листками в руке. Портупей-юнкер считался ли-
дером училищных эсеров.
Владимир перевел глаза на прижавшихся к стене солдат.
Он мог быть уверен только в Астахове, Митриче, еще в десятке
других. А остальные? Кто знает, как они себя поведут?
На мгновение Немешаев почувствовал себя командиром,
поднимающим солдат в атаку. Он не стал раздумывать. Новая
волна подхватила его, и снова, как сквозь туман, он пробился
на трибуну и, сам дивясь своему отчаянному поступку, отры-
висто начал во внезапно наступившей тишине.
— В знак протеста... мы... большевики... покидаем это
контрреволюционное собрание...
Ему показалось, что последние слова его отозвались эхом
в пустынных коридорах училища. Зал зловеще молчал.
«А вдруг никто за мной не пойдет?» — содрогаясь от внезапного
ужаса, подумал Немешаев и, взяв себя в руки, сошел с три-
буны и, не оглядываясь, зашагал к выходу.
Возможно, прошло всего несколько секунд. Но ему каза-
лось, что время идет и идет, а зал все еще угрожающе молчит.
Никогда еще тишина не казалась столь тягостной. Мелкий,
противный пот выступил на лбу, в ногах обозначилась отвра-
тительная слабость, и он испугался, что не дойдет до дверей.
380
И вдруг тяжело и дробно, как частые выстрелы, загрохо-
тали солдатские сапоги, юнкера расступились, молчаливые сол-
даты грозно двинулись по образовавшемуся проходу и зато-
пили примыкавшую к залу стеклянную галерейку.
Потом так же медленно из зала начали выходить немногие
юнкера, которых Немешаев считал своими.
Появился в дверях и остановился рядом с Владимиром не-
возмутимый Лебедев. Вышел Грюнер, огромный, мужиковатый
парень из немцев-колонистов, считавший себя меньшевиком-
интернационалистом. Показался побелевший от страха Носов,
зубрила и типичный первый ученик, почему-то называвший себя
внепартийным социалистом. Опустив слишком большую для
щуплого туловища голову, прошел Кричевский, льежский сту-
дент, причислявший себя к «новожизненцам», но сочувствовав-
ший большевикам.
Стоявшая в зале тишина взорвалась, вслед покинувшим
собрание юнкерам и солдатам несся разбойничий свист.
Немешаев стоял в галерейке и взволнованно глядел на про-
ходивших мимо товарищей. Никогда еще он не был так сча-
стлив, ни разу в жизни не чувствовал себя таким собранным
и уверенным в своей неожиданной силе.
— Господин Немешаев,— услышал он чей-то растерянный
голос.
Владимир обернулся. Перед ним стоял подполковник Лях,
заместитель начальника училища. Поглядев на его круглую,
как шар, голову, то ли лысую, то ли обритую наголо, никто
не мог решить, блондин он или брюнет, как не определил бы
и цвета его всегда обращенных в сторону глаз.
Обладавший даже голосом, о котором нельзя было сказать,
высок он или низок, подполковник отлично ладил со всеми и
третий раз возглавлял училищный комитет в качестве несменяе-
мого его председателя.
— Господин Немешаев, вы срываете собрание. Прошу вас
вернуться, юнкера уже успокоились. Можете в этом убе-
диться,— взмахнул Лях пухлой ручкой, приглашая Владимира
заглянуть в зал.
Яростный свист только что еще врывавшийся в галерейку,
действительно смолк. Незнакомые юнкера толпились в дверях,
разглядывая опасного большевика. До сходки Владимира мало
знали в чужих ротах.
— Я вас очень прошу, господин Немешаев,— повторил Лях,
и в голосе его появились дискантовые ноты.
Немешаев оглядел галерейку. Солдаты уже прошли, лишь
несколько человек стояло рядом с застывшим у денежного
ящика часовым.
Круглосуточный пост этот считался в училище почетным,
381
у незнакомого юнкера было каменное лицо. Зато на лицах за-
мешкавшихся солдат было написано живейшее любопытство.
— Мне не о чем говорить с вами, господин полковник,—
твердо сказал Владимир.
У выхода в коридор какие-то странные звуки заставили его
обернуться. Побагровев от напряжения, только что *еще непо-
движный, как статуя, юнкер дергался от душившего его хо-
хота •— настолько смешон был ошеломленный Лях.
По длинному коридору, протянувшемуся вдоль всего фа-
сада, Владимир прошел с гордо поднятой головой. Попадав-
шиеся на пути юнкера уступали дорогу, у многих был такой
вид, словно они готовы встать перед ним во фронт.
В вестибюле он чуть не столкнулся с Ростовцевым. На
сходке штабс-капитан не был, в училище говорили, что он не
интересуется ничем, кроме службы.
После памятной встречи Немешаев с ним не виделся. Вось-
мая рота находилась на отлете, на Большом проспекте, ходить
в канцелярию не было нужды, а лишний раз напоминать о себе
казалось неудобным.
Теперь штабс-капитан шел прямо на Владимира. Лицо его
было непроницаемо, казалось, он не видит юнкера.
«А вдруг он обиделся? В конце концов, он так хорошо от-
несся ко мне, а я, как свинья, даже не вспомнил о нем»,— бес-
покойно подумал Немешаев.
— Ты извини, пожалуйста, что я так долго не заходил,—
виновато сказал он и протянул Ростовцеву руку.
Рука эта, однако, повисла в воздухе. Штабс-капитан слегка
отступил, смерил юнкера уничижающим взглядом и неожи-
данно скомандовал зычным и злым голосом:
— Юнкер Немешаев, нале-во кру-гом, шаго-ом арш!
Владимир машинально щелкнул каблуками и чуть не сде-
лал требуемого поворота. Послышался обидный смех юнкеров.
Тотчас же Немешаев спохватился, с ненавистью и прямо
в упор поглядел на штабс-капитана и, заставив его посторо-
ниться, прошел к выходу в сразу наступившей тишине.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Бесцеремонность, с которой генерал Краснов начал наделять
Николая конфиденциальными поручениями, не имевшими и
косвенного отношения к обязанностям его по службе в конном
корпусе, раздражала подпоручика и вместе с тем не могла
не льстить его самолюбию. Он понимал, однако, что генерал
382
делает это вовсе не из преклонения перед какими-то особыми
свойствами и качествами своего адъютанта. Секрет был в дру-
гом; осторожный, исподволь готовивший большую политиче-
скую игру, казачий генерал боялся себя скомпрометировать
неосторожным участием в каком-либо не очень надежном за-
говоре и потому и предпочитал посылать вместо себя упря-
мого, но исполнительного офицера.
Так вышло и на этот раз. Краснов не объяснил даже, для
чего ему, командиру корпуса, понадобилось участие в созван-
ном в американской миссии Красного Креста секретном сове-
щании. Не сказал он и о его целях и ограничился лишь тем,
что предложил Николаю выехать в Петроград и явиться в суб-
боту 21 октября в восемь вечера по указанному адресу.
Быть точным Николаю не удалось, опоздал псковский поезд,
и он позвонил в квартиру возглавлявшего «миссию» полков-
ника Томпсона, когда совещание уже шло.
Дверь открыла не горничная, а неопределенная личность
в американских, очень грубых и ярких башмаках и таком же
претенциозном пиджаке, видимо переводчик миссии.
Спросив Николая, откуда он, и узнав, что из Третьего кава-
лерийского корпуса, переводчик помог ему раздеться и провел
в кабинет хозяина.
В обширной, обставленной старинной мебелью комнате, все
стены которой были увешаны потемневшими, в золотом багете
картинами, среди довольно многочисленной и разношерстной
публики Николай неожиданно увидел дядю.
Реутов был в парадном мундире, при всех своих много-
численных орденах и золотом оружии, полученном, кажется, за
взятие Перемышля. Николай удивился, разглядев на генерале
орден почетного Легиона и какой-то британский крест,— дядя
обычно умалчивал об этих отличиях.
Узнав племянника, генерал не счел нужным показать это
хотя бы мало приметным жестом или движением глаз, и Ни-
колай понял, что и сам должен сделать вид, что не знает
Реутова.
Все остальные участники совещания были незнакомы Гу-
севу, исключая молодого, развязного человека в уродливо мод-
ном френче. Это был один из тех адъютантов Керенского, ко-
торых Николай видел в Зимнем, когда приехал туда вместе
с покойным Крымовым. Но и признавший его адъютант сделал
каменное лицо, и Николай понял, что собравшиеся в миссии по
каким-то конспиративным соображениям не должны и виду по-
давать, что знают друг друга.
Конспирация эта не распространялась на иностранных офи-
церов и генералов, участвовавших в необычном совещании.
Сам хозяин квартиры бесцеремонно назвал и своего помощника,
383
высокого черноволосого человека с орлиным носом, не то капи-
тана, не то подполковника американской армии, и двух генера-
лов — английского, шумного, грубоватого с красным бульдого-
образным лицом, видимо не дурака выпить, и томного и щуп-
лого француза.
Фамилия английского генерала была Нокс, французского —
Ниссель. Был назван еще и похожий на буфетчика из бара
американский офицер.
Все трое были военными атташе и начальниками военных
миссий,— это стало понятным после первых же фраз, которыми
они обменялись.
Из русских, кроме Реутова, адъютанта Керенского и пере-
водчика, был еще какой-то генерал с округлыми жестами,
должно быть, штабной, два или три полковника и штабс-капи-
тан с двумя солдатскими «Георгиями», вероятно представитель
Союза георгиевских кавалеров. Было в комнате и несколько
неопределенных, меньшевистско-эсеровского толка людей в не-
свежих воротничках и жеваных пиджаках.
То, что происходило в богатом кабинете начальника амери-
канского Красного Креста, меньше всего походило на совеща-
ние. Никто ничего не записывал, говорили вразброд, перебивая
друг друга. Оживленнее других был помощник Томпсона. Офи-
церская форма стесняла его, и он бесцеремонно расстегнул во-
рот. Басил Нокс, время от времени слышался журчащий голос
француза, раза два в разговор вмешался американский атташе.
Русские молчали, ожидая, когда им предложат высказаться.
Разговор велся на английском языке, Николая это не сму-
щало, он без малейшего напряжения понимал все, но, видимо,
не все в комнате были в таком счастливом положении, и пере-
водчик принимался порой вяло переводить слова того или иного
из иностранных участников совещания.
Когда Николай вошел, Нокс, не стесняясь в выражениях,
поносил досадившего ему Керенского.
Больше всего английского генерала возмущала слабость и
нерешительность Временного правительства.
— Какого дьявола они канителились, не убили Ленина, не
расстреляли остальных большевиков! — наливаясь кровью, не-
годовал он.— Нет, я не верю во Временное правительство. Вы
зря истратили на него миллионы. Вам следовало быть с Корни-
ловым,— укорял он хозяина дома.
— Мы не могли оказать генералу никакой реальной по-
мощи,— вступился за Томпсона его помощник.
— Тогда, пожалуй, это было преждевременным,— согла-
сился Нокс,— но в настоящее время единственное, что остается
в России, это — Савинков, Каледин и военная диктатура...
— Вы можете получить диктатуру совершенно иного типа,—
384
с неожиданным ехидством сказал помощник Томпсона, и Ни-
колай понял, что они на ножах.
— Вы подразумеваете этого анархиста Ленина? — спросил
Нокс. Возмущенное лицо его приняло фиолетовый оттенок.
— Да, сэр, я имею в виду именно Ленина и большевиков,—
учтиво ответил американец.
— Вы не военный человек и ничего не смыслите в воен-
ном деле. Мы знаем, как поступать с этими типами. Мы их
просто ставим к стенке и расстреливаем...
— Но их девяносто семь процентов в этой непонятной
стране. Неужели вы всех их поставите к стенке? — не скрывая
своего превосходства над туповатым генералом, спросил аме-
риканец.— И, наконец, не забудьте, генерал, что это не Индия,
в которой вы служили...
— Россия — та же Индия. Только там понимают, что бес-
смысленно бороться с силой, и до сих пор помнят урок, кото-
рый им дали во время восстания сипаев. А эти еще ничему не
научились...— пробурчал Нокс. Лицо его снова переменило
цвет и сделалось коричнево-серым.
Неизвестно, сколько времени препирались бы английский
генерал и подвижной американец, если бы хозяин дома не счел
нужным вмешаться.
— Я полагаю, господа, что надо держаться основного во-
проса, из-за которого мы сюда и собрались,— сказал Томпсон,—
наши взаимные упреки ничего не дадут. Мы и представителей
русского общества пригласили, чтобы решить самое важное,—
сделал он легкий поклон в сторону безмолвствующих русских.—
Необходимо помешать выступлению большевиков. Оно должно
состояться на следующей неделе, едва ли не во вторник или
среду. Если большевистский переворот удастся, Россия ока-
жется во власти немцев. Не так ли? — почему-то глядя в упор
на Реутова, спросил он.
Реутов промолчал и только недовольно откашлялся.
— И, наконец, господа, это будет обозначать немедленную
переброску немцами всех их еще оставшихся на Восточном
фронте дивизий во Францию. Вы согласны с этим? — повер-
нулся он к Ноксу.
— Я это предвидел,— мрачно сказал Нокс.
— Мы должны решить, чем сможем помочь Керенскому,
хотя бы он лично и неприемлем для многих из присутствую-
щих. Не надо забывать, что он единственная сила, которую
можно противопоставить надвигающейся анархии. Значит, мы
обязаны ему помогать. Наш посол придерживается того же
мнения,— сослался он на Фрэнсиса.— Вы хотите что-то ска-
зать, генерал? — заметил он нетерпеливое движение фран-
цуза.
25 Две семьи
385
Ниссель встал и оказался еще меньше ростом, нежели пред-
полагал Николай. На томном лице его с фатовато подкручен-
ными и заведомо крашеными усиками было написано раздра-
жение, брови хмурились.
Кусая губы, француз начал говорить о Тарнопольском про-
рыве. Предпринятое Корниловым на Юго-западном фронте
наступление на Калуш закончилось жестоким поражением рус-
ской армии. И хотя Николай, подобно многим офицерам, скло-
нен был винить в катастрофе комитеты и большевистских
агитаторов, он не мог не видеть бездарности генералов, не сумев-
ших использовать наступательный порыв войск, полную непри-
годность штабов, не разработавших даже плана наступления,
из рук вон, наконец, скверную работу ставки... Он знал, что за
десять дней наступления фронт потерял шестьдесят тысяч сол-
дат, и всем своим нутром понимал, что нельзя поносить солдата
за то, что его предали и обрекли на гибель...
Но француз рассуждал иначе. Английский язык связывал
его. Перейдя на французский, он с яростью обрушился на рус-
скую армию, и Николай подумал, что таким тоном говорить
о союзниках, да еще в их же присутствии нельзя.
В маленьком, худом человечке, весившем, вероятно, не бо-
лее трех пудов, оказалось столько желчи и ненависти, что Ни-
колая, озадачило. Француз даже начал плеваться, несмотря на
всю свою субтильность и изящные манеры.
— Ваши солдаты — трусливые, завистливые собаки. Да,
собаки, и их давно пора посадить на цепь,— потеряв всякое
самообладание, выкрикнул Ниссель и вытер проступившую на
лбу испарину.
«Как он смеет так говорить о нашей армии!» — возмутился
Николай и, оглянувшись, увидел, что ни Реутова, ни штабного
генерала в комнате нет. Они ушли, не дождавшись конца оскор-
бительной речи зарвавшегося француза.
Отдышавшись, Ниссель снова начал говорить, но Николаю
было противно слушать его злобные выпады, и он, не стараясь
даже сделать это незаметно, вышел из комнаты.
Он нагнал Реутова уже на улице.
— Прохвосты! Мерзавцы! Как они смеют! — неистовство-
вал генерал.— Мы их спасали, миллионы солдат для них по-
жертвовали, а они... Барышники! Американцы, те даже не
стесняются. Чуть что, доллары предлагают... А эти, францу-
зишки и англичане, считают, должно быть, что осчастливили
нас старой амуницией и пароходом со снарядами... И потому,
мол, можно с нами говорить, как с неграми... О том, где ты,
не спрашиваю,— вскинул он на племянника свои старческие
глазки,— от хорошей жизни ты бы сюда не заявился. Так же,
386
как не пришел бы и я. Но какой дурак! — остановившись по-
среди мостовой сказал Реутов.
— Кто? — машинально спросил Николай.
— Я, конечно. А то кто же? — невозмутимо признался ге-
нерал.— Поверил, понадеялся, старый дурак, на европейскую
демократию да на американских республиканцев. На старости
лет в революционеры полез — и получил по мордасам. Хорошо
еще, что кондрашка меня там же на месте не хватил. Ладно,
я в эту игру больше не полезу. И никуда не пойду-с. А знаешь,—
пригнулся он к уху племянника,— я все-таки думаю, что ни-
какой мы не цвет... нации, или как там об этом говорится...
Чепуха! На все лады твердили: дворянство, интеллигенция, пе-
редовые слои общества! .. Культурой своей гордились, а на по-
верку оказались дермом... Да, дермом! — грубо повторил он.—
Ну, прощай. Искать тебя не буду. У тебя свой путь, у меня —
свой,— бросил он и, торопливо пожав Николаю руку, с неожи-
данным в его возрасте проворством вскочил на подножку прохо-
дившего мимо трамвая.
П
<
В воскресенье 22 октября за обедом внезапно раздались
мощные звуки медных труб — в юнкерской столовой заиграл
оркестр.
Несмотря на голод, давно выстраивавший у столичных бу-
лочных длиннейшие хвосты, по утрам и к вечернему чаю юнкера
получали белоснежные булочки, выпеченные училищными пе-
карями. Традиционная солдатская каша подавалась с хрустя-
щими на зубах шкварками, наваристый борщ и не снился ото-
щавшим петербуржцам.
Торжественные обеды с музыкой, спешная починка испор-
ченных пулеметов и появление совершенно новых «максимов»,
привезенных из арсенала,— все это не могло не бросаться
в глаза.
Юнкеров к чему-то готовили, и Владимир поторопился рас-
сказать об этом Филонову, когда во вторник утром, отпросив-
шись у ротного, пришел на Литейный.
— Пожалуй, убедительнее агитации за режим Керенского
не придумаешь. Особенно, если учесть политическое невежество
юнкеров,— насмешливо сказал Филонов.— Ну-с, а мы все же
иначе агитируем. Не забудьте, кстати, литературу получить.
Правда, туго с ней, немедленно все расхватывают, так что уж
на многое не рассчитывайте...
Пока Немешаев получал давно обещанную литературу —
тощую пачку жиденьких, на газетной бумаге напечатанных бро-
25*	387
шюр,— рядом заговорили о том, как минувшей ночью Керен-
ский попытался закрыть «Рабочий путь».
— Форменное сволочье,— болезненно кашляя, возмущался
кто-то за спиной Владимира,— только мы в машину номер спу-
стили, ан, глядь, милицейский комиссар заявился * и с ним
юнкерье...
Немешаев обернулся. Говоривший был в слежавшейся бли-
ном кепке и засаленном пиджаке, болтавшемся на костлявых
плечах. Землистый цвет лица и впалая грудь обличали типо-
графского рабочего, отравленного свинцом.
— Да-с, приходят они, комиссар этот и юнкерье,— продол-
жал рабочий,— у комиссара морда во! Кричит, сукин сын, что
твой пристав, и ордер кажет на закрытие газеты. Метранпаж
у нас сурьезный мужик, из подпольщиков, ну, тот робеть не
стал, а напрямки спрашивает: «По какому такому полному
праву? Чей ордер? Признаем только власть Военно-революцион-
ного комитета. Катитесь вы, говорит, к такой-то матери с вашим
ордером. И с Керенским заодно». Юнкера, конечно, никаких
резонов не принимают, безобразничать начали, стереотипы по-
разбивали и тому подобное... А тут народ начал подходить,
заводские ребята, ну и из Красной гвардии кой-кто... Ну и да-
вай юнкерей теснить... Да и то сказать, в прежнее время к фа-
раонам не питали такой злобы,— сделав ударение на последнем
слоге, сказал рассказчик и, брд^ив нечаянный взгляд на погоны
Немешаева, запнулся.
— Свой это. Сам видишь, литературу получает,— заметив
враждебный взгляд рабочего, поспешил пояснить кто-то из со-
трудников «военки».
— Раз свой, тогда не о чем говорить,— просветлел рабо-
чий.— Стало быть, видят товарищи, какой ералаш получается,
в комитет дали знать. А оттуда в Смольный звонить начали,
подмогу просить. Тем временем и солдаты подошли... Наши...
из Литовского полка,— продолжал рассказчик,— а там и бро-
невик подкатил. Тоже наш, большевицкий. Ну, юнкера сами
видят — нашла коса на камень, не только штаны, голову поте-
ряешь. .. Побили они стереотипы, кое-чего еще подпортили и
смылись. Словом, остался Керенский ни при .чем. А газета, ко-
нечно, вышла...
Рассказчик достал из-за пазухи несколько сложенных вчет-
веро, влажных еще номеров «Рабочего пути». Газету тут же
расхватали.
— Началось! — негромко сказал стоявший рядом вольно-
определяющийся и потрогал рукой оттягивавшую поясной ре-
мень кобуру с револьвером.
«Неужели началось?» — про себя повторил Немешаев и, за-
жав подмышкой полученные брошюры, вышел на улицу.
388
Литейный проспект удивил его своим непонятным спокой-
ствием. Казалось, в городе ничего не происходит. Шел трамвай,
облепленный солдатами, часто без погон и кокарды на выцвет-
шем картузе. На высоких козлах облупившихся пролеток кле-
вали носом извозчики в набитых ватой поддевках и смешных
цилиндрах. У закрытой булочной стояла длинная очередь. На
круглой рекламной тумбе огромным лишаем розовела афиша
только что открытого фарса...
Владимир дошел до Литейного моста. Набухшая, черниль-
ного цвета Нева катилась мимо гранитных устоев. По ту сто-
рону моста начиналась заселенная рабочим людом Выборгская
сторона, но и там не было видно никаких признаков начавше-
гося восстания. Левее моста серели мощные стены Петропавлов-
ской крепости. Поблескивая позолотой, высоченный шпиль со-
бора сразу, как в вату, уходил в нечистые осенние облака. Пра-
вее лощеный гранит набережной уступал место земляному
спуску к воде, и пришвартованные к берегу, просмоленные до-
черна лайбы, и шаланды придавали этой части города необычно
провинциальный вид.
Через мост навстречу юннеру, волоча за собой полевую
кухню, шла снаряженная по-походному неизвестная воинская
часть, и Владимир не сразу понял, что это рота «дамского»
батальона, как в обиходе язвительно величали женский «ба-
тальон смерти».
Рота была укомплектована полностью и потому, растянув-
шись во всю длину Литейного моста, производила внушитель-
ное впечатление. Месяцы настойчивого обучения строю и по-
стоянной муштры сделали свое: рота шла, четко печатая шаг
и в ниточку выравняв штыки взятых на плечо трехлинеек. По-
началу казалось, что это шагают настоящие солдаты: положен-
ная дистанция между шеренгами и взводами строго соблюда-
лась; никто не сбивался с ноги; грубые солдатские шинели были
туго подпоясаны, снаряжение пригнано.
Но скоро глаз начинал примечать неестественно высокую, не
без умысла выпяченную грудь, кокетливо подстриженную
челку, похабно виляющий зад, подведенные бесстыжие глаза,
и шагавшая через мост рота уже ничего, кроме отвращения, не
вызывала.
На узких тротуарах моста толпился любопытствующий на-
род, больше рабочие с Выборгской.
— К Зимнему идут,— раздавалось в толпе.
— Керенский на подмогу вызвал...
— Ишь ты, всех... с Невского и Лиговки собрали,— бросал
кто-нибудь жесткое площадное слово.
— Чего говорить,— подхватывал второй,— на панели те-
перь не очень-то заработаешь, вот они в штаны и вырядились.
389
Немешаев глянул на проходивших мимо него ударниц, и
вдруг на правом, отдаленном от него фланге шагающей роты
ему неожиданно померещилось нежное лицо Нины.
Он, кажется, не ошибся. Это был ее правильный и. спокой-
ный профиль, тонкие, порой кажущиеся злыми губы, ее во-
лосы, выбившиеся из-под солдатского картуза.
Рота шла быстрым строевым шагом. Пока Владимир успел
собраться с мыслями, Нина исчезла, и сколько он ни искал ее
в утомительно однообразных рядах, все спины казались ему
одинаковыми и точно так же над закинутыми несколько назад
головами отсвечивали сталью тщательно выравненные штыки.
Немешаев решил, что обознался, и, миновав мост, сел на
трамвай и добрался до училища. .
Он едва успел спрятать в шкафчик полученную литературу,
как среди юнкеров прошел встревоживший всех слух об отмене
увольнения в городской отпуск.
Уходя в город, юнкер должен был иметь при себе постоян-
ный билет с указанием фамилии, училища и роты. Картонные
билеты эти хранились в особой комнате и выдавались дежур-
ным офицером. Отмена отпуска обрекала юнкеров на сидение
взаперти в опостылевших стенах училища. Теперь, когда в Пи-
тере начинались бог весть какие события, это представлялось
нестерпимым.
Спустя час Немешаева позвали получать боевые патроны.
Закладывая в кожаные подсумки липкие от нестертого масла
обоймы, Владимир приметил в каптерке ящик с гранатами,
только что доставленный из оружейного склада.
Еще не кончилась раздача патронов, как по ротам поползли
новые слухи. Передавали, что большевики начали обещанное
восстание. Говорили, что Керенский приказал развести мосты
через Неву, чтобы отрезать рабочие окраины от центра.
Строевые занятия прекратились. Лекции отменили. Офи-
церы держались странно и очень скоро куда-то исчезли. В про-
сторном здании бывшего ресторана остались лишь младший
офицер восьмой роты Алабушев и командовавший седьмой ро-
той капитан, грубый и наглый солдафон, открыто хваставшийся
своими монархическими убеждениями.
Раздумывая, как передать Астахову полученную литературу,
Владимир прошел в спальню. На койках валялись юнкера. Не-
которые даже не сняли сапог. Кто-то вполголоса говорил соседу
по койке, что все равно не выдержит и сбежит в город.
— Немешаев, к прапорщику Алабушеву! — появляясь в две-
рях, приказал дневальный.
«Зачем я ему понадобился?» — недоуменно подумал Вла-
димир.
390
Молодой казавшийся совсем мальчишкой из-за своих све-
жих, не тронутых бритвой щек, прапорщик Алабушев давно уже
питал к Владимиру не совсем понятное, хотя и непреодолимое
почтение. Возможно, что этому способствовала принадлежность
юнкера к тем самым большевикам, которых прапорщик не по-
нимал и боялся больше, нежели самого начальника училища.
Он даже не осмеливался выговаривать Немешаеву за демон-
стративную неявку на занятия. А однажды, когда засидев-
шийся допоздна Владимир проспал подъем, прапорщик сам
пришел будить его и виновато сказал: «Между нами, господин
Немешаев, я не стал бы вас беспокоить, если бы не ротный...
А вдруг хватится».
Но они были так же далеки друг от друга, как и в день при-
бытия Немешаева в училище, и с тем большим недоумением
Владимир постучал в комнату дежурного офицера.
— Войдите,— раздался голос, и, перешагнув порог, Неме-
шаев доложил о своем приходе.
Алабушев торопливо закрыл дверь и, заметно конфузясь,
сказал:
— Извините, господин Немешаев, что я вас потревожил. Но
дело такое... Никак нельзя при посторонних... А в роте обя-
зательно кто-нибудь услышит... и насплетничает... Да вы са-
дитесь, ради бога...
Усадив юнкера, он в явном волнении забегал вокруг стола.
— Понимаете, господин Немешаев, позавчера вызвали
в главный штаб,— решился он наконец,— не меня, всех офице-
ров петроградского гарнизона... Конечно, в секретном по-
рядке и только желающих... Предложили явиться... На слу-
чай переворота. Получить оружие... Ну я и пошел с нашими,
ну и из павлонов кое-кто...
«Зачем он мне это рассказывает?» — удивился Немешаев.
— Представьте, очередь за револьверами стояла,— продол-
жал прапорщик,— я и стал... Правда, пустяки пришлось
стоять... Зато, глядите, какой наган получил... Французский,
новехонький.
Он вынул из ящика письменного стола небольшой сверток
и, развернув газету, показал совершенно новый вороненый
револьвер, весь еще в густой заводской смазке.
— Иные офицеры ухитрились по три раза становиться. Та-
кие ловкачи! Но я не умею... Неловко все-таки... Вот только
и достался, что этот... Но он тоже, я думаю, кое-чего стоит...
Триста дадут? — обеспокоенно спросил он.
— Не знаю. Никогда не продавал,— пожал плечами Вла-
димир.
— Взяли бы вы револьвер себе... Я вам, как своему чело-
веку, за полцены уступлю,— молящим голосом сказал Алабу-
391
шев.— У вас ведь переворот предстоит, а у меня прямо зарез...
Хоть тресни, а сотнягу надо сегодня же раздобыть. Проигрался
вчера в шмен де фер, задолжал одному поручику, а он грозится,
что морду публично набьет, если не отдам... Ну как, берете?
— Кое-какие деньжата у меня найдутся. Не знаю только,
хватит ли...— неуверенно сказал Немешаев.
— Да вы берите, спасибо" потом скажете. Такая вещь, и
в самое время,— заволнов*ался прапорщик,— а в случае чего
я вам часть денег и в долг поверю.
Боясь, как бы сделка не сорвалась, Алабушев начал щел-
кать курком, показывая безупречное состояние револьвера.
— Хорошо, я беру,— согласился Немешаев и начал рыться
в карманах.
Всех денег, включая заменявшие мелкую монету разменные
марки, набралось восемьдесят семь рублей тридцать пять
копеек.
Обрадованный прапорщик сам вытер покрывавшее револь-
вер масло. Два рубля с мелочью он великодушно оставил Вла-
димиру на папиросы, а остальные с плохо скрытой жадностью
собрал в кучу и поспешно спрятал.
— Погодите, я ведь и полсотни патронов получил. Ладно,
берите их просто так, впридачу,— расщедрился прапорщик и,
передав Владимиру две нарядные коробочки с патронами, про-
водил его до двери, очень довольный совершенной сделкой.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
I
С направлявшейся к Зимнему дворцу ротой женского «ба-
тальона смерти» действительно шла Нина Гусева.
В батальоне благодаря Савинкову Нина была на особом по-
ложении. Даже командовавшая батальоном прапорщик Боч-
карева заискивала перед ней. Нина неделями не бывала в ка-
зармах и переодевалась в столь привлекавшую ее прежде воен-
ную форму только в те редкие дни, когда почему-либо решала
поехать в перебравшийся в Левашево батальон.
Близость к управляющему военным министерством делала
свое, и Нина, к зависти случайных подруг по батальону, на-
шила на погоны унтер-офицерские лычки.
От Савинкова же она узнала, что батальону будет поручена
охрана Зимнего дворца. Боев не предполагалось, Савинков обе-
щал, что Смольный будет раздавлен раньше, нежели больше-
вики поднимут восстание.
39?
В Зимнем дворце, в котором расположилась рота, все оказа-
лось на редкость будничным. Во многих залах, точно в казарме,
стояли железные крйки, валялись соломенные матрацы, было
полно мусора и бумажного хлама. В огромных покоях были
нагромождены друг на друга ящики с дворцовым имуществом,
предназначенным к отправке.
Войск во дворце было немного, hq следы военного постоя
виднелись всюд^. И никого не удивлял ни солдатский котелок
на инкрустированной крышке старинного секретера, ни шелко-
вая обивка, содранная на портянки.
Напротив дворца в главном штабе трещали пишущие ма-
шинки, через дворцовую площадь шли равнодушные прохожие,
на недалеком Невском невозмутимо позванивали трамваи, и
Нина решила, что Савинков прав — ничего интересного в Зим-
нем не предвиделось.
Решив отпроситься, Нина пошла к ротному. Несмотря на
погоны прапорщика, ротного командира за глаза, а то и в глаза
называли Манькой. Это была женщина лет двадцати пяти
с наивными, совершенно детскими глазами и голосом пропойцы.
— Не хочешь оставаться, иди,— равнодушно сказала
Манька, потрогав темляк своей офицерской шашки. Она пред-
почитала всем говорить «ты» и не обижалась, когда с ней обра-
щались так же.
Нина откозыряла и, оставив в отведенных роте покоях вин-
товку и подсумки с патронами, поехала домой, на Разъезжую.
В городе было спокойно, и Нина еще раз благодарно вспом-
нила Савинкова.
Она не раз пыталась разобраться в своем отношении к этому
все еще непонятному для нее человеку с невыразительным ли-
цом петербургского чиновника, с меняющими цвет глазами и
холеными, как у избалованной женщины, руками. Еще непонят-
нее была та странная власть, которую возымел над ней этот
бывший террорист.
Еще в июле она стала любовницей Савинкова. Почему-то
он назначал ей свидания в «Ницце», третьеразрядной гостинице
на Измайловском проспекте, посещавшейся подозрительными и
случайными парочками.
Савинков был первым мужчиной, которого она знала, и
хотя физическая близость эта ничего, кроме отвращения,
у Нины не вызвала, он безраздельно владел ее волей и мыслями.
Владимир, которого она еще не так давно считала своий
женихом, был забыт. Нина могла неделями не вспоминать
о нем, ей давно уже не было никакого дела до бывшего репе-
титора ее младшего брата...
На Разъезжей было холодно и угрюмо. Нина велела гор-
ничной протопить в столовой и у себя в комнате. Наложенные
393
загодя в печь сухие березовые дрова шумно затрещали, но даже
у весело запылавшего огня Нина чувствовала себя попрежнему
зябко и неуютно. В огромной квартире не было никого из до-
машних. Николай то пропадал на Юго-западном фронте, то
вдруг объявился совсем рядом, в Гатчине и, хотя оттуда до
Разъезжей было рукой подать, только раз на полчаса заявился
домой. Петй все еще находился у анархистов. Отец вышел в от-
ставку и, уйдя с министерского поста, заседал в Петроградской
думе и каких-то комиссиях.
Не зажигая электричества, Нина приоткрыла чугунную
дверцу кафельной печки. В охваченной красным отблеском ком-
нате сделалось теплее, и все-таки для того, чтобы согреться,
пришлось прилечь и с головой укрыться теплым оренбургским
платком.
Хотелось уснуть, но сон не шел. Кутаясь в платок, Нина
прошла к телефону и позвонила Беренду, чтобы узнать, высту-
пят ли владимирцы. Портупей-юнкер должен был знать о на-
строениях и в других военных училищах.
Беренда в роте не оказалось. Вернувшись в комнату, Нина
прилегла и на этот раз незаметно уснула. Разбудил ее голос
отца.
Аркадий Сергеевич давно уже вернулся домой и успел пе-
реодеться в стеганый на вате халат, крытый дорогим, но без-
вкусным шелком.
— Ты спала, Нина? — спросил он, повернув выключатель.
Щеки и нос присяжного поверенного были неестественно
красны, голос необычно громок, и даже спросонок Нина по-
няла, что отец пришел навеселе.
Тотчас же она разглядела в не очень твердой руке Арка-
дия Сергеевича прикрытую переведрутым бокалом початую
бутылку мадеры.
— Напрасно ты пьешь, папа. С твоим сердцем...
— А ч-черт с ним, с с-сердцем. И не обращай в-внимания
на то, что я подшафе...— заплетающимся языком сказал Гу-
сев,— оттого и пью, что тошно... Все равно Россия тю-тю...
— Что? — переспросила Нина, стряхивая остатки сна.
— А то... Б-была Россия и вся в-вышла,— сказал Арка-
дий Сергеевич и, поставив бокал на туалетный стол, наполнил
его вином.— Да, Нина, Россия тю-тю, и мы с ней,— пьяно
всхлипнул он.
Он присел в ногах у дочери и, несмотря на одолевавший
его хмель, начал довольно связно выкладывать новости, кото-
рыми был начинен.
— П-понимаешь, Нина, завтра открывается В-второй съезд
Советов, и он н-нам всем задаст перцу. И в первую очередь
этому выскочке.
394
Нина знала, что у отца были трения с Керенским, из-за
которых он и вышел в отставку. С этого времени Аркадий
Сергеевич иначе, как выскочкой, своего бывшего патрона не
называл. Но Нину удивило не это презрительное прозвище,
а странный жаргон, на котором вдруг заговорил отец, щего-
лявший своей адвокатской, округленной и кудреватой речью.
«Он совершенно пьян»,— решила она и вдруг поняла, что
дело не в подпитии, в \отором находится отец, а в каком-то
другом, более глубоком возбуждении.
— А почему, Нина? — нетвердо спросил Гусев и сам же
ответил: — Все п-потому, чток эт-тот прохвост прошляпил...
Мы ан-ти-монию разводим и бЬем б-баклуши, а они д-дей-
ствуют...
И, то неожиданно трезвея, то снова оказываясь во власти
пьяного угара, присяжный поверенный рассказал, что боль-
шевистское выступление произойдет завтра, 25 октября, с тем,
чтобы съезд Советов смог тут же объявить о создании нового
правительства...
— П-понимаешь, большевистского! С Лениным во гла-
ве!— схватился за голову Гусев.
Отец был отлично осведомлен. По его словам, пользуясь
тем, что Керенский трус и болтун, большевики подтянули к
Смольному несколько тысяч вооруженных до зубов матросов
и красногвардейцев и поставили у входа в институт пушки и
броневики. Теперь Смольный — крепость, которую голыми ру-
ками не возьмешь. Наконец в Питер вернулся Ленин...
— Да, Ленин,— с пьяной глубокомысленностью повторил
Аркадий Сергеевич.— На месте этого выскочки я бы первый
вступил в переговоры и предложил Ленину и другим больше-
вистским лидерам министерские портфели...
— Что за ахинея, папа! — удивленно привстала Нина, и
тут только до нее дошло самое главное из того, о чем, все
еще прикладываясь к бутылке, рассказывал отец.
«Ленин в Питере! Знает ли об этом о н?»
Даже в мыслях своих Нина никогда не называла Савин-
кова ни по имени, ни по фамилии.
— Ничего не сошел... Пока в полном своем уме,— огрыз-
нулся Гусев,— лучше сегодня договориться, чем завтра поле-
теть вверх тормашками...
Он снова всхлипнул и начал доказывать, что у Временного
правительства нет ни власти, ни военной силы для того, чтобы
бороться с большевиками.
Не слушая протестов дочери, Аркадий Сергеевич притащил
из буфета еще одну бутылку мадеры и быстро разделался и
с ней. Он просидел в комнате дочери допоздна, глаза у Нины
слипались, и уже сквозь дрему она слушала осипший с пере-
395
поя .го^ос отца, развивавшего какие-то фантастические про-
екты нового коалиционного правительства, включающего боль-
шевиков и, конечно, сформированного без этого выскочки Ке-
ренского. .. В этом правительстве он, Гусев, охотно участво-
вал. бы. А Ленин? Что Ленин? Он тоже в свое время входил
в сословие и был приписан как помощник присяжного пове-
ренного ко всеми уважаемому Волькенштейну...
Когда Нина проснулась, отец еще спал, хотя старинные
английские часы в столовой и пробили половину одинна-
дцатого.
Припомнив рассказ отца и подумав о том, что у Зимнего
могут произойти неожиданные события, Нина почувствовала
угрызения совести и решила вернуться в роту. Она попыталась
созвониться с Берендом, но вместо телефонистки со станции
ответил чей-то охрипший бас.
Нина попросила соединить ее с Владимирским училищем —
станция обычно давала его без номера,— неизвестный ответил
грубым ругательством, и она растерянно выронила трубку.
Решив, что ее с кем-то ошибочно соединили, Нина дала от-
бой и, снова повертев ручку телефонного аппарата, сердито
крикнула в упорно молчавшую трубку:
— Алло, барышня! Почему вы не отвечаете?
В трубке послышалось какое-то шипение, и вдруг все тот
же злобный бас спросил Нину, чего ей надо. И тут только
Нина догадалась, что телефонная станция занята больше-
виками.
«Надо ехать в Зимний, в роту»,— поняла она, хотя внезап-
ный испуг холодком прошел по ее онемевшей спине.
Она пересилила страх и начала одеваться. Взяв со стула
сброшенные накануне солдатские шаровары, Нина подошла
к туалетному столу.
От натопленной печки в комнате стало тепло, Нина уже
не зябла, хотя и стояла в прозрачном, состоявшем чуть ли не
из одних кружев белье. Дорогое, из тончайшего линобатиста,
с настоящим валансьеном белье всегда было слабостью Нины,
и теперь, натягивая на ажурные чулки и пышные воланы пан-
талон грубые солдатские шаровары, она не могла без улыбки
глядеть на свое утроенное зеркалами отражение.
Неумело намотав поверх шелковых чулок портянки, чтобы
не соскальзывали сапоги, Нина спрятала кружева и ленты на-
душенной сорочки под зеленовато-желтое сукно неуклюжей
гимнастерки, и вот уже перед ней стоял похожий на мальчика
солдат с нашитыми на рукав черепом и костями.
Пока она одевалась, прошло порядочно времени. Отец на-
конец проснулся и, полуодетый, рылся в огромном, как и все
в квартире, буфете — искал, чем бы опохмелиться.
396
Лицо его после вчерашних излишеств отекло, глаза за-
плыли. Он привычно подставил дочери щеку для поцелуя и тут
только уразумел, что Нина переодета в военную форму и
куда-то собралась.
— Не делай глупостей. И сейчас же сними все это,— мор-
щась от головной боли, простонал он и схватился за виски.
— Это мой долг, \апа,— с деланой твердостью сказала
Нина.	\
За окнами стоял промозглый осенний день, и ей очень не
хотелось выходить на улиц^к с которой доносились одинокие
выстрелы.
— Ты слышишь? Стреляют. Уже . началось, и я все это
предвидел,— взволнованно сказал Гусев.— Нет, нет, надо до-
биться соглашения. Любой ценой. Пойти на компромисс, на
любые уступки. Лишь бы не пролилась кровь. Я поеду в думу.
Как гласный, я поставлю вопрос. Мы выберем депутацию. Из
самых уважаемых, самых именитых людей, известных всей
стране. Да, да, графиню Панину, ну меня, ну еще кого-нибудь.
И поедем к большевикам. В Смольный. Надо предотвратить
кровопролитие!..
Мысль о соглашении с большевиками, необходимость кото-
рого он доказывал дочери вчера, все с большей силой овладе-
вала Аркадием Сергеевичем, и он уже начал забывать о том,
что Нина собралась в батальон.
— Да, я сейчас же поеду в думу,— воодушевился он.—
Впрочем, какого черта поеду? На чем? — ужаснулся он.— Я
спрашиваю тебя: на чем? Когда трамваи не ходят, когда все
стало, когда в городе восстание... Когда вот-вот прольется
братская кровь,— всхлипнул он, хотя был еще трезв.
Мысль о кровопролитии всегда вызывала у него слезы.
И, забыв обо всем, кроме новой, пришедшей давеча идеи, он
с неожиданной для его грузной фигуры стремительностью по-
спешил в спальню одеваться...
Добраться до Зимнего было не так просто, как представ-
ляла себе утром Нина. Больше всего мешала эмблема «ба-
тальона смерти», нашитая на рукаве не только гимнастерки,
но и шинели. Какой-то матрос задержал ее, но Нине удалось
вырваться и нырнуть в ближайший подъезд.
Срезав случайно оказавшимся в кармане перочинным но-
жом нашивку с черепом, Нина осторожно выглянула из подъ-
езда и, убедившись, что матроса нет, начала пробираться к
Зимнему.
Шел пятый час. Смеркалось. В невысоком моложавом сол-
дате не так просто было распознать женщину. Нина торопливо
шла, стараясь нигде не останавливаться: На Мойке у Синего
моста она наткнулась на рабочих, строивших баррикаду.
397
У многих были винтовки, на мостовой стоял пулемет. Сомне-
ваться в том, что это большевики, не приходилось. На Нину
нашла оторопь, и она чуть не вернулась домой. Сделав мучи-
тельное усилие, она успокоилась, и не чуя от страха под собой
ног, взошла на мост.
— Земляк, подсоби,— услышала она чей-то голос, но не
остановилась.— Эх ты, бессознательный елемент,— донеслось
ей вслед, но, не оглядываясь и с трудом удерживаясь от того,
чтобы не побежать, Нина зашагала к Исаакиевскому собору.
Наконец она добралась до угла Морской и облегченно
вздохнула. Выход с Морской на Мариинскую площадь был
оцеплен юнкерами.
Разглядев в неизвестном солдатике девушку и догадав-
шись, что она из ударного батальона, часовые пропустили
Нину, и она почувствовала себя среди своих.
Юнкера оказались из школы прапорщиков инженерных
войск. Почти сразу отыскалось несколько эсеров, знакомых
Нине еще по студенческим сходкам, и от них она узнала, что
школа с утра вышла к Зимнему и заняла оборону. Но одну
роту послали сюда, на Морскую, вы.бивать большевиков, еще
ночью захвативших телефонную станцию.
— Ничего нельзя понять, Нина Аркадьевна,— негодуя,
рассказывал юнкер.— Телефонную станцию охраняло Влади-
мирское. Почему ее вдруг заняли большевики? И, кажется,
без выстрела. А в Зимнем что делается! Тьфу! — в сердцах
сплюнул он.— Говорили, укреплен, создана оборона, стянуты
все военные училища и школы прапорщиков, а на самом деле
во дворце только мы, ваша рота, один взвод Константинов-
ского с трехдюймовками и несколько рот ораниенбаумских и
петергофских юнкеров. Да еще казаков ждут, но это вилами
на воде писано, прибудут ли... Говорят, казачки тоже не очень
охочи драться. И хуже всего — никакого управления вой-
сками. .. Сплошная говорильня, бестолочь и даже пьянка...
Господа офицеры налегли на дворцовые вина и лыка не вя-
жут, ни один подступ к дворцу не укреплен. Стыдно сказать,
но половина роты сюда без винтовок вышла. А. офицеры?
Свои курсовые сдрейфили, почти ни один к Зимнему не пошел,
и даже нашей ротой чужой офицер командует,— показал он
на озабоченного штабс-капитана с пухлым лицом и как бы
удивленными глазами.— Не угодно ли! Штабс-капитан Ростов-
цев. Кажется, из Владимирского военного... Не позор ли,
с чужим командиром пошли..,
Они стояли неподалеку от мрачного здания телефонной
станции. Глухие массивные ворота неожиданно приоткрылись,
и из образовавшейся щели выглянул какой-то прапорщик, оче-
398
видно большевистского Кексгольмского полка, рота которого
и захватила станцию.
— Убирайтесь-ка вы лучше подобру-поздорову! Пока мы
вас туда не отправили, где раки зимуют,— размахивая револь-
вером, пригрозил он.
Ворота захлопнулись, и Нина все с тем же знакомым юн-
кером йошла к Невскому.
— Осторожно! — предостерегающе крикнул юнкер и встре-
воженно показал на выезжавший из-за угла броневик.
— Может быть, наш? — радостно спросила Нина.
— Какое там! Большевистский,— огорченно сказал юнкер
и увлек\Нину в ближайшую подворотню.
Неуклюжая машина, не открывая стрельбы, прошла по
МорскойУ остановилась у телефонной станции и, развернув-
шись, въехала в ворота.
Выйти \на Невский не удалось. У арки главного штаба
было полно матросов, ближе к Невскому стояла пушка. Зна-
комый юнкер куда-то исчез. Вернувшись к телефонной стан-
ции, Нина решила не отставать от юнкеров и вместе с ними,
если удастся, пройти к Зимнему.
С Мариинской площади, не обращая внимания на юнкер-
скую цепь, пришел новый броневик и остановился у ворот
станции. С броневика не стреляли, но, судя по тому, как от-
хлынули юнкера, Нина поняла, что и в этой машине нахо-
дятся большевики.
— Решено снять осаду. Мы идем в Зимний,— сконфуженно
сказал внезапно появившийся юнкер,— давайте с нами, Нина
Аркадьевна...
Он побежал в строй, и Нина пристроилась к последней
шеренге.
— Рота, правое плечо вперед, марш! —донеслась команда,
и юнкера тронулись под презрительное улюлюканье невесть
откуда появившихся матросов...
Роту свою Нина отыскала в первом этаже огромного двор-
цового здания. У ударниц был измученный вид. Ночь они про-
вели между штабелями дров на цементной мостовой дворцо-
вого двора. Многие простыли и непрерывно кашляли, неко-
торые требовали смены и грозились, что покинут Зимний.
Кроме ударниц, бывшие царские покои занимали примель-
кавшиеся уже юнкера инженерной школы, пьяноватые инва-
лиды, увешанные георгиевскими крестами, и бородатые ка-
заки с желтыми лампасами на рваных шароварах.
На коврах валялась амуниция, стояли цинковые ящики
с патронами. Дорогие обои были исцарапаны штыками. Заго-
релые докрасна, заросшие порой . до глаз старики уральцы
расположились в дворцовых комнатах так, как будто остано-
399
вились иа постой в прифронтовом местечке. Бурые, давно не
стиранные портянки сушились на спинках окованных бронзой
кресел. Наборная крышка овального стола была прожжена, на
мраморной статуе висело мокрое холщовое полотенце, выши-
тое по краям.
У закрытых дверей одной из комнат шел спор, готовый
превратиться в свалку. Стоявший на часах юнкер тщетно за-
гораживал путь рвущимся к дверям казакам.
— Кто у вас старший? — возбужденно5спрашивал он.
— Всяк за себя. А тебе на што? — презрительно покосился
на щупловатого юнкера здоровенный казак со щербатым ли-
цом, на котором торчали клочья сизой от седины бороды.
— Здесь молельня! В ней сама царица молилась. Сюда
нельзя,— настаивал юнкер.
В черных, масленых глазах его был испуг, огромный казак
хватался за шашку, и юнкер не знал, как вести себя дальше.
— Жид? — подозрительно вглядываясь в юнкера, спросил
казак и сделал зверское лицо.— Ты што ж это, жидовская твоя
морда, православных християн в молельню не пускаешь! Мне,
може, умирать вскорости, оттого и охота в последний раз по-
молиться.
Казак был во хмелю и не столько хотел молиться, сколько
рад был поглумиться над нерусским юнкером. Сладко поры-
гивая, он тянулся к шашке и, возбуждая себя и окружавших
его казаков, надвигался на побледневшего юнкера так напо-
ристо, что коснулся грудью острия штыка.
Чем кончился скандал, Нина не знала. В конце коридора
мелькнула знакомая фигура командира роты.
— Господин прапорщик, унтер-офицер Гусева явилась в
ваше распоряжение! — отрапортовала Нина.
Манька взяла под козырек и устало сказала:
— Будешь при мне... Для связи... с энтими... которые
министры...
Женщина-прапорщик была малограмотна, и Нина не могла
взять в толк, почему эту ругавшуюся матерными словами,
пьющую неразбавленный спирт потаскушку произвели в офи-
церы.
II
Министра иностранных дел Нина нашла в Белом зале.
В отличие от многих уже захламленных дворцовых гостиных
и комнат, здесь, в этом отделанном под белый .мрамор, свер-
кающем позолоченной бронзой, величественном зале сохраня-
лось прежнее великолепие, и только затоптанный дочерна сол-
400
датскими сапогами и покрытый шелухой от семечек паркет
напоминал о военном лагере, в который вдруг превратился
Зимний.
Шел митинг. Зал был переполнен. Митинговали школы
прапорщиков, прибывшие из Ораниенбаума и Петергофа. На-
хмуренные, недовольные лица юнкеров не предвещали ничего
хорошего. Юнкера курили, многие щелкали семечки и жевали
выданный в Зимнем хлеб./
Ораторов, выступавши^ за поддержку Временного прави-
тельства, слушали плохр/свистели и не давали говорить. Ти-
шНна в зале наступал^ только тогда, когда кто-либо из юн-
керов^наотаивал на том, что оставаться во дворце бес-
смысленно, раз даже Керенский и тот покинул Зимний.
После такого выступления наступившая было тишина стре-
мительно взрывалась, и зал как бы раскалывался надвое.
Большинство яростно хлопало, меньшинство начинало вопить
о продавшихся большевикам и немцам изменниках.
Когда Нина вошла в зал, какой-то штабс-капитан с адъю-
тантскими аксельбантами на кителе уверял юнкеров, что Ке-
ренский вместе с идущими на подмогу войсками находится
в сорока верстах от Питера.
— Врет, сволота! — угрюмо обронил стоявший неподалеку
юнкер, выслужившийся, судя по простому крестьянскому лицу,
из рядовых.— Мало нашего брата в окопах полегло! Так еще
и тут неизвестно для чего под пули лезть...
Черные сюртуки министров бросались в глаза, и, отыскав
Терещенко, Нина решительно протиснулась к нему.
Терещенко еще до революции бывал на Разъезжей,— отец
жил широко и охотно принимал у себя всех, кто почему-либо
всплывал на поверхность давно неспокойного политического
моря.
Как-то Нина сидела, за ужином рядом с нынешним мини-
стром, и он откровенно ухаживал за ней весь вечер. Тогда он
показался ей не очень далеким молодым человеком, не бле-
щущим в обществе ничем, кроме отличных манер и умения
одеваться по последней английской моде.
Теперь это был один из наиболее видных членов Времен-
ного правительства, и, отдавая ему рапорт, Нина ловила себя
на мысли, что никакой он все-таки не министр.
Сохранивший свой безупречно барский вид, Терещенко с
деланым жаром потряс руку Нины и, сообщая голосу взвол-
нованный тембр, попросил ее передать женскому батальону
горячую благодарность правительства.
— Пройдите к коменданту обороны и передайте ему от
моего имени, чтобы роту нарядили для личной охраны членов
правительства. Мы находимся в Малахитовом зале,— сказал
26 Две семьи
401
он уже обычным своим тоном и торопливо набросал несколько
строк на вырванном из записной книжки листке.
— Я предпочел бы, Нина Аркадьевна, встретиться с вами
в другой обстановке,— галантно сказал министр, подчеркивая
свое внимание тем, что не забыл ее имени.— Как здоровье
уважаемого Аркадия Сергеевича? — осведомился он.— Прошу
передать ему мой сердечный привет и всяческое уважение...
И я и мои коллеги до сих пор сожалеем Х)б его уходе с по-
ста. .. Постараюсь в ближайшее же время засвидетельство-
вать это лично...
Все эти вежливые слова Терещенко произнес, даже не пр-
нижая голоса. Но они настолько не вязались с тем, что дела-
лось в Зимнем, что Нине стало не по себе. За непомерно
большими, не имевшими, казалось, простенков окнами дворца
трещали выстрелы. Стреляли и со стороны Адмиралтейства,
и с Миллионной, и из-под арки главного штаба. У скопив-
шихся в зале юнкеров были потные лица, и митинговали они,
не выпуская заряженных ружей из рук. Перед дворцом были
построены баррикады из дров, стоявших штабелями на пло-
щади.
«Позирует»,— решила Нина и вдруг поняла, что мини-
стром иностранных дел Временного правительства руководит
другое. Он, как и многие другие, видимо, не принял пока
всерьез того нового, что пришло в страну после падения ди-
настии. Революция казалась ему игрой, которая вот-вот кон-
чится, Временное правительство — чем-то не только быстро-
течным, но и игрушечным; даже собственное назначение
Терещенко воспринимал как некую браваду и потому так лег-
комысленно относился к тому, что надвинулось на Зимний
дворец...
«Что ж, поиграли — и хватит,— вероятно, рассуждал он,—
пусть теперь поиграют большевики... Потом, может быть,
опять будем играть мы, потом еще кто-нибудь, пока не придет
настоящий хозяин, тот, кто хотя и оскандалился вконец,
но все-таки столетиями управлял огромной страной...»
«То-то он так спокоен»,— поняла Нина, и ее охватило чув-
ство гадливости. Холодно улыбнувшись, она простилась с ми-
нистром.
Комендантом обороны в Зимнем называли офицера, кото-
рому Временное правительство поручило командование всеми
воинскими частями, стянутыми во дворец.
Отыскать его было еще труднее, нежели министров. Юн-
кера утверждали, что во дворце насчитывается больше тысячи
комнат и чуть ли не вдвое больше дверей. Ни указателей, ни
стрелок на дверях не было, назначенные для связи юнкера
сбивались с ног, человек, незнакомый с планировкой дворца,
402
рисковал заблудиться в лабиринте бесчисленных комнат, ко-
ридоров, галерей и лестниц; хорошо знавшая дворец остав-
шаяся от царского режима челядь одинаково • презирала и
большевиков, и 'Керенского и только путала мечущихся по
Зимнему вооруженных людей.
Ни у кого из офицеров плана дворца не было, никто не
представлял, где противник и откуда он может атаковать.
Проникнуть в Зимний можно было со стороны Зимней Ка-
навки, через никем не охраняемый Эрмитаж, с Дворцовой на-
бережной и с Миллионной; юнкера и ударницы не знали тол-
ком, с кем и где драться, да драться всерьез никто и не соби-
рался. Нина поняла это, еще не побывав на юнкерском
митинге в Белом зале.
Она попыталась найти коменданта. Ее посылали с лест-
ницы на лестницу, с этажа на этаж. Неожиданно она попала
в портретную галерею и увидела юнкеров, храпевших под по-
темневшими портретами русских венценосцев.
Нина растолкала одного из них и спросила, как найти
коменданта.
— А пошел ты со своим комендантом! — сонно выругался
юнкер, приняв ее за солдата.
Кто-то направил Нину на обширный дворцовый двор, где
между поленницами стояли снятые с передков орудия. У ору-
дий толпились мрачные юнкера.
Коменданта не было и во дворе. Но пока Нина обыски-
вала проходы между штабелями дров, орудия поставили на
передки, мощные кони рывком вытащили их на площадь, и
батарея на рысях помчалась по Миллионной.
— Куда вы, товарищи? — жалобно спросила Нина у за-
мешкавшегося юнкера.
— Уходим,— узнав в солдате ударницу, сказал юнкер,—
сами не понимаем почему. Да и вообще тут такое де-
лается. ..—^безнадежно махнул он рукой и, вскочив на ло-
шадь, помчался догонять исчезнувшую в темноте батарею.
Незнакомый поручик посоветовал Нине поискать комен-
данта в офицерском собрании.
У высоченных дверей большого зала стоял важный при-
дворный лакей\в чулках и цветном фраке. Бритое, в кро-
хотных, как у старого актера, морщинках лицо его было
величественно и невозмутимо, словно в зале шел обычный
дворцовый прием. Не заметив солдатских погон Нины, он при-
вычным движением распахнул тяжелые двери. Нину обдало
запахом винного перегара, настолько резким, что она отшат-
нулась.
— Прапорщик, валяйте сюда! Здесь свободный стул,— об-
ращаясь к Нине, крикнул сидевший ближе других чернявый
26*
403
подпоручик.— Извиняюсь, мадемуазель,— пьяным голосом
сказал он, распознав в ней девушку, и, пошатываясь, поспе-
шил к дверям.— Пра-ашу разделить компанию...
Он насильно усадил Нину рядом с собой; и пока ей уда-
лось вырваться, она сумела кое-как разглядеть, что делается
в этом превращенном в офицерское собрание украшенном по-
золоченной резьбой и лепкою зале.
В глазах рябило от офицерских погон, золотыми и сереб-
ряными язычками вспыхивавших в сизоватом тумане табач-
ного дыма. Потом глаз начал различать возбужденные, чаще
хмельные лица, осоловелые глаза, взмокшие, словно покры-
тые лаком лысины. Многие офицеры были в шинелях нарас-
пашку, казаки щеголяли в лихо заломленных папахах, у не-
которых за плечами висели карабины, кое у кого за ремень
офицерской портупеи была засунута отливавшая серебром бу-
тылочная граната. Слышался напоминавший гуденье шум,
в котором не сразу можно* было различить хриплый голос, гру-
бый хохоток, звон разбитого бокала, дребезжанье посуды,
звяканье вилок и ножей...
— Все чушь и совершеннейшая чепуха,— пригнувшись
к Нине и обдавая ее своим жарким дыханием, говорил под-
поручик.— И мне, мадемуазель, непонятно, какого черта мы
здесь. И вы... На кой вы пошли к этой Бочкаревой? Да еще
приперли сюда? ..
Цыганское лицо подпоручика поражало неестественной
бледностью — такая смертельная бледнота возникает у неко-
торых людей только под влиянием очень сильного опьянения,—
говорил он преувеличенно четко, с излишним тщанием выго-
варивая каждую букву, и Нина только по покрытым пленкой
глазам его поняла, насколько он пьян.
— Курсистка?. Наверно, бестужевка? Пардон, мадемуа-
зель, я еще не представился вам. Подпоручик Клочков. Ах, да,
что я вам хотел сказать? — перескакивал он с мысли на
мысль.— Вы, должно быть, еще не знаете, но Керенский сбе-
жал. .. Да-с, удрал из Питера. Драпанул. Компрене ву? Вчера
еще, стервец, в Совете республики клялся, что умрет на
своем посту, а сегодня смылся... Что называется, был и весь
вышел... Вы бы выпили, мадемуазель! Превосходное вино.
Из дворцовых запасов. Его императорского, так сказать, и
прочее... А насчет Керенского, так он, по-моему, должен был
сам, если не был бы дураком, передать власть Ленину.... Все
равно ее большевики заберут. А впрочем, мне и на тех и на
других наплевать. Сброшу все это,— показал он на погоны,—
вернусь к себе в Астрахань и поступлю... сторожем. Куда-
нибудь на бахчу... Куда вы, мадемуазель? — спохватился
подпоручик, но Нина была уже в дверях.
404
Подаренные отцом золотые часики она оставила дома —
смешно было навесить их на солдатскую гимнастерку,— кото-
рый час, она не знала, видимо шел восьмой или девятый.
Впрочем, ей было все равно. Странное безразличие овладе-
вало Ниной. Если бы ее спросили, почему она все-таки не по>-
кидает дворца, как это только что сделали артиллеристы, она
не смогла бы ответить.
Но ударницы были на месте, и, найдя ротного, Нина при-
вычно вытянулась и доложила о записке Терещенко.
— Ты спробуй, может, он, комендант, вместе с министрами
пребывает,— оживилась Манька. Возможность оказаться по-
ближе к министрам ее явно привлекала.— Ты и то пойми,—
продолжала она,— за зря пропадаем. Казаки и те сбежали.
«На кой он нам, говорят, Керенский! Тоже из жидов, должно».
Ведь вот заладили казаки — жиды да жиды. То про больше-
виков кричали, что там одни жиды, а то Керенского клянут
за то же. Дались им евреи... Ладно, сбегай поищи комен-
данта, а то баррикаду приказано занимать...
На этот раз Нине повезло. Комендант обороны отыскался
в Золотой гостиной, поразившей ударницу своими мозаиками
и чрезмерной роскошью. Он оказался поджарым, как скаковая
лошадь, полковником, крючковатый нос на его и без того
птичьем лице казался клювом.
— Особая охрана и м нужна, этим господам,— желчно
сказал полковник, произнося слово «господа» с презритель-
ными интонациями в голосе.— А Дворцовую площадь мне
с кем оборонять? Ни артиллерии, ни казаков, ни...
Он умолк и, сердито порвав записку министра, прислу-
шался. С улицы донесся настойчивый стук пулемета, грохнул
недалекий залп, потом второй, третий...
— Слышите, в атаку идут. А у нас... Передадите в роту,
чтобы выполняли прежний приказ,— бросил он на ходу и
куда-то пропал.
Когда Нина вернулась в расположение роты, стрельба
стихла. Во дворце то гас, то снова вспыхивал ослепительный
свет.
Неожиданная тишина в недавно еще шумном коридоре
неприятно поразила Нину. Ни Маньки, ни ударниц на месте
уже не\ыло.
Нина\ыбежала на лестницу и, задыхаясь, спросила у
взбиравшегося наверх штабс-капитана, не видел ли он удар-
ной роты.
— Сдалось бабье, чтоб их...— выругался штабс-капитан,
и Нина узнала в нем-офицера, который давеча так неудачно
пытался отбить с ротой юнкеров телефонную станцию.
— Как сдались? — побледнела Нина.
405
Штабс-капитан снова выругался и побежал по нарядной
лестнице, перескакивая через широкие ступени.
Нина не знала, что делать. Тяжелая винтовка, которую
она несла на ремне, только раздражала. Таскать ее было
утомительно, с непривычки мучительно ныла спина. Подумав,
Нина огляделась по сторонам. Никого из военных поблизости
не было, и, прислонив осточертевшее ружье к стене, она побе-
жала разыскивать Малахитовый зал, в котором находились
министры.
Внезапно закружилась голова, и, чтобы не упасть, Нина
села на какой-то ящик. Она не заметила, как только что пу-
стынный коридор наполнился юнкерами. Когда головокруже-
ние прошло, Нина увидела в десяти шагах от себя незнако-
мого солдата, резко выделяющегося во все еще заполнявшей
Зимний, хотя и заметно поредевшей толпе юнкеров и офицеров.
Взобравшись на один из ящиков, стоявших в коридоре, не-
известный что-то говорил сгрудившимся вокруг него юнкерам.
На солдате была небрежно сдвинутая на затылок вытер-
тая папаха, открывавшая загорелый лоб, сохранивший неесте-
ственно белую кайму там, где его прикрывал козырек фу-
ражки. Ничего примечательного ни в приземистой фигуре сол-
дата, ни в его наружности не было, кроме желтых, совершенно
кошачьих глаз, и Нина подумала, что в темноте они, как у ко-
шки, светятся призрачным фосфорическим светом.
По крепкому, словно выделанному из корневища лицу сол-
дата бродила легкая, почти незаметная усмешка, и Нине по-
казалось, что в этой мгновенно, как зарница, погасающей
усмешке, в широких жестах, которыми солдат словно подрубал
оброненные им фразы, в интонациях грубоватого голоса, нако-
нец, сквозила снисходительность, которая бывает у взрослых,
терпеливо объясняющих ребенку чересчур уж простую и по-
нятную истину.
«Большевик!» — неожиданно поняла Нина и торопливо
вслушалась.
— Имейте в виду, товарищи юнкера,— неторопливо гово-
рил солдат,— минут через пятнадцать, от силы через полчаса
«Аврора» откроет огонь. А орудия на ней, сами знаете, какие.
И Петропавловка, ежели за ум не возьметесь, тоже начнет из
крепостных по дворцу бить... Кто в окопах был, вполне по-
нимает, что это может обозначать. Будь хоть у вас укрытие,
блиндаж, скажем, или еще что... А то ведь перебьют вас ни
за что ни про что... По совести говорю, товарищи юнкера, не
вижу я для вас интереса умирать за эту шкуру — Керен-
ского. .. Тем более что самого его теперь и днем с огнем не
сыщешь... Убег, народного суда убоялся, а вас на произвол
406
оставил... И до чего ловок, сукин кот! — притворно похва-
лил он.
По толпе пробежал сочувственный смешок. Нина ничего не
понимала. С полсотни вооруженных юнкеров окружали боль-
шевистского агитатора, у которого навряд ли был с собой хоть
дрянной пистолетишка, и он невозмутимо уговаривал их
сдаться, хотя в любой момент его могли пристрелить или про-
ткнуть штыком.
«Что это — смелость или безрассудство?» — подумала она,
но ответить на вопрос не успела. Она нечаянно глянула в сто-
рону, и вдруг за юнкерскими спинами увидела искаженное
от ненависти, кажущееся совершенно безумным лицо того са-
мого штабс-капитана, с которым судьба уже третий раз по-
чему-то сводила ее.
Вытянув руку с наганом, Ростовцев (Нине почему-то за-
помнилась его фамилия) упорно целился в продолжавшего
ораторствовать солдата. Солдат инстинктивно обернулся и не-
возмутимо посмотрел на штабс-капитана. Глаза их встрети-
лись, грянул выстрел, и Нина еще раз удивилась редкому са-
мообладанию неизвестного. Он остался стоять на ящике, и,
вероятно, это мужество и спасло его.
Как все это произошло, Нина не поняла, но оттесненный
юнкерами штабс-капитан исчез и больше не появлялся, сол-
дат же, еще раз сказав, что юнкерам лучше подумать, чем
оставаться под пушками «Авроры», слез и спокойно напра-
вился к выходу.
И Нину снова поразило, что никто из юнкеров не сделал
и попытки задержать большевистского агитатора...
Она еще не пришла в себя, когда внезапно, как и все
в этот сумасшедший день, услышала показавшийся знакомым
голос.
— Я вас, Нина Аркадьевна, по всему дворцу ищу,— ска-
зал кто-то, и Нина узнала одного из адъютантов Савинкова.—
Борис Викторович ждет вас у Зимней Канавки. Идемте, я вас
выведу из дворца,— предложил адъютант, зачем-то понизив
голос, хотя никто не мог их подслушать.
Савинков ждал Нину в закрытом автомобиле. Ей бросился
в глава пестрый флажок на радиаторе; в падавшем из приот-
крытой двери соседнего дома неровном луче он трепетал,
словно подхваченный ветром.
«Посольский»,— вяло подумала Нина и, открыв дверцу ли-
музина, очутилась рядом с таким же, как всегда, холодным и
безразличным Савинковым. Он ограничился только тем, что
слегка повернул к ней голову.
Ленин в Смольном,— подождав, пока автомобиль тро-
нется/хсказал Савинков таким тоном, словно возобновлял обо-
407
рванный на^полуслове разговор. Он положил равнодушную
руку на сразу затрепетавшие колени девушки и, подчеркивая
голосом каждое слово, медленно продолжал: — Я завезу вас
на Разъезжую, вы переоденетесь в обычное платье. Но по-
проще. .. Лучше всего вашей горничной... И уже без меня
доедете до Таврического. Оттуда до Смольного рукой подать.
Возьмите пропуск. И это...— протянул он небольшой никели-
рованный пистолет.— Остальное я вам скажу, когда подъедем
к вашему дому. *
Он замолчал и небрежно отцернулся от растерянной де-
вушки. Лимузин на большой скорости понесся по набережной
Мойки. На углу Гороховой и Красного моста его задержал
красногвардейский патруль. Обмотанные пулеметными лен-
тами поверх жидких демисезонных пальто, вооруженные ру-
жьями красногвардейцы неохотно оторвались от разведенного
на мостовой костра и, с любопытством поглядев на американ-
ский флажок на радиаторе автомобиля, пропустили машину.
Шофер дал газ, автомобиль тронулся, и, украдкой глянув
на утонувшего в кожаных подушках Савинкова, Нина еще раз
ужаснулась откровенной скуке, написанной на его не запоми-
нающемся и ничем не примечательном лице.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
I
Всю ночь Немешаев не сомкнул глаз, но спать не хотелось.
Вчера после обеда в училище был получен приказ Керенского,
предлагавшего юнкерам выступить к Зимнему дворцу и занять
оборону. Каверзнее всего была подпись,— Керенский выступал
на этот раз не как министр-председатель, а в качестве главко-
верха. Стоявший на приказе гриф «боевой» в сочетании с под-
писью говорил любому даже неискушенному юнкеру о том,
что неисполнение приказа повлечет за собой недавно введен-
ную смертную казнь.
Но вместо того, чтобы поднять юнкеров по боевой тревоге
и вывести их на Дворцовую площадь, начальник училища ска-
зался больным и, передав секретный пакет в училищный коми-
тет, предложил ему вынести нужное решение.
Училищный комитет собрался и начал заседать. Члены
комитета, состоявшего из юнкеров и нескольких офицеров,
любили поговорить. Комитет прозаседал весь вечер, затем всю
длинную осеннюю ночь. В связи с важностью вопроса орато-
ров не ограничивали временем, ужин и завтрак заседавшим
408
принесли в накуренный класс, давно отведенный под заседа-
ния комитета.
Увольнения в город были запрещены еще накануне, юнке-
ров можно было в любой момент построить и вывести из учи-
лища. Пришло тусклое октябрьское утро, юнкера строем про-
маршировали в столовую и точно так же, грохоча сапогами,
вернулись в роты; за окнами стало совсем светло, вероятно
шел уже одиннадцатый час, а комитет все еще заседал.
О секретном приказе Немешаев узнал еще ночью. Умыш-
ленно вызвавшись подежурить за товарища по взводу, Влади-
мир надел на пояс переданные дежурным ножны со штыком
и беспокойно присел за столик. Юнкера уже спали, в коридо-
рах не было никого. Владимиру повезло, висевший над столи-
ком телефон зазвонил, едва ушел дежурный.
— Восьмая рота? — спросил^ Беренд. Портупей-юнкер го-
ворил с Большой Гребецкой.
— Так точно,— измененным голосом сказал Немешаев,
боясь, как бы Беренд, узнав его, не прекратил разговора.
— Алло! Кто у телефона? — переспросил Беренд.
Владимир назвал фамилию отправившегося спать дежур-
ного. Торопливо рассказав содержание секретного пакета, Бе-
ренд, не подозревая обмана, сказал:
— Оповестите юнкеров о приказе Керенского. Всех будить
не надо. Разбудите только тех, кого я вам сейчас назову.
Портупей-юнкер назвал с десяток фамилий. Телефон рабо-
тал плохо, в трубке что-то пищало, и он так и не разобрал,
кто с ним говорит.
— В комитете не прекращается дурацкая говорильня,—
разоткровенничался портупей-юнкер,— решили просить штаб
округа уточнить приказ и определить количество требуемых
штыков. Не понимаю, на кой им все это, когда дорога каждая
минута.
Сообщив напоследок, что штабс-капитан Ростовцев еще по-
завчера с чужими юнкерами, кажется инженерной школы, от-
правился к Зимнему, и пожаловавшись на то, что с уходом
адъютанта училища в нем не осталось ни одного решитель-
ного офицера, Беренд повесил трубку.
То, о чем сообщил портупей-юнкер, глубоко взволновало
Немеша|ева. Из восьми рот училища только третья была в
«расходе» — в очередном карауле на телефонной станции. Кое-
кто из юнкеров значился больным и был в иногороднем отпу-
ске. 1увсе-таки училище могло выслать к Зимнему свыше ше-
стисот юнкеров при шестнадцати пулеметах «максим».
Связанные усиленно поддерживавшейся дисциплиной, легко
идущие на риск хотя бы только по своей молодости, боящиеся,
наконец, что вместе с большевистским переворотом полетит
409
и долгожданное производство, юнкера могли оказаться силой,
с которой не так уж легко будет справиться плохо обученным
красногвардейским отрядам.
Познания Немешаева в тактике и фортификации были
ничтожны, и все-таки он знал, что наступающие должны в не-
сколько раз превосходить по своим силам осажденный ими
гарнизон. Владимирскому училищу^в случае выступления к
Зимнему предстояло занять оборону, используя в качестве
укрытия и крепкие стены дворца, и старинное здание располо-
женного напротив главного штаба, и огромные штабели дров,
выложенные на площади. О них юнкера говорили как о гото-
вых баррикадах.
Среди юнкеров было немало выслужившихся в фельдфе-
бели старых солдат, обстрелянных на фронте; наведенные на
Дворцовую площадь тяжелые пулеметы не могли не натво-
рить многих бед. Всем своим существом Немешаев понимал,
что обязан во что бы то ни стало помешать выступлению юн-
керов. Но как это сделать? Лебедев был на телефонной стан-
ции, Астахова в команде не оказалось, посоветоваться было
не с кем, и Владимир в одиночестве раздумывал над вопросом,
который разрешить не мог.
Но было и другое в этом взбудоражившем его разговоре
с портупей-юнкером. Училище может выступить,— боевой при-
каз не позволял надеяться на то, что все обойдется... Но что
должен был делать он, юнкер восьмой роты Владимир Неме-
шаев? Отказаться выполнить приказ? Но в этом случае он
подлежал немедленному военно-полевому суду. Выступить
вместе с ротой, оборонять Зимний, защищать Керенского? Ни
за что! Но тогда как же быть?
В подъезде, против обыкновения, стоял часовой и никого не
выпускал из здания. Но обмануть его было не так уж трудно,
и не это смущало Немешаева.
«Хорошо, я уйду,— решил Владимир,— но юнкера все
равно выступят».
И хотя он не придумал, как помешать училищу выполнить
приказ Керенского, и все еще полагал, что не в силах это сде-
лать, непонятное чувство какой-то вины охватывало его при
одной мысли о том, чтобы покинуть ненавистные стены.
В ротах было полутемно и холодновато. Владимир озяб,
угнетала нудная тишина, нарушавшаяся лишь доносившимся
из спален храпом. В другое время дремота охватила- бы Не-
мешаева, но сон бежал от него, уступая место мучительным
мыслям. Беспокойство усиливала и тревога за Лебедева. За-
нимало— как поведет себя Грюнер? Нескладный юнкер, про-,
изводивший впечатление увальня, но на самом деле считав-
шийся лучшим в училище гимнастом, нравился ему» Немешаев
410
подумывал о том, чтобы посоветовать мужиковатому сыну
колониста вступить в партию. В Лебедеве Владимир был уве-
рен. Но все-таки — что будут делать оба они, когда к станции
подойдут матросы или красногвардейцы?
Пока Владимир — в который уж раз — размышлял над
всем этим, снова задребезжал телефон. Звонок был долгий,
настойчивый, чем-то пугающий. Немешаев понял, что звонят
неспроста.
— У телефона дежурный,— привычно сказал он.
— Владимирское? — прорываясь сквозь наполнявший труб-
ку шум, взволнованно спрашивал чей-то женский голос,—
Владимирское? ..
В трубке что-то трещало, булькало, шипело, неизвестный
голос отодвинулся куда-то далеко и вдруг возник совсем
рядом.
— Владимирское? .. Говорят с телефонной станции... Да,
да, со станции... Они уже заняли двор... Они...
В трубке опять зашумело, Владимир расправил скрутив-
шийся шнур, треск и разряды прекратились, и вновь обозна-
чившийся голос с неожиданной отчетливостью простонал:
— Большевики во дворе... Они идут... Они... уже... на
лестнице...
В телефоне послышался новый, отличный от прежнего шум,
Немешаеву показалось, что он слышит крик о помощи, потом
ему померещился стук падающего тела, и вдруг все смолкло.
Он завертел ручкой телефонного аппарата, станция не от-
вечала.
На рассвете третья рота вернулась с телефонной станции.
Немешаев под каким-то предлогом отпросился на Гребецкую;
навстречу сдавшей станцию роте высыпала добрая половина
училища, сконфуженные юнкера шли под злобными и насмеш-
ливыми взглядами товарищей.
— Трусы, предатели! — неслось вслед торопившимся к себе
юнкерам.
В училище было уже известно, что рота сдала телефонную
станцию без выстрела.
Командовавший ротой капитан в училище не вернулся.
Роту привел Грюнер. Два месяца назад он был выбран в учи-
лищный комитет,— тогда о его сочувствии большевикам в учи-
лище не знали. Как член училищного комитета, он и принял
на себя командование ротой вместо сбежавшего капитана.
Против обыкновения, в первой шеренге возвращавшейся
роты шел Лебедев. Как всегда сутулившийся, в нелепо сидев-
шей куцей шинели, он прошел мимо Владимира и, на мгнове-
ние повернуц/к нему свое длинное лицо, лукаво подмигнул.
Немешаевхпбнял. Через десять минут, едва поставив ружье на
411
пирамиды и освободившись от ненавистной ему амуниции,
Лебедев потащил Владимира в пустующий класс и, прикрыв
двери, спросил:
— Вы что-нибудь надумали? О приказе Керенского я уже
знаю.
— Пока еще нет,— признался Немешаев,— но одно мне
ясно: к Зимнему я не пойду.
— Это не выход,— как бы читая его мысли, сказал Лебе-
дев.— На телефонной я был примерно в таком же положении
и понял, что, бросив винтовку, ничего этим не изменю. Кста-
ти, могу вам рассказать, как все это произошло...
Он с наслаждением затянулся папиросой и неторопливо
рассказал о событиях минувшей ночи.
Часа в четыре ночи к телефонной станции подошла рота
Кексгольмского полка, давно перешедшего на сторону боль-
шевиков.
Ротой командовал какой-то прапорщик. Впрочем, был еще
подпоручик, комиссар Военно-революционного комитета.
— Филонов,— вспомнил Лебедев,— вы как будто говорили
о нем...
— Еще бы,— обрадовался Владимир.
Участие Филонова в захвате станции почему-то польстило
его самолюбию; как-никак с подпоручиком он был знаком еще
по Румынскому фронту.
— Филонов прошел на станцию,— продолжал Лебедев,—
часовой растерялся и пропустил его. Я и Грюнер были в это
время у капитана, нашего ротного... Удивительный трус. Он
еще с вечера держал нас обоих при себе. На всякий случай.
М-да... Филонов потребовал сдачи станции. Внизу, под воро-
тами, стоял приданный нам броневик. Но ротный побледнел
и сказал, что в политике ничего не понимает и не станет вме-
шиваться. .. Он тут же предложил Грюнеру взять на себя
командование. Грюнер посоветовался со мной. Я сказал, чтобы
он согласился. Затем мы решили, что сдачу станции надо про-
извести как смену караула. Юнкера построились во дворе,
Грюнер точно по уставу сдал кексгольмцам караул и вывел
роту на Морскую. Солдаты в броневике немного подумали,
набили морду бывшему с ними офицеру и присоединились
к кексгольмцам. Вот и все... Но это уже прошлое,— спохва-
тился он,— давайте лучше думать, что предпринимать дальше.
После завтрака я прибегу к вам...
Немешаев вернулся на Большой проспект. Роты гудели.
Владимира провожали ненавидящие взгляды. Он прошел
к'себе, надо было взять из шкафчика папиросы. Юнкер Быков,
койка которого стояла рядом, свирепо поглядел на него и
вдруг сказал:
412
— Напрасно я не приколол тебя... тогда, в «Правде».
Немешаев промолчал. Он понимал, что отделенный только
ищет повод для ссоры.
Едва Владимир подавил в себе неприятное ощущение, вы-
званное грубой выходкой, как его разыскал Носов и, подавая
таинственные знаки рукой, заставил выйти на черную ле-
стницу.
,— Юнкера решили вас арестовать... как большевика...—
взволнованным шепотом сказал он.— На вашем месте я ушел
бы куда-нибудь... с Большого. И, конечно, не на Гребец-
кую... Там вас тоже арестуют...
— Никуда я не уйду. И ничего со мной юнкера не сделают.
Вам просто мерещатся всякие страхи,— умышленно беззабот-
ным голосом сказал Владимир.
Немешаев говорил неправду, но ему хотелось успокоить
«Коржика». Странной кличкой этой в училище окрестили Но-
сова за его привязанность к домашним коржикам, которые
мать присылала ему каждую неделю из Воронежа.
Коржики эти юнкер все время жевал, ухитряясь проделы-
вать это даже в строю, и нисколько не обижался на прозвище.
Был он из студентов-первокурсников, до военной службы
учился в Москве на юридическом и почему-то считал себя
крайне левым.
Представившись Немешаеву и угостив его своими люби-
мыми коржиками, Носов рассказал, что отец его — военный
ветеринар, а мать учительница; на окраине Воронежа у них
свой домик с садом и собственным колодцем; кроме него в
семье — две девочки, они учатся в последних классах Мариин-
ской гимназии. Что касается политических взглядов, то он,
Носов, стоит за немедленный мир и считает, что это у него
наследственное,— отец тоже терпеть не может военной службы
и давно предсказывал, что Россия проиграет войну.
Особых надежд на Носова Владимир не возлагал, но на
всякий случай включил его в ту небольшую группу, которая
должна была противопоставить себя училищному комитету и
стоявшему за ним эсеровскому большинству.
С тех пор Коржик то оповещал Немешаева о настроениях
и намерениях юнкеров, то оказывал ему другие мелкие
услуги.
— Вы извините, что я подаю вам советы, но я очень боюсь
за вас,— все тем же шелестящим шепотом продолжал Коржик
и, боязливо оглядываясь, отошел в сторону.
«Экий он все-таки трус»,— брезгливо подумал Владимир
и начал убеждать себя, что опасения юнкера преувеличены.
Но чем больше он успокаивал себя, тем неприятнее Неме-
413
шаеву становилось. До разговора с Носовым ему и в голову не
приходило, что юнкера могут так легко расправиться с ним.
Конечно, это сразу же решало вопрос о проклятом приказе
Керенского. Если его арестуют, ему не придется идти с ротой
к Зимнему, занимать оборону, решать, что делать с винтов-
кой. .. Но зато он ничего не сможет предпринять, чтобы поме-
шать училищу выступить.
И снова* как давеча, не вполне понятное сознание какой-то
вины овладело им. Он прошел по коридору и по тому, как
сторонились его юнкера, по перешептыванью, доносившемуся
ему вслед, понял, что Носов, пожалуй, прав.
«Значит, надо бежать»,— решил Немешаев, но снова за-
колебался.
Пока он раздумывал, его арестовали.
п
Приказ Керенского о выступлении к Зимнему все еще не
был выполнен. Полученные в главном штабе дополнительные
указания показались училищному комитету недостаточными,
одного из офицеров послали за инструкциями к командую-
щему войсками округа. Только через несколько дней Немешаев
понял, почему военное училище, оказавшее Временному прави-
тельству столько неоценимых услуг, не выполнило последнего
приказа Керенского.
Во Владимирском училище, как и в большинстве петро-
градских военных учебных заведений, Временное правитель-
ство оставило прежний командный состав. Начальнику учи-
лища, полковнику, князю довольно громкой фамилии, и боль-
шинству курсовых офицеров даже партия кадетов казалась
недопустимо левой.
Психология этих офицеров была несложна. Большевики со-
бираются свергнуть Керенского? Пусть дерутся! Керенский
решил ликвидировать большевиков и разогнать Советы? В доб-
рый час, пусть разгонит! Авось, сломает себе на этом шею...
Не веря в победу большевиков, возглавлявший училищный
комитет подполковник Лях умышленно почти на сутки отгянул
выполнение приказа.
Никто из юнкеров не знал подоплеки всей этой мастерски
проведенной волокиты. Но по мере того как оттягивалось вы-
полнение приказа, среди эсерствующих юнкеров росло все
большее недоверие к медлительному училищному комитету.
Кто-то принес слух, что юнкера соседнего, находившегося
на Спасской улице Павловского училища разоружены своей
же командой.
414
В коридоре возник митинг. Юнкера обеих рот, размещен-
ных в бывшем ресторане, постановили отделиться от училища
и идти к «павлонам» на выручку.
Началась выдача гранат. Кто-то протащил по коридору пу-
лемет и выволок его в подъезд. Тотчас же выбранный юнке-
рами командиром сводного отряда капитан из седьмой роты
подошел к Немешаеву и, поглядев на него своими пустыми
глазами, угрюмо сказал:
— Вы арестованы, юнкер! Возьмите двух юнкеров, прапор-
щик, и отведите арестованного на Гребецкую,— приказал он
побледневшему Алабушеву.
Училищный карцер находился в главном здании, и это,
очевидно, и руководило офицером.
— Пойдете со мной. г. вы... и вы...— выбрав первых по-
павшихся юнкеров, сказал Алабушев и, подхватив шашку, вы-
вел Владимира из училища.
Впопыхах арестованного даже не обыскали, и уже на
улице прапорщик не очень уверенно сказал:
— Вы того, юнкер... Если оружие есть, сами сдайте...
Прапорщику очень хотелось вернуть проданный по дешевке
револьвер и, заставив промолчавшего Владимира поднять
руки, он сам обшарил его карманы и с нескрываемым удо-
вольствием вытащил и спрятал найденный у арестованного
наган.
— Вот что, господа, вы ведите арестованного, а я догоню
вас,— сказал Алабушев и свернул во двор ближайшего дома.
— Да, да, господа, вы ведите, раз вам ротный приказал,
а я все-таки чужой роты,— прибавил он уже из подворотни.
Юнкера остались одни.
На Гребецкой было порядочно прохожих. Конвоиры чув-
ствовали себя не очень ловко и, взяв ружья на ремень, делали
вид, что идут по какой-то своей надобности.
Они миновали перекресток. Позади, за углом, на Малом
проспекте жил дядя Нины генерал Реутов. Черный ход гене-
ральской квартиры выходил на Геслеровский переулок. Год
назад Нина попросила Немешаева отвезти записку кузине, и
Владимир по ошибке попал к генералу с черного хода. Самого
генерала Владимир ни разу не видел, но дочь его Вареньку,
прошлым ле*гом гостившую у Гусевых в Разливе, знал до-
вольно хорошо.
«А что, если перебежать Гребецкую, забежать за угол,
юркнуть в подъезд и позвонить Реутовым? — мелькнуло в го-
лове.— Конечно, юнкера будут стрелять. Но пока они опом-
нятся и снимут винтовки с ремня, я буду уже вне выстрела».
Испытывая знакомый подъем и скорее повинуясь какому-
то нашедшему на него наитию, нежели пытаясь осмыслить
415
внезапно возникший в голове план, Владимир круто повер-
нулся и опрометью помчался по мостовой. Ветер свистел в его
ушах, сердце отчаянно колотилось, он не помнил, как забежал
за угол. Он намного опередил своих преследователей. Кажется,
юнкера стреляли ему вслед; выстрелы доносились глухо, но
какая-то пуля цокнула о камни совсем рядом.,.
Он позвонил, и хотя на самом деле прошло меньше ми-
нуты, ему казалось, что дверь никогда’не откроют. Щелкнул
замок, дверь* распахнулась, и он увидел Вареньку. Зрачки ее
расширились — должно быть, у юнкера был необычный вид.
— Меня... преследуют. Выпустите... меня.... через... чер-
ный ход,— задыхаясь, сказал Немешаев.
— Кто преследует? Почему? — недоуменно спросила Ва-
ренька, пропуская его в квартиру.— Я одна дома и поэтому
вот... убирала в папином кабинете...— смущенно показала
она на пыльную тряпку, которую держала в руке.
Тут только Немешаев разглядел ее смешной, едва ли не
ситцевый капотик, накинутый на плечи, подвязанные косын-
кой пышные волосы, надетые на босу ногу домашние туфли.
— Они гонятся за мной.., юнкера,— бросил он и рванулся
к черному ходу.
— Погодите... Зайдите сюда и... передохните. Я никого
не пущу,— сказала Варенька и провела его в свою комнату.
Против ожидания она не казалась испуганной. Голос ее
звучал твердо, в глазах ничего, кроме жгучего любопытства,
не было.
В передней раздался пронзительный звонок.
— Это они,— побледнел Немешаев.
— Не бойтесь, я никого не пущу,— повторила Варенька и
вышла из комнаты.
До него донесся характерный стук, она, должно быть, за-
крыла дверь на цепочку.
«А вдруг они все-таки ворвутся»,— подумал Владимир. Он
повернул ключ в замке и глянул в окно. Реутовы занимали
невысокий бельэтаж старинного особняка. Окно Варенькиной
комнаты выходило в сад, из сада, как и с черного хода, можно
было попасть на Геслеровский переулок. Прыгать было вы-
соко, но чем черт не шутит...
Он прислушался. В коридоре было тихо — то ли Варенька
не впустила юнкеров, то ли звонили не они.
— Это я, Варенька, не беспокойтесь, я одна,— раздалось
за дверью.
Немешаев открыл, в руке у Вареньки были письмо и бан-
дероль.
— Почтальон приходил,— объяснила она, хотя это было и
без того понятно.— Посидите пока в столовой, я сейчас,—
416
спохватилась она и, выпроводив Владимира, закрылась. За
несколько минут она успела переодеться и принять обычный
свой, несколько церемонный вид.
— Вы извините, Владимир Петрович, что я вас принимала
в таком виде,— извинилась она,— но мы теперь без прислуги.
И даже без папиных денщиков. Вообще я не понимаю, что де-
лается. .. Это такой ужас! Папа ушел в отставку, я рассчи-
тывала готовиться на аттестат зрелости или, на худой конец,
остаться в институте еще на год, и все пошло прахом... Как
Нина? Я не видела ее целую вечность... С лета...
— Ничего, спасибо,— неопределенно сказал Немешаев. Он
давно не встречался с дочерью Гусева.
— Нина советовала готовиться на Высшие женские...
Конечно, на будущий год,— продолжала Варенька. Из дели-
катности она больше ни о чем не расспрашивала Немешаева
и нарочно болтала о пустяках.
«Какая она все-таки милая и... решительная»,— благо-
дарно подумал Владимир.
— Большое спасибо, Варенька,— поднялся он,— как-ни-
будь потом я вам все расскажу... Простите за беспокойство.
А пока выпустите меня на Геслеровский. Я очень тороплюсь.
А вы все-таки удивительный молодец и редкая девушка,— вос-
хищенно сказал он в сенях и осторожно пожал тонкие паль-
ники вспыхнувшей от удовольствия Вареньки.
На Геслеровском было пустынно. Немешаев свернул
вправо, прошел к Карповке, по набережной добрался до Ка-
менноостровского и вскочил на подножку невозмутимо гро-
мыхавшего трамвая. Показалось чудным: только что в него
стреляли, он ворвался в чужую квартиру, а теперь как ни
в чем не бывало стоит в проходе переполненного вагона и дер-
жится за ремень, чтобы не упасть при резких толчках на
стрелках.
На углу Литейного и Бассейной он слез и, перед тем как
проехать к Смольному, разыскал аптеку и позвонил в учи-
лище. Он боялся, что Лебедев арестован, но страхи эти ока-
зались напрасными. Незнакомый юнкер подозвал Лебедева
к телефону, и Владимир торопливо сказал, что говорит из го-
рода и будет ждать его в вестибюле Смольного.
У огромного крыльца Смольного синел броневик. Между
оголенными деревьями сада дымились костры, и вокруг них
можно было увидеть то обмотанных пулеметными лентами
кронштадтских матросов, то перетянутых новенькой амуницией
рабочих с ружьями в неумелых руках, то бывалых солдат
в истрепанных фронтовых шинелях и свалявшихся папахах,
настолько истертых, что трудно было понять из чего их по-
шили. Кое-где торчали дула орудий, зеленели зарядные ящики;
27 Две семьи
' '417
под раскидистой липой чернела полевая кухня, и кто-то с
ухватками настоящего кашевара разливал по закопченным ко-
телкам дымящееся на холоде варево.
Предъявив вместо пропуска свой партийный билет и ока-
завшись наконец в вестибюле бывшего института, Немешаев
чуть не был смят вооруженной толпой, захлестнувшей беско-
нечные коридоры и широченную лестницу Смольного.
Военно-революционный комитет помещался на третьем
этаже, но дббраться до занятых им комнат Владимиру уда-
лось не сразу,— сквозь толпу приходилось протискиваться,
рискуя оставить на зашарканных ступенях вырванный в давке
лоскут щегольской, но не такой уж прочной юнкерской ши-
нели.
На подоконниках угрожающе стояли неуклюжие «мак-
симы». Установленный в амбразуре окна пулемет можно было
увидеть и в комнате, рядом со столиком, за которым как ни
в чем не бывало стучала на разбитой машинке добровольная
машинистка.
Попасть к Свердлову юнкеру удалось только благодаря
Ольге Васильевне, которой он обрадовался, как старой зна-
комой.
— Не знаю даже, к кому вас направить — вздохнула
Строева, выслушав взволнованный рассказ Владимира,— все
наши так заняты... А уж о Свердлове и говорить не прихо-
дится. Нет, нет, вы и не рассчитывайте на него,— стараясь
придать своему прозрачному от худобы лицу неумолимое вы-
ражение, сказала она.
— Но вы поймите, ведь училище выступит,— взмолился
Немешаев.
— Конечно, лучше всего вам все-таки поговорить с Яковом
Михайловичем,— как бы раздумывая, продолжала Ольга Ва-
сильевна,— но его сегодня буквально рвут на части. Уж так и
быть, идите к Свердлову,— неожиданно сдалась она.
Пройдя вслед за Ольгой Васильевной в тесную комна-
тушку, на белой двери которой еще сохранилась овальная эма-
левая дощечка «классной дамы», и увидев Свердлова, Влади-
мир решил, что по-военному доложит только самое необходи-
мое, что-нибудь вроде того, что юнкера собираются выступать
и этому надо помешать. Но все получилось совсем не так, как
предполагал Немешаев.
Свердлов стоял, склонившись над небольшим столиком, и
сосредоточенно разглядывал развернутый на нем план.
«Питер»,— решил Владимир, глянув на бумажный лист,
покрытый розовыми, лиловыми и зелеными трапециями и пря-
моугольниками и перерезанный голубой лентой Невы.
Согнутая в колене нога Свердлова упиралась в сиденье
418
обшарпанного венского стула, левая рука Лежала на спинке.
Узнав от Строевой, зачем в Смольный приехал юнкер, Сверд-
лов выпрямился и, протянув Владимиру руку, спросил:
— Что делается в вашем училище? Рассказывайте!
Из задуманного рапорта ничего не получилось. Ольга Ва-
сильевна заторопилась и вышла. Свердлов же начал задавать
вопрос за вопросом, и хотя в действительности весь этот раз-
говор продолжался едва ли больше десяти минут, Владимиру
казалось, что он отнял у и без того занятого «цекиста» бог
весть сколько драгоценного времени.
— Комиссара в училище мы дать сейчас же не сможем.
С отрядом тоже не выйдет,— медленно, как бы взвешивая
каждое слово, сказал Свердлов,— да в этом и нет надобности.
Пожалуй, проще всего вам самому поехать в училище в ка-
честве комиссара. На вашей же Петроградской стороне стоит
Гренадерский полк. Это — Большая Вульфова улица, у Апте-
карского моста. Там наши люди, и они вас поддержат. И, на-
конец, совсем близко от училища, у Тучкова моста, располо-
жен Огнево-химический батальон. Он тоже безоговорочно
признал Военно-революционный комитет. Так что сможете
связаться и с ним.
— Товарищ Свердлов, какой же из меня комиссар! — рас-
терялся Немешаев,— в партии я без году неделя и вообще...
— Значит, согласны,— сделав вид, что не слышит возра-
жений юнкера, сказал Свердлов,— ну и отлично... Вячеслав
Михайлович, Строева знает товарища еще по июльским
дням,— обратился он к вошедшему в комнату довольно моло-
дому еще человеку. Открытое русское лицо с высоким выпук-
лым лбом, небрежно отпущенные усы, прикрывавшие верхнюю
губу, пенсне со стеклами без оправы, косоворотка под потер-
тым пиджаком — все это обличало в нем «вечного» студента
из политических, знакомого не столько с университетскими
аудиториями, сколько с тюремными замками и ссылкой. Что-то
в располагающем к себе человеке этом показалось очень зна-
комым, и Владимир вспомнил, что видел его в последнее свое
посещение переменившей название «Правды».
— Пойдемте, вам выпишут мандат,— сказал тот, кого
Свердлов назвал Вячеславом Михайловичем.
В обширной, находившейся через коридор комнате, набитой
самым разнообразным народом, Немешаеву выписали первый
в его жизни мандат.
Чернявая девушка с измученным лицом и посеревшими от
усталости губами вписала фамилию Владимира в заранее при-
готовленный, напечатанный под копирку бланк. Несколько
ниже фамилии в нарочно оставленном месте было проставлено
название военного училища. Человек в пенсне еще раз напом-
27*
419
йил Немешаеву о Гренадерском полке и, назвав фамилию его
комиссара, подписал мандат. Девушка скрепила документ пе-
чатью и, немало удивив Владимира, поставила номер и этот
номер внесла в довольно увесистую книгу исходящих бумаг.
«Однако у них порядок. В такой день — и не забывают
даже о регистрации бумажек»,— с удовольствием подумал
Немешаев и, получив наконец готовый мандат, узнал из него,
что назначается комиссаром Военно-революционного коми-
тета во Владимирское военное училище. Внизу стояла разма-
шистая, четкая подпись «Молотов».
Спрятав мандат, Владимир пошел разыскивать Лебедева,
обещавшего ждать его внизу, в вестибюле у столика, на кото-
ром торговали литературой. Лебедев был точен, и, обрадо-
ванно бросившись к нему, Владимир с гордостью рассказал
о полученном поручении.
— Да, теперь все у вас пойдет по-иному,— сказал Лебедев,
и в голосе его послышались нотки зависти.
. Немешаев вдруг понял, что произошло нечто такое, отчего
вся его жизнь как бы вздыбится и пойдет совсем не так, как
он еще недавно мог бы предполагать. И его сразу обдало
жаром словно от рядом полыхнувшего огня. Тотчас же он по-
чувствовал некоторую неловкость перед товарищем, рекомен-
довавшим его в партию и уж во всяком случае имевшим не
меньшие права на такое же назначение, которое он только что
получил.
— Я предлагаю вам быть моим помощником. Или, вернее,
моим заместителем,— сказал Владимир и великодушно приба-
вил: — Конечно, мы будем с вами на равных правах.
III
Комиссара лейб-гвардии Гренадерского полка, к которому
по совету Молотова должен был обратиться Владимир, на
месте не оказалось. В полковом комитете сказали, что он
уехал в Смольный.
Немешаев показал свой мандат и, опасаясь, что юнкерские
погоны наводят на нехорошие мысли, спросил, насколько мог
строже, каковы настроения в полку и как велики силы, кото-
рыми он располагает.
— Настроение известно какое, товарищ комиссар,— вни-
мательно прочитав мандат и даже поглядев его на свет, ска-
зал рыжеусый унтер в шинели внакидку.— Как один за боль-
шевиков солдаты стоят. Ну, а которые господа офицеры, те,
понятно, в молчанку играют. Но какие думки у них в голове,
угадать нетрудно. А насчет силов — это верно,— замялся он,—
420
маловато у нас силов, проще говоря, нет их в наличии, в от-
пуска да по болезням уволились. Да по городу разбрелись, ну
и в наряде, промежду прочим, тоже не два человека заняты...
Вот и выходит, что ежели от всего полка человек четыреста
наскребем, то слава тебе господи... И то одной нестроев-
щины... Опять же и воевать не с кем... Разве что с энтими,—
глядя в окно, показал он.
Немешаев заинтересованно потянулся к окну и увидел
окруженных конвоирами ударниц. Он насчитал их человек два-
дцать. Винтовки у них были отобраны, поясные ремни и под-
сумки сняты. Кое у кого не было и фуражек, потерянных
впопыхах.
Несколько солдат с ружьями наперевес сдерживали напи-
равшую толпу, серую от солдатских шинелей.
— Из Левашова, там ихний батальон стоит. А этих наши
уже здесь перехватили, когда они с вокзала к Керенскому на
подмогу шли,— пояснил унтер и, распахнув окно, крикнул во
двор: — Ей вы, которые там!.. Полегче с бабами... Небось
тоже люди...
Из толпы неслись непристойные шуточки, ядреные сло-
вечки, язвительные выкрики. Порой раздавался зычный хохот.
— Вам бы только по субботам воевать, как мужья из бани
придут,— острили солдаты.
— Зовите в гости, теперь знакомые будем...
— Полковой комитет наказал, чтобы никаких вольностей
с бабами не позволяли,— закрывая окно, сказал унтер,— да
разве солдата удержишь... Но мы вскорости баб этих из
полка спровадим... А вам, в случае чего, подможем. Согласно
приказа Военно-революционного комитета...— вернулся он
к тому, из-за чего, собственно, и приехал Немешаев.
Когда Владимир вышел из казарм, начало смеркаться.
— Придется проехать прямо в училище,— сказал он и во-
просительно поглядел на Лебедева.
— Пожалуй, это самое правильное,— согласился тот.
Парные часовые, стоявшие у главного подъезда училища,
беспрепятственно пропустили их в здание. Опередив медли-
тельного Лебедева, Владимир стремительно поднялся по
устланной ковром лестнице и, повернув влево, рывком открыл
дверь.
Училищный комитет все еще заседал. Уходя из Смольного,
Немешаев позвонил в училище и, вызвав Беренда, сказал, что
Военно-революционный комитет назначил во Владимирское
комиссара. О том, что комиссаром этим назначен он сам, Вла-
димир умолчал. Не ответил он и на растерянный вопрос пор-
тупей-юнкера, один ли или с отрядом прибудет этот больше-
вистский комиссар.
421
Расчет Немешаева был несложен. И без того колеблю-
щийся училищный комитет не мог принять решения, пока не
выяснится обстановка, и наверняка должен был дождаться
приезда обещанного комиссара.
Теперь, порывисто войдя в комнату и словно в тумане раз-
личая знакомые лица, Владимир скорее почувствовал, нежели
понял, что всем этим вторые сутки заседавшим в накуренной
комнате юнкерам и офицерам, отупевшим от непрерывного
словоговорения, нельзя ничего объяснить, как нельзя и никого
из них убеждать или уговаривать. И прямо с порога, не здо-
роваясь, он бросил чужим, непривычно суровым голосом:
— Назначен от Военно-революционного комитета... ко-
миссаром училища... Именем революции предлагаю вам
сдаться. Даю десять минут на размышление...
В легких внезапно не осталось воздуха, и на какую-то
короткую секунду ему показалось даже, что он сейчас за-
дохнется.
Ошеломленные неожиданностью юнкера и офицеры мол-
чали. Но Владимир понял, что не надо ждать никакого ответа,
и так же стремительно вышел из загудевшего училищного ко-
митета.
Стоявший рядом Лебедев старательно повторил все дви-
жения комиссара, и, не будь Владимир взволнован, он заме-
тил бы, что флегматичный юнкер по привычной рассеянности
повернулся не налево, а направо кругом.
Они вышли в коридор, и вдруг оказалось, что весь он за-
полнен юнкерами, невесть откуда узнавшими о назначении
Немешаева.
— Большевик!.. Комиссар!.. Изменник!..— кричали юн-
кера.
— Бей его! — выкрикнул кто-то, прячась за юнкерские
спины.
, — Арестовать! — подхватил второй.
— Не выпускать из училища!.. Судить!..— неистовство-
вали юнкера.
Прижатый разъяренной толпой к стене, Немешаев стоял,
машинально засунув руки в карманы. Рядом с ним презри-
тельно щурился Лебедев. Почему-то руки его тоже оказались
в карманах шаровар...
Часа через два Коржик доверительно сказал Владимиру,
что, только опасаясь припрятанных «лимонок», юнкера не тро-
нули ни его, ни Лебедева. Иначе никто, в том числе и он сам,
Носов, не мог объяснить странных поз окруженных озлоблен-
ной толпой комиссаров.
На шум выскочил подполковник Лях,
422
— Господа, ъ вас прошу, господа,— взмолился он, загора-
живая собой Немешаева,— пожалуйста, без эксцессов... Учи-
лищный комитет сам разберется во всем... Прошу вас, госпо-
дин Немешаев, пройдите в офицерскую комнату. И вы, — при-
гласил он Лебедева.
В комнате дежурного офицера Владимир почувствовал
себя в относительной безопасности. Пережившие революцию
традиции запрещали юнкерам вход в это святая святых. Без
вызова или разрешения ни один юнкер не осмеливался пере-
ступить считавшийся запретным порог.
Устало опустившись в стоявшее в глубине комнаты кожа*
ное кресло, Владимир мог видеть пробегавших мимо юнкеров,
задержавшихся у открытых дверей лишь для того, чтобы по-
грозить ненавистному комиссару и тотчас же исчезнуть.
За окнами было черно. Часов у Немешаева не было, стен-
ные остановились на половине третьего. Предъявленный Вла-
димиром ультиматум ограничил училище всего десятью мину-
тами, но училищный комитет продолжал заседать.
«Должно быть, они откажутся подчиниться,— соображал
Немешаев,— иначе они давно дали бы ответ».
«А если откажутся, тогда что? — подумал он.— Выпустят
из училища? Пожалуй, нет. Задержат в качестве заложника.
Или военного преступника. Изменил Керенскому, подлежит
полевому суду...»
Владимир глянул на двери, ведущие в коридор,— кто-то
прикрыл их, и это еще больше усилило ощущение ареста, под
которым, несомненно, он уже находился. Прошел добрый час.
Рассчитывать было не на что, и Немешаев вернулся к столь
живо рисовавшимся его воображению сценам военно-полевого
суда.
Суд даже не удалится для вынесения приговора.
«Военно-полевой суд в составе...— скрипучим голосов за-
читает председатель,— разобрав дело по обвинению... поста-
новил. .. Немешаева Владимира Петровича, двадцати двух
лет, из крестьян, вероисповедания православного, несудимого,
бывшего юнкера Владимирского училища... обвиняемого по
статьям... Уложения о наказаниях... подвергнуть смертной
казни через расстреляние...» Так, кажется, пишут в приго-
ворах.
Стук поспешно открытых дверей вернул Владимира к дей-
ствительности. В комнату дежурного офицера вошел Лях и,
протерев очки, начал что-то читать по бумажке, которую дер-,
жал в нервно подрагивавшей руке.
Вынесенная училищным комитетом резолюция была, как
всегда, многословна и малопонятна. «Соглашаясь в принципе
признать власть Военно-революционного комитета, комитет
423
все же постановил Немешаева комиссаром «не признавать и
просить Смольный о замене».
Это была увертка, рассчитанная только на то, чтобы выиг-
рать время. Поняв это, Владимир с нарочитой небрежностью
сказал подполковнику, старавшемуся не встречаться с ним
взглядом:
— Потрудитесь приказать часовым, чтобы меня выпустили
из здания. И моего помощника...
Больше всего он боялся показать свою растерянность и
страх, мурашками пробегавший по спине. Кажется, это плохо
ему удалось, и голос его звучал совсем не так, как хотелось.
— Видите ли, господин Немешаев,— с преувеличенной веж-
ливостью начал Лях, и глаза его воровато забегали,— дело
в том, что...
В чем дело, подполковник так и не договорил. Где-то, как
будто совсем близко, тяжело ухнул орудийный выстрел. Спу-
стя немного орудие загрохотало снова.
«Чужие? Из Зимнего? Не может быть! Бьют из тяжелых
и близко. Значит, наши»,— решил Немешаев и уверенно при-
казал:
— Распорядитесь, полковник, чтобы нас выпустили.
Он умышленно выбросил обязательное «господин», Лях те-
рялся, когда с ним разговаривали резко.
— Хорошо, я выясню,— все-таки уклонился Лях.
И вдруг в комнату вбежал растрепанный солдатишка не
то из офицерских вестовых, не то училищный повар. Прило-
женная к сносившемуся картузу рука его тряслась, губы дро-
жали.
— Ваше высокородие, а вашскородие, из Гренадерского...
полку... окружили...— глотая слова, докладывал солдат, с
перепугу обращаясь к подполковнику с давно отмененным ти-
тулованием,— скрозь пулеметы выставили... Требуют... кото-
рые юнкера... чтобы винтовки поотдавали.. .
— Что? Гренадерский? — теряясь, переспросил Лях.
Совершенно изменившимся, неожиданно высоким и тонким
голосом он расстроенно спросил у Немешаева:
— Что ж это такое, господин комиссар? Ведь я... ведь мы,
так сказать, вовсе не против... И даже наоборот...
Новый приступ того самого вдохновения, которое Владимир
испытал, прервав заседание училищного комитета, снова под-
хватил его, и вдруг сразу отхлынули и бесследно пропали и
давешний страх, и растерянность, и скованность мыслей.
— Прикажите отпустить юнкеров в город,— сказал он и
удивился, почему эта простая мысль не пришла к нему раньше.
Увольняясь в город, юнкер обязан был оставить винтовку
в роте. Почти у каждого в Петрограде имелись родные или
424
знакомые. Распыленные в огромном городе» безоружные юн-
кера ни для кого не представляли угрозы...
— Они не пойдут,— нерешительно возразил Лях.
— Я вам приказываю,— жестко сказал Немешаев, и вчера
еще недоступный подполковник стремительно опустил руки по
швам и щелкнул каблуками.
— Слушаюсь, господин комиссар. Прапорщик Алабушев,—
подозвал он дежурного офицера,— немедленно передайте в
роты, что увольнение в городской отпуск снова разрешено.
— Слушаюсь! — гаркнул Алабушев.
Пока Немешаев сидел в комнате дежурного офицера, пра-
порщик старался куда-нибудь улизнуть, словно боясь, что ко-
миссар напомнит об отобранном револьвере. Теперь на низком
лбу его образовались недоуменные морщинки, в глазах обозна-
чилась какая-то собачья тоска, и, вдруг просветлев, он повер-
нулся к Немешаеву и, лихо отдав честь, спросил:
— Разрешите выполнять, господин комиссар?
— Ступайте,— машинально бросил Владимир и тут только
понял, какую важную, хотя и легкую победу он одержал.
Через несколько минут в коридоре раздался знакомый то-
пот— юнкера хлынули к выходу. Спустя немного в ротах обез-
людело. Гренадерский полк и не думал окружать училища, ве-
стовой либо напутал, либо ему померещилось. Но, обходя опу-
стевшие роты в сопровождении почтительно следовавшего
несколько позади подполковника, Немешаев не обнаружил ни-
кого, кроме дневальных.
На обратном пути комиссара остановил прапорщик Ала-
бушев.
— Господин комиссар, вас спрашивают из Огнево-химиче-
ского батальона,— доложил он, всем видом стараясь показать
свою преданность новому начальству.
— Откуда? — спросил Немешаев и не сразу вспомнил, что
еще перед обходом рот послал Лебедева в батальон и попро-
сил прислать взвод солдат для замены юнкерских караулов.
Но Лебедев уже подходил к нему с каким-то незнакомым
фельдфебелем.
— Прибыл в ваше распоряжение, товарищ комиссар. Вме-
сте со взводом,— доложил фельдфебель.
— Вот и отлично,— обрадовался Немешаев.— Прапорщик
Алабушев, какая у нас рота в наряде? Четвертая? Передадите
начальнику караула, чтобы немедленно сдал посты,— прика-
зал он стремительно подскочившему офицеру.
Сменившиеся с поста юнкера, поставив в пирамиды ружья,
ушли в город. Внизу в подъезде, у денежного ящика, во дворе
у оружейного склада, в коридоре у телефона — везде,* где еще
только что, окаменев с плотно прижатым к ноге прикладом,
425
стоял подтянутый юнкер, засерели потертые солдатские ши-
нели, зарыжели давно не чищенные, стоптанные сапоги, по-
слышался непривычный солдатский говор.
Под караульное помещение химики заняли училищную чи-
тальню. На длинном, красного дерева столе рядом с небрежно
отодвинутыми журналами появились краюхи хлеба, котелки,
холщовые подсумки, набитые патронами. Непривычно запахло
заношенными портянками, потянулся едкий дымок самокруток.
— Господин комиссар, разрешите вернуть по принадлеж-
ности,— улучив минуту, когда Немешаев остался один, ска-
зал Алабушев, подобострастно протягивая отобранный утром
наган.— Я ведь тогда нарочно его взял, чтобы юнкера не при-
своили,— соврал он.
Позвонив в восьмую роту, Немешаев приказал каптенар-
мусу разыскать и принести солдатскую шинель, в которой он
приехал из Нижнего. На шинели были солдатские погоны, и,
с удовольствием надев ее, Владимир предупредил Лебедева,
что едет в Смольный для доклада Военно-революционному ко-
митету.
— Постарайтесь выяснить, что нам делать дальше,— бурк-
нул Лебедев и снова углубился в потрепанный том «Капи-
тала». Даже в эти напряженные дни он не расставался с
Марксом.
ГЛАВА ПЯТАЯ
I
Никаких сколько-нибудь определенных обязанностей по
сводному отряду Красной гвардии Нарвского района у Аста^
хова не было. Отряд, которым попрежнему командовал Слуц-
кий, не так давно был подтянут к Смольному.
То, что большевики готовятся к вооруженному восстанию,
не было секретом для Временного правительства. Но и в
Смольном были отлично осведомлены о том, что Керенский
только ждет удобного случая, чтобы расправиться с ненавист-
ной ему партией, закрыть ее газеты и бросить в тюрьму ее
головку — Центральный Комитет, члены которого, за исклю*
чением Ленина, уже открыто появлялись всюду.
Не менее ненавистен Временному правительству был и Пет-
роградский совет, почти сплошь большевистский и давно не
признающий призрачной власти Керенского.
Помимо большевистского центра и Петроградского совета,
в Смольном действовал и не так давно возникший Военно-
революционный комитет. Формально он был организован Пет-
роградским советом, фактически же уже превратился в парал-
426
дельное Временному правительство, правда, без министров и
чиновников, но зато с реальной властью и непрерывно расту-
щим влиянием. В распоряжении Военно-революционного коми-
тета находился двухсоттысячный гарнизон, и это больше всего
пугало Временное правительство.
И сам Керенский и стоявшая за его спиной контрреволю-
ционная коалиция считали, что Смольный должен быть раз-
давлен в самое ближайшее время. Ожидая удара, большевики
спокойно готовились к отпору, и в институтском саду было
уже не пройти от заселивших Смольный солдат и красно-
гвардейцев.
В Красной гвардии Астахов не состоял. Но еще в дни кор-
ниловского мятежа он, как член созданного при Нарвском со-
вете ревкома, присоединился к отряду путиловцев, уходив-
шему под Лугу.
Самый отряд не имел точной и постоянной организации, и
то в одну тревожную ночь разрастался до двух, а то и трех
тысяч штыков, то снова сжимался до каких-нибудь трехсот
красногвардейцев, напоминая чем-то детский воздушный шар,
из которого начал выходить газ.
Организационная неразбериха эта давно беспокоила Цент-
ральный Комитет, и в Питере делалась не одна попытка со-
здать единый для всех красногвардейских формирований устав.
Предполагалось, что основной единицей будет считаться д е -
с я т о к, состоящий из тридцати человек. Четыре десятка обра-
зуют взвод, три взвода — дружину, три дружины — батальон.
Численность батальона была установлена в пятьсот—шестьсот
красногвардейцев. Батальоны сводились в районные отряды.
Весь командный состав Красной гвардии являлся выбор-
ным и мог быть сменен прямым голосованием.
Командиры выбирались в любом отряде,— слишком нена-
вистна была еще старая армия с ее офицерами для того, чтобы
кто-нибудь навязал красногвардейцам неугодного им коман-
дира. Но все остальное делалось как бог на душу положит,
и большая часть отрядов не имела постоянного состава.
Очень часто числившийся в отряде слесарь или токарь,
даже не доложив командиру, исчезал и вдруг обнаруживался
у своего старого станка. И так же внезапно тот же слесарь
или токарь снова объявлялся в отряде, благо оружия никто
из рабочих не сдавал и держал его либо дома, либо в укром-
ном местечке, отысканном в мастерской или в цехе.
Не знал толком, состоит или не состоит он в отряде, и
Астахов. В Крестах он пробыл недолго, но нелепый и незакон-
ный арест этот положил конец его былой нерешительности.
Впервые он увидел ничем не прикрытое звериное лицо контр-
революции, и это научило его многому. В Крестах он попал
427
в одиночку, хотя был внепартийным и в условиях деклариро-
ванных Временным правительством «свобод» ни с какой сто-,
роны не являлся «опасным преступником».
Но добрых десять дней он просидел в каменном мешке
одиночной камеры, пока его наконец не вызвали на допрос
в главный штаб. Допрашивавший его военный следователь,
какой-то прапорщик Губкин, такой же отвратительный субъект,
как и тюремщики из Крестов, попытался обвинить Астахова
в шпионаже в пользу немцев. Основанием для этого чудовищ-
ного обвинения служили показания бывшего царского филера
Сукина и густо накрашенной сестры милосердия. Оба свидеь-
теля, по их словам, видели Астахова у дворца Кшесинской,
когда он якобы раздавал солдатам и подозрительным подрост-
кам мелкие деньги, с тем чтобы они немедленно шли на Нев-
ский и стреляли в «прилично одетых» людей.
Был еще и третий свидетель, некий Пеликан, назвавший
себя старым социал-демократом и. посему утверждавший, что
большевизм является самым удобным прикрытием для герман-
ского генерального штаба.
Все это носило настолько издевательский характер и было
таким откровенным глумлением над недавней революцией, что
Астахов не выдержал и на вопрос следователя о партийной
принадлежности с неожиданной для себя гордостью заявил,
что является членом большевистской партии.
На все остальные вопросы Николай отказался ответить и,
снова попав в одиночку, объявил голодовку. Еще через не-
сколько дней, вероятно потому, что все остальные находив-
шиеся в Крестах большевики уже голодали в знак протеста
против произвола Временного правительства, а на Питер дви-
гались эшелоны Крымова, Астахова, как и остальных аресто-
ванных, выпустили из тюрьмы.
Вернувшись из Крестов, Астахов оформил наконец свое
отношение к партии. Партийный билет был получен без вся-
ких хлопот; неясно было только, как быть с датой вступле-
ния. Заполнявшая пустую графу в небольшой книжечке де-
вушка давно знала Николая.
— Поставим — с февраля,— предложила она.— Ты ведь и
тогда был большевиком.
— Нет уж, пиши с сегодняшнего дня,— настоял Астахов,—
так будет вернее.
Он попрежнему работал в завкоме, но к привычным обя-
занностям прибавились две новые: сразу после ликвидации
корниловщины его выбрали в Нарвский совет депутатов и еще
через две недели — в районный комитет партии.
В качестве представителя этих трех организаций Николай
и был прикомандирован, к сводному отряду.
428-
Сколько-нибудь налаженной хозяйственной части отряд но
имел. Несколько сот оторванных от завода рабочих надо было
не только кормить,— с этим кое-как справилась бы и кухня
Смольного. Кто-то должен был позаботиться о семьях, ула-
дить вопрос с получкой, подумать о замене ушедшего с отря-
дом рабочего у его пустующего станка...
Всеми этими мелкими, но нужными делами и пришлось за-
ниматься Астахову — то в переполненном трамвае, то на слу-
чайном грузовичке, курсирующем теперь между Путиловским
и Смольным. И все-таки у Николая находилось время и для
того, чтобы послоняться по необычно интересному в эти дни,
неумолчному и бессонному Смольному.
Чаще чем где-либо он бывал в огромной комнате больше-
вистской фракции исполкома,— сюда попадало больше всего
всяких делегаций с фронта. Фронтовики в заношенных, а то и
обожженных шинелишках, в кожушках, а если это были неча-
стые в Питере конники, то и в лохматых бурках, едва добив-
шись пропуска в Смольный, справлялись, где тут большевики,
и устремлялись в комнату фракции.
Дежуривший в ней партиец, подробно расспросив солдат
о фронтовых настроениях и нуждах, принимался за «обра-
ботку» делегатов, лишь несколько дней назад покинувших
осточертевшие окопы.
Солдатам рассказывалось о том, что весь питерский гарни-
зон порвал уже с эсерами и меньшевиками, не верит прави-
тельству Керенского и приказы выполняет только в том слу-
чае, если они скреплены подписью назначенных отсюда, из
Смольного, большевистских комиссаров.
Солдатские делегаты в большинстве своем были из кре-
стьян, и «обрабатывавший» их товарищ из Петербургского ко-
митета или ЦК подробно останавливался на земельной поли-
тике партии и от ее имени, словно речь шла о чем-то несо.-
мненном, обещал безвозмездно и без всякого выкупа передать
все помещичьи земли желающим обрабатывать их мужикам.
Астахов чувствовал уже себя в Смольном своим. Довольно
бесцеремонно отстранив забивших проход солдат, он вошел
в комнату в тот момент, когда порядком примелькавшийся за
последние дни, крепко сложенный, скорее коренастый человек
с блестящими, чаще смеющимися глазами, закончив «обра-
ботку» очередной партии фронтовых делегатов, объяснял им,
как попасть в «военку».
Фамилия этого человека была Лещинский. Не так давно
он работал в комендатуре Смольного. Раза три, улучив мо-
мент, когда в комнате не было посторонних, Николай переки-
нулся с ним несколькими фразами.	. -
429
Лещинский сразу расположил к себе путиловца. Возможно,
и сам Николай с его разночинной бородкой чем-то понравился
бывшему коменданту, и они познакомились. Сейчас, едва при-
метив черную шляпу Астахова, Лещинский, не прекращая
толковать с солдатами, приветливо кивнул ему головой.
Делегаты наконец уразумели, как им проехать на Литей-
ный, и двинулись к выходу, оставляя за собой облако едкого
махорочного дыма/ Николай решил было подойти к Лещин-
скому, но того кто-то окликнул, и, обернувшись к двери, гра-
вер увидел Дзержинского.
В потертой, видавшей виды шинели и картузе защитного
цвета, Дзержинский и своим исхудалым лицом и темной бо-
родкой под опущенными усами напоминал солдата из опол-
ченцев. Поражали только глаза, немигающие и острые. Дзер-
жинский, должно быть, очень торопился. Солдатский картуз
сдвинулся на затылок, на высоком лбу блестели капельки пота.
В руке у него была какая-то бумажка.
— Оскар! — громко позвал он и Астахов удивился, что но-
вого его знакомца зовут этим не то немецким, не то польским
именем,— в наружности Лещинского ничего иностранного не
было, и даже кургузый пиджачок, под которым угадывалась
крепкая грудь и мускулистые руки, был такой же, как и те,
которые Николай ежедневно видел чуть ли не на каждом пе-
тербургском рабочем из металлистов или других высокоопла-
чиваемых профессий.
— Оскар! — повторил Дзержинский, поспешно подходя к
шагнувшему ему навстречу Лещинскому.— Вот тебе мандат.
Поедешь занимать главный телеграф. Военно-революционный
комитет назначает тебя туда своим комиссаром. Револьвер
у тебя есть? — словно считая вопрос решенным, спросил он.
— К сожалению, нет,— слегка вздохнул Лещинский.
— Он тебе и не понадобится,— как бы обрадовавшись
тому, что Оскару не придется возиться с оружием, сказал
Дзержинский.
— Но каким образом все же занять этот главный теле-
граф? И где он находится? — видимо, только сейчас сообразив
сложность полученного задания, спросил Оскар.
— Почтамт ты наверняка знаешь, а телеграф находится
рядом. В карауле там кексгольмцы, а они наши,— торопливо
пояснил Дзержинский и, наскоро вручив Оскару заготовлен-
ный мандат, круто повернулся и вышел.
То, что разговор о таком ответственном поручении партии
велся на ходу и в комнате, в которой, даже после ухода фрон-
товых делегатов, жались к стенам такие же, стеснявшиеся
своего запущенного вида солдаты, не удивило Николая. Он
понимал, что партия, находившаяся на полулегальном поло-
430
жении, могла, подготовляй вооруженное восстание, решить
лишь основные вопросы. Подбор же и рассылку на заранее
намеченные пункты комиссаров приходилось делать на ходу
и зачастую на людях, благо люди эти были в своем большин-
стве либо заводскими, либо фронтовыми большевиками.
Не удивило Николая, что Дзержинский не стал растолко-
вывать Оскару его задачи. Никогда и никто еще не занимал
хотя бы того же главного телеграфа; в конце концов, Дзер-
жинский так же не знал, как это делается, как и направлен-
ный им комиссар.
И Астахов подумал, что и в день восстания, которое дол-
жно было вот-вот начаться, и после него любому большевику
придется самому додумываться до многих вещей и решать
такие вопросы, которых никто и никогда еще не решал до
него.
«А ведь действительно начинается совершенно новая, ни на
какую прежнюю не похожая жизнь»,— с неожиданной гор-
достью решил Николай и почувствовал такой прилив сил, что
пожалел, почему Оскара, а не его направляют на главный
телеграф.
Но напрашиваться комиссаром туда или в какое-нибудь
другое учреждение показалось неудобным, и Астахов с новым
жаром занялся делами своего отряда.
II
Подобно Астахову, Оскар и не подумал упрекнуть Феликса
Эдмундовича в той спешке, с которой тот * передал ему это
трудное поручение Военно-революционного комитета.
Он понимал, какая сложная задача стоит перед Централь-
ным Комитетом партии, умышленно прикрывшимся именем
Военно-революционного комитета Петроградского совета —
организации формально межпартийной, местной и как будто
не претендующей на руководство вооруженным переворотом.
Последнее обстоятельство играло решающую роль в выборе
именно этой, созданной даже не по предложению больше-
вистской фракции Петроградского совета временной органи-
зации, не то комитета, не то совещания, как официального
центра начавшегося восстания.
Действительное же руководство восстанием взял на себя
мало кому известный, выделенный Центральным Комитетом
«военно-революционный центр», члены которого в эти неисто-
вые дни взвалили на себя такое непомерное количество обя-
занностей, что приходилось только поражаться их нечеловече-
ской выносливости.
431
Поэтому Оскару была понятна й чрезмерная лаконичность
Дзержинского, и то, что он не стал второпях вызывать буду-
щего комиссара телеграфа, а предпочел сам занести ему под-
писанный мандат.
От всех этих размышлений, однако, собственное положе-
ние не стало казаться Оскару более простым, а неожиданное
поручение легким.
Еще раз пожалев об отсутствии револьвера, он торопливо
протолкался к выходу из Смольного и, добравшись до трам-
вая, ловко прицепился к подножке нужного номера.
В Питере Оскар находился всего несколько месяцев и все
еще не мог привыкнуть. Такой же чуждой и необычно шумной
и кипучей казалась после семи лет жизни в Париже взволно-
вавшаяся Россия...
Лещинский добрался до телеграфа, все еще не решаясь
признаться себе в том, что уже началось то, о чем не раз
говорил при нем Ленин в скромной* квартире одного старого
эмигранта на улице Альфонса Доде,— слишком уж будничным
показался и самый телеграф и бесцельные переговоры, кото-
рые пришлось вести в нем поначалу...
Комиссаром телеграфа от Временного правительства ока-
зался знакомый по Смольному капитан, считавший себя интер-
националистом. Узнав, что Лещинский художник и учился
в Париже, капитан одно время даже воспылал к нему неж-
ными чувствами.
Но, поняв, зачем Оскар приехал на телеграф, офицер сразу
изменил к нему свое отношение и наотрез отказался передать
власть.
Лещинский прошел на рядом находящийся почтамт. Там
с месяц уже как образовалась большевистская фракция, поль-
зующаяся влиянием среди почтовиков. Разыскав председателя
фракции, Оскар предъявил свой мандат, но не услышал ни-
чего утешительного. Среди трех тысяч служащих главного те-
леграфа не было ни одного большевика и только один из ря-
довых телеграфистов оказался левым эсером.
— Да вас и слушать не станут у нас на телеграфе,— ска-
зал эсерствующий телеграфист.— Прямо сказать, даже на
меня и то волком смотрят, хоть я и свой.
Лещинский поглядел на невыразительные, очень близко по-
ставленные глазки телеграфиста, на его обильно смазанные
фиксатуаром щегольские усики и понял, что рассчитывать на
него смешно.
Стало ясно, что овладеть телеграфом придется каким-то
другим и никак не «мирным» путем, и Оскар сразу повеселел,
испытывая то особое состояние, которое всегда приходило к
нему вместе с опасностью.	-	•
432
Он торопливо прошел в караульное помещение; там оказа-
лось десятка полтора солдат. Четверо лениво играли в карты,
двое сушили портянки, остальные валялись на нарах. На Ле-
щинского никто не обратил внимания, словно появление в ка-
раульном помещении постороннего, да еще штатского чело-
века было в порядке вещей.
— Из Военно-революционного комитета,— отрывисто бро-
сил Оскар и сурово спросил: — Где караульный начальник?
— А кто его знает? — не сразу отозвался кто-то из игро-
ков и, перетасовав колоду, лениво сказал переобувавшемуся
солдату: — Ты бы сходил, Митя.
Караульный начальник, однако, разыскался без посторон-
ней помощи. Это был заспанный прапорщик с небритым, ще-
тинистым подбородком и таким низким лбом, что подстрижен-
ные ежиком волосы, казалось, росли от самых надбровий. Едва
глянув на него, можно было понять, насколько он равнодушен
не только к своим явно нелюбимым обязанностям, но и ко
всему на свете.
Он вяло поглядел на мандат Оскара и, видимо, даже не
уразумел, зачем явился к нему этот подвижной и решительный
представитель какого-то не очень понятного комитета.
— Пойдете со мной,— приказал Лещинский. В голосе его
было что-то заставившее прапорщика подтянуться и даже ко-
зырнуть.
Вдвоем они прошли на телеграф и не сразу отыскали в
главном его зале какого-то солидного с жандармскими под-
усниками господина в форме почтового ведомства. По словам
прапорщика, господин этот был председателем союза почто-
вых и телеграфных служащих и всем распоряжался на теле-
графе.
— Я назначен сюда комиссаром Военно-революционного
комитета,— хмуро сказал Лещинский.— Предлагаю передать
мне...— Что именно должен был передать ему господин с рос-
кошными подусниками, было неясно и самому Оскару. Он
запнулся, но тотчас же спохватился и уверенно закончил:—
всю аппаратуру и личный состав...
Господин с подусниками покосился на нахмуренные брови
Лещинского и очень твердо сказал, что, как выборное лицо,
вдобавок принадлежащее к партии социалистов-революционе-
ров, не признает иной власти, кроме законного Временного
правительства.
— Во всяком случае... впредь до Учредительного собра-
ния,— закончил он.
— Считайте себя отстраненным... от прежних обязанно-
стей,— небрежно уронил Оскар и повернулся к прапорщику.—
Введите сюда солдат... Поставьте посты...— Он пошарил
28 Две семьи
433
глазами и, приметив что-то, напоминающее телефонный ком-
мутатор, наудачу сказал: — Вот сюда... и сюда,— выбрал он
второй такой же неопределенный предмет, не то коробку, не
то шкаф, чернеющий в зале.
— Слушаюсь,— все еще ничего не понимая, козырнул пра-
порщик и рысцой побежал к выходу.
Проявив необычную прыть, он сейчас же вернулся с Двумя
солдатами и разводящим.
В обширном; заставленном столами с поблескивавшими
медью телеграфными аппаратами зале поднялся переполох.
На телеграфе было полно женщин, война заставила заменить
ими телеграфистов.
Кто-то из них уже бился в истерике, другие плакали и визг-
ливо кричали.
Лещинский никак не предполагал, что появление в аппа-
ратной двух порядком развинченных солдат, сразу же зады-
мивших махоркой на своих непонятных постах, произведет та-
кое сильное впечатление на пеструю толпу телеграфных слу-
жащих. Но плач и истеричные вопли не прекращались, и даже
усатый господин, растеряв остатки недавней самоуверенности,
заикающимся голосом сказал, что союз просит не применять
насилия; служащие телеграфа готовы подчиниться новому ко-
миссару при условии, что воинская часть покинет аппаратную.
Лещинский глянул на дергающиеся губы господина с под-
усниками и, пряча усмешку, приказал прапорщику снять ка-
раул. Стоявший в зале визгливый шум довольно быстро сме-
нился мерным постукиваньем телеграфных аппаратов, и, спра-
вившись, где находится телефон, Оскар бесцеремонно вошел
в чей-то услужливо освобожденный кабинет. Яростно накру-
чивая ручку телефона, он начал вызывать Смольный и даже
вспотел, пока дозвонился до комендатуры. Надо было сооб-
щить Дзержинскому,' что поручение его выполнено. Вызвать
к телефону самого Феликса Эдмундовича, насколько понимал
Оскар, было4почти невозможно в той суете и непрерывном
движении, которые царили сегодня в Смольном.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
I
В небольшую, скудно обставленную комнату, в которой по-
мещался «военно-революционный центр», можно было попасть,
'только миновав первую, проходную, значительно больших раз-
меров комнату^ лишь недавно занимавшуюся не то меньше-
вистской, не то эсеровской организацией.
434
Несколько дней назад это была обычная канцелярия, следы
которой можно было обнаружить и на уставленных пухлыми
папками «дел» полках, и в забытом на столе «Ундервуде» в
черном железном колпаке, и в сохранившихся на стенах акку-
ратных бумажках с указанием приемных часов.
Теперь на столе рядом с пишущей машинкой стояли цин-
ковые коробки с патронами, а к стене были прислонены разно-
калиберные винтовки.
За столом сидела Строева. К Ольге Васильевне Денисов
относился уже как к своему человеку и, хотя знал, что она
«цекистка» и старая подпольщица, особенно ее не стеснялся.
Все свое внимание он обращал не на эту только кажу-
щуюся строгой женщину, а на дверь, у которой был поставлен.
За дверью находился «военно-революционный центр», и оттуда
время от времени появлялся то неразлучный со своей кожаной
курткой живой, большеглазый Свердлов, то сухощавый, очень
сдержанный, с пенсне на горбатом носу Урицкий. Минут де-
сять назад в комнату прошел и похожий на фронтового сол-
дата Дзержинский.
Павел знал их в лицо и даже, хотя и мимоходом, говорил
с каждым.
Почему-то Слуцкий чаще других назначал его в выстав-
ляемые в Смольном караулы, и Денисов познакомился со
многими известными в Питере большевиками. Одному даст
прикурить, у другого спросит пропуск, третьему объяснит, что
и за какой дверью находится. Только с Лениным, которого он
не однажды видел на Стебутовских курсах, Денисов не ре-
шился заговорить и теперь немало жалел об этом.
Сводный отряд Нарвского района, в котором Павел крепко
прижился, дней десять уже как был размещен в переполнен-
ном матросами, солдатами и красногвардейцами Смольном.
Ни поставленные в саду походные кухни, ни вмазанные в
плиту котлы не успевали наготовиться на весь этот разно-
шерстный, вооруженный чем придется народ. Многие предпо-
читали стряпать сами или есть всухомятку, чтобы не стоять
в очереди к кашеварам.
Но ни постоянное недоедание, ни случайный, урывками сон
на стуле, а то и на голом полу не огорчали Денисова. Стоять
на часах у «военно-революционного центра» было не легко. На
других постах курили и уж, конечно, сидели,— после февраль-
ского переворота солдаты потребовали, чтобы им была сделана
эта поблажка. Но здесь всякое баловство было недопустимо,
и Павел нес службу так, как его обучал старательный унтер
еще в заводской милиции.
Уже одно назначение на такой пост немало возвышало Де-
нисова в собственных глазах, и он старался придать себе по-
28*
435
ложенный часовому строгий вид, хотя на самом деле сохранял
на лице лишь нелепо напряженное выражение.
В комнату «военно-революционного центра» он пропускал
только тех, кого хорошо знал. Всякий иной посетитель допу-
скался до заветных дверей лишь после того, как Строева, при-
стально поглядев на домогавшегося встречи с кем-либо из чле-
нов «военно-революционного центра», сухо говорила:
— Денисов, пропусти!
Стоять навытяжку было не легко. Хотелось и затянуться
самокруткой. Но еще больше тянуло поговорить. Да и раз-
говоры, которые шли у занятого Ольгой Васильевной, завален-
ного бумагами стола, напрашивались на то, чтобы вставить
в них хоть одно собственное свое словечко.
— Поедешь, Петрович, комиссаром в Николаевское кава-
лерийское. Угол Лермонтовского и Обводного... Знаешь? —
спрашивала Строева усатого, изрезанного морщинами рабо-
чего со «Старого Парвиайнена».
— Знаю. И сказал — поеду, стало быть поеду. Ты уж,
Ольга Васильевна, не сомневайся! — степенно сказал рабочий.
Денисова не удивляло, что старая партийка и похожий на
мастера рабочий с Выборгской стороны называют друг друга
по имени,— Ольгу Васильевну знали на любом петербургском
заводе.
— Впрочем, там спокойно,— продолжала она,— юнкера и
офицеры — заядлые монархисты и решили остаться в стороне.
Дескать, пускай Керенский дерется с большевиками, как мо-
жет, а мы Временное правительство защищать не станем.
— Ишь ты, нейтралитет держат,— усмехнулся рабочий.
Трудное иностранное слово он выговаривал настолько чи-
сто, что Денисов позавидовал.
— А по правде, не верю я в этот нейтралитет,— продол-
жал рабочий,— змея завсегда укусить норовит. Что с Зим-
ним? — беспокойно спросил он.
— Говорят, взяли. Или вот-вот возьмут,— поправила
Строева.
— Умора! — прыснул Денисов.
— Чего ты? — строго вскинула на него пенсне Ольга Ва-
сильевна.
— Чудно! Керенский баб вызвал. Из дамского баталь-
она,— вознаграждая себя за вынужденное молчание, тороп-
ливо рассказывал Павел.— Нашел защитников тоже. Сами
винтовки побросали. Земляк говорил. Препроводили' их из
Зимнего в Павловские казармы, кого действительно, может,
и помяли маленько, а они — в плач. 'В Зимнем небось хорохо-
рились, до победного конца стоять грозились, а здесь — в три
ручья залились. Юбки просят дать. А откуда в полку юбки?
436
— На посту разговариваешь! Службы не понимаешь,—
строго оборвал его рабочий.— Будь здорова, Ольга Василь-
евна. В случае чего, дам знать. А не дозвонюсь, сам приеду...
Он переложил револьвер в карман теплого, на вате, падьто
и поспешно вышел.
Павел открыл было рот, но во-время спохватился. Не та-
кой человек была Ольга Васильевна, чтоб решиться ей так
просто сказать, что и Денисова можно тоже послать куда-ни*
будь комиссаром...
Он не успел еще огорчиться, как мысли его приняли новое
направление. Высокие двустворчатые двери «военно-революци-
онного центра» приоткрылись, и вслед за сумрачным Дзержин-
ским на пороге появился Свердлов. Павел сразу подтянулся и
так громко пристукнул прикладом, что Свердлов бросил на
него недоуменный взгляд.
— Говорят, он на каторге был? — неожиданно спросил Па-
вел, когда Дзержинский и Свердлов вернулись к себе.
— Кто? — не поняв, переспросила Строева.
— Дзержинский. И в кандалы, говорят, его заковывали.
— Раз каторга, то кандалы неизбежны,— продолжая пи-
сать, сказала Ольга Васильевна, и по тону ее Павел понял,
что порядком ей мешает своими расспросами.
В коридоре послышался непонятный шум, шарканье мно-
гих ног и незнакомые голоса, из которых выделялся чей-то
возмущенный, рокочущий гневными нотками баритон.
— Пустите! Как вы смеете? Мы — депутация городской
думы.
Двери распахнулись, и в комнату с необычным для его
грузной фигуры проворством ворвался высокий седеющий че-
ловек в расстегнутой шубе и съехавшей на затылок тяжелой
бобровой шапке.
Удлиненное адвокатской бородкой лицо неизвестного бле-
стело от обильного пота, в руке была перевернутая ручкой
вниз дорогая «палка-зонтик» — модный, сделанный в виде
трости футляр, надевающийся на приспособленный для'этого
шелковый зонтик. К концу необычной палки была привязана
болтающаяся, как флаг, огромная белая салфетка.
— Почему на «ты»? — оборачиваясь к двери и обращаясь
к кому-то оставшемуся в коридоре, выкрикивал шумный по-
сетитель.— Я — гласный городской думы и с вами на бру-
дершафт не пил. Какое нахальство, господа, тыкают, как
дворнику. Входите, господа, входите, не могу же я один. Уф!
Пешком от самой думы. Шутка ли, с Невского — и сюда...—
простонал он, вытирая пот тыльной частью свободной руки.
Он поправил съехавший на бок галстук и, повернувшись
к Ольге Васильевне, заговорил:
437
— Имею честь... представиться. Гласный Петербургской
думы... Присяжный поверенный Гусев. От трудовиков.
Он вгляделся в Строеву и вдруг поперхнулся и, густо по-
краснев, замолчал.
Аркадий Сергеевич, как и все самовлюбленные люди, всегда
был уверен в собственной порядочности. А если на его совести
и оказывались некрасивые поступки, то не стоило большого
труда оправдать их хотя бы тем, что совершены они были вы-
нужденно, под влиянием неких непреодолимых обстоятельств,
при которых любой порядочный человек поступил бы точно
так же.
Но был случай, о котором присяжный поверенный старался
не вспоминать и из-за которого проклятый червячок неустанно
его грыз.
Это произошло недели за три до падения самодержавия.
Часов в восемь вечера, тотчас же после обеда, задребезжал
телефон, и, сняв трубку, Аркадий Сергеевич услышал давно
ненавидимый им голос. Звонила Строева, бог весть каким
чудом объявившаяся в Питере. По расчетам Гусева, она дол-
жна была находиться в очередной ссылке, на этот раз у черта
на куличках, где-то в Туруханском крае. Срок ссылки истекал
не скоро, и Аркадий Сергеевич был уверен, что ничто не отра-
вит ему того превосходного настроения, которое владело им
последние месяцы. В день убийства Распутина он крупно вы-
играл на бирже, и это показалось счастливым предзнаменова-
нием,— вслед за деньгами должна была прийти и власть...
Строева спросила о сыне. Бывшие супруги давно были на
«вы», и все-таки ледяной тон, которым говорила с ним быв-
шая его жена, приводил присяжного поверенного в бешенство.
И хотя Николай, явно оправляясь от ран, лежал в офицерском
лазарете, находившемся за три квартала от Разъезжей, Арка-
дий Сергеевич, привычно соврав, сказал, что сын на фронте.
Умышленно переврал он и фронтовой адрес Николая.
Дня через два Аркадий Сергеевич попал в отдельный ка-
бинет переполненного, как и до войны, ресторана Кюба. В слу-
чайно подобравшейся компании был журналист, которого
давно уже подозревали в связях с охранкой. Не подумав о по-
следствиях, Аркадий Сергеевич, говоря о политическом ожив-
лении в столице, сказал, что в Питере появилась Строева.
В большевистских кругах Строева считалась чуть ли не лиде-
ром. Конечно, о ее возвращении в Петроград не следовало рас-
сказывать. Но у кого не бывает обмолвок?
Через несколько дней Аркадий Сергеевич стороною узнал,
что бывшая жена его арестована. А еще немного спустя, уже
после февральского переворота, фамилия подозрительного
438
журналиста оказалась в первом же опубликованном списке
разоблаченных провокаторов.
С тех пор присяжный поверенный не видел Строевой. Но
он все-таки не представлял себе, что ему будет так трудно по-
смотреть ей в глаза...
... — Да-с, никак не ожидал, что встречу,— придя наконец
в, себя, растерянно начал он.— Я меньше всего думал, что по-
паду к тебе... к вам...— поправился он, прочитав на лице
Ольги Васильевны что-то одному ему понятное.
— Это никого не интересует,— холодно оборвала его
Строева.
Кривляющийся адвокат с его напыщенными речами и не-
лепым белым флагом .был не только смешон, но и противен.
— Я готова вас выслушать, но только как представителя
городской думы,— сказала она и выжидающе умолкла.
— Извольте,— овладел собой Гусев,— извольте-с. За этим
я и пришел, и только за этим. Именно как глава мирной де-
путации. .. Да, мирной... Мы шли с Невского... Шли к Зим-
нему, чтобы предотвратить кровопролитие... Вы сами интел-
лигентный человек и... понимаете. Не пуститиглясных думы...
Представителей города.... цвет интеллигенции. И вдруг... на
углу Морской... какая-то матросня..., с ружьями... Разо-
гнала прикладами... Хотя... мы... шли с белым флагом....
Пока он возбужденно размахивал зонтиком, салфетка
съехала вниз и повисла на руке. Гусев сделал нетерпеливое
движение, чтобы наладить флаг, но попытка не удалась, и он
продолжал как ни в чем не бывало:
— Да, с флагом... шли... общественные деятели... Гра-
финя Панина... Где вы, графиня? — спохватился он.— Что?
Нет ее. Я так и знал! А городской голова где? Входите же,
господа, входите,— торопил он застрявших в коридоре де-
легатов.
Обширная комната быстро заполнилась. Упитанные ста-
рички с розовыми личиками, обрамленными ослепительным се-
ребром профессорских бородок, дамы в каракулевых саках,
полковник в калошах с медными задниками, очень лохма-
тый, похожий со спины на попа или на женщину человек
в длинном, до пят, черном пальто и широкополой шляпе, ще-
голеватые студенты в застегнутых на все пуговицы форменных
шинелях, несколько неопределенных личностей не то из гости-
нодворцев, не то из церковных певчих — все они, видимо, не
очень ловко чувствовали себя в Смольном и предпочитали
молчать, надеясь на ораторский талант присяжного пове-
ренного.
- — Мы требуем, чтобы нас приняли... Кто-нибудь из ва-
шего Цека... Или Пека... Мы охотно возьмем на себя посред-
4?9
ничество между Временным правительством и Лениным,—
увлекаясь собственным красноречием, расходился Гусев.—
Наконец мы не против коалиционного правительства с нашим
участием...
— С вами некому говорить,— прервала его Ольга Василь-
евна таким ледяным голосом, что Денисов даже удивился,—
все наши товарищи заняты и не смогут вам уделить и минуты.
Словом, некому,— отрезала она.
— Вы не имеете права! — настаивал Гусев.— Мы шли че-
рез весь город. Мы требуем, чтобы прекратили кровопролитие!
Требуйте, господа!—отбросив мешавший ему зонтик, взывал
он к жмущимся к дверям членам странной депутации.
— Я еще раз повторяю: вас некому принимать,— со зло-
стью поджала губы Ольга Васильевна, и Павел подумал, что
никогда еще не видел у этой на редкость доброй и отзывчивой
женщины такого жесткого выражения сразу изменившегося
лица.
— Вы слышите, господа, некому! — потряс руками Гусев.—
И это называется демократией. Тогда мы будем заклинать вас
от имени революции. Все мы... гласные думы... избранники
народа.... графиня Панина... городской голова... цвет на-
ции. .. взываем к вашей совести: не начинайте братоубийствен-
ной войны, не проливайте братской крови! ..
«К Свердлову я их во всяком случае не пущу»,— решил
Павел и приготовился взять ружье на руку. Но, привлеченный
шумом, Свердлов сам открыл дверь.
— Временное прави!ельство уже арестовано,— спокойно
сказал он, иронически глянув на странную депутацию,—
и при том без всякого пролития... братской крови,— с явной
иронией закончил он и, круто повернувшись, закрыл за собой
дверь.
— Я вам говорил, что это люди без сердца,— обескура-
женно развел руками Гусев.— Пойдем искать Луначарского,
господа...
и
Денисова забыли сменить, и он простоял на посту лишний
час, но это его не огорчило. Находиться здесь, у входа в «во-
енно-революционный центр», было очень интересно, хотя Де-
нисову и в голову не приходило, что он попал в самую гущу
событий, с небывалой силой потрясших мир. Наоборот, очень
многое в этот незабываемый вечер, казалось, имело довольно
будничный характер.
~ На Ольге Васильевне была ее затрапезная, застиранная
блузка и изрядно вылинявшая, когда-то синяя юбка. Поношен-
440
ная шубейка лежала рядом на стуле, веки под пенсне покрас-
нели от бессонных ночей, на запавших щеках обозначилась не-
здоровая желтизна. Павел догадался, что Ольга Васильевна
иззябла в этот промозглый осенний вечер, но предпочитает
ежиться и сидеть в одной кофточке только для того, чтобы не
заснуть над ворохом покрывших стол бумаг.
Ничего необыкновенного не было ни в поношенной кожа-
ной куртке Свердлова, ни в скромном пиджаке Урицкого, куп-
ленном, должно быть, по дешевке в магазине готового платья,
как ничем особенным не отличались и осаждавшие Ольгу Ва*
сильевну самые разнообразные и вместе с тем очень похожие
друг на друга люди, с одинаково воспаленными глазами,
охрипшими на митингах голосами, скудной одежонкой и сход-
ными комиссарскими званиями, сделавшимися обычными в
комнате, каждый второй или третий посетитель которой был
обязательно сегодня, в крайнем случае накануне назначен ко-
миссаром.
Едва вывалилась в коридор чудная депутация, как в ком-
нату вошел молодой солдат. Лицом своим с тонкими чертами,
очень яркими глазами и темными, но с рыжеватым отливом
волосами, растрепавшимися, как только он снял фуражку, не-
известный мало походил на рядового.
— А, товарищ Немешаев! Как ваши комиссарские дела? —
обрадовалась Ольга Васильевна.— Справились с юнкерами?
С чем приехали? Почему не в юнкерской форме? — спросила
она, указывая на солдатские погоны вошедшего.
— Во Владимирском все в порядке. Покамест без выстрела
сменил юнкерские караулы и сделался хозяином положения.
Юнкерам приказал давать отпуска в город,— теперь их в учи-
лище и днем с огнем не найдешь. Приехал за указаниями...
насчет дальнейшего. Что же касается этого...— показал солдат
на погоны,— так ну их, юнкерские... Впервые себя человеком
чувствую...
Похожий на переодетого студента солдат, судя по радост-
ным огонькам, вспыхивавшим в его возбужденных глазах, на-
верно немало гордился тем, как ловко привел юнкеров в пови-
новение. Кажется, они были одногодки, Павел и назначенный
комиссаром студент. По себе. Денисов знал, с каким нетерпе-
нием ждет комиссар, чтобы кто-нибудь как следует его рас-
спросил.
Но Ольга Васильевна почему-то ограничилась двумя-тремя
вопросами.
— Вот и отлично! — сказала рна и, поколебавшись, приба-
вила: — А к Свердлову вам все-таки следует пройти. Пропу-
сти, Денисов!
Павел с удовольствием посторонился и в душе позавидовал
441
комиссару, получившему возможность запросто зайти в «во-
енно-революционный центр».
Пока юнкерский комиссар, как назвал его про себя Дени-
сов, был в «военно-революционном центре», в комнату пришли
новые люди, и скучать часовому не пришлось.
Раньше других ворвался вертлявый человек, которого Павел
видывал и здесь, в Смольном, и еще раньше в Таврическом
дворце. Фамилия у него была мудреная — Пеликан.
— Это конец! — хватаясь за голову и даже не поздоровав-
шись с Ольгой Васильевной, крикнул он еще с порога.
— Что случилось? — недоуменно спросила Ольга Василь-
евна.
— Они уходят. Понимаете, они уходят со съезда,
— Кто они?
— Все. Эсеры, меньшевики, бундовцы — словом, все,—
потрясенно сказал Пеликан.
— Этого надо было ждать. Яков Михайлович давно преду-
преждал, что так будет. И мы этого ждали...— помолчав, ска-
зала Ольга Васильевна.
— Кто мы? — негодуя переспросил Пеликан, и без того не-
приятный голос его перешел в визг.— И, наконец, кто мне Яков
Михайлович? Что он понимает, ваш Свердлов? С кем он...
Пеликан заметил появившегося в дверях Свердлова, осекся
и, сразу переменив тон на плаксивый, отчаянно зажестику-
лировал.
— Добились!.. Этого надо было ждать. Я говорил с Либе-
ром, и он утверждает, что это — конец. Я говорил с Даном...
— Ну уж насчет Либердана...— съязвил Свердлов.
Большевистские газеты давно острили насчет меньшевиков,
которые вместо дела только и занимаются тем, что «либерда-
нят». И новое слово это стало таким же понятным для завод-
ского человека, как непривычное прежде «соглашатель».
Денисов разразился осторожным смешком, но, яростно
фыркнув на него, Пеликан упоенно продолжал:
— Почему только Дан? .. Или Либер? .. Я говорил с Ав-
ксентьевым, с Гоцем и Абрамовичем — со всеми... И все гово-
рят, что это — конец...
«Эк он заскулил! Точно побитая собачонка»,— подумал Па-
вел и начал ждать, что скажет Свердлов.
Но Свердлов не торопился с ответом. Он поверх пенсне гля-
нул на собеседника и подчеркнуто спокойно сказал:
— А по-моему, это — начало...
— Вы обрекаете себя на политическое одиночество,— воз-
мутился Пеликан,— вы отказываетесь от сотрудничества, с де-
мократией. С кем вы останетесь, я вас спрашиваю? С кем? Нет.
вы как хотите, но помните, что я вас предупреждал..,.
442
л .
Он замолчал, чтобы перевести дух, и в полном отчаянии за-
кончил:
— Побегу найду Троцкого...
«Ишь ты, у кого ищет защиты,— недовольно подумал Дени-
сов, презрительно поглядев вслед тщедушной фигуре выскочив-
шего из комнаты межрайонца,— нашел заступника».
Прокофий Иванович относился к Троцкому неодобрительно,
и это отразилось и на Павле.
Разговорившись с Денисовым по душе, старый токарь ска-
зал, что Троцкому не верит, несмотря на все его краснобайство.
— Имей в виду, что сам Ильич его, Троцкого, Иудой на-
звал. Знаешь, Искариот. Небось проходил, когда в начальной
школе закону божию обучался. Вот ты и учти. Хоть и давненько
оно было, а Ильич такой человек,— зря словом не обмол-
вится. .. Вот тебе и мармелад, Пашка,— непонятно пошутил
Пахомов.
За плохо прикрытой дверью, ведущей в коридор, послы-
шался непонятный спор, и в комнату вошел рослый, совершенно
белый, но, несмотря на годы, сохранивший кое-какую силу ста-
рик. Поношенная, не русского покроя одежда, такой же кар-
туз, тщательно выскобленное бритвой морщинистое лицо — все
это обличало в нем финского крестьянина.
«Чухна!» — решил Денисов, невольно употребив это давно
вошедшее в петербургский быт слово.
— Растфуйте,— низко поклонившись Ольге Васильевне, ска-
зал финн и, оглянувшись, поздоровался и с часовым.— Пин-
тофка нато. Просу тафать пинтофка,— не выговаривая почти
ни одной звонкой согласной, ломаным языком попросил он и
снова поклонился.
— Внизу рядом с караулкой штаб Красной гвардии. Идите
туда. Или в комнату восемнадцать,— не поднимая глаз от бу-
маг, сказала Ольга Васильевна и, взглянув на неожиданного
посетителя, удивилась: — Только... куда вам винтовку?
— Я фесте пыл,— сердито сказал финн,— караулка пыл,
фосемнатсатый комната пыл, штап был. Плохой люти смеются:
«Сукселайнен старый, Сукселайнен спать на песка нато».
А я кофорю: «Пинтофка нато, пурсуй путу стрелять»...
.— Видите ли, товарищ...— растерянно начала Ольга Ва-
сильевна,— я не ведаю оружием.
«Не знает, бедная, как отказать»,— посочувствовал Дени-
сов, но двери, ведущие в «военно-революционный центр»,
скрипнули, и он предусмотрительно пристукнул прикладом.
— Товарищ Сукселайнен! — послышался голос Свердлова,
и часовой удивился прозвучавшему в нем радушию.
— Растфуйте! Как посифаете? — радостно закивал старик
443
и, показав на Ольгу Васильевну, пожаловался: — Пинтофка
не тает, такой фретный...	’
— Надо дать ему винтовку,— сказал Свердлов и, перебрав
стоявшие у стены винтовки, передал одну из них настойчивому
финну.
— Польшое пасипо,— поклонился Сукселайнен и занялся
полученным ружьем.
Умелым и неожиданно быстрым движением он вынул за-
твор, глянул на свет в дуло и, закинув винтовку за плечи,
вышел.
— В училище, товарищ Немешаев, вы еще успеете вер-
нуться,— сказал Свердлов, поворачиваясь к вышедшему вслед
за ним комиссару,— да и пешком туда далеко... Погодите до
утра! Вы ведь оставили за себя...
— Конечно. Остался товарищ, член партии,— поспешно по-
яснил комиссар.
— Вот и отлично,— одобрил Свердлов,— побудете пока при
нашем штабе. Поможете Ольге Васильевне. А утром с первым
трамваем проедете к себе. За ночь, я думаю, ничего с вашими
юнкерами не приключится. Пройдите к Феликсу Эдмундовичу,
он без вас — как без рук,— повернулся он к Строевой.
— Хорошо,— сказала Ольга Васильевна и принялась объ-
яснять Немешаеву его новые обязанности.
Слушать все это было неинтересно, и Денисов начал меч-
тать, когда явится смена и можно будет поужинать. Пообедать
сегодня не пришлось, а внизу в вещевом мешке лежала нетро-
нутая банка мясных консервов.
Пока Павел, глотая невольную слюну, представлял себе,
как он расправится с консервами, Ольга Васильевна ушла и за
столом ее расположился комиссар.
Не осталось никого и в комнате «военно-революционного
центра». Решив, что караульную службу можно теперь нести
не так уж тщательно, Денисов придвинул к себе стул и после
некоторого раздумья осторожно сел.
* Он покосился на комиссара; на моложавом лице того не
было и тени неудовольствия.
«Пожалуй, что и покурить можно,— подумал Павел,—
вольно им, иродам, человека вторую смену на посту держать».
— Не знаете, который час? — спросил он комиссара, с на-
слаждением выпуская дым из ноздрей.
Комиссар не то не расслышал, не то умышленно промолчал.
— Я и кольца могу выпускать, ей-богу,— похвастался Де-
нисов, чтобы все-таки завязать разговор. Что-то в комиссаре
пришлось ему по душе, и он даже подумал, что они могли бы
стать хорошими товарищами.
: — Вот, глядите,— продолжал -он, выпуская изо рта одно
444
кольцо за другим.— У нас, на Путиловском, уж на что ловкачи
есть, никто в этом деле за мной угнаться не может.
— Хорошо у вас получается,— рассеянно похвалил комис-
сар, но разговор снова не получился.
«Малохольный он, что ли? Или неразговорчивый такой от
характера?» — обиделся Денисов и тоже замолчал.
Но поговорить ему нестерпимо хотелось, и, пренебрегая са-
молюбием, он спросил:
— А вы не из студентов, часом? е
— Студент,— на этот раз очень охотно откликнулся комис-
сар и объяснил, что состоял на юридическом факультете здеш-
него университета.— На Васильевском острове,— зачем-то при-
бавил он.
— А к юнкерам какое касательство имеете? — спросил
Денисов.
— Я сам юнкер. По призыву попал,— конфузясь, сказал
комиссар.
— А сами вы- партийный или так? — нахмурился Денисов.
— Член партии. Конечно, эрэсдеэрпе большевиков,— зал-
пом выпалил комиссар.
— Вот это здорово! Юнкер — и вдруг наш, большевик,—
обрадовался Денисов.— Стало быть, во Владимирском? А бра-
тишку дружка моего не знаете? Тоже с Путиловского, да его
в пятнадцатом, когда заварушка на заводе вышла, на фронт
погнали. Только весной и объявился, раненый. А из выздорав-
ливающей команды в часть послали. К вам же, во Владимир-
ское, в пулеметную команду...
— Как фамилия? — заинтересовался Немешаев.
— Астахов ему фамилия. А звать Антоном.
— Позвольте, да я его отлично знаю. Вместе работу в учи-
лище вели.
— Красота, кто понимает! — восторженно сказал Дени-
сов.— Выходит, что мы с вами и через Астахова знакомые...
Чувство симпатии к комиссару росло, и чтобы сделать но-
вому знакомому приятное, Денисов, предложил:
— Может, закусить интересуетесь? У меня в мешке кон-
сервы имеются. Мясные. Цельная банка...
Из коридора донесся шум, и так хорошо начавшийся раз-
говор пришлось прервать. Приоткрыв дверь, в комнату загля-
нул знакомый Денисову поручик из «военки».
— Товарищ Филонов! — неожиданно окликнул офицера. Не-
мешаев, и Павел обрадованно подумал, что новый его прия-
тель, наверно, порядочно обтерся среди большевиков.
— Спешу, товарищ Немешаев. А вы что, дежурите? — спро-
сил Филонов.
— Товарищ Свердлов велел,— охотно пояснил Немешаев.
445
.— Свердлов? — понимающе переспросил подпоручик.— А
мне говорили, что вы во Владимирском комиссарите... Жаль,
со временем форменный зарез, секунды свободной нет... А то
бы потолковали. А сейчас дело совсем в другом... Я тут синь-
ору одну задержал. И вот эту игрушку у нее отобрал,— пока-
зал он никелированный браунинг.— Подозрительная синьора,
черт ее разберет, чего она сюда попала... И около этих комнат
вертится... Вы уж займитесь ею. Эй, товарищ, тащи ее сюда!
Отдашь дежурному по штабу,— крикнул он кому-то в коридор.
Филонов посторонился,. чтобы пропустить коренастого ма-
троса, с трудом справлявшегося с отчаянно сопротивлявшейся
женщиной в черной кружевной шали и мешковато сидящем
дешевеньком жакетике.
«Горняшка, поди, чья-нибудь, у барыни небось выклянчила,
а то и без спросу надела»,— подумал Денисов, глянув на доро-
гую обувь неизвестной, никак не гармонировавшую с остальной
одеждой, типичной для петербургской прислуги из богатых
домов.
— Да ты не кусайся, язви тебя,— отталкивая задержанную,
выругался матрос и, потирая укушенную руку, сказал: — При-
нимай дамочку, товарищ. •
— Не прикасайтесь ко мне!.. Негодяй! — истерично всхлип-
нула задержанная и, бросившись на стул, повернулась лицом
к стене.
— Ну, прощевайте, товарищи! — еще раз поболтав в воз-
духе пальцами пострадавшей руки, сказал матрос и поспешил
в коридор.
Страдальчески обхватив голову руками, неизвестная долго
сидела на случайно попавшемся ей стуле, словно решив на-
всегда остаться в этой неудобной и напряженной позе. Лица
ее не было видно, и, утомившись ожиданием, комиссар <не вы-
держал.
— Послушайте, вы...— начал он и сам поразился эффекту,
произведенному его ни о чем в сущности не говорившими
словами.
— Ты? — резко повернувшись к комиссару лицом, восклик-
нула задержанная.
Денисов увидел, что она и молода и хороша собой и, судя
по лицу, никак не похожа на горничную, за которую он ее было
принял.
— Нина! — удивленно воскликнул комиссар.
— Ты здесь? — спросила девушка.
— Да, как видишь... Но как ты попала сюда? — спросил
Немешаев.
— Ужасно глупо. Представь, я пришла по делам нашего
землячества, а этот мужлан...— совсем иным тоном сказала
446
девушка и, раскрыв модную, расшитую бисером шелковую-су-
мочку, начала пудриться.
В спокойном голосе, которым теперь она говорила, не было
ничего, кроме не то обиженных, не то недоумевающих ноток.
Длинные, с выхоленными отлакированными ногтями пальцы
ее, державшие серебряную пудреницу, нисколько не дрожали,
и трудно было поверить, что она только что еще, кусаясь, вы-
рывалась из рук рассерженного матроса.
«А может, от обиды нашло?» — подумал Денисов, все еще
ничего не понимая в этом необычном происшествии.
— Пойдем, я провожу тебя к коменданту,— предложил
комиссар.
— Но ты скажешь ему, что знаешь меня,— капризно на-
помнила задержанная.
— Да, конечно,— не очень уверенно сказал Немешаев.—
Вы побудьте за меня, товарищ,— смущенно обратился он
к Денисову.
Часовой остался один в комнате. Поведение комиссара ему
не понравилось.
«Не допросил даже... А кто ее знает, что это за дамочка?
И зачем она с собой револьвер таскала?» — подозрительно по-
думал Денисов.
Тотчас же он успокоил себя тем, что после февральского
переворота револьверы и даже ручные гранаты можно найти
и у ребятишек,— не зря же в Питере были разбиты все оружей-
ные магазины и растащен арсенал.
«А что кусалась, так братва тоже любит охальничать. С ней
и мертвый кусаться начнет...— размышлял Денисов.— Ну,
а то, что знакомые,— так что тут особенного? .. Известно, оба
из студентов. Ну, а что пошел к коменданту проводить, так и
в том ничего нет. Взять хоть бы меня. Скажем, попалась бы
мне Феня,— подумал он о ездивщей с отрядом в Лугу де-
вушке,— или знакомая какая... не с нашего завода, с дру-
гого. .. или, например, модистка какая, или еще кто... Разве
я бы ее не проводил?..»
— Нет ли покурить, земляк? — отвлек его заглянувший
в комнату солдат в заношенной шинели без хлястика и вконец
прохудившихся сапогах, обмотанных ржавой проволокой.
— Угощайся, товарищ,— доставая кисет, предложил Дени-
сов.— Бумага-то есть?
— Найдем,— вытаскивая из-за голенища не раз использо-
ванную газету и отрывая новый лоскуток, сказал солдат и,
ловко свернув козью ножку, задымил.
— А я думал, у тебя настоящий «Шапшал» найдется? Не,-
бось вас в Красной гвардии всем ублаготворяют...— продол-
жал солдат, напомнив о давно исчезнувших папиросах.
447
— Ублаготворяют!.. Держи карман шире! В своем хо-
дим. .. Да ведь и то понимать надо: за идею служим, — сказал
Павел.
Солдат коснулся наболевшего вопроса. Кто-то усиленно рас-
пускал вздорные слухи, что Красную гвардию невесть как
снабжают, и Денисов не мог упустить случая, чтобы не сказать
о бескорыстии красногвардейцев.
— А ты из какого отряда? — спросил солдат.
Что-то в продолговатом, с покатым лбом и слишком крас-
ными губами лице солдата показалось Павлу знакомым.
— Да ты чего буркалы выпучил? Напомнить могу, на Сте-
бутовских женских на партийной конференции виделись. У меня,
земляк, память — кого хошь через сто лет вспомню. Да ты так
и не сказал, какого отряда...— повторил солдат.
— Известно, какого... обыкновенного,— помрачнел Дени-
сов. Развязность солдата начала его раздражать.
— А Ленина, земляк, не видел? Не вообче, конечно, а се-
годня, скажем, или вчера? — нисколько не обидевшись, продол-
жал допытываться солдат.
— Разве Ленин в Смольном? — не сдержав удивления,
спросил Денисов.
— А ты и не знал? Эх ты, дяревня,— съязвил солдат и, от-
вернувшись от часового, столкнулся с входившим в комнату
Немешаевым.
— Массино? Господин Массино? — неуверенно спросил ко-
миссар, и Павел насторожился. Чудно было слышать, чтобы
так обращались к обыкновенному солдату-фронтовику.
— Обознался, земляк,— добродушно поправил солдат,—
фамилия нам Орловский. Делегат из Пулеметного полка. Това-
рищ Орловский. Запомни! И ежели что понадобится... спро-
сишь ужо в полковом комитете...
Он повернулся спиной к растерявшемуся Немешаеву й не
спеша вышел.
— Ничего не понимаю. Откуда такое сходство? — недо-
уменно пробормотал комиссар и, спохватившись, выглянул
в коридор.
— Ушел,— огорченно сказал он и, не то спрашивая совета
у часового, не то думая вслух, спросил: —А может, зря я его
не задержал?
— А что в нем? Солдат как солдат. Их тут тыщи по коридо-
рам ходят,— беспечно отозвался Денисов.— Опять же он как
будто из наших... Я его еще в апреле на партийной конфе-
ренции видел... Кстати, чего это он говорит, будто Ленин
тут... в Смольном?
— Ленин? — взволнованно переспросил комиссар и сразу
448
же огорчился.— Ничего я об этом не слышал... К сожалению,
ничего.,.
Грохоча сапогами, пришла смена. Денисов сдал пост и,
устраиваясь на цементном полу огромной столовой, вспомнил
караул, который минувшей ночью нес здесь же, в Смольном.
На пост поставил его сам Слуцкий. Павел понял, что охра-
нять ему придется кого-то особо ценного и нужного для рево-
люции,— кого именно, Слуцкий не сказал.
«Никого в эту комнату не впускать. И чтобы около дверей
не болтались,— необычно строгим голосом приказал он.— Ко-
нечно, если вдруг Свердлов захочет войти, ну Молотов или
Дзержинский, тогда, разумеется, дело совсем иное».— «А кто
в ней, в комнате этой, будет?» — не выдержал Денисов. «Много
будешь знать, рано состаришься»,— отрезал Слуцкий и, совсем
как при старом режиме, приказал поменьше рассуждать и вы-
спрашивать.
Денисов обиженно замолчал и начал ревностно охранять
непонятную дверь. Судя по всему, командир отряда чего-то на-
путал. В запрещенную дверь никто не только не рвался, но как
будто и не обращал на нее никакого внимания. Правда, про-
шел и долго не возвращался Свердлов. Потом появился, как
всегда, задумчивый Дзержинский.
Как-то дверь в комнату осталась приоткрытой, и Денисов,
любопытствуя, заглянул в нее. Ничего интересного он, однако,
не увидел. За столом сидел какой-то рыжеволосый, чисто вы-
бритый, похожий на финна человек. Но мало ли финнов или
тех же эстонцев и латышей бывало в Питере? Денисов разоча-
рованно отошел и начал разряжать винтовку. Должно быть,
командир отряда припугнул его просто так, для порядка...
«Чтобы лучше нес службу»,— решил Павел и забыл о неиз-
вестном.
И только теперь, лежа на постланном на цементе пальто и
тщетно пытаясь уснуть, он припомнил скупой и неохотный
рассказ Прокофия Ивановича о том, как сейчас же после июль-
ских дней ему довелось увидеть перешедшего на нелегальное
положение Ленина.
«В рыжем парике был он, Ильич. Ну и, натурально, побри-
тый»,— разоткровенничался сестрорецкий токарь.
Близкий сон мгновенно покинул Денисова, он присел и на-
чал свертывать папиросу. Кругом на каменном полу огромной
столовой, в которой днем кашевары разливали по котелкам
мутные, без жиринки щи, на все лады храпели уставшие за день
красногвардейцы. Некоторые надрывно кашляли, кто-то сквозь
сон беспокойно скрежетал зубами. Стоял присущий казарме
спертый запах, редкие лампочки горели в полнакала, углы про-
29 Две семьи
449
сторного, как двор, запущенного зала были погружены в ту-
манную мглу.
С необычной остротой, точно все это снова происходило на
его глазах, перед Денисовым возник невысокий коренастый че-
ловек в похожих на парик жестких волосах, сидевший за тем
самым столом, за которым на следующий день пристроилась
уже Ольга Васильевна, и вдруг, словно в иллюзионе, замель-
кала характерная, всегда устремленная вперед фигура Ленина,
запомнившаяся и по встрече у Финляндского вокзала, и по
взволнованной аудитории Стебутовских курсов, и на балконе
особняка Кшесинской.
«Ленин! Ленин вернулся!» — догадался Денисов, и сердце
его восторженно забилось.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
I
Большевистским агитатором, которого Нина увидела среди
юнкеров в коридоре Зимнего, был Егор Лопатин.
В Петроград он приехал делегатом на Второй съезд Советов
за несколько дней до штурма дворца. На железных дорогах
хозяйничали те, у кого находилось оружие, солдаты валом ва-
лили с фронта, о билетах, плацкартах, литерах и пропусках
никто и не заикался.
Не надеясь ни на свой делегатский мандат, ни на другую,
испещренную печатями бумажку, удостоверявшую, что он яв-
ляется членом фронтового комитета, Лопатин больше рассчи-
тывал на свое уменье вскочить через разбитое окно в непости-
жимо переполненный вагон, прыгнуть на облепленную солда-
тами подножку или, обнаружив в кочегаре случайного земляка,
забраться на паровоз.
Так — где на крыше вагона, где втиснувшись в битком на-
битый тамбур, где перескочив на тормозную площадку уголь-
ного состава — Егор добрался до столицы быстрее, чем пред-
полагал. Съезд Советов открывался в среду, до открытия оста-
валось еще два дня, и Лопатин решил повидать живущую в
Разливе сестру Дарью, у которой рос и воспитывался до тех
пор, пока не подался на Урал на заработки.
Сестру Егор застал в том самом домишке на берегу озера,
в котором знал наизусть каждую поскрипывавшую половицу.
Да и в самом Разливе, и на небольшом его озере, и на тянув-
шихся по противоположному берегу перелесках, луговинах и
болотинах не было уголка, которого, казалось бы, до сих пор
не помнил Лопатин.
4.0
В небольшом домишке сестры, состоявшем всего из одной
комнаты и крохотной кухни, все оказалось таким, каким оста-
вил его когда-то Егор. Так же тикали дешевые ходики, и разве
что окончательно слиняли нарисованные на жестяном цифер-
блате смешные розаны. На некрашеном, отполированном го-
дами столе лежала, кажется, та же клеенка и стояла едва ли
не та самая фаянсовая с выщербленными краями и отбитой
ручкой кружка, из которой Егорка пил чай.
Добрую треть комнаты занимала железная, диковинной
конструкции кровать с никелированными шарами на спинках,
которую зять смастерил сам. На кровати высилась привычная
груда подушек в пестрых ситцевых наволочках. Дом стоял на
берегу, сестра держала гусей и уток, в перьях и пухе недо-
статка не было.
Воспоминания нахлынули на солдата: здесь же, в комнате,
смяв от душевного беспокойства лежавший на полу пестрый
половичок, он прощался, уезжая на далекий Урал. Прокофий
Иванович в это время находился в ссылке, сидеть на шее обре-
мененной ребятами сестры было совестно, возвращаться в де-
ревню Егор не хотел, слишком уж тяжелый и подлый характер
был у отца.
Расцеловавшись с сильно постаревшей сестрой, Лопатин
припомнил трешку, едва ли не последнюю в доме, которую су-
нула ему когда-то Дарья, снаряжая его в дорогу. Ни зятя, ни
племянников дома не было, сестра коротала дни одна, возясь
с коровой, которую издавна держала.
Она заставила брата заночевать у нее и поздно вечером,
переговорив обо всем, о чем могут говорить много лет не видав-
шиеся брат и сестра, спросила Егора, партийный ли он теперь
и в какой партии.
Узнав, что брат попрежнему связан с большевиками и от
них приехал на съезд, Дарья под большим секретом сказала,
что не так давно, месяца три назад, у них на покосе за озером
скрывался какой-то человек. Кто он, точно сестра не знала, но
предполагала, что это сам Ленин.
— Прокофий мне, конечно, об этом словечка не сказал.
И мальчуганам тоже. Ничего не поделаешь,— тотчас же оправ-
дала она мужа, которого безраздельно любила,— такой уж
он... как его... коспиратор,— коверкая, выговорила она хоть
и привычное, но трудное для нее слово.
О муже своем Дарья рассказывала, что последний месяц он
не заглядывал в Разлив, целиком пропадая в Смольном, в ко-
тором якобы назначен самым главным над всей столичной
Красной гвардией.
— В автомобиле сюды однажды заскочил. Ровно министр
какой или генерал,— похвасталась Дарья, и Лопатин, неза-
29*
451
метно усмехнувшись, подивился тому, сколько непосредствен-
ности и детской еще наивности сохранила его прожившая труд-
ную жизнь, ставшая старухой сестра.
Утром, с трудом отбившись от Дарьи, настойчиво увязы-
вавшей в узелок всякие домашние припасы, и так и не повидав
невесть где обретавшихся племянников, Лопатин поехал в Пи-
тер и, добравшись до Смольного, убедился, что зятя его здесь
все знают.
— На третьем этаже его ищите. В Военно-революционном
комитете. Заседает он, должно...
Прокофий Иванович действительно заседал. Лопатин не
стал его отрывать от дела и начал терпеливо ждать, с любо-
пытством вслушиваясь в разговоры толпившихся в Военно-
революционном. комитете людей.
Пока зять освободился, Егор успел получить довольно ясное
представление о том, что делается в столице. За немногим
исключением, весь петроградский гарнизон шел за большеви-
ками. Попрежнему не признавал Керенского и большевистский
Кронштадт. Никакой сколько-нибудь заметной поддержки не
могло найти Временное правительство и на. петроградских
заводках.
— Кроме юнкерья и баб, не на кого ему опираться,— уве-
ренно сказал кто-то из заполнивших комнату делегатов петро-
градских полков,— разве казаки еще поддержат. А ты с фронта,
товарищ? С какого?
— С Юго-западного,— сказал Лопатин.
— Как у вас там?
— Так же, как у-вас. Надоела эта шарманка. Надо власть
брать,— весело сказал Лопатин и начал рассказывать о том,
как не только в полковых, но и в дивизионных и корпусных,ко-
митетах стали наконец командовать большевики...
Появившийся из соседней комнаты Прокофий Иванович
сразу узнал порядком изменившегося шурина.— Пошли ко
мне,— обрадованно позвал он Лопатина.
— С фронта? Небось наш? — усадив Егора, спросил он.
— Делегатом на съезд. От большевицкой фракции выдви-
нут,— в тон ему ответил Лопатин.
— Иного и быть не могло,— сказал Пахомов, и Егор не-
вольно рассмеялся. Слишком уж уверен был токарь, что воспи-
танный им мальчонка станет большевиком.
— Ты чего, того-этого, смеешься? — сделав вид, что сер-
дится, повысил голос Прокофий . Иванович.— Все семейство
у нас болыпевицкое... Николай-то, племяш Дусин, в партию
вступил и даже в Крестах сидел, старший Антон тоже в боль-
шевиках ходит... Закваска у нас такая, ничего не попишешь...
452
Ладно,— спохватился он,— рад тебя видеть и поговорить по
душам охота, да некогда... А может, поедешь со мной?
— Куда, Прокофий Иванович? — спросил Лопатин.
. — Куда? Закудакал тоже. Зимний брать, вот куда,— под-
мигнул Пахомов и, поправив оттопыривавшуюся из-под пид-
жака кобуру с револьвером, начал надевать старое свое пальто
с облысевшим барашковым воротником.
— В Павловский полк проедем. Там у меня вроде штаба
устроено,— сказал он в автомобиле.— А приедем, я тебе и рас-
скажу, что к чему.. /
Остальную дорогу ехали молча. Неожиданно уже при
въезде на Марсово поле Прокофий Иванович повернул к Лопа-
тину свое порядком постаревшее лицо и, лукаво щурясь, сказал:
— А .я о тебе наслышан. На то и товарищи наши есть по-
всюду. И о том, как ты Деникина арестовывал, знаю: И даже
Дарьюшке хвастался родственником...
В Павловском резервном полку Прокофий Иванович был
своим человеком и действительно имел здесь, на Марсовом поле,
что-то вроде штаба. Во всяком случае сюда, в казармы полка,
все время заявлялись с донесениями мотоциклисты, вооружен-
ные рабочие, обвешанные пулеметными лентами матросы. {
— Вот гляди,— сказал Пахомов, развертывая на столе •
большой план Петрограда,— здесь, стало быть, Зимний. Вот
тут, у Синего моста, Мариинский, в котором заседает... как
его... ну этот самый... Совет республики,— сделав презри-
тельную гримасу, как бы с трудом назвал он,— вот тут рядыш-
ком, на Морской, телефонная станция... На ней наши, кекс-
гольмцы, ночью ее и от юнкеров Ьчистили... А это, сам пони-
маешь, вокзалы, их тоже надо было в первую очередь прибрать
к рукам. Про Петропавловку и говорить не стану,— показал он
на коричневатую, сплющенную с боков звезду на белом
островке между голубыми протоками Невы,— от нее, ежели бы
нам ума не хватило, все неприятности могли пойти... А теперь
перейдем, друг мой ситцевый, к диспозиции...
Слово «диспозиция» он произнес с видимым удовольствием.
— Да, я тебе еще того не сказал, почему я в это влез,—
спохватился он и пошутил: — Придется тебе, Егорка, уважать
своего зятя, в большое начальство вылез...
Попрежнему балагуря, Прокофий Иванович объяснил Ло-
патину, что особым решением Центрального Комитета партии
включен в созданный при Военно-революционном комитете по-
левой штаб. В штаб этот входят он, Пахомов, правдист Ере-
меев, Подвойский из «военки», известный эмигрант Антонов-
Овсеенко. ..
Пахомов назвал еще одну фамилию, но Егор ее не запомнил.
453
По поручению Ленина, уже находившегося в Питере, поле-
вой штаб обязан был разработать план боевых операций против
Зимнего, взять его и арестовать Временное правительство.
Задачи штаба, насколько объяснял Пахомов, были ограни-
чены только Питером и борьбой с теми контрреволюционными
силами, которые Керенский сможет подтянуть к столице.
— Что касаемо фронта, ну той же ставки, или Москвы и
остальной России, то это, Егорка, сам понимаешь, не моего и
не нашего Военно-революционного комитета дело,— пояснил
Пахомов,— на это у нас Цека есть — и не такие головы, как
моя или твоя, .скажем... Стало быть, наше с тобой дело — вон
тут, между Большой Невой и Обводным каналом, хозяйничать,
ну Мойку еще оцепить и тому подобное...
Что мне с тобой делать, Егорка? — словно не зная, куда де-
вать внезапно появившегося шурина, спросил Пахомов и не-
ожиданно сказал: — Придётся тебя в помощники взять. Покуда
съезд откроется. Как говорят, возражений не имеется? — по-
шутил он и сразу же перешел к делу.
По словам Прокофйя Ивановича, Временное правительство
решило отсидеться в Зимнем. На Дворцовую площадь еще
вчера прибыли юнкера из ораниенбаумской и петергофских
школ прапорщиков, рота георгиевских кавалеров, женский ба-
тальон, немного артиллеристов. Надо считать, что в Зимнем
имеется тысячи полторы-две штыков и одна батарея. Есть и
броневики, но их мало. Возможен приход на Дворцовую пло-
щадь и нейтральных пока частей, на настроении которых Ке-
ренский пытается сыграть. Это — два казачьих полка, военные
училища, Павловское и Владимирское, еще кое-кто... И все-
таки, несмотря на трезвон газет, начавшееся восстание за-
стигло Керенского врасплох. Поэтому надо сегодня же к вечеру
закончить окружение Зимнего и заставить засевшую там пуб-
лику сдаться. Для штурма дворца предназначены Кексгольм-
ский и Павловский пехотные полки, сводный отряд матросов и
отряды Красной гвардии с Петроградской и Выборгской сто-
роны. Сил этих за глаза хватит... У Николаевского моста
стоит большевистский крейсер «Аврора», холостые выстрелы
с которого создадут в Зимнем панику. Наконец, в Петропав-
ловскую крепость назначен комиссар и посланы надежные
артиллеристы.
• — А теперь я тебя оформлю как полагается,— сказал Па-
хомов и, достав из пиджака чистый бланк с печатью Военно-
революционного комитета, приказал кому-то из полковых пи-
сарей отстучать* для Лопатина необходимый мандат.— Возь-
мешь мой автомобиль и проедешь вдоль Мойки. И, конечно,
поглядишь, что около Зимнего делается,— подмахнув напеча-
танный мандат, приказал он Егору.
454
Пока шофер возился у застопорившего мотора, подошел
отряд Красной гвардии. Привел его пожилой рабочий в кожа-
ной куртке, перетянутой ремнями офицерской портупеи, ве-
роятно бывший унтер или фельдфебель. И командир отряда,
и отлично снаряженные красногвардейцы приятно поразили
Лопатина своей собранностью и сразу бросающейся в глаза
дисциплиной.
— Откуда? — спросил Пахомов.
— С Петроградской,— коротко доложил командир.
Пахомов объяснил задачу — атаковать вместе с солдатами
и матросами Зимний дворец.
— Отвечаю за весь отряд: мы готовы,— сказал командир
и попросил разрешения задержаться на несколько минут.—
Воды напиться товарищам охота. Ну и перекурить тоже,— как
бы извиняясь, добавил он.
Когда шофер, заведя наконец мотор, спрятал ручку под си-
денье, отряд уже тронулся к Зимнему, и, любуясь четким и
твердым шагом красногвардейцев, Лопатин подумал, что, по-
жалуй, эти наспех обученные рабочие отряды при всей своей
необстрелянности куда надежнее разъеденных постоянным ми-
тингованием полков.
Лопатин проехал вдоль Мойки, побывал на Мариинской
площади, свернул на Морскую и, убедившись,, что на ней бес-
толково топчутся • какие-то юнкера, через Сенатский проспект
выехал на Адмиралтейскую набережную.
Везде он наблюдал одну и ту же картину. Несмотря на от-
сутствие офицеров, попадавшиеся на пути матросы и солдаты
двигались к Дворцовой площади с той деловитостью и в таком
образцовом порядке, о которых уже начали забывать на
фронте. Местами серые шинели солдат и черные бушлаты ма-
тросов сменяли разномастные пальто и куртки красногвардей-
цев, но и они строго соблюдали строй.
Скоро он убедился, что Зимний окружен настолько умело,
что приходилось только диву даваться. Везде — на Морской
против арки главного штаба, в Александровском саду, на *
Дворцовой набережной, на выходе с Миллионной и вдоль Зим-
ней Канавки стояли — пулеметы, а кое-где и полевые орудия.
Главная часть разработанной полевым штабом диспозиции
была, очевидно, осуществлена. Но за первым кольцом войск,
осадивших Зимний, угадывалось второе — с дальнобойными
морскими орудиями, направленными на дворец, со сделанными
между Екатерининским каналом и Мойкой баррикадами и с
резервными частями, расположенными в местах возможных
прорывов фронта.
^Незаметно стемнело. На Невском загорелись огни. С Двор-
цовой площади доносились редкие выстрелы.
455
Вернувшись в казармы и дождавшись задержавшегося
где-то Прокофия Ивановича, Лопатин доложил о результатах
поездки и, не видя особого смысла в дальнейшем объезде пере-
довых линий, попросился в разведку, в Зимний.
. — Перво-наперво своими глазами погляжу, чем они ды-
шат. А там, может, и слово подействует,— уговаривал он Па-
хомова.	'	.
— А ты не боишься, что юнкера над тобой самосуд устроят?
А то еще хуже: к бабам в плен попадешь, а они из тебя такое
сварганят,— покрывая грубоватой шуткой сквозившее в голосе
беспокойство, спросил токарь.
— За три года-то надоело чего-либо опасаться. Все одно от
смерти не уйдешь,— отмахнулся Лопатин. Возможность про-
никнуть в Зимний занимала его все больше и больше,, не зря
же добрую половину войны он провел в полковой разведке.
— Да, я и позабыл, что ты герой Щ на фронте «Георгия»
заработал,— сдаваясь, сказал дядя.
— И не один, а только не в этом суть...
— Ладно, Егорка, ежели ты так настаиваешь... А выбе-
решься, к семи я у арки главного штаба буду. От нее и штурм
начнем...
Попасть в Зимний удалось без большого труда. Юнкера и
женский батальон охраняли дворец только с фасада и со сто-
роны Адмиралтейской набережной. Но и там не было постов
даже у такого, выходившего на Неву подъезда, как Иор-
данский.
Во дворец можно было проникнуть и через плохо охраняе-
мый Камер-юнгферский вход, не говоря уже о лишенных охраны
Министерском и Детском подъездах. Наконец, простиравшийся
вплоть до Зимней Канавки Эрмитаж был свободен от караулов.
Все эти сведения Лопатин получил от солдата-фронтовика,
предложившего свои услуги павловцам. Солдат этот оказался
свояком дворцового истопника и превосходно знал Зимний. Он
вызвался провести Лопатина и сопровождавших его доброволь-
цев во внутренние покои и сделал это так ловко, что Егор, не
встретив ни одного юнкера на пути, без труда очутился во
дворце.
Пролетевшая мимо уха пуля мало смутила Лопатина. Он
узнал в стрелявшем офицере давнего своего врага Ростовцева
и понял, что и тот в свою очередь припомнил солдата, подбив-
шего полк на восстание.
«Жив, стервец. В Бердичеве побоялся солдатского само-
суда и, вишь, где вынырнул. Но ничего, доберусь я до тебя»,—
подумал Егор, когда юнкера оттащили штабс-капитана и тот
куда-то исчез.
45$
Случайная встреча с Ростовцевым не могла обескуражить
Лопатина. По тому, как слушали его юнкера, Егор понял, что
большинство из них не прочь сдаться или во всяком случае по-
кинуть Зимний, как только представится для этого хоть какая-
нибудь возможность.
Стараясь не бросаться в глаза, Лопатин пробрался во внут-
ренний двор дворца. Одного из захваченных с собой солдат он
послал с запиской к зятю, сообщив, что дворец не охраняется
и потому со штурмом нечего медлить.
В прямоугольнике двора на цементированной площадке, где
еще весной перед гауптвахтой торжественно происходила смена
гвардейского караула, стояли штабели нераспиленных дров и
между ними, неизвестно куда и зачем постреливая, жались
растерянные юнкера.
В воротах, укрытые за такими же поленницами, дробно сту-
чали юнкерские пулеметы, обстреливая погруженную в темноту
Дворцовую площадь.
«Наши-то, на проверку, поумней юнкеров выходят, свет вы-
ключили»,— с удовольствием подумал Егор. Он знал от зятя,
что на дворцовой электростанции хозяйничают захватившие ее
матросы.
Электричество горело только во дворце. Огромная Дворцо-
вая площадь, арка главного штаба, Адмиралтейство и Алексан-
дровский сад были почти неразличимы в синей мгле, опустив-
шейся вместе с ранними осенними сумерками на торцовые мо-
стовые.
В сильно поредевшей толпе теснившихся между штабелями
дров защитников Зимнего Лопатин чувствовал себя в безопас-
ности. Но обстоятельство это мало занимало его. Еще днем,
приняв неожиданное предложение Прокофия Ивановича, он
пришел в то особое, ни с чем не сравнимое состояние духа, ко-
торое всегда овладевало им перед атакой.
. Только в первую минуту на него находила оторопь. Спустя
немного невольный страх уступал место непонятному безраз-
личию и как бы полнейшей бесчувственности. И вдруг погас-
шая было мысль начинала работать с поразительной быстро-
той и четкостью и в теле появлялась необычная легкость...
За всю войну Лопатин был только раз контужен и дважды
легко ранен. Чем дальше он находился в окопах, чем чаще
подвергался опасности, тем сильнее росла в нем уверенность
в собственной неуязвимости и тем легче он шел на риск.
Где-то неподалеку загрохотало орудие. По оглушавшему и
долго вибрировавшему звуку выстрела Егор понял, что бьет
тяжелая артиллерия. Спустя немного ударило и второе.
«Аврора»,— решил он, с удовольствием заметив, как забе-
гали юнкера, прятавшиеся за поленницами дров.
\ 457
— Товарищ большевик! — неожиданно услышал он чей-то
надтреснутый голос и, оглянувшись, увидел мертвенно блед-
ного юнкера, просительно обращавшегося к нему. Возможно,
это был один из тех, кого Лопатин уговаривал бросить ору-
жие.— Товарищ... не знаю, кто вы... может быть, комис-
сар,— продолжал юнкер,— но это ужасно. Нас всех перебьют,
и. неизвестно, за что... Если бы вы, как большевик.. по-
могли. ..
— Я вас предупреждал. И вольно вам было меня не слу-
шать,— жестко сказал Егор.— Но если вы сами сложите ору-
жие, то я, так и быть, попытаюсь...
— Я... то есть мы... словом, все мои товарищи... очень
просим,— срывающимся голосом забормотал юнкер.
— Это бойня...— поддержал его второй, стоявший в тени
поленницы.
— Нас продали. Если бы я знал...— вмешался третий
юнкер.
Лопатин торопливо огляделся. Человек пятнадцать—два-
дцать юнкеров беспомощно жались к нему, видимо узнав в нем
давешнего большевистского агитатора. Решать надо было
сразу, не теряя ни минуты, чтобы не дать опомниться юнкерам,
потрясенным начавшимся обстрелом Зимнего.
— Обещаю жизнь. Ну и полную сохранность и прочее...
Понятно, при условии немедленной сдачи,— не терпящим воз-
ражений тоном сказал Егор и быстрым взглядом измерил рас-
стояние между собой и чугунными воротами дворца.
— Бросай винтовки! За мной шагом арш!—скомандо-
вал он.
До украшенных двуглавыми орлами, знаменитых своим
литьем дворцовых ворот было несколько десятков щагов. По-
винуясь повелительному голосу Лопатина, юнкера уже раз-
двигали тяжелые створки.
— Предатели! Изменники!—истерично выкрикивал высо-
кий женский голос.
Тотчас же к нему присоединились голоса и других ударниц,
отставших от сдавшейся роты, но визгливая брань их не оста-
новила устремившихся на Дворцовую площадь юнкеров.
Бесчисленные лампочки, загоревшиеся во дворце, ярко
освещали и огромные ворота; выбегавшие из них юнкера были
хорошо видны осадившим Зимний отрядам.
«Догадаются же они, что юнкера сдаются»,— решил Ло-
патин.
— Шагом арш!.. Бегом... за мной! — выкрикивал он,
опережая юнкеров.
Расчет его оказался правильным, постукивавшие в глубине
458
темной площади пулеметы умолкли, ружейные выстрелы по-
редели, не стало слышно и цоканья пуль.
Лопатин бежал не оглядываясь. По гулкому топоту, разда-
вавшемуся за его спиной, он знал, что юнкера покорно следуют
за ним. Некоторые обогнали его, стремясь достигнуть спаси-
тельной темноты. Кто-то с дворцового двора открыл пулемет-
ный огонь по бегущим юнкерам, и пули снова запели над раз-
горяченными ушами Лопатина.
«Пулеметчики из них тоже...» — презрительно подумал он,
убедившись, что пулемет бьет мимо.
Темнота скрыла сдавшихся от преследования, и, круто оста-
новившись, Лопатин обернулся и зычно скомандовал:
— Стой! Налево сомкнись! Шаг на месте... Ать-два...
Во дворе Зимнего все еще злобно клокотал пулемет. Юнкера
быстро строились, старательно топая сапогами по невидимой
мостовой.
Несколько темных фигур отделились от арки и не очень
уверенно приблизились к сдавшимся.
— От Военно-революционного комитета,— крикнул Лопа-
тин, разглядев заметные даже в полумгле матросские беско-
зырки,— принимай, братки, юнкеров! И чтобы ни боже мой —
обидеть кого...	'
Юнкера испуганно притихли.
«Ладно, я их сам доведу»,— подумав, спохватился Ло-
патин.
— А ну, рота, слушай мою команду. Правое плечо вперед,
шагом, арш!..
И так, словно это были порученные ему солдаты, Лопатин
провел сдавшихся юнкеров под сводами арки главного штаба
и сдал зятю, распоряжавшемуся отрядом, наступавшим со
стороны Морской.
Прокофий Иванович был точен — и оказался именно там,
где и обещал быть своему бывалому шурину.
И
— Вот, Константин Степанович, познакомься, брат жены,—
обращаясь к плотному, дымившему трубкой человеку, сказал
Пахомов, когда юнкеров увели.— И ты, Егор, запомни. Това-
рищ Еремеев, член Военно-революционного комитета и нашего
полевого штаба. И к тому же правдист,— с большим уваже-
нием в голосе пояснил он.— А это — товарищ Подвойский.
Знакомьтесь, товарищи, мой шурин. Егор Лопатин. Он у меня
заместо сына рос. А теперь большевик. Еще до войны с нами
459
связался. Ну и, конечно, делегат на съезд. От фронта,— не без
хвастовства прибавил он.
— Вы с Юго-западного? Слышал о вас. Что там, в Зим-
нем? — спросил Подвойский.
— Паниковать начали. «Авроры» страсть как перепуга-
лись,— возбужденно рассказывал Лопатин.— Зря мы с ними
цацкаемся. Стукнуть бы по ним не холостыми, а шрап-
нелью — как горох из Зимнего посыплются...
—’ И лишних жертв не хочется, и дворца жалко. Как-никак
Растрелли строил,— сказал Подвойский.
Кто такой этот Растрелев, фамилии которого он в точности
не расслышал из-за стоявшего на Морской шума, Лопатин не
знал. Не понимал он, почему из-за этого надо держать под
ружьем почти весь рабочий Питер. Строил, ну и ладно... Мало
ли кто чего строил!..
Но спорить с руководителями «военки» Егор не стал и по-
спешно проглотил готовое сорваться с губ грубое словцо.
За аркой на набитой матросами и красногвардейцами Мор-
ской было довольно светло, и Лопатин смог разглядеть людей,
с которыми его познакомил Прокофий Иванович.
Оба они были помоложе сестрорецкого токаря, но все же
лет этак сорока или около того...
Еремеев был широкоплечий крепыш с немного курносым,
темным от загара лицом и очень светлыми глазами. В побле-
скивавших в свете близкого фонаря белых зубах дымилась уве-
систая флотская трубка. Худой и длинный Подвойский и своей
бородкой, и впалой грудью, и сутуловатой, как и у многих вы-
соких людей, спиной напоминал учителя или земского врача.
Лопатину показалось даже странным, что такой штатский че-
ловек поставлен партией на «военку», да еще руководит оса-
дой Зимнего.
«То-то он из-за этого Растрелева орудие придерживает»,—
недовольно подумал Егор, но Подвойский, обращаясь не то
к Еремееву, не то ко всем им, сказал:
— Владимир Ильич прислал записку, требует, чтобы взя-
тие Зимнего было ускорено. Если Временное правительство не
примет ультиматума, придется начать штурм. И пусть тогда
пеняют на себя: я приказал коменданту Петропавловки от-
крыть в случае надобности беглый огонь по Зимнему. И на
этот раз боевыми,— подчеркнул он, и Лопатин решил, что, по-
жалуй, ошибся в этом человеке, только показавшемся мягким
и безвольным.— На худой конец и с «Авроры» подбавим.
И тоже не холостых, а настоящих. Пусть поймут, куда их при-
вела вся эта авантюра Керенского. Что ж, я все-таки проеду
в Петропавловку, а вы здесь распорядитесь,— закончил Под-
войский и пошел к стоявшему на углу Невского автомобилю.
460
— Николай Ильич! А что бы нам отсюда пугануть юнке-
ров? — окликнул его Еремеев, показывая на стоявшие непода*-
леку пушки.
— И верно, что бы нам его отсюда шугнуть! А то, сами
слышите, бьет, проклятый, без передышки,— враз заговорили
толпившиеся около орудия артиллеристы.
— Хоть один снаряд...
— С полдня руки чешутся...
— Ничего ему, Зимнему, с одного снаряда не станет. Чай,
у нас трехдюймовая. Нешто это орудие?
— Правда, Николай Ильич, разреши послать им один сна-
рядик,— поддержал артиллеристов Еремеев.
— Ладно, что с вами поделаешь,— сдался Подвойский и
уже из автомобиля крикнул: — Но, смотри, чтобы не больше
одного... Жалко все-таки...
Шум заведенного мотора заглушил его слова.
«Опять небось своего Растрелева вспомнил»,— подумал Ло-
патин, но артиллеристы уже захлопотали около пушки.
— На площадь надо выкатить. И прямой наводкой уда-
рить,— посоветовал Егор.
— И верно, лучше всего на площадь,— согласился Ере-
меев.— А ты как полагаешь? — спросил он у Прокофия Ива-
новича.
— Как бы не поубивало солдат. Йшь, как шпарят,— обес-
покоился старый токарь.
Установленные во дворце пулеметы нащупали цель, и вы-
ход из арки теперь непрерывно простреливался. Звенели раз-
битые стекла, сыпалась штукатурка, звякала, попав в кирпич,
шальная пуля. Войдя в азарт, юнкера обстреливали даже при-
мыкавшие к арке угловые комнаты министерства финансов и
главного штаба.
— Хорошо бы в ворота снарядом угодить,— сказал Ере-
меев.
«Скажи, и этот о Растрелеве хлопочет»,— подозрительно
подумал Егор. Он не удержался и, пока артиллеристы на руках
выкатывали орудие, отозвал Прокофия Ивановича в сторонку
и осторожно спросил:
— А вы не слышали, кто этот самый Растрелев? И почему
они оба о нем хлопочут?
— Растрелев? Чего не слышал, того не слышал,— не очень
охотно признался старый токарь и вдруг рассердился: — Чего
ты ко мне пристал? Может, мы в этом Зимнем вскорости клуб
откроем или театр для пролетарского класса, а тебе вынь да
положь, из пушек в него бей. Тьфу! — сплюнул он, и, еще
с детства помня своенравный характер зятя, Егор понял, что
Прокофий Иванович потому и злится,, что не больше его по-
461
нимает странное поведение обоих членов Военно-революцион-
ного комитета.
— А теперь давайте! Только колонны не заденьте. Все-
таки памятник,— сказал Еремеев.
Орудие грохнуло и откатилось назад. Из окон арки и при-
легавших к ней домов посыпались стекла.
«Теперь о. памятнике хлопочет,— удивился Лопатин и снова
раздосадовался:—Такое ли время, чтобы о памятниках ду-
мать, когда на войне миллионы полегли. Да и что в нем, в па-
мятнике? Мало их на любом кладбище торчит, что ли? Бери,
не жалко».
— Хватит с них,— сказал Еремеев и прислушался.
Юнкерские пулеметы умолкли, на площади стало тише.
— Я, пожалуй, на набережную проеду. Зимний, думаю, со
стороны Невы брать придется... А ты, Прокофий Иванович,
здесь останься... Пока не начнем штурмовать...— обратился
он к Пахомову.
Еремеев уехал. Обещанный штурм так и не начинался,
Прокофий Иванович сказал, что будет ждать условного сиг-
нала.
Юнкера, осмелев, возобновили огонь. Пристроившись за
устоями арки, матросы и красногвардейцы, явно томясь вы-
нужденным бездействием, лениво отвечали на выстрелы.
— Ты-то чего скис? — поглядев на хмурое лицо шурина,
спросил Пахомов.
— Да так...— неопределенно сказал Егор и вдруг не вы-
держал: — А ну вас с вашими питерскими порядками! .. То
из-за какого-то Растрелева орудий не тронь, то атаки три
года жди...
— Чего спешить раньше времени! Знаешь, пословица гово-
рит: семь раз отмерь, а один — отрежь,— перекрикивая ружей-
ную трескотню, вразумлял его старый токарь.— Так вот и
мы... Никуда он от нас не уйдет, Зимний... А дело, сам дол-
жен понимать, деликатное, политическое... В июльские дни
гарнизон без патронов на. улицу вышел, а поди ж ты, какой
шум меньшевики да эсеры подняли... И сейчас, поступи мы
с ними круто,— показал он на ярко освещенный, словно окра-
шенный кровью дворец,— тебе такое пришьют, что и не рад
будешь, что связался... На весь мир ославят. Эх, Егорка, нет
у тебя еще государственного соображения,— укорил он Лопа-
тина и замолчал.
Несмотря на увещания зятя, Егор не мог побороть в себе
нетерпения и, приглядев поблизости подходящего, отчаянного
вида матроса, тоскующего у бездействовавшего пулемета, дру-
желюбно спросит:
— Скучно небось без дела?
462
— Скукота. Аж скулы сводит. Знал бы, в Кронштадте
остался. А то бы на «Авроре» сидел и в шашки играл...
— А это ты видел? — показал Лопатин на чернеющую на
фоне ослепительно блистающего дворца гигантскую Алексан-
дровскую колонну.
— Ну, видел. Ну и что?
— А то, что втемяшилась мне в голову мыслишка. Перебе-
жать, скажем, к этой проклятой колонне, пулемет твой перета-
щить, лент захватить поболе и так юнкеров отчубучить, чтоб
по гроб жизни помнили...
— Постой, постой, браток, дай раскумекать. Дело гово-
ришь, дело,— похвалил матрос и, подозвав какого-то Петьку,
начал с жаром обсуждать предложенный Лопатиным план.
— А ты как насчет пулемета? Можешь? — деловито осве-
домился он у Лопатина.— Не наш ведь, американская вы-
думка. Кольт, проще сказать, дермо, чуть что — патрон заедает.
— Спросил тоже! По мне, что «максим», что кольт, что
люис. Могу и разобрать, и собрать, и любую задержку в два
счета исправить,— невольно похвастался Лопатин. Пулеметы
любой принятой в русской армии системы он знал действи- •
тельно назубок.
— Тогда порядок,— сдался матрос и зачем-то назвал
себя: — Панфилов наша фамилия, а звать Федор. Федькой
еще кличут. А тебя? Егор? Вот что, Егор, пулемет я с собой
прихвачу, а вы с Петькой ленты тащите. Давай ползком дви-
немся, а то, сам видишь, головы, гады, поднять не дают. А где
можно, и перебежку сделаем...
Они собрались уже, когда от толпы красногвардейцев, за-
полнивших Морскую, отделился высокий, слегка сгорбленный
человек.
— Растфуйте! — сняв картуз и обнажив совершенно белую
голову, сказал он.— Посфольте пойти с фами. Прать Зимний.
Сукселайнен пинтофка есть и с пулеметом тозе мозет... Сук-
селайнен старый узе, пдяться нецего,— торопливо прибавил он,
заметив недоверчивый жест Лопатина.
Егор вгляделся в белые, как бы лишенные радужной обо-
лочки и зрачка глаза финна, в его плосконосое, покрытое гу-
стой сеткой морщин лицо и, сам не понимая почему, согла-
сился.
— Тафайте отин ясцик, я путу носить то колонны,— пред-
ложил финн и потянулся за пулеметными лентами.
Хмелея от близкой опасности и снова удивляясь тому,
с чего бы вдруг загорелись, как обожженные, уши и с такой
настойчивостью забилось сердце, Лопатин подхватил две же-
лезные коробки с лентами и, пригнувшись, побежал к иссиня
черному силуэту Александровской колонны.
463
Площадь усиленно простреливалась. Надоедливо пописки-
вавшие над ушами юнкерские пули заставили Егора залечь и
поползти по мостовой. Еще через несколько минут с пулеметом
на могучем плече дополз до колонны и Панфилов. Притащил
добытый откуда-то второй кольт и приземистый, совершенно
квадратный матрос, которого пулеметчик назвал Петькой. По-
следним добрался финн.
Гранитный пьедестал высоченного памятника являл собой
надежное укрытие и давал возможность с довольно близкого
расстояния бить по окнам и решетчатым воротам дворца.
— Дай-ка, я им поддам,— предложил Лопатин, отбирая
у матроса разогревшийся пулемет.
Он терпеливо выждал, пока остынет вороненый ствол, и,
прицелившись, хлестнул по дворцовым окнам с такой точ-
ностью, что заставил замолчать один из особенно надоевших
юнкерских пулеметов.
— Видал? А ты говоришь — пехота! — повернул он к ря-
дом залегшему матросу свое обветренное лицо.
— Талант в тебе, ей-богу,— похвалил Панфилов и пригото-
вил новую ленту.
Еще днем юнкера попытались превратить в баррикады сло-
женные перед дворцом поленницы. Защитников Зимнего осо-
бенно беспокоили свободные от строений подступы к дворцу
со стороны Александровского сада,— сюда юнкера - натаскали
больше всего дров. Небольшая баррикада была построена и
у выхода с Миллионной. Поленницы темнели и кое-где вдоль
фасада дворца. Но вся эта затея оказалась зряшной, и юнкера
уже не отваживались делать вылазки на площадь.
От колонны до темнеющих перед дворцом поленниц было
рукой подать, и, сделав несколько стремительных перебежек,
Лопатин пристроил кольт на тех самых швырках, из-за которых
еще недавно отстреливались юнкера и ударницы. Удалось пере-
тащить к дровам и второй пулемет.
Теперь, когда Зимний был в сотне-другой шагов, видны
были даже мечущиеся по дворцу юнкера.
Патроны в притащенных с собой лентах скоро кончились,
пулеметы пришли в бездействие. Заметно притих и Зимний.
В дворцовых покоях вдруг начал гаснуть свет. По цепи насту-
пающих, которых теперь было полно за поленницами, переда-
вали приказание — прекратить огонь, ждать сигнала «на при-
ступ».
Непривычная тишина все явственнее обозначалась на пло-
щади, и словно для того, чтобы нарушить это угнетающее без-
молвие, в Петропавловской крепости загрохотали пушки. Затем
так же внезапно умолкли и они, и над аркой высоко взлетела
и сразу же растаяла в черном небе красноватая ракета.
464
Еще раньше Лопатин подобрал брошенную винтовку. Со-
скочив с поленницы, он привычным движением выбросил най-
денную винтовку штыком вперед и, захваченный устремив-
шимся в Зимний людским потоком, оказался у подъезда. Ка-
кие-то матросы, орудуя прикладами и топорами, взламывали
огромные дубовые двери.
Лопатину не раз приходилось идти в атаку и выбивать нем-
цев и австрийцев из обжитых ими траншей. Он знал, что о шты-
ковых боях любят рассказывать те, кто никогда не был дальше
армейских, а то и фронтовых тылов. Но в любой из атак, в ко-
торых Егору приходилось участвовать, было что-то заставляв-
шее солдата не помнить себя и делать лишь то, что проделы-
вали рядом с ним находившиеся в том же полубессознатель-
ном состоянии товарищи.
И сегодня, поднявшись в долгожданную атаку, Лопатин
знал, что ему не придется никого колоть и поднимать на штык;
что юнкера и застрявшие в Зимнем офицеры бросят оружие
и будут прижиматься к стенам с белыми, как мел, лицами и
умоляющими глазами. И все-таки, перескакивая через мрамор-
ные ступени и проносясь мимо таких же потных матросов, он
угрожающе взмахивал ружьем и исступленно повторял один
и тот же захлестнувший Зимний звук.
— А-а-а...— неслось по коридорам и лестницам дворца,
грохотало под лепными потолками двусветных залов, эхом про-
бегало над висячими галереями, падало в пролеты мраморных
лестниц, глохло в неожиданных тупиках.
Постепенно он начал различать сдающихся юнкеров, про-
дырявленный штыком царский портрет, опрокинутые столы,
какого-то верзилу, подхватившего огромную голубую вазу и
вдруг швырнувшего ее в пролет лестницы.
Потом, окончательно придя в себя, Лопатин оказался
у входа в зеленый, как бы высеченный из изумрудного камня
зал. Около дверей, загораживая путь, стояли юнкера с взятыми
наперевес ружьями.
— Бросай оружие на пол! — севшим от недавнего крика
голосом крикнул Егор и удивился быстроте, с какой юнкера
выполнили приказание.— Где министры? — спросил он.
— Там... там...— наперебой объясняли юнкера.
Лопатин повернул направо и очутился перед новой, загора-
живавшей вход юнкерской шеренгой. Знакомый уже матрос
с «Авроры» вырвал у правофлангового винтовку и в сердцах
сбил его с ног; еще кто-то обезоружил второго; Лопатин увидел
направленный на себя штык и, схватив ружье за дуло, без осо-
бых усилий обезоружил юнкера.
30 Две семьи
465
Больше его никто не удерживал, и, проскочив в зал, он уви-
дел привставших из-за овального стола бледных до синевы лю-
дей в смешных длиннополых сюртуках.
«Наверно, они и есть Временное»,— понял Лопатин.
— Именем Военно-революционного комитета объявляю вас
арестованными,— услышал он чей-то голос и, обернувшись,
увидел длинноволосого человека. Рядом с ним почему-то ока-
зался и Пахомов.
— Чего там арестовывать, хватит с ними канителиться.
Прикончить их...— зашумел какой-то матрос.
— Ты, того-этого, полегче. Не твоего ума дело. Уходи отсю-
дова, покедыча цел,— сурово сказал Прокофий Иванович.—
Ты здесь, Егор? В самую пору. Не знаком? — спросил он, по-
казывая на длинноволосого.— Это Антонов-Овсеенко. А ты вот
чего... Сведешь ужо арестованных. Погоди чуток, пока пере-
пишут.
— А Керенский где? Давай Керенского! — вспомнил долго-
вязый матрос в одной, несмотря на холод, тельняшке, перетя-
нутой пулеметной лентой.
— Еще утром уехал,— прошелестел один из министров.
— Убег? Ах ты, сука! — выругался долговязый.
Министры испуганно переглядывались.
Отыскавшийся среди заполнивших комнату матросов акку-
ратный паренек в сдвинутой на затылок кепочке уже перепи-
сывал арестованных, старательно переспрашивая фамилии и
занимаемый во Временном правительстве пост.
— Иностранных дел Терещенко, так... Стало быть, ино-
странных. ..— выводил он на вырванном откуда-то листке бу-
маги.-— Контр-адмирал Вер-де-ревский... Почты и телеграфа...
Никитин. Подходи, кто следующий,— бесцеремонно покрикивал
он на покорно стоявших в очереди министров и снова повторял
вслух: — Финансов — Бернацкий, вероисповедания — Карта-
шев, земледелия...
— Выводи! — неожиданно сильным голосом скомандовал
Антонов-Овсеенко. Парнишка со списком начал выкликать
арестованных. За каждым министром становился матрос или
солдат, и длинная цепь потянулась через очищенный от юнке-
ров и офицеров зеленый зал.
Когда конвоировавший последнего в цепи министра не-
взрачный солдат, приподняв винтовку, перешагнул через по-
рог, какой-то матрос, глянув вслед арестованным, сказал: .
— Теперь амба! Пришел конец министрам-капиталистам...
Он привычно выругался и, остановив тяжелый взгляд на
фронтовой шинели Лопатина, попросил огонька. Лопатин чирк-
нул не сразу загоревшейся спичкой, дождался, пока зардеет
цыгарка, и поспешил за арестованными министрами.
466
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
I
С Ниной Немешаев не виделся с того дня, когда, приехав
в Разлив, неожиданно для себя почувствовал, что любимая де-
вушка относится к нему как к чужому.
Сначала он ничего не понял. Он никогда не видел в Нине
того, что замечали даже мало знавшие ее люди: тонких, злых
губ, истеричности, сказывавшейся в быстрой смене настроений,
самовлюбленности и отсутствия подлинной культуры, прикры-
того умением во-время промолчать и также кстати щегольнуть
знакомством с входившим в моду романом или взятым с чужих
слов впечатлением от нашумевшей премьеры.
Она казалась Владимиру необыкновенно красивой, хотя
была не так уж хороша собой. С детства привыкнув к дорогим
и нарядным вещам, Нина умела одеться с той много стоящей
скромностью, которую наивный репетитор почитал за аристо-
кратическую изысканность.
Она почти никогда не смеялась, опасаясь возможных мор-
щинок. Не выражала она и присущей ее возрасту бурной радо-
сти, увлеченности чем-либо, девичьей непосредственности,
наконец...
Немешаеву и в голову не приходило поговорить с домаш-
ними Нины о ней, об ее характере и привычках. Но даже крот-
кая, охотно прощающая обиды Феня относилась к ней почти
враждебно.
Под кажущейся мягкостью Нины Аркадьевны угадывалась
пугавшая горничную черта. Никогда не повышавшая голоса на
прислугу, она глядела на Феню такими пустыми и безразлич-
ными глазами, что девушке порой делалось страшно.
Но Владимир упорно не видел ничего. Странствуя с полевым
госпиталем по голодной, вымиравшей от сыпняка Румынии, он
мучительно тосковал по Нине, и хотя стеснялся об этом писать,
письма его были пронизаны нежностью к девушке, которой он
не знал и не понимал.
Первая размолвка произошла между ними во время июль-
ской демонстрации.
Недели две спустя, стосковавшись по Нине, уехавшей после
демонстрации на дачу, он после долгих колебаний решил по-
ехать к ней, хотя и тяготился тем, что едет незваным.
Махнув рукой на все условности, Немешаев первым утрен-
ним поездом выехал в Разлив и сидел на пыльной платформе
до тех пор, пока солнце не поднялось над безвкусными дачами
поселка.
30*	467
Нина была одна, с Немешаева свалилась тяжесть. Но пер-
вые слова девушки и необычный холодок в ее тоне неприятно
резнули Владимира.
— Ты чудом застал меня, я совсем уже собралась в Пи-
тер,— сказала Нина, и в словах ее Немешаеву почудился не-
приятный намек.
— Я провожу тебя в город,— предложил он, не желая ду-
мать, что не понравившаяся‘ему фраза Нины имеет обидный
смысл.
Но Нина промолчала, и Владимир понял, что она никуда не
собирается.
Он начал рассказывать о себе. Но умевшая отлично слушать
Нина неожиданно зевнула и оборвала его на самом интересном
месте.
— Меня с утра мучит мигрень. Я, пожалуй, прилягу,—
небрежно сказала она.
— Ты совсем не любишь меня,— ужаснулся Владимир.
Нина даже не возразила, и в глазах ее Немешаев не увидел
ничего, кроме откровенной скуки.
— Конечно, мы с тобой не пара,— обиженно сказал Неме-
шаев.— Ты совсем не любишь меня,— не понимая, в какое
смешное положение он себя ставит, с жаром повторил Не-
мешаев.
— Да, не люблю,— неожиданно сказала Нина, и этого
удара он не выдержал.
— Прощай,— задрожавшим голосом сказал он и оскорб-
ленно откланялся.
Нина не сделала попытки его удержать. Немешаев, не огля-
дываясь, прошел на станцию и в вагоне, закрывшись в убор-
ной, приглушенно всхлипывал до тех пор, пока кто-то из пасса-
жиров не начал яростно барабанить в дверь.
С тех пор Владимир не встречался с Ниной. Но прежнее
чувство не прошло...
И вдруг он снова так неожиданно и почти неправдоподобно
встретил ее в Смольном...
Он никогда не видел Нину такой возбужденной. Она была
необычно одета, точно собралась в какой-то маскарад... Не-
понятно — откуда взялся этот отличный браунинг? Наконец,
ее задержал подпоручик Филонов, серьезный человек, не спо-
собный зря придираться. И она отчаянно сопротивлялась и
даже укусила конвоировавшего ее матроса.
Все это было очень странно, он не знал, что и думать.
В конце концов, что ей нужно было в Смольном? Разыскивать
землячество в такой день, когда идет осада Зимнего и по
дворцу бьют пушки? Что за чушь!
Всегда предельно искренний в своем отношении к Нине, он
468
не представлял себе, что она может лгать ему. И вместе с тем
верить в этот вздор с землячеством он не мог.
Владимир подумал о связях Нины с Савинковым и эсерами,
о женском «батальоне смерти», и ему стало нехорошо от охва-
тивших его подозрений. Тотчас же он успокоил себя. На
открывшемся здесь, в Смольном, съезде Советов присутствуют
те же эсеры, и не рядовые, как Нина, а члены ЦК и его Бое-
вого центра...
И все же он не знал, что делать с Ниной. Передать ее в ко-
мендатуру Смольного, подождать Ольгу Васильевну, посовето-
ваться с ней, самому, наконец, потребовать от девушки исчер-
пывающего ответа...
Он не хотел говорить при часовом. Только для того, чтобы
выйти с Ниной в коридор, он предложил проводить ее до ко-
менданта.
— Я соврала насчет землячества,— доверчиво шепнула
Нина, едва они вышли из комнаты,— у меня было партийное
поручение... Я должна была кое-что... передать нашей фрак-
ции. .. конечно, эсеров... И ты сам понимаешь, что я не имею
права рассказывать об этом... И ты не должен требовать от
меня... с точки зрения... самой элементарной демократии...
— Конечно,— неопределенно сказал Немешаев. Ему было
совсем неясно, как примирить с вооруженным восстанием
в Питере ту самую демократию, о которой говорила Нина.
— Поверь мне, что в данном мне поручении не было ничего
направленного против... большевиков,— глядя на Владимира
своим открытым и ясным взглядом, продолжала Нина,— да, да,
поверь... Ты ведь не смеешь не верить мне... Почему ты не
написал мне, что едешь в Питер, и, приехав, ни разу не за-
шел? — совсем другим тоном спросила она, и сердце Немеша-
ева радостно екнуло.
Неожиданно Нина нашла своими сухими и горячими паль-
цами его руку и, осторожно погладив, полезла в рукав шинели.
Прежде это была единственная ласка, которую она себе раз-
решала.
— Противные пуговицы,— капризно сказала она, расстеги-
вая обшлага юнкерской гимнастерки, надетой на Владимире, и
пробираясь ищущими пальцами куда-то к локтю.— Глупый! —
глядя на Немешаева блестящими и, как показалось ему, сия-
ющими глазами, сказала она.— Как ты мог думать, что я за-
была тебя? Но уже поздно, мне надо домой. Выведи меня от-
сюда.. .
— Хорошо, давай спустимся вниз. Тебя со мной пропу-
стят,— растерянно сказал Немешаев.
Еще за минуту до этого он думал, что сдаст Нину в комен-
датуру. Но теперь он чувствовал, что бессилен это сделать, и,
469
понимая, что кривит душой, провел Нину мимо часовых и вы-
вел на полыхавшую кострами площадь.
— Я буду ждать тебя,— полушепотом бросила Нина и рас-
творилась в ночной мгле.
Немешаев вернулся на дежурство. Часового сменили. Но-
вый был угрюм и неразговорчив. Но разговаривать было не-
когда из-за толчеи, возникшей в комнате, и Владимир облег-
ченно вздохнул, когда Строева наконец вернулась на место.
— Идите в актовый зал. Съезд уже открылся,— неожиданно
предложила она Немешаеву.— Народу там... не пролезть...
Несмотря на то что эсеры и меньшевики самым наглым обра-
зом покинули съезд. Ну и скатертью им дорога!
Владимир спустился на второй этаж, повернул вправо и
еще в коридоре попал в такую густую толпу, что добрался до
раскрытых настежь дверей зала только после многих усилий.
Белый, двусветный, с двумя рядами колонн актовый зал
бывшего института для благородных девиц являл необычное
зрелище. Люди сидели на подоконниках, на выступах колонн,
стояли на скамейках. Почти все они курили, и дым, как туман,
обволакивал огромные люстры, гигантскими гроздьями свисав-
шие с лепного, но почти неразличимого потолка.
Невидимый из-за заполнивших проходы людей оратор, над-
саживаясь, что-то читал с трибуны.
— Не знаешь, что это читают? — спросил Немешаев у по-
жилого рабочего, должно быть, красногвардейца; снятую
с ремня винтовку рабочий зажал между коленями.
— Известно, что... Воззвание, земляк... Ко всем рабочим
и крестьянам... Об аресте Временного... И советской власти,
конечно...— охотно объяснил рабочий, принимая Владимира
за солдата.— Сей момент и голосовать будут... Кто «за» или,
например, «против». А то еще бывают, которые воздержива-
ются. Ни туды, значит, ни сюды...
Едва умолк оратор, как в переполненном зале поднялся
шум, послышались перебивавшие друг друга голоса, чьи-то вы-
крики, яростный звон колокольчика, призывавшего к порядку.
— Голосовать! Какие там поправки! И без них понятно...—
гудели в зале.
— По мотивам голосования... Разрешите по мотивам голо-
сования! — вырываясь из затопившего огромный зал гула,
взвизгивал чей-то пронзительный фальцет.
— Голосовать! — снова закричали со скамей, серых от сол-
датских шинелей.
В зале наконец стихло, и вдруг Немешаев увидел, как
сразу, словно по команде, взлетели в воздух сотни ожесточенно
тянущихся кверху, нетерпеливых, настаивавших и удивительно
красноречивых рук,
470
— Почитай, единогласно. При двенадцати против,— удов-
летворенно сказал рабочий.— Шестой час. Пора и вздремнуть
малость,— вытащив из кармана старомодные пузатые часы,
вздохнул он и, взяв ружье на ремень, направился к выходу.
II
Вернувшись наверх к все еще бодрствующей Ольге Василь-
евне, Немешаев не выдержал и с полчаса продремал на стуле,
прислонив отяжелевшую голову к окрашенной скучной казен-
ной краской стене.
Открыв глаза, он только по особому привкусу во рту,
который бывает у внезапно заснувшего, совершенно переутом-
ленного человека, понял, что спал, и сконфуженно поглядел на
Строеву. Но она не заметила проявленной им слабости, а ко-
роткий сон оказал удивительное действие, и Владимир почув-
ствовал себя совсем свежим.
— Поезжайте к себе во Владимирское,— сказала Ольга
Васильевна.
Немешаев не стал мешкать, но перед тем, как вернуться
в училище, решил переговорить с кем-либо из Военно-револю-
ционного комитета. Он разыскал дежурного члена полевого
штаба, усатого человека не то из рабочих, не то из заводских
мастеров и подробно рассказал ему о своем плане.
— Что ж, придумано толково. Действуй. А в случае чего,
сошлись на меня. На Пахомова,— выслушав Владимира, пере-
шел тот на дружеское «ты».
Одобренная старым рабочим идея пришла к Немешаеву
только час назад, хотя додуматься до нее можно было сразу
же после того, как готовые выступить к Зимнему юнкера в не-
сколько минут очистили училище и разошлись по городу.
Владимир предлагал увольнять юнкеров уже не в город-
ские, а в загородные отпуски. Большинство было из провин-
ции, пустить их домой — значило бы выбить из рук Керенского
его возможное оружие.
Одобрил Прокофий Иванович и второе предложение Неме-
шаева — сегодня же изъять из рот находящееся у юнкеров
оружие.
— И это дело,— похвалил он Владимира,— не зря же гово-
рят, что береженого и бог бережет... То, что мы так легко
справились с Зимним, еще ничего не значит. И Керенский, и
его братия еще попытаются отыграться. Кстати, ты Маркса
читал? — неожиданно спросил он.
— Да... Но, конечно, не всё,— неопределенно ответил Не-
мешаев, мысленно давая себе слово в самое же ближайшее
время взяться за книги,
471
В училище он попал к завтраку. Несмотря на совершив-
шийся в столице переворот, юнкера строем, привычно печатая
шаг, маршировали в столовую. Поражало полное отсутствие
офицеров.
— Лях и тот не явился. Придется вам самому взяться за
командование,— сказал Лебедев.
Он рассказал, что вслед за ротными командирами и своим
заместителем сказался больным и начальник училища.
— Грюнер предлагает взять на себя хозяйственную часть.
Покамест, конечно,— продолжал Лебедев.
— Он, пожалуй, больше всех нас в этом деле понимает,—
одобрил Владимир и спросил, что делается в канцелярии
училища.
— Писаря — на месте. Да и этот прохвост... штабс-капитан
Ростовцев явился и как будто выразил желание работать...
Раза три о вас спрашивал... А я, как видите, уже и комисса-
риат оборудовал,— показал Лебедев на принесенный откуда-то
«Ундервуд».
То, что он называл «комиссариатом», было находившейся
на втором этаже очищенной от парт классной комнатой, в кото-
рую Лебедев уже распорядился поставить две койки — для себя
и комиссара. В коридоре рядом с комнатой находилась теле-
фонная будка; около нее теперь стоял часовой, солдат из Ог-
нево-химического батальона.
Пока Немешаев рассказывал своему помощнику об одоб-
ренных в Смольном планах, зазвенев шпорами, появился Ро-
стовцев.
— Прошу прощенья, господин комиссар, не будет ли каких-
либо распоряжений? — спросил он таким тоном, словно Влади-
мир всегда был его непосредственным начальником.
Лысеющую голову свою штабс-капитан почтительно, но так,
чтобы не ронять чувства собственного достоинства, держал
склоненной набок и вниз, в глазах нельзя было прочесть ни-
чего, кроме преданности и готовности выполнить любое при-
казание.
— Вы извините, господин комиссар, что так вышло,— наме-
кая на столкновение в вестибюле, сказал адъютант училища и,
оправдываясь, прибавил: — Нервы...
Затем так же вкрадчиво и осторожно он заговорил о злост-
ных слухах, которые зачем-то распространяют о нем его за-
вистники и враги. Утверждают, будто он, штабс-капитан Ро-
стовцев, находился в Зимнем с ротой Инженерной школы. Все
это вздор, высосанный из пальца. На самом деле у него была
инфлюэнца, внезапно поднявшаяся температура доходила до
сорока, и он не рискнул выходить на службу.
472
— Вам, господин комиссар, все это может и пользовавший
меня врач подтвердить,— сказал Ростовцев, глядя прямо
в глаза Немешаеву.
«Врет,— вспомнив свой разговор с Берендом, подумал
Владимир.— А может быть, портупей-юнкер напутал?» — тот-
час же решил он. В голосе штабс-капитана Ьн не мог уловить
ни одной фальшивой ноты.
Разговор с Ростовцевым тяготил его. Он боялся, как бы
штабс-капитан не напомнил о былой дружбе. Но у Ростовцева
хватило такта не сделать этого, и, облегченно вздохнув, Неме-
шаев приказал объявить по ротам о разрешении отпусков.
Кроме Грюнера, в «комиссариат» зачастил и Коржик. Он
на ходу ловил любое приказание Немешаева и с такой охотой
мчался его выполнять, что Владимир только дивился его про-
ворству.
Пройдя к пулеметчикам, Немешаев отыскал Астахова и ска-
зал, что собирается разоружить юнкеров.
— Вот это правильно,— обрадовался Антон, отрываясь от
разобранного пулемета. Накануне он весь день провел на Двор-
цовой площади и только под утро, вернувшись в команду, узнал
о назначении комиссара.
— А я вчера с дружком вашего брата познакомился.
В Смольном,— рассказал Немешаев о своем разговоре с ча-
совым.
— Братишка у меня ничего, самостоятельный и не лодырь.
Молод, конечно, а так с большевистским понятием парень.
У нас и все семейство такое. Известно, с измалолетства горя
хлебнули, вот каждый сам по себе к одной и той же точке вы-
шел,— сказал Астахов и пожаловался на то, что после фронта
и госпиталя никак не может приладиться к столичной жизни.
— А вы идите ко мне в помощники,— предложил Неме-
шаев,— работы на всех хватит.
Пулеметчик сразу согласился и пошел собирать находив-
шееся в ротах оружие.
Пока все в училище шло как нельзя гладко, и Владимир
даже почувствовал некоторую неловкость. Он даже позавидо-
вал тем, кто вчера был у Зимнего,— они по крайней мере
дрались.
Внизу, в канцелярии училища, было не пройти от жажду-
щих объявленного отпуска юнкеров, комиссар не успевал под-
писывать увольнительные билеты. Без столкновений с юнке-
рами шел и сбор оружия. Солдаты из команды охапками пере-
таскивали в оружейный склад снятые с пирамид винтовки.
Вечером стоявший у телефона солдат крикнул Лебедева, и
тот принял первую телефонограмму из Смольного. Комиссар
училища вызывался в Военно-революционный комитет.
473
Уже покидая училище, Немешаев зашел по какой-то надоб-
ности в четвертую роту и понял, насколько обманчивым ока-
залось царившее в училище спокойствие.
Стоявшие в пирамидах винтовки обычно служили для учеб-
ных целей. Только накануне ожидавшегося восстания юнкерам
выдали боевые патроны.
Патроны эти Владимир приказал сдать в оружейный склад,
и приказание это, не нарушавшее привычного распорядка, было
выполнено легко и сразу. Но разоружение казалось юнкерам
унизительным, и хотя никто из них не решался протестовать,
Владимир, едва появившись в дверях роты, понял, какое воз-
буждение царит в училище.
Солдаты торопливо снимали винтовки с пирамид и выно-
сили их в коридор. Юнкера стояли в стороне. Кто-то, присев за
шахматную доску, рассеянно передвигал фигуры. Наконец по-
следний солдат, склоняясь под тяжестью взваленных на плечи
ружей, прошел мимо столика, за которым, как всегда, сидел
дежурный по роте.
Должно быть, он долго крепился и молчал, этот белобрысый
юнкер с покрытой золотистым пушком прикушенной верхней
губой.
— Возьми и это,— разжимая губы, крикнул он опешившему
от неожиданности солдату и злобно швырнул ему под ноги вы-
хваченный из кожаного чехла штык.
Немешаев поглядел на побледневшего юнкера. Глаза их на
мгновение встретились, и по тому, как судорожно сунул дежур-
ный руку в карман, Владимир понял, что он полез за револь-
вером.
— Отдайте револьвер, юнкер! — подчеркнуто спокойно
приказал Немешаев.
— Берите, все берите! — истерично выкрикнул юнкер и,
уронив вытащенный из кармана браунинг, заплакал и убежал
вглубь просторной спальни.
В комнате наступила странная тишина. Стараясь не пока-
зать виду, как страшно ему делать это под озлобленными
взглядами как бы окаменевших юнкеров, Немешаев медленно
нагнулся и подобрал брошенный пистолет.
Дело, из-за которого Немешаев приехал в Смольный, не
отняло много времени,— все тот же Прокофий Иванович, с ко-
торым он виделся утром, интересовался тем, что делается
в училище, и Владимир довольно подробно доложил обо всем,
рассказав и о случае с отобранным пистолетом.
— Не разоружь ты юнкеров, они бы дней через пяток в тебя
и во всех наших начали стрелять,— подумав, сказал Пахо-
мов.— Ничего не попишешь, такова уж классовая борьба..,
474
«Сейчас опять о Марксе спросит»,— обеспокоился Неме-
шаев, но Прокофий Иванович заговорил о другом.
— Керенский-то под самым Питером орудует, всякую сво-
лочь, тех же корниловцев и казаков собирает. Не терпится ему
в усмиренную столицу на белом коне въехать. А твои юнкера
для него самый подходящий материалец, можешь не сомне-
ваться, что он уже кое с кем из них и связь завязал. Да вы-то
сами, оказывается, из юнкеров,— удивился Пахомов, заметив
выглядывавший из-под расстегнутой шинели золотой позумент
погон, и почему-то сразу перешел на «вы».
— Так точно,— неожиданно для себя вытянулся Немешаев
и мысленно обозвал себя самыми обидными словами, которые
только пришли в голову.
— Скажи, как быстро вымуштровали,— усмехнулся Пахо-
мов,— а ведь, наверно, без году неделя в училище. Небось из
студентов?
— Из студентов.
— Ав партии давно? — продолжал расспрашивать Проко-
фий Иванович.
— В училище я по мобилизации. А в партию вступил еще
в Нижнем,— поспешно объяснял Немешаев. После вчерашних
боев за Зимний ему казалось постыдным случайное пребывание
в юнкерском училище.
— Велика важность — юнкер,— желая подбодрить застес-
нявшегося комиссара, сказал Пахомов,— меня тут с одним
полковником хотят сосватать, чуть ли не корниловцем, и то
я размышляю: а вдруг человек в сознание вошел? .. А уж на-
счет себя ты и не думай... Ты ведь у нас не единственный
большевик из юнкеров, и никто в тебе из-за этих погон сомне-
ваться не собирается...
Как бы беседуя, он очень ловко заставил Немешаева рас-
сказать, кто отец, как жила семья, что делал Владимир и
на что жил до революции, и, видимо, остался доволен его
ответами.
— Из училища мы тебя через несколько деньков заберем.
Как только решим, что делать с юнкерскими училищами и шко-
лами прапорщиков. И работенку для тебя придумаем более
серьезную,— образованных, друг, у нас, по правде сказать,
маловато.
— А вы, извините, не мастер? — осмелев, спросил Вла-.
димир.
— Всю жизнь как был токарем по металлу, так им и
остался. Характером в мастера не вышел. Да и некогда было;
сколько раз приходилось на нелегальное положение переходить
и за любую работу браться. А то еще в тюрьму или в ссылку
сплавят... подальше от греха,— пошутил Прокофий Иванович.
475
Он вытащил большие карманные часы, щелкнул серебря-
ной крышкой и, сразу сделавшись серьезным, сказал:
— Сейчас съезд начнет заседать. Сам Ильич выступить
должен...
Владимир удивился тому, как изменилось в эту короткую
минуту суровое лицо старого рабочего. Даже хрипловатый, как
и у всех в Смольном в эти напряженные дни, голос Пахомова, ’
когда он назвал Ленина, как это делали многие старые боль-
шевики, по-простецки по одному отчеству, приобрел какие-то
новые ноты, и в нем вдруг обозначились и глубокая привязан-
ность, и особая мужская нежность, и похожее на благоговение
уважение к признанному вождю партии.
Впрочем, и сам Владимир настолько взволновался, что ему
стало не до наблюдений за происшедшей с Прокофием Ивано-
вичем внезапной переменой.
Выступит Ленин! Он увидит самого Ленина! Услышит его,
может быть, окажется рядом с ним.
Он уехал в Румынию, когда Ленин был еще в эмиграции.
Не довелось увидеть Владимира Ильича и в редакции «Прав-
ды». Потом Ленин ушел в подполье, и никто не знал, где он
скрывается. В октябре пошли слухи, что он вернулся в Пе-
троград. И вдруг сегодня Ленин впервые открыто выступит
в переполненном зале Смольного!
Пробившись на этот раз в самый зал, Немешаев жадно
оглядел находившуюся неподалеку трибуну и огорчился.
Ленина не было.
«Неужели он не выступит?» — подавленно подумал Вла-
димир.
Между тем съезд уже заседал. Решался вопрос об отмене
введенной Керенским смертной казни и освобождении аресто-
ванных офицеров и солдат.
В другое, время Немешаев весь бы обратился в слух. Но
сейчас слова обсуждавшейся резолюции доходили до него так
глухо, словно произносились бог весть как далеко.
«Нет, нет, не может быть, чтобы Ленин не появился. На
такое решающее заседание съезда... Значит, уж когда-когда,
а сегодня он будет»,— убеждал себя Немешаев. Он настолько
увлекся, что прослушал, как объявили о выступлении Влади-
•мира Ильича. Неистовый грохот оваций вернул его к действи-
тельности.
— Ленин! Да здравствует Ленин! — безумствовал зал.
Какая-то сила поднимала делегатов с места, заставляла
вскакивать на скамьи, рваться к трибуне, и Владимир не
сразу разглядел на ней невысокого человека с огромным от-
крытым лбом и необыкновенными по своей остроте глазами,
476
тщетно пытавшегося заставить съезд прекратить несмолкаю-
щие овации.
«Ленин!» — понял Немешаев. Гул аплодисментов все еще
стоял в его ушах, и только потом он понял, что зал давно
умолк. Расслышать же первые слова Ленина ему помешало
лишь собственное волнение, отдававшееся непрекращавшимся
звоном в ушах.
Он пришел в себя, когда Ленин после короткой речи зачи-
тывал замершим делегатам давно обещанный партией декрет
о мире.
Оглушительные, как ружейные залпы, рукоплескания снова
обрушились в зал, и Владимиру показалось, что опять, как это
было при появлении Ленина, под потолком качнулись огром-
ные хрустальные люстры.
Подавшись всем телом вперед и выбросив руку, вероятно
для того, чтобы прекратить мешавший ему шум, Ленин как бы
повис "над залом, и именно таким, устремленным ввысь и
словно зовущим за собой в будущее, Немешаев и запомнил его.
Конец первой части
Ласть
ВТОРАЯ
Революционный держите шаг!
Неугомонный не дремлет враг!
А. Блок. «Двенадцать»
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
< 1 1
^/ТЫСКАТЬ в ночном Пскове нужную квартиру было не
легко. Ни родство ее хозяина с Керенским, ни должность ге-
нерал-квартирмейстера Северного фронта, на которую он был
недавно назначен своим всемогущим бо-фрером, не облегчали
поисков. Встречавшиеся на пути одинокие солдаты отделыва-
лись незнанием, и Николаю скоро надоело кружить по зали-
тому лунным светом безмолвному городу.
Генерал Краснов и его начальник штаба шли впереди. Под-
поручик Гусев, как положено, позади и несколько поодаль.
В последнее время генерал не отпускал от себя подпоручика.
Неожиданное доверие Краснова обязывало, и Николай
обеспокоенно думал, что все больше втягивается в сложные
комбинации генерала. Поездка в Петроград, из которой Гусев
только что вернулся, чуть не вовлекла его в новый заговор.
Отправляясь теперь на неожиданное свидание с невесть зачем
примчавшимся в Псков Керенским, генерал потащил Николая
и на эту наверняка секретную встречу.
Было далеко за полночь. Псков казался вымершим. Глу-
хие, закрепленные снаружи железным засовом ставни, высо-
ченные заборы с протянутой поверх колючей проволокой, а то
зубчатый, как в старинной крепостце, частокол, пузатые ка-
менные ограды и такая же белеющая под луной, изрытая кро-
хотными в решетках оконцами стена столетнего дома или ла-
база — все это затрудняло и без того не легкие поиски дома,
в котором остановился министр-председатель.
На давно слинявших дощечках, лишь кое-где украшавших
перекрестки, нельзя было разобрать названия улиц, и Николай
решил уже, что они до утра будут шагать по щербатым тро-
туарам и разбитым мостовым древнего Пскова.
478
Но идущий впереди генерал был увлечен разговором и ни-
чего не замечал.
— Я его никогда не видел, но он всегда был мне гадок до
отвращения. Но что поделаешь, если Россия с ним...— откро-
венничал Краснов.
— С ним ли? — осторожно усомнился собеседник и за-
мялся. Недавно назначенный на должность начальника штаба
корпуса полковник раздражал Николая неопределенностью
своих суждений. Подпоручик ни разу не слышал, чтобы он
резко отозвался о ком-либо или, наоборот, что называется, от
души похвалил. Иной раз даже за обедом в офицерском собра-
нии полковник умудрялся в течение часа трижды переменить
свое мнение, каждый раз, однако, делая это одинаково уклон-
чиво и оставляя себе лазейку... Даже внешность начальника
штаба была под стать его покладистому характеру. Каждый
познакомившийся с ним человек решал, что уже встречал этого
кривоногого кавалерийского полковника с незапоминающимся
лицом, безразличными, как бы лишенными всякой окраски
глазами и монотонным, чуть скрипучим голосом.
— Ас кем же? С Лениным? Ведь за Лавром Георгиевичем
не пошли. Значит, идут за н и м,— с жаром ответил Краснов.
Из-за неумелой конспирации он не называл Керенского,
хотя горячился и говорил во весь голос.
— Нет, полковник, все это сложно и не сразу поймешь.
Пока он был министром юстиции, я молчал. Какое дело было
мне, старорежимному генералу, до всех этих революционных
назначений!
Слово «революционных» генерал произнес с сильным нажи-
мом,. и оно прозвучало иронически.
— Как присяжный поверенный, он должен был кое-как раз-
бираться в законах,— отозвался начальник штаба.
— Но когда он сделался военным и морским министром,
я вышел из себя,— не слушая собеседника, продолжал Крас-
нов.— Как мог человек, ничего не понимающий в военном деле,
браться за него, да еще во время войны? Взяться без всяких
знаний, без опыта, без той тренировки, которую мы с вами по-
лучали в кадетских корпусах, юнкерских училищах, в резуль-
тате многих лет службы в субалтерн-офицерах, в Академии
генерального штаба, наконец... Надо же придумать! Главко-
верх, верховный главнокомандующий!.. Новоявленный полко-
водец. .. Извольте, радуйтесь, кричите «виват». Петр, Румянцев,
Суворов, Кутузов, Ермолов, Скобелев — и он, этот кривляю-
щийся адвокатишка, штафирка, рябчик, тыловая тля!..— него-
довал генерал.— И я все-таки иду к нему предлагать свою
жизнь и жизнь вверенных мне, как командиру корпуса, не-
479
скольких десятков тысяч людей, иду потому, что этого хочет
Россия,— после долгой паузы истерично сказал генерал.
И вдруг Николай понял, что весь этот разговор затеян
Красновым только для того, чтобы кто-то, пусть безличный
начальник штаба или даже какой-то там прикомандированный
подпоручик, мог при случае засвидетельствовать, что казачий
генерал, гвардеец и монархист, предложил свои услуги социа- .
листу Керенскому лишь потому, что надо было любой ценой
спасать погибающую от анархии Россию...
Тотчас же Николай подумал, что хорошо изученного им за
последние месяцы Краснова вряд ли можно назвать убежден-
ным монархистом. Скорее всего у командира корпуса не было
никаких убеждений и то, что он делал, вызывалось иными, не
известными и не понятными Гусеву побуждениями. Порой Ни-
колаю казалось, что генерал ведет какое-то двойное существо-
вание. 
Пока штаб корпуса находился в Царском Селе, у Николая
было внутреннее оправдание своего пребывания среди грубого
и чуждого ему казачества. До Питера было рукой подать.
И хотя после памятного, едва не закончившегося разрывом
свидания Феню удалось увидеть всего один раз — и эта новая
встреча только отдалила их друг от друга,— Николай оправды-
вал службу в корпусе тем, что не хочет отрываться от города,
в котором находится любимая девушка.
Но в конце сентября по требованию Петроградского совета
казаков вывели из-под Петрограда, а Николай попрежнему
продолжал выполнять свои неопределенные обязанности — не
то адъютанта, не то наперсника генерала.
Ссылаться на желание быть поближе к Питеру было уже
нельзя, и все-таки Николай боялся даже самому себе при-
знаться в истинных причинах своего странного поведения. Под-
поручик пытался объяснить его тем, что казаки представляют
единственную силу, способную спасти Россию от анархии и
последующего захвата и дележа австро-германской коалицией.
Николай полагал, что именно поэтому он мирится и с откровен-
ным «жидоедством» невежественных казачьих офицеров и
фальшивым патриотизмом невесть почему расположенного
к нему генерала.
Настоящим и уж во всяком случае искренним в Краснове
была только его страсть к сочинительству бульварных, очень
ловко сделанных романов. Один из них генерал подарил Нико-
лаю, надписав на титульном листе что-то очень лестное для
подпоручика. Потом в течение доброй недели за совместным
завтраком Краснов подробно расспрашивал адъютанта о полу-*
ченном им впечатлении.
Генерал явно ждал похвал и восторгов. Покривив душой,
480
Николай сказал, что давно не читал такого интересного романа.
Обычный светский комплимент неожиданно растрогал Крас-
нова, и он со слезами на глазах расцеловался с подпоручиком,
Николай даже оторопел от необычной чувствительности этого
сухого и жесткого человека.
Во всем остальном генерал был одинаково неискренен и
двуличен. Поддерживать с ним добрые отношения было для
прямого и предельно искреннего во всем Николая трудно.
И все-таки подпоручик делал это, боясь признаться, что и не-
обходимость ладить с Красновым, и затянувшееся пребывание
в Третьем корпусе, и переезд в глухой и грязный Остров вы-
званы только одной причиной — нелепым его, Гусева, упрям-
ством, уже не раз отравлявшим ему существование.
Сделав под влиянием минутного настроения один глубоко
ошибочный шаг — записавшись еще в июне в добровольческий
«батальон смерти», Николай с катастрофической последова-
тельностью и настойчивостью углублял эту свою ошибку.
— Нашли, поручик? — окликнул его генерал, успевший вы-
сказаться и вспомнивший наконец, что пора разыскать дом,
в котором остановился Керенский.
— Никак нет, ваше превосходительство,— отрываясь от
владевших им мыслей, привычно отчеканил Николай, нисколько
не удивляясь,, что трудный адрес должен найти обязательно он,
адъютант, а не сам генерал, непосредственно осведомленный
кем-то о местопребывании премьера, внезапно прискакавшего
в Псков. Он привык к барской бесцеремонности Краснова.—
А не здесь ли, ваше превосходительство? — спросил Гусев,
когда, завернув за угол, они оказались около двухэтажного
дома, во втором этаже которого были ярко освещены все рас-
положенные вдоль фасада окна.
Это был единственный в городе дом, в котором еще не спали.
Открывший дверь военный, различив генеральские погоны
Краснова, молча пропустил их в тесноватую квартиру, запол-
ненную суетливыми людьми с воспаленными от бессонных но-
чей глазами и охрипшими голосами.
Утомленный до крайности молодой человек в защитном
френче и щегольских, но измятых галифе, осведомившись
у Краснова, кто он, провел его в небольшую гостиную, застав-
ленную мещанскими диванчиками, пуфами и полными безделу-
шек шкафчиками. Начальник штаба и Николай последовали
за генералом и выжидающе остановились в дверях.
Керенский ждал генерала, хотя и сделал вид, что удивлен
его появлением.
— Мой начальник штаба, господин министр-председатель,
и мой адъютант,— по-военному доложив о себе, сказал Крас-
нов, представив Керенскому своих спутников.
31 Две семьи	481
• Керенский недовольно поморщился, он предпочел бы, чтобы
командир корпуса назвал его верховным главнокомандующим.
Тотчас же он овладел собой и, небрежно кивнув головой, за-
бегал по гостиной, рискуя сбить с вычурного столика чашки
с недопитым кофе. Щеткой стоявшие волосы его на этот раз
показались Николаю рыжими.
— Докладывайте, генерал, о положении корпуса и его го-,
товности к выступлению... Вы, конечно, знаете, что в Питере
начался большевистский мятеж,— на ходу бросил Керенский.
Пока Краснов докладывал, как всегда чего-то не договари-
вая и зачем-то преуменьшая и без того незначительные силы,
которыми располагал конный корпус, Керенский продолжал
свою нервную беготню по заставленной мебелью комнате, оста-
навливаясь только для того, чтобы задать генералу какой-ни-
будь пустяковый и не относящийся к делу вопрос.
Обращаясь к Краснову, Керенский не забывал прибавлять
к каждой своей фразе неизменное «генерал» — без обязатель-
ного добавления «господин»,— недавний адвокат подражал
в этом кому-то из знаменитых полководцев, кажется, импера-
тору Наполеону, и упивался тем, что может так вот небрежно,
свысока, как генерал какого-нибудь поручика, окликать коман-
дира кавалерийского корпуса. При этом бледное, по-актерски
бритое, с нездоровой кожей и красными опухшими глазами
лицо премьера принимало величественное выражение,— ви-
димо, он и впрямь воображал себя диктатором.
Кроме Керенского в гостиной находился какой-то полков-
ник, должно быть, тот самый родственник, у которого остано-
вился премьер, и Николай не мог решить, для кого, собственно,
ломается и играет Керенский.
Как и при прошлой встрече в Зимнем, куда Николай приез-
жал вместе с генералом Крымовым, Керенский не узнал или
не захотел узнать подпоручика.
— Ваши страхи напрасны, генерал,— не дослушав, сказал
Керенский.— Вся армия стоит за мной против этих негодяев.
Я сам поведу ее, и за мной пойдут все. В Питере никто им не
сочувствует, даже гарнизон.
— Но Зимний, господин министр-председатель... Ходят
слухи, что он пал,— коварно возразил Краснов, вторично на-
звав Керенского только премьером.
— Я вынужден был выехать на фронт, и там без меня чего-
то напутали. Хотя насчет Зимнего — это еще слухи. Но все
равно большевики, если бы им и удалось захватить власть, не
продержатся и трех дней,— без заминки ответил Керенский.—
Скажите, генерал, что вам нужно? Полковник, запишите, что
угодно генералу,— приказал он своему бо-фреру.
482
I
Краснов начал диктовать полковнику дислокацию казачьих
полков, оторванных от корпуса, возвращение которых он счи-
тал обязательным условием похода на Петроград. Полковник
что-то старательно записывал, и вдруг Николай понял, что оба
они, и генерал, и шурин премьера, ни во что не верят и не видят
никакого смысла во всем этом разговоре, отлично зная, что
нужные полки вряд ли удастся в срок перебросить в Петро-
град.
— Вы получите все ваши части. Не только Донскую, но и
Уссурийскую дивизию. Наконец вам будет придана Тридцать
седьмая пехотная и Первая кавалерийская дивизии и весь Сем-
надцатый корпус,— продолжая все ту же игру, сказал полков-
ник и встал.
— Довольны теперь, генерал? — спросил Керенский.
Краснов промолчал, но по легкой усмешке, на мгновение
скользнувшей по его красивому лицу, Николай понял, что
командир корпуса не поверил ни в одно обещание Керенского.
— Учтите, генерал, еще один шанс, которым мы распола-
гаем в борьбе с большевистской анархией,— продолжал Керен-
ский, недовольный сдержанностью Краснова,— нас во всем
поддерживают союзники. Перед отъездом я был у Фрэнсиса,
он заверил меня, что нам помогут во всем. Кстати, я приехал
на одном из его автомобилей. Замечательная машина, генерал,
рекомендую полюбопытствовать. Сэр Джордж Бьюкенен тоже
тесно связан со мной и говорил, что имеет от Ллойд Джорджа
прямое указание вмешаться в начавшиеся в Петрограде собы-
тия. О дружбе моей с французами я и не говорю. Как видите,
я не скрываю своих козырей, генерал.
Краснов снова промолчал.
— Куда вы теперь, генерал? — нетерпеливо спросил Керен-
ский, сделав вид, что не замечает того, как демонстративно от-
малчивается командир корпуса.
— В Остров. Двигать то, что имею, в Гатчину. И закре-
питься там.
— Отлично, генерал. Я поеду с вами,— с таким видом,
словно это доджно было осчастливить Краснова, сказал Керен-
ский и приказал подавать автомобиль.
и
В Остров обе машины въехали уже утром.
Оставив Керенского в одной из комнат офицерского собра-
ния, генерал вызвал в ружье состоявшую в личном его конвое
Енисейскую сотню и приказал казакам оцепить особняк.
31*	483
Едва усевшись за стол и тяжело облокотив на него обесси-
ленные руки, Керенский заснул. Поручив бывшего премьера
попечению Николая, генерал поспешно вышел, занятый хлопо-
тами о предстоявшем походе.
Керенский спал не более часа и проснулся так же внезапно,
как и уснул.
Он не сразу понял, где находится, и, стараясь не подавать,
виду, что растерян, несколько времени беспомощно/оглядывал
полупустую комнату с обшарпанными обоями и прохудившейся
мебелью.
— А, это вы! Я вас отлично помню, поручик,— неожиданно
сказал он Николаю.— Еще студентом, если не восьмиклассни-
ком. .. Как папа? Напрасно он подал в отставку, у нас с ним
не было политических разногласий...
«Каковы же все-таки твои убеждения?» —иронически поду-
мал Николай. Он знал, что у его шумного и говорливого отца
нет ничего похожего на политические принципы и определен-
ные взгляды.
Отекшее лицо Керенского приняло мечтательное выраже-
ние, и он с легким вздохом и уже без всякого манерничанья
сказал:
— Я и вашу кухарку до сих пор вспоминаю... Кажется,
Паша. Или Нюша... Впрочем, это не важно, как ее звали...
Я ее, по правде, к себе хотел взять. Удивительно она... эти...
готовила.., как их... попьеты из судака... А то еще стерлядь
под соусом... как его... Забыл. Все время помнил, а теперь
забыл. С. чего это? Такой соус! И какое вообще невозвратное
время было!.. А теперь вот...
— Господин министр-председатель,— упорно повторяя раз-
дражавшее Керенского обращение, прервал его вошедший
в комнату генерал,— дивизионные и полковые комитеты по ва-
шему приказанию собраны...
— Что? — вздрогнул Керенский. Мысли его были далеко, и
он пропустил мимо ушей неприятное обращение.— Комитеты?
Сейчас иду. Я поведу казаков, генерал. Вы увидите, они все
пойдут за мной,— входя в привычную роль, зажестикулиро-
вал он...
Назначенное Керенским собрание казачьих делегатов про-
исходило в зале напротив, но Николай решил воспользоваться
невольным перерывом и спустился в офицерскую столовую.
Когда, позавтракав, он вышел в коридор, казаки из конвой-
ной сотни протащили мимо него упиравшегося урядника.
— Чего это? — удивился Николай.
— Вишь, дело какое, вашбродь,— останавливаясь, чтобы пе-
редохнуть, сказал конвоец.— Он, стало быть, Керенку заругал,
насчет солдатской кровушки ему припомнил, ну, тут и пошло...
484
Генерал, конечно, вывести приказал, а он нейдет. Свобода, мол,,
и все прочее... Вертаться не станешь? — примирительно спро-
сил он урядника.
— А на кой мне вертаться? Чего я там оставил? Ты первый
опосля пожалеешь, что меня не слухал... Доведут вас офи-
церы и керенские...
Он смерил презрительным взглядом Николая и, не отдав
чести, пошел к выходу...
Керенского подпоручик застал в отвратительном настрое-
нии. Он все время торопил генерала с отъездом и, не стесняясь
Николая, выговаривал ему за медлительность. Лицо генерала
было в красных пятнах, губы обиженно поджаты.
С улицы донеслось цоканье копыт. Оборвав выговор, Керен-
ский недоуменно взглянул на генерала.
— Это конный взвод для сопровождения вашего автомо-
биля до станции, господин министр-председатель,— ехидно до-
ложил Краснов и, увидев, как болезненно передернулся Керен-
ский, сразу повеселел.
— Зачем это, генерал? Меня никто не тронет. Народ меня
на руках носит... Видите? — спросил Керенский и, спустив-
шись в подъезд, показал на сдерживаемую конвойцами толпу,
в первом ряду которой бросались в глаза какие-то дамы с жид-
кими букетиками в руках.
Ни одной из них не удалось прорваться. Вызванный генера-
лом взвод енисейцев очистил проезд, шофер дал газ, казаки во
весь опор помчались за скрывшейся в пыли машиной, и когда
Николай вышел наконец на улицу, он убедился в правоте Крас-
нова. Несколько дам и девиц, с утра очистивших единственный
в городе цветочный магазин, и десяток-другой гимназистов и
прапорщиков терялись в толпе враждебно настроенных солдат,
толкавшихся около офицерского собрания.
— Опять приезжал шарманку о войне вертеть,— шумели
солдаты.
— Небось с Питера сбежал, у казаков подмоги просит.
— А что казаки? Казаки тоже против народа не пойдут...
— Да здравствует Керенский! Ура Керенскому!—ломаю-
щимся баском выкрикнул вслед умчавшемуся автомобилю ве-
ликовозрастный гимназист, но осекся под злобным взглядом
надвинувшихся на него солдат.
Николай проехал на вокзал и удивился ловкости, с которой
генерал сумел уберечь Керенского от опасных столкновений
с возбужденной толпой.
С первого же взгляда подпоручик понял, что выстроенный
на перроне почетный караул наряжен не для того, чтобы поте-
шить болезненное самолюбие Керенского. На вокзале было
полно солдат стоявшего в Острове пехотного полка. Обвешан-
485
ные крестами и медалями, зверского вида енисейцы пугали
пехотинцев и удерживали их от эксцессов.
Выйдя из очищенного от публики зала первого класса, Ке-
ренский громко поздоровался с замершим на перроне караулом.
— Здравия желаем, господин верховный главнокомандую-
щий! — зычно гаркнули казаки заранее срепетированное при-
ветствие — и сделали это с такой старорежимной лихостью, что
ничего, кроме каких-то лающих «здрав-жав-гав», Николай не
расслышал.
Керенский просиял и, приложив руку к козырьку своего
полувоенного картуза, пропустил мимо себя одеревеневших ка-
заков, остервенело отбивавших шаг и косивших вытаращенные
глаза на чудного «главнокомандующего».
К эшелону был прицеплен обыкновенный «микст». Бывший
премьер не преминул выговорить коменданту станции за то, что
тот не сумел раздобыть салон-вагон.
Генерал приказал трогаться, но время шло, а эшелон попреж-
нему стоял на путях. Выйдя на перрон, Николай убедился в ис-
чезновении паровоза.
Спустя немного паровоз вернулся, вагоны гулко столкнулись
буферами, машинист засвистел, но поезд не трогался.
Назначенные в почетный караул енисейцы уже погрузились,
и хотя выскочившие из теплушек казаки с ружьями наперевес
стояли у вагонов, на перрон просачивалось все больше солдат.
Николай глянул на засевшего в купе генерала и по легкой
дроби, которую генеральские пальцы выбивали об откидной
столик, догадался, что Краснов нервничает.
— Пойдете со мной, поручик. Посмотрим, что с парово-
зом,— внезапно поднялся он.
У паровоза толпились енисейцы. Многие из них успели раз-
житься спиртным и теперь, став в круг и пьяно гогоча, наусь-
кивали каких-то казаков, невидимых из-за дюжих спин.
Заметив приближавшегося генерала, станичники не очень
охотно расступились, и Николая передернуло. Знакомый есаул
с отвратительной методичностью бил по лицу окровавленного
человека в засаленной, черной от угля одежде, вероятно паро-
возного машиниста или кочегара. После каждого удара изби-
ваемый отлетал в сторону, но упрямо удерживался на ногах и
не переставал бурно протестовать.
— Не имеете полного права бить, не при Николае Крова-
вом. .. Товарищи казаки, за что же? Ведь понапрасну бьет...—
тщетно взывал он к равнодушно глазеющим казакам.
— Везти, сукин сын, отказался... Нарочно состав задер-
живает. Большевик, наверно...— пожаловался Краснову
есаул, отирая носовым платком измазанную кровью руку.
Освободившись от своего мучителя, железнодорожник вы-
486
плюнул вместе с кровью выбитые зубы и, шатаясь, отошел от
паровоза,— только злость удерживала его на ногах. Внезапно
силы оставили избитого, и он замертво рухнул на рельсы за-
пасного пути.
— Машинист? — обеспокоенно спросил генерал.— Наде-
лали вы делов, есаул. Где теперь другого найдешь?
— Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство. Тут
у меня в сотне хорунжий есть, когда-то помощником ездил. Он
и поведет состав,— успокоил его есаул.
На паровозе замелькали скуластые лица. Паровоз, словно
надувшись, выпустил пар, над трубой заклубился черный дым.
— Садитесь, ваше превосходительство! Сейчас тронемся.
По вагонам! — закричал есаул.
Николай едва, схватился за поручни, как поезд тронулся.
Давая пронзительные свистки, паровоз набирал скорость. Из-
битый машинист все еще.лежал на рельсах, и Николаю пока-
залось, что около закинутой назад головы его темнеет лужица
крови.
— Поручик, к генералу! — крикнул кто-то.
Краснов без кителя, в одной нижней сорочке с черным офи-
церским галстуком и шелковыми помочами поверх стоял в купе
перед зеркальной дверью и старательно брился. У него была не
так давно появившаяся в обиходе шведская безопасная бритва
«жилет», и он позволял себе бриться даже на ходу поезда.
Генералу понадобилась какая-то пустяковая справка. Нико-
лай дал ее, не заглянув в полевую сумку.
В Пскове поезд только слегка замедлил ход у вокзала и на
прежней скорости пролетел мимо забитых солдатами подъезд-
ных путей и товарных площадок.
Зато на небольших, отдаленных от городов станциях и по-
лустанках эшелон часто и подолгу стоял.
На какой-то станции, названия которой Николай так и не
запомнил, казакам роздали запоздалый ужин, и станционные
пути вдруг огласили знакомые слова вечерней молитвы.
Религиозным Гусев никогда не был, но церковное пение тро-
гало его, напоминая о детстве. Оживал крохотный мирок с рос-
сказнями нянек, с совершенно ощутимым, казавшимся малень-
кому Коле таким же реальным, как дворник Ферапонт, и таким
же бородатым боженькой, добродушным старым ворчуном,
у которого за усердную молитву или поклоны можно было вы-
торговать исполнение ребяческого желания.
Густая мгла окутывала теплушки. Зычные голоса вразно-
бой повторяли привычную молитву. Откуда-то с конца эшелона
доносилось конское ржание. Совсем рядом всплеснула вода,
вероятно в ведре, с которым пробежал растаявший в темноте
казак,
487
На третьем пути в окнах встречного поезда красноватым
пламенем горели редкие свечи. У вагонов вспыхивали огоньки
цыгарок, из соседней теплушки потянуло запахом жирных ка-
зацких щей. Николай вспомнил лежавшего на рельсах машини-
ста, и ему стали противны и замирающее песнопение казаков,
и звяканье шпор у вагонов, и сами казаки...
Во встречном поезде, надолго застрявшем на станции, было
много бежавших из Петрограда офицеров и юнкеров. Зайдя
к генералу, Николай застал в купе неизвестного сотника. Приез-
жий, захлебываясь, рассказывал об осаде Зимнего, защитником
которого был, и жаловался на расквартированных в Питере дон-
цов, отказавшихся выступить на Дворцовую площадь.
— Доложите мне, поручик, это очень интересно,— сказал
Керенский, неожиданно войдя в купе.
Снисходительно и так, словно он решил осчастливить приня-
того за поручика сотника, Керенский протянул ему руку, но
офицер вытянулся и, глядя в упор на бывшего премьера, демон-
стративно не подал ему своей.
— Поручик, я подаю вам руку,— напомнил Керенский. Он
полагал, что неизвестный офицер растерялся от оказанной ему
высокой чести.
— Виноват, господин верховный главнокомандующий, но я
не могу подать вам руки. Я — корниловец,— сказал сотник.
Керенский растерянно потряс повисшей в воздухе кистью,
как это делают после ожога или сильного ушиба, и неловко
спрятал руку за спину. Нездоровое лицо его покраснело. Овла-
дев наконец собой, бывший министр проворчал что-то насчет
дурного воспитания и бестактности офицеров и, сердито хлопнув
дверцей купе, ушел к себе.
— Хорошо вы его, сотник, отбрили,— похвалил Краснов,—
но слишком резко и, конечно, раньше времени...
Осведомившись, не будет ли каких-либо приказаний, Нико-
лай вышел в коридор. Сотник остался с генералом, через дверь
доносились смех и веселые голоса.
Спать не хотелось, и, откинув приделанное к стене вагона
сиденье, Николай сел и закурил.
Эшелон шел на большой скорости, вагон сильно покачивало
и временами, должно быть, на стрелках, бросало с такой силой,
что в окнах дребезжали стекла.
— Лугу проехали. Без останова...— Помахивая зажжен-
ным фонарем, вошел проводник. Лицо у него было хмурое, недо-
вольное, и говорил он о Луге скорей жалуясь, нежели для того,
чтобы сообщить об этом бодрствовавшему в коридоре офицеру.
Николай поглядел в окно, за стеклом мелькнул зеленый ого-
нек семафора, стремительно пронесся силуэт путевой будки,
488
и снова не стало ничего видно, кроме обгонявших друг друга,-
мириадами летевших вдоль поезда искр.
Он достал^ новую папиросу и, откинувшись на сиденье,
попытался представить, что будет, когда эшелон подкатит
к Гатчине.
Он был немногим лучше, нежели валявшиеся в грохочущих
теплушках казаки, осведомлен о том, что делается в Петрограде,
хотя побывал там меньше недели назад. После заседания в мис-
сии Красного Креста он выехал в Остров, не успев ничего узнать
и ни с кем, кроме своего чудаковатого дяди, не повидавшись.
Петроградские газеты приходили с большим опозданием;
в последние дни они как будто и не выходили. Верить слухам
было трудно. Еще больше сбивали с толку рассказы бежавших
из Петрограда офицеров и юнкеров.
Передавали, что Зимний дворец разрушен пушками больше-
вистского крейсера «Аврора» и дотла разграблен захватившей
его чернью. Взятых в плен юнкеров матросы пытают, раненых
топят в Фонтанке и Мойке. Сдавшиеся ударницы попали в ка-
зармы большевистских полков, солдаты насилуют несчастных
девушек, некоторые замучены до смерти...
Николай вспомнил, что единственная сестра его числится
в женском батальоне, дравшемся с большевиками на Дворцовой
площади. Он вдруг представил Нину, истерзанную, полумерт-
вую, опоганенную, увидел чьи-то похожие на обрубки пальцы,
вцепившиеся в волосы сестры и безжалостно опрокидывающие
ее голову за край грязных нар, разорванное в клочья белье,
багровые кровоподтеки на нежном теле...
Он вспомнил о Савинкове и успокоился. Вылезшие в вожди
политиканы, едва вообразив себя генералами от революции,
усваивали и генеральскую привычку— быть подальше от пере-
довой, руководить боем откуда-нибудь из дивизионного, а то
и корпусного тыла.
Очевидно, и Савинков, при всей его былой отчаянности, ру-
ководил сражающимися юнкерами и ударницами из вполне
безопасного места и уж во всяком случае не стал подвергать
близкую ему девушку опасности...
Николай вернулся мыслями к корпусу, двигавшемуся на
Петроград.
Как адъютант Краснова, он отлично знал силы, которыми
располагал отважившийся противопоставить себя восставшему
Петрограду генерал. В Гатчину были двинуты покамест только
десять казачьих сотен. Сотни были не укомплектованы, Краснов
мог рассчитывать примерно на семьсот казаков. Легко могло
случиться, что казакам придется'спешиться. В этом случае
добрая треть должна превратиться в коноводов. И тогда у Крас-
нова не наберется и полутысячи штыков. Правда, из Новгорода
489
уже шли и должны были опередить эшелон еще две сотни
и полевая батарея.
Оставшись как-то с генералом вдвоем в купе, Николай осто-
рожно спросил его, можно ли наступать с такими силами.
— В обычной войне, поручик, никакая тактика не позволила
бы так поступать,— сказал Краснов,— это была бы даже не-
храбрость, а заведомая глупость. Но гражданская война —не
война, и в ней решительность и натиск определяют все... Да
другого выхода и нет. Большевистские вожди, как к ним ни
относись, люди большой решительности и замечательной
хватки. Посмотрите, что они сделали за эти два месяца. Гово-
рят, под ружьем уже сто тысяч петроградских рабочих. Гарни-
зон я со счетов сбрасываю. Солдаты разложились, и боевые
качества даже гвардейских полков сомнительны; Ленин понял
это, и большевики опираются не на солдат, а на Красную гвар-
дию. Настоящая сила в руках большевиков и балтийские
моряки...
— У них немецкие инструкторы,— вспомнил Николай слы-
шанные в офицерском собрании разговоры.
— Чушь! Откуда в Кронштадте немцы?
— Но вы же сами, ваше превосходительство, однажды
говорили об этом,— бестактно напомнил подпоручик.
— Мало ли что я говорил. Нельзя быть таким наивным,—
рассмеялся Краснов.— Но, независимо ни от чего, матросы
умеют драться. А большевики захватили и передвинули в Неву
несколько боевых кораблей. И все это, поручик, они сделали,
пока Ленин скрывался, пока многие из них сидели в тюрьмах.
Власть была не у них, а у Керенского, и он не суш как сле-
дует использовать даже юнкерские училища. Вот в этом, пору-
чик, и секрет того, почему я пошел на предложение Керенского.
Не понимаете? Извольте, объясню... Поймите, если мы дадим
большевикам спокойно посидеть у власти хоть полгода, то
с ними никто не справится. Именно сейчас, когда они еще не
очухались от легкой победы, надо попытаться любой ценой
свергнуть их, разогнать Советы, перевешать и расстрелять
всех, кто был или когда-нибудь сможет стать большевиком.
Поэтому-то я так рискую и с десятью сотнями иду на... Даже
не знаю, на что я иду...— вздохнул генерал.— Но у Керен-
ского все-таки есть какой-то авторитет, он не старорежимный
генерал... Конечно, он дрянь, но за ним могут пойти, а никого
другого, с кем можно блокироваться против большевиков,
я пока не вижу. Наконец, вообразите, что Керенский выполнит
свое обещание. На корпус я не рассчитываю, но если мне
дадут хоть две дивизии, пехотную и кавалерийскую, я спокойно
полезу на Петроград и не одним только большевикам задам
феферу. Хватит! Пора хоть немного вздремнуть.,,
490
— Сиверская. Скоро и Гатчина,— сказал проводник, про:
совывая угрюмое лицо в полуоткрытую дверь.
Одновременно с шумом отодвинулась дверь и в двойном
купе, занятом Керенским.
— Как генерал? Спит? Разбудите его, поручик,— выскочив
в коридор, приказал бывший премьер.— Проснулись? — нетер-
пеливо спросил он у присевшего на диване, все еще не очухав-
шегося от сна генерала.
Воспаленные глаза Керенского . возбужденно блестели,
отекшее лицо нервически дергалось.
— Поздравляю вас, генерал, я назначаю вас командующим
армией, идущей на Петроград. Я напишу сейчас об этом при-
каз. Он войдет в историю! — выкрикнул Керенский и, схватив
полевую книжку Краснова,' написал что-то на листке, сверху
которого было напечатано слово «аллюр» и оставлено место
для нужного количества крестов. Этими крестами обозначался
ход лошади, на которой скакал везущий донесение ордина-
рец.— Да, генерал, запомните: это исторический день,— повто-
рил Керенский и, величественно подняв плечи, вернулся к себе.
Эшелон подходил к Гатчине.
ш
Против ожидания в Гатчине не оказалось большевистских
войск, кроме одной-единственной роты Измайловского полка,
только что прибывшей из Петрограда и едва успевшей выгру-
зиться на дебаркадере расположенной неподалеку от дворца
станции Балтийской железной дороги.
Позже Николай понял, что генерал пугал Керенского оби-
лием в Гатчине большевистских войск только для того, чтобы
щегольнуть лихостью и отвагой казаков.
Эшелон остановился, не доезжая вокзала. Пока казаки
выгружали коней, выяснилось, что в Гатчину прибыли затребо-
ванные из Новгорода казачьи сотни и полевая батарея.
Генерал приказал снять пушки с передков и направить их
на строившихся на перроне измайловцев. Солдаты, в большин-
стве из ополченцев, мечтавших только о том, чтобы разъехаться
по домам, бросили винтовки.
Сделали они это довольно вяло, не принимая всерьез вне-
запного фронта, возникшего на гатчинском вокзале. Так же
лениво Краснов приказал и отпустить пленных.
Увидев сдавшуюся роту, Керенский заметно обрадовался
и решил обратиться к солдатам с речью. Ему подали автомо-
биль, перевезенный на платформе. В машине уже сидели рос-
кошно одетые дамы. Вид у них был легкомысленный, на мод-
491
ных шляпах вызывающе пестрели птицы необыкновенной
окраски.
Кто-то из офицеров вполголоса сказал Гусеву, что одна из
дам, известная артистка, сделавшись любовницей Керенского,
потребовала, чтобы брачным их ложем была кровать бывшей
императрицы. Офицер сообщил еще какую-то скабрезную по-
дробность, но Николая заинтересовала комическая уценка,
разыгравшаяся перед вокзалом, и он пропустил мимо ушей
детали скандального романа.
Поднявшись в автомобиле во весь рост и нисколько не стес-
няясь огромных шляп и дорогой шиншиллы своих нарядных
спутниц, Керенский держал речь. Но казаки пренебрегли ми-
тингом и отогнали пленных от вокзала, не дав им даже дослу-
шать кликушечьи выкрики бывшего премьера.
Керенский куда-то исчез и напомнил о себе только тогда,
когда генерал, раздобыв два аэроплана* в находившейся
в Гатчине офицерской авиационной школе, приказал подпору-
чику напечатать в местной типолитографии прокламации для
Петрограда. В прокламациях этих Керенский сообщал, что
большевистские войска сдаются без выстрела, и перечислял
полки, которых в Гатчине не было и в помине.
В хлопотах ушел остаток короткого осеннего дня. Незаметно
прошел и вечер. В два часа ночи сводный казачий отряд высту-
пил из Гатчины. Командовал им сам Краснов, взобравшийся на
свою непомерно рослую лошадь,— гигантские кони были сла-
бостью казачьего генерала.
Казаков построили у дворца. Серели бастионы, мрачно вы-
сился неприветливый, как средневековый замок, павловский
дворец. Объехав замерший у дворца казачий полк, генерал
приказал выступать.
В Гатчине было темно и глухо. Обыватели таились за
закрытыми ставнями. Выступившие войска наполнили городок
шумом войны, но никто не полюбопытствовал и не вышел на
улицу*.
Вскочив на своего такого же рослого, как и генеральский,
коня, Николай выехал в голову растянувшейся по шоссе ко-
лонны. Батарейцы все еще медлили, и казаки вынужденно
ехали шагом. Пик не было, их побросали еще в начале войны.
Укороченные кавалерийские винтовки небрежно болтались за
спиной. К седлам были приторочены то тюки прессованного
сена, то запасная одежонка, то кое-какое барахло, за которое
в Питере, по слухам, платили настоящими «катями».
Генерал сделал замечание командиру полка, но тот со-
слался на комитет и сказал, что казаки не собираются нищими
вернуться на Дон.
Особого желания сражаться со своими же у казаков не
492
было, и они беспечно дремали в седлах. Высланное вперед
полка и на фланги сторожевое охранение словно сгинуло. Про*
тивник нигде не обнаруживался, казаков начало развозить от
сонной истомы.
На полпути к Царскому Селу разведка наткнулась наконец
на большевистскую заставу. Десяток находившихся в заставе
солдат сдался без выстрела.
К Царскому Селу подошли на рассвете. В просветлевшем
небе еще висел серебряный, слегка ущербный месяц.
Придорожные, оголенные по-осеннему деревья казались на-
рисованными жирной китайской тушью, с убранных огородов
и запущенных клубничных плантаций поднимался легкий
туман.
Краснов послал Николая с приказанием —двум сотням спе-
шиться, приданной отряду батарее открыть огонь. Пока артил-
леристы выезжали на позиции, ночные облака разогнало, слева
и справа от шоссе зазеленели веселые озими.
Генерал решил обстрелять Царское Село шрапнелью. Розо-
вые дымки разрывов всплыли в прояснившемся небе. Николай
так и не поборол в себе ощущения, что все это только обычные
осенние маневры. Казалось, отзвучат последние холостые вы-
стрелы, и, собравшись где-нибудь в пятистенной избе местного
богатея, стороны займутся придирчивым разбором проведен-
ного сражения.
Прикрывавшие Царское Село солдаты рассыпались в цепь
и начали отходить, постреливая в наступающих казаков. Спе-
шенные казаки шли в рост, не делая даже перебежек,—
настолько безвреден был разрозненный ружейный огонь.
Под прикрытием идущей впереди казачьей цепи колонна
вошла в деревню. Висевшее над царскосельским парком крас-
новатое солнце радугой вспыхивало в крохотных оконцах поли-
ловевших изб.
У обочин толпились высыпавшие из домов бабы и детвора.
Мужиков было маловато, но и они с ленивым любопытством
взирали на проходившие через деревню войска и равнодушно
слушали трескотню недалеких выстрелов.
Долетавшие до деревни пули взрывали тоненькие столбики
пыли и цокали о придорожный камень. Но крестьяне все еще
считали, что это только маневры, и без страха прислушивались
к усилившейся перестрелке.
— Ты бы, тетка, ребят увела. Не ровен час подстрелят,—
крикнул Николай и, заставив коня перемахнуть через канаву,
одним прыжком оказался около глазастой молодухи в новень-
ком, ради казаков надетом полушалке.
Молодуха повела плечом так, что едва не слетел надетый
внакидку рыжий кожушок.
493
— Гонют тоже... Нешто мы маневро-в не видывали? —
скаля ровные зубы, усмехнулась она.
— Да уйди ты, глупая, и ребят спрячь,— повысил голос
подпоручик. Что-то в красивой и принаряженной крестьянке
напомнило ему Феню, и сердце его болезненно екнуло.
— Убьют? С чего, спрашивается, убьют, коли невзаправду
стреляют? — отмахнулась молодуха.
— Да уйдешь ты наконец или нет? — повысил голос Нико-
лай, делая вид, что замахивается нагайкой.
— Ты не пужай! Мы не из пужливых, теперь небось сво-
бода. Маневров этих тут было — не сосчитать, и никогда не
гнали. Царь приезжал, и то глядели кто сколько хочет...
Рядом стоял прислоненный к избе мельничный жернов.
Звякнув об него, шальная пуля упала на землю, и только это
убедило упрямую молодуху, что у деревни идет настоящий
бой. Она истошно заголосила и, подобрав ребятишек, броси-
лась в ближайшую избу...
Генерала Николай нагнал за деревней.
Еще с околицы хорошо было видно Царское Село. Правее
облепленных солдатами ворот парка за огромным учебным
полем тянулись гвардейские казармы, и между ними серели
солдатские шинели. Кое-кто из солдат открыл ружейный огонь
по наступающим, но пули ложились недолетом, никого не пора-
жая. Большинство высыпавших к шоссе солдат с любопытством
наблюдало за медленно двигающейся казачьей цепью и чего-то
ждало.
Позади цепи Краснов, не слезая с коня, разговаривал
с какими-то людьми в полувоенной одежде.
«Позирует»,— решил Николай, поняв, что генерал нарочно,
несмотря на выстрелы, остался в седле.
Осадив смаху своего рослого донца и круто повернув его
взмыленной мордой к Краснову, подпоручик узнал в одном из
генеральских собеседников Савинкова. Бывший террорист был
перетянут щегольской портупеей и,, как земгусар, обвешан
кожаными футлярами.
Вспомнив последний свой телефонный разговор с ним, Ни-
колай покраснел и сделал вид, что не узнал прославленного
эсера. Но Савинков дружелюбно окликнул его и сказал:
— Со мной приехала ваша сестра, поручик. Она жаждет
вас видеть. Кстати, у нее здесь оказались знакомые,— усмех-
нулся он и пъказал на чернеющий в отдалении от цепи огром-
ный автомобиль Керенского.
«Нина здесь. Значит, жива и, конечно, с ней ничего не слу-
чилось. А я еще думал...» — устыдился Николай и пришпорил
коня.
Нарядная, в легкой, очень дорогой шубке, которую он ни
494
разу на ней не видел, Нина оживленно болтала со стоявшими
около автомобиля спутницами бывшего премьера.
— Нинка, я так беспокоился о тебе!..— взволнованно ска-
зал подпоручик и, стремительно соскочив наземь, бросил по-
водья подоспевшему ординарцу.
— Я приехала с господином Савинковым,— поцеловав
брата, объяснила Нина, хотя ее об этом не спрашивали.—
Скоро весь Петербург будет здесь,— показала она на глазею-
щую на наступавших казаков публику явно столичного типа:
каких-то студентов, штатских в котелках и каракулевых шап-
ках, нескольких дам в мехах. Конечно, я говорю о настоя-
щем Петербурге, а не о той мрази, которая попыталась захва-
тить власть. Ты не представляешь, что они сделали с юнкерами,
с моими подругами по батальону, с сопротивлявшимся офицер-
ством... Александр Федорович,— окликнула она Керенского
с бесцеремонностью богатой и интересной женщины,—это мой
брат... Вы встречались с ним у нас на Разъезжей...
— Я уже оценил храбрость поручика,— галантно сказал
Керенский,— и по окончании похода смогу поздравить его ка-
питаном. .. Генерал, почему вы медлите? Я считал, что вы в
Царском,— недовольно повернулся он к подскакавшему Крас-
нову.
— Торгуемся... Послал к ним комитетчиков, предложил
гарнизону сохранять нейтралитет, а они... сами видите...—
показал Краснов на обозначавшиеся дымками взрытого песка
пули, перелетавшие уже через казачью цепь.— Вы бы лучше,
господин министр-председатель, побыли в Гатчине. Пока мы
договоримся с гарнизоном...
— Вы думаете? — иронически щурясь, спросил Керен-
ский.— Я поеду не в Гатчину, а к ним. Я им открою глаза,—
сказал он и бросил короткое приказание шоферу.
Автомобиль рванулся, пронесся мимо редкой казачьей цепи
и устремился по шоссе к Царскому Селу.
— Александр Федорович, куда вы? — расстроенно закри-
чали брошенные Керенским дамы, но автомобиль был уже
далеко.
Однако, не доехав и до полпути, бывший премьер круто по-
вернул и, возвратившись на прежнее место, показал на проби-
тый пулями кузов.
— Эти негодяи стреляли по мне... По народному избран-
нику. Глядите, они решили обороняться,— заметно труся, пока-
зал Керенский на отделившиеся от парка цепи перешедших в
наступление солдат.— Прикажите разгромить их из пушек, ге-
нерал! — высоким, переходящим в визг голосом выкрикнул он.
Генерал недовольно козырнул и поскакал к подходившей
конной батарее.
495
— Извини, Нинка, но я на службе,— бросил Николай и ри-
нулся вслед за генералом.
Краснов уже доскакал до батареи. Артиллеристы завози-
лись у пушек, снимая их с передков, раздались орудийные вы-
стрелы, перед царскосельскими воротами взвились фонтаны
поднятой снарядами земли, и солдаты начали отходить.
На некоторое время Николай потерял генерала, и когда на-
конец обнаружил его уже на правом фланге наступавших ка-
заков, рядом с Красновым стоял штатский с исхудалым, оброс-
шим вьющейся бородкой лицом и фанатическими глазами. Лю-
битель аналогии отыскал бы в типично еврейской наружности
неизвестного общие черты с иконописным изображением
Иисуса Христа. Николай же ограничился тем, что приписал
заинтересовавшему его незнакомцу ту степень экзальтирован-
ности, которая ведет порой к преступлениям и неслыханной же-
стокости.
— Господин Гоц, член Цека... партий... социалистов-ре-
волюционеров,— не очень твердо произнес Краснов непривыч-
ные для него слова.— В Петрограде в помощь нам действует
созданный городской думой и всеми партиями комитет... как
его...— запнулся он,— ах, да... спасения родины и револю-
ции. .. Комитет охватил все юнкерские училища и школы пра-
порщиков. На стороне комитета и офицерские организации.
Поддерживают его и некоторые полки петроградского гарни-
зона. Готовится выступление против Смольного. И вы сегодня
же, поручик, вместе с господином Гоцем выедете в Питер для
установления связи и координации наших боевых действий.
— Мы поедем на моем автомобиле,— сказал Гоц, поймав
вопрошающий взгляд подпоручика,— нас никто не задержит.
Нужные документы для вас у меня найдутся. И к вам ни одна
большевистская застава не придерется...
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
I
— Керенский в городе. Сдавайтесь! Вы арестованы! — вы-
крикнул Беренд, вбегая в комнату вместе с вооруженными пи-
столетами юнкерами.
В раскрытых настежь дверях появились неизвестные сол-
даты с ружьями наперевес. На рукаве кого-то из них была на-
шита мертвая голова.
Спросонок Немешаев не сразу узнал портупей-юнкера. Его
разбудил шум, как лавина, несущийся из глубины коридора.
Топали солдатские сапоги, слышались чьи-то крики, один за
496
другим прозвучало два выстрела, и когда Владимир растерян-
но присел на кровати, было уже поздно — он оказался под на-
правленными прямо на него воронеными дулами браунингов.
Он сунул руку под подушку, там лежал револьвер, но его
тут же обезоружил незнакомый юнкер в погонах Михайлов-
ского артиллерийского училища. Койка, на которой спал Неме-
шаев, стояла около двери, михайловец ударил его по руке
раньше, нежели ош дотянулся до нагана.
У Лебедева оружия не было, он сдался без сопротивления.
Близился рассвет, но за окнами было еще черно, и если бы
не оставленное на ночь электричество, Владимир не разглядел
бы захвативших его юнкеров. Михайловец был непомерно ши-
рок в плечах, в которые непосредственно переходила и сужи-
вавшаяся кверху и как бы лишенная шеи голова. Портупей-
юнкер был бледнее обычного и казался старше от невыбритых
во-время и уже заросших щек. Третий, сухощавый блондин
с зачесанными назад волосами и несоразмерно маленьким под-
бородком на птичьем лице, был, кажется, в училищном коми-
тете. Фамилии его Владимир не знал.
— Это — авангард Керенского. Они из-под Нарвских во-
рот,— показывая на толпившихся в дверях солдат, сказал
Беренд.
«Неужели Керенский в Питере?» — подумал Немешаев. Он
все еще не. пришел в себя. В груди что-то оборвалось, словно
лопнула натянутая струна...
«Наверно, расстреляют. Если не убьют раньше»,— подумал
он и содрогнулся.
Он почувствовал, что пальцы его дрожат, и, чтобы не пока-
зать юнкерам, какой мучительный страх все еще владеет им,
заложил руки за спину.
Михайловец провел грубой рукой по его карманам и, не об-
наружив оружия, недовольно отошел. Расталкивая солдат, в
комнату прорвался неизвестный офицер,— в училище Влади-
мир его ни разу не видел.
— Комиссары? — спросил он и матерно выругался.—
К стенке их, сукиных детей. Шпионы, изменники! Такое- учи-
лище осрамили...
Он не тронул, однако, арестованных и выбежал в коридор
с той же стремительностью, с которой вбежал.
Из коридора попрежнему доносился шум, за распахнутыми
дверями шла непрерывная беготня. В комнату, то останавли-
ваясь на пороге, то с разбегу заскакивая в нее, врывались во-
оруженные юнкера. Некоторые только любопытствовали, иные
ругались и грозили самосудом.
Самосуда Владимир боялся больше всего. Когда он пред-
ставлял себе, что вот сейчас кто-нибудь из ошалевших от под-
32 Две семьи
497
пятого мятежа юнкеров ударит его прикладом или ткнет с раз-
маху штыком, его охватывал противный озноб.
Скучившиеся у порога юнкера расступились, и в комнату
с винтовкой наперевес вбежал Быков.
Грубое лицо отделенного блестело от обильного пота,
маленькие глазки яростно шарили по сторонам, и вдруг, словно *
только теперь увидев Немешаева, он щелкнул затвором и при-
целился.
Теперь, когда какая-нибудь секунда отделяла его от смерти,
Владимир почувствовал, как сразу и неожиданно прошел по-
давлявший сознание страх. Приподнявшись с койки, на кото-
рую он присел, чтобы скрыть унизительную слабость в ногах,
он возмущенно шагнул навстречу разъяренному отделенному
и, не чувствуя ничего, кроме ненависти, крикнул:
— Быков! Что ты делаешь?
Быкова оттащили, Владимир так и не заметил, кто спас его
от расправы. Возможно, что спасением своим он обязан был
немолодому человеку в меховой шапке и черном зимнем пальто,
оказавшемуся среди юнкеров и почему-то не замеченному им
раньше.
— Товарищи! Впрочем, я не назову вас товарищами. Да,
вас, изменников. Но можете не беспокоиться — самосуда не
будет. По поручению Комитета спасения родины и революции
объявляю вас арестованными,— сказал неизвестный, презри-
тельно глянув на Немешаева своими водянистыми глазами.
Он подкрутил рыжеватый фельдфебельский ус, приказал
юнкерам очистить комнату и, крикнув кому-то в коридор, по-
ставил двойной караул: внутренний — в самой комнате и внеш-
ний — в коридоре у дверей.
О Комитете спасения родины и революции Немешаев слы-
шал в Смольном. По слухам, кроме меньшевиков и эсеров, в
него входили казаки и монархически настроенные офицеры.
Владимир попробовал заговорить с Лебедевым. Часовой
угрожающе вздернул винтовку. Голос у него был необычно
тонкий, какой-то бабий, и таким же было и его голое, лишен-
ное растительности лицо.
«Скопец он, что ли?» — с отвращением подумал Немешаев.
Он все еще не мог понять, что случилось в Питере. Было не-
понятно, поднятый ли это эсерами мятеж или Керенский дей-
ствительно вошел в город во главе верных ему казачьих и вы-
званных с фронта частей.
Позавчера пошли слухи, что казаками занята Гатчина. Но
в сильно поредевших ротах училища было спокойно. Три раза
в день в положенные часы юнкера, построившись поротно и пе-
чатая шаг, отправлялись в столовую.
Огнево-химический батальон затребовал обратно высланный
498
в училище взвод. Волей-неволей пришлось передать караул
училищной команде. Караульную службу солдаты несли плохо,
в команде появились пьяные.
Разоруженные юнкера, которых в училище осталось немно-
гим более сотни, казалось бы, ничем себя не проявляли. Но
в училище делалось все тревожней, хотя тревогу эту можно
было сразу и не заметить.
Тревожно стало и в Питере. Появились сброшенные с аэро-
плана листовки Керенского. На улицах вечерами обозначались
подозрительные кучки невесть зачем собирающихся и о чем-то
шушукающихся людей, что-то новое чувствовалось в много-
значительных усмешках и независимых, преувеличенно гром-
ких голосах юнкеров.
Вчера вечером Немешаеву пришлось арестовать и отпра-
вить в Петропавловскую крепость адъютанта училища и двух
юнкеров первой роты. Юнкеров солдаты поймали в тот мо-
мент, когда они припрятывали в ротном цейхгаузе утаенные
винтовки; Ростовцев, видимо, о чем-то пронюхав, отказался
выполнять приказания комиссара.
Немешаев отобрал у сразу потерявшего свой самоуверен-
ный вид штабс-капитана ключи от денежного ящика и прика-
зал взять его под усиленный конвой.
Когда солдаты выводили Ростовцева из комнаты, он повер-
нул к Владимиру свое перекошенное от страха лицо и жалко
сказал:
— Я все-таки не думал, что ты так отнесешься ко мне.
Неужели ты забыл прошлое?
О Петропавловской крепости, куда его отправляли, расска-
зывали всякие страсти. Ростовцев, вероятно, не думал, что
с ним поступят так круто.
На мгновение перед глазами Владимира возник родной
город, и он вдруг вспомнил, как оба они, он и девятилетний
Женька, построили во дворе снежную крепость и назвали ее
Порт-Артуром. Потом с той же быстротой возник конь покой-
ного капитана, на котором денщик как-то катал обоих.
Выругав себя за ненужную сентиментальность, Немешаев,
все еще чувствуя неприятную сухость в горле, скомандовал
приостановившимся конвоирам:
— Чего стали? Ведите!
Арестованных увели. Из Смольного вернулся Лебедев. Он
был полон превосходными новостями: против казаков двинуты
огромные силы и даже несколько военных кораблей; завтра
или, на худой конец, послезавтра от всего этого дурацкого
похода Керенского не останется и воспоминания...
Немешаев обошел притихшие роты. Юнкера раздевались,
укладываясь на ночь, дежурные сидели за шахматами; трудно
32*	499
было представить себе, чтобы в училище что-нибудь замыш-
лялось.
Но когда Владимир проходил мимо приоткрытых дверей
первой роты, за спиной его кто-то негромко, но ехидно пропел:
Последний нонешний денечек
Гуляешь ты, наш комиссар...
*
Немешаев обернулся. Какой-то юнкер стремительно отпря-
нул от дверей, лица его Владимир не запомнил.
Он прошел к себе. Лебедев спал, как всегда, выводя носом
длиннейшие рулады. Ложиться Владимир не стал, хотя ему
мучительно хотелось спать. Знакомое уже тягостное томление
не покидало его.
Под утро, когда не выдержал организм, надорванный пятью
бессонными ночами, Немешаев прилег, как был, в одежде
и’сапогах на койку и сам не заметил, как заснул. Спустя час
его разбудил поднятый юнкерами мятеж.
* * *
Начало брезжить. Немешаеву казалось, что представи-
тель Комитета спасения родины и революции только вышел из
комнаты. На самом же деле прошло порядочно времени, пока
где-то справа не застрекотал пулемет.
«Антон»,— решил Владимир, вспомнив о пулеметчике,
и переглянулся с Лебедевым.
В коридоре продолжалась беготня, слышались возбужден-
ные голоса. В комнату в сопровождении Беренда неожиданно
вошел неизвестный полковник. Ни пальто, ни фуражки на нем
не было, хотя попасть в училище он мог только с улицы.
— Этот? — указывая на Немешаева, спросил он у порту-
пей-юнкера и нетерпеливо приказал Владимиру: — Ступайте
к пулеметчикам. Заставьте их... прекратить... идиотский
обстрел. Все равно это безнадежно... Вы что, оглохли, что ли?
Да я вас! Хотя не хотите — не надо... Вам хуже будет...
А вы? — повернулся он к Лебедеву и презрительно оглядел его
несуразную фигуру.— Вы ведь, слава богу, не комиссар...
Ступайте-ка вы! Передадите пулеметчикам мое предложение:
прекратить огонь, бросить пулеметы и убираться к чертовой
матери... Словом, уговорите их, они вас знают... Что? И вы
отказываетесь? — заорал он на невозмутимо сидевшего на кро-
вати Лебедева.— Черт с вами, можете их не уговаривать, ва-
ших пулеметчиков. Просто передайте им мои слова:.. Что,
согласны? Спросите у своего комиссара.
Лебедев выжидающе поглядел на Владимира.
«Пусть пойдет, по крайней мере можно будет ориентиро-
ваться в обстановке»,— решил Немешаев. Он хорошо знал
500
своего чудаковатого и мечтательного товарища и был уверен
в нем.
— Имейте в виду, комиссар: если он не вернется, я прикажу
вас расстрелять,— словно прочитав его мысли, предупредил
полковник.
— Хорошо, идите,— сказал Немешаев и многозначительно
поглядел на товарища.
— Выведите его во двор,— приказал полковник и вслед за
конвоировавшими Лебедева юнкерами оставил комнату.
Часового сменили. У нового было такое же, лишенное вся-
кой растительности, бабье лицо, и тут только Немешаев понял,
что в училище пришли где-то скрывавшиеся ударницы.
Пулеметы попрежнему трещали во дворе. Временами слы-
шались взрывы. Юнкера пытались забросать пулеметчиков
ручными гранатами.
Внезапно наступила тишина, и Немешаев понял, что огонь
прекращен для того, чтобы не подбить идущего через двор
парламентера.
«Неужели они согласятся?» — обеспокоенно подумал Вла-
димир и пожалел, что разрешил Лебедеву пойти.
Тишина во дворе продолжалась недолго. Умолкшие было
пулеметы застучали с новой силой. Владимир облегченно
вздохнул. Теперь его беспокоило, вернется ли Лебедев. Ко-
нечно, он был уверен в этом... И все-таки... Мало ли что
может стрястись! Флигель, в котором помещались пулемет-
чики, выходил в тихую уличку, скорее переулок. Что стоило
Лебедеву пробежать полсотни шагов и, повернув за угол, ока-
заться вне досягаемости юнкерских винтовок. Наконец, вер-
нувшись сюда, он обрекает себя на верную смерть.
Немешаев понимал, что предупреждение полковника не
пустая угроза. Новый часовой не прикрыл двери, видно было,
как по коридору пронесли раненого. Кровь была уже пролита,
вряд ли с Владимиром будут церемониться, если Лебедев не
вернется.
Он подумал, что, может быть, следует, улучив момент,
напасть на часового. Справиться с женщиной, имеющей и без
того испуганный вид, не трудно. В любом случае у нее можно
будет отобрать винтовку и отстреливаться до тех пор, пока
хватит патронов.
Пока он размышлял обо всем этом, вернулся Лебедев.
— Насчет Керенского — абсолютный брех. Астахов обе-
щал, что будет держаться,— сказал он, когда сопровождавшие
его юнкера вышли.
Стоявшая в карауле ударница, пригрозив Лебедеву шты-
ком, потребовала,- чтобы он замолчал. Лебедев сердито про-
501
бурчал что-то насчет прав гражданина и солдата, лег на койку
и недовольно отвернулся.
Неожиданно в комнату вбежал и сразу же очутился у окна
высокий офицер в длинной, до пят, кавалерийской шинели.
Лица его Владимир не разглядел, но в спине неизвестного,
в манере носить фуражку и еще в чем-то неуловимом почуди-
лось что-то удивительно свойское. Офицер внезапно обернулся,
и из-под козырька на Немешаева глянули серые глаза Николая
Гусева.
— Ступайте в коридор, мне надо допросить арестованных.
Налево кругом, шагом марш! — приказал Гусев замешкав-
шейся ударнице и, пододвинув стул к койке, с которой
озадаченно привстал Владимир, отвернул полу шинели и нето-
ропливо достал дешевый, солдатской работы портсигар с
продетым вдоль крышки оранжевым трутом.— Закуривай,—
протягивая Немешаеву папиросу, сказал он и, выбив искру,
прикурил от задымившегося трута.— Мне только сейчас ска-
зали, что ты тут... под арестом,— начал он не вполне понят-
ный для Немешаева разговор,— иначе я давно бы разыскал
тебя. Эти тыловые фендрики умеют воевать только с безоруж-
ными и потому способны были устроить над тобой самосуд.
Не понимаю — что ты им сделал? Говорят, большевики назна-
чили тебя комиссаром училища. Правда? — спросил он со
странным любопытством, словно не мог представить Влади-
мира в этой роли.
— Откуда ты? То есть, ты и все остальные? — вместо
ответа спросил Немешаев, все еще не решив, как держать себя
с Николаем. Он всегда считал его честнейшим парнем и ува-
жал за прямоту и независимость. Но дороги их давно разо-
шлись.
— Откуда? Это не важно — откуда... Влип ты все-таки
в историю, не знаю даже, что и придумать. Как чудно, мы
с тобой всегда были друзьями, я считал тебя даже членом
нашей семьи, и вдруг!.. Что это? Классовая борьба? Но какие
у нас с тобой классы, когда оба мы одинаковые интеллигенты?
Почему же все это так нелепо выходит? — недоуменно спро-
сил Николай.
— Тебя обманывают,— сказал Немешаев. Неожиданный
поворот разговора затруднял его, он предпочел бы, чтобы этой
необычной встречи не было.
— А может быть, тебя? — неуверенно спросил Николай.
Немешаев ждал другого ответа. В голосе подпоручика зву-
чали растерянные нотки.
«Зачем же он здесь?» — недоуменно подумал Владимир.
Он не слышал ничего о Николае с тех пор, как встретился
с. ним в июльские дни в редакции «Правды».
502
— Товарищ твой... тоже... комиссар? — остановив свой
взгляд на заинтересованно присевшем на койке Лебедеве,-
спросил Гусев.
Арестованные промолчали.
— Зря вы ваших пулеметчиков не уговорили сдаться, —
продолжал Николай, обращаясь уже к Лебедеву,— все равно
их гранатами забросают. Слышите?
Снизу, со двора, донеслись взрывы.
— Фронтовые у вас, наверно, подобрались ребята. Это
я о пулеметчиках говорю. Три человека — и столько времени
держатся,— с явным одобрением сказал Николай.
В училище стало непривычно тихо. Вдруг снова и на этот
раз совсем с другой стороны — с Большой Гребецкой —
яростно застучал пулемет. Заметно удивившись, Николай вы-
шел в коридор и, впустив часового, исчез.
Пулемет на Большой Гребецкой бил недолго. Стук его скоро
утонул в гуле заработавших в- самом здании пулеметов. Вла-
димир понял, что юнкера, добравшись наконец до оружейного
склада, перетащили пулеметы в училище.
— Броневик... из Смольного... предложил юнкерам
сдаться, ну а те, конечно, ни в какую... И огонь открыли,— вер-
нувшись в комнату, поспешно сказал Николай.— Но я бы
тоже не сдался. Хотя даже, не знаю, на что они рассчиты-
вают,— подумав, прибавил подпоручик.
Он вытряхнул на стол содержимое своего объемистого порт-
сигара.
— Берите! Я себе достану,— дружелюбно предложил он.
Немешаев промолчал и не тронулся с места. Лебедев отвер-
нулся к стене.
— А все-таки глупая штука жизнь, господа,— неожиданно
сказал Николай и снова исчез.
Сменившийся — уже третий по счету — часовой не позволял
перекинуться с Лебедевым и словом. Немешаев прилег и уныло
прислушался к грохоту усилившегося боя.
Рассчитывать было не на что. Обманутые юнкера, боясь рас-
платы, будут драться, пока не выйдут из строя пулеметы. Взять
училище штурмом будет не легко. Уйти от юнкеров вряд ли
удастся. Крепко сжав губы, Владимир лежал до тех пор, пока
звон внезапно посыпавшихся на пол разбитых вдребезги стекол
не заставил его приподняться. Тотчас же на него посыпались
куски отбитой пулями штукатурки, и он вскочил с постели.
Часового в комнате уже не было. Где-то напротив, на черда-
ках или в верхних этажах находившихся по ту сторону Гребец-
кой домов, осаждавшие поставили пулеметы и открыли безжа-
лостный огонь по окнам мятежного училища.
503
Даже мешковатый Лебедев и тот с неожиданным провор-
ством соскочил с койки и укрылся в простенке между простре-
ливаемыми окнами.
Немешаев встал рядом с ним и с невольным любопытством
наблюдал за тем, как прошилась под частыми пулями штука-
турка противоположной стены. Страха не было, простенок за-
щищал от пуль. Опасной могла оказаться лишь шальная пуля,
рикошетом отскочившая от изразца угловой голландской печи.
«Угол падения равен углу отражения»,— всплыло в памяти
когда-то вытверженное правило из физики Краевича, учебника
для восьмых классов гимназии, и хотя никакого отношения
школьная истина эта к буравившим изразцы и сбивавшим шту-
катурку пулеметным очередям не имела, Владимир перестал
думать о возможности такого неправдоподобного попадания и
все свое внимание обратил на то, что делается в коридоре.
П
t
Часа за два до начала юнкерского мятежа Астахов обошел
училище и, хотя обнаружил явный непорядок, пожалел будить
не спавшего несколько дней комиссара.
Он постарался сам, насколько смог, вразумить наряженных
в караул солдат.
От часовых разило спиртом, и, вызвав разводящего, Антон
снял их с поста.
Были пьяные и среди свободных от наряда солдат. Давно
ослабевшая дисциплина совершенно расшаталась за эти не-
сколько дней. Откуда-то в команду попадала водка, и сколько
Астахов ни допытывался, он так и не установил, где ее добы-
вают.
Солдаты рассказывали, что в городе вслед за подвалами
Зимнего дворца разграблено несколько винных погребов и
складов. Водка и вино открыто продавались неизвестно откуда
взявшимися шинкарками и охотно обменивались на такие не-
мудреные солдатские ценности, как смена белья или буханка
хлеба.
Но пулеметчика не покидала мысль, что солдаты говорят
ему не все; он предполагал, что кто-то умышленно их подпаи-
вает.
Накануне вечером во флигеле, занятом командой, он застал
сразу не понравившегося ему незнакомого солдата. У неизвест-
ного было покрытое не то сыпью, не то угрями серое лицо с пло-
ским носом и неопрятной щетиной на губе и плохо побритых
щеках. Лишенные ресниц неопределенного цвета глазки гля-
дели в сторону. Одет он был в солдатскую шинель с черными
504
саперными погонами, на которых нельзя было различить стер-
шегося трафарета. На сапере, был заношенный летний картуз
с облезшей кокардой, и хотя он был похож на сотни таких же
болтавшихся в Питере фронтовиков, выписавшихся из госпита-
лей или проездом оказавшихся в столице, Антон смерил его ис-
пытующим взглядом и подозрительно спросил:
— Откуда?
— Из команды выздоравливающих. А лежал в тридцать
восьмом лазарете. На Лиговке,— сказал сапер и поспешно рас-
сказал, что был ранен под Ригой.— Чуток пониже сердца гер-
ман угодил.— Он засуетился и, распахнув шинель, завозился
с пуговицами вылинявшей гимнастерки.— Ты погляди, земляк.
Сам дивлюсь, как в живых остался...
— Оставь! На кой мне твоя рана! Я тебе не доктор или
фершал,— брезгливо поморщился Астахов.
— Как хочешь,— обиделся сапер и начал поспешно засте-
гиваться.
Антону бросилась в глаза слишком белая для солдата рука,
но неизвестный засунул ее в карман, и пулеметчик решил, что
ему померещилось.
Об этой подозрительной нерабочей руке Астахов вспомнил,
когда стоявший на посту у входа в училище часовой дыхнул на
него винным перегаром.
t Почему-то пулеметчику показалось, что вино приносил в
команду подозрительный сапер, и он пожалел, что не расспро-
сил вестовых, в компании которых застал неизвестного солдата.
Пустяковый вопрос этот вдруг настолько обеспокоил пуле-
метчика, что он, несмотря на ночное время, зашел к вестовым.
' Никого из них во флигеле не оказалось.
Астахов прошел к пулеметчикам. Только три пулеметчика
были на месте, да и те спали. Остальные неведомо где шлялись.
Между тем во флигельке стояли пулеметы, и оставлять их
без охраны было не делом.
Астахов растолкал Митрича, с которым успел подружиться,
и в сердцах отматюкал его, а заодно и остальных двух: рыхлого
и неповоротливого Мохортова, заработавшего, однако, на
фронте «Георгия», и желчного и болезненного Шкерина.
Пожаловавшись Митричу на нерадивых часовых, Астахов
разулся и повесил сушить отсыревшие портянки.
— Ты бы поспал. Небось с самого перевороту глаз не смы-
кал. Ничего с ней не станет, с училищей... Жила у них слабая,
у юнкерей...— увещевал Митрич обеспокоенного пулеметчика.
Он предложил подежурить у пулемета и наконец уговорил
Астахова вздремнуть.
Могучее до войны здоровье пулеметчика подорвали ранения
и немецкие газы, большая изразцовая печь была жарко натоп-
505
лена, и, поддавшись уговорам и разомлев от жары, Астахов за-
дремал.
Спал он недолго, но успел увидеть несколько снов, из кото-
рых, проснувшись, запомнил только один. Ему приснилось,
будто он, Астахов, вовсе не пулеметчик и находится совсем не
здесь, во флигельке на Музыкантской улице, а дома, вблизи Пу-
тиловского, и будто покойный отец не умер, а жив и сидит рядом
с ним за столом и ест праздничный пирог с визигой. Ест и все
похваливает, а мать возится на кухне, и вдруг слышит он ее
крик й, выбежав, видит, что на кухне из подпола валит дым.
Мать кричит ему, чтобы бежал за водой к колонке, но только
он принес два ведра воды, как внезапно не стало ни матери, ни
кухни, ни самих этих ведер, и оказалось, что лежит он в окопе
и спит. И вдруг началась немецкая атака, а он все не может
проснуться, и отделенный кричит над его ухом:
— Слышь, ты, вставай!
Он открыл глаза. Над ним, согнувшись, стоял Митрич и на-
стойчиво повторял своим гудящим басом:
— Слышь ты, Антон, вставай!
— Что? Атака? — все еще не проснувшись, спросил он.
* — Какая тебе атака? Слышь, стреляют будто,— сказал
Митрич.
— С чего бы это? — удивился Астахов и, поспешно завернув
портянки, начал натягивать сапоги.
Выстрелы не повторялись, и пулеметчик решил, что ничего
особенного не произошло. В Петрограде давно постреливали
по ночам.
Надев шинель, Антон вышел во двор. Здание училища было
освещено, и ему не понравилось то необычное движение, кото-'
рое он приметил в выходивших во двор окнах. В коридорах шла
непонятная беготня.
До подъема было еще далеко, и Астахов насторожился.
Кто-то, смутно вырисовывавшийся в ночном сумраке, едва
не сбил пулеметчика с ног, и он узнал одного из солдат, с ве-
чера назначенных в наряд.
— Позабирали всех начисто... юнкеря наши. И офицерье с
ними... А может, и солдаты какие...— задыхаясь, сообщил
солдат.
Винтовки у него не было, голос дрожал.
— Насилу убег... Комиссара, должно, порешили,— срыва-
ющимся голосом сообщил он.
Антон не успел даже его расспросить.
— И ты беги,— бросил солдат и юркнул в калитку.
За каменной оградой раздался и растаял частый стук его
сапог. Астахов, не раздумывая, бросился во флигелек и подта-
щил к окну тяжелый пулемет.
506
— Мохортов, двери прикрой... чем-либо. Засов заложи и
дров подтащи,— устанавливая пулемет, приказывал он.— По-
дожди, дай-ка я сам... А ну, подсоби,— опрокидывая на ребро
стоявший в проходе шкаф, крикнул он Шкерину.
Шкерин, однако, и не подумал взяться за громоздкий и тя-
желый шкаф.
— Воюйте, ежели охота, а мне ни к чему,— сказал он, тороп-
ливо надевая шинель.
Астахов не заметил, как солдат очутился у двери и яростно
заспорил с заградившим ему путь Мохортовым.
— Пусти его, Мохортов. Пускай катится на все четыре,—
свистящим от бешенства голосом приказал Антон и, взяв себя
в руки, спокойнее прибавил: — По-настоящему тебя пристре-
лить надо... Ну да ладно, сигай в окно...
Пока Мохортов, ругательски ругаясь, выпускал дезертиро-
вавшего солдата, Астахов помог Митричу установить «максим»
у противоположного окна; из него простреливалась Музыкант-
ская улица.
Кажущийся флегматичным Мохортов один привалил к двери
опрокинутый Антоном шкаф и начал поспешно подтаскивать к
окнам матрацы. Пошли в ход и солдатские шкафчики и даже
пирамида, в которой стояли карабины пулеметчиков.
— Позиция ничего... Вроде как подходящая,— сказал Мо-
хортов и выключил свет в сенях. В комнате электричество было
погашено еще раньше.
Глаза скоро привыкли к темноте, училищный двор отчетливо
вырисовывался в быстро таявшем сумраке уходившей ночи. Из
приоткрытого окна был виден вход в училище. До оружейного
склада от него было сотни три шагов. Примерно столько же
было от склада и до ограды, отделявшей двор от Малой Гре-
бецкой.
Астахов понимал, что, захватив училище, юнкера прежде
всего попытаются добраться до снесенного на склад оружия.
Поворачивавшиеся на вертлюгах пулеметы давали возможность
отрезать мятежников от склада.
Огромный, с лошадиным, красным лицом и красными воло-
сами Митрич и Мохортов с его как бы припухшими щеками и
косолапой походкой были старыми фронтовиками, и Антон в
них не сомневался.
Все приготовления к обороне были сделаны, вода в кожухи
пулеметов налита, запасных лент хватало, и Антон, присев к
пулемету и взявшись за ручки, замер в ожидании.
Ждать ему пришлось недолго. Из черного хода, темнея на
фоне выбеленной стены, появились мятежники.
Прицелившись, пулеметчик нажал спусковой рычаг, гулкий
треск выстрелов отозвался в ушах, пустые гильзы дробно за-
507
стучали о пол, и мятежники, заметавшись по двору, побежали
обратно и скрылись в подъезде.
Дав еще одну очередь, Астахов повернулся к Митричу. Раз-
виднелось настолько, что на зеленом щите пулемета уже отчет-
ливо рыжели волосы пулеметчика.
— Что у тебя? — спросил Антон.
— Да ничего не видать покамест,— сказал Митрич и до-
стал кисет.
Солдаты закурили, но докурить им не пришлось. Откуда-то,
по всей видимости из окон третьего этажа, мятежники начали
беглым огнем обстреливать флигелек, и пули цокали то о бу-
лыжник двора, то о стены, лишь изредка залетая в комнату и
впиваясь в усеянный гильзами пол.
Тотчас же юнкера сделали новую вылазку, и, глянув в про-
резь щита, Антон увидел блеснувшие золотом погоны.
На фронте Астахов славился как отличный пулеметчик,
и новая очередь, которую он выпустил, оставила на мостовой
двух тяжело раненных или убитых мятежников; третий, уронив
ружье и поддерживая повисшую плетью руку, поспешно
скрылся в подъезде.
Наступило затишье. Юнкера не делали больше попыток про-
биться к складу, и, пользуясь этим, пулеметчики переменили
ленты и на этот раз спокойно покурили.
— Чегой-то юнкер энтот длинный идет. Один,— удивленно
сказал Митрич.
Помощник комиссара, не торопясь, шел по безлюдной уличке
и время от времени помахивал рукой, подавая какие-то знаки.
— Чего это он? — удивился Астахов.
Подойдя к заваленному тюфяками окну, Лебедев окликнул
пулеметчиков и, когда те отозвались, понизив голос, сказал:
— Вот... послали для переговоров. Полковник какой-то,
стервец. Врет, что из-под Нарвских ворот. От Керенского.
— Слабо ему, Керенскому, в Питер войти,— сердито сказал
Антон,— ни хрена у юнкеров нет, ежели так к оружейному
складу рвутся.
— Я так думаю, что вам надо продержаться хоть с час. Нас
с Немешаевым, к сожаленью, сонными захватили... И как это
часовые прошляпили? — сказал Лебедев и, попросив спичку,
закурил.
— Комиссар-то жив? — обрадованно спросил Астахов.
— Жив, да только... заложниками нас держат... Комиссар
велел передать, чтобы обязательно держались. Для этого и по-
слал меня. Хотя полковник думал, что я начну вас уговаривать
сдаться... Нашел дурака тоже.
Астахов с удивлением взглянул на чудного юнкера. Опа-
саясь пулеметного огня, юнкера пустили его одного,— чего же
508
он стоит у окна и не делает попытки убежать? Трудно, что ли,
забежать за угол и скрыться.
— С нами останешься? — нетерпеливо перебил его пулемет-
чик.— Лезь в калитку, а там впустим.
— Не могу,— сказал Лебедев, и лицо его омрачилось,—
полковник предупредил, что расстреляет комиссара... если я
не вернусь. Удивительная вещь! В училище бог весть что де-
лается, стрельба, пулеметы, а на Большой Гребецкой полно на-
роду. Женщины больше... Из хлебных очередей... Собрались,
глазеют, никак не поймут, что происходит... Я пойду, а то там
комиссар заждался,— сказал он и, круто повернувшись, заша-
гал к Большой Гребецкой.
Юнкера не показывались еще некоторое время.
—. Ждут, думают: «Вернется с чем-либо подходящим». Не
на такого напали,— сказал Антон и вдруг почувствовал острую
жалость к нескладному юноше со стариковским бугристым ли-
цом и съезжавшей набок пряжкой поясного ремня.
Щелканье выстрелов заставило Астахова вернуться к пуле-
мету и укрыться за стальным щитом.
С непонятной настойчивостью мятежники начали обстрели-
вать выходившие во двор окна флигелька. Астахов дал очередь,
но кажущиеся бессмысленными выстрелы не прекратились, и
только немного спустя он понял, почему юнкера так странно
ведут себя.
Расположенное глаголем старинное здание имело вдоль
примыкавшей ко двору стены мертвое пространство, не
простреливаемое из флигелька. Обстрел окон должен.был по-
мешать солдатам выдвинуть пулемет настолько, чтобы взять
под обстрел и эту часть двора.
Раздался оглушительный взрыв, из окон посыпались стекла,
и Астахов понял, что догадка его верна. Изменив тактику, мя-
тежники пробрались вдоль непростреливаемой стены, и кто-то
из них бросил ручную гранату под самые окна флигелька. Ми-
нуту спустя, уже в комнате, взорвалась новая.
Астахова оглушило взрывом, и он на какое-то мгновение по-
терял сознание. Когда он открыл глаза, заполнивший комнату
. дым рассеялся.
Его ранило, но боли он не почувствовал и догадался об этом
только потом, когда ниже колена начала неметь правая, не-
удобно подвернувшаяся нога. Взрывом Астахова сбило с ног, но
и это он понял не сразу. Он не успел даже разглядеть, что
стало с товарищами. За его спиной слышались странные звуки,
но ему и в голову не пришло, что это предсмертная икота уми-
равшего Мохортова.
В забаррикадированном до половины окне мелькнула чья-то
509
фигура, и Астахов не сразу догадался, что это мятежник, пыта-
ющийся бросить новую гранату.
Рядом с пулеметом лежал подаренный комиссаром браунинг.
Патрон был дослан в дуло, пулеметчик схватил пистолет и раз-
рядил его в замахнувшегося гранатой юнкера.
Он промахнулся, что-то с отчетливым стуком шлепнулось на
пол за его спиной. Обрадованно решив, что граната не разорва-
лась, Антон отбросил пистолет и, схватившись за ручки пуле-
мета, нажал спусковой рычаг.
Он опоздал. Заглушив дробный стук пулемета, в комнате
снова разорвалась граната, что-то тяжелое обрушилось на Аста-
хова, и, уже ничего не чувствуя, но так и не выпуская из кон-
вульсивно сжатых пальцев ручек затыльника, он полетел в чер-
ную, сразу поглотившую его бездну.
Не почувствовал он и чудовищного удара еще одной разо-
рвавшейся рядом гранаты, как не испытал ничего и убитый
еще первым взрывом рыжий пулеметчик.
III
Часовой, сбежавший с поста, едва первые красногвардей-
ские пули посыпались в окна, больше не возвращался. Из кори-
дора доносились встревоженные голоса, заглушаемые трескот-
ней выстрелов. Порой обозначался стремительный топот ног,
грохотанье поспешно перетаскиваемого пулемета, обрывки
команды, и Немешаев догадывался, что осаждающие повели
обстрел с флангов и туда перебегают защищавшие училище
юнкера.
Внезапно стрельба начала затихать; большинство юнкерских
пулеметов вышло из строя. Наконец юнкерские пулеметы
умолкли. Почему-то ослабили огонь и осаждавшие.
Тревожная, словно затишье перед грозой, тишина эта про-
должалась недолго.. На улице совсем близко тяжело рявкнула
пушка. Осаждавшие били прямой наводкой; первый же снаряд
разорвался рядом с училищем, второй, скользнув по стене, ото-
звался дрожью сразу заходившего пола.
Юнкерам было не до арестованных, и они то ли забыли
о Немешаеве, то ли занялись собственными невеселыми делами.
Часового в комнате не было, самовольно снялся, должно быть,
и наружный караул.
«Если это так, то почему не выйти в коридор и не попы-
таться, пользуясь сумятицей, выбраться на черный ход?».— по-
думал Владимир и поделился с Лебедевым возникшим у него
планом.
510
Он знал, что Лебедев не будет возражать и охотно пойдет .
на риск. Он не стал даже ждать ответа своего медлительного
товарища и, подбежав к двери, выглянул в коридор.
— Куда? — услышал он визгливый окрик.
В наружном карауле попрежнему стояла ударница. Капи-
тальная стена защищала ее от обстрела, и она, видимо, совсем,
не собиралась покинуть свой пост. По коридору бегали юнкера,
несколько человек стояло в простенке напротив входа в ком-
нату, и огорченный Владимир расстался с показавшейся было
осуществимой идеей побега.
’Оставались окна. Но они выходили на непрерывно простре-
ливаемую Гребецкую и находились слишком высоко над
землей. Все же, пользуясь минутным затишьем, Немешаев
просунул голову в разбитое стекло. Прилегавшая к училищу
часть улицы была пустынна. Напротив в развалинах дома тем-
нело несколько неубранных трупов. Кажется, это были жен-
' щины. Немешаев не стал вглядываться и, рискуя получить
пулю, высунулся, чтобы рассмотреть, что делается по сторонам.
На Малом проспекте, в Громовом переулке и еще дальше, на
Порховской улице, вне досягаемости юнкерских пулеметов,
было черно от толпы. Пожалуй, при большой удаче и можно
было бы, используя мертвое пространство около фасада учи-
лища, добраться до осаждающих. Но как попасть на мосто-
вую? Выпрыгнуть? Безнадежно. Уцепиться за что-нибудь?
Опоясывающий фасад карниз слишком узок для того, чтобы
можно было его использовать как опору.
Кроша остатки стекол, защелкали пули, и Владимир отпря-
нул от окна.
— Ничего не выйдет,— угрюмо сказал он.
Лебедев промолчал. Он думал о чем-то своем и даже не
расслышал вопроса; это за ним водилось.
Владимир не успел его вывести из раздумья, как дверь
неожиданно распахнулась и на пороге появился Быков. Из-за
спины его в комнату заглядывали незнакомые юнкера.
— Немешаев, выходи! — скомандовал Быков.
— А этого брать? — показывая на поднявшегося вслед за
товарищем Лебедева, спросил юнкер с веснушчатым лицом и
рыжими, коротко остриженными волосами.
— А ну его к...— выругался Быков,— хватит одного ко-
миссара. Выходи! — снова накинулся он на Владимира.
Немешаев понял, что отделенный притащил незнакомых
юнкеров, чтобы расправиться с ним. Иначе зачем бы его выво-
дили без караульного начальника? Но предположение это по-
казалось Немешаеву настолько чудовищным, что он тотчас же
начал убеждать себя в обратном. Очевидно, за ним послал
полковник, командующий обороной училища. Его просто пере-
511
водят в другое помещение. Но тогда почему оставляют Ле-
бедева?
Все эти мысли, с невероятной быстротой сменяя друг друга,
промелькнули в голове арестованного, и, не выдержав, он спро-
сил у Быкова, хотя и знал, что спрашивать бесцельно:
— Куда вы меня ведете?
— Узнаешь, когда понадобится,— грубо ответил отделен-
ный и погнал Немешаева к выходу.
Владимир обернулся и поглядел на Лебедева. Лебедев,
должно быть, все понял, выражение узких, как щелки, глаз его
было такое, что Немешаеву стало жалко себя до слез, и чтобы
не оказаться малодушным, он сердито отвернулся и, не огля-
дываясь, вышел в коридор. Юнкера окружили его, отделенный
зашел вперед, и они двинулись.
В коридоре было безлюдно, ударницы исчезли, лишь кое-
где, прижавшись к стене, стояли юнкера.
— Куда вы его? — обеспокоенно спросил один из них.
— Знаем куда. Полковник приказал,— огрызнулся Быков
и прикрикнул на юнкеров, конвоировавших комиссара.
Они дошли до находившейся в самом конце коридора
юнкерской чайной.
Все эти дни чайная не работала. Но на столах все еще
стояли привычные фаянсовые кружки с черными двуглавыми
орлами.
Отделенный пропустил в пустующую чайную Немешаева
и конвоировавших его юнкеров и, войдя последним, закрыл за
собой дверь.
— Становись к стене! — не глядя на комиссара, приказал
он. Голос его звучал хрипло, ему все-таки было не по себе.
«Сейчас они меня расстреляют»,— понял Немешаев и уди-
вился покорности, с которой выполнил приказание ненавист-
ного юнкера. Непонятное безразличие овладело им. Еще совсем
недавно, когда тот же Быков ворвался в комнату и напал на
него, Владимира захлестнула острая, захватившая его целикохм
ненависть.
Теперь ему было все равно. Пусть расстреливают! Он по-
думал, что через минуту, может быть, через несколько секунд
все кончится. Тотчас же равнодушие уступило место неожидан-
ной гордости. Они, особенно этот отвратительный Быков, ду-
мают, что он струсит, захнычет, начнет вымаливать жизнь. Ни
за что!
— Спиной повернись,— услышал он сразу охрипший голос
отделенного.
Немешаев не сразу понял, чего от него хотят. Потом Вла-
димир догадался, что юнкера не решаются стрелять в него,
пока он стоит к ним лицом...
512
Юнкеров было четверо: распоряжавшийся всем Быков, за-
помнившийся уже рыжий юнкер с конопатым, в веснушках ли-
цом, низенький с приплюснутым носом и сросшимися бровями
и белобрысый с пушком на оттопыривавшейся губе. Белобры-
сый показался знакомым, и Немешаев вспомнил, что это был
тот самый истеричный дежурный из четвертой роты, у кото-
рого он отобрал пистолет.
— Не повернусь... Стреляйте... так,— неожиданно для
себя сказал Владимир, с трудом ворочая пересохшим во рту
языком.
Ударило недалекое орудие, рядом за стеной что-то оглуши-
тельно грохнуло, из окон со звоном вылетели уцелевшие стекла,
на пол полетели сброшенные со стола юнкерские кружки.
Снаряд разорвался в соседнем классе, стена как бы захо-
дила, орудие снова загрохотало. И вдруг Быков исступленно
скомандовал:
— Ложись!
В истошном голосе его было что-то заставившее Немет
шаева, не думая, броситься на пол. Какая-то непомерная тя-
жесть со звоном и скрежетом обрушилась на него, и он пришел
в себя, когда в чайной стоял еще дым и взметенная разорвав-
шейся шрапнелью пыль.
Взрывом опрокинуло столы, вырвало оконную раму, зава-
лило пол и буфетную стойку штукатуркой. Недалеко от порога
лежал юнкер со сросшимися бровями. Возможно, он был уже
мертв. Быкова и двух остальных в комнате не было.
Все это Немешаев видел смутно, как сон. Вероятно, он был
оглушен взрывом. Почти не соображая, что он делает, Влади-
мир стряхнул с себя куски штукатурки и, пошатываясь, до-
брался до развороченного снарядом окна. Врывающийся в чай-
ную холодный воздух привел его в себя, он выглянул из про*
лома. Внизу, всего в двух аршинах от него, краснела железная
крыша крыльца; кажется, это был черный ход квартиры на-
чальника училища. С покатой крыши этой можно было легко
спрыгнуть на мостовую. Не раздумывая, Владимир перенес
ногу, в одно мгновение очутился на крыше и, спрыгнув на
щербатый тротуар, побежал по улице.
Прыгая, он оступился, но боли не почувствовал. Он бежал
вдоль Большой Гребецкой, отдаляясь от ненавистных стен учи-
лища и не очень хорошо различая, что делается перед ним.
— Стой, стой! — кричали ему, и он не сразу понял, что
кричат не юнкера, а красногвардейцы.
На углу Громова переулка стояло снятое с передков ору-
дие. Вокруг него толпились военные.
— Немешаев, вы живы? — окликнул его знакомый голос.
Это был Филонов.— Что с вами? Вы ранены? — участливо
33 Две семьи
513
расспрашивал он. Филонов знал, что Немешаев захвачен мя-
тежниками.
По необычному виду Владимира подпоручик, с утра коман-
довавший осадившими училище отрядами, понимал, что тот
только что побывал в какой-то необычной передряге. Комиссар
училища был в одной измазанной известью гимнастерке, фу-
ражки не было, на осыпанном мелом лице темнела кровь.
Ничего,— заскрипев зубами, сказал Немешаев.— Дайте
мне винтовку...
Филонов не стал его расспрашивать и предпочел поинтере-
соваться силами мятежников. Немешаев сообщил все, что знал.
— Может быть, вы проедете в Смольный? Или в.Петропав-
ловскую? ., И передохнете? .. Мы управимся без вас,— не
очень настойчиво предложил Филонов.
— Нет, нет! — замотал головой Немешаев.
Стоял холодный осенний день, и хотя Владимир никого об
этом не просил, кто-то накинул на его плечи матросский буш-
лат и дал ему солдатский картуз. Принесли и винтовку.
Немешаев вытер лицо, на лбу было что-то мокрое, и он по-
нял, что это кровь. Но ранен он не был, его оцарапало оскол-
ком кирпича.
— Пойдешь с нами? — спросил его оказавшийся рядом
рослый матрос с георгиевской лентой на бескозырке. На обвет-
ренном лице его неприятно розовел рассекающий висок и ухо-
дящий за ухо рубец.
— Да, пойду,— благодарно сказал Немешаев.
Только теперь он увидел, как много матросов теснится
у входа на Большую Гребецкую.
— Станови-ись! — раздалась зычная команда, и Немешаев,
не колеблясь, занял место в строю.
Отряд готовился к штурму мятежного училища.
IV
Вместе с матросами Немешаев устремился к пролому, через
который бежал от юнкеров. Мятежники все еще сопротивля-
лись, и хотя, рассыпавшись в цепь, матросы прижимались
к домам и заборам, несколько человек осталось на мостовой.
Пробравшись наконец в коридор, матросы и здесь были
встречены выстрелами из-за угла. Распаленные боем, они даже
не залегли. Стоя во весь рост, плечом к плечу, они пачками
стреляли по проходившему вдоль здания коридору. Немешаев
менял обоймы и стрелял вместе со всеми, отдавшись тому пья-
нящему возбуждению, которое всегда владеет штурмующими.
514
Сопротивление мятежников постепенно ослабело, выстрелы
прекратились. Внезапно с парадной лестницы в коридор выско-
чила какая-то несуразная фигура. Владимиру показалось, что
это Лебедев. Фигура несколько секунд нелепо кружилась на
месте и вдруг, делая неуклюжие прыжки, бросилась вправо
и исчезла в галерейке.
Матросы дали еще один залп и с зычным «ура» устреми-
лись внутрь притихшего здания. Немешаев обогнул телефон-
ную будку, толкнул ногой дверь и очутился в знакомой ком-
нате, в которой провел сегодня такие страшные часы. Лебедева
Не было.
«Наверно, его свели вниз»,— решил Владимир. Из разгово-
ров юнкеров, которые он слышал до своего бегства, он знал,
что командующий мятежниками полковник расположил свой
штаб где-то рядом с вестибюлем.
* На полу валялась забытая Немешаевым фуражка, и, заме-
нив ею чужой и неудобный картуз, Владимир побежал к лест-
нице и, перепрыгивая ступеньки, вместе с матросами спу-
стился вниз.
В вестибюле ни Лебедева, ни юнкеров не было, между на-
тасканной откуда-то мебелью валялись убитые, но на них
никто не обращал внимания. Немешаев вспомнил о Николае,
но на трупах были юнкерские погоны. Неожиданно он услы-
шал какую-то возню и увидел делавшего странные движения
знакомого уже матроса со шрамом. Владимир вгляделся;
матрос вытаскивал застрявший штык из распростертого на
полу офицера.
— Стерва, стрелять вздумал,— сказал матрос, вытащив
наконец штык.
Из раны хлынула кровь. Офицер был еще жив, в горле его
что-то противно хлюпало. Немешаев придвинулся и узнал пол-
ковника, командовавшего мятежниками.
Слева, в канцелярии, все было разбито, уцелевшие мятеж-
ники вряд ли прятались там. Наверх они пробраться не могли.
Значит, они должны были быть где-то здесь. Вправо от
подъезда находилась квартира начальника училища; очевидно,
юнкера в последний момент бросились туда и увели с собой
Лебедева.
Не раздумывая, Немешаев бросился к двери, она оказалась
закрытой. Матросы заметили его движение, и тотчас же дубо-
вые филенки затрещали под ударами прикладов.
Начальника училища в квартире не было, но в гостиной
с поднятыми вверх руками стояли испуганные юнкера.
— Мы сдаемся! Не стреляйте! — жалостно кричали они, но
матросы не собирались стрелять в них и сразу рассеялись по
многочисленным комнатам и закоулкам барской квартиры. .
33*
515
Лебедев не отыскался и здесь, и Немешаев повернулся
к выходу.
— Комиссар, не уходите! — услышал он испуганный голос
и, обернувшись, узнал Носова. Лицо у Коржика было белое,
словно обсыпанное мукой. Погоны он успел срезать, кокарду
сорвал, хотя у юнкеров она ничем, не отличалась от солдат-
ской.
— Не бойтесь^ вас не тронут,— сказал Владимир и, поду-
мав, прибавил: — С пленными мы не воюем.
Насмерть перепуганный юнкер вызывал у Немешаева
только смех, но, перехватив кого-то из матросов, он приказал
охранять сдавшихся юнкеров. В отряде'Владимира уже знали
как комиссара училища, и матрос не стал спорить.
Взяв на ремень винтовку, Немешаев вернулся в вестибюль.
Загораживавшая вход баррикада была уже разобрана.
Через распахнутые настежь двери с улицы вламывались
ватаги матросов, солдат и красногвардейцев, и увлеченный
людским потоком Владимир начал медленно подниматься по
широкой лестнице сдавшегося училища. Навстречу двигались
матросы, проникшие в здание со двора, и на площадке об-
разовалась такая давка, что Владимир не сразу заметил Ле-
бедева.
— Это мой помощник! — закричал он и начал проталки-
ваться через толпу.
Он решил, что Лебедева ведут как захваченного мятеж-
ника, и торопился его выручить. Но матросы, которых он при-
нял за конвоиров, добровольно, как оказалось, взяли на себя
охрану освобожденного из плена большевика.
— Лебедев, я вас везде ищу,— взволнованно сказал Вла-
димир.
— Вы? Мне говорили, что вас убили,— уставился на него
Лебедев.
Обычно невозмутимое лицо его приняло почти восторжен-
ное выражение.
— А я в последний момент к арестованным солдатам пере-
бежал. В караулку при актовом зале,— с необычной торопли-
востью пояснил Лебедев.
Владимир понял, что это его он и видел несуразно завер-
тевшимся у выхода с парадной лестницы.
— Стало быть, помощник ваш, товарищ комиссар? А я их
поначалу невесть за кого принял... Вы уж не сомневайтесь,—
сказал матрос, заметив движение Немешаева,— мы их в цело-
сти к самому товарищу Филонову препроводим.
То, что матросы знают его, польстило Владимиру. Впрочем,
он понимал, что быстрой популярностью этой обязан необыч-
ному своему виду не меньше, нежели сразу облетевшему осаж-
516
дающих рассказу о необычном спасении из-под расстрела.
В слишком широком для него бушлате, но в армейской фу-
ражке, с окровавленным, измазанным известкой лицом, он вы-
делялся даже в этой пестрой, вооружённой и одетой как по-
пало толпе...
— Скажите Филонову, чтобы вас направили в Смольный.
А лучше подождите меня, поедем вместе,— бросил он все еще
не пришедшему в себя Лебедеву.
В коридоре Немешаева нагнал матрос со шрамом.
— Никого в жизни не колол. Свиней в деревне и то отка-
зывался резать. Характер у меня такой — не могу кровь ви-
деть,— пожаловался матрос, и Владимир подивился по-детски
наивному и какому-то беспомощному выражению его голубых
глаз.— А тут, вишь, какое дело... Заколол — и хоть бы сомне!-
ние взяло,— продолжал матрос и неожиданно спросил: — А ты
куда собрался?
— Солдат своих хотел поискать,— сказал Владимир и чуть
не покраснел. На самом деле его беспокоила судьба Гусева,
но сказать об этом свирепому, несмотря на добродушные
глаза, матросу он не решился.
Вдвоем они вышли из училища. Недавно пустынная еще
улица поразила Немешаева. Можно было подумать, что кто-то
нарочно согнал на мостовую многотысячную толпу, построив
ее шпалерами вдоль оставленного прохода. Сдавшиеся юнкера
были собраны в вестибюле, толпа ждала, когда их выведут
наконец на улицу.
Было около четырех часов пополудни. Осеннее солнце еще
висело над крышами, и Немешаев удивился, что только сейчас
заметил, какой выдался погожий, хотя и немного ветре-
ный день.
Филонов отыскался неподалеку от входа в училище.
— Я вашего помощника на своем автомобиле в Смольный
направляю. Жаль, автомобиль стоит на Большом. Да ничего,
туда он как-нибудь доберется. Видите, вон он идет,— показал
Филонов на темнеющую вдали фигуру.
— Я, пожалуй, с ним вместе проеду,— обеспокоился Вла-
димир.
Было воскресенье, но у выстроившейся вдоль Гребецкой
толпы было совсем не праздничное настроение; в угрюмом
молчании чудилось столько ненависти к сдавшимся юнкерам,
что Немешаев содрогнулся.
— Пошли! — позвал он матроса и торопливо зашагал по
мостовой.
Не доходя до Малого проспекта, они нагнали окруженного
матросами Лебедева.
— Юнкер, гад! Бей его! —раздавалось в толпе.
517
— Да это ж комиссар. Очумели вы, что ли? — отругива-
лись матросы, теснее окружая Лебедева.
Какая-то старушка в допотопном салопе сбежала с тро--
туара и, прорвавшись сквозь охрану, засеменила рядом
с юнкером.
— Эх вы, убийцы! — неустанно повторяла она, стараясь
дотянуться до Лебедева зонтиком.
Он не мог понять, чего от него хотят, и растерянно замед^
лил шаг. Тише пошли и охранявшие его матросы, и, воспользо-
вавшись этим, Немешаев наконец нагнал товарища.
— Да поди ты... подальше! — прикрикнул он на исступ-
ленную старушку, но ни бушлат, ни измазанное кровью, имею-
щее зверский вид лицо его не произвели на нее впечатления,
и она попрежнему продолжала подпрыгивать, выкрикивая
проклятья. — Это свой, товарищи... Большевик,— начал Неме-
шаев, опередив матросов; он боялся, что выкрики старухи воз-
будят толпу и начнется расправа.
Внезапно ему показалось, что кто-то настойчиво смотрит
на него из толпы, и, инстинктивно повернув голову, он встре-
тился глазами с человеком’, до странности напоминавшим ему
полузабытого уже прапорщика Губкина. Но на старой шинели
чернели саперные погоны, на голове был помятый картуз рядо-
вого, и Немешаев решил, что обознался.
Тотчас же он услышал за спиной выстрелы и, обернувшись,
увидел, как Лебедев закачался и рухнул на мостовую.
Он инстинктивно глянул туда, где только что стоял приня-
тый им за прапорщика Губкина солдат, но неизвестного уже
не было.
— Скоты, туда вашу!.. Комиссара убили... Из Смоль-
ного. ..— подбегая к упавшему Лебедеву и угрожающе вски-
дывая винтовку, заорал кто-то из охранявших его матросов.
Бросился к упавшему товарищу и Немешаев, но Лебедев
поднялся на ноги и, растерянно ощупывая себя, пробормотал;
— Ничего, ничего... Я сам... Но меня, кажется, ранили...
Злобствующая только что толпа сочувственно окружила ра-
неного, кто-то, не то врач, не то сведущий в этих делах чело-
век, усадил Лебедева на чугунную тумбу и, заставив его снять
гимнастерку, перевязывал едва приметную ранку; еще кто-то
побежал за находившимся за углом санитарным автомо-
билем.
— Право, все это чепуха... Я даже не чувствую боли,—
как бы оправдываясь, говорил Лебедев. Ему, видимо, было
неловко, что он привлекает к себе столько внимания.— Нет,
нет, это только царапина, я сам дойду до аптеки,— запротесто-
вал он, увидев подъехавшую машину.
518
— Не слушайте его, надо обязательно в госпиталь,— ска-
зал перевязавший Лебедева человек.
— Да, да, в госпиталь,— подхватил Немешаев, хотя и ему
не верилось, что Лебедев серьезно ранен.— Я отвезу вас,—
предложил он раненому, но тот не стал и слушать.
Наконец Лебедева посадили в машину, шофер, подавая
пронзительные сигналы, начал выезжать из толпы, и Владимир
успел только узнать, что раненого везут в Николаевский воен-
ный госпиталь.
«Зря я все-таки не поехал с ним»,— упрекнул себя Вла-
димир.
— Владимир- Петрович, а Владимир Петрович! — услышал
он чей-то прерывающийся от волнения голос и неожиданно
увидел Вареньку Реутову.— Это он стрелял, он,— сквозь слезы
сказала девушка, показывая на кого-то в толпе, и Немешаеву
снова почудилось плоское лицо Губкина.
Он рванулся, но кто-то сказал, что пленных, юнкеров уже
выводят из училища, и толпа хлынула, увлекая Владимира
с собой. Когда он выбрался из давки, ни Вареньки, ни пра-
порщика нигде не было.
V
Вареньку разбудили частые выстрелы. Бил пулемет. За
восемь месяцев революции все научились разбираться, где и
из чего стреляют. Даже старая Луша и та смекала, когда
можно спокойно оставаться в очереди, когда — немедленно
бросать все и бежать в подворотню.
Стрельба шла неподалеку, на Большой Гребецкой. Окна
Варенькиной комнаты выходили в сад, все равно из них
ничего нельзя было увидеть, и Варенька осталась лежать.
В комнате было холодно, дворник два дня уже не топил.
Как всегда, когда Реутова не было в Питере, дома все не
ладилось. И хотя Варенька привыкла в институте рано вста-
вать и не бояться низкой температуры, оставлять согретую
•постель не хотелось, и она продолжала лежать, укрывшись
теплым пуховым одеялом.
Но пулемет продолжал бить, и шум его даже усилился.
— Луша! — позвала Варенька, но нянька не отозвалась.'
Еще не было случая, чтобы она услышала, когда ее звали
из комнат.
«Придется встать»,— подумала Варенька и, накинув сте-
ганый халатик, начала причесываться.
— Встала, дитятко? Не простыла ночью? — просунув в
дверь сморщенное лицо, спросила Луша.
519
Вареньке и самому генералу она говорила «ты», и научить
ее иному обращению никто в доме и не пытался.
— А на Гребецкой что делается, страсть!.. Всех поуби-
вали. ..— заохала Луша.— Есть чего будешь? — выложив все
новости, озабоченно спросила она.
— Да не хочется мне, няня. Разве чаю попью,— сказала
Варенька. Есть ей очень хотелось, но было совестно, что
Луша ночами стоит в очередях.
Старую няньку свою Варенька очень жалела, особенно
теперь, когда в доме все полетело вверх тормашками. От по-
хожего на разбойника кучера генерал отказался еще в конце
июля. Спустя месяц он по непонятной причине отослал в За-
пасный своего денщика. Только много позже Реутов при-
знался, что вышел в отставку и потому никакого права дер-
жать денщика не имеет. Испугавшись начинающегося голода,
уехала в деревню и прислуга. В квартире осталась одна
Луша, еле передвигавшаяся на своих изуродованных подаг-
рой ногах. Ночами Луша стояла за хлебом, но его из-за бес-
порядков не всегда удавалось получить. Поэтому, пока гене-
рала не было в Питере, Варенька старалась есть как можно
меньше.
Реутов уехал в понедельник — неожиданно не только для
Вареньки, но и для самого себя. От вдовы покойного брата
пришла паническая телеграмма. Старуха одна с какими-то
приживалками коротала свои дни в дядином, доставшемся
еще от дедушки именьице под Орлом. Тетку Варенька видела
раза два в жизни, никогда у нее не гостила и к телеграмме,
умолявшей Реутова приехать, осталась равнодушной.
Но генерал всполошился и решил немедленно выехать,
хотя был и без того в расстроенных чувствах. В Питере
:ждали большевистского переворота, в столице изо дня в день
делалось голоднее и запущеннее, ходили слухи, что немцы
собираются высадить десант в Финляндии.
В прошлую субботу генерал надел все свои ордена и
кресты и, послав Лушу за извозчиком, куда-то поехал. Вер-
нулся он довольно скоро, хотя и предупреждал, чтобы его не
ждали к ужину, закрылся у себя в кабинете и так и не пу-
стил к себе дочери.
К завтраку он вышел с отекшим лицом и трясущимися
руками.
— Ты болен!—ужаснулась Варенька.
— Ничего не болен. И не собираюсь болеть,— буркнул
Реутов.
Он налил себе в блюдце, чай, подул на него и, выпив,
сказал: .
— Хотя, по правде, есть от чего не только заболеть,, но и
520
удавиться... Ну и висельники, ну и архаровцы! — начал он
шумно выражать свое негодование.
Должно быть, кто-то уж очень крепко досадил Реутову,
иначе он не позволил бы себе ругаться в присутствии до-
чери, как не стал бы пить чай из блюдечка.
У него было немало таких плебейских привычек. Чай он
предпочитал пить вприкуску и с блюдечка, щи или борщ
охотно хлебал деревянной ложкой, не мог равнодушно гля-
деть на чеснок и очень любил натереть им ржаную корочку,
когда пил не привычный коньяк, а запрещенную ему водку.
— Кто ар-ха-ров-цы? — удивленно вскинув глаза, спро-
сила Варенька.
— Они. Вся эта шантрапа, все эти...
Волнение душило его, и Варенька пожалела о своем не-
уместном вопросе. Но Реутов вдруг успокоился и коротко рас-
сказал, что вчера ездил на одно очень важное совещание
с союзниками и убедился, что все они — торгаши и мразь...
— Они, Варенька, спят и видят, как бы им от России
пожирнее кусище урвать.
Как раз в это время в парадном позвонили, и Луша при-
несла телеграмму от тетки.
— Одно к одному,— расстроился генерал, но выехать ре-
шил в тот же день, если будет поезд.
Варенька знала, что в вопросах долга генерал бывает
непреклонен. Заботу же о разбитой параличом вдове покой-
ного брата Реутов считал своим долгом.
Генерал уехал на следующий день. А в среду вечером
в городе поднялась орудийная пальба, и всезнающая Луша
поторопилась сообщить, что стреляют по Зимнему дворцу.
В четверг газеты не вышли. Одевшись победнее, Варенька
сама пошла в булочную и встала в хвост, Лушу мучила по-
дагра, она с трудом ходила по комнате, хлеба в доме не
было, и, наконец, в очереди можно было узнать обо всем.
Получить хлеб не удалось, но зато Варенька набралась
на улице таких ошеломляющих слухов, что их потом хватило
надолго.
Правительство Керенского пало. Сам Керенский куда-то
бежал, остальных министров арестовали и отвезли в Петро-
-павловскую крепость. Министром-председателем стал Ленин.
Захватившие власть большевики решили немедленно заклю-
-чить мир с немцами...
Несмотря на необычайные события, на Петроградской
стороне было спокойно, и хотя очень тревожило отсутствие
отца, Варенька храбрилась и целые дни читала «Собор Па-
рижской богоматери».
1
521
Стрельба вернула Вареньку к пугающей и не очень по-
нятной действительности. Хорошо еще, что вчера пришла на-
конец депеша от генерала. Реутов телеграфировал, что будет
через два дня.
Напившись чаю с сухариком, Варенька надела старую
свою шубейку и, завернувшись в огромный Лушин платок,
вышла через черный ход.
Ночью прошел дождь. На разрытой мостовой отстаива-
лись непросохшие лужи, рядом с домом образовалось настоя-
щее озерко, на котором плавали забытый кем-то детский бу-
мажный кораблик и несколько принесенных ветром корич-
невых листьев. Деревья во дворах и палисадниках стояли
совершенно голые, по небу бежали сердитые облака, но было
не холодно, и Варенька пожалела, что оделась так тепло.
В переулке было безлюдно, но на Порховской и ближе
к Большой Гребецкой толпа уже стояла стеной. На Вареньку
.никто не обращал внимания. В толпе пестрели женские
платки, косынки и кумачовые повязки; было воскресенье, на
мостовой толпилось по-праздничному разодетое простона-
родье, и никому не было дела до еще одной девушки в. не-
уклюжем платке, должно быть, горничной или швейки, вы-
бежавшей из дому полюбопытствовать и послушать неожи-
данную стрельбу^
Так во всяком случае думала о себе Варенька, храбро
пробираясь к углу Большой Гребецкой. Судя по тому, как
рвалась туда публика, там должно было происходить что-то
очень интересное. Варенька не ошиблась. На углу стояли две
пушки, и около них возились артиллеристы.
Против ожидания, Варенька не испытывала страха, да и
никто из теснившихся вокруг пушек людей, видимо, ничуть
не боялся, хотя неподалеку тарахтели пулеметы и по осво-
божденному толпой проходу проносили раненых и убитых.
Из пересудов Варенька поняла, что неожиданную пальбу
затеяли юнкера Владимирского училища. Рассказывали, что
юнкера подняли мятеж и, вооружившись пулеметами, засели
в училище. В развалинах разрушенного дома, расположен-
ного как раз напротив училища, собралось множество фаб-
ричных, уговаривавших мятежников не драться .против на-
рода. Но юнкера начали стрелять из пулеметов, и многие
убитые и раненые до сих пор валялись в развалинах.
«Зачем они это сделали?» — огорченно подумала Ва-
ренька. С самого начала революции она сочувствовала юнке-
рам и офицерам, но на этот раз получилось иначе. Она вспом-
нила Петиного репетитора, спрятавшегося у них в квартире
несколько дней назад. Немешаев тоже был. юнкером, но поче-
522
му-то убегал от своих же товарищей. Но размышлять обо всем
этом было некогда. Артиллеристы приготовились стрелять,
толпа шарахнулась, Варенька хотела убежать, но устыдилась
и только зажала руками уши. Она слышала, что если стоять
около стреляющей пушки, то можно оглохнуть. Ничего этого,
однако, не случилось. Орудие выстрелило и слегка отскочило
назад, но звук получился лишь немногим громче обыкновен-
ного ружейного выстрела, и когда пушку зарядили снова, Ва-
ренька даже не заложила ушей пальцами.
Первый снаряд разорвался на Гребецкой. Но после вто-
рого в толпе раздались одобрительные возгласы.
После каждого, попадания из здания училища шел дым,
в толпе наперебой хвалили артиллеристов, и за всем этим
Варенька не заметила переполоха, который вызвал прибе-
жавший из училища юнкер. Измазанное мелом лицо его
было в крови, и Варенька не сразу узнала Немешаева,
В толпе пошли разговоры о том, что это хотя и юнкер, но
комиссар училища. Мятежники якобы расстреливали его, но
ударил снаряд, и комиссар не растерялся и через пролом
в стене бежал к большевикам.
Варенька украдкой поглядела на Немешаева. Он был на
порядочном расстоянии от нее, и она почти ничего не раз-
личила. Потом Варенька еще раз его увидела, на этот раз
совсем близко. Он был уже в матросском бушлате, за пле-
чом висела винтовка, кровь на лбу запеклась, глаза горели, и
девушка подумала, что в такого, как он, очень легко влю-
биться без памяти...
Спустя немного времени матросы рассыпались в цепь и
начали перебегать и наступать на училище. Ни у кого из ее
подруг не было в жизни такого редкого случая: Варенька
неожиданно увидела самый настоящий бой и смотрела на
него, словно в кинематографе,— настолько все было видно.
Больше всех ее теперь интересовал Немешаев. Она ви-
дела, как он побежал впереди других и едва ли не первым
добрался до осажденного училища. Юнкера отстреливались,
трещал пулемет, на глазах Вареньки падали и больше не
поднимались подбитые матросы, и она не могла понять, по-
чему так спокойно глядит на все это.
Наконец Владимир Петрович и матросы куда-то исчезли,
должно быть, пробрались в мятежное училище. Юнкера пе-
рестали отстреливаться, толпа прорвалась на Большую Гре-
бецкую, и Варенька и сама не заметила, как вместе с дру-
гими очутилась у входа в училище. Подъезд был завален
всяким хламом; Варенька даже не поняла, что это и есть
баррикада.
523
Баррикаду разобрали, собравшиеся перед входом красно-
гвардейцы и матросы устремились в здание, и Варенька, все
еще беспокоясь о Немешаеве, осталась ждать, что будет
дальше. Было известно, что юнкера сдались и их разору-
жают; но хотя все считали, что их вот-вот выведут, никто не
появлялся.
Наконец из училища в сопровождении матросов вышел
высокий, очень некрасивый юнкер. Лицо у него было стари-
ковское, в буграх, вид какой-то несимпатичный, узкие, щел-
ками, глаза показались злыми, и Варенька решила, что это
главный мятежник. Но кто-то сказал, что это большевик и
помощник комиссара училища.
Окруженный матросами юнкер пошел вдоль Гребецкой.
Варенька, сама не зная почему, двинулась следом за ним,
но, конечно, не по мостовой, а по тротуару. На тротуаре было
полно людей, приходилось нырять в толпу, но Варенька де-
лала это так ловко, что почти не отставала от шагавшего
посреди мостовой помощника комиссара.
Неожиданно появился Владимир Петрович. Размахивая
ружьем, он стремительно нагонял своего помощника. Он был
чем-то встревожен, вероятно выкриками, раздававшимися
в толпе. Варенька беспокойно подумала, что озлобленная
толпа может, чего доброго, причинить зло не только длин-
ному юнкеру, но и самому комиссару.
На тротуаре рядом с Варенькой оказался неприятный
солдат в шинели с черными погонами, и она, встревожив-
шись, стала следить за ним. Солдат вел себя как-то странно:
все время озирался по сторонам, то вынимал, то опускал
руку в карман и словно собирался сделать что-то нехорошее.
Предчувствие не обмануло Вареньку. Солдат внезапно
выдернул из кармана револьвер, раздались выстрелы, и вы-
сокий юнкер рухнул на мостовую. Тотчас же он поднялся.
Он был ранен, кто-то начал перевязывать его, толпа оттес-
нила Вареньку, и она снова приблизилась к Немешаеву,
когда раненого посадили в санитарный автомобиль и увезли.
Около нее опять очутился отвратительный солдат, Ва-
ренька не выдержала и, бросившись к Владимиру Петровичу,
сказала об этом... Но кто-то крикнул, что из училища вы-
водят сдавшихся юнкеров, толпа устремилась в обратную
сторону, и Варенька потеряла из виду и стрелявшего солдата
и самого Немешаева.
Она подумала, что Луша сбилась с ног, разыскивая ее и,
свернув на Малый проспект, поспешила домой, ругая себя за
бессердечие. Как и давеча, ей не было никакого дела до
сдавшихся юнкеров.
524
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
I
Автомобиль Филонова довез Владимира только до Петро-
павловской крепости. Шофер сказал, что Литейный мост
с утра развели, чтобы отрезать Владимирское училище от мя-
тежников, засевших в Инженерном замке.
Огромный двор Петропавловской крепости был набит сол-
датами, и Немешаев с трудом добрался до комендантской.
Какой-то прапорщик, оказавшийся помощником коменданта,
узнав, что Немешаев из Владимирского, спросил, сдались ли
юнкера, и обрадованно сказал: .
— Передавали, что вы захвачены юнкерами, и мы очень
беспокоились о вас. Но, слава те, господи, обошлось, и я от
души вас поздравляю. Теперь вы обязательно будете произве-
дены досрочно.
Он знал, что Немешаев юнкер, и не представлял себе
большей награды для него, нежели досрочное производство
в офицеры. От нервного потрясения помощник коменданта
внезапно оглох, и ему приходилось кричать в самое ухо,
чтобы он хоть что-нибудь понял.
В комендантском кобинете была обычная сутолока. Ста-
рательный, оставшийся от прежних времен писарь стучал на
пишущей машинке, входили, чего-то требовали, грозили и
сменяли друг друга солдаты и матросы.
Немешаев присел на узкий деревянный диванчик. Рядом
с ним, развалясь, сидел огромного роста матрос. Из-под тель-
няшки виднелась поросшая светлой шерстью грудь, к пугови-
цам расстегнутого бушлата были подвешены бутылочные
гранаты.
— Винтовка была, бросил... Не оружие,— лениво сказал
матрос.— Револьвер был, офицерский наган-самовзвод, тот,
верно, стоящая вещь, сам у одного капитана отнял. Тоже
бросил — не оружие... С одними бомбами остался...
Он похлопал рукой по отливающим серебром гранатам, и
в жесте этом Немешаеву почудилось нехорошее бахвальство.
— По мне бы этих юнкерей враз к стенке поставить...
Или за ноги — ив Фонтанку,— помолчав, сказал матрос и сде-
лал свирепое лицо.
Прямо над ним на окрашенной коричневой охрой стене
за пыльным стеклом отсвечивал портрет Карла Маркса.
— Ишь ты, буржуй,— обернувшись, сказал матрос. Бе-
шеные глаза его воззрились на машинально отодвинувшегося
Немешаева, и вдруг, -широко улыбнувшись, он лукаво под-
мигнул ему.— Шучу, браток. А ты и взаправду подумал, что
525
я такой бессознательный. Вижу, что ты хоть и комиссар, а
из юнкерей, ну и захотелось шугануть... Люблю поозорни-
чать.
Пришел комиссар крепости.
— Ты из Владимирского? Наконец-то покончили с ним...
Остался только Инженерный замок... Ты не двинешься туда
с отрядом? Через Троицкий мост рукой подать,— предложил
он Немешаеву.— Давай обмозгуем, как его брать..» Планы
у нас есть...
Неправильное ударение в слове «планы», «ты», с которым
он обращался к любому посетителю, простое, чуть тронутое
оспой лицо и узловатые пальцы — все обличало в этом оде-
том в непривычную кожаную куртку комиссаре коренного
петербургского рабочего.
— Слышь, ты, займись с нами... Небось офицер и больше
нас в этом деле маракуешь,— прокричал он в ухо оглохшему
прапорщику.— И ты, Панфилов, с нами посиди,— предложил
он матросу.
Они прошли в соседнюю комнатушку, и комиссар, развер-
нув большой план Петрограда, ткнул пальцем в сероватый
кружок чуть пониже белого пятна Марсова поля и сказал, что
это и есть Инженерный замок, в котором до сих пор оборо-
няются обманутые юнкера и гимназисты.
— Полковник с ними. Он их и мутит. И, наверно, первый
сбежит, а дураков этих бросит, чтобы их<сгоряча перебили...
Тут, милок, хитрущий расчет. Помяни мое слово, завтра эсеры
и меньшевики такое поднимут... Вроде как с Зимним...
Сколько бреху было в газетах, что мы юнкеров и ударниц рас-
стреливали. А мы их и пальцем не тронули...
— Товарищ комиссар, юнкеров привели. Говорят, к стенке
поставили. Расстреливать будут,— приоткрыв дверь, взволно-
ванно доложил писарь.
— Не позволю! — вскочил комиссар и в сердцах стукнул
кулаком об стол.— Видал? — повернулся он к Немешаеву.—
Да я как в воду глядел. Какая-то сволочь провокацию разво-
дит. Ну, да я им... Айда со мной! — позвал он матроса и вы-
скочил из кабинета.
Пока комиссар отсутствовал, Владимир вместе с прапор-
щиком прикинули, что можно сделать с захваченным мятеж-
никами Инженерным замком. Кроме юнкеров, замок защи-
щали ударницы и гимназисты-бойскауты. У мятежников было
и несколько броневиков.
Владимир предложил открыть по замку орудийный огонь —
на Марсовом поле стояли большевистские орудия. Прапорщик
же считал, что надо принудить Инженерный замок к сдаче, не
прибегая к помощи артиллерии.
526
Пока они спорили, вернулся комиссар крепости. Следом за
ним шел Панфилов. У комиссара было довольное лицо, матрос
и вовсе сиял, и Немешаев поразился радости, написанной на
его суровом лице.
— Спасибо ему, набил морду какому-то плюгавцу,— кив-
нул комиссар на матроса и сердито продолжал: — Формен-
ный провокатор. По шинели солдат, а так... Не скройся он
в толпе, его бы посадить надо... Ну да в другой раз не су-
нется. А юнкеров вызволили... Стоят у стены, двенадцать
человек, лица — что твоя бумага, должно, обделались от
страха... Приказал привести их в камеры, велел чаем на-
поить, а они: «Господин комиссар, покорнейше благодарим,
не думали, что большевики настолько благородны». А я им:
«Вы что же, сукины коты, полагали, что большевики звери и
с безоружными расправляются?» А планы эти ты брось,— ска-
зал он, заметив, что Немешаев все еще наносит на карту изо-
гнутые стрелы предполагаемых ударов по замку,— ни к чему
они теперь, эти планы... Сдался Инженерный... Юнкера
даже боя не приняли.
— А мне ведь в Смольный надо,— вспомнил Немешаев,
глянув на стрелки стенных часов.
— Погоди с минуту, браток, я тут к солдатам сбегаю,—
сказал матрос и исчез.
— Возьми, у солдат выпросил,— вернувшись, протянул он
Владимиру чью-то солдатскую шинель,— а то вид у тебя...
Матрос не матрос, не поймешь кто даже... Дач и не по росту
тебе бушлат-то...
Пересаживаясь на Кирочной, чтобы добраться до Смоль-
ного, с шестого на восемнадцатый номер невозмутимо позва-
нивавшего трамвая, Немешаев услышал раздающиеся непо-
далеку бравурные звуки рояля и, удивленно вскинув глаза,
увидел ярко освещенный вход в кинематограф.
В Смольный он попал часов в восемь вечера. Пока он рас-
сказывал Прокофию Ивановичу об юнкерском мятеже, прошло
с час. Кто-то из красногвардейцев сердобольно поделился
с ним консервами и хлебом. Хлеб оказался черствым, кон-
сервы отдавали сальной свечой, но Немешаев охотно попро-
сил бы добавки. От еды его сразу разморило. Глаза слипались,
и он не заметил, как в комнате появилась Ольга Васильевна.
Сквозь дрему он смутно слышал голос Строевой, но ни
одно ее слово не осталось в памяти, и он запомнил лишь, что
именно с ней было связано устройство его на ночлег в огром-
ной, но до тесноты заставленной столами комнате.
Ему было невдомек, откуда Ольга Васильевна могла узнать
о том, что он в Смольном. Не представлял себе Владимир,
527
сам ли он постлал газеты на покрытый окурками пол или кто-
нибудь сделал это за него.
Проснувшись, Немешаев долго не мог понять, где он. Вла-
димир машинально сел, сразу разорвав газеты, на которых
спал, и это еще больше сбило его с панталыку. То, что он на-
ходится в Смольном, даже не пришло Немешаеву в голову.
Потом ему показалось, что он непомерно долго спал. В ком-
нате горела электрическая лампочка, и Владимир не мог по-
нять, ночь ли теперь или он проспал день и уже наступил-
вечер.
— Выспались? — услышал он чей-то женский голос.— Я за
вами. Подвойский несколько раз вас спрашивал. Ну, ну, про-
снитесь и идемте к Николаю Ильичу,— заторопила Немешаева
вошедшая в комнату Строева.
Владимир встряхнулся и, чтобы прогнать последние остатки
сна, послюнявил виски и веки.
II
У Подвойского, назначенного большевистским главно-
командующим Петроградского военного округа, Немешаев был
только однажды, месяца два назад, на Литейном, в «военке»,
но Николай Ильич узнал его и даже напомнил о былой
встрече.
Он расспросил Владимира о подробностях юнкерского
мятежа.
— Прапорщик Губкин? Погодите, где я слышал эту фа-
милию? — силился вспомнить Подвойский, когда Немешаев
рассказал ему о своих подозрениях.— Вы думаете, что это он
выстрелил в Лебедева? Странно! Позвольте, позвольте, това-
рищ, я как-то слышал, что во время корниловщины какой-то
прапорщик Губкин был одним из главарей подготовленного в
Питере офицерского заговора... Если это так, то кое-что ста-
новится понятным... Впрочем, хватит об этом... Я вас из-за
другого искал. Прокофий Иванович просил направить вас
к нему в помощь. Мы назначили его комиссаром при подпол-
ковнике Муравьеве, командующем войсками, действующими
против Керенского.
— Да я с радостью, товарищ Подвойский,— сказал Неме-
шаев. То, что такой старый подпольщик, как Пахомов, вспо-
мнил о нем и даже потребовал его к себе, льстило ему.
— Вот и отлично. Сейчас в Смольный вернулся его авто-
мобиль. На нем и поедете в Пулково,— сказал Подвойский и,
изменившись в лице, резко встал со стула и повернулся к
двери.
Немешаев удивленно проследил глазами за непонятным
528
движением большевистского главнокомандующего и почув-
ствовал непреодолимое желание совсем по-юнкерски, так, как
учили во Владимирском, стать во фронт. В комнату, что-то
бросая на ходу идущему следом Дзержинскому, порывисто
входил Ленин.
Рассказывая Подвойскому о юнкерском мятеже, Владимир
обратил внимание на находившийся в комнате никем не заня-
тый стол. Чернильница с опущенной в нее ручкой, раскрытый
блокнот, придавивший карту, стул, отодвинутый так, словно
с него только что встали,— все это говорило о том, что за сто-
лом этим кто-то работал.
— Доложите, Николай Ильич, обстановку на фронте,—
с порога бросил Ленин, и по тому, как уверенно он уселся за
пустовавший стол и придвинул к себе блокнот, Немешаев по-
нял, что Владимир Ильич уже работал в этой отведенной под
штаб комнате.— А может быть, вы опять упрекнете нас с Фе-
ликсом Эдмундовичем в недоверии к военным властям и отка-
жете правительству рабочих и крестьян в праве знать, как эти
военные власти выполняют его распоряжения? — хитро при-
щурился Ленин.
Он заметил, что в комнате находится посторонний, и мет-
нул быстрый взгляд в сторону и без того застеснявшегося Не-
мешаева.
— Я посылаю товарища в Пулково, к Прокофию Ивано-
вичу. В качестве помощника комиссара,— торопливо сказал
Подвойский.
— А-а...— неопределенно отозвался Ленин.
В комнату вошел Свердлов.
— Здравствуйте, товарищ Немешаев! Выбрались все-таГки
из Владимирского,— подавая руку окончательно смутивше-
муся Немешаеву, сказал он и, повернувшись к Ленину, пояс-
нил: — В среду я предложил Военно-революционному коми-
тету послать товарища комиссаром во Владимирское училище.
Юнкеров он тогда же’ разоружил, но вчера спасся только...
— Чудом,— подхватил Подвойский.
— Вчера? — удивился Немешаев и тут только понял, что
ночь уже на исходе.
— Докладывайте, Николай Ильич,— сказал Ленин. То,
что рассказали о незнакомом юноше, удовлетворило его любо-
пытство, и он больше не обращал на Немешаева никакого
внимания.
— Я еще в пятницу потребовал от Центробалта, чтобы
против казаков Керенского были двинуты военные корабли, и
посланы матросы. Что сделано в этом отношении? — быстро
спросил Ленин и, заложив большие пальцы рук за проймы
жилетки, зашагал по комнате.
34 Две семьи
529
— У меня неполные сведения,— виновато сказал Подвой-
ский.
— Я лично проверил, как выполняются ваши распоряже-
ния, Владимир Ильич,— перебил его Свердлов.— В Морском
канале уже стоят «Олег» и «Победитель». Первый — крейсер,
второй — эскадренный миноносец. У «Олега» дальнобойная
артиллерия, которая сможет, если понадобится, держать под
огнем Царское Село и идущие от него на Петроград дороги.
Кроме того, вверх по Неве к селу Рыбацкому проведены еще
четыре миноносца. Это дает нам возможность при нужде об-
стрелять Царское Село и подступы к Николаевской железной
дороге. Смотрите, Владимир Ильич...
Свердлов присел за стол и показал предполагаемое поле
обстрела. Владимир Ильич через плечо его внимательно сле-
дил за движениями уверенной руки.
— Замечательные там люди, на этих миноносцах,— ска-
зал Свердлов, когда Владимир Ильич, явно удовлетворившись
тем, что увидел на карте, отошел от стола.— Офицеры кораб-
лей отказались выполнить ваш приказ, и тогда матросы сами
передвинули корабли. А это передвижение тем более важно
для нас, что сейчас уже нет никаких сомнений: казаки хотят
пройти к Петрограду не через Красное село, как доказывают
наши военные, а через Царское и Пулково... Передайте това-
рищу Пахомову, чтобы он установил и поддерживал тесную
связь с двинутыми ему в помощь кораблями,— обратился он
к Немешаеву.
— Слушаюсь,— вытянулся Немешаев и, повернувшись на
каблуках, вышел.
Отыскать автомобиль, находившийся в распоряжении Па-
хомова, было нетрудно. В автомобильном отделе Смольного
сразу сказали номер машины, и Йемешаев еще раз удивился
той быстроте, с какой Военно-революционный комитет нала-
дил такие, казалось бы, второстепенные штабные службы.
— Вчера я не знал, что будет фронт, и не взял бензина
и камер,— заведя мотор и пряча ручку под сиденье, сказал
шофер, судя по выговору, эстонец или латыш.— И револьвер
тоже не взял. А теперь все взял, и можно ехать,— прибавил
он и дал газ.
Едва миновав Забалканский проспект и выехав за Москов-
ские ворота, автомобиль обогнал несколько грузовиков, до-
верху нагруженных катками с колючей проволокой и кольями,
и с этого времени ощущение близости фронта не покидало
Владимира.
Несмотря на ранний час, на шоссе было людно. Автомо-
билю пришлось объезжать то грузовики с хлебом, то патрон-
530
ные двуколки, то нагруженные доверху повозки с сонным сол-
датом на натянутом поверх груза брезенте. Порой попадались
походные кухни, в которых на ходу варился обед. Однажды
автомобиль обогнал застрявшую на дороге пушку. Около нее,
надсаживаясь от крика, шумели понукавшие заупрямившихся
лошадей артиллеристы.
Порядочно отъехав от заставы, Немешаев обогнал какой-то
полк, растянувшийся по шоссе на целую версту. Солдаты шли
в полной походной выкладке, зеленые дула пулеметов угро-
жающе торчали из повозок, одетые по-походному офицеры
маршировали в положенных по уставу местах, и Немешаев
порадовался, что революция располагает такими организован-
ными военными силами.
Едва объехав полк, автомобиль чуть не врезался в хвост
новой колонны. Шел красногвардейский отряд, и, взглянув на
шагавших вразнобой красногвардейцев, среди которых было
немало пожилых и даже седых рабочих, на торчавшие в раз-
ные стороны штыки и изломанные линии шеренг, Владимир
подумал, что этим плохо обученным строю людям будет очень
трудно противостоять наступающим на Петроград казакам.
Пахомова Владимир нашел на окраине Каменки. Проко-
фий Иванович сидел на завалинке крайней избы и допраши-
вал каких-то не то солдат, не то местных крестьян.
— Опять же, товарищ комиссар, ни в Новых Сузях, ни
в Редком Кузьмине казаков нет. И промежду прочим, и
в Царском ими не богато,— говорил одетый в солдатскую ши-
нель и суконный синий картуз немолодой, бородатый человек,
как оказалось, посланный Пахомовым разведчик.
— Не богато? — вмешался второй ходивший в разведку
красногвардеец, вероятно из заводских конторщиков или та-
бельщиков.— Тысяч пять казаков в Гатчине и под Царским
стоит, да еще, говорят, с десяток тысяч подходит. Дикая диви-
зия будто. Солдаты царскосельские — те, верно, в казармах
позакрывались, нейтралитет держат. А казаки по городу
шляются и пушки в парке установили...
— А я тебя заждался,— сказал Прокофий Иванович, заме-
тив подошедшего Владимира.— Ладно, товарищи, спасибо,—
поблагодарил он разведчиков,— идите к себе в отряд. Понадо-
битесь— вызовем. Ты как полагаешь, товарищ Немешаев, что,
если нам с тобой в Царское Село заскочить? Самим поглядеть,
что там и как. Видишь, ерунда какая с разведкой. Поверишь
одному — казаков кот наплакал, послушаешь другого — про-
тив них весь Питер поднимать надо...
— Поедем, товарищ комиссар, я тут все дороги знаю. Если
узнают, удерем,— поддержал Пахомова шофер...
Они не заметили, как доехали до Царскосельского вокзала.
34*
531
Около вокзала серела толпа солдат. Полно их было и на пер-
роне, хотя здесь попадалась и хорошо одетая публика, должно
быть, беженцы из столицы. Блестели золотые и серебряные
погоны, синели студенческие фуражки, над линялыми солдат-
скими картузами и облезшими папахами неожиданно подни-
мались перья петербургских модниц.
Поставив автомобиль в отдалении от вокзала, Прокофий
Иванович вместе с Немешаевым спокойно прошел на перрон
и, отыскав свободное местечко, присел рядом с пухлым, как
французская булка, студентом.
Владимир не очень уверенно прислонился к стене и осто-
рожно наблюдал за заполнившей вокзал разношерстной
толпой.
Добытая в Петропавловской крепости солдатская шинель
делала Немешаева неприметным в кишевшей солдатами толпе,
и все-таки он опасался, что кто-нибудь опознает в нем боль-
шевика и отдаст на расправу похаживавшим около станции
казакам.
. Неожиданно ему послышался удивительно знакомый го-
лос, и, обернувшись, он чуть не столкнулся с появившейся
в нескольких шагах Ниной.
Вместо убогой жакетки и дешевой кружевной шали, в ко-
торых она приезжала в Смольный, на Нине были дорогие
меха и какая-то необыкновенная шляпа. Рядом с Ниной шел
подтянутый человек в полувоенном костюме, весь в ремнях и
кожаных футлярах. Продолговатое, как бы застывшее лицо
его Немешаев где-то видел. Тотчас же он вспомнил, что знает
его по иллюстрированным журналам. Это был Савинков,
о близости которого к Нине ему не раз говорили.
На лице Савинкова ничего, кроме презрительного равно-
душия и даже брезгливости, Немешаев не заметил. Но в гла-
зах Нины, обращенных к бывшему террористу, было столько
обожания, страсти и какой-то фанатической преданности, что
Владимир внезапно ощутил острую ревность и еще какое-то
не вполне понятное ему чувство, заставившее его забыть об
осторожности и податься вперед, чтобы лучше разглядеть Са-
винкова. Он чуть не столкнулся с Ниной лицом к лицу и в по-
следний момент, спохватившись, юркнул в толпу и кружным
путем пробрался к автомобилю. Через несколько минут вер-
нулся и Прокофий Иванович.
— Беда тут была... Офицер приходил... из штаба...
Спрашивал, чья машина, откуда. А я говорил: офицеров при-
вез; на вокзал пошли кушать... Пусть ищет на вокзале,—
усмехнулся шофер и включил скорости.
На развилке дорог автомобиль едва не был захвачен ка-
заками, скакавшими из царскосельского парка.
532
— Стой! — кричали казаки, нахлестывая коней. Но стре-
лять они не решались, не зная в точности, кто едет в этой
внезапно появившейся машине, и автомобиль, рванувшись,
ушел от погони.
Верстах в десяти от Царского Села в деревушке разме-
стился штаб командующего оборонявшими Питер войсками, и
здесь, в просторной избе, наполненной множеством военных,
Владимир впервые увидел подполковника Муравьева, по-
движного офицера с нервным, очень бледным лицом и сума-
сшедшими глазами.
— А, Прокофий Иванович! Какие новости привезли? Не
будь я командующим фронтом, сам бы охотно поехал в раз-
ведку. Ну, да положение обязывает,— сказал он, без всякого
интереса выслушав рассказ Пахомова.
О том, что его назначили командующим фронтом, Му-
равьев напоминал при каждом удобном случае, и это хваст-
ливое самолюбование не понравилось Владимиру. Бросалось
в глаза и обращение командующего с подчиненными. Нестер-
пимо грубый по отношению к офицерам, он делался удиви-
тельно простым и доступным, когда оказывался среди солдат,
и в этом Немешаев не мог не почувствовать фальши.
Возможно, что в предубеждении, которое вызвал подпол-
ковник, повинен был Прокофий Иванович. По дороге в штаб
он рассказал Владимиру, что Муравьев еще летом формиро-
вал «батальоны смерти»; но в корниловские дни он объявил
себя левым эсером, а теперь предложил свои услуги
Смольному.
— Бес его, видно, гложет. Честолюбив до крайности и к
власти рвется. По правде, в Цека у нас ему не очень-то ве-
рят, а что назначение такое дали,— так что было делать?
Офицеров своих повыше подпоручика у нас и днем с огнем
не найдешь, а для такого дела все-таки штабной нужен. Вот
и назначили. Словом, сам понимаешь, на безрыбье и рак
рыба,— усмехнулся в усы Пахомов.— Однако, имей в виду,
мне, когда в Смольном мандат выписывали, оговорку в нем
сделали: в случае, мол, измены или каких-либо вредных дей-
ствий предоставлялось мне полное право отстранить Муравь-
ева, и притом своей властью. Я, конечно, мандат этот попро-
сил переписать, негоже ведь человека заранее обижать...
Пахомов замолчал, и на этом разговор и кончился. Но
предубеждение к командующему осталось, а личное знаком-
ство с ним породило и прямое недоверие. Зато с первого же
взгляда расположил к себе начальник штаба, одноногий
артиллерийский ‘ полковник. Было что-то привлекательное в
том, как за несколько часов обжил он занятый под штаб дом,
отьщкал где-то писарей и приспособил для штабной службы
бог весть откуда взявшихся офицеров и военных чиновников.
Была в нем, в этом пожилом артиллеристе, и какая-то домо-
витость, и даже мерное постукивание деревяшки, которую он
носил вместо протеза, понравилось Немешаеву.
Штаб выдавал патроны и продовольствие, принимал доне-
сения, составлял сводки и приказы. Входили и уходили при-
бывшие с частями офицеры и командиры красногвардейских
отрядов, шумели матросы, добивались чего-то бывалые фрон-
товые солдаты, и весь этот шумный поток направлял и вво-
дил в спокойное русло неторопливый полковник с морщини-
стым носатым лицом армейского неудачника и жесткой щеткой
седеющих волос над низким лбом. Он не повышал своего не-
громкого голоса, этот одноногий артиллерист, не расстаю-
щийся с картонной папкой с бумагами и не так уж часто от-
рывавшийся от своего колченогого стола. И все-таки настоящим
хозяином здесь, в штабе фронта, был он, а не возникавший,
как метеор, нервически хватавшийся за лежавший в кобуре
револьвер, стремительный и шумный Муравьев.
— Все ясно. У Керенского никого, кроме двух казачьих
полков, нет. Завтра вся эта шайка будет в моих руках. Вместе
с Керенским,— как всегда внезапно появившись, сказал Му-
равьев и сделал паузу, чтобы насладиться произведенным его
словамй впечатлением.— Конечно, тяжело арестовывать сво-
его сочлена по партии,— продолжал он,— но политическая не-
обходимость этого требует. Керенский слишком отдалился от
нашей программы, и даже правые эсеры его осуждают. Не
говоря уже о нас, левых...
Он так увлекся перспективой завтрашнего ареста Керен-
ского, что решил тут же отдать приказ о наступлении.
— Составляйте диспозицию,— приказал он начальнику
штаба, грубо очистив комнату от посетителей.— Матросов
расположим на правом фланге, они скоро подойдут. Красную
гвардию — на левом... В центре — солдат, как только они
отдохнут после марша. Когда придет еще один полк, оставим
его в резерве... Дайте карту.
Он глянул на недоуменные лица собеседников и понял, что
поторопился.
— Ваше мнение, полковник? — спросил он.
— Я думаю, что надо обеспечить фланги,— подумав, ска-
зал артиллерист,— в лоб казаки вряд ли ударят... Не такие
уж они вояки, чтобы наступать с фронта... Стало быть, вой-
ска наши надо расположить так...
Он развернул исчерченную цветными карандашами карту
и начал докладывать разработанную им диспозицию, совсем
не похожую на то, о чем только что говорил Муравьев,
534
Ill
Всю ночь Немешаев по приказанию Прокофия Ивановича
проверял сторожевое охранение, выставленное в сторону про-
тивника. Ночь выдалась мглистая, моросил холодный дождь,
в сапогах пищало, по лицу хлестали и обдавали пронизываю-
щим душем невидимые в тесноте кусты, под ногами внезапно
оказывалась размокшая глина, и Владимир не раз спотыкался,
скользил и даже падал.
Посланные в сторожевое охранение солдаты несли службу
из рук вон плохо. В полевых караулах курили. У одного из
часовых ружье оказалось незаряженным, второй не знал от-
зыва, третьему не дали подчаска.
В заставе стояла рота Петроградского запасного полка.
Несмотря на приказ, запрещавший жечь костры, Немешаев
отыскал заставу по огненному столбу, стоявшему над лесной
порослью.
У шумно трещавшего костра сидели солдаты. Ротного на
месте не было. Не удалось отыскать и младших офицеров.
— В деревню пошли.., Тут недалече...— равнодушно
сказал фельдфебель, немолодой, желчного вида человек, похо-
жий на артельщика.
Над костром кипел подвешенный на шомполе чайник.
— Может, побалуетесь чайком? — предложил фельдфе-
бель, выплескивая в костер остатки чая и пододвигая к Не-
меЛаеву железную кружку.
Владимир отказался, но все-таки присел у огня и, пока
ходили за командовавшим ротой штабс-капитаном, прислу-
шался к солдатским разговорам.
— По мне, что Керенский, что Ленин,— лениво сказал не-
взрачный солдат, сидевший так близко к костру, что шинель
его начала дымиться.
— Сгорит она у тебя,— предупредил кто-то.
— Пущай горит,— вяло отодвинулся от костра солдат,—
мне бы поскорей ее скинуть — и домой.
— Ленин замиренье обещал, мир, слышь ты, всем предло-
жил,— вмешался бородатый ополченец.
— Станет тебе немец мириться,— сплюнув в костер оку-
рок, усомнился щуплый солдат в спущенной на уши папахе.
— Нешто там не такой же, как наш брат, мужик,— воз-
разил кто-то из темноты.
— Нажмут казаки, будем опять под генералами. Конца-
краю войне не увидим,— сказал ополченец.
Вмешавшись в разговор и постепенно овладев им, Неме-
шаев начал доказывать солдатам, что долгожданный мир за-
висит от них же самих.
535
Солдаты охотно слушали, кое-кто из лежавших поднялся
и подсел поближе к оратору. Но когда Немешаев спросил
солдат, поняли.ли они, зачем их послали против мятежных
казаков, кто-то неопределенно сказал:
— Отчего не понять, поняли... А только осточертело все
это,— показал он на нехитрую солдатскую амуницию.
Ротного так и не нашли. Немешаев возмутился и в сопро-
вождении связного пошел в штаб батальона.
— Плюют на нас солдаты. Да и то понять надо, что неяс-
ная это война. Со своими,— пожал плечами батальонный,
франтоватый, несмотря на походную форму, капитан.
Владимир пригрозил, что расскажет о непорядках коман-
дующему фронтом.
— Сами же вы офицерский престиж подорвали,— вызы-
вающе сказал капитан, и Немешаев понял, что он не хочет
ничего делать, пока не определится, кто же взял верх — боль-
шевики или Краснов.
Пока Владимир возился с ротой и объяснялся с команди-
ром батальона, прошла добрая половина ночи. Рота стояла на
стыке, дальше в сторожевом охранении находились красно-
гвардейцы, и Немешаев был приятно поражен, попав на за-
ставу.
— Стой! Кто идет? Что пропуск? — окликнул его невиди-
мый в темноте часовой.
— Мулек,— понизив голос, сказал Владимир.
— Москва,-— ответили из темноты.
Немешаев различил фигуру подошедшего к нему часового
и, назвав себя, попросил, чтобы подчасок провел его к началь-
нику полевого караула.
На заставе тоже дымился костер, но он едва тлел и был
со стороны неприятеля загорожен хворостом и рогожей.
Начальник заставы, седеющий рабочий в финской шапке,
проверив мандат Владимира, вызвался провести его по поле-
вым караулам.
— Ребята у нас дотошные, понимают, зачем стоят, и без
меня тебе не пройти. Хоть ты и пропуск знаешь, все одно за-
держат,— предупредил он.
Он был прав. Часовые еще издали окликали Немешаева,
из темноты доносилось угрожающее щелканье затвора.
— Товарищ комиссар, признали? — неожиданно спросил
Немешаева часовой крайней заставы.
Владимир вгляделся и узнал красногвардейца, стоявшего
в памятную ночь на часах у комнаты «военно-революционного
центра».
— Весь наш отряд тут. Нарвского района,— с заметной
536
гордостью в голосе сказал часовой.— Товарищ Слуцкий у нас
комиссаром. Слышали, наверно?
— Да я с ним еще до революции знаком был,— обрадо-
вался Немешаев.
— Ты, Денисов, сведи товарища к командиру, раз они
дружки. А на посту тебя подчасок заменит,— сказал началь-
ник заставы.
До командного пункта отряда было не близко, и они
успели наговориться.
— Главное, почти никто из наших еще под пулями не
был,— пожаловался Денисов.— Правда, есть которые на дей-
ствительной служили и даже в окопах побывали, но только
много ли их? С десяток во всем отряде наберется. Ну, есть
еще, кто у Зимнего был, те тоже малость обстрелянные.
А что меня взять или кого другого, так, по совести, мы и не
знаем, какая она, пуля. Вот я и боюсь, как бы чего с непри-
вычки и не получилось. Конечно,— поправился он,— народ
у нас, прямо сказать, самосознательный, а многие, вроде
меня, в партию вступили и будут стоять до последнего...
Немешаев признался, что и сам в боях не был, если не
считать мятежного юнкерского училища.
— Надо стараться в это время думать о чем-либо дру-
гом, но не о том, что тебя могут убить или ранить,— посове-
товал он красногвардейцу.
Денисов заговорил о предстоящем наступлении казаков.
Больше для того, чтобы подбодрить самого себя, Владимир
сказал, что казачья слава раздута.
— Да ребята наши не их опасаются, а пушек. У Крас-
нова, говорят, артиллерии полно, а наши орудия еще неве-
домо где находятся,— обеспокоенно сказал красногвардеец.
Пока они дошли до командного пункта, начало светать.
Дождь перестал, день обещал быть погожим, в свете зари,
занимавшейся над близким Пулковом, поднималось освобо-
ждающееся от туч осеннее небо.
Горбоносое, с выдающимся вперед упрямым подбородком
лицо Слуцкого заметно обветрилось, перетянутая портупеей
кожаная куртка придавала ему военный вид. Они не виде-
лись с лета, но комиссар не удивился неожиданной встрече.
Оказалось, что он был предупрежден.
— От Прокофия Ивановича связной был, передал, чтобы
вы оставались здесь. Да вот вам и личная от него записка,—
сказал он, зябко ежась.
Пахомов предупреждал, что с утра надо ждать наступле-
ния казаков.
Написав донесение, Немешаев пошел со Слуцким осмат-
ривать занятые Красной гвардией позиции.
537
Неприятель ничем себя не проявлял. Оставив Слуцкого,
Немешаев пробрался в расположение соседнего отряда,
кажется, колпинцев, и увидел, как из-за темнеющей внизу ро-
щицы появились черные фигурки.
В бинокль он различил позади наступающей цепи спря-
танных между деревьями казачьих лошадей. За первой
цепью, делая перебежки, двигалась вторая.
Началась перестрелка, поначалу вялая, и хотя Владимир
и услышал тоненькое попискиванье пуль, ему все еще каза-
лось, что обе стороны чего-то ждут.
Неожиданно где-то совсем близко застучал пулемет, и по
тому, как сразу залегли казаки, видно было, что прицел взят
правильно.
Справа и слева от Немешаева защелкали ружейные вы-
стрелы. Красногвардейцы стреляли кто как: с колена, лежа
за отысканным бугорком, иной — облюбовав наполовину от-
рытый окоп. Казаки ответили не очень дружными залпами, и
пули настойчиво запели над ушами. И все-таки Владимира
не покидало ощущение, что все это еще не настоящий бой.
Он решил вернуться к Слуцкому, но встретил его на пол-
пути. Командир отряда невозмутимо шел вдоль прижавшейся
к земле красногвардейской цепи и что-то объяснял шагавшему
рядом с ним человеку в штатском, должно быть, приезжему.
Незнакомец приблизился, и Немешаев смог разглядеть
его буйные, иссиня-черные, цвета каменного угля, волосы, вы-
бивавшиеся из-под круглой горской папахи, такие же блестя-
щие, кончавшиеся лихими стрелками усы на подвижном кав-
казском лице и кругловатые, черным огнем горевшие глаза.
— Познакомься, Серго! Это наш молодой товарищ. При-
слан Подвойским в помощь Прокофию Ивановичу.
Владимир пожал протянутую ему сухую и горячую руку
и тут же мысленно выругал себя за то, что никого еще тол-
ком не знает. Тот, кого комиссар отряда назвал просто по
имени, был, несомненно, очень значительной фигурой. Иначе
Слуцкий не старался бы держаться между цепью и приез-
жим, как бы заслоняя его от казачьих пуль. Да и обращен-
ное к неизвестному «ты» звучало в устах Слуцкого как-то
особенно, и Немешаев понял, что к спутнику своему коман-
дир отряда относится с необычным, хотя внешне и не прояв-
ляемым уважением.
«Кто-нибудь из «цекистов»,— решил он, но спросить по-
стеснялся.
И Слуцкий и приезжий с явным равнодушием относились
к разгоравшейся все сильней перестрелке.
— Артиллерия прибыла, Серго только что из штаба и го-
ворит, что батареи выехали на позиции,— весело сказал
538
Слуцкий,— теперь пойдут настоящие дела. А то вчера полный
конфуз получился. Казаки до того обнаглели, что орудия
прямо на пригорок выкатили. А рота наших солдат, чтоб им
пусто было, при первом же перелетевшем через них снаряде
бросилась врассыпную. Да и мои тоже хороши были, особенно
когда красновский бронепоезд подошел и начал бить из тяже-
лых орудий. Кричу на трусов, а они: «Что, мы на н е г о с пал-
ками пойдем, что ли, когда у него шестидюймовые?» Калибр
знают, недаром заводские, а того не понимают, что снарядов
у Краснова кот наплакал...
— Чего ты хочешь, Залман? Люди первый раз под огнем.
Дай им немножко привыкнуть. Смотри, лежат, и никто и не
думает отходить,— показав на цепь, ответил приезжий.
— Я им, Серго, вчера такое устроил... Пригрозил, что
отберу винтовки и отправлю домой. На Путиловский. Пусть
полюбуются там, какие они борцы за Советскую власть.
И так их, знаешь, прошиб, что обратно в цепь под пулями
шли. Даже перебежек не стали делать...
— Я думаю, что все это только, так сказать, издержки
производства, вернее, его пускового периода...— Серго заду-
мался и не сразу продолжил: — Но важно другое. Старые цар-
ские полки перестают быть боевой силой. И, наоборот, все эти
не нюхавшие пороху рабочие — уже вполне реальная сила, с
которой придется считаться не только генералу Краснову.
— Всю ночь я по поручению комиссара фронта проверял
сторожевые заставы... Даже нельзя сравнить, что делается
в Петроградском полку, с тем, что я нашел здесь,— начал
Немешаев и сразу замолчал. Он понял, что допустил непо-
зволительную бестактность, вмешавшись в разговор людей,
которых вовсе не интересовало его мнение.
Но ни Серго, ни . комиссар отряда не обратили внимания
на бесцеремонное поведение Немешаева.
— Я так и думал. Будущая наша армия выйдет только
из Красной гвардии, а не из них,— показал Серго на серев-
шие вдали фигуры солдат.— Имей в виду еще вот что,— вер-
нулся он к своему незаконченному разговору со Слуцким,—
Владимир Ильич считает, что мы должны наступать и как
можно скорее ликвидировать авантюру Керенского. Конечно,
сюда еще не подброшено многое из того, что может двинуть
против корниловских казаков наш пролетарский Питер. По-
этому, если казаки прорвутся, то им уже готовится встреча.
На этот случай приказано рыть окопы и строить баррикады
на окраинах Питера. Но до этого не дойдет... Мне пора,
товарищи, желаю удачи,— заторопился Серго,— надо еще
у матросов побывать...
Отказавшись от провожатого, Серго неторопливо зашагал
539
к соседней высотке, на которой чернели фигурки делавших
перебежки матросов. Обстрел усилился, но Серго шел так,
словно это его не касалось.
— Кто он? — не выдержал Немешаев.
— Разве не знаете? Это — Григорий Орджоникидзе, «це-
кист>>, в свое время эмиссар Владимира Ильича и нашего
заграничного центра. Погодите,— внезапно замолчал Слуц-
кий и приложился к биноклю.— Так и есть. Казаки снова
открывают артиллерийский огонь.
В рощице, в которой Немешаев не так давно разглядел
казачьих коней, обозначилось движение, что-то грохнуло,
взвился белый дымок, и Владимиру показалось, что снаряд
пронесся над самой его головой.
— Перелет. Из трехдюймовок бьет,— поглядев в взмет-
нувшийся вдали столб земли, сказал Слуцкий.
Тотчас же .слева, со стороны железной дороги, раздался
новый орудийный выстрел, невидимый снаряд с грохотом
прокатился по очистившемуся от туч небу и, ухая, разо-
рвался за взгорьем.
— А это уже бронепоезд,— насторожился Слуцкий.
Казаки что-то готовили. Все еще невидимый бронепоезд,
пристреливаясь, выпустил несколько снарядов по занятым
большевистскими войсками склонам; один из них взметнул
такой гигантский столб черного дыма, что у Немешаева
екнуло сердце.
Не переставая, постреливала и укрывшаяся в рощице ба-
тарея. Снаряды разрывались все ближе, заработали казачьи
пулеметы, в окопах появились раненые и убитые, и Влади-
миру запомнился неизвестный красногвардеец, убитый в де-
сяти шагах от него. Он так и остался сидеть в полуотрытом
окопе с головой, бессильно упавшей на грудь. Черный, неле-
пый котелок почему-то удержался на мертвой его голове, и
даже ружье осталось лежать на бруствере со штыком, обра-
щенным к казакам.
— К атаке готовятся,— крикнул Слуцкий и проворно
спрыгнул в окоп.
Немешаев, не раздумывая, последовал за ним, позади
забухали пушки, и по тому, что около рощицы появились
дымки разрывов, Владимир понял, что в бой наконец всту-
пила и наша артиллерия.
Из рощицы выехали казаки. Некоторое время они строи-
лись и вдруг лавой понеслись на окопы.
Расстояние между окопами и казаками начало стреми-
тельно сокращаться, и уже не в бинокль, а простым глазом
Немешаев различал идущую наметом сотню. Ему мучительно
захотелось выскочить из окопа, убежать, спрятаться, лишь
540
бы не видеть несущихся во весь опор казаков. Замелькали
побледневшие лица красногвардейцев, над ухом раздался
охрипший голос подававшего команду Слуцкого, и эта команда
помогла Владимиру справиться с собой.
— По корниловцам... пальба отрядом... Отряд, пли! —
командовал комиссар, вскочив на бруствер.
Рядом в окопе валялась брошенная винтовка, Немешаев
мгновенно перезарядил ее и, не думая нй о чем, кроме того,
что должен во что бы то ни стало стрелять по скачущим
казакам, защелкал затвором.
Вероятно, до казаков оставалось шагов триста, не больше.
Заблестели клинки, над сотней как бы догоняя ее, рвался
истошный крик, обезумевшие от выстрелов и стремительного
бега кони неудержимо рвались вперед.
И вдруг скакавший впереди конь споткнулся и выбросил
из седла перелетевшего через голову казака; второй шарах-
нулся в сторону и, круто повернув, поскакал обратно; тре-
тий, пораженный пулей, замертво рухнул и придавил всад-
ника; четвертый взвился на дыбы и перемахнул через ка-
наву. ..
— Отряд, пли! — надрывался вернувшийся в окоп Слуц-
кий.— По казакам... отрядом пальба... Пли!
Ухали залпы, Владимир не успевал перезаряжать ружье,
и вот уже атаковавшая окопы сотня смешалась, казаки стрем-
глав соскакивали с коней и бежали вспять, а освободившиеся
от всадников лошади, задрав хвосты, метались вдоль фронта
и падали, сраженные красногвардейскими пулями.
— Товарищи, за мной! — вскочив на бруствер и устрем-
ляясь вперед, выкрикнул Слуцкий.— За мно-ой! За мно-о-ой!
Ур-ра-а! — побежал он, яростно размахивая наганом.
— Ура-а-а!.. Ура-а-а!..— прокатилось над окопами.
Немешаева словно выбросило из окопа, и вместе с такими
же хмельными от первой победы красногвардейцами, чув-
ствуя, как ноги сами поднимают его, он с винтовкой напере-
вес помчался вниз вслед за убегавшими казаками.
Обгоняя Немешаева, по влажной осенней целине, по по-
буревшим жнивьям и истоптанным озимям неслись чудные
люди в котелках и рабочих картузах, в потертых шляпах и
облезших финках, в кургузых пальто и в одних пиджачках,
и, оглянувшись, Владимир увидел, что все склоны Пулков-
ских высот покрыты такими же стремительно преследовав-
шими бегущих казаков темными фигурами красногвардейцев.
Потерявшие всадников лошади носились по полю, остатки
сотни исчезли в роще, а Немешаев все еще бежал с ружьем,
взятым наперевес, и попрежнему не чувствовал своего сде-
лавшегося невесомым тела.
541
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Счастливая случайность спасла Николая Гусева от шты-
ков ворвавшихся в мятежное училище матросов. Непосред-
ственного участия в бою с окружившими училище больше-
вистскими частями он не принимал, хотя и понимал, как не-
лепо сидеть сложа руки. Отказался он и от командования и
руководства обороной отдельных участков осажденного учи-
лища, как это не однажды предлагал ему полковник, при-
сланный вместе с ним из Комитета спасения родины и рево-
люции. Фамилии полковника Николай так и не узнал. Мат-
росы закололи его во время штурма.
Возможно, Николай вел бы себя в этот трудный день
иначе, если бы мятежные юнкера не возмутили его своей
бессмысленной и безрассудной жестокостью.
Пока они пробивались к оружейному складу, подпоручик
был занят тем, что спасал Немешаева от возможного само-
суда. Какой-то юнкер сказал, что захваченный мятежниками
большевистский комиссар тоже юнкер, назвал фамилию Вла-
димира и пригрозил, что его обязательно пристрелят.
— Не возиться же с ним и ждать какого-то там суда.
Помешали мне наши шпаки. А то я бы его давно штыком
пырнул,— недовольно сказал юнкер.
Кто-то окликнул его, и Гусев узнал, что фамилия злоб-
ствующего юнкера — Быков.
Расспросив, где находится арестованный комиссар, Нико-
лай поспешил к нему и успокоился лишь тогда, когда при-
ставил к Владимиру надежную охрану из наиболее миро-
любивых юнкеров и ударниц.
Пока он занимался всем этим, упорствующих пулеметчи-
ков забросали ручными гранатами. Доступ в оружейный
склад был свободен, юнкера перетащили в главное здание
все оказавшиеся на складе пулеметы.
Напротив училища, на противоположной стороне Большой
Гребецкой, стоял разрушенный дом. В развалинах этих, едва
в училище поднялась стрельба, начали собираться любо-
пытные.
Пройдя на второй этаж, где в угловой спальне юнкера
установили пулеметы с расчетом на одновременный обстрел
скрещивавшихся улиц, Гусев выглянул в окно и удивился
тому, как людно стало на недавно пустынной еще Гребецкой.
Выйдя в коридор, чтобы отдать какое-то распоряжение,
он услышал, что на Гребецкой появился большевистский
броневик.
542
Николай решил было перетолковать с полковником и дого-
вориться, чтобы по любопытствующей толпе был открыт пре-
дупредительный огонь в воздух. Но пулеметы в угловой
спальне заработали с такой яростью, что подпоручик содрог-
нулся.
Он бросился к юнкерам и, глянув в окно, отшатнулся.
Безвредные для большевистского броневика пули, разогнав
толпу, оставили на мостовой десятки убитых и раненых.
Тренируемая с детства воля позволила ему досидеть до
конца осады на том самом стуле, который он занял, едва
спустившись вниз. Он даже не переменил позы, когда рядом
убило кого-то из мятежников. Юнкера разбежались, многие
спрятались в находившейся напротив канцелярии квартире
начальника училища, полковник куда-то исчез.
Николай остался один. В раскрытых дверях канцелярии
головой к Гусеву лежал недавно вбежавший и рухнувший
замертво юнкер. Наверху в коридоре после короткой
стрельбы послышался гулкий топот, и Николай понял, что
училище взято штурмом. Выход на Большую Гребецкую был
забаррикадирован, надо было ждать, что победители попадут
в вестибюль не с улицы, а сверху, из захваченного ими вто-
рого этажа.
Все это Николай сообразил с той молниеносной быстро-
той, которая приходит к привыкшему к риску человеку в ми-
нуту смертельной опасности. Он бросился к телефонной
будке и прикрыл за собой глухую дверь. В двери был внут-'
ренний замок. Николай успел вытащить ключ из замочной
скважины и закрыться изнутри.
Первые минуты он стоял, держа наготове круглую фран-
цузскую гранату. Чьи-то тяжелые сапоги топали совсем ря-
дом, через филенки отчетливо доносились голоса, слышался
шум разбираемой баррикады.
На всякий случай он снял телефонную трубку,— звонок
мог привлечь чье-нибудь внимание. Он пробыл в будке до
тех пор, пока сдавшихся юнкеров не вывели на улицу,— по
звукам, проникавшим через тонкие стенки, он мог предста-
вить себе, что делается в училище.
Шум на лестнице и в вестибюле начал затихать. Он осто-
рожно вышел из будки и, оказавшись на лестнице, спросил
у первого попавшегося ему матроса:
— Ты не знаешь, где наши?
— А кто их разберет, кто чей? — отмахнулся матрос и на-
чал взбираться по лестнице.
Николай последовал за ним; со стороны можно было по-
думать, что они поднимаются вместе.
543
Теперь, когда юнкера были выведены из здания, людской
поток устремлялся не с улицы, а, наоборот, с верхних эта-
жей вниз, к выходу. На первой же лестничной площадке под-
поручик попал в толпу спускавшихся с лестницы матросов
и вооруженных рабочих.
— Прощай, браток, я, пожалуй, вернусь на улицу,—
громко сказал Николай поднимавшемуся рядом с ним мат-
росу и остановился.
Толпа подхватила его и вынесла на Большую Гребецкую.
Еще через десять минут он был на Большом проспекте.
Трамваи уже ходили. Он вскочил на площадку первого же
подошедшего к остановке вагона. Ему было все равно, куда
ехать, лишь бы убраться с Петроградской стороны.
Кружным путем он попал на Разъезжую. Дома, кроме
отца и прислуги, никого не оказалось.
— Нина в Царском. И не возвращалась... А Петька...—
Аркадий Сергеевич поперхнулся и смахнул неожиданную
слезу,— даже не знаю, жив ли... Сам видишь, что делается.
Внезапное появление старшего сына он принял как долж-
ное. Он даже не полюбопытствовал, где был Николай, на-
столько его занимали какие-то собственные дела.
— Ты понимаешь, мы делали все, чтобы она осталась
бескровной. И на тебе! Говорят, что восставших юнкеров
уже бросили в Мойку. И в Фонтанку тоже... Это ужасно,
убивают мальчиков, почти детей... А за что? А что сделали
с ударницами? Хорошо, что я настоял — и Нина ушла из
батальона Бочкаревой. Я даже выбросил ее военную форму.
Хватит! Нет, нет, Николай,—схватился он за голову,—
я устал обо всем этом думать. У меня третий день немысли-
мая мигрень, и я не могу ничего больше делать для рево-
люции.
Но ты не думай, что я когда-либо примирюсь с больше-
виками,— продолжал Аркадий Сергеевич.— Даже если они
удержат власть, что, конечно, невероятно. Голод и разруха
задушат их,— повторил он чью-то фразу.— И, наконец, они
никогда не справятся с государственным аппаратом и не на-
ладят его. Следовательно, больше трех дней, максимум не-
дели они не продержатся.. Во всяком случае мы решили не
приступать к работе, пока они у власти или не пойдут на
решительные уступки. Пока что м ы создали комитет. Не-
обходимые средства нам обеспечены, в ближайшие дни
м ы‘ намерены выдать всем чиновникам двухмесячное жало-
ванье. И, конечно, вперед...
«Мы» он произносил как-то особенно, с придыханием,
всячески подчеркивая свою принадлежность к таинственной
и всесильной организации.
544
— Ты не находишь, что все это получится грандиозно? —
увлеченный собственным красноречием, продолжал Аркадий
Сергеевич,— Эти новоявленные министры или наркомы за-
явятся в министерства и застанут там абсолютную пустоту.
Только столы и стулья. Впрочем, у нас еще не решен вопрос
о форме саботажа. Железнодорожники, например, предла-
гают являться, но ничего не делать, бойкотируя самозванную
власть. Но м ы стоим на точке зрения полного и наиболее
принципиального саботажа...
— Позволь, папа, но война не окончена. Если все вста-
нет, то полетят не только большевики, но и вся Россия.
И немцы не преминут захватить ее до Урала, если не
дальше...
— Ну и пусть,— бросил было Аркадий Сергеевич, но спо-
хватился и тут же поправился: — Между нами, мы уже- свя-
зались с Бьюкененом и Нулансом... И даже с Френсисом...
Слушать дальнейшие разглагольствования самовлюблен-
ного отца показалось невыносимым, и Николай, сказав, что
едва стоит на ногах, ушел к себе в комнату.
Когда на следующий день он уходил из дому, отца уже
не было.
Эсер Гоц, с которым под Царским Селом свел Николая
генерал, дал подпоручику адрес конспиративной квартиры, и
она очень пригодилась ему теперь.
Неряшливая, оставленная владельцем квартира эта нахо-
дилась в четырехэтажном непривлекательном доме на углу
Лермонтовского переулка и набережной Фонтанки. Николай
должен был взобраться на третий этаж, позвонить и спросить
Евсея Израилевича. Открывший обязан был ответить, что
хотя обозначенный на эмалированной дощечке зубоврачебный
кабинет и закрыт, но техник работает и может принять сроч*
ную работу.
После этого спрашивающий говорил пароль.
На лестничной площадке не горел свет, в прихожей нуж-
ной квартиры тоже, и Николай даже не понял, кто ему открыл
на звонок. Обменявшись обязательными фразами, он сказал
пароль. Пароль был мудреный, Гоц предупредил, что это вы-
думка Савинкова.
— Что спросил, прощаясь с жизнью, седой Марцефе-
дес? — неловко спросил Николай у смутно вырисовывавшегося
в прихожей военного. Он мучительно стеснялся того, что ему
приходится обращаться к незнакомому человеку с такой за-
ведомой абракадаброй.
— Рабом родился человек, рабом и умер он, и смерть при-
шла к нему как чудный, сладкий сон,— заученной скороговор-
кой произнес положенный отзыв неизвестный, и голос его вдруг
1/а35 Две семьи
545
показался настолько знакомым, что подпоручик чуть не
вскрикнул от удивления.
— Зажгите хоть свет,— раздраженно сказал он.
Неизвестный чиркнул зажигалкой, и в мигающем пламени
ее Николай узнал прапорщика Губкина. Погон на нем не
было, да и все обмундирование было у него солдатское. На
ногах серели нескладные обмотки.
— Вы? Значит, можно без пароля,— бесцеремонно войдя
в переднюю и захлопнув за собой дверь, усмехнулся Николай.
— Да, можна-а,— почему-то на «а», сказал Губкин и про-
пустил подпоручика в комнаты.
— Однако какого черта я должен был нести перед вами
всю эту чушь? — все еще не успокоился Николай, разгляды-
вая при свете зажженной свечи запущенную квартиру.
— Ничего не попишешь, конспирация,— вяло сказал Губ-
кин,— теперь организация серьезная, и приходится делать то,
что приказано...
Николай перешел к делу,— ему надо было перебраться че-
рез фронт и вернуться в Гатчину. Прапорщик обещал отпра-
вить его на надежном автомобиле.
— На нашем,— многозначительно подчеркнул он и сказал,
что сделает это только завтра, а покамест советует подпору-
чику никуда не выходить.
Он отвел Николая в находившуюся в конце квартиры ком-
нату. Должно быть, здесь была детская. На полу и на ни-
зеньком столике валялись сломанные игрушки, на детской
с сеткой кроватке висел забытый подзор.
Отодвинув в сторону трехногую лошадь-качалку и положив
рядом с собой пистолет и ручную гранату, Николай постлал
на пол свою длинную кавалерийскую шинель и, не раздеваясь,
прилег. Он давно привык спать где и как придется.
Утром нарядный автомобиль с иностранным флажком на
радиаторе, благополучно миновав красногвардейские заставы,
доставил Николая и какого-то молчаливого человека в велю-
ровой шляпе и модном пальто колоколом в Гатчину. Кто-то
из попавшихся на глаза казаков помог подпоручику найти
Краснова...
Генерал был в дурном настроении и, даже не расспросив
Николая, как он выбрался из Петрограда, сухо сказал, что
ждал его еще накануне. Тон, которым выговаривал ему Крас-
нов, обидел подпоручика, и он не стал оправдываться.
Но генерал уже спохватился и как ни в чем не бывало
продолжал:
— Плохи наши дела, поручик. Керенский занимается са-
мообольщением. Ночью я был у него, и он, как маньяк, твер-
дит, что сюда идет польская дивизия. Теперь он ведет пере-
546
говоры с Викжелем, грозящим остановить железнодорожное
движение, если большевики не откажутся от власти и не со-
гласятся разделить эту власть с другими партиями... Но все
это такая же чушь, как недавние надежды на Семнадцатый
армейский корпус. Солдаты отказались идти на Петроград, и
корпус безнадежно застрял около Витебска. Ничего не вышло
и из броневых дивизионов. Кроме казаков, у меня никого нет,
да и казаки начали митинговать. Кстати, Керенский зовет на
какое-то особо важное совещание. Пойдете со мной, у мини-
стра-председателя есть какие-то виды на вас... Он несколько
раз спрашивал, не вернулись ли вы из Петрограда, и потому-
то я и выговаривал вам за вашу задержку... Не сердитесь,—
посмотрев на недовольное лицо Николая, сказал Краснов,—
я знаю, что делалось в Питере, и на вас нисколько не
пеняю...
II
Николаю пришлось прождать добрый час, пока наконец
один из адъютантов Керенского не позвал его в гостиную
к бывшему премьеру.
Захватив с помощью казаков Гатчину, Керенский обосно-
вался в пустующем, плохо отапливаемом дворце и занял не-
сколько комнат в половине, принадлежавшей некогда Але-
ксандру Второму.
Гостиная, в которую вошел подпоручик, оказалась не очень
светлой и ничем не привлекательной комнатой, отделанной пе-
стрым чинсом, лакированным английским ситцем, модным
в середине прошлого века. Той же в крупном узоре из цветов
материей была обита и довольно безвкусная мебель, прида-
вавшая гостиной скорее буржуазный, нежели придворный
стиль. В комнате стоял свойственный нежилым помещениям
затхлый запах, и непонятно было, почему Керенский сделал
такой неудачный выбор.
Кончилось или кончалось совещание, носившее, судя 'по
обилию погон, военный характер. Впрочем, в гостиной было и
несколько штатских, одетых в полувоенную одежду людей,
среди которых, кроме примелькавшихся адъютантов бывшего
премьера, Николай узнал ничуть не изменившегося за эти дни,
выбритого и свежего Савинкова.
Совещание проходило бурно,— об этом свидетельствовало
и взволнованное, покрытое пятнами лицо бывшего премьера,
и смятый платок, которым нервно вытирал лоб обычно невоз-
мутимый Краснов, и дергающиеся губы какого-то незнакомого
Николаю, но влиятельного офицера,— иначе бы он не вскаки-
вал с кресла и не прерывал Керенского.
1/з35*
547
Некоторое время Николай молча стоял у входа. Наконец,
пользуясь коротким перерывом в словесной перепалке, которая
шла в гостиной, Керенский обратил на него свой блуждающий
взгляд и, вспомнив о чем-то, рассеянно бросил:
— Явились, поручик? Я давно жду вас. Я просил генерала
откомандировать вас в мое распоряжение. Назначаю вас своим
дежурным адъютантом.
Тотчас же, не обращая внимания на недоуменное лицо под-
поручика, Керенский забыл о нем и яростно обрушился на
нетерпеливого офицера, оказавшегося, как потом узнал Нико-
лай, комиссаром Северного фронта.
— Я еще раз ставлю перед вами вопрос, от решения ко-
торого зависят судьбы России! — делая вздрагивающей рукой
патетический жест, выкрикнул бывший премьер.— Да, да, я
еще раз спрашиваю: возможно или невозможно примирение
с большевиками? Что касается меня,— зачем-то выпрямился
Керенский и неестественным движением засунул руку за пуго-
вицы френча,— то я стою только на одной, раз навсегда вы-
бранной позиции: если хоть один большевик войдет в прави-
тельство, все погибнет...
— И ничего не погибнет,— вскочив с кресла, начал дока-
зывать нетерпеливый комиссар фронта,— власть отрезвит
большевиков. Да-с, отрезвит. И с многоуважаемым Алексан-
дром Федоровичем я позволю себе еще раз не согласиться...
По обрюзгшему лицу Керенского снова пошли пятна, и
Николай понял, что это обращение по имени-отчеству бывший
премьер воспринял как умышленное оскорбление.
Он попытался бросить раздраженную реплику, но нетерпе-
ливый комиссар прервал его на полуслове и, захлебываясь,
продолжал отстаивать свою по меньшей мере парадоксальную
мысль.
— Да, господа, сам Ленин очень скоро поймет, что одно
дело — лозунги, другое — претворение их в жизнь. И я думаю,
что...
— Вздор! — резко перебил его Савинков.— Надо воевать,
а не разговаривать о мире с большевиками. Я сегодня же вы-
еду в польский корпус, поляки нам помогут. Пока же при-
дется отсиживаться здесь, в Гатчине. Сколько дней вы смо-
жете продержаться? — повернулся он к спрятавшему наконец
платок, явно успокоившемуся генералу.
— Да, да, генерал, подтвердите возможность длительной
обороны... против этого красногвардейского сброда,— вме-
шался Керенский и с надеждой остановил свой тяжелый
взгляд на казачьем генерале.
Краснов подумал и сказал, как показалось Николаю,
с ехидною ноткой в голосе;
548
— Под Гатчиной мы имеем только одну сколько-нибудь
стоящую позицию для обороны. Это — наш берег реки Пудо-
сти. Красногвардейцы вряд ли отважатся пойти вброд в такую
погоду, да еще под пулями. Но хуже другое... Казаки отка-
зываются идти на заставы и не берут ни снарядов, ни пат-
ронов. ..
— Заставьте их воевать, генерал! — истерично выкрикнул
Керенский.— Если вы не можете, я сам пойду в казармы и
поговорю с ними.
— Я вам не советую этого делать, господин министр-пред-
седатель,— холодно возразил Краснов.— Казаки возбуждены.
Они могут арестовать вас и выдать большевикам... Настрое-
ние у них после Пулкова не дай господи... Пока не подойдет
пехота, можно ждать любых неожиданностей. Поэтому мы
должны выгадать время... хотя бы ценой перемирия...
— Перемирия? — раздраженно переспросил Керенский.—
Я не могу договариваться с ними, как с равной стороной. Это
ниже моего достоинства, господа... Хотя, если бы они согла-
сились сохранить за мной портфели военного министра и ми-
нистра-председателя, я бы еще мог подумать...
Нездоровое, с набухшими веками лицо его приняло стран-
ное выражение, и Николай вдруг подумал, что Керенский или
совершенно переутомлен и одолеваем нервическим припадком,
или настолько обольщен своими былыми успехами, что ничего
не понимает.
— Как военный, я не считаю возможным обсуждать во-
просы высшей политики. Формирование нового правитель-
ства — это, господа, не моего ума дело. Но как солдат, я на-
стаиваю на перемирии...— повторил Краснов.
Когда совещание наконец кончилось^ приняв решение
войти в переговоры с Викжелем, против чего возражал уже
только один Савинков, Керенский небрежным жестом подо-
звал к себе подпоручика и предложил ему следовать за собой.
Пройдя несколько нежилых покоев, Керенский нетерпеливо
рванул какую-то дверь, и Николай очутился в комнате, в ко-
торую меньше всего рассчитывал попасть.
Это была чья-то вычурная, специфически женская спальня
с огромной двуспальной кроватью в алькове, прикрытом на-
рядным пологом, с кокетливой мебелью и стенами, обитыми
цветастым чинсом. Пышное, просвечивавшее сквозь кружева
пододеяльника одеяло было откинуто, и Николай, вспомнив
разговоры о том, что в Зимнем Керенский тоже спал на кро-
вати бывшей императрицы, удивился странному пристрастию
бывшего премьера.
Впечатление, что здесь живет женщина, усиливал ворох
брошенных на козетку дамских вещей; подпоручику бросился
549
в глаза изломанный красный крест, нашитый на чем-то белом,
вероятно на обязательном для сестер милосердия форменном
переднике.
— Я уверен, поручик, что вы окажетесь достойным оказан-
ного вам доверия,— сказал Керенский, заботливо прикрывая
дверь.— Я принимаю вас в комнате, в которой никто, кроме
моего... гм... близкого... друга... не бывает.
Следы «близкого» друга, о котором говорил бывший
премьер, можно было угадать в не замеченных сначала мело-
чах: брошенной на кровать дамской ночной сорочке в очень
уж ярких лиловых лентах, в рассыпанной на столике пудре,
в скомканном кружевном платочке, забытом на пышном
пуфе...
— Я не верю Краснову,— продолжал Керенский,— он
только и ждет случая, чтобы выдать меня большевикам...
Точно таким же был и Крымов, таков же и Корнилов...
Все они одинаково ненавидят и меня и большевиков. Еще
хуже Савинков. Он любит только себя и охотно пожертвует
и мной и русской революцией, если в этом будет хоть какая-
либо выгода для него... Судя по всему, мне придется оста-
вить Гатчину и проехать навстречу идущим сюда с фронта
верным правительству войскам. Я не знаю, как отнесется
генерал к этому моему отъезду. Поэтому мне очень важно
знать его настроение...
— Извините, господин министр-председатель, я не донос-
чик,— побледнел Николай.
— Вы не поняли меня, поручик,— торопливо поправился
Керенский.— Казаки и чины штаба знают вас. Вы храбрый
офицер, и я хочу, чтобы в эти последние дни, а может, и
часы вы были около меня.
Выполняя поручения Керенского, Николай весь день так
и не покидал угрюмого гатчинского дворца. Вечером быв-
ший премьер опять задержал его. В гостиной, кроме Крас-
нова, был знакомый уже французский генерал Ниссель, при-
ехавший из ставки. Жантильный француз возмутил Николая
еще на памятном совещании в американском Красном Кре-
сте, и подпоручик холодно поздоровался с ним.
Ниссель, должно быть, долго уже сидел у бывшего мини-
стра; разговора их Николай не слышал, но дальнейшая бе-
седа велась в его присутствии.
Как и Краснов, подпоручик в совершенстве знал фран-
цузский язык. Керенский же только с грехом пополам пони-
мал, что ему говорили, и все время вынужден был прибегать
к помощи казачьего генерала.
Француз настаивал на продолжении борьбы с большеви-
ками, обещая самую щедрую помощь союзников.
550
— Mon general *,— сказал Краснов, щеголяя своим безу-
коризненным французским произношением,— должен при-
знаться, что считаю положение безнадежным. Но если бы вы
смогли мне дать хоть один батальон иностранных войск, я бы
’ в два счета привел в порядок гарнизоны и Царского Села и
самого Петрограда.
— Я понимаю вас,— сочувственно откликнулся Ниссель.—
Уверяю вас, что был бы счастлив, если бы со мной оказа-
лась хоть рота наших зуавов. Или — еще лучше — сене-
. гальцев.
— Нет уж, именно сенегальцев. Их эти проклятые «това-
рищи» не разложат,— смакуя, сказал’ Краснов.
— Но ваши казаки такие же дикари...
— Казаки хотят домой. На Дону они будут драться,
а здесь...— Краснов, не закончив, безнадежно махнул рукой.
— Перед вами возбужденная подстрекателями, плохо во-
оруженная чернь. У себя в Париже мы давно отбили у нее
охоту выходить на улицу. В семьдесят первом ей был дан
превосходный урок...
— Эта чернь, к сожалению, показала себя куда боеспо-
собнее петербургских гвардейских полков. И даже моих ка-
заков,— вздохнул Краснов.— Боюсь, что всем нам понадо-
бится очень много усилий, пока мы справимся с ней.
— И тем не менее мы не сможем теперь дать вам ни-
чего, кроме денег и снаряжения. Я должен говорить прямо.
Перебросить в Россию даже несколько батальонов наших или
английских солдат не только трудно, но и рискованно. Но
смогу вас уверить: в борьбе, которую вы начали против боль-
шевиков, мы ваши верные союзники. Ибо победа большеви-
ков — это победа немцев.
— Но если вы заключите мир с Германией? — быстро
спросил Краснов.
— Ив этом случае мы останемся вашими союзниками.
Пока вы против большевиков,— твердо сказал Ниссель.
ш
Было поздно, когда Керенский снова вызвал подпоручика.
— Я хочу, чтобы вы остались дежурить во дворце. При
мне. Утром вас сменят,— сказал бывший премьер.
Керенский говорил обычным повелительным тоном, но
в охрипшем голосе его Николаю почудились заискивающие
нотки.
1 Мой генерал (франц.).
551
— Слушаюсь,— вытянулся подпоручик.
У Керенского было необычно бледное лицо, губы дерга-
лись. Николаю пришлось нести свое необычное дежурство
в примыкавшей к занятой экс-премьером спальне ванной
комнате. Правда, ванна была скрыта в диване, на стенах ви-
сели потемневшие от времени портреты в позолоченном ба-
гете, и с первого взгляда никто не определил бы назначения
этой довольно обширной комнаты.
Положив на крышку редкостного туалетного столика руч-
ную гранату, Николай с трудом втиснулся в резное креслице
и погрузился в то полудремотное состояние, которое обычно
нисколько не мешало ему немедленно отзываться на любой
шорох.
Страхи бывшего премьера были напрасны. За всю ночь
никто не потревожил дежурившего офицера, кроме самого
Керенского, не раз в одной длинной ночной сорочке появляв-
шегося в дверях.
Только под утро кто-то постучал в дверь туалетной ком-
наты и на ломаном русском языке спросил, можно ли уви-
деть господина Керенского. Судя по автомобильным очкам
на спортивном кепи и запыленному лицу, неизвестный при-
ехал издалека.
Николай постучал в дверь, заспанный голос Керенского
ответил не сразу. Только после того, как приезжий назвал
незнакомую Гусеву нерусскую фамилию, Керенский из-за
двери крикнул, что раздет и потому просит подождать.
Минуты через три бывший министр-председатель все
в той же ночной сорочке, но уже заправленной в щегольские
бриджи, выглянул из приоткрытой двери и, кивнув неизвест-
ному, приказал Николаю пропустить его в спальню.
Часовая стрелка на старинных бронзовых часах, стояв-
ших на вычурной тумбочке, близилась к восьми. Подпоручик
отдернул штофные портьеры. Над Гатчиной всходила позд-
няя заря, на розовом небе чернели оголенные ветви веко-
вых лип.
Николай выключил электричество, в комнате на мгнове-
ние стало сумрачно, на бронзовых купидонах, поддерживав-
ших изображавший земной шар циферблат, обозначились
глубокие тени. Под проникшим через окно солнечным лучом
серебряными огоньками вспыхнула ажурная отделка туалет-
ного столика и креслиц, и они вдруг сделались удивительно
невесомыми, как бы вставшими на цыпочки.
Лежавшая на виду ручная граната показалась ненужной,
и, прибрав ее в карман, Николай стряхнул с себя остатки не-
давней дремы.
552
‘ Приезжий пробыл у Керенского добрые полчаса. Раз-
говор велся вполголоса, и подпоручик из-за двойных портьер
не услышал ничего, кроме нескольких ни о чем не говорив-
ших слов.
Проводив раннего посетителя, Керенский приказал Нико-
лаю разведать, что делается в Гатчине.
Ближайшие ко дворцу улицы имели необычный вид.
То здесь, то там чернели коренастые фигуры смешавшихся
с казаками матросов. Кое-где можно было увидеть и оратор-
ствующих рабочих, окруженных внимательно слушающими
донцами. Казаки с подчеркнутым дружелюбием выслушивали
своих вчерашних врагов, засаленные кисеты с махоркой хо-
дили по рукам, слышался грубый, пересыпанный солеными
словечками говор, вспыхивал зычный хохот.
— Мы, господа товарищи, ничего не скажем напротив.
И Керенку могим самолично поймать и предоставить в Смоль-
ный,— говорил казак с потемневшей серьгой в ухе и пунцовым
от загара лицом.
Николай вспомнил, что и серьгу эту и неестественно крас-
ное лицо он видел в сотне, составлявшей личный конвой ге-
нерала Краснова.
— Куда Керенскому против вашего брата, матроса,
идти! — заискивающе подхватил второй.
— А то, может, менку устроим? Вы нам Керенского, а мы
вас тоже ублаготворим,— пошутил кто-то из матросов.
— Чего менять, отдадим задарма. И магарыч нйш,—
смеялись казаки...
Вернувшись во дворец, Николай застал в подъезде уси-
ленный казачий караул. Казаки были знакомые, из конвой-
ной сотни.
— Проходи, вашбродь,— посторонился казак с совершенно
разными глазами: карим и синевато-белым. Позже подпору-
чик сообразил, что у казака было бельмо на левом глазу.
— А вы-то чего здесь?—спросил Николай у заметно
хмельного урядника.
— Так что, вашбродь, Керенского сторожим. Хорунжий
сказывал: сам, мол, генерал, наказывал глядеть в оба, чтобы
не убег,— разоткровенничался знавший Гусева урядник.—
Опять же, гуторят, генерал его на юнкеров менять хочет.
Бают, тыщу, а то и две юнкеров за него дают...
До Керенского подпоручик с трудом достучался. Бывший
премьер закрылся в спальне и долго не отзывался.
— Я этого ждал, поручик,— с горечью сказал Керенский,
выслушав Николая, и на щеках его запрыгали нервные жел-
ваки.— Краснов — лжец и предатель. Наверняка он уже
36 Две семьи
553
сторговался со Смольным. Что ж, история нас рассудит!
Сегодня я выезжаю навстречу верным правительству войскам.
Они — под Лугой. Сюда, в Гатчину, идет и Польский кор-
пус. .. Вы будете ждать меня. Краснов вас не тронет, я на-
значаю вас моим секретным эмиссаром,— залпом выпалил
он.— Я вам верю и уполномочиваю принимать все необходи-
мые решения... Вплоть до смещения с должности самого
Краснова...
С дворцовой площади донесся неясный гул. Керенский
беспокойно прислушался.
— Неужели они ломятся во дворец? Посмотрите, поручик,
что там делается.
Николай глянул на дергающееся лицо бывшего премьера
и вдруг почувствовал какую-то презрительную и все-таки ще-
мящую жалость к этому растерянному, сбитому с толку че-
ловеку, все еще пытавшемуся играть непосильную для него
роль. Повинуясь этому неожиданному и малопонятному чув-'
ству, подпоручик миновал анфиладу дворцовых покоев, спу-
стился вниз и увидел собравшихся перед входом возбужден-
ных казаков.
Вернувшись к расстроенному премьеру, Николай на-
сколько мог деликатней сказал, что за дальнейшую его безо-
пасность не ручается.
— Вам повезло, поручик. Вы оказались свидетелем вели-
чайшей исторической трагедии. Потомки будут завидовать
вам,— истерично выкрикнул Керенский и вдруг обычным го-
лосом сказал: — Ваши казаки все-таки настоящее зверье...
И я их не меньше опасаюсь, нежели буйствующей матросни.
Он прислушался к шуму скопившейся перед дворцом
толпы и, нервничая, простонал:
— Пора! Вы проводите меня, поручик! Только вам одному
я доверяю эту тайну.
Захлебываясь, он рассказал, что один из дворцовых слу-
жителей указал ему прорытый еще при Павле подземный
ход. Дворец имеет только один выход, там казаки и, кажется,
матросы. Но о подземном ходе никто не знает.
— Помогите мне! Возьмите этот узел... и следуйте
за мной,— бросил он с порога.
Он показал на лежавшие на козетке увязанные в про-
стыню вещи; в глаза бросилась вышитая гладью метка с им-
ператорской короной.
— Идемте же,— понизив голос, повторил Керенский и,
убедившись в том, что Николай подхватил узел, уверенно по-
вел его по безлюдным коридорам и галерейкам дворца.
— Тише! Это—здесь! — сверившись с планом, шелестя-
554
щим шепотом сказал Керенский и устремился куда-то вниз
по узкой винтовой лестнице.
Очутившись в подвале и нетерпеливо прикрикнув на за-
мешкавшегося Николая, бывший премьер поспешно прикрыл
тяжелую дверь.
— Проверим, поручик, не обманули ли меня,— сказал он
и, с минуту поколебавшись, нажал на деревянную панель,
которой были обшиты стены.— Нашел! Глядите! — торжест-
вующе воскликнул он после недолгой возни.
Николай услышал легкий звон, словно отдала пружина
башенных часов, и вдруг увидел, как начала отходить в сто-
рону только что еще неподвижная стена.
— Идите за мной, поручик,— ныряя куда-то в темноту,
приказал Керенский.— Задвиньте за собой дверь. Живо! Вы
слышите?— взволнованно спросил он, стремительно удаляясь
вглубь подземного хода.
Сверху доносился тяжелый топот, казаки шарили
во дворце.
Гусев приналёг плечом, стена снова поддалась, но уже
в обратную сторону, кромешная тьма обступила его, и тот-
час же в невидимой руке Керенского заплясал электрический
фонарик.
— Посветите мне, поручик. И погодите, пока я переоде-
нусь,— сказал он, протягивая Гусеву фонарик, и выхватил
из его рук узел.
Он поспешно развязал простыню, и в прыгающем ёвете
фонарика Николай узнал тот самый костюм сестры милосер-
дия, который накануне приметил в спальне.
— Фу, черт, не знаю даже, где здесь перед и где зад,.—
путаясь в юбках, нервничал Керенский.
Глаза постепенно привыкли. Подпоручик различал уже
каменные, старинной кладки своды подземного хода, гранит-
ные плиты, устилавшие уходивший вниз пол, чахлые поросли
прозрачных грибков, которыми проросли подпиравшие своды
черные балки. Пахло сыростью и сладковатым запахом
гнили,— подземным ходом давно никто не пользовался.
— Ну как, не очень заметно?— беспокойно спросил Ке-
ренский, неумело завязывая какие-то тесемки.
— Нет, отчего же,— поспешил успокоить его подпоручик.
В перебегающем луче видна была немолодая женщина с ис-
тасканным, обрюзгшим лицом в неловко сидевшем на ней,
почему-то более длинном спереди сером платье и накрахма-
ленной косынке, закрывавшей уши и лоб.
— Пройдите на всякий случай вперед,— приказал Ке-
ренский.
36*	555
Местами проход настолько суживался, что Николай ка-
сался локтями осклизлых стен. Кое-где приходилось переби-
раться через груды осыпавшегося камня. Спуск скоро пре-
кратился, и под ногами оказался пологий, хотя и неровный
от расшатанных плит пол. Наконец начался небольшой
подъем. Еще немного, и несколько расшатанных ступенек
привели к обитой ржавым железом двери.
Открывавшаяся внутрь дверь была заложена прогнившим
засовом, выпавшим из изъеденных ржавчиной скреп. Открыть
дверь было нетрудно, но сразу же, как дождь, посыпалась
какая-то труха, и Николай не удивился, что прозеленевшая
ручка осталась в руке.
За дверью находилась пещера. Выглянув, подпоручик
узнал широко известное петроградцам Серебряное озеро и по-
нял, . что подземный ход вывел их в знаменитое «Эхо». Аку-
стические свойства искусственной пещеры и обусловили ее
название. -
— Меня ждет автомобиль,— раздвигая разросшиеся на бе-
регу кусты, сказал Керенский.— Я попрошу вас, поручик, от-
править эту телеграмму. Но не раньше, чем вы убедитесь
в моем отъезде.
Он порылся под фартуком и протянул смятую четвер-
тушку бумаги.
«Ставка, генералу Духонину, военная, вне всякой оче-
реди,— торопливо прочел Николай.— Ввиду отъезда моего
в Петроград предлагаю вступить в исполнение должности
верховного главнокомандующего».
«Позвольте, но ведь вы собирались ехать навстречу вой-
скам»,— чуть не сказал Гусев, но во-время спохватился.
— Меня ждут,— шепнул Керенский, показывая на длин-
ный автомобиль, чернеющий на запорошенной поляне. Пока
они выбирались из дворца, погода переменилась и первый
енежок странно преобразил безлюдный дворцовый парк.
— Кажется, никого,— оглянувшись по сторонам, вздох-
нул Керенский и очутился около автомобиля с такой быстро-
той, что подпоручик удивился.
В огромней гоночной машине слева от шофера сидел не-
известный, потревоживший перед рассветом бывшего премьера.
— Революция не забудет того, что вы мне сделали, по-
ручик. Поздравляю вас полковником,— обращаясь к Нико-
лаю, величественно сказал Керенский и, подобрав юбки,
стремительно влез в рванувшийся с места автомобиль.
Затрепетавший на радиаторе флажок показался Гусеву
знакомым; Николай вспомнил, что точно.такой же был и на
машине, на которой он сам приехал в Гатчину.
556
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
I
До Гатчины оставалась еще добрая треть пути, когда лег-
ковой автомобиль,, в котором на откидном сиденье устроился
Немешаев, догнал высланных из Смольного солдат Финлянд-
ского полка. Кроме них, в сводный отряд вошли красногвар-
дейцы и полевая батарея. Отряд шел для занятия послед-,
него опорного пункта мятежных казаков.
Двигаться вместе с колонной Прокофий Иванович не за-
хотел. Соединиться с Гатчиной по телефону ни из Петро-
града, ни с пути не удавалось; что происходит в этой послед-
ней штаб-квартире Керенского, было неизвестно, и Владимир
не мог не одобрить предусмотрительности комиссара фронта:
вслед за легковым автомобилем по шоссе с шумом шли три
огромных грузовика с матросами, и на каждом наготове,
с вложенными в приемник лентами стояли пулеметы. *
Боясь напороться на казачью заставу, Пахомов пропустил
один из грузовиков вперед, двум же остальным приказал
следовать позади.
Легкий морозец подсушил размокшее было шоссе. Уши
пощипывало, но щеки у Владимира го'рели, и он не чувство-
вал холода. Кроме торчавшего из кобуры нагана, Прокофий
Иванович захватил с собой карабин. Решив во всем подра-
жать ему, Немешаев раздобыл у пулеметчиков такое же ко-
роткоствольное, но увесистое ружье.
Когда автомобиль миновал растянувшуюся по шоссе ко-
лонну, сидевший рядом с Прокофием Ивановичем подполков-
ник Муравьев достал из заднего кармана брюк пистолет
и переложил его в шинель, поверх которой на ремне'висела
колодка с маузером. Приметив необычное поведение коман-
дующего, Немешаев насторожился. Он решил, что им не ми-
новать стычки с казаками, и живое воображение его не раз,
пока они ехали, рисовало волнующую картину начавшейся
в лесу схватки.
Он видел уже срубленные, наваленные друг на друга де-
ревья, перегораживавшие дорогу. Вот матросы, ругаясь, раз-
бирают завал. Соскочив на землю, Владимир ухватился за ого-
ленные ветки распластанной на шоссе березы: мерзлые,
скользкие, они выскакивают из озябших пальцев. Неожи-
данно из перелеска раздаются выстрелы. Это — казаки. Спе-
шенные, они притаились в лесу и теперь атакуют машины.
Их много, видно, как вспыхивают огоньки выстрелов, рядом
с Владимиром падают раненые и убитые...
Неожиданно идущий впереди грузовик круто остановился.
«Казаки»,— решил Немешаев и .схватился за карабин.
557
Но на Прокофия Ивановича внезапная остановка не про-
извела почему-то никакого впечатления.
— Чего это они там? — лениво спросил он и, не спеша
выбравшись из автомобиля, направился к остановившемуся
грузовику.
Владимир поспешно последовал за ним.
Дорогу перегораживали две рослые березы, сваленные
вершинами друг к другу. Но засека была сделана настолько
небрежно, что грузовик, дав газ, легко проехал по ветвям.
Вслед за ним внезапное препятствие преодолели и остальные
машины.
Беспечность казаков поразила Владимира. Даже у въезда
в город не было казачьего патруля, и машины, миновав ба-
стионы, на полной скорости подъехали к ярко освещенному
дворцу. Несмотря на поздний час, на площади толпились
солдаты..
— Где комендант?— спросил с автомобиля Пахомов.
— Пожалуйте сюда, вашскородь! — приняв его в темноте
за офицера, ошалело метнулся какой-то солдатик.
Большую часть поспешно выгрузившихся матросов Про-
кофий Иванович оставил на площади, остальным приказал
следовать за собой.
Из приоткрытой двери комендантской падал желтый свет.
Какой-то офицер вышел на шум, Владимир различил на нем
погоны прапорщика.
— Так что, вашскородие, их благородие господин комен-
дант,— пояснил провожатый, все еще принимая Пахомова
за офицера.
— Вы комендант дворца?— строгим голосом спросил
Прокофий Иванович.
— Так точно! — щелкнул каблуками прапорщик. Заспан-
ное лицо его было растерянно, глаза недоуменно шарили
по столпившимся у входа матросам.
— Я — от Военно-революционного комитета. Где Керен-
ский?
— Они отбыли-с,— не сразу сказал комендант. Он все
еще не соображал, что за машины подъехали ко дворцу.—
Виноват, товарищ комиссар! Сбежал Керенский... А куда,
неизвестно.— Он наконец понял, кто потревожил его так
поздно.
—. А казаки где? — продолжал Прокофий Иванович.
— В кирасирских казармах закрылись. Спят после ми-
тинга. Постановили — за Керенского не драться,— доложил
пришедший в себя комендант и торопливо объяснил: —
Я во дворец от гарнизона назначен. А гарнизон, товарищи,
целиком на вашей стороне. Конечно, казаки нас разоружили,
558
так что выступить мы не смогли. А так, сколько ни настаивал
Керенский, не только солдаты, но и мы, офицеры, отказались
идти к Царскому... И держали полный нейтралитет...
— Нейтралитет,— грубо передразнил его из темноты кто-то
из матросов.— Знаем, чего вы держали... Ждали небось,
пока генералы верх возьмут.
— Я сам, товарищи, интернационалист... Конечно,
по убеждению. Но все-таки...— забормотал прапорщик и тру-
сливо попятился к двери.
— Краснов во дворце? Ведите-ка нас к нему,— взглянув
на залитые светом окна, перебил его Пахомов.
— Слушаюсь! — засуетился комендант.
Заскочив вперед, он провел неожиданных посетителей
через низкое, сводчатое помещение, повел по каким-то двор-
цовым покоям, раза два заставил подняться и спуститься по
лестнице и остановился у, высоких дверей, за которыми слы-
шались гул голосов и звон посуды.
— Они здесь офицерское собрание устроили... Казачьи
офицеры. И генерал с ними... Только вход с другой стороны.
А эти двери заперты...
— Давай, ребятки, поднажмем,— навалившись на двери
попросил матросов Прокофий Иванович.
Открывавшиеся внутрь двери поддались, и, взяв карабин
на изготовку, Владимир вслед за Пахомовым вошел в пере-
полненный офицерами зал. Матросы шли следом, он чувство-
вал их жаркое дыхание. Оказавшийся рядом с Прокофием
Ивановичем подполковник Муравьев вдруг оживился и, рас-
талкивая офицеров, поспешил к богато сервированному столу,
стоявшему у дальней стены.
— Господа офицеры! Позвольте пройти! Господа офи-
церы! — ожесточенно работая локтями, нетерпеливо говорил
Муравьев.
Офицеры посторонились и покорно очистили проход, с не-
доумением глядя на бесцеремонных незнакомцев.
Во главе длинного, заставленного бутылками и посудой
стола сидел единственный в зале генерал, немолодой, черно-
бородый, среднего роста человек с красивым, но неприят-
ным лицом. Глаза его воровато бегали, тонкие губы были
сжаты.
— Чем могу служить?— приподнимаясь из-за стола,..
учтиво осведомился он.
— Генерал Краснов?— протолкнувшись вперед, нетерпе-
ливо спросил Прокофий Иванович.
— Так точно, я.
•— А начальник штаба где?
559
— Прошу вас,— представил Краснов сидевшего по пра-
вую его руку кавалерийского полковника настолько непри-
метной внешности, что Немешаев почти сразу начал путать
его с другими полковниками, находившимися в зале.
— Я, стало быть, член Военно-революционного комитета.
И от имени Петроградского совета и так далее... считайте
себя арестованными. И всех ваших офицеров,— не очень
складно, но решительно сказал Прокофий Иванович и, сбро-
сив с плеча карабин, оперся на него.— А вот он, подполков-
ник Муравьев, командующий нашим фронтом^ отвезет вас
в Петроград,— добавил он, в упор глядя на генерала.
Среди офицеров возникло замешательство.
— Это безобразие! Как вы смеете! Генерал командует
корпусом, а. вы...— выкрикивал какой-то есаул, пробираясь
к столу.
Зашумели и остальные офицеры.
— Ну и дисциплина у вас, генерал! Шумят, как ново-
бранцы,— усмехнулся Пахомов.
— Перестрелять их! — выскакивая вперед, хрипло предло-
жил хорунжий и схватился за кобуру.
— Немецкие наймиты! Предатели! — раздалось в толпе.
Послышалась площадная брань.
.— Идемте за казаками, господа,— предложил кто-то.
Щелкнув затвором и загнав патрон в дуло, Владимир
угрожающе поднял карабин и заметил, как, не сговариваясь,
такие же короткие и точные движения проделали и остано-
вившиеся в дверях матросы.
— Гатчина-то у нас. И ежели стрелять начнете, навряд
кто из вас выйдет отсюда живым. Посмотрите на двери,—
не повышая голоса, сказал Прокофий Иванович.
Немешаев подумал, что идущему в Гатчину сводному
отряду понадобится еще добрых два часа, чтобы голова ко-
лонны могла войти в город, и подивился уверенности, кото-
рой была полна крепкая, словно отлитая из чугуна фигура
старого токаря.
— Господа офицеры, прошу сохранять спокойствие. Я под-
чиняюсь силе, чтобы не проливать ненужную кровь,— срываю-
щимся голосом сказал Краснов. Выхоленная рука генерала то
расстегивала, то снова застегивала воротник кителя, волнение
душило его.
Он попросил оставить офицерам холодное оружие.
— -Иначе казакам показаться нельзя будет, высмеют,—
удручённо сказал он и, получив согласие Прокофия Ивано-
вича, первый положил на стол свой пистолет.
Поручив Немешаеву собрать сдаваемое оружие и перепи-
560
сать сдавшихся офицеров, Пахомов куда-то исчез. Ушел рас-
порядиться расквартированием прибывающего отряда и Му-
равьев. .
Облюбовав* свободный столик, Немешаев принялся за вы-
полнение трудного поручения. Тотчас же среди самих офице-
ров отыскались добровольные помощники.
Один из сдавшихся принес чернила и ручку с пером. Вто-
рой, вооружившись линейкой, разграфил развернутый лист
бумаги. Третий взял на себя наблюдение за порядком и по-
хозяйски покрикивал на нарушающих очередь офицеров.
— Господа, подходите по одному... Куда вы без очереди,
хорунжий? Потрудитесь занять свое место, сотник! — все время
слышался его вернувший прежнюю уверенность голос.
Прислуживавшие за буфетом вестовые притащили ящик
из-под папирос, и в этот ящик Немешаев сбрасывал револь-
веры и пистолеты, которые с непонятной старательностью и
торопливостью сдавали ему вставшие в хвост офицеры.
Офицеров в зале оказалось свыше сотни, возня с ними за-
няла часа два и порядком утомила Владимира.
— Я полагаю, господа, что теперь можно и закусить,—
обращаясь к офицерам, предложил вернувшийся в зал Му-
равьев.— Где генерал? Зовите его сюда! Прошу вас, ваше
превосходительство, занять ваше место.— Он галантно осво-
бодил стул для появившегося в дверях Краснова.— Комиссар,
идите к нам, вы ведь тоже не обедали,—окликнул он кончив-
шего писать и уже прячущего списки Немешаева.
— Спасибо, чего-то не хочется,— угрюмо отказался Вла<
ди мир, отходя к матросам.
— Как вам угодно. Была бы, как говорят, честь предло-
жена,— не без обиды в голосе сказал Муравьев, но тотчас же
забыл о Немешаеве и, наполнив бокалы, чокнулся с гене-
ралом.
Соблюдая привычное старшинство, офицеры рассажива-
лись за столом. Места не хватило, и вестовые начали сдвигать
столики. Появилось шампанское, хлопнули пробки, и Неме-
шаев и не заметил, как из зала исчезли выпровоженные Му-
равьевым матросы.
Теперь за столом стало и вовсе непринужденно. Муравьев
охотно и много пил, но, видимо, не пьянел и только делался
еще бледнее, чем обычно.
— Значит, за мир, господа! — чокнулся он с окружив-
шими его офицерами. Он начал вспоминать бой под Пулко-
вом, и тон, которым он говорил об этом, был такой, словно
разбиралось проведенное учение.
561
II
Чем дальше, тем больше не нравилось Владимиру заигры-
ванье Муравьева со сдавшимися офицерами, преувеличенное
внимание, оказываемое им Краснову, и весь этот типичный
для офицерской пирушки характер, который стал принимать
начавшийся так поздно обед.
Муравьев старался подчеркнуть, что он, мол, хотя и связался
со Смольным, но остался прежде всего кадровым офицером
и здесь, за столом, чувствует себя как нельзя лучше...
Почуяв в Муравьеве настоящего барина, вестовые в белых
нитяных перчатках забегали вокруг стола, жонглируя нагру-
женными сверх меры подносами; серебряные ведерки сменяли
одно другое; панибратствуя со сдавшимися казачьими офи-
церами, подполковник с сочным хохотком рассказывал фри-
вольные анекдоты...
Только появление в зале вернувшегося из города Проко-
фия Ивановича заставило Муравьева с явной неохотой встать
из-за стола. Приход не очень приветливого большевистского
комиссара оказал свое действие и на засидевшихся за столом
офицеров, и Немешаев порадовался тому, с какой быстротой
опустел только что переполненный зал.
— Ты вот чего, друг мой ситцевый,—сказал Прокофий
Иванович, вызвав Немешаева в коридор.— Сейчас мы с Му-
равьевым проедем в Царское и оттуда в Питер. Отвозить ге-
нерала средь ночи в Смольный и неохота и риск. Займись-ка
ты с утра этим делом...
Понизив голос, он растолковал Владимиру, куда и кому
надлежит сдать арестованного генерала, и, обещав выслать
к утру автомобиль, прошел в зал, чтобы предупредить
Краснова.
Не боясь показаться невежливым, Немешаев ввел в зал
усиленный матросский караул и напомнил побагровевшему
от обиды генералу, что он все-таки находится под арестом
и не волен распоряжаться собой.
Уснуть, и то в полусидячем положении на узком диванчике
в комендантской Владимиру, пришлось только под утро. Не-
смотря на неудобную позу, спал он на редкость крепко и, про-
снувшись, почувствовал себя вполне отдохнувшим.
Обещанный Прокофием Ивановичем автомобиль запоздал.
Было уже десять часов утра, когда Немешаев, посадив впе-
реди матросов, занял место рядом с генералом.
Площадь перед дворцом была полна солдатами и красно-
гвардейцами'прибывшего наконец отряда. Появление Крас-
нова вызвало озлобленный ропот.
— Раскатывают тоже...
562
— К стенке этих, генералов надо, а не в автомобилях
возить...
Перед автомобилем неохотно расступались, растерявшийся
шофер напрасно налегал на пронзительно орущий клаксон;
выбраться на свободную от толпы улицу оказалось настолько
трудным, что Владимир всерьез обеспокоился.
Неожиданно какой-то солдат, прорвавшись к автомобилю,
вскинул ружье и едва не выстрелил в побелевшего генерала.
— Да ты очумел, что ли? — заорал на солдата Чуркин,
верткий и ухватистый матрос, еще накануне понравившийся
Немешаеву своей ловкостью и смышленостью.— Сам видишь,
в Смольный везем. Самому Ленину предоставить должны,
а ты — стрелять.
Солдат неохотно опустил винтовку, толпа оттеснила его,
и автомобиль благополучно выехал нд шоссе.
Ночью, ближе к рассвету, падал снег, преобразивший
вчера еще унылый осенний пейзаж. Уходили вдаль покрытые
нетронутым снегом поля, лишь кое-где исчерченные коричне-
вым пунктиром протоптанных тропинок. Заснеженным, сразу
принарядившимся елочкам, казалось, не хватает только во-
сковых свечек и ватного деда Мороза, чтобы попасть куда-ни-
будь на сочельник. Срезанные пушистыми хлопьями, выгля-
девшие удивительно хрупкими ветви как будто висели в воз-
духе — настолько сливались с зимним небом серовато-мело-
вые стволы берез. В безмятежной тишине как бы растворялось
мерное постукиванье мотора, и уже странно было вспоминать,
что еще недавно у входа во дворец бушевала озлобленная
толпа.
— Вы офицер? Или вольноопределяющийся?— отойдя
от пережитого испуга, внезапно спросил Краснов.
— Я юнкер,— думая о чем-то другом, машинально ответил
Немешаев.
— Юнкер? Но почему же 'вы с ними?— удивился генерал
и перешел на французский.— Вы, конечно, говорите по-фран-
цузски?— спросил он.
— Не очень свободно, но во всяком случае все понимаю,—
не подумав, по-французски же ответил Немешаев.
— Вот и отлично. Теперь мы можем с вами говорить без
того, чтобы нас подслушивало это хамье,— обрадовался Крас-
нов, одними глазами показывая на сидевших впереди матро-
сов.— Удивляюсь, как вы можете мириться со всем этим кош-
маром! Я могу понять.еще подполковника Муравьева. Он
всегда был авантюристом и готов был якшаться с любым
сбродом. Но вы — юнкер. Из хорошей семьи. И вдруг в та-
кой компании. Впрочем, я вас не осуждаю, мой друг. Я сам
возился с Керенским, хотя не могу без содроганья думать
563
о нем. Между нами, я хотел его арестовать, но он улизнул.
Я рассчитывал выменять его у большевиков на... беспрепят-
ственный уход моего корпуса из Гатчины. Ничего не поде-
лаешь, на войне как на войне. ..Ис этой точки зрения вы,
может быть, и правы. Покамест не возьмутся за ум союзники
или не придут немцы, нам, мой друг, придется ладить с лю-
бым жидовским комиссаром или вообразившими себя «персо-
ною грата» мастеровым и матросом...
— Я помощник комиссара фронта и должен напомнить
вам, что вы, как арестованный, не имеете права ни с кем раз-
говаривать. Даже со мной,— покраснев, по-русски сказал Не-
мешаев.
Генерал замолчал и обиженно отодвинулся. Всю дорогу
до Смольного они молчали. Миновав красногвардейские по-
сты, установленные теперь не только в подъезде, но и на каж-
дой площадке широкой лестницы, Владимир привел Краснова
на третий этаж и с удовольствием сказал матросам, стояв-
шим на часах у указанной Пахомовым комнаты:
— Примите арестованного генерала, товарищи!
Стоявший к нему спиной огромный, плечистый матрос
обернулся на голос, и Владимир узнал знакомого,— именно
ему он был обязан шинелью.
— Признал?— просветлел Панфилов, протягивая руку.—
А я уж думал, не скоро встретимся... В одном Смольном
народу тыщи...
Немешаев поежился от железных пальцев матроса и объ-
яснил, что доставленный, им генерал и есть тот самый Крас-
нов, который наступал из-под Гатчины.
— Давай, давай, браток! — одобрительно закивал ма-
трос.— И не сомневайся, никуда твой генерал не денется. Со-
храним в целости. Пущай входит. У нас тут всякие сидят.
Даже великий князь есть. Павел Александрович. Так что уж
компания твоему генералу подберется. А за компанию завсе-
гда веселей... А ну, иди! — свирепо напустился он на Крас-
нова, и тот, к удивлению Владимира, жалко втянул в плечи
свою самоуверенную голову и покорно шмыгнул в приоткры-
тую дверь.
Конец первого тома
ОГЛАВЛЕНИЕ
КНИГА ПЕРВАЯ
Часть	первая................................................. 9
Часть	вторая..............................................  107
Часть	третья ..............................................  268
КНИГА ВТОРАЯ
Часть первая.................................................365
Часть вторая...............................................  478
К ре млев Илья Львович
БОЛЬШЕВИКИ
Том первый. Две семьи
Редактор Af. С. Пенкин
Художник В. И. Коган
Худож. редактор В. И. Морозов
Техн, редактор В. Г, Комм
Корректор Е. И. Краснюк
Сдано в набор 24/П 1956 г. Подписано в
печать 29/XI 1956 г. А 12180. Бумага бОХЭг1/.,*.
Печ. л. 35,5 (35,5). Уч.-изд. л. 33,6. Тираж
30000 (2-й завод 15001—30000). Зак. 2397.
Цена И р. 25 к.
Издательство «Советский писатель»
Москва, К-104, Б Гнездниковский пер., 10
Типография № 2 Управления культуры
Ленгорисполкома.
Ленинград, Социалистическая, 14
Издательство просит читателя дать отзыв как о со-
держании книги, так и об оформлении ее, указав свой
точный адрес, профессию и возраст.
Библиотечных работников издательство просит ор-
ганизовать учет спроса на книгу и сбор читательских
отзывов.
Все материалы направлять по адресу: Москва, К-104,
Б Гнездниковский пер., 10, издательство «Советский
писатель».