/
Автор: Дюма А.
Теги: художественная литература роман собрание сочинений
ISBN: 5-7685-0027-8
Год: 1993
Текст
19
Scan Kreyder - 05.06.2015
STERLITAMAK
АЛЕКСАНДР
ДЮМА
Собрание сочинений
в тридцати пяти
томах
ТОМ
ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ
ALEXANDRE
DUMAS
LACOMTESSE
DECHARNY
PARIS
АЛЕКСАНДР
ГРАФИНЯ
ДЕШАРНИ
части первая,
вторая, третья
ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ФИРМА “ДАЙДЖЕСТ”
МОСКВА 1993
ББК84.4Фр
Д96
Перевод с французского
Составитель А.В.Кукаркин
Художник Б.А.Белкин
Текст с незначительными
сокращениями и исправлениями
печатается по изданию:
Полное собрание романов
Александра Дюма (отца).
Издательство П.П.Сойкина, 1910
„ 4703010100-027„
Д”^19(б^93—П°ДПИСНОе
ISBN 5-7685-0027-8 (т.19)
ISBN 5-7685-0003-0
© А.Кукаркин. Составление, 1993
© В.Белкмн. Художественное оформление, 1993
Трактир у Севрского моста
риступая к новому рассказу, просим читателя вспомнить то,
что он прочел во второй части романа “Анж Питу” в главе
“Ночь с 5-го на 6 октября”.
Процитируем самые важные строки этой главы:
“ В три часа в Версале было тихо. Национальное Собрание, успокоенное
последними донесениями своих приставов, мирно разошлось в уверен-
ности, что спокойствие не будет нарушено. Но расчет оказался невер-
ным.
Обычно в народных волнениях, предшествующих восстаниям, на-
ступают перерывы, когда спокойствие кажется восстановленным. Как
правило, это обманчивая тишина.
За людьми, возглавлявшими волнения, скрываются другие,
ожидающие, чтобы был сделан первый шаг. Тогда эти тайные воз-
будители страстей растворяются в толпе, возобновляют затихшее ее
движение и доводят до крайностей, ужасающих тех, которые его на-
чали и остановились, посчитав цель достигнутой”.
В книге, откуда мы цитируем эти строки, были названы три чело-
века из числа тайных руководителей восстания.
Введем в повествование еще одно лицо, встреченное нами у две-
рей вышеназванного трактира. Лицо это, пока что не упомянутое
нами, сыграло слишком видную роль в роковую ночь, чтобы его не
вспомнить.
Человек лет сорока пяти — сорока восьми, одетый как простой
рабочий, в панталонах, частью скрытых кожаным фартуком с карма-
нами по бокам, в толстых серых чулках, в башмаках с медными пряж-
ками, шапке мехом наружу, походившей на нижнюю часть уланского
кивера. Из-под нее топорщились густые волосы с проседью; быстрые
умные глаза смотрели из-под нависших бровей. Невысокого роста, этот
человек был отлично сложен, и если бы не загар и копоть, свидетельст-
вующие о работе в кузнице, то мы бы заметили, что руки его изящны.
Он стоял на пороге трактира у Севрского моста, опираясь на дву-
ствольное ружье, украшенное инкрустацией и клеймом Леклера, изве-
стного в ту пору оружейника.
Вы спросите, откуда у рабочего столь изысканное ружье? Ответим
на это: во время восстаний или бунтов прекрасное оружие оказывается
не только в белых руках аристократии.
Человек этот час назад вернулся из Версаля. На вопросы
трактирщика, подавшего ему бутылку вина, что там происходит, он
ответил, что королеве сопутствовали король и дофин, они выехали
около полудня, решившись наконец перебраться в Тюильри, и это дает
некоторую гарантию, что Париж не станет более нуждаться в хлебе,
раз булочник, его жена и подмастерье будут среди населения, и, нако-
нец, что тут он стоит в ожидании королевского кортежа.
Он вроде бы хотел видеть королевский поезд, но чаще обращал взор
в сторону Парижа, нежели Версаля, и это позволяло предположить, что
незнакомец не совсем откровенно сообщил трактирщику о своих наме-
рениях.
По прошествии нескольких минут вдали показался человек, оде-
тый также ремесленником, по-видимому той же профессии. Он тяжело
шагал, утомленный дальней дорогой.
Был он не старше первого незнакомца, лет сорока, как говорят в
простонародье, с хвостиком.
Незнакомец посмотрел на него с каким-то странным выражением,
словно пытаясь с первого взгляда проникнуть в самое сердце.
Когда рабочий, шедший из Парижа, приблизился шагов на двад-
цать, тот, кто стоял на пороге трактира, вошел внутрь, сел к столу, где
стояла поданная ему бутылка, наполнил вином стакан и, воз-
вратившись с ним к двери, крикнул:
— Эй, приятель, время суровое, дорога дальняя, выпей вина! Со-
греешься и подкрепишься!
Пришедший оглянулся, убеждаясь, что это предложение сделано
ему.
— Вы это мне говорите? — спросил он.
— Кому же еще, если вы один?
— И предлагаете стакан вина?
— Отчего нет?
— А!
— Не одной ли мы профессии?
— Все могут быть одной и той же профессии, — ответил
пришедший, — главное — отличить собрата от мастера.
— Ну и отличим, если выпьем еще по стакану и поболтаем!
— Пожалуй, — сказал рабочий, входя в трактир.
Там он взял стакан, посмотрел вино на свет, как бы сомневаясь; но
тот, кто пригласил, и себе налил полный стакан.
10
—- Ну, — сказал он, — чокнемся?
— Охотно. За народ! — он явно насторожился, ожидая ответа.
— Черт возьми! — воскликнул пригласивший. — Вы правы, за
народ!
Залпом он осушил стакан и вытер губы рукавом.
— Э, да это бургундское! — сказал пришедший из Парижа.
— И выдержанное, не правда ли? Мне советовали его взять, когда
я проходил мимо. Зашел и взял, и не раскаиваюсь. Посидим, приятель,
бутылка еще не пуста, да и погреб рядом.
— Что вы тут делаете? — спросил пришедший.
— Я из Версаля и жду королевский кортеж, чтобы сопровождать
его в Париж.
— Какой кортеж?
— Королевский. Король, королева и дофин направляются в
Париж, а с ними — рыночные торговки, две сотни членов Националь-
ного Собрания и конвой национальной гвардии во главе с Лафайетом.
— Король решился ехать в Париж?
— А что ему остается?
— Я так и полагал, когда сегодня в три часа утра поехал в Париж.
— Ах, вы, оказывается, выехали из Версаля в три часа утра?
— Да. Очень интересно было узнать, что будет с буржуа. Работа
прежде всего. Жену и детей нужно кормить, в особенности теперь,
когда не станет королевской кузницы.
Незнакомец игнорировал намек.
— И насколько спешное дело призывает вас в Париж? — допыты-
вался он.
— Должен признать, спешное по-видимому, и, кажется, хорошо
оплаченное, — прибавил рабочий, хлопнув себя по карману. — Деньги
мне выдал слуга, лакей-немец, так что я и расспросить его не мог. —
Рабочий засмеялся, открыв два ряда черных испорченных зубов.
— А что за работа так хорошо оплачивается? — продолжал рас-
спросы незнакомец. — Наверное, нелегкая?
— Да уж не простая.
— Секретный замок, а?
— Потайная дверь!.. Представьте целый дом внутри другого дома;
уж верно, были причины его таить, не правда ли? Да, дом есть и дома
нет! Звонят, прислуга отворяет. “Господа дома?” — “Нет” — “Как —
нет, когда они у себя!” — “Ищите, если так”. Не тут-то было, не
найдешь! Железная дверь в толстой каменной стене замаскирована
дубовым деревом; от обычной стенки не отличить.
— А если ударить?
— Ба! На железе необходимый слой дерева, как раз настолько,
чтобы звук был везде одинаков. Тук, тук, тук... Я, когда сделал, сам
найти не смог.
— Где же это вы так сработали?
— В том-то и вся штука!
11
— Не хотите сказать?
— Не могу, потому что не знаю.
— Что, вам завязали глаза?
— Ну да! У заставы ждала карета. Спрашивают: “Вы такой-то?”
Отвечаю: “Я”. — “Мы вас ждем, садитесь”. — “Куда едем-то?” —
“Садитесь, садитесь”. Сел. Мне завязали глаза. Ехали полчаса, затем
отворилась какая-то дверь — большая дверь; на первой ступеньке я
оступился, затем поднялся на десять ступеней вверх и вошел в коридор.
Нас встретил немец-лакей, он сказал моим проводникам: “Хорошо, вы
свободны”. Снял с меня повязку и показал, что нужно делать. Я и
принялся как добросовестный мастер. Заплатили мне чистым золотом,
снова завязали глаза, усадили в карету, привезли на то место, откуда
взяли. И все тут.
— И вы ничего не видели? Хоть краем глаза? Черт, что за повязка
такая, чтобы нельзя было подсмотреть чуть-чуть... Да полно вам,
признайтесь, что-то вы все-таки видели, — настаивал незнакомец.
— Знаете, коща я оступился, то сумел немного сдвинуть повязку.
— И тогда? — с живостью спросил незнакомец.
— Увидел только аллею с левой стороны. Вроде как на бульваре.
— И все?
— Честное слово, все! А бульваров много, а домов с большими
деревьями и лестницами от Сент-Оноре до Бастилии еще больше.
— Так что, вы этот дом не узнаете?
Мастер подумал.
— Нет, черт возьми, не узнаю!
Незнакомец, казалось, был доволен ответом.
— Но кстати! — вдруг воскликнул он, переходя к другой теме
разговора. — Неужто в Париже нет ни одного механика, что
приходится посылать за ним в Версаль? И, налив собеседнику пол-
ный стакан вина, он поставил пустую бутылку на стол со стуком, дабы
трактирщик заменю^ ее другой.
н
Мастер Гамен
еханик, подняв стакан на уровень глаз, любовно разглядывал
'I вино. Он с наслаждением отпил глоток и сказал:
1 — Как же, есть слесари в Париже, даже мастера есть! —-
-В-. И выпил еще.
— Вот и я об этом подумал.
— Да, но бывают мастера — и мастера.
— А, — сказал незнакомец с уважительной улыбкой, — значит,
мы не просто мастер, но виртуоз.
— Вы тоже механик?
— Почти. Я оружейник.
— Есть при вас какая-нибудь ваша работа?
— Взгляните на это ружье.
Мастер взял у незнакомца ружье, осмотрел его профессионально,
взвел и спустил курок несколько раз, сопровождая каждое движение
легким кивком, затем прочитал имя на платиновой дощечке ствола и
воскликнул:
— Леклер? Не может быть, любезный друг! Леклеру не больше
двадцати восьми лет, а нам с вами обоим под пятьдесят, не в обиду будь
сказано.
— Верно, — ответил незнакомец, — я не Леклер. Но это не имеет
значения.
— Выходит, эго ружье не ваша работа?
— Почему? Я учил Леклера ремеслу.
— Ну ладно вам, — засмеялся мастер. — Выходит, и я могу ска-
зать: “Я не король, но это не имеет значения!**
— Почему же? — спросил незнакомец.
— Потому что я учил короля моему ремеслу.
— О! — Незнакомец вскочил со стула и приложил руку к шапке,
как отдают честь. — Не с господином ли Гаменом мне довелось позна-
комиться?
К вашим услугам, если они понадобятся, — сказал мастер,
очень довольный произведенным эффектом.
— Черт возьми, я не знал, что имею дело с таким знаменитым
человеком!
— С таким значительным, хотели вы сказать?
— Ну да, извините, пожалуйста, где простому оружейнику изъяс-
няться, как изъясняется мастер, да еще учитель короля! Но скажите, —
продолжал незнакомец несколько иным тоном, — должно быть, неве-
село учить короля? Стеснительно очень?
— Нет, нисколько.
— Нужно же поминутно говорить: “Ваше величество, возьмите
этот ключ левой рукой”, “Ваше величество, напильник переложите в
правую”...
— Э, как раз и приятно с ним заниматься, он добрейший человек.
Увидели бы его в кузнице, в рубашке с засученными рукавами, в
кожаном фартуке, ~~~ в жизни бы не сказали, что это потомок Людовика
Святого.
— В самом деле. Удивительно, как король похож на обыкновенного
человека.
— Не правда ли? Кто видится с ним часто, давно это заметил.
-- Это бы еще ничего, если замечают те, которые встречаются с
ним часто, — сказал незнакомец с каким-то странным смехом. — Но
начинают замечать и те, которые удаляются от него.
Гамен с удивлением взглянул на собутыльника, а тот продолжал:
— Ну а наступал час завтрака или обеда, Гамен шел в кухню к
лакеям?
13
— Никогда такого не бывало! Он приказывал приносить еду в
кузницу и часто, особенно за завтраком, сажал меня с собой и говорил:
“Не пойду обедать с королевой, останусь с неумытыми руками”.
— Что это означало?
— Не понимаете? Когда король работал со мной, то руки у него
были не лучше моих; королева же обычно говорила: “Что за грязные у
вас руки! ” — как будто руки могут быть чистыми после работы в кузне!
Впрочем, ему нигде так не нравилось, как в кузне, или в географичес-
ком кабинете, в библиотеке. Нет, все же мне кажется, что со мной он
больше всего любил работать.
— Наверное, нелегко быть учителем плохого ученика?
— Плохого? — переспросил Гамен. — Ошибаетесь! Плохо то, что
он родился королем, что ему пришлось заниматься множеством пустя-
ков вместо того, чтобы досконально изучить кузнечное дело. Плохой
он не механик, а король. Ох, как я ненавидел Неккера за то, что он
отнимал у него время! Боже мой, сколько он отнимал у него времени в
ущерб учебе ремеслу!
— Приставал со счетами, не так ли?
— Да, со своими пустыми, ни к чему не ведущими счетами.
— Но, друг мой, я полагаю, такой ученик был вам выгоден?
— Вот тут-то вы ошибаетесь. И тут я виню Людовика Шестнадца-
того, вашего отца отечества и освободителя Франции, — все считают
меня Крезом, тогда как я беден, как Иов.
— Вы бедны? Куда же король девал деньги?
— Половину отдавал бедным, половину — богатым, а сам всегда
без гроша. Куаньи, Водрель, Полиньяки — кто только его не обирал!
Однажды он собрался убавить жалованье Куаньи; тот подстерег его у
двери кузницы. Король вышел и почти сразу вернулся бледный как
полотно: “Ах! Право, я думал, он меня побьет”. “А жалованье, госу-
дарь?” — спросил я. “Оставим прежнее, что тут сделаешь!” А еще
был случай хотел сделать замечание королеве по поводу детского
приданого для госпожи Полиньяк — детское приданое в триста тысяч
франков!
— Недурно!
— И что же? Королева заставила его заказать приданое в пятьсот
тысяч! Десять лет назад у этих Полиньяков не было ни гроша за душой,
сейчас они вывезли из Франции миллионы! Еще будь они люди толко-
вые; но дайте им молоток и наковальню, они не выкуют и подковы;
дайте пилу и тиски — не сделают замочного винта. Зато какие
речистые! Вертели королем как хотели, а теперь оставили его, пусть
выпутывается как знает, с помощью Мирабо, Лафайета, мэра, кого
угодно. Я ему давал отличные советы, да он их не слушал. Я, его
учитель, друг, я, который вложил ему в руки пилу, остался с тысячью
пятьюстами ливров дохода...
— И когда вы работате с ним, вам ничего не перепадает?
—- Да теперь мы разве работаем? К тому же это меня компро-
14
метировало! Со дня взятия Бастилии я во дворец ни ногой. Раза два-три
я встретился с королем, в первый раз на улице; я стоял в толпе, он
заметил меня и кивнул; второй раз мы встретились по дороге в Сатори,
он велел остановить карету. “А, здравствуй мой бедный Гамен, здрав-
ствуй”, — сказал он> вздыхая. “Дела идут хуже, чем хотелось бы? Это
лишь доказывает...”. Он перебил меня, спросив: “А что, твои жена и
дети здоровы?” “Как нельзя лучше, аппетит у всех чертовский”. Он
пошарил у себя в карманах, нашел девять золотых. “У меня больше нет
с собой, мой бедный Гамен, мне совестно предлагать такую безделицу,
такой жалкий подарок!” И точно, у короля не нашлось в кармане
больше девяти луидоров, чтобы дать товарищу! Подарок в девять
луидоров! Зато...
— Зато вы отказались его принять?
— Нет, не отказался. Я подумал: лучше принять, а то встретит
менее совестливого человека и тот возьмет! Он может быть спокоен,
ноги моей не будет в Версале, сколько бы ни посылали за мной!
— Вот благородное сердце! — сказал незнакомец.
— Что вы сказали?
— Я говорю, господин Гамен, что трогательно видеть, как ваша
преданность королю пережила его беды! Выпьем напоследок за здо-
ровье короля, вашего ученика!
— Не стоит он этого, да уж так и быть, выпьем за его здоровье...
Как подумаю, что у него в подвалах было больше десяти тысяч бутылок,
из которых любая лучше этой, которую мы распили, а ему и в голову
не пришло приказать отнести хотя бы корзину такого вина его другу
Гамену! Но ему больше нравилось поить своих гвардейцев, своих швей-
царцев и солдат Фландрского полка.
— Что делать, — вздохнул незнакомец, опорожняя стакан ма-
ленькими глотками. — Но — тсс!.. Мы тут не одни.
Действительно, в трактир вошли двое мужчин и женщина, из
простонародья, и сели за соседний стол.
Слесарь окинул вошедших таким внимательным взглядом, что
незнакомец улыбнулся.
Один из вошедших представлял собой как бы одно туловище, дру-
гой — только ноги. Что же касается женщины, мудрено было опре-
делить, что она такое.
Человек-туловище, вроде карлика, был, казалось, не выше пяти
футов. Лицо усугубляло его безобразие. Грязные, жирные волосы пло-
ско висели над впавшим лбом; неестественно очерченные брови были
словно прилеплены над тусклыми глазами, которые лишь в минуту
раздражения метали искры; плоский нос его, отклонившийся вбок еще
резче обозначал большие скулы. Отвратительное зрелище завершал
кривой рот с редкими, черными, шатающимися зубами. С первого
взгляда казалось, что в жилах этого урода течет вместо крови желчь.
Другой был совершенной противоположностью первому. Он со своими
ногами-ходулями походил на цаплю. Горб и голова, исчезавшая между
15
плечами, налившиеся кровью глаза и острый нос усиливали это сход-
ство. Казалось, он, подобно цапле, может вытягивать и сокращать шею
и способен на почтительном расстоянии выколоть глаз любому, кому
пожелает удружить таким способом. В сущности, голова его оставалась
неподвижной, зато длиннющие руки позволяли, не сгибаясь, поднять
с земли упавший платок, которым он отирал катившийся по лицу пот.
Третье существо принадлежало, скорее, к роду амфибий; трудно
было определить его пол. Лет, по-видимому, от тридцати пяти до соро-
ка, в щегольском наряде, с прекрасными серьгами в ушах, на шее
поверх кружевной накидки была золотая цепочка. Густой слой белил,
румян и множества мушек скрывал черты лица этой фигуры. Поверг-
нутые ею в сомнение, вы ждали, чтобы она произнесла несколько слов,
надеясь по звуку голоса узнать, какого она пола, но и тогда это не
выяснялось: голос был сопрано и еще больше сбивал с толку.
Чулки и башмаки всех троих были страшно поношены.
— Странно! — сказал Гамен. — Кажется, я знаю эту женщину.
— Быть может, любезный Гамен, — отвечал незнакомец, взяв
свое ружье и надвинув на уши шапку, — но эти господа зашли сюда,
вероятно, по делу. Оставим их в покое.
— Стало быть, вы тоже знаете их? — спросил Гамен.
— Да, я их видел, — отвечал незнакомец. — А вы?
— Эту женщину я тоже видел...
— Вероятно, во дворце? — сказал незнакомец. — Если знаете и
мужчин, то назовите их; это поможет мне.вспомнить, кто женщина.
— Которого вам назвать первым?
— Того, с кривыми ногами.
— Жан-Поль Марат. А горбатый — Проспер Веррье. Ну, навело
это вас на мысль, кто она?
— Честное слово, нет.
— Подумайте.
•— Погодите... да нет! А что если?.. Нет, не может быть... Это
невозможно!
— Вам только кажется невозможным. Но вы не решаетесь назвать.
Придется вам помочь. Эта “женщина” — герцог Эгийон.
Услышав имя герцога, трое прибывших оглянулись. Но незнако-
мец приложил палец к губам, призывая Гамена молчать, и вышел из
трактира. Гамен последовал за ним.
В дверях он столкнулся с человеком, которого преследовала толпа,
крича:
— Парикмахер королевы! Парикмахер королевы!
Двое из преследователей несли на пиках окровавленные головы
двух несчастных гвардейцев — Варикура и Дезю.
Да это Леонард! — вскрикнул Гамен, столкнувшись с тем, кого
преследовали.
— Не произносите моего имени! — ответил парикмахер, бросаясь
внутрь трактира.
16
— Чего они хотят? — спросил Гамен незнакомца.
— Кто их знает, — ответил тот, — быть может, вздумали приче-
сать головы этих несчастных. Мало ли какие странные идеи рождаются
у людей!
Выспросив все, что хотел, незнакомец скрылся в толпе.
ш
Калиостро
Толпа эта была своего рода авангардом королевского поезда, в
котором ехали также королева и дофин.
Он отправился из Версаля в час пополудни, как и назначил
король.
В карете короля сидели королева, дофин, дочь короля, принцесса
Елизавета, граф Прованский и Андрея де Шарни.
Национальное Собрание объявило, что остается верным королю и
последует за ним. Члены Собрания разместились в ста придворных
каретах. Граф де Шарни и Бийо остались в Версале, чтобы отдать
последний долг Жоржу де Шарни, убитому в ужасную ночь с 5-го на
6 октября, и не допустить, чтобы тело его было истерзано, как тела
Варикура и Дезю.
Так называемый авангард выступил двумя часами раньше короля,
но двигался так медленно, что близ Парижа королевский поезд его
нагнал.
Толпа, к которой примкнул авангард, остановилась у Иври.
Показались штыки национальной гвардии и белая лошадь Лафай-
ета, ехавшего во главе королевского поезда. Этот смелый военачальник
был кумиром парижан.
Но он не любил чернь.
У Парижа, как и у Рима, были свои плебеи и плебейки.
Особенно не любил Лафайет самосуды, которые устраивала чернь.
Он сделал все возможное для спасения Флесселя, Фулона, Бертье де
Савиньи.
Толпа и выступила раньше именно для того, чтобы скрыть от
Лафайета свою добычу, одновременно сохранив кровавые трофеи,
свидетельствовавшие о ее победе.
Получив подкрепление в лице того триумвирата, который мы
встретили в трактире, носители отрубленных голов сумели увернуться
от Лафайета и решили, дождавшись короля, сопутствовать ему.
Толпа, заполнившая всю дорогу от Версаля до Парижа, подобно
потоку после грозы и ливня, который уносит в своих грязных волнах
все, что встретит на пути, — эта толпа-поток обрела с обеих сторон еще
по струйке: притоки образовали жители окрестных селений, спешив-
шие узнать, что происходит. Некоторые сельчане смешались с толпой,
но большинство их стояло по обеим сторонам дороги молча.
17
Они втайне сочувствовали королю и королеве? Нисколько. Кроме
аристократии, остальные сословия более или менее страдали от
нищеты и голода, распространившихся по всей Франции. Они не оскор-
бляли королевское семейство, но горькое их молчание было хуже чем
оскорбление.
Изредка слышались возгласы: 64Да здравствует Лафайет!” Народ-
ный любимец снимал левой рукой шляпу, а правой, в которой держал
шпагу, приветствовал народ.
В одной из карет с депутатами ехал Мирабо. Когда он высовывал
голову из окна кареты, народ кричал: “Да здравствует Мирабо?”
Несчастный Людовик XVI, которому никто не кричал: “Да здрав-
ствует!” — слышал все прочие здравицы.
Жильбер, как и во время первой поездки короля в Париж, шел
пешком по правую сторону королевской кареты, со стороны королевы.
Мари я-Антуанетта так и не привыкла к стоицизму Жильбера.
Американская манера держать себя придавала ему строгости. Она
удивлялась человеку, который, без причин любить королевскую семью
и быть ей преданным, исполнял то, что считал долгом, более того, готов
был умереть за них, что не всегда совершается даже из любви и предан-
ности.
По обе стороны королевской кареты шли по грязи рыночные тор-
говки и пели старинную народную песенку о булочнице, у которой
водятся деньжонки.
— Теперь будем с хлебом, — говорили они, — ведь мы везем к себе
булочника, булочницу и их ученика.
Королева слышала все, что звучало вокруг, многого не понимая.
Она обнимала стоявшего между ее колен дофина, который испуганно
смотрел по сторонам.
Король бросал на толпу отяжелевший, тусклый взгляд. Он почти
не спал прошедшую ночь, плохо завтракал, ему некогда было занять-
ся своей прической, одежда его была помята... Бедный король, он не
был рожден для затруднительных обстоятельств, которые заставляли
бы его гордо вскидывать голову. Он лишь приподнял ее, и то на
эшафоте.
Принцессе Елизавете, ангелу кротости и преданности, суждено
было утешать короля в Тампле и королеву в Консьержери.
Граф Прованский, по обыкновению, на все смотрел искоса, взгляд
его был фальшив. Ему-то не грозила ни малейшая опасность, он один
из всего королевского дома пользовался популярностью. За что? Это
никому не было известно. Быть может, за то, что остался во Франции,
тогда как его брат, граф Д’Артуа, бежал за границу.
Андрея напоминала мраморную статую. Спала она ту ночь не
больше королевы. Как и королю, ей не удалось ни нарядиться, ни
причесаться, но ни единой складки не было на ее платье. Мысли и
сердце этой женщины заняты были одной ей известной светлой мыс-
лью, к которой она постоянно возвращалась, как магнитная стрелка
18
компаса к Полярной звезде. Глаза ее вспыхивали, когда встречались с
глазами графа де Шарни.
В ста шагах от трактира у Севрского моста поезд остановился. Шум
сделался сильнее.
Королева цыглянула из окна кареты, жест ее отчасти походил на
приветствие; по толпе пробежал ропот.
— Господин Жильбер, — позвала она.
Жильбер приблизился к дверце кареты.
— Что угодно вашему величеству?
— Господин Жильбер! Что поет и выкрикивает ваш народ?
— Ах, ваше величество, — ответил Жильбер, — народ, который
вы называете моим или нашим, был некогда и вашим. Вспомните, как
двадцать лет назад Бризак вывел вас на балкон ратуши и народ кричал:
44Да здравствует дофина!” Вспомните слова Бризака: “Это двадцать
тысяч влюбленных в вас!”
Королева закусила губу. У Жильбера всегда наготове был почтитель-
ный ответ.
— Это доказывает только, что народ переменился, — возразила
королева. Жильбер молча поклонился.
— Я вас спросила, господин Жильбер, что именно распевает на-
род? — повторила королева с нетерпением, которое всегда одолевало ее
в сложных ситуациях.
— Я готов ответить, если ваше величество этого непременно жела-
ете. Народ поет песенку о богатой булочнице. Знаете, кого подразуме-
вает народ под именем булочницы?
— Знаю, что эту честь они оказывают мне. Я уже привыкла к
подобным сравнениям; он называл меня “мадам Дефицит”... Но что же
общего между первым и вторым названием?
— Обратите внимание на последние слова песенки, и вы увидите...
Королева повторила:
— “У булочницы много экю, которые ей достались даром”... Ниче-
го не понимаю.
— Ваше величество непременно желаете объяснения?
— Конечно.
— Это значит, что у вас были слишком услужливые министры, в
особенности министр финансов. Народу известно, что вам стоило лишь
спросить, чтобы деньги тотчас были к вашим услугам. Вот он и поет:
“...которые ей достались даром”, то есть “ей ничего не стоило их
иметь”.
Королева судорожно сжала пунцовый бархат дверец кареты.
— Хорошо, это достаточно объясняет, что именно поет народ. Пе-
рейдем к тому, что он говорит.
— Он говорит, ваше величество, что более не будет нуждаться в
хлебе, так как с ним булочник, булочница и их ученик.
— Надеюсь, и эту дерзость вы мне объясните.
— Если бы ваше величество вдумались в смысл этих слов наро-
19
да, — кротко ответил Жильбер, — то, может быть, нашли их не такими
дерзкими, как они кажутся.
—- Вам известно, что я всегда ищу ясности, — сказала Мария-
Антуанетта. — Давайте разберемся. Я слушаю.
— Справедливо или нет, но народу сказали, что в Версаль возят
много муки, из-за чего ее все больше не хватает в Париже. Кто кормит
бедный народ? Булочник и булочница. К кому простирают умоляющие
руки и отцы, и жены, и дети, когда их близкие умирают от голода?
К булочнику и булочнице. Кого умоляют после Бога, посылающего
урожай, о хлебе? Тех, кто раздает хлеб голодным. Не вы ли, ваше
величество, вы и король, раздаете хлеб нуждающимся? Не удивляйтесь
же прозвищу, которое вам дал народ, и благодарите его за уверенность,
что, когда король, королева и дофин окажутся среди миллиона голода-
ющих, те сразу перестанут нуждаться.
Королева прикрыла глаза.
— Не должны ли мы благодарить народ и за бранные слова, обра-
щенные к нам, — вот они, слышите? Заодно уж и за оскорбительные
песни.
— Ваше величество, песни, которые он поет, отражают его опти-
мизм, а прозвища, данные вам, — его надежды.
— При этом он желает здравствовать Мирабо и Лафайету! — Ко-
ролева хорошо расслышала возгласы из толпы.
— Правда, — согласился Жильбер. — Мирабо и Лафайет, которых
пока разделяет пропасть, могут соединиться, а соединясь, спасти мо-
нархию.
— Так же, — нервно произнесла королева, — монархия пала
столь низко, что спасти ее могут лишь эти два человека?
Жильбер не успел ответить. Раздались крики ужаса, переме-
жавшиеся взрывами хохота. Жильбер прижался к дверце королевской
кареты, ухватился за нее руками. Он догадывался, что произошло или
готовится что-то недоброе и он может понадобиться для защиты коро-
левы.
А произошло вот что: появились двое с пиками, на которые были
насажены человеческие головы, напудренные и завитые злополучным
Леонаром. Толпа расступалась перед ними.
— Ради Бога, ваше величество, не смотрите направо, — попросил
Жильбер.
Королева хотела знать причину волнения народа и собралась было
повернуться в ту сторону, куда Жильбер просил ее не смотреть. Но в
этот миг ее взгляд остановился на ком-то, от кого уже не мог оторвать-
ся, как от головы Медузы.
То был незнакомец, который пил с мастером Гаменом в трактире
у Севрского моста. Этот человек стоял прислонясь к дереву и скрестив
руки на груди.
Королева вцепилась в плечо Жильбера и так сжала его, что ногти
впились в тело. Она страшно побледнела, синие губы дрожали.
20
Жильбер посмотрел по направлению ее взгляда и изумленно
воскликнул:
— Калиостро!
Человек, стоявший у дерева, сделал Жильберу знак рукой, чтобы
тот подошел,
Жильбер,пропустив мимо себя кортеж, отправился вслед за лже~
кузнецом, который, изредка оглядываясь, дошел до переулка Бельвю,
IV
Судьба
ильбер следовал за ним на расстоянии двадцати шагов. По-
ЧЖХ дойдя к входу в большой красивый дом, лжекузнец достал
J/ключ, отпер дверь. Жильбер вошел за ним, дверь без шума
JL 1k повернулась на петлях и тихо закрылась; таким замком
гордился бы и мастер Гамен.
По обеим сторонам коридора были устроены великолепные бронзовые
панели в рост человека, по образцу тех, которыми Гиберти обогатил
придел для обрядов крещения в храме Флоренции. Пол был устлан
пушистым турецким ковром. На левой стороне коридора оказалась
раскрытая дверь. Жильбер переступил порог. Стены гостиной были
обтянуты индийским атласом, им же была обита и вся мебель. По
потолку простирала золотисто-лазурные крылья одна из тех фан-
тастических птиц, которых рисуют или вышивают китайцы; в когтях
она держала люстру великолепной работы, выполненную в виде букета
лилий. Напротив зеркала, вделанного в камин, висела картина Рафа-
эля, изображавшая Мадонну.
Рассматривая этот шедевр, Жильбер услышал или, скорее, до-
гадался, что сзади отворяется дверь. Он обернулся и увидел Калио-
стро.
Тому хватило пяти минут, чтобы превратиться из мастерового с
перепачканными руками и лицом в щеголя-аристократа. Он предстал
перед нами таким, каким читатели знают его по романам “Жозеф
Бальзамо” и “Ожерелье королевы”. Платье его было украшено золо-
тым шитьем, на руках блестели бриллианты. Это резко контрастирова-
ло с простым костюмом Жильбера и гладким золотым колечком на его
пальце — подарком Вашингтона.
Калиостро пошел к Жильберу, улыбаясь и раскрыв объятая.
Жильбер бросился ему на шею.
— Дорогой наставник!
— О, не торопитесь, — отвечал, смеясь, Калиостро. — С тех пор,
как мы расстались, милый Жильбер, вы так далеко ушли вперед, что
теперь я по сравнению с вами ученик.
— Спасибо за комплимент, — сказал Жильбер. — Предположим,
что я действительно добился успехов, но откуда вы о них знаете? Мы
не виделись восемь лет.
21
— Дорогой друг, вы принадлежите к тем людям, о которых слыш-
но, даже если они не у всех на виду. Могу рассказать почти день в день
все, что вы делали восемь лет. Надеюсь, вы не сомневаетесь в моей
способности все видеть и знать?
— Я ведь математик...
— То есть неверующий? Так слушайте: первый раз вы воз-
вратились во Францию по семейным делам; они меня не касаются...
— Отчего же, дорогой наставник, — возразил Жильбер. — Про-
должайте.
— Извольте. Вас заботило воспитание вашего сына Себастьяна. Вы
хотели поместить его в пансион, в восемнадцати милях от Парижа.
И устроить свои дела с фермером, славным человеком, которого вы
теперь против его воли удерживаете в Париже и которому по тысяче
причин следует быть дома.
— Вы меня ошеломляете!
— Слушайте дальше. Второй ваш приезд во Францию вызван
политическими интересами. Вы писали брошюры, посылали их Лю-
довику Шестнадцатому и гордились одобрением короля, быть может,
больше, чем мнением моего предшественника в вашем воспитании —
Жан-Жака Руссо. Затем с вами случилось то, чего вы не ожидали и
благодаря чему я в один прекрасный день нашел вас плавающим
в крови с простреленной грудью в гроте на Азорских островах, куда
совершенно случайно зашел наш корабль. Далее. Так как королева ни
в чем не отказывает супруге графа де* Шарни, то и предписала за-
ключить вас в Бастилию. Вас арестовали по дороге из Гавра в Париж и
отвезли в крепость, где вы находились бы по сей день, если бы народ ее
не разрушил. Будучи добрым роялистом, милый Жильбер, вы пос-
тупили к королю в лейб-медики. Вчера и сегодня много содействовали
спасению королевского семейства, вовремя пробудив добряка Лафайе-
та, спавшего сном праведника. И буквально сейчас, встретившись со
мной и предполагая, что королеве (которая, между нами говоря, вас
ненавидит) грозит опасность, готовились защитить ее своим телом, не
так ли? Не забыл ли я каких-нибудь незначительных подробностей?
Например, сеанс магнетизма в присутствии короля или похищение
Волчьим Шагом ящика с бумагами? Если в чем-то ошибся или что-то
забыл — признаю себя виновным.
Изумлению Жильбера не было границ.
— Да, все это правда, — сказал он. — Вы все тот же маг и чаро-
дей.
Калиостро самодовольно улыбнулся, явно удовлетворенный
достигнутым эффектом.
— В свою очередь я, — произнес Жильбер, — будучи привязан к
вам настолько же, насколько и вы расположены ко мне, жажду узнать:
в каких краях вели вы свою благотворную деятельность?
— Я, — ответил Калиостро, — как и вы, имел дело с королями,
разве что с противоположной целью. Вы приближались к ним, чтобы
22
поддерживать, а я с тем, чтобы низвергать. Вы пытаетесь создать
конституционного короля и не достигнете этого; я же стараюсь сот-
ворить из королей и принцесс философов и добьюсь своей цели.
— Полагаете? — спросил Жильбер недоверчиво.
— Убежден! По правде говоря, задачу мне значительно облегчили
Вольтер, д’Аламбер и Дидро, а также пример короля Фридриха, кото-
рого мы имели несчастье лишиться. Что делать, все мы люди и когда-
нибудь умрем. Пока королева не утратила красоты и вербует солдат,
короли низвергают собственные троны куда ревностнее, нежели
Бонифаций Тринадцатый, Климент Восьмой и Борджиа стремились
опрокидывать алтари. Брат нашей любезнейшей Марии-Антуанетты
Иосиф Второй уничтожает три четверти монастырей, отнимает имения
у духовенства, выкуривает из келий даже кармелиток и присылает
царственной сестре своей гравюры, изображающие одетых по моде
монахинь и завивающихся монахов. Датский король, начав с того, что
семнадцатилетним юношей стал палачом своего медика Струэнзе, го-
ворит: “Вольтер сделал меня человеком, он научил меня думать”. И это
не все! Императрица Екатерина — в переписке с Вольтером, который
внушает ей: “Дидро, д’Аламбер и я воздвигаем вам алтари”. А королева
Швеции! А разные германские принцы!
— Вам остается только расправиться с папой, дорогой наставник.
Так как для вас нет ничего невозможною, то, полагаю, вы и в этом
преуспеете.
— Ну, это трудно! Я только что вырвался из крепости Святого
Ангела, где просидел три месяца в одиночке.
— А что, и эту крепость взял приступом народ?
— Нет, любезный доктор, римляне еще не настолько развиты...
Будьте спокойны, у папства будут свои пятые и шестые октября, в этом
отношении Версаль и Ватикан сравняются.
— Я полагал, что из крепости Святого Ангела выйти труднее.
— А Бенвенуто Челлини?
— Стало быть, вы, подобно ему, сделали крылья и, как новый
Икар, перелетели на другой берег Тибра?
— Едва ли это удалось бы. Меня заперли в самую дальнюю и
надежную камеру.
— Однако вы из нее вышли!
— Как видите.
— С помощью золота? Подкупили тюремщика?
— Увы, он оказался неподкупен.
— Ну, это редкость...
— Но он умер на другой день после того, как в третий раз отказался
выпустить меня.
— Умер внезапно?
— Да. И его заменили другим.
— Которого можно было подкупить.
— Вступив в должность и подавая мне суп, он сказал: “Кушайте
хорошенько, подкрепите силы, эту ночь нам предстоит провести в
дороге”. Мы проскакали сто миль, каждый загнал по три лошади.
— Что предприняли в крепости, узнав о вашем побеге?
— Ничего. Одели в мое платье умершего тюремщика, выстрелили
ему из пистолета в лицо и, положив пистолет возле него, объявили, что
я застрелился. Смерть мою засвидетельствовали, меня официально
похоронили, что сейчас для меня крайне полезно.
— Как теперь зоветесь?
— Барон Цанноне, женевский банкир. Дисконтирую векселя и
обязательства принцев, скажем кардинала Рогана. За большими про-
центами не гонюсь. Кстати, вы не нуждаетесь ли в деньгах, милый
Жильбер? Мой кошелек к вашим услугам.
— Бесконечно благодарен.
— Не решаетесь, потому что встретили меня в костюме мастеро-
вого? Но ведь я рассматриваю жизнь как долгий карнавал, где все ходят
в масках. Словом, дорогой Жильбер, если понадобятся деньги, то вот в
этом бюро моя малая касса, запомните? А главная касса — на улице
Сен-Клод. Понадобятся деньги — приходите сюда при мне и без меня.
Бюро отворяется так: прижмете вот эту пружинку — и миллион фран-
ков к вашим услугам!
Опустившись, передняя доска бюро открыла груду золота и пачки
банковских билетов.
— Вы необыкновенный человек! — ответил, смеясь, Жильбер. —
Но у меня двадцать тысяч ливров годового дохода, я считаю себя богаче
короля. А скажите, наставник: в Париже вы чувствуете себя в безопас-
ности?
— Я? Вы имеете в виду дело об ожерелье? Полноте, они не осме-
лятся! При нынешнем состоянии умов мне стоит сказать слово, чтобы
поднять восстание. Я дружен с Лафайетом, с графом Мирабо, наконец,
с вами.
— Цель вашего приезда в Париж?
— Быть может, затем же, зачем вы приезжали в Соединенные
Штаты: создать республику.
Жильбер покачал головой.
— Во Франции не столь ощутим республиканский дух,—сказал он.
— Мы его вдохнем.
— Король будет противиться.
— Что же.
— Поднимется дворянство?
— Не исключено.
— Что же вы станете делать?
— Если не провозгласим республику, то устроим революцию.
— Если дойдет до этого, то это ужасно, — пробормотал, опустив
голову, Жильбер.
— Ужасно, если встретим оппозицию в лице таких, как вы.
— Я всего лишь честен, не больше того.
24
И МИЛЛИОН ФРАНКОВ К ВАШИМ УСЛУГАМ!
— Тем хуже. Потому-то мне и хотелось бы убедить вас, Жильбер.
— Я убежден.
— И будете мешать нашему делу?
— По крайней мере постараюсь преградить вам путь.
— Вы неразумны, Жильбер, не понимаете значения Франции.
Она должна мыслить свободно, а мир — так же свободно жить ее
идеями. Кто, по-вашему, уничтожил Бастилию?
— Народ.
— Вы принимаете действие за причину. Пять столетий, друг мой,
в Бастилию бросали графов, герцогов, принцев, а она все так же крепко
стояла. Но король Людовик Шестнадцатый не удовольствовался этим,
ему пришла идея запереть в Бастилию самое мысль, требующую про-
странства и простора! Помните, что писал Вольтер Шовелену второго
марта тысяча семьсот шестьдесят четвертого года, то есть двадцать
шесть лет тому назад?
— Напомните.
—- Он написал: “Предвижу в скором времени революцию, кото-
рую, к несчастью, не буду иметь удовольствие увидеть собственными
глазами. Французы достигают всего, но медленно. Счастливы ны-
нешние юноши, они увидят славные дни!..” Ну а ваше мнение о том,
что происходило вчера и сегодня?
— Это было ужасно!
— И это лишь начало, дорогой Жильбер.
™~ Вы пророчите несчастья!
— Три дня назад я видел одного доктора медицины, человека
несомненных достоинств филантропа: а знаете, чем он теперь занят?
— Ищет средство от какой-нибудь болезни, которую считают
неизлечимой?
— Да, он ищет средство избавлять людей, но — от жизни.
— Что вы имеете в виду?
— Что медик этот изобретает замысловатую машину, которая
может казнить человек пятьдесят-восемьдесят за час. Если признан-
ный медик и человеколюб доктор Гильотен делает подобную машину,
значит, в ней есть нужда. Впрочем, мне она была известна давно.
Однажды, когда я был у барона Таверне, к нему приехала королева,
тогда еще дофина, и я показал ей эту машину в графине воды. Мария-
Антуанетта до того перепугалась, что лишилась чувств. Дорогой
Жильбер, хотите видеть эту машину в действии? Могу показать. На
днях ее будут испытывать; я вас извещу. Только слепой не разглядит
в этом изобретении перст Провидения. Настает пора, когда палачу не
хватит времени выполнить всю его работу прежними способами.
— Граф, граф! В Америке вы не говорили о таких ужасах!
— Еще бы, черт возьми! Там я находился среди возрождающегося
народа, а здесь —- среди погибающего общественного строя.
— Дворянство — пожалуй, дорогой граф. Но королевство нужно
спасти.
26
— Спасти королевство с подобным королем?
— Но его великие предки...
— Предки в самом деле были орлы. Но потомки выродились в
попугаев. Чтобы подобные вам утописты могли спасти королевство,
нужно, чтобы королевство вам в этом помогало. Вы часто видели Лю-
довика Шестнадцатого, вы принадлежите к людям, которые изучают
того, с кем имеют дело. Скажите по совести, чистосердечно: может
удержаться королевство во главе с подобным субъектом? Не думаете же
вы, что у Карла Великого, у Людовика Святого, Филиппа-Августа,
Франциска Первого, Генриха Четвертого, Людовика Четырнадцатого
было такое дряблое тело,отвислые губы, безжизненный взор и робкая
походка? Нет, они были полны сил; эти жизнелюбивые монархи пре-
небрегли советами своих медиков... Чтобы сохранить силу в животном
и в растительном царстве, нужно скрещивать породы. То же самое у
людей: браки между родней ведут к вырождению. Вдумайтесь, какие
герои основывают династии и какими выродками эти династии завер-
шаются. Взгляните на Генриха, последнего из дома Валуа; на кардина-
ла Йоркского, последнего из Стюартов; на Карла Шестого из Габсбур-
гов! Люди не должны нарушать законов природы!.. Что скажете о моем
рассуждении, господин математик?
— Скажу, господин чародей, — отвечал Жильбер, встав и
взявшись за шляпу, — что ваше рассуждение пугает меня и укрепляет
в мысли, что мое место возле короля.
Жильбер направился к двери. Калиостро остановил его.
— Послушайте, Жильбер, — сказал он, — вызнаете, что я вас люб-
лю. И готов перенести тысячи огорчений, лишь бы избавить вас от одно-
го. Выслушайте мой совет. Пусть король спасается, бежит из Франции,
пока есть время! Через год, быть может, через полгода будет поздно!
— Граф, — ответил Жильбер, — вы посоветуете солдату оставить
свой пост, если на этом посту опасно?
— Если солдата так окружили и обезоружили, что нет возмож-
ности защищаться, если он, рискуя своей жизнью, рискует еще
полумиллионом жизней, тогда да, я посоветую ему бежать... Да вы и
сами, Жильбер, будете советовать это королю. Король послушает, но
будет поздно. Не откладывайте до завтра, скажите ему это сегодня. Не
откладывайте до вечера, скажите через час.
— Вы знаете, граф, я фаталист. Будь что будет! Пока у меня есть
хоть какое-то влияние на короля, он не оставит Францию. Прощайте,
граф, мы увидимся в битве и, возможно, ляжем друг напротив друга на
поле сражения.
— Как бы ни старался человек, ему не избежать своей судьбы...
Я искал вас, дабы высказать то, что вы услышали. Как предсказания
Кассандры, и мое осталось неуслышанным. Прощайте.
— Скажите, граф, правда ли, как вы уверяли меня в Америке, то,
что по чертам лица вы можете прочесть будущее?
— Могу так же верно прочесть, Жильбер, — отвечал Калиостро, —
27
как ты можешь определить путь, совершаемый небесными светилами,
которые большинством считаются неподвижными либо блуждающими
стихийно.
— Постойте! Кто-то стучит в дверь!
— Да.
— Предскажите судьбу того, кто стучит, кто бы он ни был. Какой
смертью и когда он умрет?
— Хорошо, — согласился Калиостро. — Отворите ему.
Жильбер подошел к двери коридора. Сердце его бешено стучало,
хотя он и полагал, что все это вздор и шарлатанство.
Дверь отворилась.
Рослый, благородной наружности человек с волевым лицом стоял
на пороге.
— Здравствуйте, маркиз, — сказал Калиостро.
— Здравствуйте, барон, — ответил посетитель.
Маркиз вопросительно взглянул на Жильбера; Калиостро по-
спешил объяснить:
— Позвольте, маркиз, представить вам доктора Жильбера, одного
из моих друзей. Любезный Жильбер, это маркиз де Фавра, мой
клиент... Не угодно ли войти в гостиную, маркиз? Через пять минут я
к вашим услугам.
Маркиз вторично поклонился и скрылся за дверью.
— Ну? — спросил Жильбер.
- Хотите знать, какой смертью умрет маркиз? — Калиостро
странно улыбнулся. — Видели вы когда-нибудь как вешают дво-
рянина?
— Нет, не видел.
— Любопытное зрелище. Приходите на Гревскую площадь, когда
будут вешать маркиза де Фавра. — И, проводив до двери Жильбера,
добавил: — Если вы захотите войти ко мне незамеченным, то надавите
вот эту пуговку справа налево и снизу вверх, вот так... Прощайте,
извините меня, я не могу заставить долго ждать себя того, кому так
мало осталось жить на свете.
V
Тюильри
Ц” у ороль и королева с семьей ехали в Париж. Кортеж двигался
медленно, его задерживали шедшая шагом гвардия, мужчины
и женщины с рынка, ехавшие на украшенных лентами пуш-
•Ж- Ж ках, сто карет с депутатами, сотни повозок с зерном и мукой,
захваченными в Версале... В Париж прибыли только к шести часам.
Дофин проголодался. Достать съестное было нетрудно, но нужно было
кого-нибудь об этом попросить. Королева искала взглядом Жильбера,
но си ушел с Калиостро. Мария-Антуанетта не хотела обращаться к
28
кому-либо из народа, который презирала. Прижав дофина к груди, она
со слезами сказала:
— Дитя мое, у нас нет еды, потерпи, вечером поешь.
Дофин указал ручонкой на людей, которые несли хлеб, насажен-
ный на штыки, и пролепетал:
— А у этих людей есть хлеб.
—- Есть, дитя мое, но они приходили за ним в Версаль, потому что
в Париже хлеба не было уже три дня.
— Три дна, мама? Три дня у них не было хлеба? Они три дня ничего
не ели?
Ничего, сын мой, — ответила королева.
Они, наверно, очень голодны? —- вздохнул принц. Он перестал
просить есть, и попытался уснуть.
Бедное дитя, сколько раз еще пришлось ему просить хотя бы кусок
хлеба:
У заставы поезд остановился: прибытие королевской фамилии
отмечалось пением и танцами. Рыночные торговки я торговцы сошли с
пушек, на которых ехали. Вокруг королевской кареты образовался
громадный круг, отделивший ее от прочих экипажей кортежа.
Грозное предзнаменование того, чему суждено было вскорости
произойти.
Этот круг, возникший с добрым намерением выразить королевско-
му семейству народную радость, пел, кричал, выл; женщины обнимали
мужчин, мужчины приподнимали прыгавших женщин. Все это
происходило после дождливого дня, в свете зажженных пушечных
фитилей, в полумраке; переливы огня придавали торжеству фантасма-
горический, пугающий колорит.
Спустя полчаса, после воплей и танцев на грязи, шествие двину-
лось дальше под оглушительные крики “ура!”. Все, у кого были заря-
женные ружья, —- мужчины, женщины, дети —- стреляли в воздух, не
заботясь о пулях, которые тяжелым градом падали вниз и щелкали по
крышам соседних домов.
Дофин и его младшая сестра плакали от страха, забыв о желанном
ужине.
Поезд достиг площади ратуши.
Там каре национальной гвардии не пропускало на площадь ни
одного экипажа, кроме кареты короля, и никого в ратушу, кроме чле-
нов королевской фамилии и Национального Собрания.
Королева заметила в толпе своего слугу, последовавшего за ней из
Вены. Вебер подбежал к королеве. До сих пор он держался в стороне,
но был готов приблизиться, если возникнет надобность.
— Ты не нужен мне в ратуше, Вебер, — сказала королева, привы-
кшая говорить ему “ты”, — но можешь быть очень полезен в другом
месте: в Тюильри, мой милый Вебер, в Тюильри, где нас никто не ждет.
Но если ты не предупредишь о нашем приезде, то мы не найдем там ни
готовой постели, ни пищи.
29
— Ax, — заметил король, — прекрасная идея пришла вашему
величеству!
Королева говорила по-немецки; король понимал этот язык, но не
говорил на нем и обратился к супруге по-английски.
Услышав иностранный язык, инстинктивно ненавидимый, толпа,
окружавшая карету короля, начала роптать. Ропот мог перейти в серь-
езное волнение, если бы каре гвардейцев не замкнулось за королевской
каретой.
Мэр, который встречал короля в его первой поездке в Париж, и в
этот приезд встретил монархов стоя у подножия наскоро сколоченного,
скрипевшего под бархатной обивкой трона, внешне соответствовавше-
го обстоятельствам. Он произнес почти ту же речь, с которой обращал-
ся к королю в прошлый раз.
— Я всегда с удовольствием и доверием приезжаю к жителям
моего доброго города Парижа, — ответил Людовик. Утомленный
поездкой, он говорил тихо. Мэр громко повторил слова короля, чтобы
каждый их знал. Только намеренно или не подумав опустил слова:
“и доверием”.
Королева это заметала. Переполнявшая ее горечь нашла наконец
выход.
— Господин мэр, сказала она так громко, что все окружающие
вздрогнули. — Вы либо не расслышали, либо не запомнили то, что
сказал король! У вас память слаба!
— Что угодно вашему величеству? — пробормотал мэр, устрем-
ляя на Марию-Антуанетту взор астронома, который отлично видит,
что делается на небе, и очень плохо, что творится на земле.
— Король сказал, что он всегда с удовольствием и, заметьте, с
доверием приезжает к жителям своего доброго города Парижа, — про-
должала королева. — Пусть все знают, что он доверяет народу.
Сказав это, она взошла по ступеням и села возле короля на трон
слушать речи встретивших их официальных лиц.
Вебер, перед лошадью которого расступалась толпа, видя на нем
мундир офицера главного штаба, достиг Тюильри.
Давно уже Королевский дом., как называли Тюильри, был покинут
французскими королями; в описываемую эпоху в нем жили только
придворные.
Вебер осмотрел все комнаты дворца и, зная привычки короля и
королевы, выбрал для них те, которые занимали графиня де ла Марк
и маршалы Ноаль и Муши. Все, что заключала в себе квартира
графини де ла Марк, Вебер для королевы купил.
Около десяти часов подъехал к Тюильри королевский экипаж. Все
было готово к приему, Вебер выбежал навстречу, приказывая на ходу:
— Подавайте ужин королю!
Король, королева, их маленькие дети, принцесса Елизавета и
Андрея пошли в Тюильри.
Только герцог Прованский отправился в Люксембургский дворец.
30
Король вошел в гостиную, и тут же камер-лакей торжественно
доложил, что ужин подан.
— Как расторопен Вебер! — одобрительно заметил король. — Пе-
редайте, ваше величество, что я им очень доволен.
На столе были приготовлены приборы королю, королеве, их детям
и принцессе Елизавете. Андрее прибора не досталось.
Король, спеша сесть за стол, не заметил этого, что, впрочем, не
было оскорбительным в рамках строгого этикета.
Но королева, от которой ничто не ускользало, тотчас обратилась к
Людовику:
— Не правда ли, сир, графиня де Шарни отужинает с нами?
— Конечно, — воскликнул король, — мы ужинаем по-семейному,
а графиня принадлежит к нашему семейству!
— Это приказание, ваше величество? — спросила Андрея.
Король посмотрел на нее с удивлением.
— Не приказание, — ответил он, — но просьба.
— В таком случае, — вздохнула Андрея, — прошу ваше величест-
во извинить меня. Мне не хочется есть.
— Как — не хочется? — вскричал король. — Как после такого
утомительного дня не хотеть есть?
— Не хочу, ваше величество, — повторила Андрея.
— Я тоже, — сказала королева.
— И мне что-то не хочется, — присоединилась к ним принцесса
Елизавета.
— Напрасно, — сказал король, — от желудка зависит здоровье и
даже состояние ума. По этому поводу говорится в басне Тита Ливия,
повторенной Шекспиром, а затем Лафонтеном, вспомните о ней.
— Знаем эту басню, — заметила королева, — Ее произнес старый
Мононий римлянам, когда те бунтовали, как теперь бунтуют францу-
зы. Вы справедливо заметили, ваше величество, эта басня как нельзя
кстати.
— Что же, — сказал король, протягивая тарелку, чтобы ему
налили супа, — это историческое совпадение вас не заставляет
решиться и отужинать, графиня?
— Право, мне совестно, ваше величество, но при всем желании я
не сумею повиноваться вам.
— Напрасно, графиня, суп превосходный! Отчего мне впервые
подают такой отменный суп?
— Сегодня готовил повар графини де ла Марк, комнаты которой
мы заняли.
— Этого повара я беру себе; причислить его ко двору. Право, Вебер
незаменимый человек!
“Жаль, — подумала королева,—что его нельзя сделать минис-
тром”.
Заметив, что Андрея стоит, бедная, у стола, не решаясь взять стул,
король вновь обратился к ней:
31
— Если вы не желаете кушать, графиня, то не отказывайтесь по
крайней мерс отдохнуть. Вы же очень устали. И надеюсь, — добавил
он, адресуясь к прислуге, — что с постелью графини не пос-
тупили так же, как с ее прибором, и не забыли приготовить комнату
для нее?
— Где тут заботиться обо мне в столь тревожное время, — вздох-
нула Андрея, — мне довольно будет и кресла!
— Нет-нет, — настаивал король. — вы почти не спали прошлую
ночь, вам надо хорошенько выспаться. Королева нуждается не только
в собственных силах., но и в силах своих друзей.
Возвратившийся камер-лакей доложил:
— Господин Вебер, зная милостивое расположение королевы к
графине и сообразуясь с желаниями ее величества, приготовил
графине комнату рядом со спальней королевы!
Королева вздрогнула, подумав, что комната, отведенная Андрее,
вероятно, предназначена и графу де Шарни.
Андрея заметила ото движение королевы и поторопилась заявить:
— Я воспользуюсь этой комнатой только нынче ночью. Здешние
покои ее величества слишком тесны, чтобы я решилась пользоваться
смежной комнатой. Во дворце завтра найдется уголок и для меня.
— Вы правы, графиня, — заметил король, — завтра мы поместим
вас куда удобнее.
Андрея почтительно поклонилась и вышла в сопровождении ка-
мер-лакея. Посмотрев вслед ей, король проговорил:
— Правду сказать, графиня де Шарни прелестная женщина. Гра-
фу посчастливилось, что он нашел при дворе такое чудо.
Королева откинула голову назад, чтобы скрыть волнение, — не от
короля, который его не заметил бы, но от принцессы Елизаветы.
VI
Четыре свечи
Едва дети закончили ужин, королева спросила Людовика, можно
ли ей удалиться в ее комнаты,
— Конечно, — ответил король, — вы, должно быть, чрезвычай-
но утомлены. А так как с самого утра ничего не ели, то
прикажите на всякий случай подать вам ужин в опочивальню.
Ничего не ответив, Мария-Антуанетта вышла с детьми.
Король остался за столом доканчивать ужин в обществе принцессы
Елизаветы, весьма ему преданной.
Заперев за собой дверь, королева успокоилась. При ней не было
никого из ее свиты. Она огляделась, выбирая себе диван, так как в
кровать намеревалась положить детей. Едва утолив голод, дофин ус-
нул.
Подойдя к одной из дверей, королева услышала легкий шорох и в
32
замочную скважину увидела молящуюся на коленях Андрею. Короле-
ва тихо перешла в другую часть комнаты. Там была другая дверь;
Мария-Антуанетта отворила ее, вошла в спаленку, освещенную лам-
пой, и увидела две чистые кроватки.
— О, Вебер, Вебер! — растроганно проговорила она. — Я сказала
королю, что ему повезло бы, сделай он тебя министром, но ты стоишь
большего!
Уложив дочь в одну из кроваток, Мария-Антуанетта возвратилась
к себе.
Канделябр в четыре свечи стоял на столе, покрытом красным ков-
ром. Королева села, облокотилась на стол.
Перед ней как в тумане предстало прошлое.
Вспомнилось, что родилась она 2 ноября 1755 года, в день земле-
трясения в Лиссабоне, когда погибло пятьдесят тысяч человек и было
разрушено двести церквей.
Представилась ей картина, изображавшая избиение младенцев,
которую она видела в Страсбурге на стене комнаты, где ночевала. В ту
ночь в колеблющемся свете лампады ей казалось, будто кровь струится
из ран несчастных детей, всюду мерещились лица убийц. Она стала
звать на помощь и выехала оттуда с рассветом.
По дороге в Париж она остановилась в доме барона де Таверне,
встретила там презренного Калиостро, который возымел гибельное
влияние на ее судьбу. С удивительной ясностью вспомнилось ей, как
двадцать лет назад Калиостро показал ей в графине воды неведомую до
сих пор ужасающую машину, у подножия которой лежала отсеченная
голова — ее, Марии-Антуанетты, голова...
В памяти ее воскресло все, что случилось в минуту первого ее
въезда в Версаль, тот страшный удар грома, о котором галантный
маршал Ришелье сказал, что “это дурное предзнаменование”.
Много других эпизодов прошло перед ее глазами, устремленными
на пламя свечи. Это красноватое, будто наполнявшееся кровью пламя
все росло, окружая себя густым паром, который окутывал предметы
вокруг нее.
Она поразилась, увидев, что верхняя свеча без всякой причины
погасла. Мария-Антуанетта содрогнулась; ей казалось, что и стоявшая
рядом свеча тускнеет, белое пламя ее превращается в красное, из
красного в синее, вытягивается, отделяется от свечи и, улетая, гаснет
в воздухе.
Королева растерянно наблюдала эту агонию, задыхаясь и про-
стирая руки ближе и ближе к свече по мере того, как та угасала.
В испуге она закрыла глаза, открыла их вновь; третья свеча тоже
начинала тускнеть.
Мария-Антуанетта хотела встать, но какая-то сила как бы удер-
жала ее в кресле. Она попыталась позвать принцессу, которую за
несколько минут до этого не стала бы будить, но голос замер в груди.
Хотела повернуть голову, но осталась неподвижной, будто третья свеча
2 А. Дюма, т 19 33
приковала к себе ее взор. Наконец и это пламя сменило цвет, вытяну-
лось, качнулось и потухло...
Королева напрягла всю свою волю и, стараясь ободрить себя, ска-
зала громко:
— Я не тревожусь, что погасли эти три свечи. Но если потухнет
четвертая — тогда беда! Горе мне!
И в тот же миг, не вытягиваясь, не колеблясь, не меняя цвета,
угасла последняя, четвертая свеча.
Королева упала без чувств.
Ее падение услышали. Отворилась дверь смежных покоев, и
Андрея, в белом батистовом пеньюаре, показалась на пороге, безмол-
вная как тень.
Перед ней распростерлась на полу королева. Сперва Андрея хоте-
ла отступить и удалиться, но, овладев собой, приподняла королеву и
положила на постель, прежде не подозревая в себе таких сил.
Вынув из кармана флакон с солью, Андрея поднесла его королеве.
Обморок был так глубок, что лишь минут через десять Мария-Антуа-
нетта очнулась.
Андрея попыталась направиться к двери, но чувство долга ее оста-
новило.
Голова королевы снова опустилась на подушку; она все еще была
в забытьи. Андрея опять приподняла голову королевы и приблизила к
ее носу склянку с солью. Легкий трепет пробежал по всему телу коро-
левы, она вздохнула и открыла глаза. Собравшись с мыслями,
вспомнив ужасное предсказание, Мария-Антуанетта обвила руками
шею Андреи с мольбой:
— Защитите меня!
— От кого, ваше величество? Вы окружены друзьями, — отвечала
Андрея.
— Графиня де Шарни! — воскликнула королева, высвобождаясь
из ее объятий.
Ни это движение, ни вызвавшее его чувство не ускользнули от
Андреи.
— Прикажете помочь вашему величеству раздеться?
— Благодарю, графиня, — сухо ответила королева, — я разденусь
сама. Идите в свою комнату, отдыхайте.
— Я пойду, ваше величество, но не для того, чтобы спать, а чтобы
охранять ваш сон. — И, почтительно поклонившись королеве, Андрея
медленно и торжественно, как живая статуя, покинула покои Марии-
Антуанетты.
34
VII
Поездка в Париж
тот же день, столь богатый событиями, из школы аббата Фортье
исчез Себастьян Жильбер. Его искали и сам аббат, и сестра
аббата Александра Фортье, но Себастьяна нигде не оказалось.
Тетке Анжелике, выходившей около восьми часов вечера из
церкви, где она расставляла стулья, показалось, будто Себастьян про-
бежал по проулку между церковью и тюрьмой прямо к цветнику.
Это известие еще больше встревожило аббата. Он слышал о стран-
ных галлюцинациях Себастьяна, в которых ему представлялась
женщина, как он говорил — дух матери. Не раз аббату приходилось во
время прогулок гнаться за своим учеником по лесу, в чаще которого
старался укрыться Себастьян.
Про себя аббат отметил, что призрак никогда не являлся его
ученику вечером или ночью — только днем. Но объяснить это почтен-
ный наставник не мог.
Сказав, что видела Себастьяна, бегущего по направлению к
цветнику, тетушка Анжелика не ошиблась. Последуем за беглецом.
Достигнув цветника, он выбрал просеку, ведущую в деревню Гара-
монт. За три четверти часа достиг деревни, где хотел найти Анжа Питу.
Питу, как, вероятно, помнит читатель, находился на дороге близ
Виллер-Котре возле Катрин, покинутой Изидором де Шарни. Себасть-
ян этого не знал. Он направился к жилищу Питу. Дверь была открыта.
По простоте душевной Анж Питу ее не запирал, даже когда уходил
надолго.
Хорошо знакомый с хижиной молочного брата, Себастьян в темно-
те отыскал свечу, зажег и стал ждать хозяина. Просидев больше часа,
он решил написать то, о чем хотел переговорить с Питу. Первый
попавшийся листок бумаги оказался исписанным. На нем были начер-
таны имена, фамилии и возраст тридцати трех человек, избранных в
состав гарамонтской национальной гвардии.
Себастьян бережно отложил в сторону этот образец чистописания
командира Питу, не чуравшегося иногда обязанностей собственного
писаря, и взял другой лист, на котором изложил следующее:
“Дорогой мой Питу, я приходил сообщить тебе, что восемь дней
тому назад слышал разговор аббата Фортье с викарием Виллер-Кот-
ре. По-видимому, аббат связан с парижскими аристократами. Он
сказал викарию, что Версаль готовится разгромить революцию. На
основании чего сделан такой вывод? На основании того, что коро-
лева надела черную кокарду, швырнув трехцветную под ноги своей
свите.
Меня это очень встревожило. Боюсь за отца, как ты знаешь,
убежденного врага аристократов. А сегодня вечером произошло не-
что особенно серьезное. Викарий был у аббата, они долго толковали,
и вот что я подслушал за дверью: народ бросился в Версаль, перебил
там многих, убит и Жорж де Шарни. Аббат добавил: “Говорите
2* 35
тише, чтобы не услышал Себастьян Жильбер. Его отец тоже был в
Версале, его могли убить, как и других”.
Понимаешь, Питу, этого было довольно, чтобы я тихо выбрался
из засады через сад, пробежал до площади, а оттуда — к тебе, пред-
ложить вместе отправиться в Париж. Уверен, ты пошел бы со мной,
но так как тебя нет и, может быть, ты нескоро вернешься с охоты,
ждать я больше не могу, слишком беспокоюсь.
Отправлюсь один, дорога мне знакома. Йз денег, полученных от
отца, у меня остались еще два луидора. Сяду в первую попавшуюся
карету, какая подвернется.
Себастьян.
P.S. Получилось длинно: хотел объяснить тебе причину моего
исчезновения и еще надеялся, что ты возвратишься, пока я буду
писать. Письмо кончено, тебя нет, отправляюсь. Проьцай или, ско-
рее, до свидания. Если с моим отцом не случилось несчастья и ему не
грозит опасность, я возвращусь. Если же он в беде, буду просить его
оставить меня при себе.
Успокой насчет меня аббата Фортье, но не раньше завтрашне-
го дня, чтобы он не мог меня настигнуть.
Тебя все еще нет, я отправляюсь. Прощай или до свидания”.
Зная бережливость Питу, Себастьян погасил свечу, запер дверь и
вышел.
Себастьян побежал в Ларньи. Он пробежал вдоль деревни, вдоль
глубокого рва, протянувшегося до Восьена, а оттуда мимо прудов Валю
выбрался на большую дорогу. Он понимал, что за одну ночь не добе-
рется до Парижа. Он умерил свой шаг, проходя места, пользовавшиеся
недоброй славой: по слухам, там были воровские притоны. Этот опас-
ный уголок назывался “Источником чистой воды”: шагах в двадцати
оттуда протекал прозрачный ручей. Наконец Себастьян вышел к
перекрестку, где дорога разветвлялась: одна вела на Париж, другая в
Крепи. Которую выбрать, Себастьян не знал. Обе были обсажены
деревьями, одинаково вымощены, и поблизости не оказалось никого,
кто указал бы ему правильный путь.
В унынии он уселся на перекрестке. Вскоре со стороны Виллер-
Котре послышался стук копыт.
Всадников было двое; один ехал чуть впереди другого. Себастьян
предположил, что первый — господин, другой его слуга. Юноша хотел
обратиться к первому; тот, увидев человека, вышедшего на дорогу,
выхватил пистолет.
Себастьян живо сказал:
— Я не грабитель, я иду к отцу в Париж, но здесь две дороги, и я
не знаю, какая на Париж.
— Как вас зовут? — спросил всадник.
— Но я ведь не спрашиваю ваше имя.
В детском голосе было столько твердости, что всадник смяг-
чился.
36
— Друг мой, — ответил он, — мы тоже едем в Париж, и, хотя я сам
не знаю дороги, надеюсь, что скоро доберемся.
Себастьян поблагодарил и отошел. Лошади всадников шли шагом.
— Господин виконт, — тихо сказал ехавший сзади, — узнаете
мальчика? Это Себастьян Жильбер, воспитанник аббата Фортье. Он
иногда приходил к мадемуазель Катрин вместе с долговязым Питу.
— Это вы, Себастьян? — спросил виконт.
— Я, господин Изидор, — ответил Себастьян; он узнал всадника.
— Подойдите, мой юный друг. Как вы оказались здесь, на дороге,
один, ночью?
— Я уже сказал, господин Изидор. Иду в Париж узнать об отце.
— Бедный мальчик! — проговорил Изидор. — Я еду в Париж
почти за тем же. Только уже уверен, что именно найду.
— Да, я знаю. Ваш брат...
— Один из моих братьев, Жорж, вчера убит в Версале.
— Ах, господин де Шарни! — воскликнул Себастьян, протянув
Изидору обе руки.
Тот крепко их пожал.
— Друг мой, — сказал он, — участи наши схожи, и нам не следует
разлучаться. Садитесь-ка на лошадь позади моего слуги.
— Благодарю, виконт.
Судя по тону, каким была выражена благодарность, Себастьян был
обижен этим предложением.
— Или лучше садитесь на его лошадь, а он дойдет до Парижа
пешком и легко найдет меня в Тюильри.
— Спасибо, виконт, — искренне ответил Себастьян, оценив
деликатность Изидора. — Но я не могу лишить вас слуги.
— Тогда садитесь ко мне на лошадь. Уже светает, часов в десять
утра мы будем в Даммартене, то есть на пол пути, оставим наших
лошадей на попечение Батиста, а сами сядем в почтовую карету и
доедем до Парижа. Так я собирался сделать и прежде, стало быть, вы
нисколько меня не стесните. Честное слово!
— Принимаю ваше любезное предложение, — ответил Себастьян.
VIII
Видение
Около десяти часов утра путники добрались до Даммартена.
За завтраком Себастьян и Изидор, погруженные в раздумье, не
сказали ни слова. Батист отправился отыскивать экипаж и поч-
товых лошадей. В полдень все было готово к отъезду.
К заставе Парижа наши путешественники подъехали только в
половине пятого; в шесть они попали в Тюильри.
Входами во дворец заведовал Лафайет; Национальное Собрание
вверило ему охрану короля. Де Шарни назвал себя, и их с Себастьяном
37
проводили во двор швейцарской гвардии, оттуда на средний двор.
Себастьян хотел тотчас идти в квартиру отца на улице Сент-Оноре, но
Изидор заметил, что о королевском докторе проще справиться во двор-
це. Себастьян остался. Двор переселился в Тюильри лишь накануне,
но уже был установлен придворный этикет. Изидора ввели по парад-
ной лестнице в большой зеленый зал и предложили обождать. Через
десять минут де Шарни позвали к королеве. Что касается доктора
Жильбера, то никто не мог указать, где он сейчас; возможно, в кабине-
те короля, где собрались и другие дежурные медики. Узнав, что отец
жив и здоров, Себастьян повеселел.
— Если не появится доктор Жильбер, то подождите меня здесь,
Себастьян, — сказал Изидор и последовал за камер-лакеем.
Себастьян мысленно перенесся в школу аббата Фортье, там, на-
верное, очень беспокоились из-за его исчезновения.
Он вновь вспомнил женщину, являвшееся ему видение. Только
раз, казалось ему, она была реальностью — во время прогулки в Сар-
торийском лесу, где пронеслась мимо в великолепном экипаже. Не-
вольно Себастьян проговорил:
— Мать моя! Моя мать!
Дверь, в которую вышел Изидор де Шарни, распахнулась, и на
пороге появилась женщина, в которой Себастьян узнал свой призрак.
Словно подброшенный, он вскочил и затаил дыхание. Женщина, не
обратив на него никакого внимания, гордо и величественно прошла
через зал. Брови ее насупились, на лице выступили пятна, она была
явно раздражена. Видение Себастьяна вышло в противоположную
дверь.
Себастьян бросился за ней и прежде, чем она успела повернуть за
угол коридора, приметил шлейф шелкового платья. Оглянувшись,
женщина заметила, что за ней следует юноша с протянутыми руками.
Она ступила на лестницу и стала поспешно спускаться, но услышала
сзади:
— Сударыня, сударыня!
Голос этот вызвал странную реакцию: сердце ее больно сжалось,
неведомый трепет охватил все существо. Она уже не спускалась, а
быстро скользила по лестнице, но Себастьян догонял и с последней
ступени сошел рядом с ней.
Молодая женщина успела выскочить из входной двери, у которой
ее ожидала карета; впрыгнув в экипаж, она забилась там в угол.
Но и Себастьян сумел проскользнуть между слугой и дверцей,
обращаясь к молодой женщине, он горестно взмолился:
— Ах, сударыня, сударыня!
Перепуганная погоней, она едва разглядела очаровательного юно-
шу.
— Зачем вы преследуете меня? — спросила она.
— Я хочу смотреть на вас, — отвечал Себастьян, задыхаясь, —
обнять вас, вы — моя мать!
38
ЖЕНЩИНА ГОРДО И ВЕЛИЧЕСТВЕННО ПРОШЛА ЧЕРЕЗ ЗАЛ
Женщина вгляделась в его лицо, обхватила голову юноши руками,
привлекла к себе и прижалась устами к его лбу. Затем опустила штору
и крикнула кучеру:
— Улица Кок-Герои, номер девять!
В необычайном волнении она спросила:
— Твое имя?
— Себастьян.
— О, Себастьян! Дай обнять тебя, мальчик! — Потом, откинув
голову, она прошептала: — Что за новое чувство? Не оно ли зовется
блаженством?
IX
Павильон Андреи
так, вот он, дитя, которого она лишилась в ужасную ночь стра-
даний и позора... Ее похищенный сын, которого она тщетно
искала пятнадцать лет! И где она находит его? Там, где менее
ь. всего могла ожидать встречи. Каким-то чудом он узнал ее,
бежал за ней, догнал и назвал матерью!
Значит, существует над людьми нечто большее, чем бесконечное
пустое пространство; существует то иное, кроме случайностей и
капризов судьбы.
“Улица Кок-Герон, номер девять”, — сказала графиня де Шарни.
Вот совпадение: спустя годы Себастьян возвращался в тот дом, где
родился и откуда был похищен своим отцом,
Этот домик купил барон де Таверне, когда королева удостоила
своими милостями его семейство. Удалось сберечь этот дом вместе со
старым сторожем, которого прежние владельцы как бы продали как
приложение к особняку. Здесь останавливался молодой де Таверне,
возвращаясь из путешествий. Здесь жила Андрея, приезжая из Версаля
в Париж.
После сцены, происшедшей между королевой и Андреей, после
ночи, проведенной рядом с покоями Марии-Антуанетты, графиня де
Шарни решилась отдалиться от своей соперницы, которая вымещала на
ней свои огорчения. Женская ревностьбрала верх над горестями королевы.
С утра Андрея отправила служанку в этот домик, приказав приго-
товить к своему прибытию прихожую, гостиную, столовую и спальню.
Прежде, как помнит читатель, Николь спала в комнате, смежной
со спальней Андреи, а гостиная играла роль второй спальни, но теперь
она соответствовала своему назначению. Горничная помещалась в не-
большой комнатке мезонина.
Итак, графиня де Шарни около пяти часов оставила Тюильри,
сочтя достаточными несколько слов, сказанных утром королеве в
оправдание отъезда.
Этот вечер стал для нее вечером счастья. Не в комнатах Версаля
40
или Тюильри она могла принять этого юношу, вновь обретенного столь
чудесным образом, а в своем собственном доме, в уединении, без
прислуги и любопытных взоров посторонних провести этот вечер с
сыном.
Фиакр остановился. Не дожидаясь, пока возница отворит ей двер-
цу кареты, Андрея отворила ее сама и увлекла за собой Себастьяна. Она
заплатила берейтору вдвое больше того, что ему следовало. Держа
Себастьяна за руку, она бросилась в комнаты, предварительно заперев
за собой входные двери на ключ.
В гостиной пылал камин и горели две свечи.
— Дитя мое, неужели это ты? — сказала она, повернувшись к
Себастьяну.
— Мама! — ответил он, и сладкое чувство росой разлилось по
всему ее существу.
— И ты здесь, здесь! — повторяла Андрея.
— Здесь? — переспросил Себастьян. — Что значит, мама, это
“здесь”?
— Это значит, сын мой, что почти пятнадцать лет назад ты родился
в этой самой комнате и чудесным образом возвратился в нее сегодня!
— Действительно чудесным, — сказал Себастьян. — Если бы не
боязнь за жизнь отца, я не отправился бы ночью один в Париж. Не стоял
бы в сомнениях на перекрестке, не обратился бы с вопросом к Изидору
де Шарни. И он не предложил бы довезти меня до Парижа, не привез
во дворец. И я не увидел бы вас, проходящую через Зеленый зал, не
догнал бы вас и не обратился к вам: “Мама!”
Услышав: “Если бы не боязнь за жизнь отца”, Андрея ощутила
острую боль в сердце. Закрыв глаза, она откинулась на спинку ку-
шетки.
— Ты прав, дитя мое, сладостно называться матерью, но еще сла-
достнее и нежнее слова: “Сын мой, мой сын”, которые я повторяю,
прижимая тебя к сердцу.
С минуту длилось молчание, прерываемое только материнскими
поцелуями.
— Но нельзя же, — вдруг вскрикнула Андрея, — чтобы вокругменя
все оставалось тайной! Ты объяснил, каким образом попал сюда, но не
объяснил, как узнал меня, почему бежал за мной и назвал матерью!
— Как объяснить это? — ответил Себастьян, глядя на Андрею с
невыразимой нежностью. — Сам не знаю. Вы говорите о тайне. Вся
тайна в вас и во мне.
— Но кто-нибудь же сказал тебе, когда я проходила мимо: “Вот
твоя мать”.
-- Только мое сердце. Я расскажу вам странные вещи.
Андрея придвинулась ближе к сыну.
— Уже десять лет, как я знаю вас, мама. У меня бывали видения.
Отец называет их галлюцинациями.
Упоминание о Жильбере острой сталью кольнуло сердце Андреи.
41
— Я вас видел раз двадцать. Представьте, еще ребенком, играя с
деревенскими детьми, я воспринимал все так, как оно есть в
действительности, никаких видений не было. Но едва я выходил из
деревни и ступал под сень леса, как слышал шелест шелкового платья.
Протягивал руки, чтобы остановить этот милый призрак, но ощущал
лишь воздух. Призрак удалялся и становился все яснее и яснее, сначала
прозрачным, как небо, о каком говорит Вергилий, затем сгущался и
принимал облик женщины. Она не шла, а скорее скользила по земле...
Неодолимая сила влекла меня за ней. Она углублялась в гущу леса, я
шел вслед; мне хотелось позвать ее, но голос не повиновался; наконец
призрак подавал мне знак рукой, что исчезает, и скрывался, по-
видимому страдая, как и я, что воля небес разлучила нас друге другом.
Удаляясь, она не спускала с меня глаз, а я, измученный, падал наземь,
когда она исчезала.
Это двойное существование Себастьяна, эти видения слишком
походили на то, что испытывала и сама Андрея. Она узнавала себя в
сыне.
— Бедный мой, — сказала она, вновь прижав его к себе, — тщетно
разъединяла нас ненависть. Бог неожиданно соединил. Но ты
счастливее, дитя мое: я никогда не видела тебя ни во сне, ни в
действительности. Сегодня, проходя Зеленый зал, почувствовала
дрожь, когда ты крикнул: “Сударыня!”; когда же назвал матерью, я
едва не лишилась чувств. Тогда я узнала тебя!
— Не расстанемся больше, — сказал Себастьян. — Не правда ли?
Андрея вздрогнула. Упиваясь настоящим, она забыла о прошлом и
будущем.
— Бедное дитя, — тихо ответила она, — если бы можно было
достигнуть подобного чуда!
— Предоставь это мне, — заявил Себастьян. — Я все устрою. Но
мне еще неизвестна причина твоего разъединения с моим отцом.
Андрея похолодела.
— Как бы ни была важна эта причина, мои просьбы и слезы ее
преодолеют, если ты захочешь, продолжал юноша.
— Никогда! Никогда! — ответила она.
— Случай поможет! — настаивал Себастьян. — Отец меня очень
любит.
Руки Андреи опустились. Юноша не обратил на это внимания и
продолжал:
— Я подготовлю его к свиданию с тобой. Он узнает, как я счастлив,
что нашел тебя. Потом я возьму тебя за руку, подведу к нему и скажу:
“Вот она; смотри, отец, как она хороша!”
Андрея оттолкнула Себастьяна и встала. Он с изумлением смотрел
на мать. Она была бледна как мертвец.
— Никогда, — повторила она, — никогда!
Почему? — спросил Себастьян. — Ты не хочешь видеть моего
отца?
42
— Потому, — воскликнула Андрея, не в силах скрыть не-
нависть, — потому что он негодяй! Потому что он подлец!
Себастьян сделал твердый шаг к Андрее,
— Это вы говорите о моем отце, сударыня? — спросил он сурово. —
О докторе Жильбере, который воспитал меня, которому я всем обязан?
Значит, я ошибся, сударыня, и вы мне не мать!
Он хотел уйти. Андрея остановила его.
— Послушай, — сказала она, —- ты не можешь знать, не можешь
судить!
— Ноя могу чувствовать! И я чувствую, что не люблю вас больше.
Андрея застонала.
Послышался шум: во двор въехал экипаж.
Андрею охватил сильный трепет, который передался Себастьяну.
— Подожди, — шепнула она ему, — подожди, не говори ни слова!
Раздался стук отворившейся двери в переднюю, послышались
шаги.
— Как прикажете доложить графине? — прозвучал голос старого
сторожа.
— Доложи: граф де Шарни. Спроси, может ли принять меня
графиня?
— Ах, — всполошилась Андрея, — в этой комнате! Он не должен
знать о твоем присутствии, Себастьян! — И втолкнула ошеломленного
юношу в соседнюю комнату. — Останься тут, — сказала она, — а когда
он уедет, я тебе все объясню. Я тебя обниму, и ты поймешь, что
я действительно твоя мать.
Сторож, держа в руке шапку, доложил о графе де Шарни.
— Просите графа, — сказала Андрея, стараясь придать твердость
своему голосу.
X
Муж и жена
раф де Шарни был в трауре по убитом брате.
Черное платье придавало ему вид Гамлета; не только одеждой, но
и манерой, и выражением лица граф походил на героя Шекспира.
Его глаза отражали душевную муку.
Графиня окинула его быстрым взглядом и все поняла. Прекрасные лица
бывают еще прекраснее от слез. Граф де Шарни был прекрасен вдвойне.
— Прикажете, ваше сиятельство, отпустить карету? — спросил
сторож по просьбе слуги, приехавшего с графом.
Взгляд графа де Шарни был обращен на Андрею; она, как бы
ослепленная им, не в силах вынести этого взгляда, закрыла глаза и
молчала. Де Шарни ждал от этой живой статуи какого-либо знака.
Тревожное состояние графини могло быть отнесено как к нежеланию
продлить его визит, так и к желанию, чтобы он остался.
43
— Скажите, пусть ждет.
Дверь затворилась. Впервые после своего бракосочетания они
остались вдвоем.
Граф первым прервал тяжелое молчание:
— Графиня, быть может, мое присутствие столь же нескромно,
сколь неожиданно. Карета внизу. Я готов удалиться.
— Нет, граф, — прервала его Андрея, — напротив. Хотя я знала,
что вы живы и здоровы, но очень рада видеть вас после всего случивше-
гося!
— Вы были настолько добры, что осведомлялись обо мне?
— Конечно. Вчера и сегодня утром мне отвечали, что вы остались
в Версале и вечером будете у королевы.
Просто ли так были сказаны эти слова или в них заключался упрек?
Граф сделал вид, что не расслышал.
— Скорбная забота удерживала меня вчера и сегодня в Версале.
Долг, исполнение которого при нынешнем положении королевы счита-
ют священным, заставил меня явиться к ее величеству тотчас по воз-
вращении.
Андрея, в свою очередь, старалась угадать смысл этой фразы.
— Да, граф, — сказала она, — страшная потеря постигла... вас.
Андрея едва не сказала: нас. Но не осмелилась и продолжала:
— Вы лишились брата, барона Жоржа де Шарни.
— И это страшная потеря для меня. Вы мало знали бедного Жоржа,
вы не могли оценить его по достоинству.
Он произнес это с кротким упреком. Андрея поняла упрек, но не
подала виду.
— Одно примиряет меня с этой потерей, — продолжал граф. —
Жорж умер так, как умрет Изидор и как, вероятно, умру и я: исполняя
свой долг.
Слова “как, вероятно, умру и я” глубоко тронули Андрею.
Неужели положение настолько отчаянное, — спросила она, —
что еще будут кровавые жертвы?
— Думаю, что час короля настал. Или скоро настанет. Какой-то
злой гений низвергает монархию в пропасть, а вместе с ней и всех, кто
причастен к ее блеску.
— Поверьте, граф, когда этот час настанет, я буду готова доказать
всю свою преданность.
— Вы уже доказали; никто в ней не сомневается. А вот я сегодня в
первый раз отказался исполнить приказание ее величества. Приехав из
Версаля, я нашел приказ королевы: немедленно явиться к ней.
— Это понятно, — сказала Андрея с грустной улыбкой. — Короле-
ва, как и вы, предвидит мрачное будущее и хочет окружить себя пре-
данными людьми.
— Ошибаетесь, — возразил Шарни, — она звала меня не для того,
чтобы приблизить, а, напротив, чтобы отдалить.
— Вас отдалить? — живо перебила Андрея, подходя ближе к гра-
44
фу. Де Шарни в продолжение всего разговора стоял у самой двери,
поэтому она добавила: — Простите, я не пригласила вас сесть. — И,
указав на кресло, сама опустилась на диван, на котором за несколько
минут до того сидела с Себастьяном. — Вас отдалить? — повторила она
с волнением, в котором слышалась радость. — С какой же целью?
— Чтобы послать с поручением к графу д’Артуа и герцогу Бурбон-
скому. Иначе говоря, чтобы я оставил Францию.
— Вы приняли поручение?
Де Шарни пристально посмотрел на Андрею.
— Нет, графиня, не принял.
Андрея расстроилась, Шарни протянул руки, чтобы поддержать ее.
Поняв его намерение, она собралась с силами и превозмогла свою
слабость.
— Нет? — проговорила она. — Вы ответили “нет” на приказ коро-
левы? Вы, граф?
— Я сказал ей, графиня, что сейчас я полезнее в Париже, чем в
Турине, и что это поручение легко исполнит мой младший брат,
приехавший, чтобы поступить к его величеству на службу.
— Ну и королева с удовольствием согласилась на такую замену? —
Андрея не смогла скрыть горечи, которую в этот момент испытывала.
— Напротив, отказ мой, по-видимому, обидел ее, и я был бы
принужден против воли повиноваться, если бы, к счастью, не вошел
король, который предложил быть между нами судьей.
— Его величество нашел, что вы правы, граф? — прервала Андрея
с иронией. — Нашел, что вам следует остаться в Тюильри? Как
милостив король!
— Король сказал, что брат мой Изидор отлично исполнит это пору-
чение, — ответил де Шарни, — тем легче, что он впервые в Париже,
его почти никто не знает, и отсутствие его пройдет незамеченным.
Король добавил, что жестоко требовать от меня в такой час разлуки с
вами, графиня.
— Со мной?! — воскликнула Андрея. — Король назвал меня?
— Я повторяю вам его слова. Затем, окинув взглядом присутству-
ющих, он сказал мне: “Где же графиня де Шарни? Не вижу ее со
вчерашнего вечера”. “Государь, — ответил я, — мне так редко выпа-
дает счастье видеть графиню де Шарни, что я не могу сообщить вашему
величеству, где она находится. Королеве это известно лучше”. Сужу
по нахмурившейся королеве о возможной размолвке между вами и ею.
“Графиня де Шарни час тому назад уехала из Тюильри, ваше величе-
ство”, :— ответила королева. “Как? — удивился король. — Надеюсь,
она скоро возвратится?” “Не думаю”, — сказала королева.
“Не думаете, ваше величество? — настаивал король. — Почему
же? Мне кажется, графинялучший ваш друг? Да, она ваш лучший друг!
Чтобы оставить Т юильри в подобную минуту, нужен серьезный повод”.
“Полагаю, — сказала королева, — что и причиной, и поводом стало
просто неудобное помещение”. “Конечно, неудобное, если пришлось
45
бы ее оставить в комнате, смежной с вашими. Но мы приискали бы
помещение ей и графу вместе. Не так ли, граф? — обратился король ко
мне, — Надеюсь, вы не были бы столь привередливы?” “Ваше величес-
тво, — ответил я, — всем, что вы назначите мне, я буду доволен, лишь
бы иметь возможность служить вашему величеству”.
“О, я это знаю! — воскликнул король. — Так что же, куда
удалилась графиня де Шарни?” “Я не знаю”, — сказала королева.
“Ваш друг оставляет вас, и вы даже не знаете, куда он отправляется?”—
“Когда друзья покидают меня, я не удерживаю их и считаю нескромным
расспрашивать”, — сухо произнесла королева. “Понимаю, — сказал
король мне, — дамы поссорились. Шарни, мне нужно сказать королеве
несколько слов: подождите меня на моей половине и затем представьте
вашего брата. Сегодня же вечером он отбудет в Турин. Согласен с вами,
вы мне нужнее здесь”. Я послал за Изидором, который только что
приехал и ждал меня в Зеленом зале.
При словах “в Зеленом зале” Андрея, увлекшаяся повествованием
графа, вдруг вспомнила о Себастьяне.
— Простите меня, графиня, я рассказываю о вещах, которые не
могут вас интересовать, а между тем не объяснил еще причины своего
визита.
— Напротив, граф, все,что я слышала, было чрезвычайно интерес-
но. Визита? Я серьезно беспокоилась о вас. Прошу вас, продолжайте;
король сказал, чтобы вы его ждали.
— Мы вместе с братом отправились к королю; он вошел после нас
через десять минут. Отправить посла нужно было скорее, этим и занялись.
Цель посольства — сообщить их высочествам обо всем происшедшем.
Через четверть часа брат уже был на пути в Турин, а мы остались одни.
Король в раздумье ходил по комнате взад и вперед, вдруг остановился
и спросил, не знаю ли я, что произошло между королевой и вами.
“Не знаю, ваше величество”, — ответил я. “Однако что-нибудь да
случилось, королева в убийственном настроении и, кажется, неспра-
ведлива по отношению к графине. Хотя обычно она стоит за своих
друзей горой, даже когда они не правы”.
Я повторил, что не знаю об этом ничего, но уверен, что графиня не
могла дать повода к ссоре.
— Благодарю вас, граф, — сказала Андрея, — за доброе мнение обо
мне.
Де Шарни поклонился.
— “Во всяком случае, — продолжал король, вы должны знать, где
находится графиня”. — “Мне известно, что у графини есть дом на
улице Кок-Герон; приезжая в Париж, она останавливается там, веро-
ятно, туда и уехала”. — “Отправляйтесь к ней, граф, я даю вам отпуск
до утра, но утром привезите ее с собой. Мы найдем ей здесь, хотя бы
мне самому пришлось искать, достойное помещение для нее и мужа.
Поезжайте, Шарни, поезжайте к ней; она же беспокоится о вас, как и
вы тревожитесь о ней”.
46
Когда я был уже у двери, король вернул меня и сказал, подавая
руку: “Вы лишились брата; в таких несчастьях не могут утешить и
короли при всем своем могуществе. Был ли женат ваш брат, была ли
у него семья? Если так, они будут как мои собственные. Привозите
их ко мне, королева станет заботиться о супруге Жоржа, а я — о его
детях”.
— Вероятно, король повторил вам то, что сказала до этого короле-
ва? — предположила Андрея.
— Королева, — ответил де Шарни дрогнувшим голосом, —- не удо-
стоила меня ни единым словом по этому поводу; потому так и трогает
меня участие короля. Заметив мои слезы, король добавил: “Успокой-
тесь, успокойтесь, Шарни. Я, пожалуй, зря заговорил с вами о брате,
но я всегда действую, как подсказывает сердце. Поезжайте к вашей
милой Андрее. Те, кого мы любим, если и не утешат нас, то могут
поплакать вместе, это уже великое утешение”. Вот почему я приехал
к вам... по велению короля, графиня... Ради этого, простите меня.
— Ах, граф, — Андрея быстро поднялась и протянула ему руки. —
И вы в этом сомневаетесь?
Де Шарни стисиул протянутые к нему руки, прильнул к ним гу-
бами.
Андрея вздохнула; не отпуская рук Оливье, она опустилась на
софу и увлекла его за собой.
Но тут она услышала шорох в соседней комнате и с такой
стремительностью отпрянула от де Шарни, что граф, не понимая, чем
вызван этот порыв отчуждения, сразу поднялся с софы.
XI
Спальня
Андрея уронила голову на руки.
Тяжелый вздох Оливье усугубил ее мучения.
Четыре года она состояла в официальном браке с человеком,
которого обожала и который до того был занят другой жен-
щиной, что даже не подумал оценить жестокую жертву, принесенную
Андреей, когда она пошла за него замуж. С самоотверженностью под-
руги и подданной она все видела, все переносила. С некоторых пор ей
стало казаться, что взоры мужа все с большей теплотой останавлива-
ются на ней. В эти ужасные дни бесконечных тревог одна лишь Андрея
испытывала мгновения счастья, — когда среди перепуганных придвор-
ных де Шарни движением, взглядом или словом выказывал ей свое
внимание, отыскивал ее и украдкой жал руку. Для молодой женщины
то были восхитительные, прежде неведомые ощущения, поскольку в
любви она пока испытала лишь самое горькое — одиночество.
Но вот она нашла своего сына. На ее мрачном горизонте занялась
заря любви. Но словно доказывая, что счастье не ее удел, близость
47
мужа лишала ее любви сына, а присутствие сына препятствовало за-
рождающейся любви мужа.
Всего этого не мог угадать де Шарни в крике, вырвавшемся у
Андреи, в жесте, которым она оттолкнула его руку, в наступившем
затем печальном безмолвии, которое можно было принять за отвра-
щение, тогда как его причиной стал страх.
— Что я должен ответить королю? — спросил наконец де Шарни.
— Граф, я столько выстрадала за время своего пребывания при
дворе, что с благодарностью принимаю отпуск, в котором королева по
доброте своей мне не отказала, — произнесла Андрея. — Я не создана
для светской жизни, всегда жила в уединении, находя в нем если не
счастье, то спокойствие. Лучшие дни мои прошли в старом замке Та-
верне и в монастыре Сен-Дени под покровительством принцессы
Луизы... Если позволите, я останусь жить в этом доме, с которым
связаны дорогие мне воспоминания.
Де Шарни поклонился, подчеркивая, что готов не только поз-
волить, но и повиноваться.
— Мне остается просить об одном, — сказал он, — о позволении
иногда посещать вас здесь.
— Конечно, — ответила Андрея, — я никого не собираюсь здесь
принимать, но если вы сможете уделять мне минуты, свободные от
ваших обязанностей в Тюильри, то я буду счастлива.
ДеШарнипрежденикогданеощущалстольконежностивовзглядеи
голосе Андреи. Он невольно взглянул на софу: полжизни отдал бы он за
то, чтобы там посидеть вместе с Андреей; но он был робок, как младенец.
И Андрея отдала бы годы жизни, чтобы оказаться подле того, кто
так долго был ей недоступен.
Де Шарни прервал тяготившее обоих молчание.
—• Вы говорите, что страдали все время, пока жили во дворце? —
переспросил он. — Но ведь король вас уважает, королева относится к
вам с безграничной симпатией.
—- Да, король всегда был милостив ко мне.
— А разве королева относилась к вам хуже, чем король?
— Ни в чем не могу упрекнуть королеву. Не могу не отдать долж-
ное ее справедливости.
— Я говорю это потому, графиня, — настаивал де Шарни, — что с
некоторого времени... возможно, я ошибаюсь... дружба к вам королевы
несколько угасла.
— Потому я и оставила двор.
— Но вы будете совсем одиноки!
— А разве я не была одинока до сих пор, граф? Одинока как ребе-
нок. Как молодая девушка. И как... — Андрея замолчала, чувствуя, что
зашла слишком далеко.
— Продолжайте, графиня, — попросил де Шарни.
— Вы меня поняли, граф. Я хотела сказать: и как жена.
— Неужели мне посчастливилось, удостоиться вашего упрека?
48
— Упрека? — живо переспросила Андрея. — Боже мой! Какое
имею я право упрекать? Могу ли я забыть обстоятельства, при которых
мы были соединены? Вместо того чтобы, как другие, клясться у под-
ножия алтаря во взаимной любви, мы поклялись остаться в вечном
равнодушии друг к другу и полном разъединении.
Подавленный вздох Андреи отозвался болью в сердце де Шарни.
— Я вижу, что вы не измените своего решения, — сказал он. —
Позвольте мне по крайней мере позаботиться об этом доме? Достаточно
ли хорошо вам будет здесь?
Андрея грустно улыбнулась.
— Дом отца моего был так беден, — отвечала она, — что по срав-
нению с ним этот павильон, на ваш взгляд неудобный, мне кажется
роскошным. Я к излишествам не привыкла.
— Однако же Версальский дворец, Трианон...
— О, я прекрасно понимала, что это лишь временное...
— Но здесь у вас есть все необходимое?
— То, что было и прежде.
— Посмотрим? — предложил де Шарни, пытаясь увидеть комна-
ты, в которых предстояло жить Андрее.
— Что вы намерены осмотреть, граф? — спросила Андрея, быстро
поднявшись и бросив тревожный взгляд на боковую дверь.
— При всей скромности ваших желаний этот павильон, право же,
не такое помещение... Я видел переднюю, теперь мы в гостиной, эта
дверь, — он отворил ее, — ведет в столовую, а эта...
Андрея бросилась между графом и дверью, к которой он шагнул и
за которой должен был быть Себастьян.
— Граф, — воскликнула она, — умоляю вас, дальше ни шагу!
— Понимаю, — вздохнул Шарни, — это дверь вашей спальни.
— Да, граф. — Андрея задыхалась от волнения.
— Ах, графиня, — голос де Шарни прерывался от обиды, — я знал,
что вы меня не любите, но не думал, что вы меня ненавидите. — И, не
желая долее оставаться у Андреи, он, стиснув зубы, с искаженным
болью лицом, быстро покинул гостиную.
Андрея проводила его полным горечи взглядом. Затем бросилась в
спальню с криком:
— Себастьян! Себастьян!
Ответа не было.
Спальня оказалась пуста. Андрея не верила своим глазам. Она
снова позвала:
— Себастьян! Себастьян! — И лишь тогда заметила раскрытое
окно. Легкий ветер, проникая через него в спальню, колебал пламя
свечей.
То же окно раскрылось пятнадцать лет назад, и в нем исчез тот же
ребенок.
— О, это по заслугам! — застонала она. — Он же сказал, что я ему
не мать...
49
Осознав, что она одновременно потеряла и мужа, и сына, только
что обретенных, Андрея упала без чувств на постель.
Вдруг Андрея почувствовала, что в комнате она не одна. В оцепе-
нении и слезах, как бы сквозь туман, Андрея увидела перед собой
человека, который мог войти к ней в спальню только через окно. Она
хотела закричать, позвать, протянуть руку к шнурку колокольчика —
и несмогла. В человеке, выросшем перед ней, Андрея узнала Жильбера.
хп
Знакомый путь
В коридоре Тюильри Жильбер заметил, что входная дверь в не-
скольких шагах от него открылась и тотчас же захлопнулась за
молодым человеком; вероятно, не знакомый с дворцом, он коле-
бался, не зная, куда идти.
Жильбер его узнал.
— Виконт де Шарни!
— Доктор Жильбер! — ответил Изидор.
— Это вы меня спрашивали?
— Я, доктор. И еще кое-кто.
— Пойдемте, вернее, проведите меня в приемную королевы, име-
нуемую Зеленым залом.
—Я не больше вашего знаком с топографией дворца, в особенности
Тюильри, — с улыбкой ответил Жильбер. — Но попробую стать вашим
проводником.
Жильбер пошел впереди и после некоторого замешательства на-
шел дверь, ведущую в Зеленый зал.
Там никого не было. Изидор осмотрелся, позвал дежурного. Во
дворце царил такой беспорядок, что дежурного по приемной не ока-
залось.
— Подождем немного, дежурный должен быть где-то поблизости.
А пока скажите: кто меня ждет?
— Некто, кого я встретил на дороге в Париж. Он брел пешком.
Очень тревожится о вас. Я посадил его позади себя в седло и привез
сюда.
— Это не Питу ли?
— Нет, доктор. Это ваш сын Себастьян.
— Себастьян?! — воскликнул Жильбер. — Так где же он?
— Был здесь и обещал никуда не уходить, дождаться меня. Может
быть, дежурный, которому я его поручил, увел юношу с собой, не желая
оставлять одного.
Появился дежурный.
— А где молодой человек, которого я здесь оставил? — спросил
Изидор.
— Какой молодой человек? — спросил дежурный.
50
— ГРАФ, УМОЛЯЮ ВАС, ДАЛЬШЕ НИ ШАГУ
При всем самообладании Жильбера бросило в жар, он шагнул к
офицеру.
— Это мой сын, он не знает Парижа, и если вдруг вышел из дворца,
то легко может заблудиться.
— Вы спрашиваете о мальчике лет пятнадцати? — спросил, входя,
другой дежурный. — Я видел его в коридоре. Он шел за дамой, только
что вышедшей от королевы. Кажется, она бежала, а юноша догонял и
просил: “Сударыня, сударыня!”
— Спустимся вниз, — предложил Жильбер, — швейцар скажет
нам, если он вышел.
Швейцар видел даму, которая бежала, и мальчика, спешившего за
ней. Дама взяла его в карету, обняла, назвала вознице свой адрес, и
карета уехала.
— Не запомнили адрес? — быстро спросил Жильбер.
— Как же, запомнил: улица Кок-Герон, номер девять, первые
ворота с улицы Платриер.
Жильбер вздрогнул.
— Это адрес графини де Шарни.
— Судьба! — пробормотал Жильбер. — Он ее нашел!.. — и до-
бавил: — Поедемте, виконт, к графине де Шарни.
Носразу вслед за этим Жильбер оценил то неприятное положение, в
которое поставит Андрею, явившись к ней в сопровождении брата ее мужа.
— Поскольку сын мой у графини.де Шарни, — поспешил он
изменить решение, — я более не беспокоюсь о нем. Пожалуй, вам
лучше заняться своими делами. Я слышал у короля, что вы назначены
ехать в Турин. Примите мою благодарность за все, что сделали для
Себастьяна, и отправляйтесь, не теряя времени на меня.
— Однако же, доктор?..
— Если отец спокоен, то вам не о чем тревожиться. Себастьян
найдется.
— Вы хотите, доктор...
— Я прошу вас об этом, виконт.
Изидор протянул Жильберу руку, которую тот дружески пожал.
Жильбер вышел на площадь Карусель, оттуда на улицу Шартр,
пересек площадь Пале-Рояля, прошел улицу Сент-Оноре, преодолел
лабиринт переулков, примыкавших к рынку, и вышел на угол улиц
Платриер и Кок-Герон.
Этот перекресток вызвал у него тяжелые воспоминания. На этом
самом месте сердце его некогда билось еще сильнее, чем сейчас. Нако-
нец он решился и пошел к воротам Андреи на улице Кок-Герон. Ворота
дома номер 9, хорошо известные Жильберу... Требовался благовидный
предлог, чтобы войти в них.
Но они оказались заперты.
Жильбер двинулся вдоль стены, окружавшей сад. Хотел перелезть
через нее. Вдруг новая мысль подсказала ему верный путь. Он быстро
вышел на улицу Платриер и остановился перед дверью, верхнюю часть
52
которой составляла стальная решетка. Тут должен был быть шнурок,
при помощи которого дверь отворялась. Жильбер нашел шнурок, де-
рнул за него, дверь отворилась, и он вошел в темный коридор, в конце
которого вилась чугунная лестница. Запер дверь, ощупью дошел до
лестницы; поднявшись на шесть ступеней, остановился у окна. Оты-
скав задвижку, которой окно запиралось, Жильбер его отпер, влез на
косяк и спрыгнул в сад.
Прошло уже больше пятнадцати лет, как он не был в этом саду. Но
Жильбер узнавал все: и цветочные грядки, и деревья, и виноградник,
куда садовник обычно убирал свою лестницу.
Отыскивая Себастьяна, он решил избежать всего, что могло ском-
прометировать Андрею. Подошел к двери, выходившей на улицу, —
эта дверь отворялась, значит, Андрея была не одна: чтобы молодая
женщина, одиноко живущая в доме, не заперла за собой дверь, нужна
причина... Он тихонько вошел, зная теперь, как отсюда выйти.
Вот и то окно, которое пятнадцать лет назад открыла Андрея в
достопамятную ночь, когда он, Жильбер, с тысячей экю в руках, полу-
ченных от Бальзаме, предлагал гордой девушке руку и сердце.
Окно это было в гостиной. Она освещалась, но сквозь шторы, кото-
рые были опущены.
Жильбер продолжал свой обход. Слабый свет, лившийся из како-
го-то окна, ложился светлой полосой на ближайшие деревья. Окно было
раскрыто в спальне графини. Через это окно он когда-то вынес ребенка,
за которым теперь явился.
Жильбер нашел точку, с которой мог заглянуть в спальню. Увидел
открытую дверь в гостиную, кровать в углу и на ней женщину с распу-
щенными волосами. Она тяжко стонала. Жильбер приблизился к окну.
Сомнений не осталось: то была Андрея.
Жильбер решился влезть в окно.
Враги встретились вновь.
хш
Что случилось с Себастьяном
ри виде Жильбера Андрею охватили ужас и отвращение.
| Жильбер-американец, Жильбер — друг Вашингтона и Лафай-
Й ета, Жильбер научный гений оставался для нее ничтожным
JtL А мальчишкой, которого она встретила в парке Трианона.
Жильбер, несмотря на открытое презрение к нему Андреи, на оскорб-
ления и даже преследования с ее стороны, питал к ней — пег, не ту
пламенную любовь, которая довела юношу до преступления, но чувст-
во нежного участия, способное подвигнуть на добрый поступок, пусть
даже опасный для жизни.
Видя, что Андрея в отчаянии, он искренне ей посочувствовал и
собрался осторожно заговорить с ней.
53
Но Андрея обратилась к нему первой:
— Что вам угодно? Как вы сюда попали, как вошли?
— Как вошел, графиня? — ответил Жильбер. — Как и раньше
входил. Не беспокойтесь, никто не подозревает о моем появлении...
Я пришел просить вас возвратить мне сына... Умоляю, где мой сын?
Вы увезли его в своей карете, привезли сюда...
— Что с ним сталось? — переспросила Андрея. — Он от меня убе-
жал. Вы научили его ненавидеть мать!
— Мать? Разве вы в самом деле его мать?!
— Боже! — вскричала Андрея. — Видеть мое горе, слышать мои
рыдания и спрашивать, мать ли я своему сыну!
— Вы знаете, где он?
— Говорю вам, он убежал от меня. Он был в этой комнате. Осталось
открытым окно, а комната — пустой.
— Где же он?! — воскликнул Жильбер. — Несчастный малый не
знает Парижа, а сейчас уже полночь!
— С ним могло случиться несчастье! — вторила ему Андрея,
подойдя к Жильберу.
— Сейчас вы скажете мне, где находится Себастьян, — твердо
сказал Жильбер, протягивая к ней руки.
— Доктор, доктор! — взмолилась она, отступая.
— Графиня, — продолжал Жильбер. — Не бойтесь. Я буду
спрашивать мать, что сделалось с ее сыном. Вы для меня священны.
Андрея послушно опустилась в кресло, шепча имя сына.
— Спите, — приказал Жильбер. — И смотрите сердцем.
— Сплю, — отвечала Андрея.
— Я должен употребить всю силу воли, чтобы заставить вас го-
ворить? Или вы готовы отвечать добровольно?
— А вы позволите мне видеться с ним, когда он отыщется?
— Вы любите свое дитя, графиня?.. Конечно, вы сможете его
видеть.
— Благодарю. Тогда спрашивайте меня. Я вижу... Только...
— Что?
— Следите за ним и вы, чтобы я не теряла его из виду.
— Хорошо, где он увидел вас?
— В Зеленом зале.
— Куда последовал за вами?
— В коридор.
— Где догнал вас?
— Когда я садилась в карету.
— Куда вы его повезли?
— Сюда. Он был в гостиной и сидел со мной на диване.
— Долго ли?
— Около получаса.
— Почему он вас оставил?
— Подъехала карета.
54
— Кто был в ней?
Андрея колебалась.
— Кто был в карете? — повторил Жильбер резко и настойчиво.
— Граф де Шарни.
— Куда вы дели ребенка?
— Я его втолкнула в эту комнату.
— Что он вам сказал при этом?
— Что я ему больше не мать.
— Почему он это сказал?
— Потому что я сказала ему...
— Что именно?
— Я сказала ему, — Андрея сделала над собой усилие, — что вы
низкий, бесчестный человек.
— Загляните в сердце бедного мальчика. Увидите, как сильно его
огорчили.
— Боже мой! — простонала Андрея. — Прости меня, дитя мое!
— Де Шарни подозревал о присутствии ребенка?
— Нет.
— Вы уверены в этом?
— Да.
— Почему он не остался?
— Потому что де Шарни никогда у меня не остается.
— Зачем он приезжал?
Андрея помолчала, словно всматриваясь вдаль.
— О! — вскрикнула она.— Боже мой, Боже!.. Оливье, милый
Оливье.
Жильбер смотрел на нее с изумлением.
— Ах я несчастная! — шептала Андрея. — Он хотел быть со мной!..
Отказался от поездки, чтобы остаться со мной. Он меня любит! Он
любит меня!
— А вы, — спросил Жильбер, — вы любите его?
Андрея глубоко вздохнула.
— Любите вы его? — повторил Жильбер.
— Зачем вам это?
— Читайте мои мысли.
— Да, я вижу, что у вас намерения добрые, вы хотите видеть меня
счастливой, чтобы я забыла причиненное вами зло. Но я откажусь даже
от счастья, если оно исходит от вас. Я вас ненавижу и хочу продолжать
ненавидеть.
— Итак, вы его любите?
— Люблю.
— Давно?
— С первой встречи, с того дня, когда он возвратился из Парижа в
Версаль в одной карете со мной и королевой.
— Следовательно, вы знаете, Андрея, что такое любовь? —
печально проговорил Жильбер.
55
— Любовь дается человеку для того, чтобы он узнал, сколько смо-
жет вынести.
— Вы теперь женщина, мать. Из алмаза вы превратились в
бриллиант в руках страшного гранильщика, именуемого Горем... Воз-
вратимся к Себастьяну?
— Возвратимся! Запретите мне думать о Шарни! Он меня
притягивает, и вместо того, чтобы проследить за своим ребенком, я иду
за графом.
— Хорошо! Забудьте о муже! Мать, думай только о своем сыне! Где
был Себастьян, пока вы говорили с графом де Шарни?
— Он был здесь, слушал... тут... тут, у двери.
— Что он слышал из вашего разговора?
— Всю первую часть.
— Когда же он решил уйти?
— В ту минуту.., в ту минуту, когда Шарни поцеловал мне руку,
а я вскрикнула.
— Вы видите его?
— Вижу; он нахмурил лоб, стиснул зубы, сжал кулаки и прижал к
груди.
— Следите за ним! Думайте только о нем! Не теряйте его из
виду!
— Я его вижу, вижу! — вскричала Андрея.
— Что он делает?
— Смотрит вокруг себя, идет к окну, растворяет его. Бросает пос-
ледний взгляд в сторону гостиной. Выпрыгивает из окна...
— Следите за ним!
— Не могу. Дальше — темно.
Жильбер вплотную подошел к Андрее, провел перед ее глазами
рукой, приказывая:
— Для вас нет никакой ночи! Смотрите!
— Ах, вот он бежит! Бежит по аллее вдоль стены. Какая-то дверь...
Он отворяет ее и выходит на улицу Платриер... Останавливается, го-
ворит с прохожей.
— Слушайте, — сказал Жильбер. — Что он спрашивает?
— Где улица Сент-Оноре.
— Там живу я! Он пришел ко мне, бедный ребенок, и ждет меня!
Андрея покачала головой.
— Нет, — сказала она с тревогой, — нет. Он не пошел туда. Он не
ждет.
— Да где же он?
— Дайте мне следить за ним, а то потеряю.
— Следите, следите! — поспешил сказать Жильбер, понимая, что
Андрея предчувствует какую-то беду.
— Вот! — воскликнула она. — Я его вижу, вижу! Он вступил на
улицу Гренель... Он уже на улице Сент-Оноре. Перебегает площадь
Пале-Роял я, снова спрашивает дорогу. Бежит дальше. Он на улице
56
Ришелье... Остановись, дитя! Остановись, несчастный! Себастьян, Се-
бастьян! Обернись, выезжает карета из улицы Бурдьер! Лошади!.. Ах!..
— Если с ним случится несчастье, оно падет на твою голову! —
пробормотал Жильбер.
Ах!.. — продолжала Андрея, не слыша угрозы. — Боже, да будет
благословенно имя твое! Лошадь толкнула его и отбросила в сторону,
далеко от колес кареты... Он упал, распростерся без чувств. Но он жив.
Он только в обмороке. Помогите, помогите, это мое дитя!..
С душераздирающим криком Андрея откинулась на спинку кресла.
Как ни хотелось Жильберу продолжить сеанс, еле дышавшей
Андрее требовался отдых, лишние усилия могли убить ее.
Едва силы начали к ней возвращаться, он приступил к вопросам.
— Что дальше?
— Погодите, погодите, — ответила Андрея, — вокруг него собра-
лось много народу... О, пропустите меня! Это мой сын! Мой Себастьян!..
Нет ли среди них врача?
— Бегу туда, — сказал Жильбер.
— Погодите. — Андрея схватила его за руку. — Толпа рас-
ступилась, по-видимому, это врач. Скорее, сударь.. Видите, он не умер,
его можно спасти... — Ах! — вдруг закричала она с ужасом.
— Что такое? — спросил Жильбер.
— Я не хочу, чтобы этот человек касался моего Себастьяна! —
кричала Андрея. —Это карлик, гном, вампир!.. О, какой отвратитель-
ный!..
— Графиня, графиня, — шептал Жильбер, трепеща от страха за
сына. — Ради самого неба, не теряйте из виду Себастьяна!
— Ах, — стонала Андрея, устремив неподвижный взгляд в прост-
ранство и указывая пальцем, — я слежу... Я слежу за ним.
— Что делает этот карлик?
— Он уносит Себастьяна... Идет вверх по улице Сурдьер. Сво-
рачивает налево, в глухую улицу Сен-Гиацинт. Подходит к низенькой
приоткрытой двери. Входит в нее и спускается по лестнице... Кладет
мальчика на стол. Там я вижу перо, чернила, рукописи, печатные
брошюры. Он снимает с себя сюртук, засучил рукава рубашки.
Стягивает руку Себастьяна повязкой — ее подала ему такая же
отвратительная женщина, как и сам этот врач. Он открывает футляр,
вынимает ланцет. Хочет пустить кровь... Ах, я не могу этого видеть, это
же кровь моего сына!
— Тогда сосчитайте, сколько ступеней на лестнице.
— Уже сосчитала: всего одиннадцать.
— Всмотритесь хорошенько во входную дверь и скажите, нет ли
какой-нибудь приметы.
— Небольшое четырехугольное отверстие с крестообразными же-
лезными перекладинами.
— Все, мне больше и не нужно.
— Бегите... Бегите... Вы его там найдете!
57
— Разбудить вас сейчас, чтобы вы все это запомнили или не будить
до утра, чтобы вы все позабыли?
— Разбудите сейчас, чтобы помнила все.
Жильбер провел большими пальцами обеих рук по арке бровей
Андреи, дунул ей в лоб и приказал:
— Проснитесь!
Глаза молодой женщины стали осмысленными, движения естест-
венными. Она смотрела на Жильбера почти без страха.
— Бегите, спешите туда! Освободите его скорее. Этот карлик
приводит меня в ужас!
XIV
Человек с площади Людовика XV
ильбер выбежал из комнаты, без помощи сторожа отворил вход-
ную дверь, запер ее за собой и выбежал на улицу Кок-Герон.
Помня рассказ Андреи, он перешел площадь Пале-Рояля,
миновал улицу Сент-Оноре, вошел в глухой переулок Сен-
Гиацинт. Он узнал ту дверь с четырехугольным отверстием, которую
описала Андрея.
Жильбер постучал. Никто не ответил. Он постучал вторично. Пос-
лышались шаги, кто-то поднимался по лестнице. Он постучал в третий
раз.
— Кто там? — спросил женский голос.
— Отворите, — отвечал Жильбер, — не бойтесь. Я отец раненого
ребенка, который сейчас у вас.
— Отвори, Альбертина, — произнес другой голос, — это доктор
Жильбер.
— Отец, отец! — воскликнул третий голос — голос Себастьяна.
Жильбер успокоился.
Дверь открылась. Жильбер торопливо произнес слова благодар-
ности и бросился на лестницу. Спустившись с последней ступеньки, он
вошел в комнату, похожую на погреб, освещенную единственной лам-
пой, которая стояла на столе, заваленном рукописями и печатными
брошюрами.
В углу на жалкой постели лежал Себастьян. Жильбер бросился к
сыну и прижал к груди. Насмотревшись на юношу, Жильбер хотел
обратиться к хозяину дома, которого сперва не заметил.
— Вот, Альбертина, — сказал тот, — вместе возблагодарим слу-
чай, доставивший мне возможность оказать услугу собрату.
Перед Жильбером стояло безобразное существо. Нечто желто-зе-
леное, с глазами навыкате, похожее на одного из тех крестьян, пресле-
дуемых гневом Латоны, которые, еще не совсем утратив человеческий
образ, уже превращаются в ящериц.
Жильбер невольно содрогнулся. Как сквозь сон он припомнил, что
58
некогда уже видел этого человека. Преодолевая брезгливость, он подо-
шёл к странному существу, испугавшему Андрею в ее магнетическом
сне.
— Примите сердечную благодарность отца, которому вы сох-
ранили сына.
— Я исполнил свой долг, — ответил врач, — долг сердца, долг
медика. Я человек, и, как сказал Теренций, ничто человеческое мне не
чуждо; я не могу видеть страданий насекомого, тем более человека.
— Позвольте узнать, с кем я имею честь говорить?
— Вы не узнаете меня, коллега? — засмеялся врач. — А я вас знаю.
Вы доктор Жильбер, друг Вашингтона и Лафайета! — На втором имени
он сделал ударение. — Американец-утопист, издатель великолепных
записок по поводу конституционного правления, присланных вами
Людовику Шестнадцатому, за которые его величество отблагодарил
вас заключением в Бастилию, едва вы ступили на землю Франции. Вы
хотели спасти его, заранее указав путь; он отблагодарил, раскрыв для
вас двери темницы. — Карлик грозно захохотал.
— Вы меня знаете, тем более я хочу узнать, с кем имею честь
говорить.
— Мы уже давно знакомы, — заявил врач. — Двадцать лет назад,
в ужасную ночь тридцатого мая тысяча семьсот семидесятого года, —
вы были тогда в летах вашего сына — наставник мой Руссо принес мне
вас, израненного, умирающего, и я пустил вам кровь на столе, окру-
женному трупами и отрезанными конечностями. Об этой ночи у меня
остались приятные воспоминания...
— Значит, — воскликнул Жильбер, — вы Жан-Поль Марат!
— Видишь, Альбертина, — сказал Марат, — я становлюсь зна-
менит. — И он залился зловещим смехом.
— Но почему вы здесь, — спросил Жильбер, — в этом подвале, при
свете коптилки? Вас считают медиком графа д’Артуа.
— Вы хотите сказать — ветеринаром при его конюшнях? —
ответил Марат. — Принц эмигрировал, принца не стало, как не стало и
его конюшен, а с ними и ветеринара. Но я еще раньше подал в отставку.
— И все же, почему вы здесь, в этой норе?
— Почему,господин философ? Потому что я патриот, потому что
я разоблачаю честолюбцев, власти боятся меня, Неккер ненавидит,
Лафайет преследует, он назначил цену за мою поимку. Он честолюбец,
он диктатор! Но я не боюсь его! Из глубины моего подвала я преследую
его. Я пишу о нем как о диктаторе! Знаете, что он сделал?
— Нет, — сказал Жильбер.
— Он заказал в предместье Сент-Антуан пятнадцать тысяч таба-
керок со своим портретом, думаю, не случайно. Но я упросил добрых
патриотов уничтожить эти табакерки. Мы доберемся до роялистов, до
заговорщиков! Вы, по всей вероятности, знаете, что в то время, как
Людовик Шестнадцатый горькими слезами оплакивает глупости, до
которых его доводит Австриячка, Лафайет с королевой плетут заговор.
59
— С королевой? — задумчиво повторил Жильбер.
— С королевой! И вы это не можете опровергнуть! В последние дни
она раздала столько белых кокард, что цена на белые ленты поднялась
на су с аршина. Сведения получены мной от дочери госпожи Бертен —
поставщицы королевы. Госпожа Бертен говорит: “Сегодня я работала
с королевой”.
— И вы распространяете эти новости?..
— В газете, которую я основал и выпустил уже в двадцати номерах.
“Друг народа”, или “Парижский публицист”, орган политический,
совершенно беспристрастный. Чтобы заплатить за бумагу и печатание
первых номеров — смотрите, оглянитесь назад, — я продал даже про-
стыню и одеяло с кровати, на которой лежит ваш сын.
Жильбер оглянулся и увидел Себастьяна на изорванном, ничем не
покрытом матрасе. Подошел к ребенку с целью убедиться, сон это или
обморок. Успокоенный ровным дыханием Себастьяна, он вернулся к
человеку, внушавшему ему такое же любопытство, какое испытыва-
ешь, приближаясь к тигру или гиене.
— Кто с вами сотрудничает в этом грандиозном деле?
— Сотрудничает? — переспросил Марат — Индейки ходят ста-
дами, орел парит один. Сотрудники мои — голова и руки. Видите стол?
Это кузница Вулкана — удачное сравнение, не правда ли? — тут Вул-
кан кует свои стрелы. Каждую ночь я пишу восемь страниц в восьмую
долю листа, и утром они раскупаются. Зачастую восьми страниц недо-
статочно, тогда я удваиваю издание, бывает, что и шестнадцати мало!
Начиная писать крупным почерком, я оканчиваю всегда мелким.
Другие газеты выходят периодически, меняют сотрудников, ищут
помощников; я — никогда! “Друг народа” — вы видите оригинал, вот
он здесь, — “Друг народа ” в одних руках. Поэтому он не только газета,
он — живой человек. То есть я!
— Неужели вы справляетесь с такой работой?
— Ав этом-то и состоит тайна природы! Договор, заключенный
между мной и смертью!.. Я ей жертвую десять лет жизни, она усту-
пает мне дни и ночи, которые не нуждаются в отдыхе и сне... Я пишу,
пишу, ночью и днем... Приходится скрываться от полиции Лафайета,
отдаваться всем телом и всей душой работе. Полиция удваивает мою
деятельность... Вначале я этим тяготился, теперь привык. Мне
нравится смотреть на ничтожное общество сквозь узкое отверстие,
пропускающее свет в подвал, сквозь эту сырую, мрачную отдушину.
В окружающем меня мраке я властвую над миром живых, безапел-
ляционно сужу науку и политику... Одной рукой уничтожаю Ньюто-
на, Франклина, Лапласа, Монжа, Лавуазье; другой сотрясаю мэра,
Неккера, Лафайета... Я все опрокину! Как Самсон разрушил храм, я
под развалинами, которые, быть может, придавят меня самого, похо-
роню королевство!..
Жильбер невольно содрогнулся. Этот человек в лохмотьях, в под-
вале, повторял то, что говорил Калиостро в своем дворце.
60
— ВИДИШЬ, АЛЬБЕРТИНО, Я СТАНОВЛЮСЬ ЗНАМЕНИТ
— Но почему же, — спросил Жильбер, — при вашей популярности
вы не вступите в Национальное Собрание?
— Еще не пришло время, — ответил Марат. — О, если бы меня
поддержало несколько тысяч решительных людей, то, клянусь, через
шесть недель была бы утверждена конституция, ни один плут не
осмелился бы нарушить ее статьи, нация была бы счастлива и свободна,
а еще через год она процветала бы и стала грозной, оставаясь таковой
до конца моей жизни!
Тщеславная личность раскрывалась на глазах Жильбера. Лицо
Марата налилось кровью, кожа лоснилась от пота; урод был велик в
своем безобразии.
— Но так как я не трибун, — продолжал Марат, — и у меня нет
необходимых тысяч людей... Так как я журналист, писатель, у меня
есть бумага и перья, мои подписчики и читатели, для которых я оратор,
чародей, пророк. У меня свой народ, которому я истинный друг, кото-
рый я веду. В первом номере “Друга народа” я говорю, что во Франции
шестьсот виновных, для которых достаточно шестисот веревок... Как
же я ошибался месяц назад! Пятое и шестое октября открыли мне
глаза... Не шестьсот виновных подлежат суду. Десять, двадцать тысяч
следует повесить!
Жильбер усмехнулся. Ярость такого накала выглядела уже бе-
зумием.
— Во Франции может не хватить пеньки, чтобы исполнить ваши
желания, — сказал Жильбер. — Веревка страшно вздорожает.
— Поэтому я и надеюсь, — возразил Марат, — что найду новые
средства отправлять аристократов на тот свет. Знаете, кого я жду, кто
придет через несколько минут? Один член Национального Собрания.
Гражданин Гильотен.
— Тот, — сказал Жильбер, — который предложил депутатам соб-
раться в зале для игры в мяч, когда их выгнали из зала заседаний!
Большой ученый...
— А слышали вы об изобретении гражданина Гильотена? Дивная
машина, убивающая без страданий; смерть должна быть наказанием,
но не мучением. Он построил эту машину, и на днях мы ее испытаем!
Жильбер содрогнулся. Этот подвальный карлик снова напомнил
ему Калиостро. Эта машина, должно быть, та самая, о которой говорил
Калиостро.
— Вот он и стучит, — сказал Марат. — Поди отопри, Альбертина.
Жена или, скорее, сожительница Марата поднялась со скамьи, на
которой дремала, сгорбившись, и механически пошла к двери.
Жильбер инстинктивно приблизился к Себастьяну, спеша увести
его к себе.
— Непременно посмотрите, — увлеченно продолжал Марат, —
посмотрите, что это за машина. Она работает сама! Один человек
пускает ее в ход. Переменив нож трижды, можно отрубить триста голов
за день!
62
— И добавьте, — прозвучал тоненький тихий голосок позади Ма-
рата, — триста голов без страданий!
— Вот и доктор! — воскликнул Марат, приветствуя маленького
человечка лет сорока пяти, прилично одетого, кроткий вид которого
контрастировал с яростной фигурой Марата. В руке Гильотен держал
ящик, размером и формой такой, в каких держат детские игрушки. —
Принесли?
— Принес, принес модель моей знаменитой машины, дорогой Ма-
рат. Если не ошибаюсь, — добавил маленький человечек, — я вижу
доктора Жильбера?
— Да, — поклонился Жильбер.
— Рад встретить вас! Вы тут не лишний. Мне очень интересно
мнение такого дельного человека о моем изобретении, которое я наме-
реваюсь представить на суд публики. Нужно вам сказать, любезный
Марат, что я нашел очень искусного плотника, Гидона, он взялся
построить машину в натуральную величину... Это дорого стоит. Но я
готов на любые жертвы для блага человечества! Через два месяца она
будет готова и мы сможем испробовать ее. А затем я предложу ее
Национальному Собранию. Надеюсь, вы поддержите мое предложение
в своей превосходной газете. Хотя, по правде говоря, машинка моя сама
себя рекомендует. Господин Жильбер, вы ее увидите! Но несколько
слов в “Друге народа” не помешают.
— Будьте спокойны, я посвящу вашей машине не несколько строк,
а целый номер.
— Вы очень любезны, дорогой Марат. Но нельзя же продавать вам
кота в мешке...
Сказав это, он вынул из-под плаща второй ящик, меньше первого.
В нем, судя по легкому шороху, были живые зверьки.
— Ого, — сказал Марат, — что там такое? — Он взялся за ящик.
— Осторожнее, — разволновался доктор, — а то упустим их и уж
не поймаем. Там мыши. Мы им отрубим головы. Ну что же, господин
Жильбер, вы нас оставляете?
— Что делать, к сожалению, — отвечал Жильбер. — Это мой сын,
его ушибла лошадь. Господин Марат поднял его с мостовой, пустил
кровь, перевязал раны и спас ему жизнь — как мне в почти таком же
случае. Я снова приношу ему свою глубочайшую благодарность.
Мальчику нужна свежая постель, спокойствие, внимательный уход.
Потому мне не удастся присутствовать при любопытнейшем испы-
тании модели.
— Но вы не откажетесь присутствовать при натуральном опыте
месяца через два? Обещаете, доктор?
— Обещаю, — ответил Жильбер.
— Дайте слово!
— Даю.
— Доктор, — сказал Марат, — прошу вас молчать о моем место-
пребывании.
63
— О, господин Марат!..
— Если ваш друг Лафайет вдруг откроет его, то меня пристрелят
как собаку. Или повесят, как вора.
— Расстреляют? Повесят?! — вскричал Гильотен. — Скоро наста-
нет конец этим каннибальским пыткам. Их заменит приятная, легкая
и мгновенная смерть, которую старики станут предпочитать естествен-
ной смерти и захотят умереть, как мудрецы и философы. Идемте,
дорогой Марат, идемте и посмотрим!
Нисколько не стесняясь присутствия Жильбера, Гильотен открыл
ящик и начал устанавливать на столе Марата машину. Их внимание
было сосредоточено на модели; Жильбер поднял сонного Себастьяна и
направился с ним к двери. Альбертина проводила их и затем заперла
дверь.
На улице Жильбер почувствовал, что его лицо, покрытое
испариной, холодеет от ночного ветра.
— Боже мой, — прошептал он, — что будет с городом, в подвалах
которого, быть может, пятьсот филантропов заняты устройством
машин, подобных той, которую я только что видел!..
XV
Катрин
От улицы Сурдьер до дома Жильбера.на улице Сент-Оноре было
несколько шагов. Этот дом стоял напротив дома столяра Дюпле.
Холод разбудил Себастьяна, он хотел идти, но отец не позволил
и донес его на руках. Лишь у дверей он поставил Себастьяна на
землю и постучал в ворота так сильно, что, как бы крепко ни спал
сторож, он услышал бы стук.
Послышались тяжелые, но поспешные шаги, и из-за двери голос
Питу спросил:
— Вы, господин Жильбер?
— Да это Питу! — оживился Себастьян.
— Слава Богу! — Питу радостно открыл дверь. — Себастьян оты-
скался!
Повернувшись к лестнице, освещенной сверху свечой, Питу
крикнул:
— Господин Бийо, господин Бийо! Себастьяна нашли, с ним ничего
не случилось! Не так ли, господин Жильбер?
— Ничего серьезного по крайней мере, — ответил доктор. — Ша-
гай, Себастьян, шагай!
Бийо шел впереди со свечой в руке. За ними следовал Питу.
Квартира Жильбера была на втором этаже; Жильбер уложил Се-
бастьяна в постель.
Грязь, покрывавшая башмаки, чулки и все платье Питу, свиде-
тельствовала о том, что он только с дальней дороги. Приведя Катрин в
64
чувство, проводив ее домой, он узнал, что горе ее вызвал отъезд Изидо-
ра де Шарни. Питу, жестоко обиженный как влюбленный и как друг,
не пытаясь скрывать своего разочарования, простился с Катрин, кото-
рую уложил в постель.
Питу отправился в Гарамонт. Медленно шагая, оглядываясь на
ферму, откуда Анж уносил разбитое сердце, истомленное болью за
Катрин и за себя, он пришел в Гарамонт на рассвете. Подобно Секстусу,
нашедшему свою жену умершей, он, вперив взгляд перед собой и
сложив на коленях руки, сел на кровать. Затем, поднявшись как после
продолжительного сна, увидел возле исписанного им листа бумаги
другой лист.
Он прочел письмо Себастьяна. К чести Питу, в эту минуту он
забыл личные неудачи и стал думать об опасностях, которым подвер-
гался Себастьян в предпринятом им путешествии.
Не учитывая, что юноша, двинувшийся в путь намного раньше его,
мог уйти далеко вперед, Питу, убежденный в качестве своих длинных
ног, кинулся за ним. Он решил таким способом нагнать беглеца, если
не найдется никто, способный подвезти его верхом. Подпоясавшись,
как всегда, кожаным кушаком, прихватив четыре фунта хлеба, колба-
су и палку, Питу пустился в путь. Обычным шагом он делал полторы
мили в час, ускоренным — две.
Но так как приходилось останавливаться, чтобы утолить жажду,
подвязать башмаки или спросить, не видели ли прохожие Себастьяна,
то шел он десять часов до Вилльеты и еще час от Вилльеты до дома
Жильбера. Так что, отправившись из дома в девять часов утра, Питу
прибыл в Париж к восьми часам вечера — именно в то время, когда
Андрея увозила Себастьяна из Тюильри, а доктор Жильбер беседовал
с королем. Вот почему Питу не застал дома ни Жильбера, ни Себасть-
яна, а лишь одного Бийо, который ничего не знал ни о Себастьяне, ни
о времени возвращения Жильбера.
Бедный Питу, до того разбитый и удрученный, что даже не расска-
зал Бийо о Катрин, пенял на свое невезение: что его не было дома, когда
туда приходил Себастьян... И перечитывал письмо Себастьяна, кото-
рое в случае нужды послужило бы ему оправданием в глазах Жильбера.
Несколько раз раздавался стук молотка. На каждый стук Питу
стремглав бросался на лестницу, пролетал сорок ступеней и появлялся
на пороге в то время, когда дворник отпирал двери; но каждый раз, не
увидев ни Жильбера, ни Себастьяна, он грустно возвращался обратно.
Лишь в последний раз, как мы уже знаем, ожидание его увенчалось
успехом.
Жильбер крепко пожал руку Питу; затем, предполагая, что после
восемнадцатичасового пути и шести часов ожидания путешественнику
следует отдохнуть, он пожелал ему доброй ночи и отправил спать.
Успокоенный насчет Себастьяна, Питу решил, что пора рассказать
Бийо о его домашних, и жестом позвал его следовать за собой.
Жильбер осмотрел Себастьяна, выслушал его в разных местах и,
3 А. Дюма, т. 19
65
удостоверившись, что дыхание нормальное, сел возле постели ребенка
в кресло.
До этого он послал слугу с письмом, написанным заранее, чтобы
тотчас опустил в ящик и оно утром было доставлено Андрее, которая
наверняка места себе не находила. В письме было несколько слов: “Не
беспокойтесь, мальчик найден, он совершенно здоров”.
Утром следующего дня Бийо явился к Жильберу. Из-за его спины
выглядывала улыбающаяся физиономия Питу, резко контрастируя с
грустным видом фермера.
— Что случилось, друг мой? — спросил Жильбер.
— Господин Жильбер, — объяснил Бийо, — вы хорошо сделали,
что удержали меня здесь, когда требовалось вам и отечеству. Но пока
я живу в Париже, дела у меня на ферме идут дурно.
Не следует думать, что Питу поведал Бийо тайну его дочери,
рассказал о любви Катрин к Изидору. Нет, честная душа командира
национальной гвардии Гарамонта была неспособна на доносы. Он ска-
зал лишь, что урожай нехорош, очень мало соломы, часть ржи побил
град, амбары полупусты и что в довершение всего он нашел Катрин,
лежавшую без чувств на дороге из Виллер-Котре в Писле.
Бийо не очень расстроился из-за нехватки соломы и побитой гра-
дом ржи, но чуть не упал, услышав про обморок Катрин.
Такая здоровая девушка, ка к его дочь, не падает на большой дороге
в обморок без причин.
Расспрашивая Питу, который был осторожен в высказываниях,
Бийо не раз замечал, качая головой:
— Хорошо же, хорошо! Настало время вернуться туда...
Сам испытав страдания родительского сердца, Жильбер понял, что
происходит в душе Бийо, когда тот пересказал ему все услышанное от
Питу.
— Отправляйтесь домой, мой добрый Бийо, — резюмировал док-
тор, — это необходимо и ферме, и всему хозяйству, и семейству. Но
помните, в случае крайней надобности я потребую вас сюда во имя
отечества!
—• Одно слово от вас господин Жильбер, — отвечал Бийо, —
и через двенадцать часов я в Париже.
Обняв Себастьяна, который после спокойной ночи был вне опас-
ности, и крепко пожав руку Жильбера своей широкой пятерней, Бийо
отправился на ферму, покинув которую лишь на неделю, он не видел
уже три месяца.
Питу последовал за ним, приняв предложенные Жильбером двад-
цать пять луидоров — на снаряжение национальной гвардии Гара-
монта.
Себастьян остался с отцом.
66
XVI
Перемирие
рошла неделя со дня описанных нами перипетий; мы снова
приглашаем читателя в Тюильри, сделавшийся театром
великих и трагических событий.
О, Тюильри — пагубное наследство, переданное вдохнови-
тельницей Варфоломеевской ночи чужеземкой Медичи ее потомкам и
наследникам! Дворец, не раз привлекавший жертву, с тем чтобы ее
поглотить! Наверняка твои камни, обточенные, как игрушки,
артистичной рукой Бенвенуто Челлини, содержат какое-нибудь
гибельное волшебство, убивающий талисман. Сочти последних коро-
лей, вошедших под твои своды, и скажи, что с ними сталось! Из пяти
монархов лишь один почиет в фамильном склепе; из остальных один
был казнен на эшафоте, трое умерли в ссылке. О, Тюильри, Тюильри!
Безумен тот, кто осмелится переступить твой порог и войти через
двери, в которые входили Людовик XVI, Наполеон, Карл X и Луи
Филипп. Рано или поздно, но той же дорогой придется выйти...
На следующее утро после ужасной, среди грязи, крови и криков,
ночи бледное солнце осветило тюильрийский двор, наполненный наро-
дом. Растроганный возвращением короля в Париж народ жаждал его
видеть.
Целый день король принимал депутации, а толпа все ждала его во
дворе, всматриваясь в окна. Тот, кому казалось, что он увидел короля,
радостно говорил соседу:
— Смотри, видишь? Это он!
В полдень король вышел на балкон. Его встретили рукопле-
сканиями и общим восторгом.
Принцесса Елизавета, сестра короля, кивая на толпу, сказала:
— По-моему, такими людьми управлять совсем нетрудно.
Покои принцессы были в нижнем этаже дворца. При виде ужина-
вшей у окна Елизаветы горожане тоже рукоплескали и кланялись.
Женщины подсаживали детей на подоконник, заставляя посылать воз-
душные поцелуи знатной даме и говорить ей, что она первая красавица
на свете.
Общее мнение было, что революция закончилась, король изба-
вился от Версаля, от придворных и советников; больше ничто не
удерживает его пленником вне столицы, среди статуй и мраморных
пьедесталов, именуемых Версалем. Благодарение Богу, король воз-
вращен к жизни и к деятельности, к естественному своему состо-
янию. Идите, ваше величество, идите к нам! В той обстановке вы
могли совершать лишь зло; среди нас, среди вашего народа, вы воль-
ны делать добро!
Крики во мраке, пробуждение в ночи, огни, зажженные на Мра-
морном дворе и озарившие бликами стены Версаля, — все это остро
воспринималось простодушными людьми. Национальное Собрание
3* 67
встревожилось не столько за себя, сколько за короля, который подвер-
гался опасности.
Национальному Собранию еще казалось, что оно зависит от коро-
ля. Только через полгода оно убедилось в обратном. Полтораста членов
собрания получили заграничные паспорта; успели вовремя скрыться
Монье и Лалли.
Два человека, самые популярные во Франции, явились в Париж
роялистами. Мирабо сказал Лафайету: “Будем действовать сообща,
спасем короля”.
Но Лафайет при всей своей честности был довольно ограничен-
ных способностей; их с Мирабо характеры не совпали. Не понимая
Мирабо, маркиз ограничился тем, что отправился к герцогу Орлеан-
скому.
О его королевском высочестве было много толков. Говорили, что
видели его ночью в надвинутой на глаза шляпе, с тростью в руке
возбуждающим толпу на Мраморном дворе Тюильри, призывая ее к
грабежу, в надежде, что будут и убийства...
Мирабо был предан герцогу Орлеанскому. Лафайет, вместо того
чтобы объединиться с Мирабо, отправился к герцогу один и предложил
ему выехать из Парижа. Герцог противился, спорил, но Лафайет, тогда
подлинный властитель, заставил его повиноваться.
— Когда же я смогу возвратиться? — спросил герцог.
— Когда я вам скажу: “Время прцшло, принц!” — ответил Ла-
файет.
— А если я соскучусь и возвращусь без вашего разрешения? —
бросил надменный вызов герцог.
— Тогда, надеюсь, — ответил Лафайет, — ваше высочество не
откажетесь драться со мной.
Герцог Орлеанский уехал и возвратился, когда его позвали.
Истинным роялистом Лафайет проявил себя после 6 октября; он
спас королеву и покровительствовал королю. Король и принцесса
Елизавета были этим искренне тронуты. Но чувствовали, что анти-
патия к ним народа мало-помалу усиливается.
В Марии-Антуанетте дурное расположение духа убивало всякую
женственность. Слезы ее были слезами досады и ревности. Она
одинаково оплакивала расставание с де Шарни, все больше отда-
лявшимся от нее, и со скипетром, падающим из ее рук; народ и его
призывы воспринимала все острее, ожесточаясь и негодуя. Она была
почти одних лет с принцессой Елизаветой, но ту девственность души
и тела лишь украшали юной свежестью, тогда как пламенные страсти
королевы — ненависть и любовь — придавали ее лицу желтизну сло-
новой кости, сжали ее посиневшие губы и очертили вокруг глаз
иссиня-перламутровые круги — признак глубокого, постоянного и
неизбывного горя.
Королева страдала неизлечимым недугом, единственное лекарст-
во от которого — покой. Под рукоплескания и виваты, когда король жал
68
руку мужчинам, а принцесса Елизавета умиленно улыбалась жен-
щинам и детям, королева рыдала, полная ненависти к торжествующе-
му народу.
Ей хотели было представить героев штурма Бастилии — она
приказала их не принимать.
Пришли поклониться рыночные торговки — их она приняла,
но на значительной дистанции. Это была еще одна ошибка Марии-
Антуанетты: рыночные торговки, роялистки, порицали события
6 октября.
Эти женщины обратились к королеве с почтительной речью. Одна
из них, наиболее смелая, решилась дать совет.
— Ваше величество, — сказала она, — выслушайте совет простой
женщины, идущий прямо из сердца.
Королева кивнула в знак согласия, но так слабо, что говорившая
не поняла.
— Вы не отвечаете? — продолжала она. — Я все же выскажу
свое пожелание. Вы сейчас находитесь среди нас, среди своего народа,
настоящей вашей семьи. Удалите придворных, которые губят короля,
и хоть сколько-нибудь полюбите бедных парижан, которые за двад-
цать лет со дня приезда вашего во Францию видели вас не более
четырех раз.
— Как вы можете судить о движениях моего сердца? — сухо
ответила королева. — Как любила я вас в Версале, так буду любить и в
Париже.
Выступила вперед другая женщина:
— Вы нас любили в Версале? Не из любви ли к нам вы хотели
осадить Париж четырнадцатого июля? Не из любви ли хотели бежать
за границу шестого октября под видом поездки в Трианон?
— Вам все это передано ложно, а вы поверили! — сказала Мария-
Антуанетта.
Одна из торговок, родом из Эльзаса, обратилась к ней по-немецки.
Счастливая мысль блеснула в голове Марии-Антуанетты.
— Я настолько стала француженкой, что забыла язык моей родной
страны, — ответила она эльзаске.
Но это следовало сказать искренне. Вместо восторга слова короле-
вы вызвали ропот. Торговки ушли.
Вечером король и принцесса Елизавета вместе вспоминали все то,
что отметили за день доброго и утешительного в действиях народа.
Королева к их пересудам прибавила лишь фразу, произнесенную в тот
день дофином. Она эту фразу не раз повторила.
Когда шумной толпой во дворец вошли торговки, дофин подбежал
к матери и, прижимаясь к ней, проговорил:
— Боже мой, мама, разве сегодня опять будет то, что вчера?
Дофин слышал, как королева повторила его вопрос, и, как все дети,
довольный тем, что его цитируют, подошел к королю.
— Что, Луи? — спросил король.
69
— Хочу спросить у вас об одной очень серьезной вещи, — сказал
дофин.
— Спроси. — Король привлек его к себе, посадил на колени.
— Почему народ, — продолжал малыш, — народ, который вас так
любит, вдруг рассердился? Что вы ему сделали?
— Луи... — упрекнула сына королева.
— Ничего, я отвечу, — сказал король.
Елизавета улыбнулась принцу.
Людовик XVI стал объяснять так, чтобы понял ребенок:
— Я хотел сделать народ счастливее, чем он был до сих пор. Пона-
добились деньги, надо было покрыть военные расходы. Я попросил их
у народа, как делали мои предки. Члены моего парламента были
против. Они сказали: только сам народ имеет право решить, давать мне
эти деньги или нет. Я собрал в Версале по одному человеку из каждого
города — первого человека по рождению, состоянию и способностям.
Собравшись, они стали требовать от меня то, на что я не мог согласиться
как для себя, так и для тебя, моего наследника. Нашлись злые люди,
которые взволновали, разозлили народ. В том, что произошло за пос-
ледние дни, повинны эти злые люди. А потому, сын мой, на народ
сердиться нельзя!
Услышав эти последние слова, Мария-Антуанетта стиснула зубы.
Она не желала, чтобы король забывал обиды.
На следующий день национальная гвардия попросила королеву
показаться в театре и своим присутствием выразить удовлетворение по
поводу того, что она в Париже.
Королева ответила, что она с большим удовольствием исполнила
бы желание города Парижа, но чтобы забыть все происшедшее в эти
дни, требуется время. Народ об этом уже забыл и удивлялся, что кто-то
еще помнит о минувших страстях.
Когда Мария-Антуанетта узнала, что ее враг, герцог Орлеанский,
уехал из Парижа, то в первую минуту очень обрадовалась, но вместе с
тем отнесла это к личным отношениям между герцогом и генералом
Лафайетом. Она думала или делала вид, будто думает, что ничем не
обязана Лафайету. Как истинная принцесса Лотарингской династии,
гордая и непреклонная, она жаждала мести и победы.
“Королевы не тонут”, — сказала Генриета Английская однажды
во время шторма. Мария-Антуанетта была того же мнения.
Вот что происходило в Тюильри в дни, когда ход революции вре-
менно приостановился, исступленные страсти несколько охладели, и,
как во время перемирия, враги сближались до новой вспышки, еще
более ожесточенной и смертоносной.
70
XVII
Портрет Карла I
новь прибывшие обитатели Тюильри обустроились в этом двор-
це, и жизнь пошла своим чередом. Король не приглашал к себе
Жильбера в дни, когда тот дежурил.
Но в день очередного дежурства доктор счел себя обязанным
явиться во дворец.
В приемной Тюильри был установлен тот же порядок, что и в Версале.
Жильбера знали все. Король тоже его не забыл: у Людовика XVI
хватало здравого смысла, чтобы отличать друзей от врагов. Невзирая
на предубеждение королевы относительно Жильбера, король в глубине
души чувствовал, что если Жильбера нельзя считать личным другом,
то он все же сторонник монархии.
В этот день король вспомнил, что дежурит Жильбер, и велел поз-
вать ею, как только явится. По приходе Жильбера камер-лакей ввел
его в спальню короля.
Людовик XVI ходил взад-вперед в таком раздумье, что не сразу
заметил доктора.
Короля привлек портрет Карла I во весь рост, написанный Ван-
Дейком; его и теперь можно видеть в Лувре; один англичанин предла-
гал за него столько золотых, сколько их уместится на портрете. Карл
изображен стоящим под сенью тощих и редких деревьев, какие обык-
новенно растут на морском берегу. Паж на втором плане держал под
уздцы оседланную лошадь; синел горизонт. Лицо Карла было грустно.
О чем думал этот Стюарт, предшественницей которого стала несчаст-
ная красавица Мария, а наследником — Иаков II.
Вернее, о чем думал гениальный художник, изображая короля в
последние дни его бегства простым всадником на берегу бурного Север-
ного моря, возле оседланной лошади, готовым к битве с круглоголо-
выми? И не таит ли горестный колорит картины то, что набросано на ее
оборотной стороне: эскиз лондонского эшафота?
Должно быть, картина о многом говорила даже материалисту Лю-
довику XVI: лицо его помрачнело. Трижды он останавливался, взды-
хал, снова ходил и снова останавливался перед портретом.
Жильбер, не желая показаться нескромным, сделал движение.
Людовик вздрогнул и оглянулся.
— Ах, это вы, доктор? Очень рад вас видеть.
Жильбер подошел с поклоном.
— Давно пришли, доктор?
— Всего несколько минут, сир.
— А, — рассеянно произнес король и вновь задумался. Затем под-
вел Жильбера к полотну Ван-Дейка и спросил:
— Знаком вам этот портрет?
— Да, ваше величество.
— Где вы его видели?
71
— У госпожи Дюбарри, еще ребенком, ко и тогда он меня поразил.
— Правда, он был у госпожи Дюбарри, — вполголоса сказал ко-
роль. — А знаете вы историю портрета, доктор?
— Нет, ваше величество. Мне лишь известно, что написан он в
Лондоне в тысяча шестьсот сорок пятом или в тысяча шестьсот сорок
шестом году. Каким образом попал он во Францию, тем более в спаль-
ню вашего величества, я не знаю.
— Как он попал во Францию, сейчас объясню. Как очутился в моей
спальне, я и сам не знаю.
Жильбер посмотрел на короля с удивлением.
— Сейчас вы поймете, почему я надолго задумывался над этим
портретом, — продолжал Людовик. — Лет тридцать назад министерст-
во Шуазеля, столь гибельное для Франции и особенно для меня, —
прибавил он со вздохом при воспоминании об отце, которого считал
отравленным Австрией, — решили заменить министерством Эгийона и
Мону, одновременно ликвидируя парламент. Последняя идея привела
в ужас моего деда Людовика Пятнадцатого. Чтобы распустить парла-
мент, требовалась воля, которую он утратил. Из развалин этого
старика приходилось выработать нового человека. Для этого существо-
вало лишь одно средство — закрыть позорный гарем, который под име-
нем Оленьего парка стоил Франции невероятных денег, а монархии —
репутации. Нужно было из сонма девушек, между которыми исто-
щались последние силы короля, выбрать одну, заменявшую собой
остальных, чтобы она, никак не влияя на политику, непрестанно пов-
торяла бы ему затверженный урок. Старый маршал Ришелье знал
подобную женщину, искал ее там, где они обыкновенно водятся, и
нашел. Вы сейчас говорили мне, доктор, что видели у нее этот портрет.
Следовательно, вы ее знаете.
Жильбер поклонился.
— Мы с королевой не любили эту женщину; королева еще больше,
чем я. Как принцесса Австрийская, введенная Марией-Терезией в мир
большой европейской политики, центром которой считалась Австрия,
королева видела в возвышении Эгийона падение своего друга Шуазеля.
Мы не любили мадам Дюбарри, но надо признать, уничтожая сущест-
вовавший порядок вещей, она содействовала и моим личным же-
ланиям, общему благу. Искусная комедиантка, она великолепно
разыгрывала свою роль. Удивляла Людовика Пятнадцатого дерзкой
фамильярностью, прежде неслыханной при дворе, забавляла насмеш-
ками и в конце концов сделала из него человека, приучив к мысли, что
он действительно таковой.
Король вдруг замолчал, словно упрекнув себя, что высказывался
столь непочтительно о своем деде. Но честное и открытое лицо Жильбе-
ра ответило ему, что при этом человеке можно говорить все.
Жильбер угадал мысли короля и терпеливо ждал, не опуская глаз
под испытующим взглядом Людовика XVI.
— Может быть, все это я не должен говорить вам, — с достоинством
72
продолжал Людовик. — Государи вправе открывать то, что у них на
сердце, лишь тем, в чьих сердцах можно читать; а платите ли вы мне
полной откровенностью, господин Жильбер? Если король Франции
открывает вам свои мысли, откроете вы ему свои?
— Клянусь, сир, если ваше величество удостаивает меня доверием,
то я при всей своей непроницаемости по отношению к другим счел бы
преступлением не быть откровенным, когда вы меня спрашиваете.
— Итак, господин Жильбер, вы не будете нескромным?
— Сир, если ваше величество скажете мне, что через четверть часа
я буду предан смерти, и тогда я не сочту себя вправе бежать, пока вы
сами не прикажете: “Беги”.
— Рад слышать это, доктор. С лучшими своими друзьями, даже с
королевой, 51 часто говорю лишь шепотом, а с вами могу думать вслух...
Итак, эта женщина рассчитывала на королевские прихоти Людовика
Пятнадцатого и не отходила от него, чтобы воспользоваться моментом.
Она шла за ним в Совет, приваливалась там к его креслу, ложилась у
его ног — при канцлере, при стариках судьях, гримасничала как обезь-
яна, болтала как попугай, день и ночь напевая ему в уши о поддер-
жании королевского достоинства. Но она зря потратила бы время, если
бы Ришелье не облек в материальную форму ее теории.
Под тем предлогом, что изображенного на этой картине пажа звали
Барри, полотно купили для мадам Дюбарри как фамильный портрет.
Задумчивое лицо короля, будто предвидевшего тридцатое января ты-
сяча шестьсот сорок девятого года, было в будуаре Дюбарри свидетелем
ее сладострастных забав и бесстыдного смеха. Она поворачивала голову
Людовика Пятнадцатого к портрету Карла Первого и говорила:
“Видишь, вот король, которому перерубили шею, потому что он давал
волю своему парламенту; береги же свою шею”. Людовик Пятнадца-
тый распустил парламент и спокойно умер на троне. Картина оказалась
на одном из чердаков Версаля. Мне она и на ум не приходила, но вдруг,
не понимаю каким образом, она оказалась здесь. Кто велел повесить ее
здесь? Не судьба ли это, доктор?
— Судьба, если портрет ни о чем не говорит вашему величеству.
А если говорит, то Провидение. Что говорит этот портрет вашему
величеству?
— Что Карл Первый поплатился головой за объявление войны
своему народу. А Иаков Второй поплатился троном за то, что бросил
свой народ.
— Значит, портрет говорит правду королю, — отвечал Жильбер.
— Что король отвечает портрету?
— Честное слово, — сказал Людовик, — я еще ни на что не
решился.
— Народ опасается, что король пойдет на него войной.
Людовик XVI покачал головой.
—- Нет, доктор, войной против своего народа я могу идти только с
помощью иностранцев, но мне слишком хорошо известно состояние
73
Европы, чтобы кому-нибудь довериться. Прусский король предлагает
ввести во Францию стотысячную армию. Я знаю честолюбивый и про-
нырливый дух этой небольшой монархии, стремящейся сделаться
обширным государством и потому вносящей везде тревогу, надеясь
выудить в мутной воде новую Силезию. И Австрия дает сто тысяч
солдат в мое распоряжение, но я не люблю шурина Леопольда, этого
двуликого Януса, ханжу-философа, мать которого Мария-Терезия
отравила моего отца... Брат д’Артуа обещает помощь Сардинии и Ис-
пании, но при нем — Калонн, злейший враг королевы, составивший
примечания к памфлету ла Мотт против нас в этом скверном деле с
ожерельем... Я знаю все, что где делается. На последнем совете шла
речь о том, чтобы лишить меня престола и назначить регента, по всей
вероятности моего любезнейшего братца графа Прованского. Наконец,
кузен мой, принц Конде, обещает вступить во Францию и идти на
Лион, что бы короля ни ожидало после этого.
— Народ боится, что король покинет Францию, — сказал
Жильбер.
Людовик не ответил.
— Сир, продолжал Жильбер с улыбкой, — я вижу, что не сле-
дует слишком буквально воспринимать позволения короля. Я был не
скромен. Но право, вопросы мои выражают лишь опасения.
Король положил руку на плечо Жильбера:
— Я обещал говорить вам правду и ничего не скрою. Да, многие
честные и преданные мне люди советовали бежать. В ночь на шестое
октября королева, сжимая в объятиях детей и плача на моей груди,
взяла с меня клятву, что я не уйду один, что или мы все вместе спасемся
бегством, или все вместе погибнем. Я поклялся и сдержу клятву. Но при
подобном бегстве нас десять раз задержат, прежде чем мы достигнем
границы; значит, бежать невозможно.
— Сир, я восхищаюсь верностью ваших суждений. Почему вся
Франция не может услышать ваше величество?! Как смягчилась бы
ненависть, уменьшились бы опасности!
— Ненависть? — повторил король. — Неужели народ меня не-
навидит? А опасности — самых главных, кажется, уже нет?
Жильбер посмотрел на него с глубокой грустью.
Вы не разделяете моего мнения, господин Жильбер?
— Я думаю, ваше величество, что борьба только началась. Четыр-
надцатого июля и шестого октября были лишь первыми актами ужас-
ной драмы, которую Франция разыграет перед глазами наций.
Людовик XVI побледнел.
~ Надеюсь, вы ошибаетесь.
— Увы, сир, не ошибаюсь.
— Но как вы можете знать больше моего? У меня — полиция,
контрполиция...
— У меня ни того, ни другого, но мое положение делает меня
естественным посредником между тем, что соприкасается с небом, и
74
тем, что скрывается в земле. Сир, сир, мы испытали лишь землетря-
сение, а предстоит борьба с огнем, пеплом и лавой вулкана.
— Вы говорите: бороться. Не правильнее ли было сказать: бежать.
— Я говорю: бороться, сир.
— Вы знаете мое мнение относительно иностранцев. Я никогда не
пущу их во Францию, разве только в случае серьезной опасности для
моих детей и жены. Мне самому все равно. Я решил пожертвовать
собственной жизнью.
— За эти слова я готов с благодарностью пасть к ногам вашего
величества. Нет, сир, нам не нужны иностранцы! У нас еще не
истощились свои средства. Вы думаете, что революция может опе-
редить ваше величество?
— Признаюсь.
— Есть два средства спасти короля и Францию.
— Какие? Говорите!
— Первое, сир: вам самому стать во главе революции и руково-
дить ею.
т- Но эти люди увлекут меня с собой, а я не хочу идти по пути, по
которому они идут.
— Второе: наложить на революцию крепкую узду, усмирить ее.
— Что же это за узда?
— Популярность и гений.
— Кто сочетает это?
— Мирабо!
XVIII
Мирабо
Мирабо, — повторил Жильбер, — Мирабо, сир!
Король взглянул на портрет Карла I.
— Что ты ответил бы, Карл Стюарт, — спросил он, — если
вту минуту, когда под твоими ногами дрожала земля, тебе
предложили бы опереться на Кромвеля?
— Карл Стюарт отказался бы, и хорошо сделал, — отвечал Жильбер.
— Нет никакого сходства между Кромвелем и Мирабо.
— Вы своеобразно смотрите на вещи, доктор, — возразил король.
— Для меня не существует степеней измены.
— Государь, — сказал Жильбер почтительно, но твердо, — ни
Кромвель, ни Мирабо не были изменниками.
— А что же они такое? — воскликнул король.
— Кромвель — возмутившийся подданный, Мирабо — недоволь-
ный дворянин.
— Недовольный чем?
— Всем... Своим отцом, который засадил его в замок острова Ре,
потом в Венсенскую крепость. Судами, которые приговорили его к
75
смерти. Королем, который не признал его гения и до сих пор не приз-
нает.
— Гений политического человека, доктор, его честность,— горячо
возразил король.
— Ответ прекрасен, сир, достоин Тита, Траяна или Марка
Аврелия. Но, к несчастью, опыт противоречит его смыслу.
— Как так?
— Честный ли человек был Август, который, разделяя всемирную
власть между собой, Лепидом и Антонием, сослал Лепида, а Антония
убил, чтобы властвовать одному. Честен ли был Карл Великий, заточив
в монастырь своего брата Шарлеманя, чтобы уморить его там, и пове-
лев рубить головы всем саксонцам, которые были выше его шпаги,
чтобы погубить своего соперника Витикинда, почти столь же великого
человека, как ион сам? Честен ли был Людовик Одиннадцатый, восстав
против своего отца, чтобы свергнуть его с престола, и, не достигнув
этого, наводивший на бедного Карла Седьмого такой ужас, что тот из
опасения быть отравленным сам уморил себя голодом? Честен ли был
Ришелье, составляя заговоры в альковах Лувра и на лестницах
кардинальского дворца, чтобы развивать их на Гревской площади?
Честен ли был Кольбер, который предал, обвинил и низвергнул своего
покровителя Фуке и занял его место? Между тем ни те, ни другие не
восставали против королей и против королевской власти.
— Но, доктор, Мирабо не может быть на моей стороне. Он сто-
ронник герцога Орлеанского!
— Герцог Орлеанский сослан, Мирабо не принадлежит ни к какой
стороне.
— Но как довериться продажному человеку?
— Купив его... Разве вы не в состоянии заплатить ему больше, чем
кто-либо?
— Ненасытный, он потребует миллион.
— За миллион он будет весь ваш. Неужели какой-нибудь или
какая-нибудь Полиньяк дороже Мирабо?
— Господин Жильбер!
— Вашему величеству угодно взять обратно данное слово? Тогда я
молчу.
— Напротив, говорите.
— Я все сказал, ваше величество.
— Давайте обсуждать, — предложил король.
— Давайте. Я знаю Мирабо наизусть.
— Вы его друг?
— Не имею этой чести. У Мирабо только один друг, он же друг
королевы.
— Да, граф де ла Марк, я знаю. Мы его каждый день упрекаем в
этом.
— Ваше величество запретили бы ему под страхом смертной казни
прерывать дружбу с Мирабо.
76
— Скажите, пожалуйста, на что может быть годен в общественных
делах такой выскочка, как Рикети де Мирабо?
— Мирабо не выскочка, сир, он дворянин. Не многие фамилии
Франции ведут свой род от одиннадцатого столетия. Нет, тот не вы-
скочка, кто происходит от флорентийских Аригетти и после падения
гибеллинов поселился в Провансе. Нельзя звать человека выскочкой за
то, что у его деда были коммерческие дела в Марселе. Вам известно,
государь, что дворянство Марселя, как и Венеции, не роняет до-
стоинства сословия тем, кто участвует в торговле...
— Мирабо — страшный кутила, — прервал его король, — с репу-
тацией убийцы, бездонная денежная пропасть.
— Ах, государь, все Мирабо в молодости бурные кутилы, а в зрелом
возрасте, сделавшись главами семейств, хотя и самовластными, гор-
дыми, все же ведут строгую, правильную жизнь. Король, не признав
заслуг семьи Мирабо, был бы неблагодарным. Семья Мирабо доставля-
ла смелых воинов армии и флоту. Ненавидя всякую централизацию,
как истые провинциалы в своей полуфеодальной-полуреволюционной
оппозиции, они подчинялись министрам и равно презирали придвор-
ного и приказчика, откупщика и ученого, а уважали лишь две вещи:
шпагу и плуг. Но во всем этом нет ничего от выскочки, напротив, все
это доказывает высокую нравственность и дворянское происхождение.
- Я вижу, — с некоторой досадой сказал король, — вы изучили
насквозь этих Мирабо. Я же о них понятия не имею. Продолжайте.
Прежде чем иметь дело с людьми, полезно познакомиться с ними.
— Безусловно, ваше величество, — поклонился Жильбер, задетый
ироническим тоном короля. — В тот день, когда на площади Победы
Фейяд освящал статую Победы, Брюно де Мирабо, проходя со своим
гвардейским полком по Новому мосту, остановился перед статуей
Генриха Четвертого и, сняв шляпу, сказал: “Друзья, приветствуйте
этого, он стоит всех других!” Семнадцатилетний Франциск Рикети
Мирабо, возвратясь с Мальты и найдя свою мать, Анну де Понтев, в
трауре, спросил ее о причине, так как прошло уже десять лет со смерти
отца. “Я была оскорблена”, — ответила мать. “Кто вас оскорбил?” —
“Шевалье де Гриаск”. — “И вы не отомстили?” — спросил Франциск,
хорошо знавший свою мать. “Однажды, застав его одного, я приставила
ему к виску заряженный пистолет и сказала: ’’Если б я была одинока,
то убила бы тебя, но у меня есть сын, он отомстит более честным
образом”. — “Вы хорошо поступили, матушка”, — ответил юноша,
взял шпагу и отправился разыскивать шевалье де Гриаска, между
прочим признанного бретера; вызвал его на дуэль в саду, запер дверь,
ключ бросил за стену и в бою убил оскорбителя. Жан-Антуан Мирабо
был воспитан бабкой, которая, глядя на него, говорила на своем про-
ванском диалекте: “Как нынче люди-то мельчают!” — хотя внук был
шести футов ростом, красив, как Антиной, и силен, как Милон Кро-
тонский. Восемнадцати лет он поступил в мушкетеры, постоянно на-
ходился в битвах, любил опасности так же страстно, как другие любят.
77
удовольствия, командовал непоколебимым легионом, о котором другие
солдаты говорили: “Вон идут красные мундиры! Это люди Мирабо,
легион дьяволов под командой сатаны”. Причем сатана этот был до того
набожен, что когда у него загорелся лес, то вместо того, чтобы тушить
пожар обыкновенным образом, он велел обойти его со святым
причастием, — и пожар прекратился! Правда, набожность эта была
набожностью подлинного феодального барона, и воину случалось вы-
ручать богомольца. Однажды он приказал расстрелять депутатов, ко-
торые укрылись в молельне итальянского монастыря; Мирабо велел
выломать дверь, но она сама отворилась,и на пороге предстал аббат в
полном облачении, с дарами в руках.
— Ну и что же? — спросил Людовик XVI, заинтересованный рас-
сказом.
— Мирабо на миг задумался, а потом сказал: “Позовите полкового
священника, пусть примет святое причастие из рук этого чудака”.
Полковой священник благоговейно исполнил приказание, подкреп-
ленное ружьями и красными мундирами.
— Я помню об этом маркизе Антуане, — сказал Людовик. — Не
он ли ответил генерал-лейтенанту Шамильяру, который после
выигранного сражения, где отличился маркиз Мирабо, обещал пого-
ворить о нем со своим братом министром Шамильяром: “Министру
повезло, что вы его брат, иначе он просто слыл бы глупейшим челове-
ком в мире”.
— Так, ваше величество. И поэтому Антуана не наградили.
— Каким же образом этот герой, этот Конде рода Рикети, окончил
свою жизнь? — спросил, смеясь, король.
— Кто хорошо жил, хорошо и умирает, сир, — серьезно ответил
Жильбер. — Защищая мост, осажденный имперскими войсками, он
велел солдатам лечь на землю, а сам, как обычно, остался на ногах.
Пули сыпались градом. Его ранило в правую руку, он подвязал ее
взяв в левую топор, любимое свое оружие, продолжал
>
отбиваться, но получил вторую рану — в горло. Однако и тут удержал-
ся на ногах, пока наконец, задушенный кровью, не повалился, как
подрубленное дерево. Войско пало духом и обратилось в бегство. Один
старый сержант, надеясь, что Антуан не умер, прикрыл ему голову
котлом. Затем по Антуану прошла вся пехота и часть кавалерии. После
сражения, когда стали хоронить убитых, маркиза узнали по велико-
лепному мундиру. Принц Евгений заметил, что он еще дышит, и велел
отнести в лагерь герцога Вандома. Маркиза положили в палатку
принца, где случайно оказался знаменитый хирург Дюмулен, которо-
му пришла фантазия возвратить этого почти умершего человека с того
света. Все тело маркиза, кроме плеч и головы, представляло одну
сплошную рану... Спустя три дня он открыл глаза и шевельнул рукой,
а через три месяца появился в свете с подвязанной рукой и в серебряном
ошейнике, который поддерживал раненую шею и голову. Прежде всего
маркиз отправился в Версаль, герцог Вандом представил его Людовику
78
Четырнадцатому, и король спросил: “Почему маркиз Мирабо до сих
пор не маршал?” “Сир, — ответил маркиз Антуан, — если бы я не
защищал мост Кассано, а приехал ко двору и подкупил какую-нибудь
мошенницу, у меня было бы больше чинов и гораздо меньше ран”.
Людовик Четырнадцатый не любил такого рода ответы и повернулся к
маркизу спиной. “Друг Антуан, — сказал ему чуть позже герцог Ван-
дом, —- впредь я буду представлять тебя не королям, а неприятелю”.
Спустя несколько месяцев маркиз женился на девице Кастелан Но-
рант, от которой имел семерых детей, родившихся в промежутках
между семью сражениями. Иногда, рассказывая о знаменитой битве
при Кассано, он прибавляет: “Это то сражение, в котором я был убит”.
— Но как действительно умер Жан-Антуан? — настаивал Лю-
довик XVI.
— Он умер в башне Мирабо, стоящей сурово и уединенно на высо-
кой скале, огражденной двойной зубчатой стеной от северных ветров.
Сохраняя строгий и гордый нрав всех стареющих Рикети, он воспиты-
вал детей в таком почтении к себе и держал их от себя так далеко, что
его старший сын говорил: “Я никогда не имел чести коснуться ни уст,
ни руки этого почтенного человека”. Этот старший сын стал отцом
нынешнего Мирабо; он не хотел “оверсалиться”, как сам выразился,
вследствие чего ваше величество его не знаете, а потому и не отдаете
ему справедливости.
— Напротив, доктор, я его знаю; это глава школы экономистов. Он
участвовал в революции, начав социальную реформу и сделав попу-
лярными многие заблуждения и несколько истин. Это с его стороны тем
непростительнее, что он предвидел случившееся, говоря: “В настоящее
время нет беременной женщины, которая не произвела бы Артевельде
или Мазаньелло”. И не ошибался: жена его произвела нечто худшее.
— Сир, то, что вас отталкивает в Мирабо, есть результат личного
и королевского деспотизма.
— Королевского деспотизма! — вскричал Людовик XVI.
— Конечно, ваше величество, без короля его отец ничего бы не
сделал. За какое преступление этот отец посадил четырнадцатилетнего
потомка великого рода в исправительное заведение, причем не под
именем Рикети Мирабо, а под кличкой Бюфьер, чтобы унизить его? За
что восемнадцатилетнего юношу заперли на острове Ре? За что двад-
цатилетнего молодого человека сослали в штрафной батальон на остров
Корсику? За что его год спустя после женитьбы отец сослал на Маноску,
а через шесть месяцев перевел оттуда в форт Жу? За что, наконец,
когда он бежал, его схватили в Амстердаме и заключили в Венсен, где
милосердием родительским и королевским ему отвели темницу десять
шагов в квадратВ, ему, которому тесной казалась Вселенная! Пять лет
страдала там его юность, рвались страсти, но в то же время ширился ум
и крепло сердце. А в чем состояла его вина? В способностях, в легкости,
с которой он всему учился и все понимал. Вступив на военную службу,
он принужден был жить на шесть тысяч франков годового дохода с
79
женой и ребенком и задолжал тридцать тысяч ливров; он вырвался из
заточения в Маноске, чтобы наказать палкой человека, оскорбившего
его сестру; наконец, — и это главнейшее его преступление, сир, —
увлеченный молодой хорошенькой кокеткой, он увез ее от старого,
полу развалившегося ворчливого мужа.
— Увез, чтобы затем бросить, —заметил король. —И несчастная
Мунье, оставшись одна с грузом измены в душе, покончила с собой.
Жильбер взглянул на небо и вздохнул.
— Что скажете, — наседал король, — как защитите своего
Мирабо?
— Защищу истиной, ваше величество, истиной, с трудом доходя**
щей до королей, хотя они ищут ее и призывают. Мунье умерла не
оттого, сир, что Мирабо ее оставил. Освободясь из Венсена, Мирабо
тотчас отправился, переодетый разносчиком, в Жиенский монастырь,
куда она удалилась. Софи Мунье приняла его холодно и сдержанно.
Они объяснились. Мирабо понял, что госпожа Мунье не только раз-
любила его, но любит другого, шевалье Рокура, и, лишившись мужа,
выходит за шевалье замуж. Они не ожидали, что Мирабо так скоро
освободится. Он удалился, уступив место счастливому сопернику. Гос-
пожа Мунье готовилась соединиться с Рокуром узами бракосочетания,
когда Рокур внезапно умер. Бедняжка страстно любила его и не
пережила этой последней потери. Девятого сентября, запершись в сво-
ем кабинете, она отравила себя угаром от жаровни. Это враги Мирабо
кричат, будтоона умерла, брошенная первым любовником. О, история,
история, вот как она пишется!..
— Поэтому, вероятно, он и принял так равнодушно известие о ее
смерти? — сказал король.
— Могу вам рассказать, ваше величество, как он его принял. Знаю
человека, который сообщил ему это известие — аббат Вале, один из
членов Национального Собрания, скамья которого стоит напротив
скамьи Мирабо. Однажды Вале встал со своего места и, к великому
удивлению графа, сел подле него. “Какого черта?” — спросил Мирабо.
Не говоря ни слова, аббат подал ему письмо, содержавшее подробности
происшедшего. Мирабо читал долго, как бы не веря написанному,
перечитал вторично, меняясь в лице, проводя рукой полбу и по глазам,
кашляя и всячески стараясь овладеть собой. Но наконец уступил чув-
ству. Он встал, вышел и больше не показывался в Собрании. Простите,
государь, что я вхожу в эти подробности; но достаточно быть гениаль-
ным человеком, чтобы оказаться всячески оклеветанным. Особенно
если этот гений — гигант!
— Какая выгода клеветать на него?
— Выгода в том, государь, что каждая посредственность теснится
к трону. А Мирабо не из тех, кто, войдя в храм, позволит торговцам
остаться там. Приближенный к вашему трону, он пресек бы интриги,
продолжил бы путь честности. Какое вам дело, сир, до того, что Мирабо
не ладил с женой, что он увез у Мунье супругу-кокетку, что у него
80
ЛЮДОВИК XIV НЕ ЛЮБИЛ ТАКОГО РОДА ОТВЕТЫ И
ПОВЕРНУЛСЯ К МАРКИЗУ СПИНОЙ
полмиллиона долгов? Заплатите за него эта долги, прибавьте еще
миллион, два миллиона, десять, если понадобится! Но не упускайте
Мирабо; слушайтесь его советов, сделайте его министром и передайте
то, что от него услышите, своему народу, Европе, целому свету!
— Мирабо, который сделался торговцем сукнами в Эксе, лишь бы
быть избранным народом, не изменит этому народу и не бросит его ради
двора.
— Сир, сир, повторяю вам, вы не знаете Мирабо! Это аристократ,
дворянин и более всего роялист. Он сделался избранником народа,
потому что им пренебрегало дворянство и потому что он, как всякий
гений, старается достигнуть намеченной цели. Если бы он не был вы-
бран ни народом, ни дворянством, то, подобно Людовику Четырнадца-
тому, вошел бы в парламент в сапогах со шпорами, ссылаясь на свое
божественное право. Вы говорите, сир, что он не оставит народную
партию? Но почему бы обеим партиям, королевской и народной, не
объединиться? Это-то и может сделать Мирабо! Возьмите его, сир! Быть
может, завтра, отвергнутый вами, он обратит свои усилия против вас,
и тогда, государь, тогда... Повторяю вам то, что вы раньше слышали от
меня и еще до меня — от этого портрета Карла Первого: тогда все
погибло!
— Мирабо будет против меня? Но он и теперь не за меня.
— Да, внешне. А в естестве своем он за вас. Спросите графа ла
Марка, что сказал ему Мирабо после знаменитого заседания двадцать
первого июня? Ведь один Мирабо и можеттак ясно читать будущее.
— Что же он сказал?
— Он вскричал, ломая себе руки: “ Вот как доводят королей до
эшафота!” А спустя три дня добавил: “ Эти люди не видят, что роют
пропасть под ногами монархии! Король и королева погибнут, а народ
будет ликовать над их трупами! ”
Король содрогнулся. Взглянув на портрет Карла I, он как будто
решил согласиться. Но затем вдруг сказал:
— Я потолкую с королевой. Может быть, она решится перего-
ворить с Мирабо. Я же не люблю вступать в переговоры с людьми,
которым не могу пожать руку, а Мирабо я не пожму руки, хотя бы это
стоило мне трона, свободы, самой жизни!
Жильбер хотел ответить, но в эту минуту королю доложили, что в
приемной ждет лицо, которому его величество приказали явиться.
Король беспокойно взглянул на Жильбера.
— Если я лишний, ваше величество, — сказал доктор, — то выйду
в другую дверь.
— Нет, — отвечал Людовик XVI, — пройдите открыто здесь.
Я считаю вас другом и тайн от вас не имею. Это протеже моего брата
и пришел ко мне по его рекомендации. Он верный подданный. Я по-
смотрю, нельзя ли что-нибудь сделать если не для него, то для его жены
и детей. Идите, господин Жильбер, и знайте, что я всегда рад вас
видеть. Даже когда вы говорите мне о Рикети де Мирабо.
82
— Ваше величество, мое дело проиграно или еще не совсем?
— Я вам сказал, что подумаю, переговорю с королевой. Увидим!
— Молю Бога, чтобы нам не опоздать.
— Вы полагаете, опасность настолько близка?
— Ваше величество, не давайте выносить из ваших апартаментов
портрет Карла Стюарта. Он ваш хороший советчик. — И, пок-
лонившись, Жильбер вышел в ту минуту, когда человек, которого ждал
король, входил в кабинет.
Жильбер не сдержал возгласа изумления. Вошедший был маркиз
де Фавра, тот, которого восемь дней назад он встретил у Калиостро.
Тот, кому Калиостро предсказывал близкую гибель.
XIX
Де Фавра
Пока Жильбер удалился, мучимый страхами за неизвестное бу-
дущее, маркиз де Фавра вошел к королю, остановился в дверях,
а когда король жестом предложил ему приблизиться, подошел
и поклонился.
Людовик XVI окинул его оценивающим взглядом.
Тома Маги маркизу де Фавра было лет сорок пять. Высокого роста,
отлично сложенный, с открытым прямодушным лицом, он произвел на
короля приятное впечатление; улыбка мелькнула на губах Людо-
вика XVI.
— Маркиз де Фавра? — спросил король.
— Совершенно верно, сир, — ответил маркиз.
—Вы желали быть мне представленным?
— Я сказал его высочеству графу Прованскому, что жажду повер-
гнуть свое почтение к стопам вашего величества.
— Брат мой, кажется, очень вам доверяет?
— Кажется, сир, и, должен признаться, мое горячее желание, что-
бы и ваше величество разделили с ним это доверие ко мне.
— Брат мой знает вас давно, маркиз...
— Тогда как вы, сир, не знаете меня вовсе? Я понимаю. Удостойте
поговорить со мной, и через десять минут вы меня будете знать так же,
как брат вашего величества.
— Говорите, маркиз, — предложил Людовик, невольно бросая
взгляд на портрет Карла I, о котором не переставал думать. — Го-
ворите, я слушаю.
— Вашему величеству угодно знать..,
— Кто вы и в чем состоят ваши занятия.
—... кто я, государь? Вам доложили, что я — Тома Маги маркиз де
Фавра. Родился в Блуа в тысяча семьсот сорок пятом году. Пятнадцати
лет поступил в мушкетеры, участвовал в походе тысяча семьсот шесть-
десят первого года, стал капитаном, адъютантом командира Бельзан-
83
ского полка, потом капитаном швейцарской гвардии графа Прован-
ского.
— В это время вас и узнал мой брат?
— Я имел честь за год до этого быть представленным его высо-
честву.
— И вы оставили его службу...
— ... в тысяча семьсот семьдесят пятом году, чтобы ехать в Вену и
ввести во владение мою жену как единственную законную дочь принца
Ангальт-Шауенбургского.
— Ваша жена не представлена ко двору?
— Нет, сир, но в данную минуту она имеет честь находиться с моим
старшим сыном у королевы.
Король сделал тревожное движение, означавшее: “Ах, королева
уже знает?”
— Дальше, — сказал он, немного пройдясь по кабинету.
— Три года назад, сир, я участвовал в усмирении восстания и в
восстановлении законной власти на чужбине. Затем, заметив, как
гибельно начинает действовать дурное направление умов во Франции,
я приехал в Париж, чтобы предложить свою шпагу и жизнь вашему
величеству.
— И вы видели грустные явления, не так ли?
— Да, ваше величество, я стал очевидцем событий пятого и шесто-
го октября.
Король, видимо, хотел переменить предмет разговора.
— Вы говорите, что граф Прованский так вам доверяет, что по-
ручил сделать значительный заем.
При этом неожиданном вопросе зашевелилась занавеска, прикры-
вавшая альков короля, точно кто-то за ней скрывался. Де Фавра вздрог-
нул, как человек, который готовился к одному вопросу, а услышал
совсем другой.
— Именно так. сир, — поклонился он, — его высочество удостоил
меня этим доверием.
Король ждал, что он скажет дальше, и смотрел на него с интересом.
Казалось, новое направление беседы гораздо больше занимало его,
нежели прежнее.
Маркиз продолжал, как человек, ошибившийся в расчетах:
— В результате постановлений Национального Собрания его вы-
сочество лишился своего дохода. Предполагая, что наступила минута,
когда его дела и личная безопасность требуют, чтобы члены королев-
ской семьи обладали значительными суммами, его высочество передал
мне документы...
— ... под которые вы получили деньги?
— Да, сир.
— Значительную сумму?
— Два миллиона.
— У кого?
84
Де Фавра несколько поколебался; разговор принял странное на-
правление, перейдя от великих общественных интересов к интересам
частным и от политики — к полиции.
— Я спрашиваю вас: у кого вы сделали заем?
— Сначала, сир, я обратился к банкирам Шомелю и Сарториусу,
но там не удалось. Пришлось прибегнуть к одному иностранному
банкиру. Он, узнав о намерении его высочества, из приверженности к
нашим принципам и из уважения к вашему величеству сам предложил
мне свои услуги.
—- Как имя банкира?
, — Сир... — Де Фавра не решался.
— Вы понимаете, — настойчиво продолжал король, — что имя
такого человека следует знать хотя бы для того, чтобы поблагодарить
его за преданность, если представится случай.
— Его зовут барон Цанноне.
— А, итальянец?
— Генуэзец, сир.
— Где он живет?
В Севре, прямо напротив того места, где остановилась карета ва-
шего величества шестого октября во время поездки из Версаля, когда
убийцы под предводительством Марата, Веррьера и герцога Эгийона в
маленьком питейном доме против Севрского моста заставили парик-
махера королевы завить две отрезанные головы — Варикура и Дезю.
Де Фавра думал пробудить этим энергию короля.
Людовик побледнел. Занавес алькова закачался сильнее прежне-
го. Видно было, что разговор тяготит короля и он сожалеет, что начал
его.
— Хорошо, маркиз, — сказал он, желая разом покончить с этой
темой, — я вижу, вы верный слуга. Обещаю не забыть это при случае.
Он кивнул; это движение у владык означает следующее: “Я до-
вольно долго оказывал честь, разговаривая с вами; теперь можете
удалиться”.
Де Фавра понял его.
— Простите, сир, я думал, что вам будет угодно спросить меня о
другом.
—• Нет, —- ответил король, покачав головой и как бы припоминая,
какие еще вопросы ему задать. — Нет, маркиз, это все, что я желал
знать. ‘
— Вы ошибаетесь, сир, — прозвучал голос, заставивший короля и
маркиза обернуться к алькову. —- Вы еще желали знать, каким образом
дед маркиза де Фавра спас короля Станислава в Данциге и довез его
живым и невредимым до прусской границы.
Оба собеседника вскрикнули: перед ними появилась королева.
Бледная, с судорожно сжатыми губами, она, не довольствуясь не-
многими сведениями, которые сообщил де Фавра, и думая, что король,
предоставленный самому себе, не решится довести дело до конца, проб-
85
ралась в его покои по особой лестнице и потайным коридорам, чтобы
вмешаться, когда у короля не хватит сил продолжать разговор.
Вмешательство королевы и способ, каким она вступила в беседу,
позволяли под прозрачным покровом аллегории, выслушав все, даже
предложения де Фавра, способствовать бегству Людовика XVI из
Франции.
Де Фавра понял, что ему предоставился случай изложить свой
план этого побега. Хотя никто из предков или родственников де Фавра
не помогал побегу короля Польского, он поспешил, кланяясь, ответить:
— Ваше величество, вероятно, имеете в виду моего двоюродного
брата, генерала Штейнфлихта, оказавшего своему королю большую
услугу, которая возымела счастливое влияние на судьбу Станислава.
Во-первых, он был вырван из рук врагов, во-вторых, по счастливому
стечению обстоятельств сделался дедом вашего величества.
— Так! Так! — живо сказала королева, тогда как король смотрел
на портрет Карла Стюарта.
— Итак, — продолжал де Фавра, — вашему величеству известно,
что король Станислав, оказавшись на свободе в Данциге, но окружен-
ный русской армией, наверное погиб бы, не решась немедленно бежать.
— О да, он совсем погибал! — подтвердила королева.
— Ваше величество, — строго заметил Людовик XVI, — Про-
видение, хранящее королей, не допускает их гибели.
— Надеюсь, сир, что не меньше вашего верю в Провидение, —
отвечала королева, — но все-таки считаю нелишним помогать ему.
— То же думал и король Польский, сир, — добавил де Фавра. —
Он объявил своим друзьям, что находит свое положение невыносимым
и свою жизнь в опасности, что просит их предложить хоть какой-нибудь
план бегства. Ему были предложены три плана, подчеркиваю, несмот-
ря на серьезные трудности и обстоятельства, поскольку королю
Станиславу было гораздо сложнее выбраться из Данцига, нежели,
например, вам, если бы вашему величеству вздумалось уехать из
Парижа... Ваше величество могли бы уехать в почтовой карете, если
желали бы удалиться без шума и огласки; или по-королевски, приказав
кому-нибудь из доверенных лиц собрать тысяч тридцать войска, кото-
рое сопровождало бы ваше величество от самого Тюильри... В том и
другом случае успех несомненен.
— Маркиз де Фавра говорит дело, — сказала королева.
— Конечно, — согласился король, — положение мое далеко не
так безнадежно, как у короля Станислава. Данциг окружали русские,
его последняя надежда крепость Векзельмунд сдалась, тогда как я...
— Тогда как вы, — нетерпеливо перебила его королева, — окру-
жены не русскими, а французами, которые четырнадцатого июля взяли
Бастилию, хотели вас убить в ночь с пятого на шестое октября, а днем
шестого октября привезли в Париж, оскорбляя на пути и вас, и ваше
семейство.
— Однако же...
86
— ВЫ ОШИБАЕТЕСЬ, СИР
— Король Станислав, — продолжала Мария-Антуанетта, —
рисковал попасть в темницу, может быть, и поплатиться жизнью, тогда
как мы...
Взгляд короля остановил ее.
— Впрочем, — сказала королева, — воля ваша, сир, решать вам.
— И, рассерженно это выпалив, она села напротив портрета Карла I.
— Я говорила с вашими супругой и сыном, маркиз, — обратилась
она к де Фавра. — Они смелы и решительны, как и следует супруге и
сыну храброго дворянина. Что бы ни случилось — предполагая, что
действительно что-нибудь случится, — они могут рассчитывать на ко-
ролеву Франции. Королева Франции не оставит их. Дочь Марии-Те-
резии умеет ценить и награждать смелость.
Неудовольствие королевы задело за живое короля.
— Вы говорите, королю Станиславу предложили три плана побега?
Да, государь.
— Какие же это были планы?
— Первый: переодеться крестьянином. Графиня Чапская, пала-
тина Померании, говорившая по-немецки как немка, была готова так-
же переодеться крестьянкой и выдать короля за своего мужа. Надеж-
ный человек, хорошо знавший страну, должен был сопровождать их.
Этот план был бы весьма удобен и королю Франции, если бы его величе-
ство решили уйти инкогнито и ночью.
— Второй? — сказал Людовик XVI, которому не нравилось срав-
нение его положения с положением короля Станислава.
— Второй, вашё величество, состоял в том, чтобы взять тысячу
человек и с ними прорваться сквозь ряды русских. В распоряжении же
короля Франции не тысяча, а тридцать тысяч человек.
— Вы видели, как послужили мне эти тридцать тысяч четырнад-
цатого июля? —- сказал король. — Перейдем к третьему плану.
— Третий, который и принял Станислав, был: переодевшись кре-
стьянином, выйти из Данцига, но не с женщиной, которая бы стесняла
его, и не с тысячью военных, которые могли быть убиты, прежде чем
он достигбы границы, а с двумя-тремя надежными людьми, знающими
все дороги. Этот план был предложен французским посланником
Монти и поддержан моим родственником, генералом Штейнфлихтом.
— И он был принят?
— Да, сир. Если бы государь, находящийся в положении короля
Польского, остановился на этом плане и удостоил меня таким до-
верием, каким ваш августейший дед удостоил генерала Штейнфлихта,
то за успех можно поручиться головой, особенно если бы дороги были
так свободны, как во Франции, а король был бы таким отличным
наездником, как ваше величество.
— Конечно, — сказала королева. — Но в ночь с пятого на шестое
октября король поклялся никогда не уезжать без меня и не составлять
план поездки, в котором бы я не участвовала. Король не может
изменить своему слову.
88
— Королева сделает это путешествие более затруднительным, но
не невозможным, — сказал де Фавра. — Если бы мне была оказана
честь устроить его, то, право же, я доставил бы короля, королеву и все
их семейство благополучно в Монмеди или в Брюссель, как генерал
Штейнфлихт доставил короля Станислава в Мариенвердер.
— Слышите, ваше величество? — спросила Мария-Антуанетта. —
Думаю, что с таким человеком, как маркиз де Фавра, бояться нечего,
успех верен.
— Согласен с вашим мнением, — ответил король, — но теперь еще
рано говорить об этом.
— Выжидайте, сир, — сказала королева, — выжидайте, как тот,
чей портрет перед вами. Я думала, что по крайней мере он подаст вам
совет. Выжидайте, пока будете вынуждены вступить в бой и проиграете
. его. Ждите, пока станете узником, пока под вашим окном воздвигнут
эшафот. Тогда вам останется сказать: “Слишком поздно!”
— Во всяком случае, сир, я в вашем распоряжении всегда, когда
вам будет угодно, — сказал, кланяясь, де Фавра.
Он боялся, что его присутствие возбудит ссору между королем и
королевой.
— Моя жизнь принадлежит королю, — добавил он.
— Хорошо, маркиз, и если будет такой случай, повторяю вам обе-
щание королевы относительно вашей супруги и детей.
Де Фавра поклонился и вышел. Королева проводила его взглядом,
пока он не скрылся за портьерой.
— Ах, государь, — сказала она, протягивая руки к портрету Карла
Стюарта, — вешая у вас эту картину, я надеялась, что она на вас
благотворнее повлияет. — Как бы находя недостойным продолжать
этот разговор, она пошла к алькову. Но вдруг остановилась:
— Признайтесь, сир, маркиз де Фавра не первый, кого вы видели
сегодня утром?
— Правда, у меня был доктор Жильбер.
Королева вздрогнула.
— Так и думала! И доктор, как кажется...
— ...согласен с моим мнением, что мы не должны покидать
Францию.
— Вероятно, он при этом дал совет, каким образом сделать нашу
жизнь здесь сносной?
— Да, только я нахожу его совет хотя и не дурным, но не-
исполнимым.
— Какой же это совет?
— Купить Мирабо, на год.
— И цена? — спросила королева.
— Шесть миллионов. И ваша улыбка.
На лице королевы отразилось мучительное раздумье.
— Пожалуй, это средство.
— Но вы, вероятно, на него не согласитесь?
89
— Ни да, ни нет, сир, — ответила королева со зловещей улыбкой
торжествующего демона.
— Об этом надо подумать.
— Я подумаю, — сказала королева, выходя из кабинета короля.
XX
Домашние дела короля
Оставшись один, король с минуту стоял молча, как бы сомнева-
ясь, действительно ли удалилась королева; потом отворил
дверь, в которую она вышла, и выглянул в приемную и в
коридор. Не увидев никого, кроме лакеев, он вполголоса позвал
Франсуа.
Это был тот самый камердинер, который поступил к королю после
10 августа и оставил записки о конце его царствования.
— Франсуа, — сказал Людовик, — знаешь ли ты, где комнаты
графа де Шарни?
— Сир, — ответил Франсуа, — у графа де Шарни нет особого
помещения; он живет в мансарде павильона Флоры.
— Ты знаешь, где это?
— Знаю, ваше величество.
— Ну так поди и позови ко мне господина де Шарни.
Через несколько минут Франсуа 'входил к графу. Тот стоял
опершись о железную решетку окна и устремив взор на море че-
репичных кровель, уходившее к горизонту.
Франсуа дважды постучал, но де Шарни, погруженный в свои
мысли, не услышал стука. Ключ находился в двери, и камердинер,
посланный королем, решился войти без разрешения. Граф обернулся.
— А, это вы, — сказал он. — Вы за мной, от королевы?
— Нет, граф, ответил Франсуа, —~ от короля.
— Передайте его величеству, что я немедленно явлюсь.
Франсуа вышел. Де Шарни с предупредительностью, которую
старинное дворянство проявляло к каждому посланцу короля, кто бы
он ни был, проводил его до дверей.
Оставшись один, де Шарни сжал руками голову, как бы приводя в
порядок расстроенные мысли, затем надел шляпу и вышел.
Людовик XVI завтракал в своей спальне, сидя спиной к картине
Ван-Дейка.
— А, это вы, граф! — сказал он. •— Не хотите ли со мной позавтра-
кать?
— Простите, ваше величество, я только что завтракал и вынужден
отказаться от предложенной вами чести.
— В таком случае, — сказал король, — поговорим о серьезных
делах. Я не люблю делать это за едой.
~ Я к услугам вашего величества.
90
— Поэтому пока поговорим о чем-нибудь другом. О вас,
например.
— Обо мне, сир? Чем я заслужил внимание вашего величества?
— Когда я спросил, где ваши комнаты в Тюильри, знаете ли, доро-
гой граф, что мне ответил Франсуа? Он сказал, что вы отказались от
апартаментов и живете в мансарде.
— Это так, сир.
— Почему вы там поселились, граф?
— Потому, сир... Потому что я одинок. Все мое значение склады-
вается из милостей ваших величеств. Я не считал себя вправе оставить
без удобного помещения смотрителя замка, а мне достаточно и комна-
ты наверху.
— Любезный граф, вы говорите о себе как о рядовом офицере-хо-
лостяке, между тем на вас обязанность — надеюсь, в час опасности вы
не забудете о ней, — и обязанность важная, она касается нас. К тому
же вы женаты! Как, вы поместите графиню на своем чердаке?
— Сир, — ответил де Шарни с грустью, не укрывшейся от
внимания короля, как ни мало был расположен он к этого рода чувст-
ву, — каково бы ни было мое помещение, не думаю, чтобы графиня
удостоила разделить его со мной.
— Если графиня и не имеет должности при королеве, все же она
дружна с ней. Королева, как вам известно, не может обойтись без нее,
хотя с некоторого времени я заметил некоторую холодность между
ними. Где же поместится графиня де Шарни, переехав во дворец?
— Не думаю, чтобы без вашего особого приказания графиня пере-
ехала в Тюильри.
— Вот как? Не может быть! — сказал король.
— Прошу прощения, сир, но я в этом уверен.
— Дорогой граф, скажу вам, что это меня удивляет меньше, чем
вы думаете. Но женская размолвка — это пустяки, мы постараемся все
уладить. Однако ж я, кажется, поступаю с вами жестоко, любезный
граф?
— Каким образом, ваше величество?
— Заставляя вас жить в Тюильри, когда графиня живет... где,
граф?
— На улице Кок-Герон.
— Я вас спрашиваю по привычке королей задавать вопросы, а
может, отчасти и из желания знать адрес графини. Париж знаком мне
столько же, сколько московиту или австрийцу из Вены. Далеко или
близко от Тюильри улица Кок-Герон?
— Недалеко, сир.
— Тем лучше. Значит, вы только временно в Тюильри?
— Мансарда, которую я здесь занимаю, не временное, а постоян-
ное мое жилище, — отвечал де Шарни с прежней грустью. — Зато там
меня во всякое время, днем и ночью, найдут, если я понадоблюсь
вашему величеству.
91
— Что бы это значило, граф? — сказал король, откидываясь на
спинку кресла.
— Сир, я не понимаю этого вопроса.
— Я человек простой, — объяснил король. — Забочусь и о жизни
моего дворца, и о жизни государства. После трех лет супружества граф
де Шарни живет в Тюильри, а графиня де Шарни — на улице Кок-Ге-
рон.
— Не могу с
salt
щить вам ничего другого, сир, кроме того, что
графиня хочет жить одна.
— Надеюсь, вы каждый день ее навещаете?
— Не имел удовольствия видеть графиню с того дня, как был у нее
по приказанию вашего величества.
— Но ведь тому уже неделя с лишком!
— Десять дней, сир, — уточнил де Шарни несколько взволно-
ванно.
Король уловил глубокую печаль в тоне ответов де Шарни.
— Граф, — сказал Людовик с добродушием, которое так пристало
“хозяину дома”, как он порой себя называл, — граф, тут вы сами
виноваты.
— Я? — переспросил де Шарни, краснея.
— Конечно, — подтвердил король. — Если женщина, тем более
графиня, удаляется от мужа, виноват в этом он. Вы скажете, что сие
меня не касается, а я вам отвечу: напротив, это меня касается, слово
короля может много значить. Ну сознайтесь, вы были жестокосерды к
этой бедной мадемуазель де Таверне, которая вас любила!
— Меня любила!.. Сир! Простите, ваше величество, кажется, ска-
зали, что мадемуазель де Таверне любила меня?..
— Мадемуазель де Таверне, или графиня Шарни, одно и то же.
Графиня де Шарни вас любила. Я готов это повторить.
— По этикету, сир, возражать королю нельзя.
— Напротив, возражайте сколько угодно.
— Ваше величество, вероятно, только вы один заметили признаки
любви ко мне графини де Шарни.
— Не знаю, заметили ли их другие, граф, но я ясно видел в ту
ужасную ночь шестого октября, что графиня ни на миг не теряла вас из
виду. В глазах ее была вся тревога. Когда дверь в зале была готова пасть,
я видел, как бедная Андрея сделала движение, чтобы встать между
опасностью и вами.
Сердце де Шарни сжалось. Он сам замечал в графине нечто похо-
жее, но последнее свидание с Андреей слишком помнилось, чтобы он
поверил слабой надежде собственного сердца и уверениям короля.
— Я на это обратил еще больше внимания, — продолжал ко-
роль, — после рассказа королевы, что графиня была в ужасе, когда вы
по приказанию ее величества отправились за мной в ратушу, и не
помнила себя от радости, увидя, что вы возвращаетесь.
— Сир, — улыбнулся де Шарни, — тем, которые поставлены Бо-
92
ЛЮДОВИК СИДИТ ЗА столом,
А ГРАФ СТОИТ ПЕРЕД НИМ
гом выше нас от рождения, даровано проникать в глубины сердец,
читая в них то, что недоступно другим. Если король и королева видели
это, значит, так оно и есть. Но по слабости своего зрения я видел иное;
оттого и прошу ваше величество не уделять внимания любви ко мне
графини де Шарни. Если вашему величеству будет угодно послать меня
куда-нибудь далеко с опасным поручением, я отправлюсь тотчас же.
— Но несколько дней назад королева хотела послать вас в Турин,
а вы отказались, по-видимому желая остаться в Париже?
— Я счел, что исполнить поручение королевы сможет и мой брат,
а мне лучше остаться здесь на случай более опасный или трудный.
— Так вот, любезный граф, настало время более трудного и отнюдь
не безопасного поручения. Поэтому я и говорил о графине. Она остает-
ся в полном одиночестве, мне хотелось бы видеть ее ближе к ее другу
королеве в то время, когда я у нее отнимаю мужа.
— Я напишу графине о вашем милостивом расположении, сир.
— Напишете? Разве вы не навестите ее перед отъездом?
— Лишь раз являлся я к графине без ее позволения и, судя по тому,
как был принят, явлюсь вторично только по приказанию вашего
величества.
— Ладно. Я поговорю с королевой, пока вы будете отсутство-
вать, — резюмировал король, встав из-за стола. — Медики спра-
ведливо говорят, что у всякого дела две физиономии: та, на которую мы
смотрим с пустым желудком, сердитая и-некрасивая, и та, которую мы
разглядываем после трапезы, светлая и смеющаяся. Пойдемте ко мне в
кабинет, я расположен говорить откровенно.
Граф следовал за ним, думая, что коронованные особы теряют
долю величия, давая волю вульгарным наклонностям, в коих Мария-
Антуанетта столь часто упрекала супруга.
XXI
Король и государственные дела
Всего две недели, как король поселился в Тюильри, но в занятых
им покоях все было устроено и ни в чем не ощущалось недостат-
ка. Одна из комнат стала его мастерской, другая — кабинетом.
Впоследствии в условиях не менее влиявших на судьбу этого
несчастного государя мы введем читателя в его мастерскую, а пока
вслед за де Шарни войдем в кабинет, где король занимается государст-
венными делами. Людовик сидит за столом, а граф стоит перед ним.
Письменный стол короля был завален географическими картами,
книгами, журналами и бумагами, из которых многие были написаны
королем, отличаясь тем, что были исписаны сверху донизу.
Характер человека проявляется в мелочах: экономный Людо-
вик XVI использовал для писанины весь лист целиком. Де Шарни,
будучи близок к августейшим супругам уже четыре года, привык к
94
этим деталям и не обращал на них внимания. Он почтительно ждал,
когда король обратится к нему.
Но король, по-видимому, затруднялся начать разговор. Открыл
письменный стол, вынул из потайного ящика несколько конвертов и
положил на стол.
— Я заметил... — начал он и осекся, пристально глядя на де
Шарни. — Я заметил, что в ночь с пятого на шестое октября вы пос-
тавили у дверей королевы своего брата, а сами остались при мне.
— Глава своего семейства, как вы глава государства, я оставил за
собой право умереть за вас, сир.
— Это подсказало мне, — продолжал Людовик, — что тайное,
трудное и опасное поручение я могу доверить именно вам, своему
другу, настоящему французу.
— Ах, сир, — ответил де Шарни, — как бы высоко меня ни
ставили, я считаю себя лишь верным подданным вашего величества.
— Человек серьезный, хотя всего тридцати шести лет, вы не могли
не оценить положения, в котором мы оказались. Скажите откровенно,
что бы вы мне посоветовали, если бы были моим министром?
— Сир, я воин... моряк... — нерешительно ответил де Шарни. —
Государственные дела выше моего понимания...
— Граф, — прервал его король, протягивая руку, — я обращаюсь
к вам как к человеку прямому, как к другу. Что вы сделали бы на моем
месте?
— Сир, в ситуации не менее сложной королева оказала честь
спросить у меня совета. То был день взятия Бастилии. Ее величество
намеревалась выставить несколько тысяч иностранных солдат против
ста тысяч парижан, собравшихся с оружием в руках на бульварах и
улицах предместья Сент-Антуан. Если бы королева знала меня не так
хорошо и не видела, сколько в моем сердце почтения к ней и предан-
ности, ответ мой непременно оттолкнул бы от меня ее величество...
Сир, не гневайтесь, если и на вопросы вашего величества я отвечу
откровенно!
— А что вы посоветовали королеве?
Я сказал, что ваше величество недостаточно сильны, дабы
вступить в Париж победителем, и потому должны войти в него как отец
Парижа.
— Я и последовал этому совету. Но хорошо ли я сделал, поступив
таким образом? Потому что, судите сами, я въехал в Париж в качестве
короля или в качестве пленника?
— Ваше величество, позвольте мне говорить откровенно?
— Конечно. Спрашивая у вас совета, я в то же время хочу знать
ваше мнение.
— Государь, я не одобрял обед, данный Фландрскому полку в Вер-
сале. Умолял королеву не являться в этот театр без вас! Я был в отча-
янии, что ее величество, топча национальную кокарду, заменила ее
черной эмблемой Австрии.
95
— Полагаете, именно это стало подлинной причиной событий
пятого и шестого октября?
— Не причиной, государь, но предлогом. Вы относитесь к народу
справедливо, не правда ли? Народ добр, народ вас любит, народ за вас,
но он страдает, терпит холод и голод, окружен дурными советниками,
которые его подстрекают и он идет, опрокидывая все на своем пути и
не осознавая своей мощи. Остановиться он уже не в состоянии. Это
наводнение и пожар, стихия, которая топит и сжигает.
— Граф, я не стремлюсь сгореть или утонуть. Как же поступить,
дабы это избегнуть?
— Не давать повода ни пожару, ни наводнению, — произнес де
Шарни. — Но, простите, ваше величество, я забыл, что даже по прика-
зу короля...
— Хотите сказать “по просьбе”. Продолжайте, граф, король
просит вас об этом.
— Итак, сир, вы видели парижан, долго лишенных присутствия
своего короля и жаждавших его увидеть. Затем они жгли и убивали в
Версале, но то не был народ. Народ приветствовал вас в Тюильри под
балконом дворца — вас, королеву, всю королевскую семью. Его депу-
тация — представители национальной гвардии, городской думы,
просто люди с рынка — выражала свое почтение во дворце, а те, кому
не выпала честь, теснились под вашими окнами, и матери учили детей
посылать вам поцелуи.
— Я все это видел, в этом-то и причина моей нерешительности.
Я спрашиваю себя: который же народ настоящий — тот, что жжет
и режет, или тот, что приветствует?
— О, конечно, второй, сир! Доверьтесь ему, и он защитит вас от
первого.
— Граф, вы повторяете то, что два часа назад говорил доктор
Жильбер.
— Ваше величество, выслушав совет такого серьезного и опытного
ученого, вы удостаиваете спрашивать его и у меня, грубого офицера?
— Объяснюсь, — ответил Людовик. — Между вами принципиаль-
ная разница. Вы преданы королю, доктор Жильбер — только идее
монархии.
— Не совсем понимаю, сир.
— Жильбер отступится от короля как от конкретной личности ради
торжества принципа монархии.
— Ваше величество правы; для меня король и монархия едины.
Прошу располагать мною.
—• Но подскажите, граф, в нынешние минуты покоя между двумя
бурями к кому обратились бы вы, чтобы сгладить следы бури прошед-
шей и предупредить будущую?
— Если бы я имел счастье и несчастье быть королем, я бы вспомнил
крики, раздававшиеся вокруг кареты во время поездки из Версаля.
И протянул бы правую руку Лафайету, а левую — Мирабо.
96
— Граф, — воскликнул король, — как можете вы это советовать,
ненавидя одного и презирая другого?!
— Нет речи о моих личных симпатиях и антипатиях, ваше величе-
ство, Речь идет о спасении короля и о будущем королевства.
— То же самое говорил Жильбер, — пробормотал король.
— Горжусь, что сошелся во взглядах с таким незаурядным челове-
ком, как доктор Жильбер, — поклонился де Шарни.
— Вы думаете, граф, что Лафайет и Мирабо могут способствовать
успокоению нации и безопасности короля?
— С Божьей помощью. Я многого жду от их союза, сир.
— А если даже при моем согласии на это соединить их все-таки не
удастся?
— Тогда, истощив все возможные средства, исполнив все обязан-
ности, надо будет позаботиться о безопасности — своей и близких.
— То есть бежать?
— Под защитой тех полков и приближенных, на которых вы
полагаетесь, удалиться в одну из своих крепостей: в Мец, Нанси,
Страсбург.
Король просиял.
— Де Шарни, кому из всех военачальников, выражавших мне
преданность, доверили бы вы опасную миссию — сопровождать при
этом короля?
— Руководить монархом в подобном выборе — слишком большая
ответственность. Я не чувствую себя способным на это.
— Ну так я вам помогу, — сказал король. — Выбор сделан! Посы-
лаю вас к этому человеку. Вот письмо, отвезете ему. Следовательно,
названное вами сейчас имя не повлияет на мое решение, вы лишь
укажете мне еще одного верноподданного, на которого при случае
можно рассчитывать. Ну, де Шарни, если бы вам пришлось вверить
своего короля уму, чести и смелости, кого бы вы избрали?
— Сир, ответил де Шарни, — не сочтите, будто мной руководят
узы дружбы и родства. Я назову вам человека, всегда преданного коро-
лю. Во время американской войны он защищал наши владения на
Антильских островах и даже отнял у англичан некоторые из них; вы-
полнил много значительных поручений. Сейчас он комендант Меца.
Маркиз де Буйе. Ему я доверил бы своего короля!
Людовик XVI слушал де Шарни с видимым беспокойством. Но
лицо его с каждой минутой прояснялось. Услышав имя маркиза, король
не удержался от радостного восклицания..
— Вот адрес, граф, — сказал он, читайте! Не само ли Про-
видение заставило меня обратиться к вам?
1 Де Шарни взял из рук письмо короля и прочел: 64Господину
маркизу Франциску Клоду де Буйе, генерал-коменданту крепости
Мец”. Слезы радости выступили на глазах Оливье.
— Ваше величество, я готов умереть за вас!
— А я, граф, не считаю себя вправе иметь от вас какие бы то ни
4 А. Дюма, т. 19 97
было тайны. Настал час? Вам, одному вам я доверяю себя, королеву и
наших детей! Послушайте, что мне предлагают.
Де Шарни поклонился в знак пристального внимания.
— Уже не первый раз, граф, мне и окружающим приходила мысль
сделать то, о чем мы сейчас говорили. В ночь с пятого на шестое октября
я хотел отправить королеву в Рамбуйе, а самому присоединиться к ней
верхом. Из Рамбуйе мы легко добрались бы до границы, за нами тогда
так не следили, как теперь. План сорвался, королева не захотела ехать
без меня и взяла с меня клятву не уезжать без нее.
— Это было при мне, — подтвердил граф.
— С того времени, — продолжал король, — де Бретейль вступил
со мной в переговоры через графа Иннисдаля; восемь дней назад я
получил письмо из Солера.
Де Шарни молчал.
— Вы не отвечаете, граф? — спросил король.
— Я знаю, что барон Бретейль — сторонник Австрии. Боюсь
оскорбить королеву и вашего шурина императора Иосифа Второго.
Король взял его за руки и, наклонясь к нему, сказал:
— Не бойтесь, граф. Я люблю Австрию точно так же, как вы.
Рука де Шарни дрогнула.
— Граф, граф! Когда человек ваших достоинств приносит свою
жизнь в жертву другому человеку, имеющему одну печальную преро-
гативу — быть королем, то следует по крайней мере знать, для кою он
жертвует собой. Повторяю, я люблю Австрию не больше вашего. Не
люблю Марию-Терезию, вовлекшую нас в Семилетнюю войну, в
результате которой мы лишились двухсот тысяч человек, двухсот
миллионов золотом и тысячи семисот миль территории в Америке. Она
называла своей кузиной куртизанку Помпадур и отравила святого
человека — моего отца — посредством Шаузеля. Дочерей своих сдела-
ла дипломатическими агентами; через эрцгерцогиню Каролину управ-
ляла Пармой, через эрцгерцогиню Марию-Антуанетту вздумала уп-
равлять Францией!
— Сир, сир! Я всего лишь подданный короля и королевы
Франции! — Слово “королевы” де Шарни выделил.
— Вы — друг, — горячо возразил король, — свами я могу говорить
искренне, тем более уже не предубежден относительно королевы. Но
жену из этого дома я взял против своего желания и против желания
допустил ко двору аббата Вермона, который под видом наставника
дофины был шпионом Марии-Терезии и по два-три раза в день лез мне
на глаза в продолжение девятнадцати лет, хотя я так и не сказал с ним
ни слова. Против своего желания я сделал Бретейля управляющим
дворца и губернатором Парижа, а первым министром — архиепископа
Тулузского, попа-атеиста! Против своего желания уплатил Австрии
миллионы, которые она хотела получить от Голландии. Теперь на-
следник Марии-Терезии Иосиф Второй — слава Богу, он умирает —
руководит нашей королевой. Через кого он ей передает советы? Через
98
того же аббата Вермона, барона де Бретейля. Через австрийского пос-
ланника Мерси д’Аржанто, За этим стариком скрывается другой —
Кауниц, семидес51тилетний министр дряхлой Австрии» Эти два старых
фата, две старые вдовицы управляют королевой через мадемуазель
Бертень, модистку королевы, через ее парикмахера Леонара, купив их
за большие деньги. И к чему они ведут королеву? К союзу с Австрией!
С Австрией, всегда враждебной Франции даже в дружбе. С Австрией,
которая вложила нож.в руки Жака Клемана, кинжал в руки Равальяка,
перочинный ножик в руки Дамьена! Австрия, в былые времена набож-
ная католическая страна, при Иосифе Втором сделалась полуфилософ-
ской и восстанавливает против себя свое же оружие — Венгрию; позво-
ляет бельгийским попам лишать себя лучшей жемчужины своей коро-
ны — Нидерландов! Г раф, я ненавижу Австрию и довериться ей не могу!
— Сир! — тихо сказал де Шарни. -- Вы оказываете мне великую
честь своим доверием. Но оно опасно не только для того, кому сказано.
Не раскаетесь ли вы когда-нибудь в этом, государь?
— Не опасаюсь! И в доказательство продолжаю! Бегство предло-
жено мне было еще и другим путем. Знаете маркиза де Фавра?
— Маркиз де Фавра, бывший капитан Бельзунекого полка, лейте-
нант графа Прованского?
— Какого вы о нем мнения?
— Это храбрый офицер, честный дворянин, хотя разорившийся.
Чтобы поправить свое состояние, бросался в разные рискованные
предприятия. Но, повторяю, честный человек. Скорее умрет, нежели
изменит данному слову. Ему можно довериться, когда требуется со-
вершить что-нибудь дерзкое. Впрочем, руководитель затеи из него
выйдет плохой.
— Не он во главе предприятия, — возразил с оттенком горечи
король. — Граф Прованский, у него в руках деньги, он все устраивает,
приносит жертву, оставаясь в Париже, когда я уеду с де Фавра. Если
только уеду.
Де Шарни выразил жестом сомнение.
— Что? — спросил король. — Это ведь не австрийская партия, это
партия принцев, эмигрантов, дворянства.
— Сир, я не сомневаюсь в честности и смелости маркиза де Фавра.
Если он берется содействовать вашему величеству, то выполнит план
или умрет, защищая вас. Но почему остается граф Прованский? Поче-
му не едет с вашим величеством?
— Из преданности мне. Может быть, и для того, чтобы в случае,
если мне придется отказаться от короны и понадобится регент, народу
легче и ближе было бы найти его, графа Прованского.
— Вы говорите ужасные вещи, сир.
— Я говорю то, что всем известно, мой любезный де Шарни. На
недавнем совете принцев в Турине вопрос стоял о том, чтобы я отка-
зался от престола, чтобы выбрать регента. На этом совете принц Конде
предложил двинуться с армией на Лион, как бы это ни отразилось на
4* 99
судьбе Людовика Шестнадцатого..., Видите, лишь в крайнем случае я
смогу принять предложение де Фавра, как и предложения де Бретейля,
принцев. Все это, любезный де Шарни, я говорю вам, и никому больше.
Никто не должен знать это, даже королева, — ни случайно, ни с наме-
рением. — На слове “королева” король сделал ударение. — Даже ко-
ролева не оказала вам такого доверия, как я. Так что вы не должны
никому быть так преданны, как мне.
— Сир, — спросил де Шарни, — поездка моя должна остаться тай-
ной для всех?
— Нет, граф, пусть знают, что вы едете; лишь бы не знали зачем.
— Об этом должен знать только господин де Буйе?
— Да, — отвечал король, — и тогда только, когда вы вполне убе-
дитесь в его намерениях. Письмо, которое я вам дам, обыкновенная
рекомендация. Мое положение и мои надежды вам известны лучше,
чем королеве, министру, Неккеру и Жильберу, моему советнику. Дей-
ствуйте сообразно с этим. Даю вам в руки нити и ножницы, разматы-
вайте или режьте. — Он подал графу незапечатанное письмо.
Де Шарни прочел:
“Тюильри, 20 октября.
Милостивый государь, надеюсь, Вы по-прежнему довольны мес-
том коменданта Меца. Граф де Шарни, офицер моей гвардии, проез-
дом через Ваш город; через него сообщите мне о своих желаниях, буду
рад случаю сделать для Вас что-нибудь 'доброе. Примите уверения в
моем уважении к Вам.
Людовик”.
— Отправляйтесь, — сказал король. — Обещайте Буйе все, что
сочтете нужным, только чтобы обещания не превышали моих возмож-
ностей их исполнить.
Король вновь протянул руку де Шарни. Граф поцеловал ее и вы-
шел из кабинета, оставив короля убежденным, как оно и было на деле,
что доказательством полного доверия он покорил сердце молодого че-
ловека надежнее, нежели какими бы то ни было наградами.
ххп
У королевы
Де Шарни вышел от короля, исполненный самых противоречивых
чувств. Прежде всего — бесконечной благодарностью за доверие.
Оно налагало на него обязанности тем более священные, что
совесть его была далеко не чиста. Де Шарни помнил свою вину
перед королем, а тот в час опасности полагался на него как на верную,
честную опору. Чем больше Шарни чувствовал вину, тем сильнее росла
его преданность королю и уменьшалась привязанность к королеве.
Отказавшись единожды от предложенной ему поездки вследствие
неясной надежды, похожей на цветы, распустившиеся на краю пропа-
100
пасти, надежды, привлекавшей его к Андрее, де Шарни, утратив эту
надежду, поспешил принять поручение, удалявшее его от двора. Он
страдал вдвойне: его любила женщина, которую он больше не любил,
и не любила, как он думал, та, которую любил он.
Он решил, пользуясь некоторой холодностью, возникшей между
ним и королевой, письменно уведомить Марию-Антуанетту о своем
отъезде; но у дверей его комнаты ожидал Вебер, объявивший, что
королева желает его видеть. Избежать встречи не было никакой воз-
можности, желания коронованных особ — те же приказания.
Послав запрягать лошадей, он отправился к королеве вслед за ее
молочным братом.
Мария-Антуанетта находилась совершенно в противоположном
настроении, чем де Шарни. Она вспомнила свою суровость к нему, его
преданность, подтвержденную в Версале. Вспомнила брата де Шарни,
окровавленного, распростертого поперек коридора у дверей в ее покои.
Она ощутила укол совести, признаваясь себе, что дурно вознаградила
самоотверженного де Шарни, хотя и была вправе ждать от него боль-
шего чем преданность... Так ли виноват перед ней де Шарни, думала
королева. Траур по брату стал причиной равнодушия, которое он вы-
казал ей по возвращении из Версаля. Равнодушие это было только
кажущимся, а она в тревоге поспешила обвинить его, когда он отказал-
ся -от предложенной ею поездки, цель которой была отдалить его от
Андреи. Тогда она ощутила ревность. Приписала этот отказ зарожда-
ющейся любви графа к Андрее и желанию быть с ней. Андрея уехала из
Тюильри в восемь часов, а через два часа граф последовал за ней на
улицу Кок-Герон. Но отсутствовал он недолго, в десять часов воз-
вратился в Тюильри и, отказавшись от приготовленных для него трех
комнат, поместился в мансарде, предназначенной его слуге.
Все это казалось королеве сочетанием обстоятельств, от которых
страдали самолюбие и любовь, тогда как самый строгий наблюдатель не
мог бы заявить, что де Шарни покидает дворец для чего-либо, кроме
исполнения своих служебных обязанностей. Все жившие во дворце
видели, что со времени приезда в Париж и вступления в Тюильри де
Шарни почти не покидал свою мансарду. И Андрея во дворец не возвра-
щалась. Следовательно, если они виделись, то лишь в тот день, когда он
отказался от поездки в Турин, но свидание их заняло не более часа.
Правда, в течение всего этого времени де Шарни не искал встреч
и с королевой, но такую сдержанность диктовало не равнодушие, а
скорее избыток любви...
Королева сознавала, что была несправедлива к де Шарни, упрекая
его в том, что в ужасную ночь с пятого на шестое октября он оставался
при короле, а не при ней. И в том, что между двумя взглядами, брошен-
ными на нее, бросил один и на Андрею. Королева вспомнила, что никак
не пыталась утешить де Шарни, потерявшего брата.
Так всегда бывает в любви. Пока любимый предмет перед глазами,
дурные его стороны особенно заметны, все плохое представляется пре-
101
увеличенным. Но едва предмет удаляется, обвинения исчезают, рас-
стояние облекает его поэзией, любящее сердце начинает строго судить
себя и становится снисходительнее к предмету своей любви, сознавая,
что мало ценило его,., В итоге через несколько дней разлуки отсутст-
вующая личность становится дороже и необходимее, чем когда-либо,
разумеется, если за это время новая любовь не заменила прежнюю.
В таком состоянии духа пребывала королева, когда к ней явился де
Шарни в полной походной форме.
Глубокая почтительность и леденящая сдержанность, которые он
не скрывал, охладили чувства королевы, надеявшейся пробудить и в
бывшем возлюбленном сладкие или грустные воспоминания о пос-
ледних четырех годах.
Де Шарни с поклоном замер в дверях.
Королева огляделась, как бы спрашивая, что удерживает его в
таком отдалении, но убедилась, что он так хотел.
— Подойдите, граф, — предложила она. — Мы одни.
— К услугам вашего величества, — сказал, приблизившись, он.
— Граф, — начала королева очень ласково и уверенно, без малей-
шего волнения, — разве вы не слышали: мы одни.
— Слышал, ваше величество. Но не вижу причины, по которой
уединение могло бы изменить тон разговора между государыней и ее
подданным.
— Посылая за вами Вебера, граф, я думала; что ко мне придет
друг.
Горькая улыбка промелькнула на устах Оливье.
— Я понимаю эту улыбку, граф, — продолжала королева. — Вы
считаете, что в Версале я была несправедлива, а в Париже капризна.
— То и другое, ваше величество, позволительно женщине, тем
более королеве.
— Боже, друг мой, — произнесла Мария-Антуанетта с зовущей
нежностью во взгляде и в голосе, — вы необходимы королеве как со-
ветник, а женщине — как друг.
Она протянула ему свою белую тонкую руку, похудевшую, но еще
достойную послужить образцом любому скульптору. Де Шарни
почтительно поцеловал и хотел отпустить эту руку, но Мария-Антуа-
нетта удерживала его.
— Ну да, — признала она, — я была несправедлива, более того,
жестока! Вы из-за меня лишились брата, граф. Брата, которого любили
по-отечески. Брат пал, сражаясь за меня; мне бы плакать вместе с вами,
но в эту минуту гнев, ужас, ревность — де Шарни, я ведь женщина! —
остановили слезы... Одна в продолжение этих десяти дней, что не
видела вас, я уплатила свой долг слезами. Друг мой, я и сейчас плачу...
Мария-Антуанетта слегка откинула свою прекрасную головку,
чтобы де Шарни мог видеть слезы, как бриллианты катившиеся по ее
лицу, на которое уже легла складка — знак горя.
Если бы знать, сколько слез предстояло ей пролить, то в порыве
102
безмерного сострадания де Шарни упал бы к ее ногам, прося прощения
за жестокость к нему...
Но по милости Создателя грядущее сокрыто завесой, которую че-
ловеческая рука не приподнимет, пока не наступит час истины. На
черной завесе, покрывавшей судьбу Марии-Антуанетты, тогда еще
сверкала позолота.
К тому же Оливье слишком недавно целовал руку короля, чтобы
поцелуй, запечатленный им на руке королевы, мог быть чем-то иным,
кроме как знаком почтения.
— Поверьте, государыня, — сказал де Шарни, — я глубоко благо-
дарен за ваше воспоминание обо мне и сожаления о моем брате. Но я
так спешу, что едва имею время выразить вам свою признательность.
— Что это значит? — изумленно спросила Мария-Антуанетта.
— Я сию минуту оставляю Париж, ваше величество.
— Боже, и вы нас покидаете, как прочие! — воскликнула она. —
Вы эмигрируете?
— Безжалостный вопрос, —• вздохнул граф, — он лишь доказыва-
ет, что я незаметно для самого себя во многом провинился перед вашим
величеством!
— Простите меня, друг мой. Но вы сказали, что уезжаете. Зачем?
— По поручению, которым меня удостоил король.
— Надолго?
— Не знаю.
— Всего несколько дней назад вы отказались от подобного по-
ручения! И теперь приняли другое?
— За восемь дней многое может измениться в судьбе человека, а
потому и в его действиях.
— Вы едете один? — спросила она.
— Один, ваше величество.
У Марии-Антуанетты отлегло от сердца. Подавленная пережитым
напряжением, она опустилась в кресло, закрыла глаза и провела полбу
батистовым платком.
— Куда вы едете?
— Государыня,— почтительно ответил де Шарни, — я знаю, что у
короля нет от вас тайн. Спросите своего августейшего супруга о цели
моей поездки, о данном мне поручении. Он сообщит вам все.
— Зачем мне обращаться к нему, когда я могу узнать у вас? —
возразила королева.
— Эта тайна не моя, а короля, ваше величество.
— Мне кажется, граф, что тайна короля и моя тайна, — сказала
Мария-Антуанетта несколько надменно.
— Не сомневаюсь, ваше величество, — ответил де Шарни, кланя-
ясь. —- Поэтому имел честь сказать вашему величеству, что король без
колебаний сообщит вам все.
— Но могу я знать, куда вы едете, — внутри страны или за границу?
— Король объяснит вашему величеству и это.
103
— Стало быть, — сказала королева с глубокой горечью, переси-
лившей ее раздражение, — вы уезжаете, удаляетесь от меня, возможно,
подвергнетесь опасностям, а я даже не буду знать, где вы и что с
вами?
— Где бы я ни находился, ваше величество, я останусь вашим
верным воином, преданным рыцарем. Каким бы ни подвергся опасно-
стям, они мне будут сладостны, ибо я подвергнусь им ради короля и
королевы, коих боготворю.
Поклонившись, граф ждал позволенйя удалиться.
Королева вздохнула, и в этом ее вздохе послышалось сдавленное
рыдание. Она сжала рукой горло, словно перехватывая слезы.
— Хорошо, — сказала она, — идите.
Де Шарни снова поклонился, твердо направился к двери и уже
взялся за ручку.
— Шарни! — вскричала королева и простерла к нему объятия.
Граф вздрогнул и побледнел. — Шарни! — повторила Мария-Антуа-
нетта. — Подите ко мне!
Он неуверенно подошел.
— Подите ко мне, ближе, — говорила Мария-Антуанетта, — пос-
мотрите мне в лицо... Вы не любите меня больше?
Де Шарни почувствовал трепет, пробежавший по всему телу.
У него помутилось в глазах. Первый раз эта гордая женщина, эта
королева склонялась перед ним. При других- обстоятельствах, в иное
врёмя он упал бы перед ней на колени, умоляя о прощении. Но, памятуя
о происшедшем в кабинете короля, сдержался.
Государыня, — сказал де Шарни, — безграничное доверие ока-
зано мне королем, и я был бы низок, начав уверять ваше величество в
ином своем чувстве, нежели в моей преданности и уважении к вам.
— Хорошо, граф, — решила она, — идите!
Был миг, когда де Шарни ощутил страстное желание упасть к ее
ногам. Но непреклонная честность одолела этот порыв, не угасив поры-
ва любви, который едва не вспыхнул жарче прежнего. Взявшись одной
рукой за голову, другую прижав к груди, повторяя что-то несвязное, он
бросился вон. Если бы королева услышала его бред, то слезы ее отча-
яния превратились бы в улыбку торжества.
Она смотрела ему вслед, надеясь, что он возвратится. Но дверь
затворилась, и она услышала лишь удаляющиеся шаги. Затем со двора
донесся стук кареты.
Бросившись к окну, она узнала дорожный экипаж де Шарни, вые-
хавший из двора Швейцарцев и свернувший на улицу Карусель.
Она позвонила, вошел Вебер.
— Не будь я здесь пленницей, — сказала она, — и пожелай ехать
на улицу Кок-Герон, какую мне следовало выбрать дорогу?
— Государыня, — отвечал Вебер, — выехав со двора Швейцарцев,
следовало повернуть на улицу Карусель, затем на улицу Сен-Оноре
до...
104
— Довольно!.. Он поехал к ней проститься, ~~ прошептала она.
И, прислонившись пылавшей головой к холодному стеклу, до-
бавила: — Однако же я должна знать, чего мне придерживаться!
— Вебер, — приказала она, —• ступай на улицу Кок-Герон в номер
девять, к графине де Шарни, и скажи, что я желаю ее видеть.
— Ваше величество, — заметил Вебер, — вы намеревались вече-
ром принять доктора Жильбера?
— Правда, — нерешительно ответила королева.
— Как прикажете поступить, ваше величество?
— Передайте Жильберу, что я его жду завтра утром... Да,
политика до завтра, — прошептала она. — К тому же встреча с
графиней де Шарни может повлиять на дальнейшее.
И она жестом отпустила Вебера.
ххш
Тучи на горизонте
Королева ошиблась: де Шарни не поехал к графине. Он отправился
на главную почту, чтобы взять там почтовых лошадей.
Пока их закладывали, он вошел в контору почтового над-
зирателя, спросил перо, чернила, бумагу и написал графине
письмо, которое должен был доставить слуга, отправлявшийся с ло-
шадьми графа обратно.
Графиня полулежала на диване в углу гостиной и читала письмо
де Шарни, когда Вебер был, по праву королевского посланника, впу-
щен к ней без предварительной просьбы о приеме.
— Господин Вебер, — только и сказала горничная, отворяя дверь.
Графиня сложила письмо и прижала его к груди, словно опасаясь,
что его отнимут по приказанию королевы.
Вебер передал по-немецки свое поручение.
Этот человек с наслаждением говорил на родном языке, который и
Андрея знала с юности. Десятилетняя дружба с королевой сделала для
Андреи немецкий тоже как бы родным. Кстати, Вебер жалел, что
Андрея оставила Тюильри, потому что лишился удовольствия говорить
с ней по-немецки.
Он горячо уговаривал- Андрею ехать к королеве, надеясь, что это
свидание снова сблизит их. Советовал ни под каким предлогом не
отказываться от встречи с королевой и-несколько раз повторил, что
королева перенесла назначенную доктору Жильберу аудиенцию, дабы
освободить сегодняшний вечер.
Андрея ответила просто, что явится к королеве по приказанию ее
величества.
Вебер вышел. Графиня, на минуту закрыв глаза, будто стараясь
вытеснить из головы посторонние мысли, снова принялась за письмо.
Она нежно поцеловала его и положила на сердце.
105
— Да хранит тебя Бог, душа души моей! — с грустной улыбкой
проговорила она. — Не знаю, где ты теперь, но это известно Богу, пусть
мои молитвы дойдут до него.
Не представляя, зачем зовет ее королева, Андрея без волнения и
страха ждала момента, когда нужно будет ехать в Тюильри.
А Мария-Антуанетта, полупленница в собственном дворце, блуж-
дала от павильона Флоры к павильону Марсан, стараясь усмирить
нетерпение.
Брат короля помог ей скоротать время; он приехал узнать, как был
принят королем де Фавра. Королева, не зная цели поездки де Шарни,
стремясь сохранить себе и этот путь спасения, обещала от имени короля
больше, нежели он сам обещал, и просила принца действовать, заявив,
что все берет на себя.
Граф Прованский был весел и спокоен. Заем у генуэзского банкира
удался, и де Фавра накануне передал ему два миллиона, из которых он
не мог заставить маркиза взять больше ста луидоров, необходимых для
угощения двух молодцов: они должны были помочь увезти короля.
Де Фавра хотел сообщить графу Прованскому их имена, но осто-
рожный принц не хотел знать, как их зовут. Он так обставил дело,
чтобы остаться в стороне. После отъезда короля он желал быть в
Париже под предлогом, что не может бросить семейство; а так как
нашел способ добиться популярности, то надеялся быть избранным в
регенты.
Если же побег не удастся, граф Прованский от всего отречется и,
имея капитал в полтора-два миллиона франков золотом, уедет в
Турин, чтобы встретиться там с графом д’Артуа и принцами Конде.
Граф Прованский откланялся. Еще час королева скоротала у ма-
дам Ламбаль. К этой бедной принцессе, преданной королеве до самой
смерти, Мария-Антуанетта обращалась лишь за неимением лучшего.
Она постоянно бросала ее, перенося свою непостоянную привязанность
то на Андрею, то на Полиньяков. Но королева знала, что ей стоит
сделать один шаг к принцессе Ламбаль, к этому истинному другу, и та
встретит ее с распростертыми объятиями и самым пылким участием.
Со дня приезда из Версаля принцесса Ламбаль занимала павильон
Флоры, где обыкновенно принимала Марию-Антуанетту, как Полиньяк
принимала в Трианоне.
Придя к принцессе Ламбаль, Мария-Антуанетта молча клала го-
лову на плечо этой олицетворенной дружбе и заливалась слезами, с
коими кроткая принцесса смешивала свои.
Бедная мученица! Кто осмелится вопросить мрак альковов,
чистым или мутным был источник этой дружбы, и когда неумолимая
история окажется по колено в твоей крови, кто решится узнать, какой
ценой ты за все заплатила?
Еще час прошел за обедом. Монархи обедали с детьми, принцес-
сами Елизаветой и Ламбаль.
Августейшие супруги были заняты каждый своими тайнами.
106
ПРИДЯ К ПРИНЦЕССЕ ЛАМБАЛЬ, МАРИЯ-АНТУАНЕТТА
МОЛЧА КЛАЛА ГОЛОВУ НА ПЛЕЧО ЭТОЙ
ОЛИЦЕТВОРЕННОЙ ДРУЖБЕ
Королева — делом де Фавра.
Король — делом де Буйе.
Король был готов искать спасения даже в революции, только не в
иностранцах.
Королева, напротив, лишь на иностранцев и надеялась. Впрочем,
иностранцы они для французов, для королевы они были своими. Могла
ли сравнить она властителей, у которых просила помощи: своего брата
Иосифа II, своего зятя Фердинанда I, двоюродного брата Карла IV,
близкого родственника Орлеанов и Конде, — сравнить с народом, ко-
торый убивал ее солдат, ее дам, оскорблял ее самое в Версальском
дворце и хотел убить ее в личных королевских покоях... С этой толпой,
которая прозвала ее Австриячкой...
Королева не видела ничего преступного в подготовляемом ею побе-
ге, за который была обвинена и казнена впоследствии; она видела в нем
единственную возможность поддержать свое достоинство. А в своем
возвращении с вооруженной силой — единственное средство отплатить
за все перенесенные ею оскорбления.
Король не доверял ни королям, ни принцам. Он не так был предан
и королеве, как думали многие, хотя мать его была немкой. Немцы не
считают австрийцев соотечественниками. Король был предан духовен-
ству. Он подтвердил все свои постановления, направленные против
принцев, эмигрантов, но наложил свое вето на постановления против
духовенства.
За духовенство он рисковал 20 июня, поддержал его 10 августа и
за него же подвергся казни 21 января, за что папа причислил его к лику
мучеников, не имея оснований причислить к лику святых.
В этот день, против обыкновения, королева недолго оставалась с
детьми. Сердце ее не вполне принадлежало их отцу, и она не считала
себя вправе в эти минуты принимать их ласки. Только сердце женщины
разберется в таких противоречиях. Королева рано удалилась к себе и
заперлась, чтобы написать много писем; Веберу велела никого к ней не
пускать»
Король не обращал на это внимания. Он был занят не менее важ-
ными делами, касавшимися Парижа, по поводу чего был вызван на-
чальник полиции.
Национальное Собрание объявило себя нераздельным с королем и
последовало за ним в Париж; ожидая, пока приготовят для его засе-
даний залу манежа, оно собиралось в зале епископа. Там и поста-
новили, чтобы король именовался впредь не королем Франции и На-
варры, а королем французов; отменили королевскую формулу: “Мы,
нашей несомненной мудростью, в силу нашего неограниченного само-
державия...” — и заменили следующим: “Людовик, Божьей милостью
и конституционными законами государства...”
Все это доказывало, что Национальное Собрание Франции, как и
все парламентские собрания, нередко занималось пустяками вместо
того, чтобы заботиться о серьезных предметах, например о том, как бы
108
накормить парижан, буквально умиравших с голоду. Переселение из
Версаля в Париж булочника, булочницы и ученика булочника не
принесло желаемого результата. Муки и хлеба не хватало. Двери бу-
лочных ежедневно осаждались толпами, производившими страшный
беспорядок.
Право собираться толпами было освящено Декларацией прав че-
ловека.
Но членам Национального Собрания не было надобности вы-
стаивать длинные очереди к дверям булочных; если кому-нибудь в ходе
заседания хотелось есть, то у булочника Франсуа на улице Марше-Па-
лю в предместье Нотр-Дам всегда был свежий хлеб — для членов
Национального Собрания.
В ту минуту, когда начальник полиции докладывал Людовику XVI
о своих опасениях относительно хлебных беспорядков, которые в один
прекрасный день могли превратиться в бунт, Вебер отворил дверь в
кабинет королевы:
— Графиня де Шарни!
XXIV
Жена без мужа, любовница без любовника
Хотя королева сама пригласила Андрею и ждала ее, она вздрог-
нула, услышав от Вебера ее имя.
Мария-Антуанетта не могла не сознавать, что с того самого дня,
как увидела Андрею де Таверне и подружилась с ней, во всех
дружеских услугах оставалась должницей.
Ничто так не стесняет королей, как чувство признательности.
Вследствие этого королева, пригласившая Андрею, чтобы упре-
кать, при виде ее вспомнила только об оказанных ею услугах. Андрея
же держалась спокойно, холодная и чистая, как алмаз, и, как алмаз же,
неуязвимая.
Несколько минут королева не могла решиться, каким именем на-
зывать это бледное создание, выступившее из мрака двери в полусвет
комнаты и входившее в яркий круг света от трех свечей в канделябре
на столе. Мария-Антуанетта сидя протянула руку прежней подруге.
— Очень рада вас видеть, Андрея, сегодня и всегда.
Как ни приготовилась к этой аудиенции Андрея, но при этих сло-
вах королевы почувствовала себя обезоруженной. В них слышался тот
тон, которым в прежние времена говорила с ней дофина.
— Если бы ваше величество, — чистосердечно ответила она, —
всегда говорили со мной как теперь, то не потребовалось бы посылать
за мной так далеко.
Ничто для королевы не могло быть удобнее подобного начала раз-
говора.
— Ах,— воскликнула она, — это должно быть понятно, Андрея,
109
вам, такой прекрасной, чистой, безупречной! Сердце ваше никогда не
возмущала ненависть, душу не волновала любовь» Если бы тучи даже
и набежали на ваш небосклон, вы, как звезда на тверди небесной,
выступили бы из-за этих туч еще светлее! Женщины не обладают
вашей невозмутимой ясностью, особенно я, прибегавшая к вашей
помощи, которую вы великодушно мне оказывали.
— Ваше величество говорите о времени, которое я давно забыла, —
сказала Андрея. — Я думала, и вы больше не вспомните о нем.
— Я заслужила этот суровый и жесткий ответ» Пока была счастлива,
я не вспоминала о вашей преданности, может, потому, что никакое
могущество не предоставляло мне средств расплатиться с вами. Вы не
можете не считать меня неблагодарной, Но, право же, что вы считаете
неблагодарностью, было лишь бессилием.
— Я имела бы основания обвинять вас, государыня, если бы вы
отказали мне в какой-нибудь просьбе. Но как могу я жаловаться,
никогда ничего не прося?
— Ну так хотите знать, милая Андрея? Это равнодушие ко всему
на свете и пугает меня в вас. Вы кажетесь сверхъестественным сущест-
вом, которое вихрь занес из другой сферы и опустил среди нас, словно
один из камней, неизвестно с какого Солнца, очищенных огнем и
падающих на землю. Очутившись лицом к лицу с той, которая никогда
не падала, я сначала пугаюсь своей слабости, потом успокаиваюсь,
говорю себе, что в вашем совершенстве таится и высшая снисходитель-
ность, омывать свою душу надо в чистейшем источнике, а в минуты
глубокого горя — позвать к себе высшее существо и просить утешения.
— Ваше величество, если вы ждете от меня утешения, то, боюсь,
я не смогу утешить вас.
— Андрея, Андрея! Вы забываете, в каких ужасных обстоятельст-
вах уже поддерживали и утешали меня? — сказала королева; она хо-
тела привлечь подругу к себе на диван, но та овладела собой и осталась
в прежней позиции.
— Ваше величество, пощадите свою верноподданную, не' на-
поминайте о том, чего не вернуть. Плоха та утешительница, которая
сама не просила ни у кого утешения, даже у Господа Бога. Есть горести,
недоступные утешению!
Королева устремила на Андрею проницательный взор.
— Горести, недоступные утешению! — сказала она. — Значит, у
вас есть горести, кроме тех, которые вы мне вверяли?
Андрея не ответила.
— Нам пора объясниться, — продолжала королева, — для этого-то
я и пригласила вас. Вы любите графа де Шарни?
Андрея побледнела как смерть и осталась безмолвной.
— Вы любите графа де Шарни? — настойчиво повторила королева.
— Люблю... — ответила Андрея.
Королева вскрикнула, как раненая львица.
— А? Я так и думала! Давно вы его любите?
НО
— С той минуты, как увидела.
Королева в ужасе отшатнулась от этой мраморной статуи, оказав-
шейся живой.
Боже мой! И вы молчали?
— Вам это лучше известно, чем кому-нибудь.
— Почему же, почему?
— Я поняла, что и вы его любите.
— Не хотите ли вы этим сказать, что любили его больше, чем я,
потому что я ничего не заметила? — спросила королева.
~~ Ах, ничего вы не видели, потому что любил он вас, государы-
ня, — ответила Андрея.
— Да! Зато теперь я вижу, потому что больше он не любит меня, —
вы это хотели сказать, не так ли?
Андрея промолчала.
— Да отвечайте же! — потребовала королева. — Смертельная му-
ка! Убейте меня разом, скажите, что он разлюбил меня!.. Ну говорите
же, он разлюбил меня?
— Любовь и равнодушие графа де Шарни — это его тайны; не мне
их раскрывать.
— О, его тайны!.. Не только его! Предполагаю, что он сделал вас
своей поверенной! — нападала королева.
— Граф де Шарни никогда не говорил мне ни о своей любви к вам,
ни о своем равнодушии.
— Даже сегодня утром?
—• Я сегодня не видела графа.
Королева устремила на нее испытующий взгляд.
— И вы не знаете о его отъезде?
— Этого я не сказала.
— Как же вы узнали об отъезде графа, если не видели его?
— Он сообщил мне письмом.
Мария-Антуанетта готова была закричать: “ Корону за письмо! ” —
как Ричард III в критическую минуту закричал: “Корону за коня!”
Андрея поняла страстное желание королевы, но решила помучать со-
перницу.
— Я уверена, что с вами нет этого письма! — заявила Мария-Анту-
анетта.
— Ошибаетесь, государыня. Вот оно. — И, вынув спрятанную на
груди записку, она подала ее, теплую, королеве. Та взяла бумагу с
трепетом, сжала в руках, как бы раздумывая, оставить ли у себя или
возвратить Андрее.
— Соблазн слишком велик! — сказала королева и, развернув
письмо, прочла:
“Графиня! Через час по приказанию короля уезжаю из Парижа.
Не могу Вам сказать, куда еду и когда возвращусь. Конечно, все это
Вас мало интересует, но как бы мне хотелось иметь право
поделиться с Вами этим! Была минута, когда я думал явиться к Вам
111
и лично объявить о своем отъезде, но без Вашего позволения не
осмелился...99
Королева узнала все, что хотела узнать, и вернула письмо
Андрее.
Прочтите до конца, ваше величество, — сказала Андрея, не
приняв письмо.
Королева продолжила:
"Я отказался от первого предложенного мне поручения, потому
что думал, бедный безумец, что в Париже есть теплое сердце, кото-
рое бьется вместе с моим, но, уверившись в противном, с радостью
пользуюсь случаем удалиться от тех, для кого ничего не значу. Если
в поездке меня постигнет та же участь, что и брата Жоржа, то
приняты все меры, чтобы Вы первой узнали о постигшем меня несча-
стье и возвращенной Вам свободе. Тогда только узнаете Вы, какое
глубокое благоговение возбудила в моей душе Ваша высокая предан-
ность, так дурно вознагражденная той, которой Вы принесли в жер-
тву молодость, красоту и счастье. Итак, графиня, у Бога и у Вас
прошу одного: чтобы не был совсем забыт несчастный, слишком
поздно узнавший цену сокровища, коим обладал. Остаюсь с сердечным
уважением, граф Оливье де Шарни".
Королева протянула письмо Андрее, и та на сей раз взяла его.
Мария-Антуанетта с глубоким вздохом опустила руки..
— Изменила ли я вам? — шепотом спросила Андрея. — Не говорю:
изменила ли обещаниям, так как никогда их не давала, но обманула ли
ваше доверие ко мне?
— Простите меня, Андрея, — сказала королева. — Я столько стра-
дала!..
— Вы страдали! Это вы страдали, государыня? Что же тогда ска-
зать мне? Я не употреблю эти слова, потому что они не передадут
сполна боль пыток, которую я выносила. Вам, государыня, не
приходилось видеть любимого человека на коленях перед другой,
любимой им женщиной. Вы не слышали, как он, больной, после раны,
полученной на дуэли за эту женщину, в бреду называл ее имя. Вы не
видели, как, чудом спасенный от тяжкой болезни, он прежде всего
вспоминал о любимой женщине — вашей сопернице... Да, государыня,
сопернице — любовь уравнивает звания. Вы не удалялись в двадцать
пять лет в монастырь, чтобы у холодного подножия креста пытаться
заставить любовь умолкнуть. Вы не испытали ужасное чувство, когда
после года молитв и поста, бессонниц, безумных желаний, криков горя
и надежды, что любовь если не совсем угасла, то по крайней мере
утихла, к вам приходит соперница, ваш прежний друг, ни о чем не
догадывавшийся, и просит... чего? Именем дружбы, именем своей
репутации супруги и королевы просит сделаться женой того человека,
которого вы любите! Вам не приходилось из чувства долга решаться на
безмерное самопожертвование, отвечать утвердительно на вопрос свя-
щенника, берете ли вы себе в мужья этого человека, зная, что он
112
никогда не будет вашим мужем. Вы не знаете, каково понимать, что
обручальное кольцо, которое этот человек надевает вам на палец, для
вас не символ союза, а ничего не значащая вещица. Вам не приходилось
через час после своего бракосочетания оставить мужа, чтобы потом
увидеть его любовником своей соперницы!.. Ах, государыня, государы-
ня, три года, три жестоких года!..
Королева искала руку Андреи. Андрея убрала свою руку.
— Я ничего не обещала, — продолжала графиня, — и вот что я
сделала. А вы, государыня, вы дали мне два обещания^.
— Андрея! Андрея! — вскричала королева.
— Вы мне обещали не видеть больше де Шарни. Обещание тем
более священное, что я о нем не просила.
— Андрея!
— Потом вы обещали мне письменно всегда обращаться со мной
как с сестрой. И этого я не искала.
— Андрея!
— Помню ваше письмо слово в слово. Как забыть обещание, данное
в такую минуту, когда я приносила вам в жертву свою жизнь, свою
любовь, свое земное счастье и спасение в грядущем! Да, мы грешим
поступками, государыня, но кто уверил меня, что Господь простит мои
безумные желания и богохульные обеты? В роковую минуту вы
вручили мне записку, каждая строчка которой огненными буквами
горит перед моими глазами: “Андрея, вы меня спасли! Вы спасли мою
честь, вам принадлежит моя жизнь! Клянусь вам честью быть всегда
вашей сестрой; называйте меня так — я не постыжусь этого. Передаю
вам эту записку как приданое, как залог благодарности. У вас благо-
роднейшее сердце, оно оценит мой подарок. Мария-Антуанетта”.
Королева печально вздохнула.
— Я понимаю, — продолжала Андрея, — вы думали, что я забыла
эту записку, сожгла ее?.. Нет, государыня, нет, вы видите, я помню ее
до последнего слова, и по мере того, как вы забывали о ней, я лишь
тверже запоминала...
— Прости, прости меня, Андрея! Я думаю, он тебя любит!
— Вы думаете... Если он стал меньше любить вас, то значит, любит
другую?
Исстрадавшаяся Андрея сделалась жестокой.
— И вы заметили, что он любит меня меньше?.. — горько спросила
королева.
Андрея не ответила. Она не спускала глаз с Марии-Антуанетты, и
подобие улыбки мелькнуло на ее устах.
— Боже! Что мне делать? Как удержать его любовь? Ведь это моя
жизнь! Андрея, сестра моя, друг мой, если ты знаешь, скажи, умоляю...
— Королева простерла к ней руки.
Андрея отодвинулась.
— Как мне знать, ваше величество, — ответила она, — ведь меня
он никогда не любил!
113
— Но он может полюбить тебя..* может вознаградить за все преж-
нее, просить прощения за то, что заставил выстрадать, а страдания так
быстро забываются в объятиях любимого человека и так скоро ему
прощаются!
— Если бы и случилось подобное несчастье, то разве вы забыли,
что, прежде чем стать женой Шарни, я должна раскрыть ему тайну...
ужасную тайну. Она мгновенно убьет любовь. Ведь я должна буду
сказать ему все, что сейчас сказала вам.
— Вы ему скажете, что Жильбер овладел вами? Что у вас есть
ребенок?
— О, государыня, неужели вы в этом сомневаетесь?
Королева перевела дух.
— Стало быть, вы не будете стараться привлечь к себе Шарни?
— Никогда!
— И не дадите ему заметить вашу любовь?
— Если он сам не скажет, что любит меня.
— А если скажет, если вы признаетесь ему во взаимности, то кля -
нетесь ли мне...
— О, государыня! — прервала ее Андрея.
— Да, — сказала королева, — вы правы, Андрея, сестра моя, друг
мой! Я несправедлива, требовательна, жестока. Все покидает меня:
власть, репутация, друзья. Осталась бы хоть любовь!..
— Угодно вашему величеству задать мне еще вопросы, дать прика-
зания? — спросила Андрея ледяным тоном, который изменила, лишь
когда рассказывала о своих страданиях.
— Благодарю вас, ничего не надо. Хотела возвратить вам свою
дружбу, но вы отказываетесь от нее. Прощайте, Андрея, примите мою
признательность.
Андрея жестом отвергла и это. Холодно поклонившись, она мед-
ленно и безмолвно, как призрак, вышла из покоев королевы
— О, ты полностью права, отказываясь от моей дружбы и моей
благодарности! — сказала ей вслед Мария-Антуанетта. — Молю Бога
простцть меня, но чувствую, что ненавижу тебя так, как никого до сих
пор не ненавидела. Потому что если он еще не любит тебя, то будет
любить!
Она позвала Вебера.
— Видел ты господина Жильбера?
— Видел, ваше величество, — ответил камердинер.
— В котором часу он будет у меня?
— В десять часов утра, государыня.
— Скажи моим дамам, что я сегодня вечером обойдусь без них.
Я измучена. Пусть завтра никто не входит ко мне. Я приму только
доктора Жильбера.
114
XXV
Булочник Франсуа
В девять часов утра мы опять у королевы. Глаза ее покраснели от
слез, лицо побелело от бессонницы. На рассвете, то есть в восемь
часов утра — в это Грустное время года дни коротки и мрачны, —
она встала с постели, на которой тщетно искала забвения и лишь
под утро уснула горячечным сном. •
Хотя никто не смел входить к ней, королева слышала шум и движение
во дворце: по-видимому, случилось что-то из ряда вон выходящее.
Сквозь шум, поднявшийся в коридоре, слышался голос Вебера,
просившего говорить тише.
Королева позвала камердинера. Шум мгновенно стих. Дверь
отворилась.
— Что там такое, Вебер? — спросила Мария-Антуанетта. •— Что во
дворце?
— Государыня, — ответил Вебер, — со стороны Сите слышно вол-
нение.
— Волнение? — спросила королева. — По какому случаю?
— Неизвестно еще. Говорят, народ бунтует, требуя хлеба.
Прежде королеве и в голову не пришло бы, что есть люди, которые
умирают с голоду; но после поездки из Версаля, когда дофин просил есть
и ей нечего было ему дать, она поняла, что голод — страшное бедствие.
— Бедные люди!— сказала она. — Теперь они видят, что винова-
ты в голоде не “булочник” и не “булочница”... Есть опасения, что
волнение усилится? - громко спросила королева.
— Неизвестно, ваше величество. Получены два рапорта, противо-
речащие один другому.
— Сите недалеко, сбегай туда, Вебер, сам посмотри, что делается,
и вернись сказать мне.
— А когда придет доктор Жильбер?
— Скажи Кампан и Мизери, что я его ожидаю, пусть введут его ко
мне, как только явится.
Когда Вебер выходил из комнаты, она добавила:
— Пусть доктор не заставляет себя ждать. Он объяснит нам и то,
что происходит на Сите.
Выйдя из ограды Лувра, Вебер поспешил на мост. Двигаясь на шум
за толпой, добрался до паперти собора Нотр-Дам. Толпа увеличива-
лась, крики превратились в рев:
— Он морит народ голодом! Смерть ему! На фонарь!..
Тысячи людей, многие из которых даже не знали, в чем дело, повто-
ряли эти слова. Толпа радовалась в ожидании предстоящего зрелища.
— Морит голодом! Смерть ему! На фонарь!..
Вебер увидел, что от улицы Шануанес, как живой водопад, валила
огромная толпа народа, среди которой отбивался некто в изорванной
одежде. Он оказался объектом всех этих призывов и угроз.
.115
Только один человек защищал его; только один из сострадания и
человечности ввязался в борьбу, которая была по силам разве сотне
людей. То был Жильбер.
Некоторые из толпы узнали его и закричали:
— Это доктор Жильбер, патриот! Друг Лафайета! Слушайте док-
тора Жильбера!
Толпа остановилась, стихла. Воспользовавшись паузой, Вебер
пробился к доктору и позвал его.
Жильбер обернулся:
— А, это вы, Вебер! — Подозвав его ближе, прибавил: — Передай-
те королеве, что я явлюсь, может быть, чуть позднее, чем она ожидает.
Я стараюсь спасти человека.
~~ О! — сказал несчастный, услыхав эти последние слова Жильбе-
ра. — Вы спасете меня, доктор, не правда ли? Объясните им, что я
невиновен. К тому же моя молодая жена ждет ребенка. Клянусь, док-
тор, я не прятал хлеб!
Эта просьба и доводы несчастного подхлестнули успокоившийся
было .народ. Снова поднялся крик. От угроз толпа готова была перейти
к действиям.
— Друзья мои! — увещевал Жильбер, отбиваясь со сверхъестест-
венной силой от наседавших. — Этот Франсуа такой же гражданин, как
все вы! Нельзя убивать человека, не выслушав его! Давайте вместе
сведем его в полицию и там разберемся!
— Давайте! — закричали несколько человек, которые знали док-
тора.
— Постарайтесь выиграть время, господин Жильбер, — шепнул
Вебер, — а я позову полицию. Участок в двух шагах отсюда; ажаны
явятся через пять минут, — и Вебер исчез в толпе.
Человек пять-шесть присоединились к доктору, стараясь отбить
несчастного у разъяренной толпы. Как ни слаба была эта защита, но
она на какое-то время сдержала тех, кто жаждал крови.
К счастью, вскоре раздались крики:
• — Полиция!
Угрозы стихли, толпа расступилась.
Франсуа увели в ратушу.
Он вцепился в руку Жильбера и ни за что не хотел ее выпускать.
Кто же был этот человек? Тот самый бедный булочник Франсуа
Дени, который поставлял хлеб членам Национального Собрания.
Утром к нему в булочную пришла старуха — в ту минуту, когда он
только что раздал продукцию шестой печи и заправил тесто в седьмую.
Старуха попросила хлеба.
— Нет больше, —: ответил Франсуа, — придется вам подождать.
Скоро будет готова седьмая печь; вы первой получите хлеб из нее.
—• Дайте сейчас же! — потребовала старуха. — Вот деньги!
— Уверяю вас, пока хлеба больше нет, — клялся Франсуа.
— Пустите, я проверю!
116
— Пожалуйста, проверьте.
Старуха обыскивала всю булочную, нюхала, рылась и все-таки
нашла в шкафу три мягкие булки, фунта на четыре, которые работники
булочной оставили себе.
Взяв одну из них, она вышла, не заплатив. Когда булочник потре-
бовал платы, она крикнула, что Франсуа морит народ, утаивая хлебы,
что он утаил целых полпечи. Мгновенно собралась толпа.
Крик “морит голодом1’ был в те дни равнозначен смертному приго-
вору.
Вербовщик драгунов Флер д’Эпин, который пил, поблизости в
трактире, вышел оттуда и в пьяной истерике подхватил вопли старухи.
Со всех сторон стал сбегаться народ и, узнав, в чем дело, поднял
страшный шум. Вломились в булочную, сбили с ног четверых
полицейских, приставленных к дверям, перерыли магазин и, кроме
двух булок, оставленных старухой, отыскали еще десять маленьких
хлебцев, приготовленных для депутатов Национального Собрания.
Это решило участь несчастного. Тысячи голосов закричали:
“Он морит народ голодом! На фонарь его!”
Как раз в этот момент доктор Жильбер, возвращаясь от сына,
которого снова поместил к аббату Берардье в коллегию Людовика Свя-
того, и привлеченный шумом толпы, требовавшей чьей-то смерти,
бросился на помощь.
Франсуа кое-как объяснил ему, в чем дело. Уверенный в его
невиновности, доктор стал защищать булочника.
Толпа повлекла с собой защитника и жертву, окружила их и готова
была поразить обоих.
В это-то мгновение посланный королевой Вебер увидел их.
Обвиняемый, полицейские, наиболее активные из толпы, переме-
шавшись, вошли в ратушу. Площадь мгновенно наполнилась безработ-
ными, зеваками, нищими, готовыми подхватить идею любого бунта,
чтобы выместить свои беды на ком бы то ни было, даже без истинных
причин.
Франсуа скрылся в дверях ратуши, шум на площади усилился.
У толпы отняли ее добычу! Злобные подстрекатели шныряли в тол-
пе, приговаривая:
— Это виновник голода, он подкуплен королевским двором, пото-
му его и спасают...
Слова “виновник голода” разжигали толпу.
К несчастью, был еще ранний час; ни Лафайета, ни Бийо, — нико-
го из имевших влияние на народ в ратуше не было. Подстрекатели
хорошо знали это.
Крики слились в единый рев.
Организаторы расправы проскользнули в стены ратуши, прошмыг-
нули по лестницам и проникли в тот зал, где находился несчастный
булочник.
Собранные туда соседи Франсуа показали, что с самого начала
117
революции он усерднейшим образом исполнял свои обязанности, го-
товил хлебы по десяти печей ежедневно; когда у его собратьев не
хватало муки, делился с ними, чтобы лучше обеспечить народ; нако-
нец, не ограничиваясь своими печами, он нанимал еще одну у
пирожника, чтобы сушить в ней дрова. Одним словом, все доказывали,
что человек этот заслуживает не расправы, а награды.
Но на площади, на лестницах и теперь уже в зале продолжались
вопли: “Виновник голода!5’ и оголтелые крикуны требовали его
смерти.
В зал вдруг хлынула толпа, разбросала окружавших Франсуа сол-
дат национальной гвардии, отделила его от защитников. Жильбера
прижали к трибуне. Сразу двадцать рук протянулись к Франсуа, тщет-
но просившему помощи. Напрасно Жильбер’отчаянно пытался
пробиться к нему; несчастный исчез в толпе, которая сомкнулась за
ним. Задыхаясь, как тонущий пловец, Франсуа боролся еще миг, но
поток охватил его и пропасть поглотила. Гибель была неизбежна.
Несчастного сбросили с лестницы; когда его вытащили на площадь,
он представлял собой сплошную рану.
Он просил уже не жизни, а смерти...
В мгновение его голову отделили от туловища и подняли на пику.
Подстрекатели, оказавшиеся в это время в зале и на лестницах
ратуши, бросились вон. Всем хотелось увидеть конец зрелища. Голова
на пике! Такого не видали с 6 октября, а теперь уже 21-е.
— Бийо, Бийо! — шептал Жильбер, уходя из зала. — Ты счастлив,
что не в Париже!
.Перейдя Гревскую площадь, он пошел по берегу Сены, тогда как
пика с окровавленной головой и ее ревущая свита перебиралась по
мосту к собору Нотр-Дам... На середине моста Пелетье Жильбера кто-
то тронул за руку.
Жильбер поднял голову и негромко вскрикнул. Хотел заговорить,
но человек, которого он узнал, сунул ему в руку записку, приложил
палец к губам и удалился в сторону епископства. Вероятно, этот чело-
век желал сохранить инкогнито. Но какая-то женщина, взглянув на
него, захлопала в ладоши с криком:
— Э, да это наш Мирабо!
— Да здравствует Мирабо! — крикнуло сразу пятьсот голосов.
—- Да здравствует защитник народа! Оратор-патриот!
Хвост кортежа, который следовал за головой бедного Франсуа,
отделился от общей массы и последовал за Мирабо. Толпа проводила
его до епископства с беспрерывными здравицами.
Действительно, это был Мирабо. Он передал записку Жильберу,
заранее начертанную на прилавке в винном погребке. Он собирался
переслать ее доктору домой, когда увидел Жильбера перед собой.
118
XXVI
Выгода, которую можно извлечь
из отрубленной головы
Жильбер быстро прочел записку, затем медленно ее перечитал,
спрятал в карман жилета и, позвав фиакр, велел ехать в
Тюильри.
Все ворота там были на запоре, караул усилен по приказанию
Лафайета. Узнав о волнении в Париже, маркиз прежде всего поза-
ботился о безопасности короля и королевы, а уж тогда отправился на
место беспорядков.
Едва Жильбер вошел во дворец, его встретила мадам Кампань и
провела к королеве.
Увидев Жильбера, королева вскрикнула. Платье и жабо доктора
были изорваны в борьбе за несчастного Франсуа, рубашка местами
забрызгана кровью.
— Простите, ваше величество, что являюсь перед вами в таком
виде, но я не мог заставлять ваше величество ждать меня дольше.
— А что тот несчастный?
— Погиб, государыня! Убит. Растерзан на части.
— По крайней мере он виноват?
— Совершенно невиновен, государыня.
— Вот плоды вашей революции! Начали резать знать, гвардию,
откупщиков, теперь режут друг друга. Будут наказаны подстрекатели,
непосредственные убийцы?
— Постараемся. Но лучше предупреждать убийства, нежели нака-
зывать.
— Боже правый! Да как достичь этого? Король и я ничего не жела-
ем лучшего.
— Все эти несчастья происходят от недоверия народа к власти, к
тем, кто правит, ваше величество. Поставьте во главе правления лю-
дей, которым народ верит, и ничего подобного не случится.
— А, понимаю. Мирабо, Лафайет... Так?
— Я надеялся, что ваше величество прислали за мной, с тем чтобы
сообщить о согласии короля на мое предложение.
— Вы, доктор, решительно ошибаетесь. Впрочем, не вы один. Вы
полагаете, что я могу влиять на короля. На короля влияет принцесса
Елизавета, а не я. Доказательство тому: вчера он отправил графа де
Шарни, который состоит на службе при мне, и не счел нужным со-
общить куда и зачем.
— Однако же, если вашему величеству угодно будет превозмочь
свою антипатию к Мирабо, я уверен, что король согласится.
— Прежде всего, господин Жильбер, — задала встречный вопрос
королева, — скажите: есть ли у меня основания не любить Мирабо?
— В политике, государыня, не должно быть симпатий и антипатий.
Политики должны руководствоваться принципами и расчетами.
— Скажите, доктор, могу ли я довериться человеку, который
119
устроил волнения пятого и шестого октября? Могу я вступить в союз с
тем, кто оскорбил меня публично, с трибуны?
~ Поверьте, государыня, Мирабо нисколько не виноват в со-
бытиях пятого и шестого октября. Виной голод, нужда, бедность. Из-за
этого началось волнение днем, а могущественная рука, таинственная
и ужасная, направляла его ночью... Быть может, настанет день, когда
я буду в состоянии бороться, защищать вас от этой мрачной силы,
преследующей не только вас, но всех коронованных особ, колеблющей
трон не только Франции, ио и все троны земного шара! Мирабо не
виновен в этой ужасной последовательности; это так же несомненно,
как то, что я готов повергнуть к стопам ваших величеств свою жизнь.
Мирабо извещен был в собрании, как и другие, может, немного раньше
других запиской, что народ идет в Версаль.
— И вы станете опровергать, что он публично оскорблял меня с
трибуны?
— Государыня, Мирабо знает себе цену. Ею чрезвычайно обижа-
ет, что царственные особы упорно отказываются прибегнуть к его
помощи. Только для того, чтобы обратить на себя ваше внимание,
Мирабо готов оскорблять. Ему лучше, если дочь великой Марии-Те-
резии, королева и женщина, взглянет на него с гневом, нежели совсем
не станет смотреть,
— Стало быть, вы думаете, что Мирабо будет согласен перейти на
нашу сторону?
— Мирабо и так целиком принадлежит вам, ваше величество.
— Но ведь он сейчас сторонник герцога Орлеанского! Нельзя
принадлежать одновременно всем партиям!
— В этом ваше заблуждение, государыня.
— Так что, Мирабо не за герцога? — настаивала королева.
— Ваше величество, узнав, что, боясь Лафайета, герцог уехал в
Америку, Мирабо сказал, комкая записку уведомлявшего его об этом
господина Лозена: “Думают, будто я принадлежу партии этого челове-
ка; да я не взял бы его себе в лакеи”.
— Что ж, это меня несколько примиряет с ним, — сказала короле-
ва, пытаясь улыбнуться. — Если бы я была уверена, что можно
действительно положиться на Мирабо...
— Тогда?..
— Может быть, я не стала бы отстраняться от него так, как ко-
роль.
™ Государыня, на другой дець после возвращения королевской
фамилии из Версаля в Париж я встретил Мирабо...
— Упоенного своим триумфом...
— Приведенного в ужас опасностями, которым вы подвергались и
которые еще могут вас ожидать.
— Вы в этом уверены? — сказала королева.
Угодно вашему величеству, чтобы я повторил его слова?
— Сделайте одолжение.
120
•— Извольте, ваше величество. Они врезались мне в память, тем
более что я надеялся в подходящий момент повторить их вашему
величеству. Он сказал: “Если у вас есть хоть какой-нибудь доступ к
королю и королеве, непременно убедите их, что они и Франция
погибли, если королевская семья не покинет Париж. Я все больше убеж-
даюсь в этом. Можете вы их уверить, что следует положиться на меня?”
Королева задумалась.
— Мирабо полагает, что мы должны оставить Францию?
— Во всяком случае, тогда он так думал.
— А теперь? Иначе?
— Кажется, судя по записке, которую я получил от него полчаса
тому назад.
— Можно видеть эту записку?
— Она и предназначена вашему величеству.
Жильбер вынул записку из кармана жилета.
— Простите, ваше величество, она написана на обрывке бумаги,
на прилавке в винном погребке.
— О,, не беспокойтесь. И бумага, и пюпитр вполне соответствуют
нынешнему уровню политики.
Она прочла следующее:
"Сегодняшнее событие изменяет порядок вещей.
Можно извлечь большие выгоды из этой отрубленной головы.
Национальное Собрание перепугается и потребует Марциально-
го закона.
Мирабо может поддержать и заставить вотировать Марциаль-
ный закон.
Мирабо может поддержать заявление, что спасение заключает-
ся единственно в восстановлении исполнительной власти.
Мирабо может атаковать Неккера по вопросу о продовольствии
и низвергнуть его.
Вместо министерства Неккера нужно образовать министерст-
во Лафайета и Мирабо. Тогда Мирабо отвечает за все99.
— Но записка без подписи, — сказала королева.
— Я уже сказал вашему величеству, что Мирабо вручил мне ее
лично.
— Что вы об этом думаете?
— Думаю, что Мирабо прав. Предлагаемый мной союз один может
спасти Францию.
— Хорошо! Пусть Мирабо передаст мне через вас записку о проек-
те министерства, я покажу ее королю и поддержу предложение.
— Следовательно, можно надеяться, — сказал доктор, — если
падение Неккера станет неизбежным, взамен его будут благосклонно
приняты министерства Лафайета и Мирабо?
— Что касается меня, — ответила королева, — то я докажу,что для
блага государства готова преодолеть личную неприязнь. Но — не руча-
юсь за короля.
121
— Не поможет ли нам в этом деле граф Прованский? — спросил
Жильбер.
— Думаю, у графа Прованского свои планы, которые помешают
ему помогать другим, — дипломатично ответила королева.
— Вам, государыня, известны планы графа Прованского?
— Полагаю, он придерживается мнения, что королю следует
уехать из Франции.
— Ваше величество уполномочиваете меня известить Мирабо, что
ему нужно представить служебную записку и проект своего министер-
ства?
— Предоставляю вам, господин Жильбер, самому судить, в какой
мере можно быть откровенным с человеком, который только со вчераш-
него дня считается вашим другом и завтра же вновь может сделаться
вашим врагом.
— В этом смысле, государыня, положитесь на меня. Главное — не
терять времени. Обстоятельства слишком сложны. Позвольте мне
отправиться в Собрание, я постараюсь увидеться с Мирабо, и через два
часа ваше величество получите ответ.
Вскоре Жильбер был уже в Национальном Собрании.
Там всех взволновало преступление, совершенное у его дверей,
убийство человека, который некоторым образом входил в его обслугу.
Депутаты бродили от трибуны к скамьям, от скамей в коридоры.
Только Мирабо оставался на одном месте и ждал, устремив взор на
трибуну.
Его львиная физиономия просветлела при виде Жильбера. Доктор
сделал ему знак, на который Мирабо ответил кивком.
Вырвав листок из записной книжки, доктор написал:
“Предложения Ваши приняты если не обеими сторонами, то
наиболее влиятельной. Требуют записку завтра, проект министер-
ства— сегодня. Постарайтесь возвратить силу исполнительной
власти, тогда исполнительная власть будет на Вас рассчиты-
вать".
Сложив бумажку, он надписал: “Господину Мирабо”, и, позвав
служителя, велел отнести записку по адресу.
Жильбер видел с трибуны, как слуга вошел в зал и подал Мирабо
записку.
Тот прочитал ее с таким видимым равнодушием, что находившиеся
рядом депутаты не могли догадаться, до какой степени записка отвеча-
ла самым пламенным его желаниям. Столь же равнодушно он черкнул
на лежавшем подле него полулисте бумаги несколько строк, небрежно
сложил и с видом совершенного безразличия передал слуге со сло-
вами:
— Вручите господину, который вас прислал ко мне.
Жильбер поспешно развернул записку. Сказанное в ней изменило
бы будущность Франции, если бы предложенный Мирабо план был
приведен в исполнение.
122
ВРУЧИТЕ ГОСПОДИНУ, КОТОРЫЙ ВАС ПРИСЛАЛ
В ответе Мирабо значилось:
"Я поговорю. Завтра пришлю записку. Вот требуемый проект,
два или три имени можно переменить. Неккер — первый министр..."
Имя Неккера едва не возбудило у Жильбера сомнения, точно ли
записка от Мирабо.
Но рядом с этим именем, так же как и с другими, в скобках стояли
примечания:
“Неккер — первый министр (надо сделать его настолько же
бессильным, сколько он бездарен, но ради короля поддержать его
популярн ост ь ).
Архиепископ Бордоский — канцлер (предложить ему быть крайне
осторожным в выборе редакторов).
Герцог Лианкур — военный министр (честен, тверд, предан ко-
ролю, это послужит к большой безопасности монарха).
Герцог де Ларошфуко — министр двора и губернатор Парижа
(товарищем ему — Туре).
Граф де ла Марк — морской министр (ему нельзя дать военное
министерство, которое следует предоставить Лианкуру, но ла Марк
верен, с характером, исполнителен).
Епископ Отенский — министр финансов (он заслужил это мес-
то своим предложением касательно духовенства. Товарищем ему —
Лаборд).
Граф Мирабо — член королевского совета. Без департамента
(мелочная совестливость несвоевременна: правительство должно
гласно утвердить, что впредь в числе первых его помощников будут
люди честных правил, с характером, талантливые).
Тарже — мэр Парижа (всегда будет в руках канцелярии).
Лафайет — член совета, маршал Франции, временный гене-
ралиссимус (для преобразования армии).
Манморен — губернатор, герцог и пэр (заплатить его долги).,
Сегюр f в России) при иностранных делах.
Мунъе — библиотекарь короля.
Шапелье — министр общественных работ".
За этой расстановкой следовали вторая и третья:
“У Лафайета:
Министр юстиции — герцог Ларошфуко.
Министр иностранных дел — епископ Отенский.
Министр финансов — Ламбер, Галлер или Кларъер.
Министр морского ведомства...".
"У королевы:
Военный министр или министр морского ведомства - де ла
Марк.
Председатель совета народного просвещения и общественного
образования — аббат Сиейес.
Хранитель государственной печати...".
Эта записка ясно указывала на перемены, которые можно было
124
произвести, нисколько не изменяя сущности дела1. Нетвердый почерк
свидетельствовал о том, что Мирабо, внешне невозмутимый, на самом
деле был весьма взволнован.
Жильбер, изучив его послание, вырвал новый листок из своей
записной книжки и написал:
“Возвращаюсь сейчас же & хозяйке комнат, которые мы предла-
гаем. снять, и передаю ей условия, на которые Вы соглашаетесь
относительно перепланировки дома,
Ответ пришлите на улицу Сент-Оноре, против лавки столяра
Дюпле, и дайте знать о результате сегодняшнего заседания".
Записку Жильбер вручил тому же слуге для передачи Мирабо.
Королева, постоянно жаждавшая движения и эмоций, надеялась
политическими интригами умерить свои сердечные страсти. Она с не-
терпением ждала возвращения Жильбера, а пока слушала рассказ Ве-
бера о страшной развязке утреннего происшествия.
Вебер ступил на мост Нотр-Дам в тот миг, когда на его противопо-
ложном конце показалось кровавое шествие с насаженной на пику
головой булочника Франсуа вместо знамени. Чтобы потешить народ,
голову украсили бумажным колпаком, причесали, побрили.
Бледная молодая женщина, явно беременная, бежала по мосту к
ратуше, пот градом катился с ее лица. Вдруг она остановилась посере-
дине моста, увидев голову.
По мере приближения этой головы лицо несчастной женщины все
более искажала страшная гримаса.
Когда бесновавшаяся процессия подошла ближе, эта женщина ис-
пустила душераздирающий крик, в отчаянии простерла руки и упала
без чувств.
То была жена булочника Франсуа, на шестом месяце беременно-
сти.
Ее подняли и унесли.
— Боже мой? — говорила королева, слушая эти подробности. —
Ужасными событиями ты показываешь рабе Твоей, что есть существа
еще несчастнее, чем она!..
В это время мадам Кампань доложила о докторе Жильбере, и он
сразу же вошел.
Перед ним была не королева, а только женщина, супруга и мать,
подавленная рассказом, который поразил ее до глубины души.
Столь упадочное настроение диктовало королеве скорее предпринять
те меры, которые, по мнению Жильбера, могли положить конец зло-
действам.
Утирая слезы, Мария-Антуанетта приняла из рук Жильбера запи-
ску и, прежде чем читать, сказала Веберу:
1 Заметки эти найдены по смерти Мирабо в его бумагах и изданы г-ном Бокуром.
Они проливают свет на два последних года жизни Мирабо.
125
— Если эта бедная женщина, жена булочника, осталась жива,
приведите ее завтра ко мне. Она точно беременна? Я хочу крестить ее
ребенка»
— Ах, государыня, государыня! вскричал Жильбер. — Отчего
не могут все французы, подобно мне, видеть ваши слезы, слышать ваши
слова!
Королева вздрогнула. Это было то же самое, что сказал ей де
Шарни, правда при менее критических обстоятельствах.
Пробежав глазами проект Мирабо, она предложила Жильберу:
— Оставьте этот документ мне, доктор, я подумаю и завтра дам
ответ,
Мария-Антуанетта была слишком взволнованна, чтобы немедлен-
но принять решение.
Она машинально протянула Жильберу руку, которую тот с неко-
торым удивлением поднес к губам.
Гордая Мария-Антуанетта вела переговоры о министерстве, в сос-
тав которого входили Мирабо и Лафайет, и дала поцеловать руку док-
тору Жильберу. Это свидетельствовало о больших переменах.
В пять часов вечера лакей без ливреи подал Жильберу следующую
записку:
“Заседание было весьма оживленное.
Марциальный закон вотирован.
Бюзо и Робеспьер хотели создать верховный суд.
Я настоял на определении, чтобы преступления против нации
(новоизобретенная формулировка) судились в королевской палате
Шатле, и прямо заявил, что спасение Франции — в усилении коро-
левской власти. Три четверти собрания встретило мои слова ап-
лодисментами.
У нас 21 октября. Монархия хорошо подвинулась с 6-го числа".
Записка не была подписана, но почерк был тот же, что на проекте
министерских постов.
XXVII
Шатле
тобы понять всю важность победы, одержанной Мирабо, а сле-
довательно и королевской властью, надо объяснить читателям,
что такое Шатле.
Одно из первых решений этого суда послужило поводом к ужас-
ной сцене, какую редко приходилось видеть на Гревской площади в
1790 году; сцена эта касается нашего повествования и непременно
возникнет в нем чуть позже.
С XIII столетия Шатле играло важную историческую роль
судилища и места заключения. Людовик IX дал ему права, которые оно
удерживало в течение пяти столетий.
Другой король, Филипп-Август, занялся строительством. Он воз-
126
вел собор Нотр-Дам, больницы — Троицы, святой Екатерины и святого
Никола Луврского, вымостил булыжником улицы Парижа, которые до
того утопали в грязи и были так смрадны, что, по свидетельствам
летописцев, король не мог сидеть у окна.
Все эти расходы Филипп-Август покрывал из одного источника, ко-
торый его наследники, к сожалению, совсем истощили: это были евреи.
Мания 1189 года не миновала и его.
Мания эта состояла в стремлении освободить Иерусалим от власти
азиатских правителей. Филипп-Август объединился с Ричардом
Львиное Сердце и отправился с ним к святым местам, а чтобы в его
отсутствие добрые парижане не тратили времени даром и от праздности
не вздумали восставать против него, как не раз восставали подданные
и даже сыновья Генриха II Английского, он оставил им занятие и велел
по своем отъезде немедленно приняться за него. Занятие заключалось
в обнесении города новой прочной стеной, настоящей, с башнями и
воротами, стеной XII столетия. Третьей стеной, ограждавшей Париж*
Землемеры, которые однажды при такой работе уже ошиблись в
определении размеров столицы, теперь включили в ее пределы множе-
ство деревушек, которые впоследствии должны были составить части
великого целого.
Как ни бедны были эти деревушки и селения, во всех них действо-
вали свои собственные сеньоральные суды.
Когда эти суды, большей частью противоречившие один другому,
соединились общими границами города, то их взаимная оппозиция
сделалась еще ощутимее, и наконец они пришли к столкновениям, что
произвело страшную путаницу в этой выдающейся столице.
Владелец крепости Венсен, по-видимому больше других тер-
певший урон от подобных столкновений, решился положить им конец.
Владельцем этим был Людовик IX.
Даже маленькие дети воФранции, не говоря ©взрослых, знают, что
Людовик IX, верша суд под знаменитым дубом, вошедшим в пословицу,
действовал скорее не как король, а как феодал. Потому в качестве
короля он приказал в его парижский суд Шатле подавать апелляции на
все дела, решавшиеся маленькими сеньоральными судами.
Судопроизводство Шатле, сделавшись последней инстанцией,
обрело могущественную власть и оставалось высшим судебным
присутствием до той поры, пока не образовался королевский парла-
мент, который объявил, что ему должны передаваться на утверждение
дела, решенные в Шатле.
Национальное Собрание уничтожило парламент.
— Мы его заживо похоронили! — сказал тогда Ламет, выходя с
заседания.
По настоянию Мирабо Шатле снова вступило в свои древние права
и обзавелось новыми. Великим торжеством королевской власти стало
то, что провинности, именуемые преступлениями против нации, окон-
чательно должны решаться королевским судом в Шатле.
127
Первое преступление, поступившее на рассмотрение этого суда,
было убийство Франсуа. На Гревской площади в день обнародования
нового закона повесили двоих несомненных убийц несчастного бу-
лочника — без какого-либо следствия, только на основе общественного
обвинения и показаний свидетелей, подтвердивших факт убийства.
Третий убийца, вербовщик Флер д’Эпин, был по обычному зако-
нодательству лишен всех прав, а затем по приговору суда Шатле
отправился за напарниками висеть.
Оставалось решить еще два дела.
Первое — государственного откупщика Ожара.
Второе — начальника Швейцарского полка Пьера-Виктора Безан-
валя.
Оба принадлежали к партии двора, и поэтому их дела решили
рассматривать в Шатле.
Ожар обвинялся в том, что добывал королеве деньги, которые в
июле партия придворных раздавала войскам, выстроенным на Марсо-
вом поле. Ожара мало кто знал, арест его не произвел большого шума,
поэтому народ не был восстановлен против него, и суд Шатле без
большого скандала его оправдал.
Оставался Безанваль.
Его имя было известно народу с самой дурной стороны.
Он командовал в день взятия Бастилии швейцарцами на Марсовом
поле. Народ помнил, как он стрелял по толпе, и жаждал рассчитаться.
Двор дал Шатле самые решительные указания.
Король и королева ни под каким предлогом не хотели, чтобы Без-
анваля приговорили к какому-либо наказанию.
Их двойной протекции было достаточно для его спасения; но он сам
признал себя виновным, сделав попытку бежать за границу после
взятия Бастилии. Его остановили на полпути оттраницы и вернули в
Париж.
Появление его в зале встретили общим требованием:
— На фонарь Безанваля! Безанваля на виселицу!
— Молчать! — крикнула стража.
С большим трудом порядок восстановили.
В наступившей тишине кто-то из присутствующих закричал
великолепным басом:
— Я требую, чтобы его разрубили на тринадцать кусков и разос-
лали эти кусочки по тринадцати кантонам!
Но невзирая на все показания, способствовавшие обвинению, на
жгучую ненависть части публики, Безанваля оправдали.
Один из слушателей дела, разозленный этими двумя решениями,
написал на клочке бумаги четверостишие, скатал бумагу в шарик и
швырнул президенту.
Президент поднял шарик, развернул и прочитал следующее:
“Судьи, оправдывающие Безанваля,
Оправдают и чуму!
128
Вы, судьи, как промокашки:
Пятна остаются на вас!"
Четверостишие было с подписью. Более того, президент суда, ища
глазами автора, увидел, что тот, стоя на скамейке, жестами старается
привлечь к себе общее внимание. Президент отвел свой взгляд.
Автор стишка, Камил Демулен, был зачинщиком восстания в Па-
ле-Рояле.
Когда все выходили из здания суда, какой-то человек — по одежде
простой буржуа откуда-нибудь из Маре — положил руку на плечо
шедшему радом с ним мужчине, по-видимому из высшего сословия:
— Ну, доктор Жильбер, что вы думаете об этих двух решениях?
Тот, к кому были обращены эти слова, вздрогнул, обернулся и
сразу узнал задавшего вопрос.
— Об этом надо спрашивать не меня, а вас, — ответил доктор. —
Только вам известно прошлое, настоящее и будущее.
— Думаю, — изрек свое пророчество “буржуа”, — что после
оправдания этих двоих виновных беда третьему, невиновному!
— Почему третий будет непременно невиновен и понесет нака-
зание только потому, что окажется в суде после этих двоих.
— По очень простой причине, — ответил предсказатель с иронией. —
В этом мире хорошим людям всегда приходится расплачиваться за
дурных.
— Прощайте, наставник, — сказал Жильбер, подавая руку
Калиостро.
— Отчего прощайте?
— Оттого что у меня есть срочное дело, — с улыбкой ответил
Жильбер.
— Свидание?
— Да.
— С кем? С Мирабо? С Лафайетом? Или с королевой?
Жильбер остановился и беспокойно взглянул на Калиостро.
— Иногда вы приводите меня в ужас, — сказал он.
— Напротив, я должен был вас успокоить.
— Почему?
— Потому что я ваш друг.
— В этом я не сомневаюсь.
— И вот вам доказательство: пойдемте со мной. Вы считаете ваше
дело тайным, а я вам покажу такие его подробности, о которых вы и
сами не знаете.
— Может быть, вы шутите надо мной, может быть, внушаете нечто
при помощи своих чар, но обстоятельства так важны, что, если бы даже
сатана предложил мне сейчас помощь, я бы ее принял, — объяснил
Жильбер. — Готов идти за вами куда угодно.
— О, это недалеко, и место вам знакомо. Вот едет фиакр, возьмем
его! Костюм не позволяет мне ехать в своей карете.
Фиакр подъехал, они сели в него.
5 А. Дюма, т. 19
129
— Куда прикажете? — спросил возница, обращаясь к Калиостро.
— Ты знаешь куда, — сказал Бальзамо, подав знак, знакомый
масонам. Возница посмотрел с изумлением.
— Извините, монсеньор, — ответил он, делая такой же знак, —
я вас не узнал.
— А я, напротив, узнаю, — высокомерно сказал Калиостро, — как
бы многочисленны ни были мои единомышленники. Я знаю всех.
Возница захлопнул дверцу, сел на козлы и рысью покатил по
лабиринту улиц, ведущих от Шатле к Бульварам. Проехав Бастилию,
он остановился на улице Сен-Клод и с почтительной поспешностью
отворил дверцы кареты.
Калиостро предложил Жильберу выйти первым, затем вышел сам
и спросил возницу:
— Нет ли у тебя сообщений?
— Есть, монсеньор, — ответил тот. — Если бы я вас сейчас не
встретил, то вечером непременно зашел бы к вам.
— Говори.
— Это не для непосвященных.
— Этот человек не посторонний.
Жильбер отошел, но не мог удержаться, чтобы не смотреть хоть
искоса и совсем не слушать.
Он видел, что Бальзамо с улыбкой воспринимал сообщение, до его
слуха долетели имена графа Прованского и де Фавра. Когда рассказ
был окончен, Калиостро дал информатору луидор, но тот покачал
головой:
— Брать плату за доставленные сведения запрещено.
— Это за проезд.
— В таком случае благодарю, монсеньор!
И, взяв луидор, он легко вспрыгнул на свое место, хлопнул хлы-
стом и уехал.
— Что же вы не входите, любезный доктор? — сказал Калиостро,
отперев дверь в ограде.
Жильбер вошел.
XXVIII
Опять в доме на улице Сен-Клод
Дом, в который вошел Жильбер, был ему знаком. Он бывал здесь
в ту пору своей жизни, которая оставила болезненный след в его
душе.
В передней их встретил тот же слуга-немец, который встречал
шестнадцать лет назад; он сидел на том же самом месте и был одет в
точно такое же платье, как и прежде. Только комнаты и сами они
заметно постарели.
Фриц —- так звали почтенного лакея — с одного взгляда понял, где
130
его господин намерен принять Жильбера и, быстро растворив две
двери, остановился у третьей, ожидая приказаний.
Третья дверь вела в гостиную.
Калиостро жестом пригласил Жильбера войти и отпустил Фрица,
приказав по-немецки:
— Меня ни для кого нет дома.
Потом, обратясь к Жильберу, добавил:
— Знаю, что вы по-немецки говорите, поэтому распорядился на
этом языке: Фриц тиролец, лучше понимает немецкий, чем фран-
цузский язык. Прошу садиться.
Жильбер с любопытством огляделся. Несколько минут он осматривал
мебель и картины, и каждый предмет в этой гостиной воскресал в его
памяти.
Гостиная была все та же. Восемь картин известных художников
по-прежнему украшали стены; кресла, обитые шелковой вишневой
материей, затканной золотыми цветами, по-прежнему блестели в
полумраке, который создавали тяжелые занавеси на окнах; большой
стол стоял на старом месте, в простенках те же столики были уставлены
тем же севрским фарфором.
Жильбер вздохнул, опустил голову на руки и отдался воспо-
минаниям.
Калиостро смотрел на него, как на Фауста Мефистофель, при
котором немецкий философ имел неосторожность погрузиться в свои
мечты.
— Кажется, любезный доктор, вы узнаете эту гостиную? — раз-
дался резкий голос Калиостро.
— Да, — ответил Жильбер, — она напоминает мне обо всем, чем
я обязан вам.
— Ах, былые движения сердца...
— По правде говоря, — продолжал Жильбер, обращаясь больше к
самому себе, чем к хозяину дома, — вы странный человек. Если бы
просвещенный разум допускал чудеса, о которых поведали нам поэты,
и хроники средних веков, я счел бы вас чародеем вроде Мерлина или
алхимиком — делателем золота, наподобие Никола Фламеля.
— Я чародей для всех других, но не для вас, Жильбер, — возразил
Калиостро. — Вас я никогда не хотел морочить, всегда представлял вам
вещи так, как они есть, и если вам случалось видеть, что по моему зову
являлась истина, несколько принаряженная и приукрашенная, то
лишь потому, что я, истинный сицилиец, люблю эффекты.
— Помните ли, граф, — сказал Жильбер, — как в этой комнате вы
дали сто тысяч экю несчастному, оборванному юнцу, просто так, как я
бы дал нищему одно су?
— Вы упускаете из виду еще более странное обстоятельство, —
серьезно ответил Калиостро. — А именно: этот оборванный юнец
принес мне сто тысяч экю обратно, за вычетом двух луидоров, на
которые купил себе платье.
5*
131
— Поступок этот всего-навсего честен, больше ничего, тогда как
ваш — великолепен, граф!
— А вы полагаете, Жильбер, что поступать великолепно труднее,
нежели поступать честно? Труднее дать сто тысяч экю, обладая
миллионами, или возвратить сто тысяч экю, не имея ни одного су?
— Быть может, и так, — сказал Жильбер.
— Все зависит от состояния духа. В то время я был сражен
величайшим несчастьем, мне ничего не было нужно. Если бы
попросили мою жизнь, я отдал бы ее так же, как отдал сто тысяч экю.
— Значит, и вас не миновали обычные людские несчастья? —
спросил Жильбер.
Калиостро вздохнул.
— Вы сказали о воспоминаниях, которые пробуждает в вас эта
гостиная? — заметил он. — Если бы знали вы, какие воспоминания она
пробуждает во мне!.. Но нет, последние волосы мои поседели бы преж-
де, чем я рассказал все до конца. Поговорим о другом, пускай прошед-
шее мирно спит в своем гробу. Поговорим о настоящем и будущем. Если
вы не против.
— Граф, вы возвращаете меня к действительности, хотя только что
произнесли многозначительное слово “будущее”; произнесли так,
словно будущее целиком зависит от вас и вы можете читать самые
таинственные письмена.
— Что ж, доктор, действительно, в моих руках средства, каких
ни у кого нет. Ничего удивительного, если я вижу дальше, нежели
другие.
— Все это слова, граф.
— А факты, доктор?
— Рассудок отказывается верить в них.
— Вспомните философа, который отказывался верить движению.
Что сделал его противник?
— Стал ходить перед ним... Что же, походите передо мной... Но
лучше — говорите. Я буду слушать.
— Давайте поглядим, доктор, что представляет собой соединенное
министерство.
— Какое соединенное министерство?
— Министерство Мирабо — Лафайета.
— А, до вас дошли слухи, и теперь вы хотите выяснить у меня
факты...
— Доктор, вы воплощенное сомнение! А сомневаетесь вы не пото-
му, что не верите, а потому, что не хотите верить. Итак, рассказать вам
то, что вы и сами отлично знаете? Будь по-вашему. Но я расскажу и о
том, что знаю лучше вас... Несколько дней назад вы говорили королю,
что Мирабо — единственный человек, который может спасти мо-
нархию. Помните, в тот же день, выходя от короля, вы встретились в
дверях с маркизом де Фавра, который входил?
132
— Это доказывает лишь, что он еще не был повешен, граф, —
смеясь, возразил Жильбер.
— Вы нетерпеливы, доктор, но я не знал, что вы еще и жестоки.
Пускай де Фавра, этот бедняга, поживет еще несколько дней, мое
предсказание было сделано шестого октября, а теперь шестое ноября —
прошел только месяц. Дайте душе время выйти из тела, хотя бы столь-
ко, сколько дается официально квартиронанимателю на выезд из
квартиры: три месяца. Но вы заставили меня отклониться от основного
предмета разговора, доктор. Итак, вы говорили королю о Мирабо как о
единственном человеке, способном спасти монархию.
— Я в этом убежден, граф, поэтому и высказал такое мнение.
— Которое и я разделяю, доктор! Но как раз поэтому ваше наме-
рение и не осуществится!
— Не осуществится?
— Конечно. Я не желаю спасения монархии!
— Продолжайте.
— Король, поколебленный всем, что услышал от вас... Извините,
в доказательство того, что мне все известно, я должен начать с более
ранних событий. Король, несколько поколебленный вами, передал все
королеве и, к немалому изумлению поверхностных умов, которым
великая сплетница история громко расскажет то, о чем мы с вами
говорим вполголоса, — королева меньше короля противилась вашему
плану. Она послала за вами, обсуждала с вами эту тему и уполно-
мочила вас переговорить с Мирабо. Верно я излагаю, доктор?
— Должен признать, граф, что до сих пор вы ни на йоту не сбились
с прямого пути.
— Получив подобные полномочия, вы, господин доктор, вышли от
королевы в восхищении, в безусловной уверенности, что своим обра-
щением на путь истинный король и королева обязаны вашей логике,
вашим неотразимым доводам.
Ирония графа вынудила Жильбера невольно закусить губу.
— А чему же еще и кому они обязаны, если не моей логике и не
моим доводам? Изучение человеческого сердца для меня так же важно
и интересно, как и изучение тела. Вы изобрели инструмент, при
помощи которого можно читать в сердцах королей; передайте мне этот
дивный “телескоп” граф, из любви к человечеству!
— От вас у меня нет тайн, доктор. Передаю вам “телескоп”.
Смотрите в него с любого конца, с увеличивающего и уменьшающего...
Королева уступила по двум причинам: во-первых, потому, что накану-
не ее постигла сильнейшая сердечная неудача, а предлагаемая вами
интрига ее развлекла; во-вторых, потому, что королева — женщина.
Ей описывали Мирабо тигром, львом, медведем, а женщина не откажет
себе в удовольствии приручить медведя, тигра или льва, это льстит ее
самолюбию. Королева сказала себе: любопытно привлечь к своим сто-
пам бойца, который меня ненавидит, отплатить ему за то, что оскорб-
133
лял меня с трибуны. Мщение мое в том и будет состоять, что он падет
к моим ногам; если же из этого выйдет что-нибудь путное для Франции
и королевской власти, тем лучше! Понимаете? Франция у нее на вто-
ром плане.
— Вы руководствуетесь гипотезами, граф, а обещали факты!
— Авы, значит, отказываетесь от моего “телескопа”. Ладно, отло-
жим его, обратимся к тому, что можно увидеть невооруженным гла-
зом, к долгам Мирабо например. Для этого не потребуется “телескоп”!
— Граф, вот случай продемонстрировать ваше великодушие!
—- Заплатив долги Мирабо?
— Почему бы и нет? Заплатили же вы долги кардинала де Рогана!
— Не попрекайте меня этой сделкой. Она мне удалась лучше,
нежели что-либо другое.
— А что она вам доставила?
— Дело об ожерелье. Премиленькое было дельце! На таком ус-
ловии я готов заплатить долги и Мирабо. Но в настоящий момент,
знаете ли, он рассчитывает не на меня, а на будущего генералиссимуса
Лафайета, который заставляет его подпрыгивать за жалкими пятью
или десятью тысячами франков и в конце концов не даст их ему.
Мирабо останется в положении собаки, прыгавшей за макаронами.
— О, граф!
— Бедный Мирабо! Как дорого расплачиваться за грехи юности
заставляют глупцы и фаты, когда имеешь сними дело! “Безнравствен-
ный Мирабо!” — говорит граф Прованский. “Мот Мирабо!” — вторит
граф д’Артуа, долги которого были трижды выплачены его братом.
Бедный гениальный Мирабо! Может быть, ты спас бы монархию, но она
не должна быть спасена... “Нищий Мирабо!” —- говорит Мабли. “Су-
масброд Мирабо!” — говорит Пуль. “Разбойник Мирабо!” — добавляет
Гильерми. “Убийца Мирабо!” — уверяет аббат Люри. “Мирабо умер и
похоронен”, — заявляет Дюпор. “Мирабо — оратор, которому больше
свистели, чем аплодировали!” — считает Пелетье. “У Мирабо душев-
ная оспа!” — шипит Шансене. “Мирабо надо сослать на галеры!” —
требует Ламбек. “Повесить Мирабо!” — резюмирует Марат. Умри за-
втра Мирабо, народ проводит его в апофеозе, и все эти пигмеи, на
которых он смотрит сверху вниз, поплетутся за его катафалком с
пением и стенаниями: “Горе Франции, лишившейся своего трибуна!
Горе монархии, лишившейся опоры!”
— Не предсказываете ли вы мне смерть Мирабо? — сказал
Жильбер почти в ужасе.
— Будем искренни, доктор. Неужели вы думаете, что человек, у
которого кипит кровь, усиленно работают сердце и гениальный ум,
проживет долго? Что какие бы ни были гигантские силы у человека, они
неистощимы в вечной борьбе с посредственностью? Дело, предприня-
тое Мирабо, — сизифов труд. Ему прилепили ярлык: “безнравствен-
ный”. Этот ярлык гнетет его, как камень — Сизифа, и каждый раз,
134
когда после неимоверных усилии он думает, что вкатил его на вершину
горы, клеймо ‘‘безнравственный” еще тяжелее обрушивается на его
голову. Что сказали королю, когда он почти согласился с мнением
королевы относительно министерства Мирабо? “Государь, не только
Париж и Франция, но вся Европа возмутится такой безнравственно-
стью...” Да разве Господь создает великих людей по одному образцу,
одинаково со всеми смертными? Великие люди вправе иметь и пороки!
Вы, Жильбер, и еще два-три разумных человека бьетесь изо всех сил,
чтобы сделать Мирабо министром, то есть тем, чем был простак Тюрго,
педант Неккер, фат Калонн, атеист Бриен. И все-таки Мирабо мини-
стром не будет, потому что у него сто тысяч франков долгу и он всеми
осужден за то, что увез у полусумасшедшего старца жену, которая
повесилась из любви к красавцу капитану. Если бы Мирабо был сыном
государственного откупщика, его долги уплатили бы. Вот человеческая
трагикомедия! Как бы я над ней плакал, если бы не рассудил, что лучше
смеяться!
— Что же вы мне подскажете в этом деле? — спросил Жильбер,
надеясь на мудрые выводы Калиостро.
— Я заявляю, — произнес граф пророческим тоном, свойственным
ему одному и не допускающим возражений, — я заявляю, что Мирабо,
гениальный государственный деятель и великий оратор, понапрасну
растратит свою жизнь и почиет, не сделавшись тем, чем мог бы стать
почти каждый, то есть министром. Ах, Жильбер, посредственность —
славная защита от всех катаклизмов.
— Стало быть, король воспротивится? — спросил Жильбер.
— Как можно! Тогда ему придется иметь дело с королевой, которой
он почти дал слово. Политика короля заключается в слове “почти”: он
почти философ, почти пользуется популярностью, почти хитер, когда
следует советам брата. Отправляйтесь завтра в Собрание: увидите, что
там произойдет.
— А не можете вы сказать мне это заранее?
— И лишить вас удовольствия от сюрприза?
— До завтра долго ждать.
— Ну, тогда поступим разумнее. Сейчас пять часов, через час
откроется клуб якобинцев. Это птицы ночные, вы ведь, кажется, при-
надлежите к их партии?
— Нет. Камилл Демулен и Жорж Дантон приняли меня в кордель-
еры.
— Общество якобинцев хорошо организованно, — продолжал
граф, — и вы не унизите себя, участвуя в нем. Мы с вами вместе
отобедаем, затем возьмем фиакр, он отвезет нас на улицу Сент-Оноре.
Вы выйдете, многому научившись. И вы будете предупреждены за
полсуток и сможете приготовиться к удару и отразить его.
— Вы обедаете в пять часов? — спросил Жильбер.
— Ровно в пять. Я во всем иду впереди. Через десять лет во Фран-
135
ции будут есть лишь дважды в день: в десять утра завтракать и в шесть
вечера обедать»
— Кто же произведет такую перемену?
— Голод, мой милый.
— Право, вы пророк зловещий.
— Нисколько, предсказываю вам хороший обед.
— У вас будут гости?
— Я совершенно один, но вам известен гастрономический афоризм
древности: “Лукулл обедает у Лукулла”.
— Кушать подано! — возвестил слуга, распахивая двери в ярко
освещенную столовую, посреди которой стоял роскошно сервирован-
ный стол.
— Пойдемте, господин пифагориец, — сказал Калиостро, беря под
руку Жильбера. — Стоит ли менять привычки?
Жильбер последовал за чародеем, увлеченный его речью, а может
быть, и надеждой кое-что выяснить.
XXIX
Клуб якобинцев
ерез два часа карета без гербов и ливрейного лакея остановилась
у паперти церкви Сен-Рош, фасад которой тогда еще не был
изувечен ядрами 18 вандемьера.
Из кареты вышли двое в черном. При желтоватом свете фона-
рей, прорезывавшем туман улицы Сент-Оноре, они по правой стороне
дошли до маленькой двери монастыря якобинцев.
Эти двое были доктор Жильбер и граф Калиостро, или банкир
Цанноне, как он себя тогда называл. Они остановились перед малень-
кой дверью.
— Хотите войти в церковный зал или занять место на хорах? —
спросил граф Жильбера.
— Полагаю, что в зал допускаются только члены общества.
— Но разве я не член всех обществ? — засмеялся Калиостро. — А
со мной и мои друзья? Вот вам билет, стоит сказать слово, и вас впустят.
— Нас как посторонних попросят выйти вон.
— Любезный доктор, вам, наверное, неизвестно, что в обществе
якобинцев, основанном три месяца назад, сейчас уже почти шестьдесят
тысяч членов, а спустя год будет четыреста тысяч. Кроме того, настоя-
щий Великий Восток1, центр всех тайных обществ, именно здесь, а не
у дурака Фоше, как многие предполагают. Если вы не имеете права
1 Название самого обширного масонского общества.
136
КЛУБ ЯКОБИНЦЕВ
войти сюда как якобинец, то всегда получите здесь место как розен-
крейцер \
— Нет уж* я пройду на хоры, — решил Жильбер, — сверху лучше
видны собравшиеся. Если там окажутся неизвестные мне нынешние
или завтрашние знаменитости, вы мне их укажете.
— На хоры так на хоры, — согласился Калиостро и, повернув,
пошел по деревянной лестнице.
Подойдя к первой трибуне, Калиостро сделал знак двум лицам,
сидевшим впереди, и вполголоса что-то сказал. Оба тотчас встали и
удалились, будто были заранее предупреждены и берегли для него эти
места. Граф и доктор сели.
Заседание еще не открывалось. Члены собрания рассыпались по
церкви, одни группами беседовали, другие прохаживались или стояли,
привалившись к массивным колоннам. В полумраке ёдва различались
лица, но легко было заметить, что большинство здесь аристократы:
шитье на мундирах так и сверкало то тут, то там.
Людям низшего круга предназначалась зала внизу. Она открыва-
лась в другие часы, чтобы простолюдины и аристократы не собирались
одновременно. Братство якобинцев взяло на себя обязанность объяс-
нять своим членам законы и права человека.
В общество якобинцев входили военные и аристократы, литерато-
ры и артисты. Из литераторов тут были: Лагарп — автор “Мелани”;
Шенье — автор “Карла IX”; Андре — автор “Ветреников”, который в
тридцать лет подавал те же надежды, что в семьдесят, и умер, не
оправдав ожиданий; Седен — бывший гранильщик драгоценных кам-
ней, протеже королевы, пылкий роялист, как, впрочем, большинство
вступивших в это общество: Шамфор — увенчанный лаврами поэт,
экс-секретарь принца Конде, чтец принцессы Елизаветы; Шодерло де
Лакло — автор “Опасных связей”, приверженец герцога Орлеанского
и его представитель в Национальном Собрании; ему поручено было
напоминать о себе друзьям Орлеана или заставлять его врагов забывать
о герцоге, смотря по обстоятельствам. Тут были артист Тальма, Лафай-
ет, Ламет, Дюпор, Сиейес, Туре, Шапельо, Рабо-Сен-Этьен, Ланжи-
не, Монлозье... С дерзким взглядом и надменно поднятой головой —
депутат Гренобля Барнав, которого посредственные умы считали со-
перником Мирабо, но которого Мирабо уничтожал каждый раз, как
только тот задумывал восстать против него.
Обведя взглядом это блестящее собрание, Жильбер узнал каждого.
Никто не внушал ему особых надежд, но все же такое сборище рояли-
стов ободряло.
— Как вы думаете, — обратился он к Калиостро, — кто из них на
деле враг монархии?
1 Розенкрейцеры — члены мистического общества, наподобие масонского.
138
— С чьей точки зрения — всеобщей, вашей, моей, Неккера, аббата
Морни?..
— Конечно, с вашей, чародея.
— Ну, здесь таких двое.
— О, это совсем немного — двое из четырехсот!
— Однако же достаточно, если один из них убьет Людовика Шест-
надцатого, а другой — его наследника.
Жильбера покоробило.
— О, о! —- пробормотал он. — Выходит, здесь и будущий Брут, и
будущий Цезарь?
— Не больше не меньше, дорогой доктор.
— Покажете мне их, граф? — спросил Жильбер недоверчиво.
— О, апостол с глазами, закрытыми чешуей! — посочувствовал
ему Калиостро. — Я сделаю лучше: я вам дам потрогать их рукой.
С которого начать?
— Я чрезвычайно уважаю хронологию. С того, кто свергнет Лю-
довика с престола. Начнем с Брута.
— Знаете, — сказал Калиостро, охваченный внезапным вдохно-
вением, — люди никогда не действуют одинаково, хотя цель их бывает
одна и та же. Наш Брут не походит на древнего.
— Тем любопытнее его увидеть.
— Смотрите, — сказал Калиостро, — вот он!
И указал рукой на человека, облокотившегося на кафедру. Этот
Брут сидел в тени, лишь голова его была освещена. Иссиня-бледная
голова, как отрубленные головы, которые во времена древних казней
прибивались к трибуне, с которой выступали ораторы.
Жили, казалось, только глаза. Они источали ненависть, смешан-
ную с презрением. То был взгляд ехидны, сознающей, что в ее зубах
содержится смертельный яд. Этот Брут внимательно слушал шумного,
многословного Барнава.
— Это голова не Брута и не Кромвеля, — поделился своим впечат-
лением Жильбер.
— Но, может быть, Кассия, — ответил Калиостро. — Помните,
друг мой, что сказал Цезарь: “Я не опасаюсь толстяков, которые про-
водят дни за едой, а ночи в оргиях. Я боюсь сухощавых-мечтателей с
бледными лицами”.
— Тот, кого вы мне указали, совершенно подходит к типу сухоща-
вых мечтателей.
— Вы его знаете? — спросил Калиостро.
— Конечно, — ответил Жильбер, — это член Национального Со-
брания, один из самых утомительных ораторов левого крыла, которого
никто не слушает, когда он говорит; адвокат из Арраса Максимилиан
Робеспьер, не так ли?
— Совершенно верно. Ну, всмотритесь внимательнее в эту голову.
Что вы в ней видите?
139
— Граф, я не Лафатер.
— Но вы его ученик.
— Я вижу ненависть посредственности к гению.
— Вы о нем судите как многие... Да, голос его слаб, лицо худосочно
и уныло, лоб обтянут желтой кожей, глаза стеклянные, с зеленоватым
блеском, который мелькнет и тотчас угасает. Подобная физиономия и
неизменно поношенное, оливкового цвета, платье, всегда аккуратно
вычищенное, не могут производить эффект в Собрании, привыкшем к
львиной наружности Мирабо, к дерзкому самодовольству Варнава,
остроумным возражениям аббата Мори, горячей речи Казалеса, логике
Сиейеса... Но этого человека не станут упрекать, как Мирабо, в без-
нравственности. Это человек принципов, он не отступит от своих
правил, а если и нарушит закон, то для того, чтобы уничтожить старые
статьи во имя новых.
— Объясните же мне, пожалуйста, что такое Робеспьер?
— “Что такое Кромвель?” — спросил граф Стаффорд, перед тем
как протектор отрубил ему голову.
— “Просто пивовар”, — ответили ему.
— Не хотите ли этим сказать, что и моя голова подвергается той
опасности, какой подвергалась голова сэра Томаса Вентворта? —
спросил Жильбер, тщетно пробуя улыбнуться.
— Почем знать! — ответил Калиостро.
— Тем более я должен собрать о нем сведения, — сказал Жильбер.
— Что такое Робеспьер? — продолжал граф. — Этого, быть может,
во Франции никто, кроме меня, не знает. Я люблю выяснять, откуда
берутся избранники судьбы, это помогает мне определить, куда они
деваются. Робеспьеры — уроженцы Ирландии. Возможно, предки их
принадлежали к тем ирландским колонистам, которые в шестнадцатом
веке населили семинарии и монастыри наших северных берегов.
Иезуитское воспитание сделало из них умственных борцов. Ветвь этой
фамилии, как раз та, от которой происходит Максимилиан Робеспьер,
поселилась в Аррасе, в одном из главных центров дворянства и духо-
венства. В городе было два властителя: аббат де Сент-Васт и епископ
Аррасский, дворец которого затенял полгорода. В тысяча семьсот пять-
десят шестом году в Аррасе появился на свет тот, которого вы сейчас
видите. Я вам коротко расскажу, что он делал ребенком, что молодым
человеком и что делает теперь; а что он сделает после, я уже сказал.
Их было четверо у отца. Отец был адвокатом в аррасских судах.
Лишившись жены, он впал в такую тоску, что бросил дела и отправился
путешествовать, чтобы отвлечься. Из этого путешествия он не воз-
вратился. Максимилиан — старший из его детей. Одиннадцати лет он
стал главой семейства. И странное дело, ребенок понял всю серьезность
своего положения и превратился в зрелого человека. В двадцать четыре
часа он стал тем, что представляет собой и сейчас, на лице его порой
появляется улыбка, в сердце — никогда. Он был лучшим учеником
140
коллегии, аббат Сент-Васт выхлопотал ему стипендию. Он приехал в
Париж с рекомендацией к канонику Нотр-Дам; через год каноник
умер. Почти в то же время в Аррасе умерла младшая сестра Робеспьера.
Влияние иезуитов, изгнанных из Франции, еще бросало свою тень на
стены коллегии Людовика Великого. Вам известно это здание, в нем
воспитывается ваш Себастьян. Воздух дворов коллегии, мрачных и
глубоких, как дворы Бастилии, лишает румянца свежие детские
личики. Робеспьер, от природы бледный, сделался там бледно-зеле-
ным. Другие дети иногда выходили из коллегии, у них были воскресные
дни и праздники; для сирот же стипендиатов, не имевших покровите-
лей, все дни были одинаковы. В то время как их маленькие одно-
кашники дышали озоном семьи, Робеспьер вдыхал смрад одиночества,
грусти и скуки, вредные элементы, зажигающие в сердцах зависть и
ненависть и убивающие цвет души. От этого дыхания ребенок зачах и
сделался вялым молодым человеком. Со временем не поверят, что
существует портрет Максимилиана Робеспьера, написанный, когда
ему было двадцать четыре года. Одна рука его держит розу, другая
прижата к груди, и внизу надпись:
Все для подруги,
Жильбер еще раз взглянул на Робеспьера и грустно улыбнулся.
— Когда Робеспьер избрал себе этот девиз и велел нарисовать себя
с розой в руке, он был влюблен, — продолжал Калиостро. — Девушка
клялась любить его вечно, и Робеспьер поклялся, твердо намеренный
не изменять клятве. Но отправился на три месяца в путешествие, а
возвратясь, нашел любимую девушку замужем. Аббат Сент-Васт про-
должал покровительствовать ему, стипендию коллегии Людовика
Великого перевел на его брата Огюста, а Максимилиану предоставил
место судьи в уголовной палате. Судили убийцу и приговорили к смер-
тной казни; Робеспьер был в числе троих судей, подписавших приговор,
и после так мучился сознанием, что содействовал смерти человека, что
подал в отставку. Но надо было жить и кормить сестру. Он сделался
адвокатом. Только успел записаться в адвокатуру, как крестьяне
обратились к нему с просьбой вести их процесс против епископа Аррас-
ского. Крестьяне были правы. Рассмотрев дело, Робеспьер в этом
убедился, хорошо повел процесс и выиграл его. Его выбрали в
Национальное Собрание. Там он очутился между могущественной не-
навистью и глубоким презрением, духовенство его ненавидело за то,
что он осмелился вести процесс против архиепископа, а дворянство
д’Артуа презирало в нем чиновника, воспитанного благотворительно-
стью.
— Что же он делал до сих пор?
— Почти что ничего для других, но для меня много. Если бы его
бедность не соответствовала моим планам, я завтра же дал бы ему
миллион.
— Повторяю вопрос: что же он делал?
141
— Помните тот день, когда духовенство лицемерно явилось в Со-
брание просить среднее сословие о возобновлении занятий, на которые
король наложил свое вето?
— Помню.
— Ну так перечитайте речь, произнесенную в тот день маленьким
адвокатом из Арраса. Посмотрите, не обещают ли обширную будущ-
ность его резкость и горячность, вместе вылившиеся в красноречие?
— Ас того времени?
— Нам снова придется вернуться в май. Пятого мая Майар, депутат
женщин Парижа, явился в Национальное Собрание и произнес речь.
Все члены Собрания промолчали, только маленький адвокат из Арраса
высказался, причем резко и смело. Все потенциальные защитники на-
рода молчали, а он два раза вставал со своего места, первый раз под
общий шум, второй — в безмолвной тишине и поддержал Майара,
который, между прочим, говорил о голоде и просил хлеба для парижа-
нок.
— Да, — задумчиво произнес Жильбер, — это уже серьезнее. Но
может быть, он изменится?
— Дорогой доктор! Вы не знаете Неподкупного, как его когда-
нибудь назовут. Да и кто же станет подкупать адвоката, над которым
все смеются?.. Теперь слушайте внимательно, Жильбер. Он станет
бичом! Несчастьем Национального Собрания, он, которым они пока
забавляются! Якобинцы из дворян убеждены, что Робеспьер создан для
того, чтобы быть общим посмешищем. Иногда в многолюдных соб-
раниях становится скучно и хочется рассеять эту скуку за счет какого-
нибудь глупца. Ламет, Казалес, Мори, Барнав, Дюпор считают Робес-
пьера дураком. Друзья, усмехаясь, за его спиной предают его; враги
освистывают, откровенно потешаясь. Когда он говорит, говорят все.
Когда он возвышает голос, все кричат. Когда он заканчивает речь, в
которой защищал чьи-нибудь права или какой-нибудь принцип и кото-
рую никто не слушал, по его поводу позволяют иронизировать самые
малозначащие депутаты. Один только деятель понимает Робеспьера,
один только догадывается, что он такое. Кто это — отгадайте? Мирабо!
“Этот человек пойдет далеко, — говорил мне Мирабо третьего дня, —
он верит в то, что говорит”, — а это, разумеется, Мирабо кажется стран-
ным.
— Но я читал речи Робеспьера и нахожу их посредственными и
плоскими, — заметил Жильбер.
— А я и не называю его Демосфеном или Цицероном, Мираба или
Барнавом. Нет, это просто господин Робеспьер. С его речами и в типо-
графиях обходятся так же бесцеремонно, как и в Собрании. Когда он на
трибуне, его перебивают, а его труды искажают в типографиях. Жур-
налисты даже не называют его Робеспьером, они не интересовались его
именем, они пишут: М.Р. или просто Р. Только Бог да, может быть, я
знаем, сколько желчи в этой тощей груди, сколько вихрей в этом неглу-
боком мозгу. Он полон ощущением собственной неполноценности, он не
142
может перенести все эти оскорбления, все обиды. Освистаннный оратор,
он живет без каких-либо увлечений, без семьи, в холодной, пустой ком-
нате в печальной квартире на улице Сентонж, прозябая на жалованье
депутата. Он одинок так же, как и раньше был одинок в сырых дворах
коллегии Святого Людовика. Прежде на лице еще оставались следы мо-
лодости и доброты, посмотрите, как он высох за последний год! Голова
стала похожа на высушенные головы аборигенов, которые, взяв из
дикарских погребений Океании, привозят капитаны Кук и Лаперуз. Он
безвылазно сидит в клубе якобинцев, от переживаний и нервозности
страдает кровотечениями, уже несколько раз терял сознание...Вы мате-
матик, Жильбер, но держу пари, вы не сможете вычислить, во сколько
раз кровь Робеспьера отольется аристократии, презирающей его, и коро-
лю, который не желает его знать.
— Однако зачем он торчит в клубе якобинцев?
— Затем что только здесь его слушают. Якобинцы, любезный док-
тор, это дитя-Минотавр: пока сосет молоко, но через некоторое время
будет пожирать народ. А Робеспьер — ярко выраженный тип якобинца.
Отражение общества, не больше не меньше, и щаг в шаг идет с ним, не
отставая и не опережая. Я обещал вам показать машинку, над которой
теперь трудятся якобинцы и которая сможет рубить две головы в мину-
ту. Так вот, больше всех работы этой машине задаст маленький адвокат
из Арраса Робеспьер!
— Право, граф, вы вселяете ужас. Если ваш Цезарь уравновесит
хоть немного вашего Брута, я забуду, зачем сюда пришел... Кстати,
куда девался наш Цезарь?
— Взгляните, вон там... Это и есть Цезарь. Разговаривает с еще не
знакомым ему человеком, который впоследствии возымеет огромное
влияние на его судьбу. Человека этого зовут Баррас. Не забудьте имя
— Баррас. При случае вспомните!
— Не знаю, насколько верно вы пророчествуете, граф, — сказал
Жильбер, — но, во всяком случае, типы вы характеризуете блестяще.
У вашего Цезаря темечко создано для короны. Вот только глаза —
никак не могу уловить их выражение...
— Потому что их взор обращен внутрь самого себя. Такие глаза,
доктор, предвидят будущее.
— Что же он говорит Баррасу?
— Что если бы он, Цезарь, защищал Бастилию, народу не удалось
бы ее взять.
— Выходит, он не патриот?
— Подобные люди не стремятся быть ничем, пока не сделаются
всем.
— Следовательно, вы разделяете мнение многих об этом малень-
ком подпоручике?
— Запомните, Жильбер, — сказал Калиостро. — Как верно то, что
Робеспьер восстановит эшафот Карла Первого, так несомненно и то,
что этот человек, — он кивнул в сторону невысокого корсиканца с
плоскими волосами, — восстановит трон Карла Великого.
143
— Значит, борьба за свободу бесполезна?
— Один из них для св*
ды сделает троном столько же, сколько
другой — эшафотом.
— Значит, этот маленький офицер — Тит, Марк Аврелий, да что
там — Бог, явившийся утешить людей нашего железного века?
— Нет, это Александр, Ганнибал. Для войны он родился, война его
вырастит, война и погубит. Я предлагал вам прикинуть, во что обой-
дется дворянству и духовенству кровь Робеспьера. Сплюсуйте кровь
дворянства и духовенства, несколько раз перемножьте — и все равно
не вычислите объем реки, озера, моря крови, которое пролито
будет этим маленьким Цезарем и армией в его трехдневных битвах,
в которых будет по полтораста тысяч пушечных выстрелов...
— Но к какому же итогу приведет весь этот шум, дым, хаос?
— К какому всегда приходит жизнь, Жильбер. Ветхий мир будет
погребен, а наши дети увидят рождение нового мира. Этот подпоручик
даст свое имя нашему веку, как дал его своему Людовик Четырнадца-
тый.
— Как же зовут этого Цезаря? — спросил Жильбер, пораженный
уверенным тоном Калиостро.
— Пока он еще зовется Бонапартом, — ответил предсказатель, —
но настанет время, когда его будут называть Наполеоном Первым.
Жильбер погрузился в глубокие размышления и даже не заметил,
как открылось заседание и на трибуну взошел первый оратор.
Минул час. Ни шум собрания, ни громкие речи выступавших не
могли отвлечь Жильбера от его раздумий. Вдруг он почувствовал
сильную руку на своем плече.
Доктор обернулся. Калиостро не было, руку на плечо положил
Мирабо. Во взгляде его бурлили гнев и тревога.
— Ну что? — спросил Мирабо.
— А что? — переспросил Жильбер.
— А то, что нами играют, нас предают! Двор меня не желает! Вас
считает одураченным, а меня просто глупцом.
— Не понимаю, граф.
— Так вы что же, ничего не знаете?
— О чем именно, граф?
-* О решении!.. Завтра в ответ на мое сегодняшнее предложение,
чтобы при прениях Национального Собрания присутствовали мини-
стры, трое друзей короля будут просить, чтобы в течение всей сессии
ни один член Национального Собрания не назначался в министры.
Комбинация, с таким трудом устроенная, рушится из-за каприза Лю-
довика Шестнадцатого. Но я им отплачу! Они могут одним дуновением
опрокидывать министерства? Я могу покачнуть трон.
— Но все же вы остаетесь в Собрании и станете бороться до конца?
— Я остаюсь в Собрании и стану бороться до конца! Я не из тех,
кого погребают под развалинами.
И Мирабо ушел.
Действительно, на следующий день по предложению Ланжине,
144
... В ДВЕРЯХ ПОЯВИЛСЯ ЛАФАЙЕТ
несмотря на все усилия Мирабо, чей гений развернулся во всем блеске,
Национальное Собрание большинством голосов постановило, “чтобы
ни один его депутат не мог стать министром в течение всего времени,
пока продолжается сессия”»
Когда постановление было вотировано, Мирабо закричал: “Пред-
лагаю оговорку, которая ничего не изменит в вашем постановлении!
Вот она: “Вседепутаты Собрания могут стать министрами, кроме графа
Мирабо!”
Озадаченные этой дерзостью, депутаты переглянулись» Во-
царилось молчание. Мирабо сошел с трибуны той же поступью, которой
некогда подошел к де Брезе со словами: “Мы собраны здесь волею
народа и выйдем отсюда только со штыками в животе!”
И вышел из зала.
Поражение Мирабо выглядело победой.
Жильбер, оставаясь дома, думал все больше о предсказаниях
Калиостро, еще не веря им, но не в силах забыть. Настоящее казалось
ему ничтожным перед будущим.
Читатели спросят, как я, скромный историк, объясняю предска-
зания Калиостро о Робеспьере и Наполеоне?
Пусть сначала мне объяснят предсказания девицы Жозефины Ле-
норман.
Мы на каждом шагу сталкиваемся с необъяснимыми явлениями.
Кто не в состоянии их объяснить и не хочет верить, тому остается лишь
недоумевать.
ххх
Мец и Париж
Как предсказал Калиостро и подтвердил Мирабо, король про-
валил все планы Жильбера.
Королева участвовала в переговорах с Мирабо скорее от доса-
ды, вызванной сердечными неудачами, и из женского любо-
пытства, нежели из политических видов. Теперь она без большого
сожаления наблюдала крах конституционного проекта, жестоко
ранившего ее самолюбие.
А политика короля заключалась в том, чтобы выигрывать время и
пользоваться обстоятельствами. Он думал в основном о бегстве. Уехать
из Парижа, укрыться в какой-нибудь крепости — вот что занимало его
мысли.
Этот план настойчиво поддерживали де Фавра и де Шарни. Оливье
де Шарни прибыл в Мец через два дня после выезда из Парижа. Он
сразу передал де Буйе письмо короля.
Приезд де Шарни и письмо короля изменяли все планы де Буйе.
Он только что получил предложение от императрицы Екатерины пос-
тупить на службу в русскую армию и собирался просить у короля
разрешения уехать в Санкт-Петербург.
Де Буйе колебался. Но письмо привез де Шарни; он был в родстве
146
с самим Сюффреном, королева удостаивала его полным своим до-
верием. Все эти соображения пробудили в де Буйе, убежденном
роялисте, желание вырвать короля из плена, который вуалировался
громкими словами о свободе и единении монарха с народом.
Но прежде чем на что-нибудь решиться, тем более что полно-
мочия де Шарни были весьма ограниченны, де Буйе счел нужным
отправить в Париж своего сына: пусть тот переговорит с королем,
слишком уж важен предмет переговоров. Решено было также, что на
время поездки де Буйе-младшего в Париж граф де Шарни останется
в Меце. Впрочем, это не противоречило желаниям де Шарни; к тому
же он считал, что должен оставаться в Меце по долгу чести, чем-то
вроде заложника.
Молодой граф Луи де Буйе прибыл в Париж около середины нояб-
ря. В это время Лафайет еще был близок к королю, и Луи, прихо-
дившийся Лафайету кузеном, надеялся его посредством попасть на
прием к Людовику XVI.
Граф Луи остановился в доме одного из своих друзей, обще-
признанного патриота, который был в отъезде.
Лафайет не имел ни малейшего понятия о том, что затевалось
королем, де Шарни и де Буйе-старшим. Поэтому граф Луи нашел, что
всего проще просить Лафайета представить его королю как своего род-
ственника.
Молодому человеку помогли обстоятельства.
Он уже три дня жил в Париже, придумывая способ увидеться с
королем; вдруг ему подали записку от Лафайета. Генерал писал, что,
узнав о приезде кузена, приглашает его повидаться либо в главном
штабе национальной гвардии, либо в отеле Ноайль.
Граф поспешил в штаб.
А генерал как раз перед этим уехал в ратушу для встречи с мэром.
Графа Луи встретил де Ромеф, адъютант Лафайета.
Де Ромеф некогда служил с графом Луи в одном полку, и, несмотря
на сословные различия — один был демократ, другой аристократ, —
между ними сохранились дружеские отношения. После же 14 июля де
Ромеф вступил в национальную гвардию и сделался адъютантом гене-
рала Лафайета.
Кроме прочего этих молодых людей связывало одинаковое поч-
тение к королю. Разница была лишь в том, что один почитал короля
как патриот Франции, желая, чтобы монарх присягнул конституции,
а другой, аристократ, жаждал, чтобы король отверг конституцию и с
помощью чужеземных государей усмирил бунтовщиков.
Де Ромефу было двадцать шесть лет, графу Луи — двадцать два;
трудно предположить, чтобы они давно занимались политикой.
Луи де Буйе хотел показать, что его интересуют только развле-
чения и любовные интриги. Под большим секретом он сообщил, что
уехал из Меца без отпуска ради свидания с одной обожаемой парижан-
кой.
Когда граф Луи поверял свои сердечные тайны, в дверях появился
147
Лафайет: Луи увидел его в зеркале, но продолжал свой рассказ, притво-
ряясь, что не замечает знаков, которые подавал ему де Ромеф. Более
того, Луи нарочно возвысил голос, чтобы генералу было слышно, о чем
он говорит.
— А, своевольник, — прервал его Лафайет. — Так вот почему вы
прячетесь от почтенных родственников!
Впрочем, Лафайет не был строгим судьей. Сам лишь тридцати-
двухлетний, он нравился женщинам. Да и Луи не слишком испугала
предстоявшая нотация.
— Я отнюдь не прячусь от родни, дорогой кузен, — ответил Луи. —
Я сегодня же собирался побеспокоить самого знаменитого из своих
родственников, но он опередил меня этим письмом. — И молодой граф
показал генералу его записку.
— А что вы скажете о нашей парижской полиции, господа
провинциалы? — самодовольно спросил генерал.
— Кто же сомневается, генерал, что ничего не скроешь от тех, кто
охраняет свободу народа и покой короля?
Лафайет со свойственными ему добродушием и легкой иронией
искоса посмотрел на кузена.
— А мой кузен, маркиз де Буйе, — сказал он, делая ударение на
титуле маркиза, от которого сам отказался 24 августа, — маркиз не дал
никакого поручения сыну? Не следует ли ему встретиться с королем, о
безопасности которого я забочусь?
— Маркиз поручил мне повергнуть к стопам его величества чувст-
ва глубочайшего почтения, — ответил молодой граф. — Если, конечно,
генерал Лафайет сочтет меня достойным быть представленным его
величеству.
— Вас представить? Когда?
— Чем скорее, тем лучше! Я уже имел честь сообщить де Ромефу,
что я здесь в отлучке без разрешения.
— Вы сообщили Ромефу, но я тоже слышал. Что же, хорошее дело
не следует откладывать. Сейчас одиннадцать часов утра. Ежедневно в
полдень я имею честь видеть короля и королеву. Если вы еще не завтра-
кали, закусите со мной, и я отвезу вас в Тюильри.
— Но в этом костюме... — сказал молодой человек, демонстрируя
свой мундир и сапоги.
— Бедное дитя, — ответил Лафайет, — великий вопрос этикета, в
духе которого вы воспитаны, у нас ныне почти забыт. Кроме того, я
нахожу ваш костюм безукоризненным. Для дворянина, готового уме-
реть за своего короля, не может быть ничего лучше военного мундира.
Ромеф, пожалуйста, взгляните, подали ли нам завтрак?
План этот как нельзя более соответствовал желаниям молодого де
Буйе. Он с благодарностью поклонился Лафайету.
Спустя полчаса часовые у ограды дворца взяли на караул перед
генералом Лафайетом и молодым графом де Буйе, не подозревая, что
отдают честь одновременно революции и контрреволюции.
ГРАФИНЯ
ДЕ ШАРНИ
Часть
вторая
I
Королева
Де Лафайет и де Буйе поднялись по лестнице павильона Марсан в
первый этаж, занимаемый королем и королевой.
Перед Лафайетом отворялись все двери.
Часовые отдавали ему честь, прислуга кланялась. В нем видели
мэра дворца, как выразился Марат.
Лафайета сначала провели к королеве. Короля же, который был в своей
кузнице, отправились предупредить.
Три года назад молодой де Буйе в последний раз видел королеву.
За эти три года были собраны Генеральные штаты, взята Бастилия и
произошли события 5-го и 6 октября.
Королеве минуло тридцать четыре. “Тот трогательный возраст
женщины, — говорил Мишле, который подражал в своих картинах
Ван-Дейку, — возраст женщины, матери, а у Марии-Антуанетты —
возраст королевы ”.
За эти три года королева много выстрадала умом и сердцем в любви
и самолюбии. Ее возраст обозначался легкой синеватой перламутровой
тенью вокруг глаз, отразившей бессонные ночи, слезы и терзания ду-
ши, которые, постигнув женщину, будь она даже королевой, уже ее не
покидают.
Вид этой королевы-пленницы, ненавидимой, оклеветанной, под-
вергаемой угрозам — а что это не пустые угрозы, доказали волнения
5-го и 6 октября, — произвел глубокое впечатление на рыцарское серд-
це молодого де Буйе.
Женщины мгновенно ощущают, какое впечатление производят.
К тому же у королей и королев чрезвычайно развивается память на
лица, что некоторым образом входит в программу их воспитания. Ма-
рия-Антуанетта, едва разглядев де Буйе и узнав сразу, поняла, что
151
перед ней — друг. Прежде чем Лафайет представил ей Луи, она подня-
лась с дивана, на котором полулежала, и радостно, как при свидании с
давним знакомым, на услуги которого рассчитывает, воскликнула:
— Ах, граф Буйе! — И протянула молодому человеку руку.
Граф не мог надеяться на столь милостивый прием. Он встал на
одно колено и трепещущими устами коснулся руки королевы.
Такой прием молодого де Буйе оказался еще одной из многочис-
ленных ошибок Марии-Антуанетты. И без того де Буйе всецело ей
принадлежал; оказывая же ему особую милость при Лафайете, которо-
го она никогда так не отличала, королева обижала того, чья дружба
была ей всего нужнее. Недаром Лафайет сказал графу Луи со свойст-
венной ему любезностью, но с некоторым волнением в голосе:
— Я взяЛся представить вас королеве, но, по правде говоря, скорее,
вам следовало представить меня ее величеству...
Королева была так рада видеть человека, на верность которого
могла рассчитывать, женщина была так горда произведенным ею впе-
чатлением, что почувствовала в сердце лучи юности, которые считала
угасшими, а вокруг себя — веяние весны и любви, считавшиеся умер-
шими.
С изящной улыбкой она сказала Лафайету:
— Генерал, граф де Буйе не такой ярый республиканец, как вы;
в Париж он приехал из Меца, а не из Нового Света, и не работать над
конституцией, но выразить мне свое уважение. Не удивляйтесь же
тому, что я, бедная полуразвенчанная королева, оказываю милость
провинциалу, в глазах которого еще сохраняю прежнее значение, тогда
как для вас... — И королева состроила прелестную мину молодой де-
вушки, как бы говоря: “Тогда как для вас, господин Сципион, или
господин Цинцинат, все это пустяки и предмет насмешек”.
— Ваше величество, — ответил Лафайет, — если бы мое уважение
к вам не было понято, а моя преданность не оценена, это стало бы для
меня большим несчастьем, а для вашего величества еще большим. —
И он поклонился.
Королева вперила в него свой ясный взор. Она не впервые слышала
подобное от Лафайета, не раз задумывалась над его словами, но, к своей
беде, относилась к этому человеку с непреодолимым отвращением.
— Будьте великодушны, генерал, — сказала она, — простите
меня.
— Мне прощать вас, государыня! За что?
— За мой порыв к доброму семейству Буйе, которое искренне
любит меня. Этот молодой человек — звено связывающей нас сердеч-
ной цепи. В лице графа Людовика я приветствовала его отца, его дядей,
всю его семью.
Лафайет поклонился еще раз.
— После прощения заключается мир, дайте мне пожать вашу руку
по-английски или по-американски, — продолжала королева.
152
Сказав это, Мария-Антуанетта протянула Лафайету руку ла-
донью вверх.
Неторопливо и холодно Лафайет коснулся руки королевы.
— К сожалению, ваше величество, вы не вспоминаете, что я фран-
цуз, хотя шестое октября и шестнадцатое ноября были так недавно...
— Вы правы, генерал, — сделав над собой усилие, ответила коро-
лева. — Вы правы, я неблагодарная. — И, пожав ему руку, она в
волнении опустилась на диван. — Впрочем, что удивляться,— продол-
жала Мария-Антуанетта, — все ставят это мне в упрек.
После короткой паузы она добавила:
— Расскажите мне, генерал, что нового в Париже?
Лафайет не отказал себе в удовольствии отомстить.
— Ах, государыня, — сказал он, — жаль, что вас не было вчера в
Национальном Собрании! Вы бы увидели трогательнейшую сцену.
Один старец благодарил за счастье, которым был обязан Национально-
му Собранию и королю, так как Национальное Собрание ничего не
может сделать без королевского утверждения.
— Старец? — рассеянно повторила королева.
— Да, государыня, но какой старец! Праотец человечества, ста
двадцати лет, из бывших крепостных крестьян Юры. Его сопровождали
в Собрание пять поколений потомков, и они тоже благодарили за де-
креты от четвертого августа. Представляете, ваше величество, что
должен чувствовать человек, который был рабом полвека при Людови-
ке Четырнадцатом и восемьдесят лет после него!
— Что же сделало для этого человека Национальное Собрание?
— Все депутаты встали, а его заставили сесть и надеть шляпу.
— А, — с улыбкой сказала королева, платя Лафайету той же мо-
нетой, — в самом деле, это, должно быть, выглядело очень трогатель-
но. Жаль, что меня там не было. Но вам лучше других должно быть
известно, любезный генерал, что я не всегда бываю там, где бы хотела
быть.
Генерал в свою очередь хотел отвечать, но королева продолжала:
— Нет, в это время я принимала бедную вдову несчастного булоч-
ника Франсуа, поставлявшего хлеб Национальному Собранию. Почти
на ее глазах муж был зверски убит в самых дверях этого Собрания.
А что делало в тот день Собрание, генерал?
— Государыня, вы говорите о несчастье, которое глубоко огорчило
депутатов Франции, — заявил Лафайет. — Национальное Собрание не
могло предотвратить убийства, но оно наказало убийц.
— Но наказание убийц не утешило бедную женщину, она едва не
лишилась разума и, предполагаю, разрешится мертвым ребенком. Ес-
ли же ребенок выживет, то я стану его крестной матерью. А дабы народ
знал, что я не безразлична к его несчастьям, как об этом рассказывают,
то прошу вас, генерал, дать мне возможность крестить ребенка в соборе
Нотр-Дам, если это не вызовет у вас затруднений.
153
Лафайет протянул руку, как человек, который хочет говорить и
очень рад, что ему наконец это разрешают.
— За одну минуту вы, ваше величество, дважды намекнули на
мнимый плен, в котором будто бы пребываете. Спешу в присутствии
моего родственника повторить вам то, что писал вчера Монье, и повто-
рю, если потребуется, перед всем Парижем, перед Европой, перед
целым светом: ваше величество совершенно свободны, мое единствен-
ное желание и просьба, чтобы вы доказали это на деле: король — начав
снова охоту и путешествия, а вы, государыня, сопровождая его.
Королева ответила недоверчивой улыбкой.
— То, что вы решили стать крестной матерью младенца, который
родится в такой горестной ситуации, лишний раз доказывает доброту
вашего сердца, за которое вас так любят и уважают все, кто знает и
окружает. Настанет день крестин, и вы назначите ту церковь, в которой
вам угодно совершить церемонию; ваше приказание будет тотчас ис-
полнено. Теперь же, — добавил генерал, откланиваясь, — я ожидаю
приказаний, какими ваше величество удостоите меня на сегодняшний
день.
— На сегодняшний день, любезный генерал, у меня только одна
просьба, — ответила королева. — Если ваш родственник пробудет еще
в Париже, то пригласите его в приемный день к принцессе де Ламбаль.
Вы знаете, она принимает за меня и за себя.
— Мы оба воспользуемся приглашением, ваше величество. Если до
сих пор ваше величество не видели меня среди приглашенных к мадам
де Ламбаль, то поверьте, лишь потому, что вы не выразили вашего
желания видеть меня там.
Королева наклоном головы и улыбкой показала, что аудиенция
закончена.
п
Король
За дверями покоев королевы Лафайета и де Буйе ждал Франсуа
Гюэ, камердинер короля.
Король велел передать Лафайету, что приступил к весьма трудо-
емкой работе и поэтому просит его к себе в кузницу.
Переехав в Тюильри, король прежде всего осведомился о кузнице и,
узнав, что в планах, составленных Екатериной Медичи и Фелибером де
Ларошем, она не предусмотрена, выбрал на втором этаже, над своей спаль-
ней, обширное помещение с двумя входами и устроил там мастерскую.
Среди самых важных забот и серьезных занятий Людовик XVI не
забывал о своей кузнице. Она была предметом постоянного интереса.
Он лично занимался ее устройством, сам указывал, где расположить
наковальню, станок, тиски, место для мехов. Наконец были готовы
круглые и прямые пилы, висели на гвоздях молотки, под рукой у Л юдо-
154
вика оказались щипцы всевозможных типов. Он не мог долее отклады-
вать занятия горячо любимым ремеслом и с утра принялся за работу, в
которой сделался бы первым мастером, если бы, по меткому выражению
Гамена, его не отвлекали такие праздношатающиеся, как Тюрго, Ка-
лонн и Неккер, толкуя о делах Франции; и это бы еще ничего, добавлял
Гамен, но они толкуют о делах Австрии, Англии, Америки, Брабанта,
Испании, а уж это Гамен находил совершенно бесполезным.
Понятно теперь, отчего, занятый работой, Людовик XVI, вместо
того чтобы спуститься к Лафайету, попросил его подняться.
Возможно, ему также было приятно предстать перед начальником
национальной гвардии великим слесарем после того, как тот видел его
слабым королем.
Камердинер, сопровождавший посетителей в кузницу, вывел их
длиннейшими коридорами на черную лестницу, из-за чего Лафайет и
де Буйе добирались долго. За это время Луи успел продумать свой план
действий.
Как ни радушен был прием, оказанный королевой, Луи не мог не
заметить, что она его не ждала. Ни одно двусмысленное словцо, ни один
тайный жест не дали ему понять, что августейшей пленнице известна
цель приезда и что она рассчитывает с помощью де Буйе выйти из
опасного положения.
У дверей кузницы, не зная имени графа, Франсуа спросил, как о
нем доложить:
— Скажи: начальник национальной гвардии, и довольно, — отве-
тил Лафайет. — Я сам буду иметь честь представить его величеству
этого господина.
— Начальник национальной гвардии! — возвестил Франсуа.
Король обернулся.
— А, это вы, господин Лафайет? Извините, что я заставил вас
подняться так высоко. Здесь вас принимает слесарь; милости прошу в
мою кузню.
— Ваше величество, — ответил Лафайет, — при каких бы обстоя-
тельствах я ни имел чести представиться королю, на котором этаже и
в каком платье он ни принял бы меня, король всегда остается королем.
А тот, кто сейчас выражает ему свое глубочайшее почтение, был и
останется лишь верноподданным, преданным слугой.
— Не сомневаюсь в этом, маркиз. Но вы не один? Этот молодой
человек не заменил ли у вас которого-нибудь из адъютантов — Гувиона
или Ромефа?
— Прошу позволения представить вашему величеству моего род-
ственника, капитана драгунов, графа Людовика де Буйе.
— А-а! — Король слегка вздрогнул. — Буйе, сын маркиза де Буйе,
коменданта крепости Мец?
— Точно так, ваше величество, — с живостью ответил молодой
человек.
155
— Простите, граф, — продолжал король, — я немного близорук и
вас не сразу узнал... Давно из Меца?
— Пять дней, ваше величество. Находясь в Париже без формаль-
ного отпуска, а лишь с разрешения отца, я просил своего кузена, гене-
рала де Лафайета, представить меня вашему величеству.
— Генерала де Лафайета? Вы очень хорошо сделали, граф. Никто,
кроме генерала, не мог бы вас представить без указания времени, и
ничья рекомендация не может быть более авторитетной.
“Без указания времени” означало, что Лафайет пользовался пра-
вом больших и малых входов во дворец, которое было предоставлено
ему и в Версале.
Из нескольких слов, сказанных Людовиком XVI, граф сделал вы-
вод, что ему следует быть осторожнее. Вопрос: “Давно из Меца?” —
значил: “После приезда в Мец де Шарни вы отправились в Париж?”
Ответ был также ясен: “Да, я видел графа де Шарни; отец отправил
меня в Париж переговорить с вашим величеством и удостовериться, что
граф де Шарни действительно прислан королем”.
Тем временем Лафайет с любопытством огляделся.
Многие бывали в кабинете короля, в зале совета, в его библиотеке,
молельной, но мало кому выпадала честь попасть в его кузницу, где
государь был учеником, а подлинным королем и хозяином выступал
мастер Гамен.
Генерал отметил исключительный порядок, в котором находились
слесарные инструменты. Впрочем, это было неудивительно: король
лишь утром начал здесь занятия.
Франсуа заменял помощника и работал мехами.
— Ваше величество, — сказал Лафайет, не зная, как начать раз-
говор с королем, который принимал их с засученными рукавами, с
пилой в руках, в кожаном фартуке. — Ваше величество начали труд-
ную работу.
— Да, генерал, самую трудную из слесарных работ: я делаю замок.
Говорю это на тот случай, если Марат скажет, что я в кузнице кую цепи
для народа Франции, вы могли ответить ему, что это не цепи для
народа, а замок для дверей. А вы, господин де Буйе, не слесарь, не
товарищ мне по ремеслу?
— Увы, сир, я лишь ученик, и если могу чем-нибудь быть полез-
ным вашему величеству...
— В самом деле, кузен, — оживился Лафайет, — кажется, муж
вашей кормилицы был слесарь? И отец ваш говорил, что если бы после-
довал совету Жан-Жака Руссо, то сделал бы из вас слесаря.
— Отец мой точно говорил это, потому-то я и имел честь сказать
его величеству, что, если ему нужен ученик... помощник...
—Ученик или помощник мне бесполезен, граф, — ответил король.
— Мне нужен мастер!
— Какого рода замок работаете вы теперь, ваше величество? —
156
— ЗДЕСЬ ВАС ПРИНИМАЕТ СЛЕСАРЬ;
МИЛОСТИ ПРОШУ В МОЮ КУЗНЮ
спросил де Буйе с той фамильярностью, которую допускал наряд коро-
ля и место, где они находились. — Внутренний, висячий, с задвижкой,
с винтовым ключом, с секретом?
— Ого, граф, — заметил Лафайет, — не знаю, насколько вы прак-
тик, однако теоретически вы вполне знакомы не скажу со слесарным
мастерством — король, занимаясь им, облагородил его, — но со слесар-
ным искусством.
Людовик XVI с видимым удовольствием выслушал перечисление
различных типов замков.
— Я делаю, — ответил он, — секретный замок, отпирающийся с
обеих сторон. Но, кажется, я слишком понадеялся на себя. Будь при
мне бедный Гамен, этот мастер из мастеров!
— Разве он умер, ваше величество?
— Нет, — ответил Людовик XVI, бросив на молодого человека
взгляд, который как бы говорил: “Понимайте с полуслова”. — Гамен
не умер, но он живет в Версале, на улице Резервуар. Этот славный
малый не осмеливается прийти ко мне!
— Отчего же, сир? — спросил Лафайет.
— Страшно в наши дни иметь дело с королем, дорогой генерал.
Доказательство этому — то, что все друзья мои уехали: кто в Лондон,
кто в Кобленц, кто в Турин. Впрочем, генерал, если вы не находите
неудобным, чтобы Гамен пришел ко мне с одним из своих подручных,
я послал бы за ним на днях.
— Сир, — с охотой отвечал Лафайет, — ваше величество пожела-
ете, а мы, ваши слуги, исполним. Позовем каждого, кого вы пожелаете
видеть.
— Ну да, только при этом ваши часовые обыщут посетителей, как
контрабандистов на границе. Мой бедный Гамен сочтет себя погибшим,
если его узелок примут за патронташ, а напильники — за кинжалы.
— Право, не знаю, как убедить ваше величество. Я отвечаю за
вашу жизнь перед Парижем, перед всей Францией, перед Европой и
обязан принять все возможные меры предосторожности. Что касается
мастера Гамена, то ваше величество можете отдать какие угодно при-
казания относительно него, они будут выполнены.
— Благодарю, генерал, это не к спеху. Он будет нужен не раньше
чем дней через восемь — десять. — Король выразительно посмотрел на
де Буйе. — Я уведомлю его через моего камердинера Дюре, который
одновременно и его приятель.
— Гамену достаточно явиться, и он будет тотчас пропущен к ваше-
му величеству, имя его служит пропуском. Боже сохрани от прозвища
“тюремщик его величества”, как меня зовут злые языки. Никогда Вы
не были так свободны, как теперь. Я приехал с тем, чтобы умолять вас
возобновить вашу охоту и прогулки.
— Мою охоту! Нет, благодарю! Да у меня, как видите, совсем
другое в голове. Прогулки — другое дело! А то последняя моя поезд-
158
ка — из Версаля в Париж — отбила у меня охоту кататься, по крайней
мере в большом обществе.
Высказав это, король снова выразительно взглянул на графа Луи,
который, сощурив глаза, показал королю, что понял его.
— А вы, граф, — король обратился к молодому де Буйе, — сколько
располагаете пробыть в Париже и когда возвращаетесь к отцу?
— Думаю оставить Париж дня через два-три, но не для того, чтобы
уехать в Мец. В Версале на улице Резервуар живет моя бабушка, я
должен ее навестить. К тому же отец поручил мне окончить одно
важное семейное дело, а раньше чем через восемь — десять дней я не
смогу повидаться с тем, кто объяснит детали этого дела. Стало быть,
отца я увижу не ранее первых чисел декабря. Если только вашему
величеству не будет угодно, чтобы я поспешил вернуться в Мец.
— Нет, граф, мне ничего не нужно, распоряжайтесь своим време-
нем, как вам удобно. Поезжайте в Версаль, делайте свои дела, а когда
все закончите и увидите вашего отца, передайте от меня, что я его
помню, считаю одним из верных мне людей и рекомендую его генералу
Лафайету, с тем чтобы генерал, в свою очередь, представил его госпо-
дину де Портайлю.
Услышав этот косвенный намек на свое могущество, Лафайет едва
заметно улыбнулся.
— Сир, — сказал он, — я бы давно представил вашему величеству
господина де Буйе, если бы, не имел чести быть его родственником.
Меня удерживало от этого опасение, что скажут, будто я стараюсь
добиться милостей короля для своей родни.
— Все отлично разъяснилось, господин Лафайет. Об этом погово-
рим в другое время, не так ли?
— Позвольте мне заметить, ваше величество, что отец мой сочтет
немилостью, если повышение лишит его возможности непосредственно
служить вашему величеству, — сказал Луи де Буйе.
— О, без всякого сомнения, я допущу только такие изменения в его
положении, которые согласуются с моим и его желаниями! Предоставь-
те это дело нам с генералом Лафайетом, а сами предайтесь ожидающим
вас удовольствиям, однако же не настолько, чтобы они мешали делам.
Не задерживаю вас более. Прощайте, господа, прощайте!
Когда дверь за посетителями затворилась, Людовик XVI, смеясь,
сказал:
— Кажется, молодой человек меня понял и через восемь — десять
дней ко мне явится Гамен с подручным — исправить и врезать на место
замок.
159
Ill
Старые знакомые
Около пяти часов вечера в тот же день, когда граф Луи де Буйе и
генерал Лафайет были приняты королевой и королем, на самом
верхнем, третьем этаже старого маленького и грязного дома по
улице Жюивери происходила сцена, при которой приглашаем
наших читателей присутствовать вместе с нами. Для чего встретим их
на мосту Шанж выходящими из собственной кареты, если средства
позволяют иметь свой экипаж, или нумерованного фиакра; перейдем с
ними мост, вступим на улицу Пелетри, выйдем на улицу Жюивери и
остановимся напротив третьей двери слева.
Вид этой двери, как нам уже известно, не слишком привлекателен;
жильцы этого дома даже не запирают ее, считая себя гарантированны-
ми от налетов ночных парижских воров. Нас интересуют люди, живу-
щие на чердаке этого дома, и так как они к нам не придут, то и придется,
любезный читатель или читательница, отправиться к ним.
В комнате, свидетельствовавшей о жестокой нищете, сидели муж-
чина лет сорока пяти — пятидесяти, женщина лет тридцати четырех и
пятилетний ребенок.
На мужчине — мундир старой французской гвардии, пользовав^-
шийся почетом с 14 июля, когда эта гвардия объединилась с народом и
стреляла в немцев Ламбека и швейцарцев Безанваля. Он держит в руке
полную колоду карт, от туза и короля каждой масти до двойки, тройки,
четверки, и в сотый, быть может, в тысячный раз тасует ее для верного
выигрыша.
Возле него на столе лежит картон, в котором проделано множество
маленьких дырочек.
На женщине — поношенное шелковое платье; нищета выглядит
еще более жалкой, смешиваясь с остатками роскоши. Волосы ее, при-
поднятые шиньоном, заколоты медным гребнем, некогда позолочен-
ным; руки выглядят аристократическими, ногти на пальцах скруглены
на концах. На ногах — остатки шелковых чулок и туфли, некогда
вышитые золотом и шелком, а теперь полинявшие и местами изорван-
ные.
Ребенок, кудрявый, как херувим, с круглыми, как яблоко, щека-
ми, уже унаследовал нравственные особенности своих родителей.
Вся мизансцена освещается огарком свечи, вставленным в пустую
бутылку. Бросая тусклый свет на человека с картами и женщину с
ребенком, свеча все прочее в комнате оставляет в полумраке.
Послушаем, что тут говорится.
Первым прерывает молчание ребенок. Он с криком отшвыривает
кусок булки, который, перелетев через его собственную головку, пада-
ет на постель, состоящую из голого, ничем не прикрытого тюфяка.
— Мама, я больше не хочу хлеб с вареньем, — капризно говорит
мальчик.
160
— Чего же ты хочешь?
— Красного леденца!
— Слышишь, Босир? — произносит женщина.
Но видя, что Босир, погруженный в свои расчеты, и не думает
отвечать, она продолжает громче и раздражительнее.
— Слышишь ты или нет, что говорит наш бедный малютка?
Босир молчит. Тогда женщина порывисто стаскивает с ноги туфлю
и бросает в нос супругу, взывая:
— Эй, ты! Босир!
— Ну что еще? — спрашивает он с явным недоумением.
— Туссен просит красного ячменного леденца! Ребенок не может
есть только один и тот же хлеб с вареньем.
— Пусть подождет до завтра.
— Я хочу сегодня, сейчас хочу! — кричит ребенок плаксивым то-
ном, предвещающим истерику.
— Милый Туссен, — заявляет отец, — советую замолчать, а не то
я разделаюсь с тобой по-своему.
— Только дотронься до ребенка, пьяница, будешь иметь дело со
мной! — возражает мать, протягивая к нему хорошенькую белую
ручку.
— Да кто собирается трогать мальчишку? Ты же знаешь, госпожа
Олива, это просто способ выражаться. Если уж кому когда-нибудь
доставалось, то матери, а не сыну... Иди поцелуй своего славного Боси-
ра, который через какую-нибудь неделю будет богаче короля! Иди, моя
милая Николь!
— Успею поцеловать, когда ты будешь богат, как король. А до той
поры ни за что!..
— Но если я говорю, то это так же верно, будто миллион уже у меня
в кармане. Ну, поцелуй в задаток... Это принесет счастье; булочник
поверит нам в долг.
— Ворочает миллионами и просит у булочника кредита в четы-
ре су!
— Хочу ячменного леденца! — зло кричит ребенок.
— Ну, ты, миллионер, дай денег на леденец.
Босир поднес было руку к карману, но остановился на полпути.
— Э, — сказал он, — прекрасно знаешь, что вчера я отдал тебе свой
последний сантим!
— У тебя же есть деньги, — обратился ребенок к той, которую
Босир называл то Оливой, то Николь. — Дай же мне су на леденцы.
— Ладно, возьми два су и смотри не упади, спускаясь по лестнице!
— Подойди ко мне, озорник, я надену тебе пояс и шляпу, а то
станут говорить, что Босир выпускает сына на улицу оборванцем, что
он бездушный отец. И я умру со стыда!
Ребенку очень хотелось уйти без шляпы и пояса, пользу которых
он признавал лишь до тех пор, пока они были новые и обращали на себя
6 А. Дюма, т. 19 161
внимание других детей. Но так как неповиновение могло лишить его
двух су, то юному герою, несмотря на врожденное упрямство, при-
шлось покориться.
Он утешил себя тем, что, прежде чем выйти из комнаты, ткнул
свои два су отцу под самый нос. Но Босир, погруженный в расчеты,
только улыбнулся милой выходке отпрыска. Послышалисьторопливые
шаги вниз по лестнице.
Когда дверь закрылась, женщина сказала:
— Что же, господин Босир? Когда ваша изобретательность выведет
нас из нищеты? Иначе мне придется выбираться собственными средст-
вами. — Последние слова она произнесла так кокетливо, как произно-
сит женщина, которой зеркало говорит поутру: “С таким лицом от
голода не умирают!”
— Ты видишь, милая Николь, я пекусь об этом.
— Печешься, тасуя карты и накалывая картон.
— Говорю же тебе: я открыл наконец свой карточный вольт.
— Так! Снова за старое! Предупреждаю вас, Босир, что я поищу
среди своих старых знакомых кого-нибудь, кто засадит вас, как поме-
шанного, в Шарантон.
— Да я говорю тебе: это наверняка!
— Ах, если бы еще жил Ришелье! — сказала вполголоса жен-
щина.
— Что ты говоришь?
— Если бы кардинал Роган не разорился!.. Если бы госпожа ла
Мотт не сбежала!.. Нашлись бы деньги, не пришлось бы делить нищету
с таким старым йлутом, как этот!
И величественным, полным презрения жестом Николь, она же
мадам Олива, указала на Босира.
— Говорю тебе, что завтра мы будем богаты, — повторял Босир
уверенным тоном.
— Миллионерами!
— Да, миллионерами.
— Покажите мне, Босир, хотя бы первые десять луидоров из ваших
миллионов, тогда я поверю в остальное.
— Сегодня вечером вы их увидите. Именно такая сумма мне и
обещана.
— И ты отдашь их мне, мой миленький Босир? — нежно произнес-
ла Николь.
— Дам тебе пять луидоров на шелковое платье для тебя и бархат-
ное для нашего маленького, а с остальными пятью... добуду тебе обе-
щанный миллион.
— Опять собираешься играть, несчастный?
— Говорю тебе, что двойная ставка — наверняка...
— Так же наверняка, как то, что ты проел шестьдесят тысяч лив-
ров, которые принесло португальское дело.
162
— Краденые деньги впрок не идут, — назидательно сказал Бо-
сир. — Я даже боялся, что они нам принесут беду.
— А теперь, надо понимать, получаешь наследство? У тебя был
дядя в Америке или в Индии, который умер и оставил тебе десять
луидоров?
— Эти десять луидоров, мадемуазель Николь, слышите вы, эти
десять луидоров будут добыты не только честным, но и почетным обра-
зом, за такое дело, в котором заинтересован не столько я, сколько все
французское дворянство, — торжественно произнес ее сожитель.
— Стало быть, вы из дворян, Босир? — засмеялась Николь.
— Говорите: де Босир, мадемуазель. Де Босир! — повторил он с
ударением на “де”. — Так значится и в метрике вашего ребенка, вы-
данной в церкви Сент-Поль и подписанной вашим покорным слугой,
Жаком-Батистом Туссеном де Босиром.
— Нечего сказать, прекрасный дар к рождению, — пробормотала
Николь.
— А мое состояние? — надменно добавил Босир.
— Если Господь Бог не ниспошлет ему что-либо путное, то бед-
ному малютке придется или жить подаянием, или умереть в боль-
нице.
— Поистине, мадемуазель Николь, с вами теряешь терпение, вы
всем недовольны.
— Кто же тебя просит терпеть? — вскричала Николь, дав волю
гневу. — Кто просит терпеть? Меня ничто не остановит, я сегодня же
вечером могу устроиться в другом месте!
С этими словами Николь встала и направилась к двери.
Босир тоже встал и загородил собой дверь.
— Говорят же тебе, злюка, что целое состояние будет у нас сегодня
вечером! Говорят же тебе, что при двойной ставке, будь она фальши-
вая, что по моим расчетам никак не может быть, все-таки я проиграю
только пять луидоров.
— Бывает время, когда пять луидоров — целое состояние, понима-
ете ли вы, господин транжир! Вы этого не знаете? Вы, который съели
гору золота с этот дом!
— Это лишь доказательство моих достоинств, Николь. Если я про-
ел столько золота, значит, столько и раздобыл, значит, могу раздобыть
еще столько же! У ловких людей свой Бог.
— Да, надейся!..
— Мадемуазель Николь, — упрекнул Босир, — неужели вы ате-
истка?
Николь пожала плечами.
— Неужели вы принадлежите школе Вольтера, отвергающей Про-
видение?
— Босир, ты дурак, — ответила Николь.
— Неудивительно, что у вас такие идеи: вы из простонародья.
6*
163
Предупреждаю, я из иной касты. У меня другие политические убежде-
ния! Я верую, понимаете? И если бы мне кто-нибудь сказал: “Твой сын,
Жан-Батист Туссен де Босир, который пошел купить себе на два су
леденца, возвратится с кошельком, полным золота”, — я ответил бы:
“Если Богу будет угодно!”
Сказав это, Босир набожно поднял глаза к небу.
Николь не успела ответить, как на лестнице раздался голос моло-
дого Туссена.
— Папа! Мама! — кричал он.
— Не удивлюсь, — заметил Босир, — не удивлюсь, если чудо свер-
шилось, если ребенок нашел кошелек с золотом, о котором я только что
говорил.
Мальчик вбежал в комнату, держа во рту красный леденец. Левой
рукой он прижимал к груди пакет с конфетами, а правую протянул
родителям. На ладони лежал луидор, который при свете свечи сиял, как
алмаз.
— Боже мой! — воскликнула Николь. — Мое бедное милое дитя!
Она стала целовать липкое лицо юного Туссена.
— Это, — сказал Босир, ловко выхватив из руки малыша монету
и рассматривая ее у свечи, — это настоящий луидор, двадцать четыре
ливра.
Обратившись к сыну, он спросил:
— Где ты нашел это, сурок? Пойду посмотрю, нет ли там других
таких же.
— Я не нашел его, папа, мне его дали! — ответил мальчик.
— Как — дали? — удивилась мать. — Кто?
— Да, мама, один господин.
— Господин?
— Да, папа, господин. Он вошел за мной в лавку и спросил лавоч-
ника: “Этот молодой франт, который делает вам честь покупая леде-
нец, не зовется ли де Босир?”
Босир приосанился. Николь пожала плечами.
— Лавочник ответил: “Не знаю, дворянин он или нет, но что он
зовется Босиром, это точно”. — “Близко живет он отсюда?” — спросил
господин. — “Здесь, в доме налево, в третьем этаже”. — “Заверните
этому ребенку разных лакомств, я заплачу, — сказал господин и обра-
тился ко мне: — Вот, возьми, малютка, луидор, купи на него еще
лакомств, когда съешь эти”. — Положил мне в руку золотой. Лавочник
подал мне этот сверток, а я побежал скорее домой. Да где же мой
луидор?
— Экий разиня, — ахнул Босир, — ты его уже потерял!
— Да нет! — возмутился ребенок. Спор мог принять серьезное
направление, если бы его не прервали.
Пока мальчик искал на полу луидор, который спокойно лежал у
Босира в кармане жилета, пока любящий папаша восхищался сынов-
164
— ЭТО НАСТОЯЩИЙ ЛУИДОР
ними способностями, а Николь разделяла энтузиазм своего сожителя,
мысленно гадая, кто бы мог подарить мальчишке конфеты и луидор,
дверь тихо отворилась и послышался вкрадчивый голос:
— Добрый вечер, мадемуазель Николь, добрый вечер, господин де
Босир.
На пороге стоял щегольски одетый мужчина, с улыбкой наблюдая
семейную идиллию.
— О! Вы еще принесли конфет? — закричал юный Туссен.
— Граф Калиостро! — дружно воскликнули Николь и Босир.
— У вас прелестный ребенок, господин де Босир, — сказал граф.
— Быть отцом такого сына — истинное счастье!..
IV
Читатель имеет удовольствие видеть
господина де Босира таким, каким его знал прежде
Калиостро вышел на середину комнаты и осмотрелся, вероятно
чтобы определить материальное положение старых знакомых.
Граф сразу оценил обстановку. Да и каждый понял бы, что в
этом хозяйстве доживает свой час последнее су.
Из трех лиц, которых появление графа изумило, первым прервал мол-
чание тот, чья память хранила события лишь этого вечера и чья совесть
была незамутненной.
— Знаете, какое случилось несчастье, — пожаловался ребенок, —
я потерял ваш луидор!
Николь раскрыла было рот, чтобы объяснить, в чем дело, но тотчас
закрыла, смекнув, что граф может дать малышу взамен потерянного
другой луидор. Николь не ошиблась.
— Ты потерял свой луидор, бедный ребенок? — посочувствовал
Калиостро. — Вот тебе два! Береги их, больше не теряй.
И, вынув из кошелька, который своим объемом приковал алчный
взор Босира, два золотых, граф отдал их Туссену.
— Смотри, мама! — похвастался мальчик, подбежав к Николь. —
Возьми один себе, другой будет мне.
Калиостро заметил, как пристально хозяин дома следил за его
кошельком, а затем не мог отвести взгляда от кармана, в который
отправились оставшиеся луидоры.
— Вы по-прежнему в меланхолии, господин де Босир? — спросил
Калиостро.
— А вы, граф, по-прежнему в миллионах?
— Боже мой! Вы, один из тончайших философов, каких я когда-
либо встречал, не можете не знать аксиому: счастье не в деньгах. К тому
же, прежде вы не нуждались в деньгах.
— Ваша правда, — согласился Босир, — у меня бывало до ста ты-
сяч франков.
166
— Помнится, когда я впервые вас увидел, вы уже истратили около
сорока тысяч франков, так что у вас оставалось не больше шестидесяти.
Впрочем, и это недурно для бывшего сержанта гвардии.
Босир вздохнул:
—~ Что значат шестьдесят тысяч в сравнении с тем, что есть у вас!
— Но ведь я только хранитель чужих денег, господин де Босир.
Если разобраться по справедливости, то на поверку выйдет, что бо-
гач — вы, а я бедняк, и, чтобы я не замерз на стуле, вам придется
поделиться со мной плащом. Вспомним, дорогой де Босир, при каких
обстоятельствах мы встретились. Вы располагали шестьюдесятью ты-
сячами; а были ли вы счастливее?
Босир испустил сдавленный вздох, напоминавший, скорее, стена-
ние.
— Отвечайте же, — настаивал Калиостро. — Согласились бы вы
променять ваше нынешнее положение на иное, хотя у вас нет ничего,
кроме несчастного луидора, который вы украли у юного Туссена?
— Милостивый государь! возмутился бывший гвардеец.
— Не сердитесь, де Босир. Однажды мы уже поссорились, и вам
пришлось отыскивать на улице вашу шпагу, вылетевшую в окно. Вы
это, конечно, помните? — настаивал граф, поскольку Босир не отве-
чал. — И хорошо, что не забыли! Спрашиваю еще раз: согласились бы
вы променять ваше нынешнее положение, с единственным луидором в
кармане, — на этот раз замечание прошло без возражений, — на то
зависимое, из которого некогда я — и считаю в связи с этим себя
счастливым — помог вам вырваться?
— Вы правы, граф, не променял бы. Ах, в то время я был разлучен
с моей Николь!
— И отчасти преследуем полицией по португальскому делу...
Кстати, чем оно кончилось? Не помните, господин де Босир? Скверное
дело, насколько я могу припомнить!
— Оно утонуло в воде, граф, — ответил Босир.
— Тем лучше! Полагаю, оно вас очень тревожило. Однако вы не
слишком верьте тому, что оно утонуло. В распоряжении полиции такие
ловкие водолазы, что, как бы мутна и глубока ни была вода, дурную
улику они поднимут скорее, чем заурядную жемчужину.
— О, граф, если бы не бедность...
— Вы были бы счастливы? Так что, если дать вам несколько сот
луидоров, то и желать больше нечего?
Глаза Николь сверкнули, Босира — запылали.
— Если бы у нас была тысяча луидоров, то есть двадцать четыре
тысячи ливров, то на половину этой суммы мы купили бы имение,
а другую отдали бы под проценты! Я бы сделался землевладельцем!
— Как Цинцинат.
— А Николь занялась бы исключительно воспитанием сына.
— Как Корнелия!.. Черт возьми, это было бы примерно и трога-
167
тельно! Но последнее время вы не надеетесь достичь этого путем заня-
тий, коим посвящали себя.
Босир вздрогнул.
— Каких занятий? — спросил он.
— Занятий или дел, в которых вы действуете как бывший сержант
гвардии, тех дел, ради которых вы сегодня вечером отправляетесь под
арку в Пале-Рояль.
Босир страшно побледнел.
— О, граф! — взмолился он, сложив руки.
— Что такое?
— Не губите!
— Вы бредите! Что я, полицейский — вас губить?
— Говорила я, что ты впутываешься в дурное дело! — запричитала
Николь.
— А, и вам известно это дело, мадемуазель Леже?
— Нет, граф, неизвестно, но... Когда он скрывает от меня какую-
нибудь затею, то я могу быть уверена, что она никуда не годится.
— Ну, тогда я вам скажу, мадемуазель Николь, что дело настоящее
и, напротив, может быть весьма выгодным!
— Правда? — заволновался Босир. — Граф — дворянин, и он по-
нимает, что каждый дворянин заинтересован...
— ...чтобы оно удалось. А народ, со своей стороны, желает его
провала... Поверьте мне, дорогой де Босир, я вам даю искренний, дру-
жеский совет; поверьте мне и не участвуйте в этой сваре ни на стороне
дворянства, ни на стороне народа...
— На чьей же стороне мне быть?
— На своей.
— Как — на своей?
— Конечно, на своей, — поддержала графа Николь. — Ты доста-
точно похлопотал за других, пора подумать и о себе!
— Не забывайте, Босир, что у каждого дела есть свои положитель-
ные и отрицательные стороны. Положительные для одних, отрицатель-
ные для других. Оно не может быть одинаковым для всех. Значит,
браться стоит только за положительную его сторону.
— По-видимому, я — на отрицательной? Гм!
— Не совсем, Босир, не совсем. Добавлю даже, если вы настаива-
ете — я ведь иногда пророчу, — добавлю, что на сей раз вы рискуете не
только состоянием, но и своей жизнью... Да-да, скорее всего, вас пове-
сят.
— Сударь! — всполошился Босир, тщетно стараясь сохранить ви-
димость спокойствия и утирая катившийся со лба пот. — Дворян не
вешают!
— Не вешают, согласен. Но чтобы вам вместо повешения отрубили
голову, нужно доказать дворянское происхождение, а это долгая исто-
рия, она может надоесть суду, который распорядится вас повесить, и
168
все тут. Правда, вы можете мне возразить, что готовы пожертвовать
собой ради великого дела.
— Однако же... — все более встревоженный Босир стал заикаться.
— Но вы не так настойчивы, чтобы отстаивать свои убеждения
ценой жизни, я понимаю... Черт возьми, люди живут один только раз,
сказал какой-то поэт.
— Граф, за тот короткий срок, когда я имел честь сталкиваться с
вами, я усвоил; у вас такая манера изъясняться, что у робкого слуша-
теля волосы встают дыбом.
— Як этому не стремлюсь, — возразил Калиостро, — к тому же
вы — не из робких.
— Не робок, — подтвердил Босир, — однако при некоторых обсто-
ятельствах...
— Понимаю, при таких, когда грозят каторжные работы, а то и
виселица за преступление против нации, как это называют в наши дни.
Преступление, цель которого — похитить короля.
— Граф, граф! — вскричал Босир в ужасе.
— Несчастный! — сказала Олива. — На этом похищении ты стро-
ил свои золотые мечты?!
— И он не совсем уж безнадежно ошибался, госпожа Николь, —
заметил граф. — Но, как я уже имел удовольствие сообщить, у всякого
дела свои хорошие и дурные стороны, светлые и темные. Господин де
Босир ошибся в выборе, пусть поступит наоборот.
— Еще есть время? — спросила Николь.
— О, конечно!
— Что я должен сделать, граф? — спросил Босир.
— Представьте себе одно, дорогой Босир, — задумчиво сказал Ка-
лиостро. — Предположите, что заговор не удался. Что соучастники
человека в маске и темном плаще арестованы. Предположите — а в
переживаемые нами времена можно все допустить, — предположите,
что эти соучастники приговорены к смерти. Но оправдали же Безанва-
ля и Ожара, значит, все возможно. Предположите, что эти соучастники
осуждены на смерть, предположите, — терпение, терпение, от одного
предположения к другому мы доберемся до выводов, — предположите,
что вы — один из соучастников, что вам уже накинута на шею петля и
в ответ на ваши стоны, потому что в таком положении самый смелый
человек стонет, не правда ли?..
— Заканчивайте, граф, умоляю вас! Я уже задыхаюсь!
— Не удивительно, если я предвижу на вашей шее веревку! Итак,
предположите, что вам говорят: “Бедный господин Босир, дорогой гос-
подин Босир, вы же сами виноваты!”
— Как так?! — воскликнул Босир.
— Видите, от предположения к предположению мы добрались до
выводов. “Как так?” Вам ответят: “Не только можно было избежать
смертной казни, но еще обзавестись тысячей луидоров, купить на них
169
домик с садиком, жить там вместе с госпожой Оливой и маленьким
Туссеном, а на пятьсот ливров дохода, которые вы получали бы с
двенадцати тысяч ливров, оставшихся от покупки дома, стать, как вы
и намеревались, добропорядочным землевладельцем, ходить летом в
туфлях, а зимой в сапогах. Но вместо заманчивого будущего перед
вами — Гревская площадь, на ней две-три скверные виселицы, из ко-
торых одна, самая высокая, простирает вам свои объятия”. Бедный
господин де Босир, какая печальная перспектива!
— Как же избежать такой ужасной смерти? И получить тысячу
луидоров, которые обеспечат спокойную жизнь мне, Никольи Туссену?
— Вам ответили бы, что нет ничего легче: в двух шагах от вас граф
Калиостро. “Я его знаю! — сказали бы вы. — Иностранец, живет в
Париже, хочет развлечься, но скучает до обмороков, если не слышит
свежих новостей”. — “Точно, он самый”. — “Так вам стоило лишь
отправиться к нему и сказать: граф...”
— Но я же не знал, где он живет! — вскричал Босир. — Не знал,
что он в Париже! Не знал даже, что он еще жив!
— Потому-то, дорогой господин де Босир, он сам к вам пришел, а
раз уж сам пришел, то, согласитесь, вам нет оправданий. Ведь требова-
лось только сказать ему: “Граф, я знаю, какой вы любитель новостей;
у меня новости самые свежие. Граф Прованский, брат короля, устраи-
вает заговор с маркизом де Фавра. Мне это известно потому, что я один
из агентов маркиза. Цель заговора — увезти короля из Парижа и до-
ставить его в Перонну. Для вашего развлечения, граф, я вам опишу весь
план час за часом, минуту за минутой”. Тогда, мой дорогой друг, граф,
человек великодушный, ответил бы: “Господин де Босир, всякий труд
должен быть вознагражден. Вон там, в углу, у меня лежат двадцать
четыре тысячи ливров, предназначенные на доброе дело. В тот день,
когда либо короля увезут, либо де Фавра арестуют, приходите ко мне
и получите свои двадцать четыре тысячи ливров, слово дворянина, так
же, как вы получили десять луидоров, и не в задаток или в одолжение,
а просто в подарок”.
С этими словами граф извлек из кармана свой тяжелый кошелек,
опустил в него два пальца и с точностью, доказывавшей привычку к
подобного рода маневрам, вынул из него ровно десять луидоров. Босир,
отдадим ему справедливость, протянул руку, чтобы их получить. Ка-
лиостро тихонько отстранил эту руку.
— Простите, господин де Босир. Мы, кажется, только предпола-
гали?
— Но вы сказали, граф, что от предположений мы перейдем к
делу, — сказал Босир, глаза которого сверкали как раскаленные
уголья.
— А разве мы уже дошли до дела?
Босир колебался. Его сдерживало не данное сообщникам честное
слово, не угрызения совести, а лишь опасение, что граф его обманет.
170
— Дорогой Босир, — посочувствовал Калиостро, — я понимаю,
что сейчас происходит в вашей душе.
— Я колеблюсь, граф, не желая обмануть достойного человека. —
И, взведя глаза к небу, он покачал головой, как человек, сознающий
гнусность подобного поступка.
— Это лишь подтверждает изречение одного мудреца: “Человек
сам себя не знает!” Вы боитесь, что я, пообещав вам тысячу луидоров,
не дам их вам?
— О, граф!
— Это естественно; я отлично вас понимаю и предлагаю ручательство.
— Ручательство?
— И совершенно надежное.
— Какое? — робко спросил Босир.
— Мадемуазель Николь Оливу Леже.
— О, Босир, — воскликнула Николь, — если граф обещает, то это
все равно что деньги в руках!
— Видите, вот что значит неуклонно держать слово. Однажды
мадемуазель Николь была в таком же положении, в каком теперь вы.
Когда мадемуазель Николь искала полиция, я предложил ей убежище.
Мадемуазель Николь колебалась: она боялась за свою честь. Я дал ей
слово и, несмотря на все искушение — вы легко это поймете, — сдер-
жал его. Не правда ли, мадемуазель Николь?
— Клянусь нашим малюткой: правда!
—Значит, мадемуазель Николь, выверите, что я сдержу сегодняш-
нее обещание дать господину де Босиру двадцать четыре тысячи ливров
в день побега короля или в день ареста господина де Фавра? Разумеется,
я еще и развяжу петлю, стянутую на вашей шее, вам нечего страшиться
веревки — по крайней мере по этому конкретному делу. За другие я не
отвечаю. Мало ли какие интересы бывают у человека!
— Что касается меня, — вмешалась Николь, — то для меня все,
что обещает граф, словно скреплено печатью нотариуса.
— Дорогая Николь, — сказал Калиостро, выложив на стол в ряд
десять луидоров, но не убирая от них руку, — убедите господина де
Босира, и делу конец!
Он жестом предложил Босиру посоветоваться с Николь.
Совещание было кратким, но очень жарким. Ожидая его резуль-
татов, Калиостро разглядывал на свет проколы на картоне и кивал, как
бы узнавая старых знакомых.
— А, знаменитый расчет Лоу? — сказал он. — На нем я однажды
проиграл миллион.
И он бросил картон на стол.
Замечание Калиостро, по-видимому, придало новое дополнитель-
ное оживление диалогу Николь и Босира.
Наконец Босир решился. Он подошел к Калиостро и протянул
руку, как барышник при заключении сделки.
171
Граф, нахмурившись, отстранился:
— Сударь, между дворянами довольно слова, Я дал честное слово,
дайте и вы.
— Честное слово Босира, граф! Я согласен!
— Этого довольно, — заключил Калиостро. Вынув из кармана
осыпанные бриллиантами часы с портретом прусского короля Фридри-
ха, он заметил: — Девять часов без четверти, господин де Босир. Ровно
в девять часов вас ждут под арками Королевской площади, у отеля
Сюлли. Берите эти десять луидоров, кладите в карман, одевайтесь,
пристегните шпагу, переходите мост Нотр-Дам и следуйте по улице
Сент-Антуан... Не заставляйте себя ждать!
Прежде всего, Босир не заставил себя уговаривать. Взял десять
луидоров, положил их в карман, пристегнул шпагу.
— Где я найду вас, граф?
— На кладбище Сент-Жан. Когда о таких делах, как это, хотят
говорить тихо, чтобы никто не слышал, то лучше говорить подле мер-
твых, чем близ живых.
— В котором часу?
— В котором вам будет удобно. Кто придет раньше, тот подо-
ждет.
У вас есть еще пожелания? — спросил Босир с беспокойством,
видя, что Калиостро не собирается идти за ним.
— Да, — ответил граф, — мне надо поговорить с мадемуазель Ни-
коль.
Босир сделал непроизвольное движение.
— О, будьте спокойны, дорогой господин де Босир, я берег честь
мадемуазель, когда она была совсем юной, тем более буду беречь,
когда она стала матерью семейства. Отправляйтесь, отправляйтесь,
де Босир.
Бывший гвардеец бросил на Николь взгляд, который предупреж-
дал: “Госпожа де Босир, будьте достойны моего доверия”. Обнял Тус-
сена; почтительно, хотя и с некоторой тревогой поклонился графу и
вышел. Куранты Нотр-Дам пробили три четверти девятого.
v
Эдип и Лот
За несколько минут до полуночи какой-то человек вышел с улицы
Рояль на улицу Сент-Антуан, прошел до фонтана Сент-Катрин,
остановился, чтобы убедиться, не следят ли за ним. Затем свернул
в переулок, ведущий к церкви Сент-Поль; добравшись до нее,
пошел по мрачной и пустынной улице Короля Сицилии, повернул на
улицу Белого Креста и со все большей осторожностью приблизился к
ограде кладбища Сент-Жан.
172
Тут он остановился, отер рукавом сержантского мундира катив-
шийся с лица пот и робко осмотрелся, словно боясь, что из-под земли
выйдет привидение.
И действительно, в тот миг, как пробило двенадцать, некая тень
мелькнула меж кипарисов, приблизилась к ограде, и вскоре по скрипу
поворачивающегося в замке ключа можно было судить, что привидение
обладало способностями не только выходить из могилы, но и покидать
кладбище.
При этих звуках бравый военный попятился.
— Не узнали меня, господин де Босир? — насмешливо произнес
Калиостро. — Или забыли, что здесь у нас назначено свидание?
— Ах, это вы! — У Босира отлегло от сердца. — Эти чертовы улицы
так темны и пустынны, что не знаешь, лучше встретить кого-нибудь
или никого не встречать.
— Ба! — ответил Калиостро. — Вам ли чего-то бояться, днем или
ночью? Я не верю! Такой смельчак, как вы, со шпагой на боку! Однако,
дорогой Босир, переходите сюда, за ограду, тут вам будет спокойнее.
Кроме меня, здесь никого!
Босир вошел. Замок на решетке щелкнул, запирая ее.
— Теперь идите за мной по этой узенькой тропинке, — сказал
Калиостро. — В двадцати шагах отсюда мы найдем развалившуюся
часовню. Там есть каменная ступенька, мы отлично потолкуем о на-
ших делах.
Следуя за Калиостро, Босир спросил:
— Где вы, черт возьми, видите тропинку? Куда тут шагать? Кругом
терновник, который цепляется за ноги, да трава по колено.
— Это кладбище очень запущенно, ведь здесь хоронят только пре-
ступников, казненных на Гревской площади, а об этих беднягах мало
хлопочут. Однако же, дорогой господин де Босир, перед нами лежат
истинные знаменитости. Днем я показал бы вам, где похоронен Бут-
виль де Монморанси, которому отрубили голову за дуэль. Показал бы
могилу шевалье де Рогана, казненного за заговор против правительст-
ва; графа Горна, колесованного за убийство еврея-ростовщика; Дамь-
ена, четвертованного за покушение на Людовика Пятнадцатого. Ну и
еще многих. Вы уж слишком привередливы; кладбище Сент-Жан пло-
хо содержится, но превосходно заселено!
Босир шел за Калиостро след в след, как солдат за командиром.
— А здесь совсем свежие следы, — сказал Калиостро, внезапно
остановившись; не готовый к этому Босир животом ткнулся ему в
спину. — Это могила вашего собрата Флера д’Эпина, одного из убийц
булочника Франсуа, неделю назад повешенного по приговору Шатле.
Это должно вас заинтересовать: Флер д’Эпин был, как и вы, сержант-
самозванец прежней гвардии и вербовщик.
Босир от страха щелкал зубами, ему казалось, что не терновник,
сквозь который они пробирались, а чьи-то руки хватают его за ноги,
173
словно предупреждая, что судьбой ему уготовано здесь место вечного
успокоения.
— Вот, — провозгласил наконец Калиостро, остановившись возле
каких-то развалин, — вот мы и пришли.
Он сел на обломок камня, указал Босиру на соседний камень — как
раз вовремя, поскольку ноги у Босира дрожали до такой степени, что
он не сел, а скорее рухнул на этот камень.
— Ну, — сказал Калиостро, — можем говорить, сколько душе
угодно! Расскажите-ка, что происходило сегодня вечером под арками
Королевской площади? Интересное было совещание?
— У меня, граф, голова кругом идет. Обоим нам будет гораздо
легче, если вы станете задавать вопросы.
Ладно, — ответил Калиостро, — я добрый человек. Мне бы ус-
тановить истину, а в какой форме — не важно. Сколько вас было под
арками?
— Шесть человек вместе со мной.
— Шесть человек с вами, любезный Босир. Те ли это люди, что я
предполагаю? Прежде всего — вы.
Босир тяжело вздохнул, выразив этим, что хотелось бы в этом
усомниться.
— Вы оказываете мне слишком много чести, граф, начиная с ме-
ня, — заявил он. — Там были знатные личности.
— Любезный Босир, я следую Евангелию, где сказано: “Первые
будут последними”. Ведь если первые станут последними, то, естест-
венно, последние должны быть первыми. Первым были вы, не так ли?
— Я, — согласился Босир.
— Был и ваш друг Туркати, не правда ли, бывший офицер-вербов-
щик, который берется поднять легион в Брабанте?
— Точно, и Туркати был, — подтвердил Босир.
— Далее, пылкий роялист по имени Маркье, бывший сержант
гвардии, в настоящее время подпоручик центральной роты.
— Да, граф, был и Маркье.
— Затем, господин де Фавра?
— Совершенно верно, маркиз де Фавра.
— Потом, человек в маске?
— Человек в маске.
— Можете ли вы сообщить что-нибудь о человеке в маске?
— Гм, — сказал Босир, — не был ли это... — и прервался, словно
боясь кощунствовать, заканчивая фразу.
— У вас язык будто приклеился, любезнейший де Босир. Узлы,
связывающие язык, иногда навлекают на шею петлю. А эти узлы опас-
нее других, они образуют мертвую петлю.
— Не был ли это монсеньор? — сказал Босир, не находя более
уловок.
— Монсеньор... как дальше? — спросил Калиостро.
174
— Монсеньор — брат короля.
— Ах, дорогой де Босир, если маркиз де Фавра, который в этом деле
заинтересован, уверяет, будто в нем участвует принц крови, брат ко-
роля, то понятно, что он не умеет лгать и не умеет плести заговоры. Но
чтобы вы и ваш друг Туркати, два вербовщика, то есть люди, привык-
шие измерять людей футами, вершками и линиями, позволили обма-
нуть себя! Это невероятно! Брат короля ростом пяти футов трех дюймов
семи линий, а человек в маске ростом около пяти футов шести дюймов.
— Правда, — признал Босир. — Я уже думал об этом. Но если не
брат короля, то кто же?
— Почту за счастье, дорогой Босир, сообщить что-либо вам; но я
ведь сам надеюсь узнать что-либо от вас.
— Значит, — Босир мало-помалу приходил в себя, — значит,
граф, вам известно, кто этот человек?
— Еще бы!
— Не будет ли нескромно спросить его?,.
— Его имя?
Босир кивнул утвердительно.
— Имя вещь серьезная, дорогой Босир. Мне было бы приятнее,
чтобы вы угадали.
— Угадать! Две недели стараюсь угадать.
— Потому что вам никто не помогает.
— Помогите вы мне, граф!
— Ничего лучше не желаю. Вам известна история Эдипа?
— Плохо, граф. Однажды в театре Комеди Франсез я видел пред-
ставление, но в четвертом акте, к несчастью, заснул.
— Черт возьми! Желаю вам всегда только таких несчастий, доро-
гой де Босир.
— Но, видите, сейчас мне это приносит вред.
— Сейчас я вам объясню в двух словах, что такое Эдип. Я знал его
еще ребенком, при дворе короля Полибия, а затем уже стариком, при
короле Ахмете, поэтому верьте мне больше, чем Эсхилу, Софоклу,
Сенеке, Корнелю, Вольтеру и Дюси. Не спорю, они много слышали об
Эдипе, но не имели удовольствия знать его лично.
Босир, кажется, хотел понять, каким образом граф мог встречаться
с человеком, умершим три тысячи шестьсот лет назад, но, решив, что
не стоит прерывать рассказчика из-за такой безделицы, заменил свой
вопрос жестом, означавшим: “Продолжайте, я слушаю”. Калиостро
продолжал:
— Итак, я знал Эдипа. Ему было предсказано, что он станет убий-
цей своего отца и мужем своей матери. Поэтому, считая Полибия своим
отцом, он покинул его, отправился в Фокиду. В момент отъезда я ему
посоветовал, чтобы он ехал не по горной дороге, а по той, что ведет от
Даулиса к Дельфам. Он заупрямился, а так как я не мог объяснить
смысл совета, то он ему не последовал. Из-за упорства и произошло то,
175
что я предвидел. На развилке дорог к Дельфам и Фивам он встретил
человека, которого сопровождали пять невольников; этот человек ехал
на колеснице, которая загородила собой путь. Все бы обошлось, если бы
человек на колеснице согласился взять чуть влево, а Эдип чуть вправо;
но ни тот, ни другой не посторонились, оба желали ехать посередине.
Встретившийся оказался холерического темперамента, Эдип тоже был
человек горячий. Невольники бросились защищать своего господина и
один за другим падали от руки Эдипа; был низвержен с колесницы и их
властитель. Эдип переехал шесть трупов; среди них был и труп его
отца.
— Черт побери! — выругался Босир.
— Эдип поехал в Фивы; близ нее возвышалась гора Фокион, а у
дороги еще более узкой, чем та, на которой он убил своего отца, жило
в пещере необычайное животное с крыльями орла, головой и грудью
женщины, телом и когтями льва.
— И вы верите, граф, что такие чудовища существуют? — уточнил
Босир.
— Не могу утверждать, — важно ответил граф, — через тысячу
лет после Эдипа, во времена Эпаминонда, я проезжал этой дорогой, но
сфинкса уже не было, он умер. Однако во времена Эдипа он существо-
вал и любил загадывать проезжавшим загадки, а кто его загадку не
разгадывал, того он съедал. Так продолжалось триста лет, зубы у сфин-
кса были длинные, путешественников на этой дороге становилось все
меньше. Едва сфинкс завидел Эдипа, так и уселся посреди дороги и,
подняв лапу, дал знак молодому человеку остановиться. “Путник, —
сказал он, — я сфинкс”. “Ну и что, что ты сфинкс, дальше?” — ответил
Эдип. “Дальше? Судьба послала меня на землю загадывать смертным
загадки, и кто не разгадает, тот принадлежит мне, а кто отгадает,
отдаст меня в руки смерти: я брошусь в пропасть, в которую до сих пор
бросал кости тех, что имели несчастье встретиться со мной”. Эдип
заглянул в пропасть и увидел, что там множество костей. “Давай, —
сказал он, — загадывай свою загадку!” “Вот, — спросила птица-
лев, — что это за животное, которое поутру ходит на четырех ногах, в
полдень на двух, а к вечеру на трех?” Эдип подумал и с улыбкой,
встревожившей сфинкса, спросил: “Если я отгадаю, ты сам собой бро-
сишься в пропасть?” “Таков зарок”, — ответил сфинкс. “Ну, так, бро-
сайся, — заявил Эдип, — это животное — человек!”
— Как — человек? — прервал рассказчика Босир, до того увлек-
шийся, что чувствовал себя современником Эдипа.
— Человек! В детстве, утром жизни, он ползает на руках и ногах;
в зрелом возрасте — в полдень жизни — ходит на двух ногах; в старо-
сти, к вечеру жизни, опирается на палку.
— Ей-богу, правда! — вскричал Босир. — И сфинкс сдался?
— Да, дорогой де Босир, бросился в пропасть вниз головой, из
честности не воспользовавшись своими крыльями, что вы, наверное,
176
сочтете большой глупостью, и разбил себе голову о скалы. А Эдип
преспокойно продолжал путь, прибыл в Фивы, там нашел Иокасту
вдовой и женился на ней; таким образом исполнилось пророчество
оракула, предсказавшего, что он убьет своего отца и женится на собст-
венной матери.
— Но скажите, граф, какую вы находите аналогию между исто-
рией Эдипа и человеком в маске?
— О, большую!.. Погодите! Вы же хотели узнать его имя?
— Да.
— А я вам отвечал, что предложу вам загадку. Правда, я добрее
сфинкса и не проглочу вас, если вы, по несчастью, загадку не разгада-
ете. И не брошу в пропасть. Итак, я поднимаю лапу: “Кто тот придвор-
ный, который внук своего отца, брат своей матери, дядя своих сестер?”
— Черт возьми! — снова выругался Босир, задумываясь не менее
глубоко, чем Эдип. — Помогите мне, граф.
— С удовольствием. Перейдем от языческой истории к истории
священной. Знаете рассказ о Лоте?
— С дочерьми?
— Именно.
— Знаю. Но погодите. Э!.. Да!.. Что говорили о старом короле
Людовике Пятнадцатом и его дочери принцессе Аделаиде?..
— Вам не терпится, дорогой Босир.
— Итак, человек в маске должен быть...
— Пяти футов шести вершков.
— ...граф Людовик!
— Полноте!
— Граф Людовик де...
— Тссс!
— Вы говорили, что здесь только покойники.
— Конечно, и на их могилах растет трава. Эта трава как тростники
царя Мидаса... Знаете историю царя Мидаса?
— Не знаю, граф.
— Расскажу ее в другой раз, а пока вернемся к нашей.
Босир вполголоса повторил: “Внук своего отца, брат своей матери,
дядя своих сестер”.
— Это, — начал он, — граф Людовик де Нар...
— Внимание! — сказал Калиостро.
Босир прервался и навострил уши,
— Теперь мы знаем всех заговорщиков, в маске и без масок. Пе-
рейдем к цели заговора. Похитить короля, не так ли?
— Действительно, это цель заговора.
— Проводить его в Перонну?
— В Перонну.
— Средства?
— Денежные?
177
— Сначала денежные.
— У них два миллиона.
— Которые они заняли у генуэзского банкира. Я знаю этого бан-
кира. Других нет?
— Не слыхал.
— Нужны и люди.
— Лафайет велел одному легиону идти на помощь Брабанту, воз-
мутившемуся против империи.
— О, добрейший Лафайет, узнаю его, — прошептал Калиостро.
И добавил громко: — Для такого дела недостаточно легиона, нужна
армия.
— И армия есть.
— Какая армия?
— Тысяча двести кавалеристов в Версале. В назначенный день они
выедут в одиннадцать часов вечера, а в два часа утра прибудут тремя
колоннами в Париж. Первая колонна войдет через заставу Шайо, вто-
рая — через заставу Руль, третья — через заставу Гренель. Колонна,
которая пойдет улицей Гренель, должна убить Лафайета; та, что пой-
дет через Шайо, убьет Неккера. Наконец, та, которая войдет через
заставу Руль, убьет Байи. Сделав это, заклепают пушки, соберутся на
Елисейских полях, пойдут в Тюильри, и Тюильри наш!
— Как — ваш? А национальная гвардия?
— Тут будет действовать брабантская колонна, присоединясь к на-
емной части гвардии, к четыремстам швейцарцам и тремстам заговор-
щикам из провинции. Они захватят наружные и внутренние ворота и
войдут к королю со словами: “Государь, в предместье Сент-Антуан вос-
стание, карета готова, надо бежать!” Если король согласится бежать,
дело пойдет само собой, если не согласится, его силой увезут в Сен-Дени.
— Хорошо, — сказал Калиостро.
— Там двадцать тысяч пехоты, которая присоединится к тысяче
двумстам кавалеристам, к брабантскому легиону, к тремстам заговор-
щикам, десяти, двадцати, тридцати тысячам роялистам, завербован-
ных по дороге, и короля повезут в Перонну.
— Все лучше и лучше! Что они сделают в Перонне?
— В Перонне — двадцать тысяч человек, которые прибудут туда
одновременно из приморской Фландрии, из Пикардии, из Артуа, из
Шампани, Бургундии, Лотарингии, Эльзаса, Камбрези. Туда же явят-
ся двадцать тысяч швейцарцев, двенадцать тысяч немцев, и образуется
войско в сто пятьдесят тысяч человек.
— Солидно! — заметил Калиостро.
— С этими ста пятьюдесятью тысячами двинутся на Париж, зай-
мут верховья и низовья Сены, чтобы пресечь доставку съестных при-
пасов. Голодный Париж сдастся. Разгонят Национальное Собрание,
снова возведут на трон короля — истинного короля на трон его предков!
— Аминь! — сказал Калиостро и встал. — Любезнейший господин
178
де Босир, ваши речи весьма приятны, но и вам, как и другим выдаю-
щимся ораторам, нечего сказать, когда все сказано, а вы все сказали,
не так ли?
— Так, граф. Пока.
— В таком случае прощайте. Если вам понадобится еще десять
луидоров в качестве подарка, то приходите ко мне в Бельвю.
— В Бельвю? И спросить графа Калиостро?
— Графа Калиостро? Нет, вас не поймут. Спросите банкира Цан-
ноне.
— Цанноне? — ахнул Босир. — Да это же генуэзский банкир,
у которого брат короля занял два миллиона.
— Быть может, — согласился Калиостро.
— Как — быть может?
— У меня столько дел, что они все перемешались, потому я его не
сразу вспомнил, но теперь, кажется, припоминаю, что это действитель-
но так.
Босир остолбенел перед человеком, который забыл о деле в два
миллиона, и подумал, что с денежной точки зрения выгоднее служить
тому, кто дает, чем тому, кто берет в долг.
— В какую сторону вы теперь пойдете, дорогой де Босир? — спро-
сил Калиостро.
— А вы?
— В ту, в которую вы не пойдете.
— Я, граф, иду в Пале-Рояль.
— А я к Бастилии.
С этим они расстались. Босир отвесил низкий поклон, Калиостро
лишь слегка наклонил голову. Оба тотчас растворились в тумане. Ка-
лиостро пошел по улице Тампль, Босир — по улице Воррери.
VI
Гамен доказывает,
что он из мастеров мастер
итатель помнит, что при Лафайете и графе де Буйе король
выразил желание заполучить в кузню для слесарных занятий
своего учителя Гамена вместе с ловким подручным.
Тройственное число, угодное богам, устроило и Лафайета; он
отдал приказ, чтобы Гамен с подмастерьем получили открытый вход к
королю и были бы препровождены в кузницу тотчас, как появятся в
Тюильри.
Через несколько дней после этого разговора Гамен явился в сопро-
вождении своего ученика. Оба были одеты как мастеровые. Их сразу
провели по коридорам к кузнице; камер-лакей доложил:
— Никола-Клод Гамен, мастер-механик, и Людовик Леконт, уче-
ник!
179
Услышав провозглашенные имена и звания, Людовик XVI бросил-
ся к дверям с возгласом:
— Прошу!
—- Вот-вот! — входя, произнес Гамен тоном не сотоварища, а хо-
зяина.
Ученик же, еще непривычный к обществу королей или от рожде-
ния их почитавший, в каких костюмах они бы ни являлись, не сразу
последовал за Гаменом, а остановился в дверях, держа на одной руке
свой камзол, а в другой — картуз.
Впрочем, с того места, где стоял ученик, ему была заметнее ра-
дость, которая мелькнула во взоре Людовика XVI.
—~ Это ты, мой дорогой Гамен! — говорил Людовик. — Как я рад
тебя видеть! Право, я уже и не рассчитывал повидать тебя!
— Оттого, верно, и пожелали, чтобы я прихватил помощника.
Ваше дело приказывать, наше — выполнять. Да вот незадача. — доба-
вил он с усмешкой, •— ученик не мастер, гм-гм!
Ученик сделал какой-то знак королю.
— Как же мне было поступить, мой милый Гамен? — спросил
Людовик. — Меня уверили, что ты не хочешь больше видеть меня ни
вблизи, ни издалека. Боишься себя скомпрометировать.
— По правде говоря, считаться вашим другом невыгодно, сир. Вы
могли в этом убедиться, еще будучи в Версале. Рядом со мной в трак-
тире у Севрского моста Леонар завивал-двух гвардейцев, на лицах
которых была прескверная гримаса, потому что они оказались у вас в
передней, когда вас навестили парижские приятели...
Тень пробежала по лицу короля. Ученик механика опустил глаза.
— Но, говорят, дела пошли лучше с тех пор, как вы возвратились
в Париж и теперь вертите парижанами как угодно. Клянусь Богом,
неудивительно! Ваши парижане донельзя глупы, а королева кому угод-
но в душу влезет, если захочет.
Людовик XVI ничего не ответил, лишь легкая краска разлилась по
его лицу.
Присутствовавший при сем молодой человек явно страдал из-за
фамильярности, которую допускал Гамен. Он стер с лица пот платком,
слишком тонким для начинающего мастерового, и приблизился к ко-
ролю со словами:
— Позвольте мне, ваше величество, объяснить мастеру Гамену, по
какому случаю он имеет честь оказаться перед вами и каким образом
попал сюда я.
— Конечно, дорогой Людовик, — отвечал король.
— А, вот как, “дорогой Людовик”! — возроптал Гамен. — “Доро-
гой Людовик”! И это говорят новому знакомому! Как же вам обращать-
ся ко мне, которого вы знаете лет двадцать пять? Ко мне, вложившему
вам в руки пилу? Вашему учителю? Вот что значит позлащенный язык
и белые руки...
180
Тебе я скажу: “Мой добрый Гамен!” Аэтому молодому человеку
говорю: “ Мой дорогой Людовик” — не потому, что он изящнее тебя
изъясняется или чаще тебя моет руки: ты знаешь, что я мало ценю
такие мелочи. Я говорю это потому, что он нашел возможность приве-
сти ко мне тебя, моего друга, в то время как все кругом говорили, что
ты не хочешь меня больше видеть.
—- Да это не совсем я не хотел вас больше видеть, потому как,
несмотря на ваши недостатки, я все-таки вас люблю, это моя жена,
мадам Гамен, твердит каждую минуту: “Ты, Гамен, обзавелся дурным
знакомством, знакомством не по тебе, с аристократами нынче дружить
опасно, у нас есть кое-какое состояние, давай беречь его, и у нас есть
дети, давай их воспитывать, а если дофину придет блажь учиться
нашему делу, то механиков во Франции вдоволь...”
Людовик XVI выразительно посмотрел на подмастерье и подавил
полунасмешливый-полугрустный вздох.
— Механиков во Франции вдоволь, Гамен, но таких, как ты, боль-
ше нет ни одного!
— Это я и сказал ему, сир, когда явился от вашего имени, —
заметил ученик. — Я сказал: “Господин Гамен, король делает потай-
ной замок, ему нужна помощь мастера. Королю рекомендовали меня,
и он меня взял к себе; это большая честь, но работа слишком тонкая.
Пока возились с перегородками, пружинами, затруднений не было, но
дело дошло до замочного язычка — тут-то все и застопорилось.
— Я думаю, — сказал Гамен. — Язычок — душа замда!
— И верх слесарного искусства, когда он хорошо сработан, но ведь
разные бывают замочные язычки. Есть язычок глухой, есть с подъемом,
который делает только полукруг, есть с защипом. Предположим, что у
нас бородка ключа с выемкой на дощечке: сборка простая или внутри
копьевидная, два колесца с серпиком, опрокинутым внутрь и копьевид-
но выдающимся наружу. Какой замочный язычок требуется для такого
ключа? Вот на чем мы запнулись.
— Не всякому дано справиться с такой штукой, — сказал Гамен.
— Совершенно верно, потому я и пришел к вам, господин Гамен.
Его величество столько раз повторял: “Ах, если бы здесь был Гамен!”
Я предлагал: “Та& пошлите за вашим знаменитым Гаменом”. “Это
будет тщетно, —* отвечал король, — Гамен меня забыл”. Забыть его
величество! Человеку, который имел честь работать с его величеством,
— невозможно!.. Я предложил сходить за этим из мастеров мастером.
Король ответил: “Ступай, но он с тобой не пойдет!” Я пошел. Ах, сир,
я не знай, за что брался и с каким человеком придется иметь дело. Он
заставил меня выдержать экзамен труднее, чем в юнкерскую школу.
Наконец решаюсь сказать, что я пришел от вас. Так ведь он едва не
вытолкал меня за дверь, обозвал шпионом, полицейским. Пришлось
открыться, что мы с вами начали работу, которую не можем окончить.
Он прислушался, но еще не решался идти, говорил, что это враги
181
заманивают его в сети. Наконец вчера, когда я передал ему от вашего
величества двадцать пять луидоров, он сказал: “А и вправду это может
быть от короля! Ладно, пойдем завтра; кто ничем не рискует, ничего и
не получит”. Сегодня утром, когда я сказал: “Надо идти”, — он еще
поупрямился немного, но я уломал...
— Милости прошу, — сказал король, поблагодарив взглядом мо-
лодого человека. — Что же, мой друг Гамен; поскольку вы, кажется,
торопитесь, не будем терять времени?
— Правда, — ответил слесарь, — я обещал госпоже Гамен возвра-
титься к вечеру. Посмотрим ваш замок...
Король подал ему неоконченный замок.
— Что ж ты говорил, будто замок французский? — буркнул Гамен,
обращаясь к ученику. — Французский запирается с двух сторон. Это
замок сундучный! Посмотрим, посмотрим, что это за штука... Не запи-
рается, гм... У Гамена должен запереться! — Он попробовал повернуть
ключ. — А! Вот! Вот!
— Нашел, в чем ошибка, дорогой Гамен?
— А как же!
— Покажи — в чем.
— Это нехитро, смотрите: рыльце ключа захватывает большую
бородку, она очерчивает полукруг, немного не доходя вот сюда, а так
как она не скошена, то и не может сама собой высвободиться, вот и все...
Обвод бородки — шесть линий, значит, заплечник должен быть в одну
линию.
Людовик XVI и ученик посмотрели друг на друга, пораженные тем,
насколько знает свое искусство этот мастер.
— Пустячное дело, — сказал Гамен, довольный произведенным
эффектом. — Не понимаю даже, как это вы позабыли! Должно быть, с
тех пор, как меня не видали, столько передумали о разной чепухе, что
память потеряли! У вас же три бородки: одна большая и две маленькие!
Одна — пяти линий, две по две линии!
— Ну да, — сказал король, внимательно слушая объяснения Га-
мена.
— Как только ключ выходит из большой бородки, надо, чтобы он
мог отвернуть запертый замочный язычок, не так ли?
— Точно, — согласился король.
— Значит, надо, чтобы он захватил обратным движением, то есть
обернувшись назад, как только вторая бородка оставит первую.
— Так-так! — сказал король.
— Так-так, — ворчливо повторил Гамен. — Как же вы хотите,
чтобы этот жалкий ключ мог что-то захватить, если расстояние между
большой и малой бородками не равно толщине рыльца?
— А-а!
— А-а! — передразнил Гамен. — Хоть вы и король Франции и
можете сколько угодно говорить: “Я так хочу! ” — но маленькая бород-
182
ЭТО НЕХИТРО, СМОТРИТЕ
ка ключа скажет: “А я не хочу!’* — и прощайте! Это то же, что если бы
вы вздумали бороться с Национальным Собранием, которое сильнее
вас!
— Однако же есть средство? — спросил король.
— Средство всегда найдется, — заявил Гамен. — Подтесать пер-
вую бородку наискось, сделать углубление в наплечнике размером в
линию, отдалить на четыре линии первую бородку от второй и восста-
новить на таком же расстоянии третью бородку, которая составляет
часть наконечника и останавливается на зубчике, — вот и все. Тут дело
самое пустое и поправимое, минутное дело-то!
— Да на эту работу потребуется целый день, мой дорогой Гамен!
— День для кого-то, но не для Гамена; а Гамену достаточно двух
часов. Пусть оставят меня одного, не сбивают с толку вопросами и
замечаниями. А то — Гамен, сюда, Гамен, туда! Кузница ваша доста-
точно снабжена инструментами, через два часа — конечно, если работу
спрыснуть, — заметил мастер, улыбнувшись; — можете возвратиться:
дело будет сделано.
Король не мог желать лучшего. Уединение Гамена позволяло ему
остаться один на один с учеником. Но он сделал вид, что не решается
удалиться.
— Но если тебе что-нибудь понадобится, Гамен?
— Если мне что-нибудь понадобится, я позову слугу. Только при-
кажите ему подавать все, что я спрошу. Больше мне ничего не надо.
Король сам пошел к двери и, отворив ее, сказал:
— Франсуа, пожалуйста, будь здесь. Мастер Гамен, мой давниш-
ний учитель механики, поправляет мою неудавшуюся работу; ты дашь
ему все, что он потребует, особенно — лучшего бордо.
— Если на то будет ваше соизволение, сир, то я предпочитаю
бургундское. Это бордо ни к черту не годится. Словно пьешь теплую
воду...
— Да, конечно, я забыл, — засмеялся Людовик XVI, — мы с тобой
не раз пили вместе бургундское, мой Гамен. Франсуа, слышите: Воль-
нея!
— Отлично, — Гамен даже облизнулся, — я помню это название!
— У тебя, кажется, слюнки потекли? Как вода?
— Не вспоминайте о воде, сир. Не пойму, на что может сгодиться
вода, кроме того, чтобы опускать в нее горячее железо. А кто иначе ее
употребляет, тот просто использует воду не по назначению...
— Будь спокоен, пока ты здесь, и слова не услышишь о воде, а
чтобы у нас как-нибудь не вырвалось о ней упоминание, мы оставляем
тебя одного. Когда закончишь, пришли за нами.
— А вы что будете делать в это время?
— Шкаф, для которого предназначен замок.
— Это дельно, это работа по вам. Желаю всяческих успехов.
— И тебе — успеха, — ответил король.
184
И, фамильярно поклонившись Гамену, король вышел вместе с
подмастерьем Людовиком Леконтом, в котором читатель, вероятно,
узнал сына маркиза де Буйе.
VII
О предмете совершенно ином,
чем механика
а этот раз Людовик XVI спустился в свои покои не по общей
лестнице, а по лестнице потайной, доступной только ему.
Лестница эта вела в рабочий кабинет короля, где стол был
покрыт огромной картой Франции. По ней король намечал
самые удобные пути выезда из своего государства.
Заперев дверь за собой и графом, Людовик XVI, окинув кабинет вни-
мательным взглядом, обратился к сопровождавшему его рабочему, с
камзолом на плече и картузом в руке.
— Наконец мы одни, любезный граф. Прежде всего позвольте поз-
дравить — вы блестящий лицедей! — и поблагодарить за преданность.
— А мне, ваше величество, — отвечал молодой человек, — по-
звольте попросить прощения за то, что, хотя и ради вас, я вынужден
был предстать перед своим королем в этой плебейской одежде и гово-
рить самым плебейским образом.
— Вы говорили как честный дворянин, мой милый Людовик. И как
бы вы ни были одеты, под одеждой вашей бьется чистое сердце. Но
нельзя терять время. Никто, даже королева, не знает, что вы у меня.
Никто нас не слышит. Говорите скорее: с чем приехали?
— Ваше величество сделали честь моему отцу, прислав к нему
своего офицера.
— Да, графа де Шарни.
— С письмом.
— С ничего не значащим письмом, — пояснил король. — Оно дано
только для того, чтобы у де Шарни был предлог явиться к вашему отцу.
— Он исполнил поручение, сир. Чтобы удостовериться в том, что
мы услышали от него, отец и отправил меня в Париж.
— Вам известно все?
— Известно, что моему королю угодно выехать сейчас из Фран-
ции.
— И что он рассчитывает на маркиза де Буйе как на человека более
всех способного помочь ему в этом деле?
— Отец с гордостью и благодарностью принимает честь, которой
вы его удостаиваете.
— Но, главное, как он находит мой план?
— Находит его рискованным, требующим больших предосторож-
ностей. Но не невозможным.
— Прежде всего, чтобы содействие вашего отца было так успешно,
185
как можно ожидать, не следует ли передать в его ведение еще несколько
провинций, к примеру Франш-Конте?
— Так и отец считает, сир. Отрадно, что ваше величество раньше
высказали свое мнение по этому поводу: отец не хотел, чтобы король
хоть на миг заподозрил его в избытке честолюбия.
— Полноте, я ли не знаю бескорыстия вашего отца? Он сказал вам,
какой дорогой мне лучше ехать?
— Отец опасается одного: чтобы различные проекты вашего отъез-
да не принадлежали Испании, или империи, или эмигрантам в Турине.
Чтобы все эти проекты, противоречащие один другому, не сорвали его
план. Так как возможны случайности, в которых обычно обвиняют
судьбу и которые почти всегда — следствие зависти, поспешности,
недомыслия той или иной партии.
— Даю вам слово, дорогой Людовик, не вникать в интриги, кото-
рые разыгрываются вокруг меня. Это обычная игра партий, неизбеж-
ная в моей ситуации. А ведь Лафайет и Национальное Собрание будут
следить за всеми нитями, чтобы не дать сбить себя с толку. Но мы тем
временем, не посвящая в суть дела никого, кроме тех, кто в данном
случае необходим и на кого можно положиться, пойдем своим путем, и
чем он секретнее, тем надежнее.
— Мой отец имеет честь предложить вашему величеству следую-
щее.
— Говорите, — сказал король, склонившись над картой Франции.
— Есть немало мест, куда ваше величество можете удалиться.
Избрали вы какое-нибудь определенное, сир?
— Нет еще. Я ждал ответа от маркиза де Буйе и надеюсь, вы
привезли его вариант.
Молодой человек почтительно поклонился.
— Говорите, — сказал король.
— Во-первых, Безансон, сир. Крепость сильна, позволяет сосредо-
точить в ней и вокруг нее войска, оттуда легко поддерживать сообщение
со Швейцарией. Швейцарская армия может двинуться через Бургун-
дию, где множество роялистов, и оттуда идти на Париж.
Король жестом отверг этот вариант.
— Тогда Валансьен, сир, — продолжал граф Луи. — Или любая
другая крепость Франции, располагающая надежным гарнизоном. Ту-
да передислоцировался бы и маркиз де Буйе с полками, которыми он
командует.
Людовик XVI опять отрицательно покачал головой.
— Можно выехать через Арденны и австрийскую Фландрию, —
излагал дальше граф, — и затем возвратиться через ту же границу и в
том же месте, куда де Буйе заранее собрал военный кулак.
— Сейчас я объясню, — сказал король, — почему все время ищу
иной путь.
— Наконец, — заключил граф, — ваше величество можете ехать
186
в Седан или Монмеди. Там генерал концентрирует свои полки, и только
от вашего величества будет зависеть, оставить ли Францию или идти
на Париж.
— Дорогой граф, коротко объясняю, что заставляет меня отказать-
ся от первых трех вариантов, а скорее всего, и от четвертого. Безансон
слишком далеко, меня легко могут задержать, прежде чем я туда доеду.
Валансьен ближе,, и. мне было бы лучше оказаться там, где ко мне
благожелательно настроены. Но Рошамбо, командующий войсками в
Гено, то есть чуть не у ворот Безансона, — отъявленный демократ.
Ехать через Арденны и Фландрию — значит снова обращаться к Авст-
рии. Австрию я не люблю, она вмешивается в наши дела лишь с тем,
чтобы их запутать. И у Австрии хватает своих забот в связи с болезнью
моего шурина: война с Турцией, возмущение Брабанта. Зачем им новые
хлопоты, которые доставлю я, скажем разрыв с Францией? Наконец, я
просто не хочу уезжать из своей страны! Однажды бросив свое государ-
ство, король не может быть уверен, что благополучно в него возвратит-
ся. Пример тому — Карл Второй, Иаков Второй; один возвращается
только через тринадцать лет, другой не возвращается вовсе... Нет! Я
предпочитаю Монмеди! Монмеди далеко от Парижа, там всем коман-
дует ваш отец... Передайте маркизу мой выбор. Я приеду в Монмеди.
— Ваше величество решительно намерены ехать или это лишь
предположительно? — осмелился спросить молодой граф.
— Милый Людовик, — ответил король, — сейчас нет ничего опре-
деленного, все зависит от обстоятельств. Если увижу, что королева и
дети снова подвергаются опасности, какая грозила им в ночь с пятого
на шестое октября, я решусь и уже не изменю этого решения.
— Тогда, сир, позвольте представить на ваше рассмотрение план
моего отца относительно вашей поездки.
— О,говорите,говорите!
— Его мнение: дабы опасностей во время этого путешествия было
меньше, надо разделиться. Ваше величество с принцессой — вашей
дочерью и принцессой Елизаветой отправитесь одним путем, королева
с дофином — другим, так чтобы...
Король не дал ему договорить:
— Об этом не может быть и речи, милый Людовик. Королева и я в
торжественную минуту решили не разлучаться. Если ваш отец хочет
нас спасти, пусть спасает всех вместе или никого!
Граф поклонился:
— В подходящий момент ваше величество дадите приказание, и
оно будет исполнено. Я лишь позволяю себе еще одно замечание. Труд-
но отыскать такую большую карету, в которой могло бы удобно поме-
ститься все августейшее семейство, а также принцесса Елизавета и
два-три человека из прислуги, которые необходимы вам в пути.
— Об этом не беспокойтесь, любезный граф, это предусмотрено:
карету делают на заказ.
187
— Еще обстоятельство, ваше величество. В Монмеди ведут две
дороги. По которой вам угодно ехать, чтобы надежный инженер осмот-
рел ее заранее?
— У нас уже есть такой инженер, де Шарни, вполне нам предан-
ный. Чем меньше людей будет участвовать в этом деле, тем скорее оно
удастся. Граф де Шарни — умный, смелый, преданный приближен-
ный, его нам более чем достаточно. Выбором дороги я занимаюсь.
Видите, я избрал Монмеди; оба пути, ведущие к нему, обозначены у
меня на карте.
— В Монмеди ведет и третья дорога, — почтительно заметил граф.
— Знаю, — ответил король, — та, что тянется из Парижа в Мец.
С нее сворачивают, проехав Верден, и движутся вдоль Мозеля по
дороге в Стене, от которого до Монмеди всего три мили.
— А другая дорога идет на Реймс, Иль, Ретель и Стене, — живо
подсказал граф, отдавая, таким образом, предпочтение этому пути.
— А, — заметил король, — по-видимому, этот путь вы и предпо-
читаете?
— Не я, ваше величество. Боже сохрани меня, юнца, брать на себя
такую ответственность и навязывать свое мнение в столь важном деле.
Это мнение моего отца, оно основывается на знании страны, которую
он регулярно объезжает, он находит эту дорогу бедной и пустынной, а
поэтому требующей меньше предосторожности. Он добавляет, что луч-
ший полк армии, Королевский Немецкий; пожалуй, самый верный,
находится на постое в Стене и может от Иля до Ретеля сопровождать
короля. Таким образом удастся избежать излишне заметных передви-
жений войск.
— Это логично, — прервал его король, — но в таком случае мне
придется проезжать Реймс, где я короновался, и каждый встречный
меня узнает... Нет, любезный граф, дело решенное! Ехать шалонской
дорогой через Варенн в обход Вердена. Пусть войска расположатся в
маленьких городах между Монмеди и Шал оном; первый отряд может
ждать меня в Шалоне.
— Когда достигнем его, — сказал молодой граф, — тогда и решим,
до какого города можно двинуть полки. Но известно ли вам, сир, что в
Варение нет почтовых лошадей?
— Мне приятно другое: что вы, граф, подробно обо всем разузнали,
— сказал король. Значит, вы всерьез занялись нашим делом... Не
беспокойтесь, найдем способ приготовить лошадей где понадобится —
при въезде в город или при выезде. Де Шарни разберется, где лучше, и
распорядится.
— Теперь, сир, когда все определено, позвольте мне от имени отца
процитировать отрывок из произведения одного итальянского писате-
ля. Этот фрагмент, по мнению отца, настолько подходит к нашему
плану и нынешней ситуации, что мне было велено выучить его наи-
зусть и воспроизвести для вас.
188
— Прошу, граф.
— Вот он: ‘ Отсрочки всегда вредят делу. Во всякого рода предпри-
ятиях не бывает вполне благоприятных обстоятельств. Потому тот, кто
станет ждать самого удобного случая, никогда ни на что не решится, а
если и решится, то без гарантии успеха”.
— Я знаю, граф, это текст Макиавелли. Поверьте, не останутся без
внимании слова посланника великой республики... Но *— тссс! Я слышу
шаги на лестнице. Это Гамен! Пойдем ему навстречу, а то он заметит,
что мы занимались нс шкафом. — И король отворил дверь, выходящую
на потайную лестницу.
И вовремя; механик как раз подошел к двери, держа в руках
готовый замок.
VIII
Доказательство того, что пьяницам
покровительствует небо
В тот же день, около восьми часов вечера, человек, одетый как
ремесленник, осторожно придерживая рукой карман куртки,
словно там была сумма куда больше той, какая бывает в кармане
ремесленника, вышел из Тюильри через мост Турнан, прошел из
конца в конец длинную аллею, служившую продолжением Елисейских
полей, в старину именовавшуюся Мраморной, или Каменной, при-
станью, а в наши дни — Кур ла-Рен, и оказался на набережной
Сены.
В ту эпоху набережная Савонери днем была местом очень ожив-
ленным, вечером — достаточно освещенным, по воскресеньям буржуа
покупали тут всяческую провизию, а за два су с человека на целый день
отправлялись на остров Лебедя. На острове этом в будни рискуешь
остаться без еды потому, что он слишком пустынен, а в праздники —
потому, что слишком населен.
Встретив по дороге трактир, этот ремесленник какое-то время
колебался, войти или не входить, но все же прошел мимо.
У второго трактира сцена повторилась. Другой человек, который
тайком от первого следовал за ним й следил, подумал было, что ремес-
ленник поддастся соблазну: его так потянуло к храму Бахуса, что
привело почти к порогу. Однако трезвость опять восторжествовала.
К несчастью, ремесленнику встретился третий трактир, и он не
устоял. Справедливости ради отметим, что человек, так долго и в итоге
тщетно боровшийся с искушением, за стол не сел, а лишь спросил себе
стаканчик у стойки.
Неизвестный, который следовал за ним на некотором расстоянии,
стараясь оставаться незамеченным, сел на перила прямо напротив две-
ри трактира, где мастер смаковал свое вино, а когда тот снова отпра-
вился в путь, продолжил тайное преследование.
189
Давно известно: ничто так не возбуждает жажду, как вино. Едва
мастер прошел сто шагов, как почувствовал необходимость снова вы-
пить, только на этот раз одного стаканчика ему показалось мало, он
спросил больше.
Тень, как бы льнувшая к нему, не была в претензии за эти оста-
новки, вызванные потребностью освежиться. Тень остановилась на
углу и, хотя ремесленник для большего удобства уселся и тянул свою
бутылку добрые полчаса, не выказала ни малейшего нетерпения. Мас-
тер вышел из трактира, тень последовала за ним.
Еще через сто шагов был сделан третий привал. Доза пропорцио-
нально жажде росла. Уходя из трактира, мастер запасся бутылкой
вина. Этот предусмотрительный шаг замедлил движение, так как с
каждым глотком мастер выписывал все более сложные зигзаги. Одним
из ловко рассчитанных маневров он преодолел заставу Пасси. Незна-
комец последовал за ним.
За заставой мастер смог вдвойне оценить свою прозорливость:
трактиры стали попадаться все реже и наконец совершенно исчезли. Но
какое было до этого дело нашему философу? Развивая идею древнего
мудреца, он нес с собой не только свое богатство, но и свое веселье.
Подчеркиваем — веселье, потому что наш путник принялся петь, а кто
усомнится, что пение и есть выражение веселья?
Тень настолько сочувствовала этому пению, что потихоньку под-
тягивала. Увы, вокал продолжался лишь до тех пор, пока в бутылке
оставалось вино. А потом пение превратилось в ворчанье, ворчанье
постепенно вылилось в брань, адресованную неизвестным преследова-
телям, на которых жаловался, спотыкаясь, наш философ.
— О, коварный! — говорил он. — Старинного друга, своего учи-
теля, угостить вином, в которое что-то подмешано... Тьфу! Пусть
пришлет теперь за мной исправлять его замки! Пусть пришлет за
мной своего мошенника-мальчишку, который меня бросил одного... Я
ему скажу: добрый вечер, сир! Пусть твое величество само чинит свои
замки! Поглядим, что легче — делать замки или подписывать указы...
Я тебе предложу замок о трех бородках и язычки в замочных короб-
ках... а я тебе дам... просверленные ключи, с бородкой... выдолблен-
ные... выдол... О, несчастный! О, несчастные! Да они меня отравили!
С этими словами жертва возлияний растянулась во всю длину на
мостовой, покрытой мягким слоем грязи. Упала жертва уже в третий
раз. Два первых раза мастер поднялся самостоятельно. В третий же раз
это было выше его сил. Со вздохом, похожим на стон, он решился
переночевать на самой естественной постели.
Кажется, только этого и ждал неизвестный, следивший за масте-
ром от самой площади Людовика XV. Когда все усилия ремесленника
подняться оказались тщетными, незнакомец осторожно к нему подо-
шел, обошел вокруг и окликнул проезжавший фиакр.
— Товарищу моему сделалось плохо. Я дам шестьфранков; возьми
190
моего дружка, положи в свою карету и довези до трактира у Севрского
моста, а я сяду рядом с тобой.
Ничего не было необычного в том, что один из двух приятелей,
оставшийся на ногах, на вид простолюдин, попросился к вознице. Тот
с трогательной доверчивостью, с которой эти люди обращаются к другу,
спросил:
— Шесть франков? Где это они, твои шесть франков?
— Вот они, друг мой, — ответил неизвестный, не оскорбившись и
протягивая деньги.
— А туда приедем, — смягчился возница, — будет еще и на вы-
пивку?
— Смотря как поедешь. Положи этого беднягу в карету, хорошень-
ко запри дверцы и старайся, чтобы твои клячи дотащили нас до Севр-
ского моста. А там... как будешь себя вести, так и с тобой поступят.
— Разумно... Будь спокоен. Садись ко мне да подержи моих одров.
Им охота теперь домой. А я управлюсь с твоим приятелем.
Великодушный незнакомец взобрался на сиденье возницы, тот по
возможности деликатно поднял пьяного, втащил его в карету, устроив
между двух скамеек, и запер дверцы. Вскоре фиакр миновал Пуан-дю-
Жур и прибыл к трактиру у Севрского моста.
В этом самом трактире через десять минут, понадобившихся на
выгрузку гражданина Гамена, которого читатели, вероятно, давно уз-
нали, мы опять увидим нашего мастера из мастеров сидящим за тем же
столом напротив того же оружейника, которого видели в первой главе
этого повествования.
IX
Что значит случай
ак же совершилась выгрузка, как Гамен перешел из состояния
каталептического, в котором мы его оставили, в состояние поч-
ти нормальное, в котором мы его снова встречаем?
Хозяин Севрского трактира уже спал, огонь везде был погашен,
когда в дверь забарабанил кулак филантропа, подобравшего Гамена на
улице. Удары в дверь были так сильны, что, как ни крепко спали
обитатели дома, они не смогли долее наслаждаться покоем. Заспанный,
шатаясь и ворча, хозяин пошел отворять, обещая хорошенько отпла-
тить посетителю, если игра не будет стоить свеч.
Но оказалось, что свеч игра стоит; при первом слове того, кто так
неистово стучал, хозяин трактира стащил с головы свой колпак и,
отвешивая поклоны, до крайности смешные благодаря его ночному
наряду, ввел Гамена и его проводника в комнатку, где мы уже видели
их распивавшими любимое Гаменово бургундское.
Сверх условленной платы неизвестный дал вознице двадцать че-
тыре су. Убедившись, что Гамен сидит на стуле прямо, упираясь голо-
191
вой в стену, незнакомец заказал хозяину две бутылки вина и графин
воды и открыл окна, чтобы освежить кабацкий дух.
Внимательный наблюдатель тотчас заметил бы, что только люди
утонченные нуждаются в чистом воздухе, состоящем из семидесяти
девяти частей кислорода и двадцати одной части азота, тогда как про-
стой народ, привыкший к спертому воздуху своих жилищ, поглощает
его без затруднения, как бы ни был он переполнен углеродом, азотом
или чем угодно.
К счастью, в трактире не было никого, кто сделал бы подобный
вывод. Хозяин, быстро принеся две бутылки вина и графин воды, поч-
тительно удалился. Незнакомец остался один на один с Гаменом и
поднес к его сопевшему носу склянку.
Мастер был погружен в тяжкий хмельной сон, который отучил бы
от возлияний самого отчаянного пьяницу, если бы тот хоть однажды
увидел себя спящим.
Вдохнув едкий запах жидкости, содержавшейся в склянке, Гамен
раскрыл глаза, неистово чихнул и пробормотал несколько бессвязных
слов, смысл которых не разобрал бы самый искушенный лингвист.
Впрочем, незнакомец, внимательно вслушиваясь, сумел различить:
— Несчастный... он меня отравил... отравил!
Оружейник отметил, что Гамен, несмотря на сильнейшее опьяне-
ние, оставался во власти одной и той же мысли. Он поднес ему снова
понюхать склянку. Это несколько возбудило силы в достойном потомке
Ноя, и он докончил смысл начатой фразы, дополнив ее ужасным обви-
нением в злоупотреблении доверием и в забвении:
— Отравить друга!.. Дру-у-уга!..
— Это ужасно, — заметил оружейник.
— Ужжа-асно!.. — бормотал Гамен.
— Бессовестно! — возразил номер первый.
— Бессовестно! — повторил номер второй.
— К счастью, — сказал оружейник, — тут оказался я, чтобы вас
подлечить.
— Да, к счастью, — бормотал Гамен.
— Но так как при таком отравлении одной дозы недостаточно, —
продолжал оружейник, — примите еще и это.
Он капнул в стакан воды пять капель жидкости из склянки. Это
был нашатырный спирт. Оружейник поднес стакан ко рту Гамена.
— А-а! — бормотал механик, — это надо выпить ртом... Это луч-
ше, чем носом... — И он жадно выпил стакан.
Но едва напиток попал ему в пищевод, как мастер вытаращил глаза
и зачихал:
— Ах, разбойник! Чем ты меня опоил? Тьфу! Тьфу!
— Любезнейший, — ответил незнакомец. — Мое питье вас спасет.
— А, — ворчал Гамен, — если что-то спасет меня, то спасибо. Но
назвать это питьем... — Он неистово чихнул и выпучил глаза.
192
НЕЗНАКОМЕЦ ОСТАЛСЯ ОДИН НА ОДИН С ГАМЕНОМ
И ПОДНЕС К ЕГО НОСУ СКЛЯНКУ
7 А. Дюма, т. 19
Незнакомец воспользовался этим, чтобы затворить ставни.
Гамен быстро приходил в себя и не без удовольствия узнал стены
знакомого трактира. Регулярно наведываясь в Париж, Гамен редко
проезжал мимо этого заведения, не зайдя в него. Такой привал стал
считаться непременным, так как трактир у Севрского моста был как
раз на полпути к Парижу.
Чувствуя себя обязанным, Гамен отнесся к незнакомцу с доверием.
Обстановка складывалась самая что ни на есть сердечная.
— Э, хорошо, — сказал он. — Я вроде бы на полпути...
— Да, благодаря мне, — ответил оружейник.
— А вы кто? — спросил механик, перенося взор с неодушевленных
предметов на одушевленный.
— Любезнейший Гамен, — с упреком произнес незнакомец, —
ваш вопрос доказывает, что память у вас коротковата.
Гамен посмотрел на него внимательнее, чем раньше.
— Постойте, постойте! В самом деле, я вас когда-то где-то ви-
дел.
— Правда? Вспоминаете?
— Да-да-да... Но когда и где, вот в чем дело!
— Где? Посмотрите вокруг, может быть, окружающие предметы
подхлестнут вашу память... Когда — другое дело. Наверно, понадобит-
ся вторая доза противоядия, чтобы вы и это вспомнили.
— Нет уж, спасибо, — Гамен загородился руками, — мне и одного
раза хватит, вот ведь пойло! Ну а как я почти в себе, то и кончим с
этим... Где же я вас видел! Ну! Вспомнил: здесь!
— Осилил...
— А когда я вас видел? Постойте-постойте... В тот день, когда я
возвращался из Парижа, где у меня была работа... секретная... Надо
же, — продолжал Гамен, засмеявшись, — я словно взял подряд на
секретные работы.
— Ну а теперь вспомните, кто я-то?
— Кто вы-то? Вы здесь хорошо угостили меня в прошлый раз, стало
быть, человек хороший. Вашу руку!
— Охотно, — ответил незнакомец, — тем более что от механика
до оружейника рукой подать.
— Хорошо, хорошо! Вспоминаю! Это было шестого октября, в тот
день, когда король возвращался в Париж. Мы даже с вами немножко
тогда потолковали о нем.
— И ваши высказывания были чрезвычайно интересны. Поэтому,
желая вновь насладиться вашей беседой — раз уж вы меня вспомни-
ли, — я попрошу, не сочтите за нескромность, рассказать: что же вы
такое делали? Ведь час назад я нашел вас растянувшимся поперек
дороги, и в двадцати шагах от вас ехала карета, которая колесами едва
не переехала вас. К счастью, я тут случился рядом. У вас какое-нибудь
горе, господин Гамен? Вы хотели лишить себя жизни?
194
— Лишить себя жизни, я? Еще чего! Лежал поперек дороги?,.
А точно ли лежал и точно ли поперек дороги?
— Посмотрите на себя, вы же весь в грязи!
— Ого! Мне достанется от мадам Гамен. Говорила она вчера: “Не
надевай новый костюм, надень старый, в Тюильри и он сойдет”.
Вот как, вы были в Тюильри? — заинтересовался оружейник. —
Это вы так шли из Тюильри?
Гамен почесал в затылке, пытаясь вспомнить. Но если что-то и
было в его голове, то еще вверх дном.
— Да-да, — бормотал он, — шел я из Тюильри. Не секрет и то, что
я учу механике господина Вето.
— Как вы сказали — Вето? Кто этот Вето?
— Кто? Неужто не слыхали, что так зовут короля? Вы что, из
Китая?
— Нет, я здешний, но занимаюсь своим делом и в политику не
вмешиваюсь.
— Ваше счастье. А вот я, старый дурак, политикой занимаюсь.
И это меня погубит в конце концов. — Гамен возвел очи к небу и
глубоко вздохнул.
— Значит, вас позвали в Париж опять для такой же работы, как в
тот раз? — спросил оружейник.
— Вот-вот. Но в тот раз мне глаза завязали. А в этот не завязывали,
и я видел, куда иду.
— И сразу узнали, что это Тюильри?
— Тюильри! — повторил Гамен. — Разве я говорю, что ходил в
Тюильри?
— Сами только что сказали! Откуда бы мне знать, что вы идете из
Тюильри, кабы вы сами не сказали?
— Верно, — согласился Гамен, обращаясь сам к себе, — откуда бы
он мог знать, кабы я сам не сказал?... Наверно, не следовало это рас-
сказывать! Но ведь вы не первый встречный-поперечный. Ну да, я был
в Тюильри.
— Работали с королем, он дал за это двадцать пять луидоров, они
у вас в кармане камзола.
— Ох, — спохватился Гамен, — у меня было двадцать пять луидо-
ров!
— Они и теперь у вас, друг мой.
Гамен сунул руку в карман и вытащил горсть золотых вместе с
мелким серебром и несколькими су.
— Постой-постой, — он стал считать, — пять, шесть, семь, хоро-
шо! А я-то позабыл про это, двенадцать, тринадцать, четырнадцать...
Да, двадцать пять луидоров — это деньги! Они теперь под ногами не
валяются. Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять! Все цело! —
Гамен облегченно вздохнул.
— Я же сказал. Я зря не скажу.
7* 195
— А почему вы знаете, что у меня двадцать пять луидоров?
— Я же толкую, друг Гамен, что нашел вас на дороге, когда фиакр
едва не переехал вас пополам. Я крикнул вознице, чтобы остановился,
и велел ему подождать. Отстегнув от фиакра фонарь, я стал вас ос-
матривать. Увидел возле вас три луидора, прямо в грязи. Они валялись
возле вашего кармана, я и подумал, что они оттуда выкатились. За-
пустив руки вам в карман, нашел там еще десятка два луидоров.
Значит, и эти три — ваши. Возница не хотел брать вас в карету, мол,
богат не по платью, двадцать пять луидоров в кармане плисового
жилета — это издалека пахнет виселицей. “Да вы что, говорю, дума-
ете, он вор?” Тут вы очнулись и обиделись: “Вор? — сказали вы. —
Это кто вор? Я вор?” “А кто же? — заявил возчик. — Если не вор,
то откуда двадцать пять луидоров?” “Эти двадцать пять луидоров —
от моего ученика, короля Франции!” — ответили вы. Тут-то я вас и
узнал. Говорю: “Да это Гамен, механик из Версаля! Он в самом деле
работал с королем, король дал ему двадцать-пять луидоров за труды,
я за него отвечаю!” Возчик и заткнулся. Выпавшие луидоры я поло-
жил вам в карман, вас уложил в карету, сам сел на козлы, и мы
прибыли сюда. Словом, вам не на что жаловаться. Разве что на своего
ученика, который вас покинул.
— Как! Я и об ученике говорил? Жаловался, что он меня бро-
сил? — изумился Гамен.
— А вы не помните? Конечно, жаловался: мол, во всем этом вино-
ват этот мошенник... не помню, как вы его назвали.
— Луи Леконт.
— Так и есть. “Во всем этом виноват этот мошенник Луи Леконт;
обещал вместе со мной идти назад в Версаль, а когда пришло время
идти, улизнул”.
— Да, мог и это сказать. Так ведь все и было.
— Если было, чего ж скрывать? В наше время всякие секреты куда
как опасны, друг Гамен.
— .Но от вас-то что скрывать? — приветливо сказал Гамен.
— Что значит — от меня?
— Значит — от друга.
— Нечего сказать, доверчивы высдругом. Скажете: “Да”, а потом:
“Нет”. Скажете: “Это правда”, а потом: “Это неправда”. Точь-в-точь
как в прошлый раз, честное слово! Тогда рассказали мне целую исто-
рию, но верить ей или нет, так я и не понял.
— Какую историю?
— Про потайную дверь, в которую вы врезали замок у какого-то
знатного господина. Имя его тоже не сказали.
— Можете верить или не верить, но и в этот раз дело касалось
потайной двери.
— У короля?
— У него. Только двери не на лестницу, как тогда, а двери шкафа.
196
— И вы станете меня морочить, будто король, который сам хоро-
ший механик, послал за вами делать запор на дверь! Будет вам!
— Однако ж послал! Он, бедняга, думал, что без меня обойдется,
и начал делать замок. Обойдемся без Гамена, что нам Гамен, в Гамене
никакой надобности нет... Вот и растерялись с бородками. И понадо-
бился Гамен!
— Интересно, кого за вами послали? Небось доверенного придвор-
ного — Гюэ, Дюре, Вебера?
— То-то и оно, что нет. Король взял себе в подручные молодца,
который умеет еще меньше его! Приходит этот молодец в Версаль и
говорит мне: “Дядя Гамен, здравствуй, мы с королем хотели сработать
замок, да он не действует. Помоги исправить”. “А вы точно от короля,
— это я говорю. — Или куда заманить меня хотите?” Он говорит: “В
доказательство, что я от короля, вот двадцать пять луидоров, он пору-
чил мне передать их вам”. — И дал мне деньги.
— Те самые луидоры, что при вас?
— Нет, эти — другие. Первые двадцать пять даны в задаток.
— Значит, в сумме — пятьдесят луидоров? За починку замка?
Что-то тут не так, друг Гамен.
— Это самое и я себе сказал, тем более что компаньон-то...
— Что — компаньон?
— Да то, что компаньон, подручный этот, по-моему, поддельный!
Мне бы следовало поподробнее его расспросить.
— Все равно, я думаю, вас не обманешь. Вы узнаете настоящего
подмастерья по работе.
— Этот довольно ловко орудовал и напильником, и тисками. Он
при мне враз распилил надвое раскаленную железную доску и просвер-
лил в ней отверстие, словно буравом в деревяшке. Но вообще-то было
видно, что он сильнее в теории, чем в практике. Как кончил работу,
сразу — мыть руки. Вымыл, а руки-то белые... Могут быть белые руки
у настоящего механика? Ну вот я вымою руки: сколько ни три, белыми
им уже не бывать!
Гамен с гордостью показал свои черные мозолистые ладони, кото-
рые не поддались бы никаким миндальным пастам на свете, как и
всевозможным сортам мыла.
— И все-таки, — незнакомец, по-видимому, хотел навести Гамена
на самое интересное, — когда вы пришли к королю, что стали делать?
— Нас там, как видно, ждали; сразу провели в кузницу. Король
показал мне замок, по правде говоря, неплохо начатый, но сбитый
в бородках. Замок с тремя бородками немногие механики сработают,
а уж короли тем более, сами понимаете. Посмотрел я замок и сказал:
“Оставьте меня на час одного, через час будет готово”. “Давай, друг
мой Гамен, — ответил король, — будь как дома, вот пилы, тиски,
работай, а мы пойдем подготовим шкаф”. — И вышел с подручным.
— На главную лестницу? — небрежно спросил оружейник.
197
— Нет, на малую, потайную, ведущую прямо в королевский каби-
нет. А я, когда закончил работу, сказал сам себе: шкаф — только
предлог, они заперлись и составляют заговор. Спущусь-ка потихоньку,
раскрою дверь и — фиють! Погляжу, что они там делают.
— Что же они там делали?
— Как бы не так, не вышло у меня! Наверно, они услышали. У меня
же походка не как в балете, понимаешь, старался ступать полегче, но
подо мной ступени все равно скрипели. Они услышали, что я спуска-
юсь. Сделали вид, будто идут мне навстречу, и в тот миг, как я хотел
взяться за ручку двери — крак! — она растворилась. Кто остался в
дураках? Гамен!
— Так что вы ничего не знаете?
— Подождите! “А, Гамен, — сказал король, — это ты?” “Я, сир, —
ответил я, — работу закончил”. “И мы закончили, — сказал король. —
Теперь поди сюда, я дам тебе другое дело”. Он провел меня через
кабинет, и я заметил на столе большую карту Франции. Думаю, что
Франции, судя по трем лилиям на одном из ее углов. И булавки вотк-
нуты недалеко от другой в три линии, которые тянулись к одной точке
на краю карты. Вроде солдат, идущих тремя колоннами по разным
дорогам к границе.
— От вашей наблюдательности, любезнейший Гамен, ничто не
ускользает... Так вы предполагаете, вместо того чтобы заниматься
шкафом, они, король и его подручный, занимались этой картой?
— Явно, — ответил Гамен.
— Как же вы можете быть уверены?
— Очень просто. Булавочные головки были покрыты воском —
одни черным, другие синим, третьи красным. Король держал в руке
одну булавку с красной головкой и даже употребил ее вместо зубочи-
стки.
— О-хо-хо, друг мой, Гамен, когда я стану изобретать ружье новой
системы, я не только не пущу вас в свой кабинет, я не дам вам даже
заглянуть в него! Или завяжу вам глаза, как завязывали их в тот день,
когда водили к упомянутому знатному господину. И все же вам тогда
удалось заметить, что ступенек на лестнице десять, а дом стоит на
бульваре.
— Но шкаф действительно был! — возразил Гамен, довольный
похвалой оружейника.
— Где же он был?
— Ага — где! Угадайте! В стене, любезный друг!
— В какой стене?
— В стене внутреннего коридора, который соединяется с альковом
короля и комнатой дофина.
— Ну до чего же интересно! Шкаф был раскрыт?
— Прошу покорно! Я смотрел во все глаза, искал его взглядом
повсюду и, ничего не увидев, сказал: “Где же этот шкаф?” Король
198
ответил: “Я всегда тебе доверял, Гамен, и никто другой не должен знать
мою тайну!” — Ис этими словами — а подручный светил нам, посколь-
ку дневной свет туда не проникает, — король приподнял деревянную
филенку, и я увидел круглое отверстие, фута два в диаметре. Заметив
мое изумление, король сказал, подмигнув компаньону: “Друг мой, это
отверстие я сделал для того, чтобы прятать деньги, а этот молодой
человек помогал мне, проведя во дворце пять дней. Теперь в эту желез-
ную дверцу надо вделать замок. Она должна запираться так, чтобы
филенка могла вставляться на свое место, совершенно закрывая отвер-
стие. Если тебе нужен помощник, то этот молодой человек к твоим
услугам”... Я ответил королю, что могу все сделать один, тут работы
часа на четыре, но мастеру хватит и трех. “Так что, ваше величество,
приходите через три часа, все будет готово”. Компаньона его я с тех пор
больше не видел. А король через три часа пришел ко мне уже один.
И я показал ему, как дверца запирается; весело смотреть, без малей-
шего звука, и замок действует, словно автомат Вокансона. “Отлич-
но, — сказал король, теперь поможешь мне сосчитать деньги, кото-
рые я хочу туда спрятать”. Принесли четыре мешка дублонов, и мы
начали их пересчитывать. Я отсчитал миллион, и король столько же, и
сверх того осталось двадцать пять луидоров. “Эти двадцать пять луи-
доров — твои, Гамен, — сказал король, — это тебе за труды...”.
Не стыдно ли было, пересчитывая миллионы, дать всего двадцать пять
луидоров бедняку, у которого пять человек детей, в награду за такие
труды? Что скажете?
Незнакомец пожевал губами.
— Мелочно, — сказал он.
— И это еще не все! Я кладу в карман двадцать пять луидоров,
говорю: “Спасибо, сир! Но я с утра не пил — не ел, умираю как хочу
есть и пить!” Только это сказал, в потайную дверь вошла королева с
тарелкой в руке, а на тарелке — стакан вина и брошка. “Любезный
Гамен, — сказала королева, — вы хотите пить, вот стакан вина, вы
голоднывот вам брошь”. Ну, я ответил: “Государыня, не стоит так
беспокоиться ради меня!” Каково? Стакан человеку, который умирает
от жажды, — стакан вина; а голодному — брошь! На что она мне?
Видать, королева не знает, что такое голод и жажда... Стакан вина и
брошь, ну не обидно ли?
— Вы, конечно, отказались?
— Надо было отказаться... Нет, я не отказался, я выпил, а брошку
завернул в платок, сказал себе: что не годится отцу, то сгодится детям.
Поблагодарил королеву и отправился в путь, дав себе слово, что ноги
моей больше не будет в Тюильри...
— А почему вы сказали, что надо было отказаться от вина коро-
левы?
— Потому что в это, вино что-то подмешали! Только я перешел
мост, как почувствовал жажду. Да какую жажду!.. По одну руку у меня
199
была река, по другую продавалось вино, я даже поколебался, не пойти
ли к реке?.. В общем, сразу почувствовал, что каким-то не таким вином
меня опоили: чем больше пил, тем больше хотелось пить! И так до тех
пор, пока не свалился. Если когда-нибудь призовут меня в свидетели
против них, я прямо скажу, что они дали мне двадцать пять луидоров
за то, что я работал четыре часа и пересчитывал миллион, а потом,
боясь, чтобы я не открыл людям, где у них спрятаны золотые, они меня
отравили как собаку!
— А я, любезнейший Гамен, подтвержу ваше показание, — зая-
вил оружейник, вставая, так как выяснил все, что хотел выяснить. —
И скажу, что это я дал вам противоядие, которое возвратило вас к
жизни.
— Итак, — сказал Гамен, взяв обе руки незнакомца в свои ру-
ки, — у нас с вами союз на жизнь и смерть!
Проявив сугубо спартанскую воздержанность, отказавшись от ста-
кана вина, предложенного ему новым другом, которому он поклялся в
вечной привязанности, Гамен, которого аммиак полностью отрезвил и
даже внушил на время отвращение к вину, отправился в Версаль. Он
явился туда в два часа утра, целым и невредимым, с двадцатью пятью
луидорами от короля и брошью от королевы.
Мнимый оружейник еще оставался в трактире.. В свою записную
книжку с черепаховой обложкой, инкрустированной золотом, он занес
следующие заметки:
“За альковом короля в черном коридоре, ведущем в комнату дофи-
на, — железный шкаф”.
“Не граф ли Людовик, сын маркиза де Буйе, одиннадцать дней
назад приехавший из Меца подмастерье Луи Леконт?”
х
Машина Гильотена
а следующий день благодаря многочисленным тайным связям,
которые были у Калиостро во всех слоях общества вплоть до
прислуги короля, он знал, что Людовик де Буйе приехал в
Париж 15-го или 16 ноября, что кузен его Лафайет узнал об
этом 18 ноября и представил его королю в тот же день; что 22 ноября
Луи явился в Версаль к Гамену как коллега-механик, пробыл у него три
дня, а на четвертый они вместе отправились в Париж и были введены
к королю и от короля граф Луи возвратился на квартиру, которую снял
у своего друга Ашиля де Шатле, и в тот же вечер на почтовых лошадях
уехал в Мец.
Босир на следующий день после ночного совещания на кладбище
Сен-Жан прибежал вне себя в Бельвю к банкиру Цанноне.
Возвратясь в семь часов утра из игорного дома, где проиграл все до
последнего луидора, несмотря на надежность ставки Лоу, Босир нашел
свою квартиру пустой: мадемуазель Олива и юный Туссен исчезли.
200
Босир вспомнил, что граф Калиостро оставался у него после того, как
сам он ушел; графу нужно было сказать что-то по секрету мадемуазель
Оливе. Это возбудило у Босира подозрения. Калиостро мог похитить
Оливу! Босир немедленно отправился к нему в Бельвю. Там, назвав-
шись, он тотчас же был впущен к барону Цанноне, или графу Калиост-
ро, как угодно будет читателю назвать главный двигатель нашей дра-
мы. Его ввели к графу в тот зал, где в начале нашего рассказа мы видели
доктора Жильбера и маркиза де Фавра. Оказавшись перед графом,
Босир смутился и не смел спросить о своей любовнице.
Но Калиостро прочел тревогу в его сердце и сказал:
— Господин Босир, у вас две страсти: игра и мадемуазель Олива.
— Стало быть, вы знаете, что привело меня сюда?! — воскликнул
Босир.
— Естественно. Вы пришли за Оливой.
— Она у вас, граф?
— У меня в доме на улице Сент-Клод. Там она занимает свое
прежнее помещение. Если поведете себя благоразумно и я буду вами
доволен, если станете доставлять мне интересующие и забавляющие
меня новости, то на днях получите двадцать пять луидоров, хорошее
платье и отправитесь в Пале-Рояль разыгрывать роль аристократа и на
улицу Сент-Клод в роли влюбленного.
Босир хотел повысить голос и потребовать мадемуазель Оливу, но
Калиостро сказал два слова о несчастной португальской истории, ви-
севшей над головой Босира, как дамоклов меч, и бывший сержант
умолк.
Он выразил сомнение, действительно ли мадемуазель Олива посе-
лилась на улице Сент-Клод. Граф велел заложить лошадей, привез
Босира на место, ввел его в святая святых й там, сдвинув картину на
стене, показал в открывшееся отверстие мадемуазель Оливу. Она была
пышно одета и, сидя на козетке, читала одну из тех безнравственных
книг, которые расплодились в ту эпоху и доставляли наслаждение
горничным, в том числе бывшей горничной Андреи де Таверне. А сын
ее Туссен, наряженный как принц, в белой шляпе а-ля Генрих IV, с
перьями, в голубых панталончиках, подпоясанный трехцветным поя-
сом с золотой бахромой, играл красивыми игрушками.
Сердце отца и возлюбленного растаяло при этом зрелище; он обе-
щал графу все, что тот хотел, а граф, верный слову, обещал Босиру, что
в тот день, когда принесет интересную новость, получит награду золо-
том и отправится за наградой любви в объятия мадемуазель Оливы.
Все шло согласно желаниям графа и, можно сказать, желаниям
Босира.
Однажды в конце декабря, в шесть часов утра, доктор Жильбер,
работавший уже полтора часа, услышал три удара в дверь. По паузам,
разделявшим эти удары, он понял, что стучится масон.
Он отворил дверь. На пороге стоял Калиостро.
201
В его присутствии Жильбер всегда ощущал некоторый трепет.
— Я пришел к вам, дорогой Жильбер, чтобы пригласить на филан-
тропический опыт, о котором уже говорил, — объявил граф.
Жильбер тщетно старался припомнить, о каком опыте говорил
Калиостро.
— Не помню, — ответил он.
— Пойдемте, мой милый Жильбер, пойдемте! Понапрасну я вас не
потревожу. К тому же вы встретите там своих знакомых!
— Всюду, куда вам будет угодно вести меня, любезный граф, —
дружелюбно ответил Жильбер, — я прежде всего буду там ради вас.
Жильбер положил перо, надел шляпу:
— Граф, я к вашим услугам.
Внизу их ждала карета. Они проехали через весь Париж; за заста-
вой карета остановилась на большом дворе, на который выходил двух-
этажный дом с маленькими окнами, схваченными железной решеткой.
Едва карета въехала во двор, ворота за ней закрылись.
Выйдя из экипажа, Жильбер понял, что двор это тюремный. При-
глядевшись, он узнал тюрьму Бисетр.
Печальное место казалось еще печальнее в тот мрачный день. Шел
седьмой час утра, было холодно, мелкий косой дождь крепом застилал
воздух, ложась полосами на серые стены тюрьмы.
Посреди двора несколько плотников под командой подрядчика и
еще какого-то маленького человека в черном платье, больше всех хло-
потавшего, устанавливали странного вида машину.
Маленький человек в черном поднял голову; Жильбер узнал док-
тора Гильотена, которого встретил у Марата.
Машина, которую ставили плотники, была гораздо больших раз-
меров, чем та же самая, которую в миниатюре видел Жильбер в подвале
редактора газеты “Друг народа”.
Маленький человек, в свою очередь, узнал Жильбера и Калиостро.
Их прибытию он, по-видимому, придавал такое значение, что на ми-
нуту оторвался от своей машины.
— Так, Гидон, ладно, — сказал он, — заканчивайте платформу.
Это основа сооружения. Закончите платформу, поставьте два столба.
Я рядом и не теряю вас из виду... Здравствуйте, барон, очень любезно,
что вы первым приехали сюда и привезли доктора Жильбера! Помните,
доктор, у Марата я приглашал вас на свои испытания, правда, не
спросил ваш адрес... Вы увидите вещь весьма любопытную: самую
филантропическую машину, какая когда-либо изобреталась.
Вдруг, обернувшись к предмету своих забот, он закричал:
— Ну же, Гидон! Что вы творите? Вы ставите ее задом наперед!
По лестнице, приставленной к платформе, он взобрался наверх;
в несколько секунд ошибка работников была исправлена. Они еще
не вникли в устройство новой машины.
— Так, так, — с удовлетворением повторял доктор Гильотен, по-
202
скольку под его руководством дело пошло лучше. — Теперь надобно
ввести резак в выемки... Гидон, Гидон, — воскликнул вдруг доктор,
словно пораженный ужасом, — отчего выемки не выложены медью?!
— Господин доктор, я подумал, что дубовое дерево, хорошо сма-
занное маслом, стоит всякой меди, — ответил подрядчик.
— Как бы не так, — презрительно возразил доктор. — Экономия,
вечная экономия! А тут дело идет о прогрессе в науке и о благе
человечества! Если испытания сегодня не удадутся, ты за это отве-
тишь, Гидон! Господа, — обратился доктор к Жильберу и Калиост-
ро, — беру вас в свидетели, что я требовал обложить выемку медью;
если резец задержится на пути или будет плохо скользить, вина не
моя, я умываю руки.
Тем временем машина воздвигалась и обретала свой ужасающий
вид, приводивший в восторг изобретателя и бросавший Жильбера в
дрожь. Только Калиостро оставался бесстрастным; со дня смерти Ло-
ренцы он как бы окаменел.
Какую же форму принимала воздвигаемая машина? Настилался
пол, платформа, на которую поднимались по лестнице. Платформа,
подобие эшафота, была пятнадцати футов в ширину и пятнадцати
футов в длину. На двух третях длины этой платформы, прямо напротив
лестницы, стояли два столба высотой до двенадцати футов. Столбы
украшались выемками, на выстилку которых Гидон поскупился потра-
тить медь, что вызвало гнев филантропа Гильотена. По выемкам сколь-
зил отпущенный пружиной резак, похожий на полукруглый серп. Под
собственным весом он быстро и тяжело летел вниз, где было проделано
отверстие. Человек мог просунуть в него голову, после чего две створки
соединялись, охватывая шею.
Подъемная доска длиной в человеческий рост приходила в движе-
ние и оказывалась на одном уровне с этим окном.
Все было придумано чрезвычайно остроумно.
Пока плотники, Гидон и доктор заканчивали установку машины,
а Калиостро и Жильбер рассуждали о степени новизны подобного
инструмента, честь изобретения которого у Гильотена оспаривал Ка-
лиостро, находя в ней сходство с итальянскими тесаками и особенно
с тулузским стругом1, которым был казнен маршал Монморанси, но-
вые зрители, приглашенные присутствовать при испытаниях, запол-
нили двор.
Раньше других явился знакомый нам старец, игравший деятель-
ную роль в середине этой длинной истории. Скрученный недугом, от
которого он должен был скоро умереть, этот старик по настоятельной
Струг, как пишет Пюисегюр, находится между двумя вертикальными бревнами;
когда голову положат на плаху, веревку опускают, струг падает и отделяет голову от
туловища.
203
просьбе своего сотоварища Гильотена, несмотря на раннюю пору и
плохую погоду, оставил свое жилье, чтобы увидеть действие машины.
Жильбер с почтением пошел к нему навстречу.
Старика сопровождал Жиро, архитектор Парижа, приглашенный
как сведущий специалист.
Группа очередных посетителей состояла из четырех человек,
очень просто одетых; их никто не приветствовал, они никому не кла-
нялись. Эти четверо встали в самом дальнем углу двора. Они тихо
переговаривались, стоя с непокрытыми головами и держа шапки в
руках. Тот из них, кто выглядел главным, был лет пятидесяти, высоко-
го роста. Приветливая улыбка на открытом лице выделяла его из окру-
жения. Его звали Шарль-Луи Самсон. Он родился 15 февраля 1738
года, видел, как отец его четвертовал Жамбена, и помогал отцу, когда
тот имел честь отрубить голову Лалли-Толендалю. В то время, о кото-
ром мы рассказываем, его называли Господином Парижа. Это был
столичный палач.
Трое других были: его сын, которому предстояла честь стать по-
мощником отца при казни Людовика XVI, остальные двое — подруч-
ные.
Присутствие Господина Парижа, его сына и двух помощников
красноречиво свидетельствовало о назначении машины Гильотена и
о том, что предстоящий опыт производился с одобрения прави-
тельства.
Господин Парижа был очень грустен. Если машина удалась, то все
значение его личности будет утрачено, исполнитель приговора не ста-
нет больше казаться толпе карающим ангелом, который вооружен пла-
менным мечом; палач сделается разновидностью тюремщика, дергаю-
щего шнурок казни.
Словом, палач и его сопровождающие представляли собой нечто
вроде оппозиции.
Дождь становился все сильнее, и Гильотен, опасаясь, чтобы нена-
стье не лишило его зрителей, обратился к самой значительной группе,
то есть к Калиостро, Жильберу и архитектору Жиро:
— Господа, мы ждем еще доктора Кабаниса. Как только он прибу-
дет, начнем испытания.
Во двор въехала еще одна карета; из нее вышел человек лет сорока,
с приятным лицом, умными, живыми глазами. Это был доктор Каба-
нис. Он каждому приветливо поклонился, подал руку Гильотену, ко-
торый с высоты своей платформы звал:
— Добро пожаловать, доктор, только за вами дело и стало!
Его карета въехала в ряд с другими двумя каретами. Фиакр палача
смиренно оставался за воротами.
— Господа, — объявил доктор Гильотен, — больше мы никого не
ждем. Начнем же! — и он подал знак рукой.
По этому знаку отворилась дверь, из нее вышли двое в серых
204
мундирах. Они несли на плечах мешок, сквозь холст которого обозна-
чались контуры человеческого тела.
В зарешеченных окнах показались бледные лица узников. Эти
неприглашенные зрители таращились на невиданную машину...
XI
Вечер в павильоне Флоры
В тот же день, 24 декабря, вечером, в канун Рождества, в павиль-
оне Флоры был прием.
Королева, не желая принимать в своих апартаментах, поручила
принцессе де Ламбаль занимать гостей до ее появления; с ее
выходом такие вечера обретали подлинное значение и павильон Флоры
превращался в павильон Марсан.
В это же утро Изидор де Шарни возвратился из Турина в Париж и
был немедленно принят королем, а затем и королевой.
Оба встретили его чрезвычайно благосклонно, особенно королева,
у которой были на это две важные причины.
Во-первых, Изидор был братом графа де Шарни; в отсутствие
графа королеве было приятно видеть хотя бы его брата.
Во-вторых, Изидор привез известия от графа д’Артуа и принца
Конде, и известия эти полностью гармонировали с тем, что подсказы-
вало ей собственное сердце.
Принцы одобряли план де Фавра и советовали положиться на этого
дворянина, бежать и встретиться с ними в Турине. Принцы поручили
Изидору передать маркизу де Фавра их одобрение и пожелания успеха.
Королева продержала у себя Изидора целый час, пригласила на
вечер к принцессе де Ламбаль и отпустила, лишь когда он сам попросил
позволения ехать к де Фавра.
Королева не сказала ничего конкретного о предполагаемом побеге.
Только поручила Изидору повторить маркизу и маркизе де Фавра то,
что она говорила им, когда маркиза была у нее, а маркиз — у короля.
Изидор отправился к де Фавра, который жил на Королевской пло-
щади в номере двадцать первом.
Его приняла маркиза; сказала, что мужа нет дома. Но, узнав имя
посетителя и суть его визита, призналась, что муж дома, и позвала его.
Улыбаясь, вошел маркиз. Его уже предуведомили из Турина о
предстоящем прибытии Изидора.
Поручения, переданные Изидором от королевы, обрадовали заго-
ворщика. Все споспешествовало его надеждам, заговор осуществлялся
как нельзя лучше, тысяча двести кавалеристов были собраны в Верса-
ле, и у каждого из них при вступлении в Париж должен был сидеть за
спиной пехотинец. Таким образом, вместо тысячи двухсот человек в
город вступали две тысячи четыреста бойцов. Тройное убийство —
205
Неккера, мэра и Лафайета, — которое должно было совершиться одно-
временно силами каждой из трех колонн, вошедших в Париж через
заставу Руль, заставу Гренель и заставу Шайо, это убийство отменили,
сочтя, что достаточно отделаться от одного Лафайета. На ликвидацию
Лафайета назначили четырех кавалеристов, которые встретили бы его
карету в одиннадцать часов вечера, когда генерал обычно уезжал из
Тюильри. Двое должны были держаться правой стороны улицы, двое —
левой; выехать навстречу карете; один, подняв в руке бумагу, подаст
вознице знак остановиться, поскольку есть важное сообщение генера-
лу; карета остановится, генерал выглянет в окно, и его поразит выстрел
из пистолета в упор.
Одно это значительное изменение было внесено в план. Деньги
были розданы, люди предупреждены, королю оставалось сказать:
“Да”, и по сигналу, поданному маркизом де Фавра, дело пошло бы в
ход.
Маркиза тревожило только молчание короля и королевы относи-
тельно него. Молчание королевы было прервано посредством Изидора,
и как ни малы были определенные слова, которые Изидор передал
маркизу и маркизе, но и эти слова из королевских уст имели большое
значение.
Изидор обещал супругам передать в тот же вечер королю и коро-
леве выражение их преданности.
Так как в Турин Изидор де Шарни выехал в день своего приезда в
Париж, то ему негде было остановиться, кроме как в мансарде брата в
Тюильри; брат отсутствовал, поэтому Изидор занял его жилье.
В девять часов вечера молодой де Шарни вошел, к принцессе де
Ламбаль.
Он еще не был представлен принцессе, но королева предупредила
ее. Как только доложили о нем, принцесса встала, с очаровательной
грацией, заменявшей ей ум, приняла Изидора и ввела в круг своих
ближайших друзей.
Короля и королевы еще не было. Брат короля выглядел встрево-
женным, он разговаривал в углу с двумя своими придворными — де
Шатром и Даваре. Граф Людовик Нарбонский по-домашнему свободно
переходил от группы к группе.
Кружок принцессы де Ламбаль состоял из молодых людей, не
увлекшихся потоком эмиграции. К ним принадлежал Ламет, всем обя-
занный королеве и еще не приставший к враждебной ей партии; Амб-
ли — добрейшая и сумасброднейшая фигура тех времен; де Кастри,
Ферзей; редактор остроумного журнала “Апостольские деяния” Сю-
ло — все люди честные, пылкие и отчасти взбалмошные.
Изидор никого из них не знал. Но при его достаточно известном
имени — де Шарни, — при особом внимании, которым удостоила его
принцесса, к нему протянулись все руки. К тому же он привез новости
из “другой Франции”, находившейся в чужой стране. У каждого с
206
принцами уехал или друг, или родственник. Изидор всех их видел и
сейчас стал живой газетой.
Журналом, как мы уже сказали, был Сюло.
Он что-то рассказывал; все слушали и смеялись. Сюло был в тот
день на заседании Национального Собрания, слышал, как Гильотен с
трибуны расхваливал изобретенную им машину, описывал утренние
вполне удавшиеся испытания и просил, чтобы ею заменили все орудия
и виды казней, — колесование, виселицу, костер, четвертование, сни-
скавшие грозную репутацию на Гревской площади.
Соблазненное преимуществами новой машины Национальное Со-
брание было готово принять предложения Гильотена.
По этому случаю Сюло сочинил песню, которая на следующий
день должна была появиться в его журнале.
Песню эту он пел вполголоса окружавшим его молодым людям и
вызвал такой бурный смех, что король и королева услышали его еще в
передней. Бедный король, который сам уже не смеялся, решил спро-
сить, что возбуждает веселье в столь печальное время.
Возвестили о прибытии короля и королевы. Все разговоры, шепот,
взрывы смеха сменила почтительная тишина. Высочайшие особы
вошли.
Чем сильнее вне двора сокрушала революция ореол королевской
власти, тем большим уважением окружали его истинные роялисты.
Несчастья придавали все новую силу этому почтению. 1789 год был
свидетелем величайшей неблагодарности, зато 1793-й — неповтори-
мой преданности.
Принцессы де Ламбаль и Елизавета занимали королеву.
Брат короля почтительно пошел навстречу Людовику XVI и, кла-
няясь, сказал:
— Нельзя ли нам, братец, устроить отдельную игру — для нас,
королевы, меня и кого-нибудь из ваших приближенных? Под этим
предлогом мы сможем поговорить откровенно.
— Охотно, — ответил король, — устройте партию вместе с коро-
левой.
Граф Прованский приблизился к Марии-Антуанетте, которой в
этот момент Изидор де Шарни вполголоса говорил:
—- Я видел маркиза и маркизу де Фавра и имею сообщить вашему
величеству сведения величайшей важности.
— Любезная сестрица, — сказал граф Прованский, — король же-
лает, чтобы мы составили вист вчетвером; мы с королем будем играть
против вас, изберите себе партнера.
— Хорошо, — ответила королева, догадавшись, что вист — только
предлог. — Мой выбор сделан. Моим партнером будет де Шарни. Во
время игры, виконт, сообщите нам новости из Турина.
— А вы из Турина, виконт? — спросил граф Прованский.
— Из Турина, ваше высочество. И, проезжая королевскую пло-
207
щадь, недавно виделся с человеком, чрезвычайно преданным королю,
королеве и вашему высочеству.
Граф Прованский покраснел, закашлялся и отошел подальше. Его
пугали прямодушие и точность. Он позвал взглядом де Шатра, тот
приблизился, выслушал приказание и вышел.
Король принимал приветствия кавалеров и дам, которые, в весьма
ограниченном числе, посещали Тюильри.
Королева взяла его под руку и увела к приготовленному для игры
столику.
Подойдя к нему, король стал искать взглядом четвертого партнера
и, увидев только Изидора, сказал:
— А, виконт де Шарни! За отсутствием вашего брата, вероятно, вы
будете нашим четвертым партнером. Замена — лучше нельзя!
Людовик жестом пригласил сесть королеву, сам сел подле нее;
дальше поместился граф Прованский. Изидор сел последним.
Принцесса Елизавета встала на колени позади короля на козетку,
облокотись о спинку его кресла.
Сыграли партию виста, произнося только принятые в этой игре
слова. Потом, когда все оказались от них на почтительном отдалении,
королева решилась сказать, обращаясь к брату:
— Виконт говорил вам, что приехал из Турина?
— Сказал что-то такое, — ответил граф Прованский.
— А говорил он, что граф д’Артуа и Принц Конде зовут присоеди-
ниться к ним?
Король жестом выразил нетерпение.
— Брат, — сказала сзади принцесса Елизавета с ангельской кро-
тостью, — пожалуйста, слушайте.
— И вы также, сестрица, — парировал король.
— Я — больше чем кто-нибудь, дорогой Людовик; никто не любит
вас так, как я, и никто так, как я, за вас не тревожится.
— Я даже прибавил, — осмелился сказать де Шарни, — что, воз-
вращаясь через Королевскую площадь, остановился на один час в но-
мере двадцать первом.
— Двадцать первом? — переспросил король. — Что это значит?
— Там, сир, живет человек, так же, как все мы, преданный вашему
величеству, — отвечал Изидор, — так же, как все мы, готовый умереть
за вас. Но будучи всех нас деятельнее, он составил план.
— Что за план, виконт?
— Если я имел несчастье прогневить короля, дав понять, что знаю
об этом плане, я замолчу.
— Нет, нет, виконт, — живо вмешалась королева, — говорите!
Слишком многие составляют планы против нас. Невелика беда, если
мы узнаем о планах, составленных в нашу пользу. Прощая врагам,
будем признательны друзьям. Как имя этого человека, виконт?
— Маркиз де Фавра, ваше величество.
208
СЫГРАЛИ ПАРТИЮ ВИСТА
— A, — сказала королева, — мы его знаем. Вы верите в его пре-
данность, виконт?
— Его преданности не только верю, государыня, но уверен в ней.
— Смотрите, виконт. Не слишком ли вы забегаете вперед? — за-
метил король.
— “Сердце сердцу весть посылает” — такова поговорка, сир.
Я ручаюсь в преданности маркиза де Фавра. Что касается его плана
и последствий, тут другое дело. Я слишком молод и недостаточно
опытен, чтобы осмелиться высказать свое мнение, а речь идет о спа-
сении короля и королевы!
— Какой же план?— сказала королева.
— Все готово к его исполнению, ваше величество. Если королю
будет угодно сказать слово или подать знак сегодня вечером, завтра в
этот же час его величество будет в Перонне.
Король молчал. Граф Прованский гнул пополам червонного валета.
— Сир, — сказала королева мужу, — вы слышите, что говорит
виконт?
— Слышу, — ответил король, нахмурившись.
— А вы, братец? — спросила она графа Прованского.
— И я не глух.
— Что скажете? По-моему, это предложение...
— Разумеется, — ответил брат короля, — разумеется. ~ И, обра-
тясь к Изидору, добавил: — Повторите нам, виконт, это предложение.
— Я говорил, что королю стоит произнести только слово или по-
дать знак и благодаря мерам, принятым маркизом де Фавра, через
двадцать четыре часа он будет находиться в Перонне в совершенной
безопасности.
— Ну, брат, — спросил граф Прованский, — не соблазнительно ли
предложение виконта?
Король взволнованно повернулся к брату и, устремив на него при-
стальный взор, спросил:
— Если я поеду, поедешь ли со мной ты?
Граф Прованский переменился в лице, щеки его затрепетали, он
не мог совладать с собой.
— Я? — наконец вымолвил он.
— Да, ты, братец, — повторил Людовик XVI, — ты, который пред-
лагает мне оставить Париж. Я спрашиваю вас, ваше высочество: если
я поеду, поедете ли вы со мной?
— Но я не был предупрежден, — пробормотал граф Прован-
ский, — совсем не готовился.
— Как — не были предупреждены? — возразил король. — Вы же
доставили деньги маркизу де Фавра! Вам известно лучше, чем кому-
либо, час в час, в каком состоянии находится заговор!
— Заговор?.. — повторил граф Прованский, все более пугаясь.
— Разумеется, заговор... Потому что это заговор, настоящий заго-
210
вор, и если он раскроется, де Фавра будет брошен в темницу, привезен
в Шатле и осужден на смерть, если только вы просьбами и деньгами не
спасете его, как мы спасли Безанваля.
— Если государь спас Безанваля, то спасет и де Фавра.
— Нет, если мне удалось спасти одного, то это не значит, что
удастся спасти другого. Да и находился Безанваль при мне. А де Фав-
ра — из ваших людей. Пусть каждый спасает своего, таким образом мы
оба исполним наши обязанности.
С этими словами король встал из-за стола, но королева удержала
его за камзол.
— Сир, — сказала она, — вы принимаете предложение или отка-
зываетесь от него, но в любом случае нужно дать ответ маркизу де
Фавра.
— Я должен ответить?
— Да. Что обязан передать виконт де Шарни от имени короля?
— Пусть скажет, — Людовик XVI освободил свой камзол из рук
королевы, — что король Франции не может позволить увезти себя. —
И король удалился.
— Это значит, — пояснил граф Прованский, — что если маркиз де
Фавра увезет короля без его позволения, то все будут очень довольны,
лишь бы удалось. Только глупцам ничего не удается, а в политике
глупцы заслуживают двойного наказания.
— Виконт!— сказала королева, — не теряя времени, отправляй-
тесь к маркизу де Фавра и передайте ему слова короля: “Король не
может позволить увезти себя”. Он должен сам понять, или вы объясни-
те ему... Отправляйтесь!
Виконт счел ответ короля и поручение королевы двойным согласи-
ем. Взял свою шляпу, поспешновышел и бросился в фиакр, крикнув:
— На Королевскую площадь, дом двадцать один!
XII
Что видела королева в графине воды
двадцать лет назад в замке Таверне
став из-за ломберного столика, король подошел к группе моло-
rlj/ дых людей, тех, что хохотали, когда он еще входил в переднюю.
При приближении короля молодые люди почтительно за-
молчали.
— Продолжайте, господа, — призвал Людовик XVI — Неужели король
всюду несет только печаль?
— Сир... — начали было молодые люди.
— Когда мы с королевой входили сюда, то слышали взрывы смеха...
Горе королям, при которых не смеют смеяться!
— Сир, — заметил Ламет, — уважение...
— Любезный Шарль, — ответил король, — когда по четвергам и
211
воскресеньям вас брали из пансиона и привозили на время отпуска
ко мне в Версаль, разве мое присутствие тогда мешало вам смеяться?
Я сказал сейчас: “Горе королям, при которых не смеют смеяться”.
А теперь говорю: “Счастливы короли, при которых смеются”.
— Сир, — сказал де Кастри, — предмет, вызвавший наш смех,
быть может, не покажется вам таким забавным.
— О чем же вы говорили, господа?
— Выдаем вашему величеству виновного, — сказал Qkuio, при-
ближаясь к королю.
— А, — сказал король, — Сюло! Я читал последний номер “Апо-
стольских деяний”. Берегитесь, сударь, берегитесь!
— Чего беречься, сир? — спросил журналист.
— Вы, крайний роялист, можете навлечь на себя большие непри-
ятности с любовником мадемуазель Теруан.
— Господином Популасом? — спросил, засмеявшись, Сюло.
— Разумеется. А что стало с героиней поэмы?
— С Теруан?
— Да. Я больше ничего не слышу о ней.
— Думаю, сир, это потому, что она, находя нашу революцию раз-
вивающейся чересчур медленно, отправилась двигать вперед револю-
цию Брабанта. Возможно, вашему величеству известно, что эта цело-
мудренная амазонка родом из Льежа?
— Этого я не знал. Так она вас развеселила?
— Нет, государь, не она. Мы смеялись по поводу Национального
Собрания.
— О,о, господа, в таком случае вы хорошо сделали, что прекрати-
ли смех при моем приближении. Я не могу допустить у себя насмешек
над Национальным Собранием. Правда, — добавил король, как бы идя
на уступки, — здесь я не у себя, а у принцессы Ламбаль, и потому, не
очень шумно смеясь или смеясь исподтишка, можете мне рассказать,
что вызвало ваш смех.
— Вашему величеству, вероятно, известно, о чем рассуждало На-
циональное Собрание в течение всего нынешнего заседания?
— Конечно, и предмет суждений очень заинтересовал меня. Речь
шла о новой машине для казни преступников.
— Машину эту предложил нации Гильотен, — сказал Сюло.
— О, господин Сюло, выходит, вы смеялись над Гильотеном, при-
знанным филантропом? Как же это? Вы, верно, забыли, что я и сам
филантроп!
— Филантропия филантропии рознь. Например, во главе фран-
цузского народа стоит филантроп, уничтоживший пытку; такого фи-
лантропа мы любим, более того, мы его боготворим, сир.
При этих словах молодые люди одновременно поклонились.
— Но, — продолжал Сюло, — есть филантропия другого рода; бу-
дучи медиками и владея тысячью более или менее ловких средств
212
лишать больных людей жизни, они придумывают еще средства, кото-
рыми было бы удобнее лишать жизни и людей здоровых. Таких филан-
тропов, сир, прошу предоставить мне.
— Что же вы с ними сделаете, Сюло? Предадите их безболезненной
казни? — Король намекнул на доводы, высказанные доктором Гильо-
теном. — Они отделаются ощущением “легкой свежести на шее”?
— Я им этого желаю, ваше величество, но не обещаю.
— Как — вы им этого желаете?
— Конечно, государь, я считаю, что изобретатели машин сами
должны их первыми испробовать. Я не очень сочувствую Ангерану де
Мариньи, испробовавшему виселицу Монфокона. К сожалению, я не
имею чести быть королем и, к счастью, не имею удовольствия быть
судьей, потому вынужден относительно почтенного Гильотена де-
ржаться лишь того, что в моих силах и чего я уже начал держаться.
— Что же вы ему обещали, чего вы держитесь?
— Мне представилось, сир, что этот великий благодетель челове-
чества должен сам себе извлечь награду из своего благодеяния. И пото-
му в завтрашнем утреннем номере “Апостольских деяний”, который
печатается нынче ночью, будет исполнен обряд крещения этого изобре-
тения. Справедливо, чтобы дочь доктора Гильотена, сегодня перед
лицом Национального Собрания всенародно признанного ее отцом,
звалась мадемуазель Гильотиной.
— А так как ни свадьба, ни крестины не обходятся без песен, —
заметил Ламет, — то Сюло сочинил сразу две песни в честь своей
крестницы.
— Сразу две песни! — сказал король.
— Сир, — пояснил Сюло,— надо же учесть все вкусы.
— На какой же голос вы положили эти песни? По-моему, им под-
ходит только один голос — бас профундо.
— Ваше величество забываете наслаждение, которое доставляет
дочь доктора Гильотена, оставляя на шее ощущение легкой свежести.
Нет, сир, одна моя песня положена на голос, который теперь в большой
моде, — на голос менуэта, а другая — попурри из различных арий.
— Нельзя ли до выхода номера насладиться вашей поэзией, Сю-
ло? — спросил король.
Сюло поклонился.
— Я не член Национального Собрания, чтобы ограничивать власть
короля. Я верноподданный вашего величества и убежден, что король
полновластен.
— В таком случае, слушаю вас.
— Повинуюсь, сир, — отвечал Сюло и вполголоса запел ца мотив
известного менуэта:
Гильотен,
Медикамен
И политик,
Как-то утром смекнул, что вешать жестоко...
213
Дальше в песне говорилось, что Гильотен стал придумывать казнь
без виселицы, веревки и палача. Злые языки утверждают, что он
делал это из зависти к палачу и расчета. Наш Гиппократ таким об-
разом надеется отхватить себе исключительное право на безнаказан-
ные убийства. Подлинный древний римлянин, Гильотен, работая над
своим изобретением, советовался с представителями одного с ним
ремесла: с парижским палачом, с Барнавом, Шапелье. И теперь воз-
двигает машину для простейших убийств, которую хочет назвать
Гильотиной!..
Молодые люди снова хохотали после каждой строки. Королю все
это показалось далеко не таким смешным, но Сюло был одним из
преданнейших ему аристократов, и король сказал в волнении, безот-
четно сдавившем ему сердце:
— Но, любезный Сюло, вы говорили нам о двух песнях; это был
крестный отец, перейдем к крестной матери.
— Крестная мать, — отвечал Сюло, — будет иметь честь сейчас
вам представиться на мотив “Париж короля”:
Месье Гильотен,
Большой медикамен,
Проникся любовью к ближнему...
В песне говорилось, что из любви к человечеству Гильотен вдруг
объявился на людях и приветливо предложил им одну штучку, рас-
сказу о которой горячо рукоплескали пять или шесть идиотов. “Гос-
пода! — сказал ’’большой медикамен”, — вы своей мудростью поста-
новили, что, несмотря ни на какие умственные вывихи, все люди
равны перед законом. Удостойте меня вашим вниманием! Поймите,
что вешать жестоко, а быть повешенным неприятно”. “Что же делать,
если свободный гражданин сгоряча зарежет ближнего?” — закричали
мудрецы. “Я на досуге подумал, — ответил Гильотен, — и придумал
машину, которая рубит головы. Следует неожиданный удар, едва за-
метный, его не видит приговоренный. Скрытая пружина, тесак пада-
ет, — брр, брр, — тесак скачет, головы катятся! Так гораздо лучше,
прогрессивнее и современнее!”
— Вот вы смеетесь, господа, — сказал король, — однако же цель
машины, изобретенной Гильотеном, — избавить несчастных осужден-
ных от мучений. Что нужно обществу, требующему смерти виновного?
Простое исключение его из общества. Когда это исключение сопровож-
дается страданием — колесованием, четвертованием, — это уже не
наказание, а мщение.
— Но кто же может наверняка сказать,ваше величество, что с
отсечением головы страдания прекращаются, что жизненный процесс
не продолжается в разделенных частях тела, заставляя несчастного
мучиться сознанием этого раздвоения?
— Этот вопрос предоставим решать людям науки, — сказал ко-
214
роль, — а испытания машины Гильотена были в Бисетре сегодня утром;
не присутствовал кто-нибудь из вас при этом опыте?
— Нет, государь, нет, нет, нет! — сразу ответил хор насмешливых
голосов.
— Я там был, ваше величество, — прозвучал чей-то голос.
Король улыбнулся, он узнал Жильбера, который почтительно при-
близился. Доктор до сей поры молчал, он лишь ответил на вопрос
короля.
— Ах, доктор, — сказал король, — вы там были?
— Был, ваше величество.
— Проба удалась?
— Совершенно — на двух первых, сир. У третьего нож хотя и
рассек позвоночный столб, но голову не отделил.
Молодые люди слушали это с раскрытыми ртами и растерянными
взглядами.
— Как это, государь, неужели сегодня утром казнили троих чело-
век? — спросил Шарль Ламет как бы от лица всего общества.
— Да, господа, — отвечал король,^— только эти трое были трупы,
доставленные из морга. Итак, ваше мнение, доктор?
— О чем?
— О машине.
— Ясно, сир, это прогресс по сравнению со всеми прочими оруди-
ями такого рода, какие только изобретались до наших дней. Но случив-
шееся с третьим трупом доказывает, что машина требует усовершенст-
вования.
— А каково ее устройство? — спросил король, в котором пробудил-
ся интерес механика.
Жильбер попытался объяснить устройство гильотины, но так как
по рассказу доктора трудно было ее представить, то король предложил:
— Пойдемте к столу, доктор, там есть перья, чернильница, бумага.
Вы, кажется, рисуете? Начертите мне эту машину, я быстрее пойму.
Молодые люди, сдерживаемые этикетом, не посмели следовать за
королем без его приглашения.
— Подойдите, господа, подойдите, — сказал Людовик XVI, — воп-
росы этого рода касаются всего человечества.
— И кто знает, — сказал вполголоса Сюло, — не придется ли ко-
му-нибудь из нас обвенчаться с мадемуазель Гильотиной? Пойдемте,
господа, познакомимся с нашей возможной невестой.
Все последовали за королем и Жильбером и окружили стол, за
который по предложению Людовика XVI сел Жильбер, чтобы удобнее
было рисовать. Он начал чертить машину, а Людовик XVI с глубочай-
шим вниманием всматривался в каждую линию.
Все было изображено — платформа, лестница, два столба, подъем-
ная доска, окошечко для шеи, железный серпообразный резак.
Едва доктор начертил резак, как король остановил его словами:
215
— Ничего удивительного, что проба в третий раз не удалась.
— Почему, ваше величество? — спросил Жильбер.
— Из-за формы резака, — объяснил король. — Только не имея
понятия о механике, можно было придать форму серпа предмету, пред-
назначенному пересекать сопротивляющийся материал.
— Какую же форму следовало придать, ваше величество?
— Очень просто — треугольника.
Жильбер попробовал поправить рисунок.
— Нет, не так, — сказал король, — дайте мне перо.
— Извольте перо и стул, ваше величество.
— Постойте, постойте, — сказал Людовик XVI, увлеченный про-
блемой как механик. — Обрежьте это железо наискось, вот так. Гаран-
тирую, что при такой форме резака вы отрубите двадцать пять голов
одну за другой и лезвие ни на одной не задержится.
Едва король произнес эти слова, как вдруг рядом с ним раздался
душераздирающий крик ужаса. Он обернулся и увидел королеву, упав-
шую без чувств на руки Жильбера.
Привлеченная, как и другие, любопытством, она подошла к столу
и, заглянув через плечо в тот миг, когда он исправлял основную деталь
чертежа, узнала отвратительную машину, которую в замке барона де
Таверне Мезон-Руж двадцать лет назад показал ей Калиостро в графи-
не воды.
У нее вырвался крик ужаса, и сознание оставило ее, словно эта
губительная машина уже поразила королеву.
XIII
Врач тела и врач души
рием был прерван, хотя никто не мог понять причины обморока
королевы. Все, кроме членов королевского семейства, удали-
лись.
Жильбер же тотчас занялся королевой.
Принцесса де Ламбаль ни под каким видом не позволяла перенести
королеву в ее покои, да это было бы весьма сложно, так как принцесса
занимала павильон Флоры, а королева — павильон Марсан, находивший-
ся на противоположном конце дворца: нести так далеко было нельзя.
Королеву положили на кресло-кровать в спальне принцессы, кото-
рая по-женски сообразила, что в происшедшем крылось нечто мрачное.
Она удалила от королевы всех, включая короля, а сама устроилась на
стуле в головах Марии-Антуанетты и только спрашивала время от
времени Жильбера, как он находит королеву. Жильбер успокаивал
ничего не значащими словами, будучи не в силах ускорить возвраще-
ние королевы в сознание.
Удар по нервной системе Марии-Антуанетты был так жесток, что
довольно долго не помогали ни скляночка с солью, подносимая к ее
216
носу, ни натирание висков уксусом; наконец легкое движение рук
показало, что она приходит в себя. Королева медленно повернула го-
лову вправо, влево, как бы пробуждаясь от тяжелого сна; глубоко
вздохнула и раскрыла глаза.
Жизнь пробудилась в ней раньше сознания. Несколько минут она
смотрела, не понимая, где находится и что с ней. Затем по всему ее телу
пробежал легкий трепет, она вскрикнула и закрыла рукой глаза, как
бы прогоняя видение, наполнившее ее ужасом.
Кризис миновал. Жильбер, понимая, что причина обморока не
физическая и что медицина в таких случаях бессильна , хотел удалить-
ся. Но королева, инстинктивно ощутив его намерение, схватила докто-
ра за руку и тоном, таким же нервным, как жест, приказала:
— Останьтесь!
Жильбер остановился. Он знал, как мало симпатизировала ему
королева, но она не могла скрыть, что он оказывал на нее почти магне-
тическое влияние.
— Як услугам вашего величества, — сказал он, — но, если позво-
лите, я сначала успокою короля и оставшихся гостей.
— Тереза, — королева обратилась к принцессе де Ламбаль, — ска-
жи королю, что я очнулась, и позаботься, чтобы никто меня не беспо-
коил. Мне надо поговорить с доктором Жильбером.
Кроткая принцесса молча повиновалась.
Опершись на локоть, королева провожала ее взглядом, ожидая,
пока останется наедине с Жильбером. Когда принцесса вышла из ком-
наты, Мария-Антуанетта сказала:
— Доктор, вы, вероятно, удивляетесь, что случай ставит вас лицом
к лицу со мной при всех физических и моральных кризисах, постигаю-
щих меня?
— Государыня, не знаю, — ответил Жильбер, — благословлять
эти совпадения или огорчаться.
— Отчего же огорчаться, доктор?
— Я слишком глубоко читаю сердце человеческое, чтобы не заме-
тить: эти почетные для меня соприкосновения происходят против воли
или желания вашего величества.
— Потому я и говорю: случай. Вы знаете, я откровенна. Несмотря
ни на что, в последних обстоятельствах, в которых мы оказывались
вместе,вы проявили столько истинной преданности, что я этого никогда
не забуду и благодарю вас бесконечно.
Жильбер поклонился.
— Я еще и физиономистка, — заметила Мария-Антуанетта. — Вы
мне красноречиво ответили своим молчанием.
— Я буду в отчаянии, государыня, если мое молчание вы сочли
менее почтительным, чем мои слова.
— Вы молча ответили мне: “Поблагодарили, и дело с концом,
перейдемте к следующему”.
217
— На самом деле мне захотелось, чтобы ваше величество испытали
мою преданность при таких обстоятельствах, которые позволили бы
гораздо ярче ее выразить. Наверное, вам и представилось некоторое
нетерпение, якобы проявившееся на моем лице.
— Доктор, — королева пристально посмотрела в глаза Жильбе-
ру, — вы человек незаурядный. Признаюсь, у меня было предубежде-
ние против вас, но предубеждения этого больше не существует.
— От души благодарю ваше величество — не за похвалу, которой
вы меня удостаиваете, а за уверение в том, что больше не предубежде-
ны против меня.
— Что Бы думаете о случившемся? — спросила королева, словно
этот вопрос вытекал из предшествовавшего разговора.
— Прошу ваше величество определеннее объяснить мне этот воп-
рос.
— Я вас спрашиваю: что, по-вашему, было причиной моего обмо-
рока? Нервное расстройство, которому так подвержены женщины по
слабости своей организации? Или вы находите более серьезные причи-
ны?
— Государыня, дочь Марии-Терезии, остававшаяся спокойной в
ночь с пятого на шестое^октября, принадлежит к числу женщин нео-
быкновенных,следовательно, не могла лишиться чувств по причи-
не,которая отправляет в обморок обыкновенных женщин.
— Вы правы, доктор. А верите вы в предчувствия?
— Наука отвергает явления, противоречащие законам материаль-
ного мира. Однако факты показывают, что наука порой ошибается.
— Я тоже ошиблась. Следовало сказать: верите ли вы в предсказа-
ния?
—- Я думаю, что будущее для нашего же спокойствия скрыто под
непроницаемым покровом. Однако есть умы, которые природа одарила
такой аналитичностью, что они, глубоко изучая уже состоявшееся,
могут приподнять краешек завесы будущего. Эти феномены очень ре-
дки. С тех пор как философия сузила границы веры, пророки на три
четверти утратили свое магическое влияние. А между тем...
— А между тем? — повторила королева.
— ...а между тем, государыня, — продолжал Жильбер, как бы
делая над собой усилие, чтобы приступить к рассуждениям, в которых
он сам сомневался, — а между тем есть человек...
— Человек? — переспросила королева, с живым интересом слу-
шавшая Жильбера.
— ...человек, который неопровержимыми фактами опровергал все
доводы моего разума.
— Кто этот человек?
— Я не смею назвать его вашему величеству.
— Это — ваш учитель, не так ли, доктор? Всемогущий, бессмерт-
ный, божественный Калиостро?
218
— Мой единственный учитель — природа, ваше величество. Кали-
остро только спаситель мой. Пронзенный пулей в грудь, истекая
кровью из раны, какую я, полагаясь на свою двадцатилетнюю практи-
ку, считаю неизлечимой, я был вылечен в несколько дней его мазью,
состав которой мне неизвестен. Вот откуда моя благодарность, мое
благоговение перед йим.
— Этот человек предсказывал вам и предсказания его исполня-
лись?
— Странные, невероятные предсказания, государыня. Он видит
настоящее так, что заставляет поверить, будто ему известно и будущее.
— Если бы этот человек что-нибудь предсказал вам, вы поверили
бы ему?
— По крайней мере поступал бы так, как если бы его предсказание
должно было осуществиться.
— Если бы он предсказал вам преждевременную, ужасную, позор-
ную смерть, вы приготовились бы к ней?
— Не прежде, ваше величество, чем испытав всевозможные сред-
ства, дабы ее избежать,— ответил Жильбер, глядя в глаза королевы.
— Избежать? Нет, доктор, нет! Чувствую, что я приговорена. Что
революция — пропасть, которая поглотит трон, а народ — лев, кото-
рый меня растерзает.
— Ваше величество, — возразил Жильбер, — в ваших силах под-
чинить этого льва, сделать его кротким, наподобие ягненка.
— Вы же видели его в Версале?
— А вы видели его в Тюильри! Это океан, ваше величество, кото-
рый вымывает и отбрасывает скалу, если она препятствует его течени-
ям, и в то же время нежит на волнах вверившуюся ему лодку, как
кормилица.
— Доктор, давно уже все кончено между мной и народом! Он меня
ненавидит, я его презираю.
— И это происходит лишь потому, что вы и он не знаете друг друга.
Станьте ему матерью, а не суровой властительницей, забудьте хотя бы
на время, что вы дочь Марии-Терезии, нашего старинного врага, и
сестра Иосифа Второго, нашего вероломного друга. Будьте францужен-
кой! Народ благословит вас и будет готов нести на руках.
Мария-Антуанетта пожала плечами.
— Знаю, знаю. Вчера народ благословлял, сегодня ласкает, а за-
втра душит тех, кого ласкал и благословлял!
— Потому что чувствует враждебность к себе, ненависть к тому,
что ему дорого.
— Да народ сам не знает, что он любит и что ненавидит. Он разру-
шает, как сила ветра, воды и огня. И в то же время капризен, как
легкомысленная женщина.
— Вы судите о народе поверхностно, ваше величество. Так море-
плаватели смотрят с высоты утесов на океаны. И вы так же смотрите,
219
потому что, волнуясь без видимой — видимой вам! — причины, он
разбивает свои волны у ваших ног, до вас долетают только брызги и
ропот. А надо смотреть на народ как на дыхание Бога, носящееся над
океаном; надо смотреть взором Всевышнего, как на стремление к един-
ству, сметающее все, что мешает достичь цели. Вы — королева Фран-
ции, но не знаете, что сейчас на самом деле происходит во Франции.
Поднимите, а не опускайте покров на свои глаза, государыня, и вы
ощутите восхищение, а не страх.
— Что же я увижу такого особенно прекрасного, великолепного,
величественного?
— Увидите новый мир, воздвигнутый на развалинах старого. Уви-
дите колыбель Франции, несущуюся, подобно колыбели Моисея, по
Большому Нилу, Средиземному морю, океану... Да хранит тебя Гос-
подь, колыбель Франции! Да хранит тебя Бог, Франция!
При всем своем обычном хладнокровии Жильбер не удержался,
чтобы не возвести глаза и руки к небу.
Королева смотрела на него удивленно. Она, по-видимому, не со-
всем его поняла.
— Где же пристань для этой колыбели? — спросила она иронич-
но. — Не в Национальном ли Собрании, этом сборище спорщиков,
ниспровергателей и прожектеров? Разве старая Франция должна баю-
кать эту, новую? Слишком печальная мать для такого буйного ребенка,
доктор Жильбер...
— Нет, ваше величество. Страна, к которой не нынче, так завтра
пристанет эта колыбель, до сих пор еще не открыта, хотя имя ей
Отечество! Там колыбель обретет сильную кормилицу, которая выра-
щивает могучие народы; кормилица эта — свобода!
— Фразерство, громкие слова, — презрительно сказала короле-
ва. — А я-то думала, что они от частого употребления испустили дух.
— Нет, государыня, это не громкие фразы, а великие дела! При-
смотритесь к Франции: старый строй уже сломлен, новый еще не сфор-
мировался, еще нет налаженных муниципалитетов, только образуются
департаменты, нет пока законов, но она их себе создает. Верно и твердо
идет она из одного мира в другой по мосту, перекинутому через про-
пасть. Мост этот узок, но Франция шагает понему, не спотыкаясь. Куда
стремится эта страна? К единству Отечества! Все, что она считала до
сих пор тяжелым, недосягаемым, сделалось для нее возможным и даже
легким.
Наши провинции были скопищем суеверий, противоположных ин-
тересов и личных корыстей. Казалось, нет возможности свести вместе
двадцать пять или тридцать разных диалектов, говоров, разномастные
обычаи, местные неписаные правила, провинциальные особенности —
все то, что нарушало единство нации. Разве согласились бы старый
Прованс, Шампань или Бретань сделаться совершенно такими же, как
Нормандия или Бургундия? Нет, государыня, не согласились бы ни в
220
какую! А Францией готовы быть все! Отчего же они так упорствовали,
когда дело шло об их правах, привилегиях и законах? Оттого что у них
не было общего Отечества. Я уже говорил, они видели Отечество лишь
вдали, быть может, в будущем; и все же они его видели как бессмертную
плодоносящую мать, которая зовет разрозненных своих детей, предо-
ставленных самим себе, в свои распростертое объятия. Франция — их
общая мать; они наивно считали себя лангедокцами, провансцами,
бретонцами, нормандцами, бургундцами, гасконцами, и ошибались.
Все они были только французами!
— Вас послушаешь, доктор, — все так же иронично проговорила
Мария-Антуанетта, — так можно подумать, что эта старая Франция,
старшая дочь церкви, как с девятого столетия называли ее папы, суще-
ствует только со вчерашнего дня.
— В этом-то и чудо, ваше величество, что прежде была Франция,
а теперь — французы. И не просто французы, а нация, братья, связан-
ные между собой. Люди не так дурны, как о них думают, ваше величе-
ство! Они стремятся к объединению, чтобы воспрепятствовать, разъ-
единить их, требовалось бесконечное множество противоестественных
обзаведений: внутренние таможни, разнообразные налоги, заставы на
дорогах, заставы в городах, разновидности законов и правил, мер веса
и объема, соперничество между провинциями, городами, селениями.
В один прекрасный день землетрясение разрушает старые стены, унич-
тожает все эти препятствия, и люди видят над собой чистое небо и
чувствуют, как под благодатным солнцем, оплодотворяющим землю,
расцветают их сердца. Дивятся ненависти, которую питали друг к
другу, которая их так долго возбуждала, и сближаются — не для того,
чтобы идти войной друг на друга, а для мира и совместных трудов. Это
можно сравнить опять-таки с океанским приливом, при коем исчезают
холмы и лагуны, то есть географическое дробление страны. Диалекты
и наречия еще различны, но в целом язык один и тот же, и общий
гимн, который поют тридцать миллионов французов, состоит из не-
скольких всем понятных слов: “Восхвалим Бога, который содеял нам
Отечество!”
— К чему же все это придет, доктор? Вы хотите успокоить, уте-
шить меня сплоченной федерацией тридцати миллионов мятежников
против короля и королевы?
— Ошибаетесь, ваше величество! — воскликнул Жильбер. — Не
народ восстает против своих монархов, а, наоборот, король и королева
изменяют народу, продолжая стремиться к самовластию, когда вокруг
них звучат призывы к братству, равенству и свободе. Поглядите, госу-
дарыня, на любое импровизированное народное празднество, вы почти
всегда увидите посреди обширной долины или на вершине холма, —
алтарь! Такой чистый, как алтарь Авелия, а на нем — младенца, окру-
женного общими заботами и добрыми хлопотами. Этот младенец на
алтаре — Франция, вчера родившаяся, та, о которой я вам говорю,
221
ваше величество, только толпятся вокруг нее не города и селения, а
народ, нации.
Франция — это Христос, для спасения мира родившийся посреди
убогих. Народы радуются его рождению, ожидая, что и короли прекло-
нят перед ним колени и принесут ему свою дань... Народы Италии,
Ирландии, Испании смотрят на этого новорожденного младенца, несу-
щего залог их будущности, со слезами на глазах; они протягивают к
нему свои скованные руки и восклицают: “Франция! Франция! Тобою
мы будем свободны!..” О, ваше величество, ваше величество! — про-
должал Жильбер. — Еще не поздно; возьмите младенца с алтаря и
станьте ему матерью.
— Вы забываете, доктор, что у меня есть свои дети. Поступив так,
как вы советуете, я лишу своих детей наследства ради чужого ребенка.
— Если вы в этом убеждены, ваше величество, то заверните своих
детей в вашу королевскую мантию, в военную мантию Марии-Терезии,
и унесите их из Франции,— с глубокой грустью заключил Жильбер. —
Но не теряйте времени, спешите, ваше величество, спешите удалиться!
— И вы не воспротивитесь нашему отъезду?
— Напротив,— ответил Жильбер, — теперь, зная ваш подлинный
образ мыслей, я стану помогать вам, государыня.
— Ну это как нельзя лучше соответствует нашим желаниям и
обстоятельствам, — сказала королева. — Есть преданный человек, го-
товый действовать и умереть за нас.
— О, государыня, не о маркизе ли де Фавра вы говорите? —
с ужасом воскликнул Жильбер.
— Откуда вы это взяли? Кто назвал вам это имя и открыл его план?
— Ваше величество, будьте осторожны! Маркиза де Фавра тоже
преследует роковое предсказание.
— Сделанное тем же самым пророком?
— Все тем же, ваше величество.
— И какую участь предсказывает де Фавра этот пророк?
—. Преждевременную позорную смерть.
— Если так, то вы правы: нельзя терять времени. Предсказания
вашего пророка несчастий должны оказаться ложными.
— И вы намерены применять план маркиза де Фавра?
— У него сейчас находится посланный мной человек, и я жду
известий.
Жильбер, несколько испуганный тем, как складываются события,
потер рукой лоб, чтобы сколько-нибудь сосредоточиться. Вошла прин-
цесса де Ламбаль и тихо сказала что-то королеве.
— Пусть войдет, пусть войдет, — воскликнула Мария-Антуанет-
та, — доктору все известно!.. Доктор, это виконт Изидор де Шарни, он
принес мне ответ маркиза де Фавра. Завтра ваша королева оставит
Париж! Послезавтра мы будем за пределами Франции! Войдите, ви-
конт, войдите! Боже мой, что это с вами, вы так бледны?!.
222
— Принцесса де Ламбаль сказала, что я могу ничего не скрывать
от доктора Жильбера, — произнес Изидор.
— Она сказала правду. Говорите! Вы видели маркиза де Фавра?
Маркиз готов? Мы принимаем его предложение! Мы оставляем Париж,
оставляем Францию!..
— Маркиз де Фавра уже час как арестован на улице Борепер и
доставлен в Шатле, — доложил Изидор.
Сверкнув отчаянием и гневом, взор королевы встретился со взгля-
дом Жильбера. И казалось, вся сила духа Марии-Антуанетты истощи-
лась в этом взоре.
Жильбер подошел к ней и сказал с искренним и глубоким сожале-
нием:
— Ваше величество, если я могу быть вам чем-нибудь полезен,
располагайте мной. Свою преданность, свою жизнь, свои знания повер-
гаю к вашим стопам.
Королева медленно подняла на него глаза и тихим, покорным
тоном спросила:
— Доктор, вы человек ученый, присутствовали при испытаниях
гильотины. Вы полагаете, что смерть от этой машины действительно
так безболезненна, как уверяет ее изобретатель?
Жильбер закрыл лицо руками.
В это время брат короля, узнав все, что хотел, благо слух об аресте
де Фавра почти мгновенно разнесся по дворцу, велел как можно скорее
подать экипаж, не интересуясь состоянием королевы и не поговорив с
королем.
Людовик XVI преградил ему дорогу:
— Не думаю, братец, что вам необходимо сейчас же ехать, не
найдя возможности посоветовать: что мне теперь делать?
— Хотите знать, что бы сделал я на вашем месте?
-Да.
— Предоставил бы маркиза де Фавра его участи и присягнул бы на
верность конституции.
— Присягнул на верность конституции, которая еще не напи-
сана?!
— Тем лучше, брат, — отвечал граф Прованский, тогда как его
фальшивый взгляд бегал, стараясь не встретиться со взглядом короля,
— отсутствие конституции — отличный предлог не сдержать потом эту
присягу.
Король задумался. Затем сказал:
— Будь по-вашему. Однако ж это не помешает мне написать Буйе,
что план лишь отложен, но не отменен. Эта отсрочка позволит графу
де Шарни приготовить дорогу, по которой мы поедем.
223
XIV
Граф Прованский отказывается от де Фавра,
король присягает конституции
а следующий день после ареста маркиза де Фавра по Парижу
распространился странный Циркуляр:
“В ночь с 24-го на 25-е на Королевской площади арестованы
маркиз де Фавра с супругой — за их план возмутить трид-
цать тысяч человек, убить Лафайета и мэра, прервать доставку в
город жизненных припасов.
Во главе этого заговора был граф Прованский, брат короля.
Подписано: Бароз".
Легко представить, какие волнения должен был поднять такой
циркуляр в Париже 1790 года.
Взрыв пороха не вызвал бы столь мощного пламени, какое вспы-
хивало повсюду, где появлялась эта зажигательная бумага.
Она очутилась сразу во всех руках; через два часа каждый пари-
жанин знал ее наизусть.
Вечером 26-го члены магистрата собрались в ратуше; им сообщи-
ли, что пришел монсеньор и просит позволения войти.
— Монсеньор? — переспросил мэр, председательствовавший на
собрании. — Кахой монсеньор?
— Монсеньор, брат короля, — ответил служитель.
Имя графа Прованского со вчерашнего дня было у всех на устах.
Мэр окинул всех вопросительным взглядом и, прочитав в глазах
собравшихся ответы, совпадающие с его мнением, распорядился:
— Скажите графу, что, как мы ни удивлены честью, которую он
оказывает нам своим посещением, но готовы принять его.
Через несколько секунд брат короля вошел в зал присутствия.
Лицо его было бледно, обычно нетвердая походка выглядела еще
более шаткой.
К счастью для графа, на огромном подковообразном столе перед
каждым членом магистрата стояла свеча. Граф оказался в середине
этой светящейся подковы и потому в некоторой темноте: огоньки над
свечами заслоняли его от собравшихся.
Это обстоятельство приободрило графа.
Он окинул неуверенным взглядом многолюдное собрание, встре-
тившее его если не с симпатией, то с уважением. Поначалу голос его
дрожал, но становился все тверже:
— Господа, меня привело к вам желание оправдаться, опроверг-
нуть страшную клевету, которую на меня возводят. Вчера по приказу
следственного комитета был арестован маркиз де Фавра. Сегодня кто-
то усердно распространяет слух, что будто бы я был с ним в тесной
связи.
Улыбка пробежала по лицам некоторых слушателей, первые слова
графа Прованского сопровождались шепотом.
224
Граф продолжал:
— Как гражданин города Парижа, я счел долгом лично сообщить
вам о моем единственном соприкосновении с маркизом де Фавра.
При этих словах графа собравшиеся удвоили внимание. Всем хо-
телось услышать из уст его высочества, доверяя или не доверяя его
словам, об их отношениях с маркизом де Фавра.
Граф Прованский продолжил свою речь:
— В тысяча семьсот семьдесят пятом году маркиз де Фавра вышел
в отставку. С того времени я не имел с ним никаких сношений.
По собранию пронесся ропот недоверия, мэр одним взглядом пре-
кратил шум, так что брат короля остался в неведении, выражал этот
ропот одобрение или порицание.
— Лишенный в продолжение нескольких месяцев возможности
пользоваться своими доходами и заботясь об уплате в январе значи-
тельных сумм долга, я, чтобы не касаться общественной казны, решил-
ся сделать заем. Две недели тому назад господин де Шатр указал мне
на маркиза де Фавра как на человека, который может одолжить для
меня денег у одного банкира из Генуи. Я подписал вексель на два
миллиона — сумму, необходимую для уплаты долгов и моих личных
расходов. Дело было вполне надежное, я поручил его моему управля-
ющему. А с маркизом де Фавра я даже не виделся, и не писал ему, и
вообще никаких сношений не имел.
Раздался смех; далеко не все поверили графу на слово. Было не-
сколько странно слышать, будто он заочно, даже не переговорив, пере-
дал вексель на два миллиона посреднику, который когда-то служил в
его гвардии, но с тех пор с ним не общался.
Граф Прованский покраснел и, пытаясь выйти из фальшивой
ситуации, в которую сам себя втянул, продолжал убеждать депу-
татов:
— А вчера, господа, я узнал, что в столице распространяется в
изобилии публикация следующего содержания.
Сказав это, граф зачитал бюллетень, что оказалось совершенно
бесполезным, ибо у каждого был в руках этот бюллетень, а многие
знали его содержание наизусть. Когда брат короля прочел вслух: “Граф
Прованский, брат короля, был во главе заговора”, все члены магистра-
та поклонились.
Хотели ли этим выразить, что они согласны с текстом бюллетеня,
или только то, что этот текст им известен?
— Вы, разумеется, не ожидали, что я снизойду до того, чтобы
оправдываться, — доказывал граф. — Но когда обвиняют в таком пре-
ступлении... Сейчас посредством самой нелепой клеветы легко прирав-
нять добросовестных граждан к врагам революции. Я счел своим долгом
по отношению к королю, к вам, господа, и к самому себе изложить те
доводы, которые вы только что выслушали; общественное мнение ни
на минуту не должно пребывать в заблуждении. Со времени собрания
8 А. Дюма, т.19 225
нотаблей, когда я высказался по основному вопросу, я не переставал
быть уверенным, что готова вспыхнуть революция и что король, сооб-
разно своим намерениям, добродетелям и общественному положению,
должен стать во главе революции, ибо она, будучи выгодна нации,
вместе с тем выгодна и монархии.
Несмотря на довольно путаный смысл этой фразы, ей аплодирова-
ли — по привычке встречать рукоплесканиями определенные сочета-
ния слов.
Приободрившись, граф возвысил голос и уже с большей уверенно-
стью резюмировал:
— Пусть кто-нибудь назовет хотя бы один из моих поступков и
процитирует хотя бы одну мою речь, которые противоречили бы только
что высказанным мной принципам и показали бы, что, каково ни было
мое положение, счастье короля и народа не оставались бы главным
объектом моих помыслов и устремлений. Пока мне не докажут против-
ное, я имею право требовать, чтобы мне верили. Никогда не менял я
чувств своих и никогда им не изменю.
Хотя мы пишем художественное произведение, но на миг обрати-
лись к историческим документам, передав читателям во всем ее блеске
сложную речь графа Прованского.
Даже любителям беллетристики небесполезно знать, каков был в
свои тридцать пять лет этот принц, который, достигнув шестидесяти
лет, даровал Франции хартию.
Но мы хотим быть равно справедливыми к мэру, как и к принцу:
передадим его ответ на речь графа Прованского.
— Ваше высочество, — заявил мэр Парижа, — представителям
парижской общины доставляет величайшее удовольствие видеть в
своем кругу брата нашего возлюбленного монарха, ревнителя свободы
Франции. Одни и те же чувства обуревают августейших братьев.
Ваше высочество проявили себя первым гражданином королевства,
выступая в пользу третьего сословия на втором собрании нотаблей.
Вы были почти одиноки в своей позиции, поддержаны лишь малым
числом друзей народа и добавили ко всем своим титулам достоинство
разума, тем самым приобретя уважение нации. Следовательно, вы,
ваше высочество, — основатель общественных свобод. Сегодня вы
явили новое тому доказательство, представ перед депутатами город-
ского собрания с единственной целью: чтобы оценили ваши патрио-
тические чувства, выраженные в объяснениях, которыми вы удо-
стоили собрание. Ваше высочество идете навстречу общественно-
му мнению, как гражданин цените мнения сограждан, и от имени
всего собрания я приношу вам, ваше высочество, дань уважения и
признательности, которую мы отдаем вашим чувствам за честь, ока-
занную вашим присутствием, и за ваше уважение к свободным лю-
дям.
Понимая, что, несмотря на громкие похвалы мэра, о нем могут
226
быть различного мнения, граф ответил покровительственно, как умел
отвечать в известных обстоятельствах:
— Господа, долг, который я только что выполнил, был нелегок для
добродетельного сердца. Но я вполне вознагражден чувствами, кото-
рые мне выказывает собрание, и если еще выступаю, то лишь для того,
чтобы испросить милости к тем, которые меня оскорбили!
Граф, как видим, не брал никаких обязательств и ничем не обязы-
вал собрание. За кого же он просил? Ясно, что не за де Фавра, о котором
было неизвестно, виновен он или невиновен, к тому же де Фавра не
оскорблял графа Прованского. Нет, граф просил милости анонимному
автору обвинявшего его циркуляра, хотя автор и не нуждался в этой
милости, будучи анонимным.
Историки часто описывают жизнь царственных особ, не касаясь
их низких поступков; обязанность романиста — восполнить этот про-
бел, рискуя сделать целую главу романа такой же скучной, как ис-
тория.
Граф Прованский сам частично воспользовался тем советом, кото-
рый дал своему брату Людовику XVI.
Он отрекся от де Фавра, и, судя по панегирикам, которые расточал
ему добродетельный мэр, достиг полнейшего успеха.
А Людовик XVI присягнул на верность конституции.
В одно прекрасное утро слуга доложил президенту Национального
Собрания Бюро де Пюзи, что король желает с одним или двумя мини-
страми и несколькими своими офицерами присутствовать в Нацио-
нальном Собрании.
Представители народа с удивлением переглянулись. Что мог ска-
зать им король?
Людовик XVI вошел в Собрание, занял кресло, которое ему усту-
пил президент.
Зал встретил короля рукоплесканием. Вся Франция, за исключе-
нием Петьона, Камила Демулена и Марата, еще была или хотя бы
считала себя роялистской.
Король высказал намерение приветствовать Собрание и похва-
лить разумное разделение Франции на департаменты, но особенно
спешил он выразить переполнявшие его чувства преданности консти-
туции.
Ни роялисты, ни приверженцы конституции, ни самые ярые пат-
риоты, ни депутаты Собрания не поняли, к чему стремится ко-
роль.
Начало его речи несколько обеспокоило умы, ее середина распо-
ложила их к королю, а финал привел Национальное Собрание в во-
сторг.
Король высказал свою приверженность конституции 1791 года,
еще не принятой и даже не завершенной; когда она будет принята,
король станет неуклонно ей следовать.
8* 227
Не приводим здесь речь короля, она заняла шесть страниц. Мы
процитировали речь его брата, всего одну страничку, и та выглядела
длинной.
Национальному Собранию речь Людовика XVI не показалась из-
лишне пространной; слезы умиления выступили на глазах у многих
присутствовавших.
Свидетельствуем: собрание прослезилось. Барнав, Ламст, Дюпор,
Мирабо, Баррер утирали глаза, это был истинный слезный потоп. На-
циональное Собрание несколько одурело.
Все встали, в том числе записные ораторы. Каждый простирал руку
вперед и приносил присягу конституции, которой еще не существова-
ло...
Когда король вознамерился покинуть Собрание, заседавшие вновь
поднялись: просто так расстаться с монархом Собрание не сочло воз-
можным. Многие пошли за ним, суетясь, образовали своего рода свиту,
проводили до Тюильри, и там их приняла королева!
Королева — не энтузиастка; суровая дочь Марии-Терезии не пла-
чет. Достойная сестра Леопольда II представляет депутатам Нацио-
нального Собрания своего сына, наследника престола.
— Господа, — говорит она, — я разделяю чувства короля и его
любовь к народу. Перед вами мой сын, дофин Франции! Я приложу все
силы, дабы он следовал добродетелям лучшего из отцов, уважал обще-
ственные свободы и соблюдал законы, которым, надеюсь, он станет
твердой опорой!
Подобная речь отнюдь не могла охладить слушателей, тем более
что они пребывали в состоянии патриотической экзальтации.
Предложили тотчас принять присягу. Это было принято едино-
душно; присягу немедленно сформулировали, и президент Националь-
ного Собрания громко произнес:
— “Клянусь быть верным нации, закону и королю, соблюдать,
насколько это в моей власти, конституцию, составленную Националь-
ным Собранием и принятую королем”.
Все члены собрания, кроме одного, подняли руки, и каждый поо-
чередно изрек: “Клянусь!”
Через десять дней после этого счастливого события, возвратившего
Собранию спокойствие, в Париже воцарилась тишина, во всей Фран-
ции — мир. Повсеместно звучали слова присяги. Клялись всюду: на
Гревской площади и в ратуше, в церквях и на улицах. Воздвигали
алтари, к ним подводили детей и юнцов и заставляли присягать, как
взрослых.
Один король не был в соборе Нотр-Дам, а стало быть, не принес
присяги. Но общие радость и доверие были столь велики, что эту деталь
как-то не заметили.
— Почему вы не были на молебне? Не клялись на алтаре, как
другие? — иронически спросила королева.
228
— Потому что солгать, ваше величество, я еще могу, — ответил
Людовик XVI, — но стать клятвопреступником не хочу.
Королева вздохнула свободнее.
До этой минуты она, как и все, верила, что король сдержит свое
слово.
XV
Визитер
др jr ороль посетил Национальное Собрание 4 февраля 1790 года.
!/ Спустя двенадцать дней, в ночь с 17-го на 18 февраля, в отсут-
ствие коменданта Шатле, взявшего отпуск, к воротам этой
L лк. крепости явился человек с приказом, подписанным начальни-
ком полиции, разрешавшим ему увидеться без свидетелей с маркизом
де Фавра.
Не решимся утверждать, что приказ был подлинным, равно как и
то, что он был поддельным. Так или иначе, помощник коменданта,
поднятый с постели, счел приказ подлинным и, несмотря на глубокую
ночь, велел провести посетителя в камеру маркиза. Распорядившись
таким образом и удостоверившись в исправности всех замков и нали-
чии всех часовых, помощник коменданта улегся в постель досматри-
вать прерванный сон.
Под предлогом того, что, доставая из кармана приказ, он выронил
какой-то документ, посетитель взял лампу и, нагнувшись, искал обро-
ненную бумагу на полу, пока помощник коменданта Шатле не удалил-
ся. Затем визитер объявил, что, кажется, забыл эту бумагу дома, но на
случай, если она найдется, попросил ее вручить ему при выходе из
Шатле.
Тюремщик с лампой в руке повел его в камеру де Фавра.
Отперев первую дверь, он пропустил незнакомца вперед, затем
прошел сам и запер дверь за собой.
На незнакомца он смотрел с любопытством, словно ожидая, что тот
вот-вот заговорит, сообщит нечто значительное.
Спустившись на двенадцать ступеней, они пошли по подземному
коридору.
Тюремщик отпер вторую дверь и запер за собой, как и первую.
Посетитель и его проводник очутились на площадке; дальше вниз вела
очередная лестница.
Визитер вгляделся в глубину темного коридора и, убедившись, что
в окружавшем мраке больше никого нет, спросил:
— Вы тюремщик по имени Луи?
— Да, — ответил тот.
— Вы брат американской ложи?
-Да.
229
— Вас назначили сюда восемь дней назад для исполнения некоего
приказа?
— Да.
— Готовы его выполнить?
— Готов.
— Ждете уточнений?
— Да, их передаст человек, пока мне неизвестный.
— Как вы узнаете этого человека?
— По трем буквам, вышитым на груди его рубашки.
— Я тот, кого вы ждете. Вот и буквы.
Посетитель приподнял кружевное жабо и показал вышитые буквы
L Р D, влияние коих нам уже известно.
— Як вашим услугам, — поклонился тюремщик Луи.
— Отоприте темницу де Фавра и продолжайте повиноваться мне.
Тюремщик еще раз поклонился, двинулся вперед, освещая дорогу,
и, остановившись перед низенькой дверью, шепотом сказал:
— Пришли.
Незнакомец кивнул.
Ключ дважды повернулся в замке, дверь отворилась.
При всех мерах предосторожности, препятствовавших побегу, —
заключенного поместили в подземной камере, на глубине двадцати
футов, — этот узник пользовался особым вниманием. У него были
аккуратная кровать, белые простыни, около постели — стол с несколь-
кими книгами, чернильницей и бумагой. Камеру слабо, но все же
освещала тусклая лампа. В углу на другом столе поблескивали принад-
лежности туалета, извлеченные из изящного несессера с гербом мар-
киза; к стене было прислонено зеркальце.
Де Фавра спал так крепко, что шаги вошедшего в камеру и снова
вышедшего тюремщика его не разбудили.
Посетитель какое-то время смотрел на спящего с состраданием.
Затем коснулся плеча маркиза.
Узник вздрогнул и вскочил с видом человека, который, засыпая,
знает наперед, что пр
уждение будет неприятным.
— Спокойно, маркиз, — сказал визитер. — Я друг.
Де Фавра вгляделся в него и с изумлением воскликнул:
— Барон Цанноне!
— Я, дорогой маркиз.
Де Фавра предложил барону табурет, свободный от книг и от
платья.
— Дорогой маркиз, — заявил визитер, — спешу предложить вам
нечто не терпящее отлагательств.
— Надеюсь, не заем? — усмехнулся узник.
— Почему бы и нет?
— Потому что я могу дать лишь весьма ненадежные гарантии.
— Тем не менее я намерен предложить вам миллион.
230
— Мне? — переспросил де Фавра.
— Вам, вам. Но при этом предложу условия, которые вы наверняка
не примете.
— Вы предупредили, что спешите, любезный барон...
— Знаете, маркиз, что завтра вас судят?
— Что-то такое слышал.
— А знаете, что ваши судьи — те же, которые оправдали Ожара и
Безанваля?
— Знаю.
— И знаете, что те оба были оправданы благодаря могущественно-
му вмешательству?
— Да, — ответил де Фавра с прежней невозмутимостью.
— Вы, вероятно, надеетесь, что двор окажет вам ту же услугу, что
и вашим предшественникам?
— Те, с кем я имел честь быть в союзе по делу, за которое меня
сюда поместили, знают, как им должно поступить в отношении меня,
барон.
— Они уже решили, как поступить в отношении вас, маркиз.
Да Фавра не выказал ни малейшего интереса.
— Граф Прованский, — продолжал визитер, — явился в ратушу и
объявил, что в тысяча семьсот семьдесят втором году вы поступили в
его швейцарскую гвардию, в тысяча семьсот семьдесят пятом году
вышли в отставку и с тех пор он вас больше не видел.
Де Фавра кивнул в знак согласия.
— Что касается короля, то он не только не думает о вашем осво-
бождении или хотя бы побеге, но даже четвертого числа этого месяца
присутствовал в Национальном Собрании и присягнул конституции.
Улыбка мелькнула на устах маркиза.
— Не верите? — спросил барон.
— Я этого не сказал, — ответил де Фавра.
— Словом, рассчитывать на короля или графа Прованского вы,
маркиз, не можете.
— К делу, барон!
— Следовательно, вы скоро предстанете перед судьями.
— Уже имел честь слышать это от вас.
— И будете приговорены...
— ...к смерти.
— Возможно.
Де Фавра поклонился с видом человека, готового принять любой
удар судьбы.
— Но, — продолжал барон, — знаете, к какой именно смерти бу-
дете приговорены вы, любезный маркиз?
— Двум смертям не бывать, барон!
— Однако есть разные виды казни: кол, четвертование, шнурок,
колесование, виселица, отсечение головы и так далее. Точнее,
231
еще на прошлой неделе все это числилось. Теперь осталось одно:
виселица.
— Виселица?
— Да. Национальное Собрание, провозгласив общее равенство пе-
ред законом, сочло справедливым провозгласить равенство и в смерт-
ной казни. Теперь дворянин и простолюдин покидают этот мир одина-
ковым способом: их вешают.
— А, — произнес де Фавра.
— Вы будете повешены, маркиз. Грустный финал для дворянина,
который, я уверен, не боится смерти, но которому виселица должна
внушать отвращение.
— Вы пришли, барон, специально, чтобы сообщить мне эту прият-
ную новость? Или имеете что-нибудь еще?
— Я пришел уведомить, что все готово к вашему бегству и что
через десять минут, если захотите, вы будете за стенами этой тюрьмы,
а еще через двадцать четыре часа — вне Франции.
Де Фавра на миг задумался, но то, что сообщил барон, его не
взволновало.
— Это предлагает король? Или граф Прованский?
— Это предлагаю я.
— Вы, барон? С какой стати?
— Я принимаю в вас участие.
— Вы участие во мне? — переспросил де Фавра. — Вы меня видели
два раза.
— Не нужно и двух раз, чтобы понять человека, любезный маркиз.
Настоящие дворяне редки, хочу сохранить одного из них если не Фран-
ции, то человечеству.
— Это единственная причина?
— Есть и другая. Сговорившись с вами о двух миллионах и дав вам
эти деньги, я помог двинуть вперед заговор, теперь открытый. Стало
быть, я невольно способствовал вашей гибели.
Де Фавра улыбнулся:
— Если у вас нет на совести другого проступка, кроме этого, спите
спокойно, я вас прощаю.
— Как? — поразился барон. — Вы отказываетесь бежать?
Де Фавра протянул ему руку:
— Благодарю вас от души, барон, от имени моих жены и детей!
Но — отказываюсь!
— Может быть, вы не надеетесь на успех и не хотите неудавшейся
попыткой побега еще более ухудшить свое положение?
— Считаю вас человеком весьма предусмотрительным и предпри-
имчивым, барон. Но повторяю: не хочу.
— Боитесь, покинув Францию, оставить в нищете жену и детей?
Предвидя это, маркиз, предлагаю вам сей портфель: в нем сто тысяч
франков.
232
Де Фавра вновь покачал головой:
— Не в том дело, барон. Полагаясь на ваше слово, я покинул бы
Францию и без этого портфеля, если бы намеревался бежать. Но еще
раз повторяю: я не побегу... Вы удивлены, барон? Вы недоумеваете,
откуда в де Фавра столь странная решимость идти до конца и умереть,
пусть даже в петле...
— Признаюсь, не понимаю!
— Я роялист, барон, но не из тех, что эмигрируют иди прячутся в
Париже. Мои поступки не основаны на расчете. Это — мой крест, если
хотите, мое кредо, барон! Короли в моих глазах то же самое, что и
римские папы: земные представители Бога, земные символы веры.
Если я убегу, скажут, что этому бегству способствовали граф Прован-
ский или король, а значит, они мои сообщники. Граф Прованский,
который отрекся от меня в ратуше, и король, который сделал вид, будто
меня не знает, подвергнутся обвинениям. Религия многое теряет, когда
нет мучеников за нее, барон. Ну так я поддержу свою религию и умру
за нее! В укор прошлому и в предостережение будущему!
— Но на виселице! На виселице же!
— Чем позорнее смерть, тем весомее приносимая жертва. Христос
умер на кресте между двумя разбойниками.
— Я бы еще понял вас, маркиз, — сказал барон, — если смерть
ваша оказала бы такое же влияние на устои королевской власти, какое
оказала смерть Христа на будущее человечества...
— Да будет то, что угодно Богу, барон. Сейчас, когда столько
людей нарушают свое слово и свой долг, я умру с чувством полностью
выполненного долга.
— Нет, — раздраженно сказал барон. — Вы умрете без пользы,
просто так!
— Раненый и обезоруженный солдат не может бежать; он ждет
приближающегося неприятеля и с презрением встречает смерть, твер-
до зная, что эта смерть бесполезна. Но, считая бегство постыдным, он
все же предпочитает умереть.
— Маркиз, — заявил барон, — я еще не сдался! — Он вынул бре-
гет: было три часа ночи. — У нас остается час. Я сяду у этого стола и
подожду. Обдумайте наш разговор. Через полчаса вы дадите мне окон-
чательный ответ.
Он сел у стола спиной к пленнику и раскрыл книгу.
— Доброй ночи, барон, — сказал де Фавра и лег поудобнее, повер-
нувшись лицом к стене.
Посетитель несколько раз вынимал из кармана часы.
Он нервничал несравненно больше, чем узник. Наконец встал и
подошел к кровати. Де Фавра не шевельнулся. Наклонясь над ним,
барон убедился, что маркиз просто спит.
— Я побежден, — пробормотал визитер. — Но приговор еще не
приведен в исполнение.
233
Не желая будить несчастного, которого ожидал вечный непробуд-
ный сон, он взял перо и написал на листе бумаги:
“Когда приговор будет произнесен, когда маркиз де Фавра не
сможет более надеяться ни на судей, ни на графа Прованского, ни на
короля, то, если мнение его изменится, ему нужно будет позвать
тюремщика Луи и сказать:"Я готов бежать!" Бегство будет устро-
ено. Даже когда маркиз де Фавра поедет в телеге смертника и ради
раскаяния остановится перед церковью Нотр-Дам, мимо которой
должен пройти босым и со связанными руками, ему стоит произне-
сти слова: “Хочу быть спасен!" — и он будет спасен.
Калиостро".
Взяв лампу, Калиостро вновь удостоверился, что де Фавра продол-
жает спать. Граф пошел к двери, оглядываясь на узника.
За дверью стоял тюремщик Луи.
— Выполнишь все, что скажет маркиз де Фавра, — распорядился
Калиостро.
Тюремщик поклонился, взял из его рук лампу и почтительно по-
шел впереди — слуга, освещающий дорогу господину.
XVI
Предсказания сбываются
Утром секретарь тюрьмы Шатле спустился с четырьмя конвоира-
ми в камеру де Фавра и известил его, что настал час предстать
перед судом.
Процесс начался в половине десятого и шел до трех часов по-
полудни.
Зал переполнили любопытные, собравшиеся, чтобы увидеть пригово-
ренного: никто не сомневался, что обвиняемого казнят.
Сорок судей сидели за полукруглым столом: над председателем
этого синклита нависал балдахин, за его спиной на стене было укреп-
лено распятие, на противоположной стене висел портрет короля.
Главный судья приказал ввести подсудимого. Двенадцать гренаде-
ров отправились за маркизом.
Когда де Фавра в сопровождении конвоиров вошел в зал, там
стояла мертвая тишина. Маркиз был невозмутим, одет с величайшей
тщательностью: светло-серый вышитый шелковый кафтан, белый ат-
ласный жилет, такие же, как кафтан, панталоны, шелковые чулки,
башмаки с пряжками, крест Святого Людовика в петличке. Он был
напудрен и причесан.
Председатель суда обратился к де Фавра, явно волнуясь:
— Кто вы?
— Обвиняемый, арестант, — с величайшим хладнокровием отве-
тил маркиз. — Тома, маркиз де Фавра.
— Место вашего рождения?
— Блуа.
234
— Звание?
— Полковник королевской армии.
— Где вы живете?
— В Пале-Рояле.
— Сколько вам лет?
— Сорок шесть.
— Сядьте.
Маркиз сел и огляделся. Многие устремленные на него взгляды
горели ненавистью.
Народ ежедневно требовал вздернуть на виселицу хотя бы изобра-
жение князя Ламбека; у этого народа только что отняли Ожара и
безанваля; ему была необходима жертва сейчас же и без пощады.
В злобной толпе обвиняемый разглядел спокойное и приветливое
лицо своего ночного визитера. Де Фавра приветствовал его едва замет-
ным движением глаз и продолжал вглядываться в зал.
— Подсудимый, — сказал председатель суда, — приготовьтесь от-
вечать.
— Як вашим услугам, господин президент, — заявил де Фавра.
Он выдержал допрос с достоинством. Начался опрос свидетелей.
Де Фавра, отказавшийся бежать, полагал, что получат слово адво-
каты и свидетели защиты. Когда были выслушаны свидетели обвине-
ния, он ожидал появления своих четырнадцати свидетелей, но предсе-
датель суда сказал:
— Заседание закрывается!
— Простите, господин президент, — почтительно произнес де
Фавра, — хотя это и не так уж важно, но есть еще четырнадцать
свидетелей.
— Суд решил, что выслушивать их нет надобности, — ответил
председатель.
Лицо подсудимого омрачилось, глаза сверкнули.
— Предполагалось, что меня будут судить в парижской крепости
Шатле, — сказал он. — Но, кажется, я в руках инквизиции.
— Увести подсудимого! — приказал председатель.
Де Фавра отвели в камеру. Его спокойствие, вежливость, мужество
произвели впечатление даже на предубежденных зрителей. Тем не
менее угрозы и свист провожали маркиза, когда он покидал зал.
— Не щадить, не щадить! — требовали от суда глоток пятьсот.
Уходя, де Фавра как бы подумал вслух:
— Вот что значит быть в заговоре с принцами!
Суд приступил к совещанию.
Де Фавра лег спать в обычное время. Около полуночи в камеру
вошел тюремщик Луи и разбудил маркиза.
Он принес узнику бутылку бордо, которого тот не спрашивал, и
сказал маркизу:
— Сейчас судьи выносят вам приговор.
235
— Друг мой, — упрекнул де Фавра, — если ты разбудил меня,
дабы только это сообщить, мог бы и не беспокоиться.
— Нет, господин маркиз, я не затем вас будил. Я хотел спросить:
не желаете ли вы что-либо передать особе, которая навестила вас в
прошлую ночь?
— Нет, ничего.
— Подумайте, господин маркиз! После вынесения приговора за
вами будут смотреть особенно зорко, и как бы ни был могуществен ваш
покровитель, он не сумеет совершить невозможное.
— Благодарю, друг мой. Мне не о чем просить ни теперь, ни потом.
— Жаль, что будил вас понапрасну, — сказал тюремщик. —- Но все
равно через часды будете...
— Хорошо, — с улыбкой перебил его де Фавра. — Ты считаешь,
что мне не стоит снова засыпать?
— Слышите? — сказал тюремщик. — Судите сами!
Наверху раздался шум, двери открывались и закрывались, об пол
стучали ружейные приклады.
— Ого! — сказал де Фавра. — Сколько шума из-за меня одного!
— Идут зачитывать приговор, господин маркиз.
— Черт возьми! Успеть бы одеться!
Тюремщик вышел и запер за собой дверь.
Едва де Фавра надел панталоны, шелковые чулки и башмаки с
пряжками, как в комнату вошел судебный исполнитель.
Маркиз не счел необходимым доканчивать свой туалет. Он был
воистину прекрасен — с гордо откинутой головой, с волосами в легком
беспорядке, с распахнутым на груди кружевным жабо. Он откинул на
плечи воротник рубашки.
— Видите, — с улыбкой сказал де Фавра исполнителю, — я встре-
чаю вас во всеоружии. — И провел рукой по открытой шее, готовой к
встрече с петлей. — Говорите, господин докладчик, предложил он, —
я весь внимание!
Исполнитель зачитал, точнее, пробормотал приговор: маркиза
ждала смертная казнь через повешение на Гревской площади. Предва-
рительно он обязан был покаяться перед собором Нотр-Дам.
Де Фавра выслушал приговор с величайшим спокойствием, не
шевельнув бровью при слове повешение, столь оскорбительном для
дворянского слуха.
После короткого молчания маркиз сказал:
— Жалею суд, вынужденный на основании отрывочных и непол-
ных данных, приговорить человека к смерти.
Исполнитель, избегая спора, сказал лишь:
— Маркиз, вам остается искать утешения в молитве.
— Ошибаетесь, — возразил осужденный, — я найду больше уте-
шения в собственной спокойной совести.
Судейский откланялся; в дверях он обернулся:.
236
— Прислать вам духовника для исповеди?
— Принять духовника от тех, кто меня бессовестно осудил? Нет,
такой человек не внушал бы мне доверия. Вы вольны отнять
жизнь, но душу я вам не отдам! Пришлите священника из церкви
Сент-Поль.
XVII
Гревская площадь
Сначала в камеру явились два мрачных служителя, принесших
одежду висельника. Де Фавра понял, что это его палачи.
— Следуйте за нами, — сказал один из них.
Де Фавра, указав на предметы своего туалета, лежавшие на
стуле, спросил.
— Дадите одеться?
— Одевайтесь, — ответил первый.
Маркиз подошел к столу, на котором лежали принадлежности его
несессера, и, глядясь в зеркальце, застегнул рубашку, поправил жабо,
как можно изящнее завязал галстук. Затем надел жилет и кафтан.
— Брать шляпу? — спросил он.
— Незачем, — ответил все тот же палач.
Другой, до сих пор молчавший, так пристально посмотрел на де
Фавра, что наконец привлек к себе его внимание. Маркизу даже пока-
залось, что он подал ему глазами едва заметный знак. Но такой неуло-
вимый, что де Фавра засомневался. Да и что мог сделать для него этот
человек? Маркиз отвернулся от него и, дружески кивнув стоявшему в
дверях тюремщику Луи, объявил:
— Я готов,господа!
За дверями ожидал чиновник Национального Собрания. Он пошел
впереди, за ним де Фавра, а сзади — палачи.
Мрачное шествие направилось в первый этаж. В проходе к нему
присоединился взвод национальной гвардии.
Чиновник обратился к осужденному:
— Маркиз, потрудитесь передать мне ваш крест Святого Людо-
вика.
— Я приговорен к смерти, а не к лишению наград, — возразил де
Фавра.
— Так приказано, маркиз, — ответил чиновник.
Де Фавра отцепил крест и, не желая отдавать его исполнителю
правосудия, вручил старшему сержанту, командовавшему взводом.
— Хорошо, —- чиновник не настаивал. — Следуйте за мной.
Они поднялись на двадцать ступеней и остановились перед окован-
ной железом дубовой дверью. Одной из дверей, два-три раза встречаю-
щихся на дороге к смерти.
237
Дверь отворилась.
Де Фавра не дали войти, его втолкнули. Она захлопнулась за ним,
будто брошенная железной рукой.
Де Фавра оказался в застенке.
— Прежде чем приводить сюда человека, не мешает, черт возьми,
предупредить, — сказал он.
Маркиз не успел договорить. Двое сопровождавших кинулись сры-
вать с него кафтан и жилет, развязывать галстук и скручивать руки за
спиной.
Один из палачей шепнул на ухо:
— Спастись хотите? Еще есть время!
Это предложение вызвало на устах де Фавра улыбку, напомнив
лишний раз о величии его самопожертвования. Он отрицательно кач-
нул головой.
Осужденного разложили на специальном станке.
Палач подошел к нему с целым ворохом цепей и железным молот-
ком в руках. Фавра сам протянул ему свою стройную ногу в шелковом
чулке и башмаке с красным каблуком.
Вдруг чиновник поднял руку и произнес:
ждает его от пытки!
— Остановитесь: суд ось
— Вот как, — сказал де Фавра, — боятся, что под пыткой я заго-
ворю! Что ж, и на том спасибо! По крайней мере пойду на казнь
здоровыми ногами, это тоже чего-нибудь да стоит.
— Вы должны провести здесь час, — заявил чиновник.
— Хоть и не забавно, но любопытно, — отозвался де Фавра и
принялся поочередно рассматривать отвратительные орудия пытки,
похожие на гигантских то ли скорпионов, то ли пауков. Он подумал,
что в одно мгновение эти чудовища оживают, дабы начать мучить
осужденного.
Тут были орудия пытки всех родов и периодов. И багры, которыми
рвали на части евреев в XIII веке, и колеса, на которых переламывали
протестантов XVII столетия... Де Фавра останавливался перед каждым
орудием и спрашивал о его названии. Хладнокровие приговоренного
удивило палачей, которых, как известно, нелегко удивить.
— Зачем вы это выясняете? — спросил один из них.
Маркиз взглянул на него насмешливо, как умеют смотреть истин-
ные дворяне.
— Затем, — объяснил он, — что если я по пути встречу дьявола, то
сообщу ему о таких машинах для пытки грешников, каких он сам не
видывал. Дьявол будет признателен.
Пробили часы, де Фавра повели обратно в камеру.
Там маркиза ждал духовник.
— Отец мой, — сказал де Фавра, — простите меня, я могу лишь
открыть вам сердце. Эти люди позаботились, чтобы обнять вас я не
мог. — И маркиз показал, что руки его скручены за спиной.
238
ДВОЕ СОПРОВОЖДАВШИХ
КИНУЛИСЬ СРЫВАТЬ С НЕГО КАФТАН
— Нельзя ли развязать руки осужденному, — попросил священ-
ник, — на то время, пока он будет со мной?
— Не от нас это зависит, — ответил чиновник Национального
Собрания.
— Отец мой, спросите их, не могут ли они связать мне руки спере-
ди, а не сзади? — сказал де Фавра. — Мне будет удобнее держать в
руках свечу, когда станут читать приговор.
Палачи посмотрели на чиновника, тот кивнул в знак согласия, и
желание маркиза было исполнено. Приговоренного оставили с исповед-
ником.
Никто не знает, о чем говорили с глазу на глаз маркиз и духовник.
Открыл ли де Фавра священнику свое сердце, оставшееся замкнутым
на суде? Проронил ли хоть одну слезу при мысли об ином мире, в
который готовился перейти? Всплакнул ли хотя бы о дорогих сущест-
вах, которых оставлял одинокими? Или в сердце его не было скорби,
так долго прятавшейся за иронией. Это осталось тайной. Когда в три
часа пополудни за маркизом пришли, он был все так же сдержан,
улыбался и глядел так же насмешливо, как прежде.
— Господа, — сказал он палачам, — вы заставляете себя ждать.
Я давно готов.
С уже полураздетого маркиза сняли башмаки и чулки и надели на
него длинную белую рубашку. На грудь повесили доску с надписью:
“Государственный преступник”.
У двери Шатле стояла телега, окруженная многочисленной стра-
жей. К телеге был прикреплен зажженный факел.
При виде осужденного в толпе раздались рукоплескания.
Приговор был известен с шести часов утра; чернь полагала, что
слишком много времени проходит между объявлением приговора и
приведением его в исполнение.
На улицах появились люди, просившие у прохожих на вы-
пивку.
— Ас какой стати давать вам на выпивку? — спрашивали попро-
шаек.
— Как же, как же, ведь де Фавра приговорили к смертной казни! —
поясняли те.
Маркиз направился к телеге твердым шагом, сел с той стороны, где
был прикреплен факел, догадавшись,что зажжено это для него.
Священник церкви Сент-Поль поместился по левую руку осуж-
денного.
Последним влез на телегу палач и сел позади маркиза.
Это был тот самый человек с приятным грустным лицом, которого
мы уже видели: во дворе Бисетра он присутствовал при испытаниях
машины доктора Гильотена. Еще не раз придется встретиться с ним в
ходе нашего рассказа. Он подлинный герой времени, которое мы-живо-
писуем.
240
Предварительно палач надел на шею де Фавра веревку, на которой
того предстояло повесить, и один конец ее держал в руке.
Телега двинулась, толпа колыхнулась. Де Фавра взглянул туда,
где родилось это движение. Несколько человек, расталкивая народ,
старались выбраться на дорогу. Среди этих людей маркиз узнал своего
ночного визитера в одежде рыночного грузчика. Этот человек обещал
следить за де Фавра до последней его минуты и держал слово.
Приговоренный кивнул ему, показав, что узнает, но без каких-ли-
бо иных намерений.
Телега остановилась лишь перед собором Нотр-Дам. Средние две-
ри были раскрыты, в них виднелся главный алтарь с зажженными на
нем свечами. Страже велено было раздвинуть все увеличивавшуюся
толпу. Народ удалось растолкать и проложить проход.
— Вам следует сойти, маркиз, и принести покаяние, — сказал
палач.
Де Фавра молча повиновался.
Священник сошел первым: осужденный за ним, а третьим — па-
лач, держась за конец веревки.
В правую руку де Фавра вложили факел, в левую — бумагу с
приговором. Маркиз приблизился к паперти, встал на колени.
В первых рядах глазевшего на него сброда он снова заметил рыноч-
ного носильщика и его спутников, которых раньше видел возле телеги.
Их настойчивость тронула его.
Секретарь Шатле, по-видимому, чего-то ждал.
— Читайте, маркиз! — сказал он громко, а тихо добавил: — Вы зна-
ете, маркиз, что, если хотите спастись, вам стоит только сказать слово.
Не отвечая ему, осужденный стал вслух зачитывать приговор.
В голосе его не чувствовалось волнения. По окончании чтения де
Фавра обратился к окружающим:
— Готовый предстать перед Богом, я прощаю людям, которые про-
тив своей совести обвинили меня в преступных замыслах. Я люблю
короля и умираю, верный этому чувству. Я подаю пример и надеюсь,
что все благородные люди ему последуют. Народ громко требует моей
казни, ему необходима жертва — да будет так! Пусть выбор рока падет
на меня, а не на человека со слабой душой, который будет сломлен
незаслуженной казнью.
Обратясь к палачу, маркиз предложил:
— Больше мне тут делать нечего, можем ехать дальше.
Они снова сели в телегу.
От паперти Нотр-Дам до Гревской площади недалеко, но прошел
час, пока печальный поезд достиг места назначения.
Де Фавра спросил:
— Господа, могу я зайти на минуту в ратушу?
— Хотите раскрыть какую-нибудь тайну, сын мой? — живо спро-
сил священник.
241
— Нет, отец мой. Написать завещание. Я слышал, что осужден-
ным не отказывают в этой последней просьбе.
Телега, вместо того чтобы ехать прямо к виселице, направилась к
ратуше. В толпе закричали:
— Он хочет раскрыть тайну!
Красивый молодой человек, одетый, как пастор, в черное и стояв-
ший на углу квартала Пелетье, при этих словах заметно побледнел.
— Не бойтесь, граф Людовик, — произнес возле него насмешли-
вый голос. — Приговоренный ни слова не скажет о том, что происходи-
ло в Пале-Рояле.
Молодой человек в черном обернулся и увидел рыночного грузчи-
ка, лица которого, однако, не разглядел, так как тот надвинул шляпу
на глаза.
Вскоре все сомнения молодого человека в черном были рассеяны.
Взойдя на крыльцо ратуши, де Фавра показал жестом, что хочет гово-
рить. Тотчас все умолкли.
— Господа! — сказал де Фавра. — Я слышу, вокруг говорят, будто
я иду в ратушу в чем-то сознаваться. Заявляю: не заблуждайтесь! Если
между вами, что не исключено, есть человек, который мог бы бояться
моей откровенности, пусть успокоится: в ратуше я намерен только
продиктовать завещание.
Твердым шагом маркиз прошел под своды здания и поднялся по
лестнице в помещение, куда обыкновенно приводили приговоренных и
которое поэтому называлось Комнатой откровений.
Там его ожидали трое в черном; между ними де Фавра узнал
секретаря, который говорил с ним на паперти Нотр-Дам.
Поскольку осужденный не мог писать связанными руками, он стал
диктовать завещание.
Много толковали о завещании Людовика XVI; о завещаниях коро-
лей вообще много говорят. У нас перед глазами завещание маркиза де
Фавра, и мы можем прямо сказать: сравнение этих двух документов —
не в пользу короля.
Кончив диктовку, де Фавра попросил дать ему прочесть бумагу и
подписался под ней.
Ему развязали руки. Он стал читать, исправил три грамматиче-
ские ошибки, сделанные секретарем, и подписался внизу каждой стра-
ницы: Тома де Фавра. Потом протянул руки, чтобы их снова связали.
Палач, не отходивший от него ни на шаг, связал. Завещание заняло два
часа. Народ внизу волновался, многие пришли смотреть казнь нато-
щак, надеясь затем поесть, и потому, голодные, спешили. В толпе
нагнетался грозный ропот, который был слышен и раньше — в день
убийства Делоне, в день казни Фулона, а затем Бертье.
Кроме того, в толпе начали говорить, что де Фавра уже сбежал с
заднего крыльца. Некоторые предлагали вообще разрушить ратушу и
повесить вместо де Фавра всех муниципальных чиновников.
242
ОСУЖДЕННЫЙ СТАЛ ВСЛУХ ЗАЧИТЫВАТЬ ПРИГОВОР
Наконец к девяти часам вечера приговоренного привезли на пло-
щадь. Солдатам, окружавшим телегу, были розданы факелы. Все окна,
выходившие на площадь, осветились, только виселица оставалась в
полумраке.
Появление приговоренного встретили общим криком пятьдесят
тысяч возбужденных столичных жителей.
Теперь все уверились, что он уже не сможет убежать.
Де Фавра огляделся и с иронической улыбкой сказал:
— Ни одного экипажа! Аристократия забывчива. Она была внима-
тельнее к графу Горну, чем ко мне.
— Граф Горн был убийца, а ты — мученик! — раздался голос.
Де Фавра обернулся и опять увидел все того же разносчика с
рынка.
— Прощайте, — сказал ему маркиз. — Надеюсь, при случае вы
станете моим свидетелем.
И он твердыми шагами направился к эшафоту.
Только де Фавра поставил ногу на первую ступень виселицы, как
кто-то в толпе закричал:
— Танцуй, маркиз!
Приговоренный серьезно и отчетливо ответил:
— Граждане Парижа! Я умираю невиновным! Молитесь за меня!
На четвертой ступени он снова остановился и так же твердо, как
прежде, призвал:
— Граждане Парижа! Прошу вас, помяните меня в своих молит-
вах! Я умираю невиновным!
На восьмой ступени, откуда он должен был быть сброшен, маркиз
попросил в третий раз:
— Граждане, я умираю невиновным, молитесь за меня!
— Вы не хотите спастись? — спросил его один из помощников
палача, всходивший вместе с ним.
— Благодарю, друг мой, — ответил де Фавра. — Да вознаградит
тебя Бог за добрые намерения!
Палачу, который ждал его решения, маркиз приказал:
— Делай свое дело!
Палач немедленно толкнул его, и тело закачалось в пространстве.
На Гревской площади произошло сильное волнение. Многие лю-
бители казней рукоплескали и кричали “бис”, словно после водевиль-
ной или оперной арии. Молодой человек в черном, стоявший на углу
квартала Пелетье, быстро пошел к ожидавшему его экипажу без герба
и ливрейных лакеев.
— В Люксембург, живо! — крикнул он, садясь в карету. Лошади
помчались крупной рысью.
Три человека с величайшим нетерпением ждали прибытия этого
экипажа. Это были граф Прованский и два дворянина, которых мы уже
называли, но считаем лишним еще раз упоминать их имена.
244
Они ждали молодого человека с тем большим нетерпением,что
хотели еще в два часа сесть за стол, но до сих пор еще не обедали. Повар
был в отчаянии, он приготовлял уже третий обед, который портился
через десять минут.
Наконец во внутренний двор дворца въехал экипаж.
Граф Прованский кинулся к окну, но различил лишь темную фи-
гуру, выскочившую из кареты.
Граф отошел от окна и направился к двери, но прежде, чем успел
подойти к ней, она отворилась. В комнату вошел молодой человек в
черном.
— Ваше высочество, — доложил он, — все кончено. Маркиз де
Фавра умер, не сказав ни одного лишнего слова.
— Мы можем спокойно сесть за стол, дорогой Людовик!
— Да, ваше высочество... Честное слово, де Фавра был достойный
дворянин!
— Совершенно с вами согласен, мой милый, — ответил его коро-
левское высочество граф Прованский. — И за десертом мы выпьем по
бокалу констанского за де Фавра. К столу, господа!
Его королевское высочество в сопровождении своих гостей вошел
в столовую.
XVIII
Монархия спасена?
садник на серой лошади ехал шагом по одной из аллей Сен-Клу.
Его неторопливость была вызвана не усталостью лошади, наобо-
рот, он ее сдерживал, чтобы уберечься от грязи, которая покры-
вала дорогу, на скорости летела из-под копыт. Судя по одежде и
манерам, всадник был дворянин.
И еще его задерживала, по-видимому, необходимость прибыть к изве-
стному часу, еще не наступившему.
Выглядел он лет на сорок. Рябое лицо нельзя было назвать краси-
вым, но оно выражало сильную волю. Глаза, способные метать молнии,
саркастические складки у рта — с первого взгляда становилось ясно,
что этот человек призван вершить историю.
Правда, серый оттенок лица, склонность к излишнему ожирению
и красный цвет глаз указывали на недуг, с которым не могут бороться
самые волевые натуры.
Он въехал в ворота и вгляделся в глубину двора. Из закоулка
между двумя строениями вышел ожидавший всадника человек в чер-
ном платье и снял шляпу.
Прибывший наклонился к нему с седла и вполголоса спросил:
— Господин Вебер?
— Граф Мирабо? — в свою очередь уточнил встречавший.
245
— Он самый, — ответил всадник и легко спрыгнул наземь, несмот-
ря на свою тучность.
— Я поставлю вашу лошадь в конюшню, — сказал Вебер, отворяя
дверь.
Мирабо очутился в зале и, пока ждал возвращения Вебера, стянул
с себя ботфорты, под которыми оказались лакированные башмаки и
шелковые чулки.
— Пойдемте, граф, — сказал, входя, Вебер, — королева ждет вас.
Он провел гостя в павильон, где тихонько постучался и доложил:
— Граф Рикети де Мирабо!
Навстречу графу поднялась женщина, смотревшая на него не без
страха. Да, перед ней был этот ненавидимый, обесславленный, роковой
человек, один из виновников волнений 5-го и 6 октября; человек, к
которому в какой-то миг придворные обратились за помощью, чтобы
вскоре снова от него отказаться. Но он двумя сильными ударами, двумя
великолепными вспышками гнева заставил их понять, что с ним так
поступать нельзя.
Первым его ударом была речь против духовенства.
Вторым — речь, в которой он проследил превращение представи-
телей народа — депутатов от округов — в Национальное Собрание.
Мирабо приблизился к королеве с такой грацией и почтением, что
Марию-Антуанетту удивили манеры столь энергичного, по слухам,
взрывчатого человека.
Он несколько раз поклонился и стал ждать, пока что-либо скажет
она.
Королева прервала молчание; в ее голосе звучало волнение:
— Граф Мирабо! В свое время доктор Жильбер уверял нас в вашем
намерении объединиться с нами...
Мирабо подтвердил это поклоном. Королева продолжала:
— Когда я обратилась к вам в первый раз, вы ответили проектом
министерства. Не наша вина, граф, что проект не осуществился.
— Уверен в этом государыня, — ответил Мирабо, — особенно в
том, что это произошло не из-за вашего величества, а из-за тех людей,
которые лишь изображают, будто преданы монархии!
— Что делать, граф! Это одно из несчастий нынешнего времени.
Короли не могут выбирать себе друзей, как не могут выбирать и врагов.
Подчас они вынуждены терпеть пагубную для себя преданность. И мы
окружены людьми, которые, желая спасти нас, губят. Вот пример ус-
луги, сильно мне повредившей. Один из преданных мне людей, готовый
пожертвовать за нас жизнью, вдруг привел к нашему парадному столу
вдову и детей маркиза де Фавра, всех троих в трауре. Первое мое
побуждение было встать, подойти к ним, усадить между королем и
мной детей человека, столь мужественно умершего за нас, — я не из
неблагодарных, граф... Все взоры были обращены к нам, все ждали, что
будет. Но за моей спиной, в нескольких шагах от моего кресла, стоял
246
Сантер! Заметив его, я сейчас же опустилась в кресло, с досады плача
без слез и не смея более взглянуть на несчастную вдову и детей де
Фавра. Теперь роялисты порицают меня за то, что не выказала участия
семейству маркиза, а революционеры беснуются, убежденные в том,
что эта семья была представлена мне по моему же повелению. О, граф,
граф, суждено ли выжить, если на тебя нападают люди гениальные, а
защищают люди, достойные всяческого уважения, но ни те, ни другие
не имеют ни малейшего понятия об истинном положении дел?..—
С тяжким вздохом королева поднесла к глазам платок.
Мирабо был тронут горестью, которую от него не скрывали, кото-
рую по искусному расчету или по женской слабости королева подкре-
пила слезами.
— Ваше величество, — сказал он, — говоря о нападающих на вас,
надеюсь, вы не имеете в виду меня? Я ратовал за монархические прин-
ципы, даже когда видел одни лишь слабости двора и не знал ни образа
мыслей, ни сердца августейшей дочери Марии-Терезии. Я боролся за
прерогативы трона, когда монарх своими поступками внушал лишь
недоумение. Я служил королю, заведомо зная, что от этого справедли-
вого, но обманутого монарха не приходится ждать благодеяний или
наград... Сколько же я смогу совершить теперь, когда ваше, государы-
ня, доверие возвращает мне мужество, когда признательность, вну-
шенная мне приемом вашего величества, превращает мои принципы в
обязанность!.. Многое упущено, очень многое! — продолжал Мира-
бо. — Быть может, монархия, предлагая мне спасти ее, в сущности,
предлагает мне лишь погибнуть вместе с ней! Возможно, я предпочел
бы получить милость этой аудиенции в иную минуту, нежели в ту,
когда его величество передает комитету общественного спасения зна-
менитую красную книгу, то есть жертвует честью своих друзей...
— О, граф! — воскликнула королева. — Неужели выдумаете, что
король сознательно участвовал в измене? Знаете, как это произошло?
Красную книгу у короля потребовали! Он передал ее комитету с усло-
вием хранить в тайне. А комитет ее обнародовал, выразив этим пренеб-
режение к монарху. Нет, своим друзьям король не изменял!
— Ваше величество, этот поступок комитета я порицаю как чест-
ный человек и осуждаю как депутат. Но в то время, как король прино-
сил присягу конституции, его постоянный агент находился в Турине
среди смертельных врагов этой самой конституции. В то время как
король предлагал денежные реформы и вроде бы принимал те, что
предложило ему Национальное Собрание, в Трире, на его средства и
им экипированные, содержались большая и малая конюшни, коими
заведовал князь Ламбек, смертельный враг парижан, чье изображение
народ хотел повесить. Графу д’Артуа, принцу Конде и прочим эмиг-
рантам выдаются огромные пенсии! И все это вразрез с декретом,
изданным два месяца назад и, между прочим, отменяющим всяческие
пенсии. Правда, король этот декрет забыл утвердить... Два месяца
247
выяснялось, на что потрачено шестьдесят миллионов; просили, умоля-
ли короля сказать, куда делись эти деньги, но он отказался отвечать!
Комитет потому и счел себя свободным от обязательств и велел напе-
чатать красную книгу. Король сам вручает своим противникам оружие,
которое может быть направлено против него!
— Но, граф, если бы вы сделались советником короля, вы отсове-
товали бы ему проявлять слабости, совершать поступки, которые губят
его, которые... да, нужно сказать прямо — которые его бесчестят! —
сказала королева.
— Если бы я, ваше величество, удостоился чести стать советником
короля, — ответил Мирабо, — я защищал бы принципы конституцион-
ной монархии, защищал бы свободы, гарантированные королевской
властью! У подлинной свободы, ваше величество, три врага: духовен-
ство, дворянство и парламент. Духовенство убито Талейраном. Дво-
рянство существует столетия, поэтому без него не обойтись, без дво-
рянства нет монархии, но необходимо сдерживать его, сколько возмож-
но сближая короля с народом. Но никогда королевская власть добро-
вольно не сблизится с народом, пока существует парламент, который
поддерживает в короле и дворянах мнимую надежду на возвращение
прежних порядков. Уничтожив и духовенство, и парламент, следует
оживить исполнительную власть, сочетать самовластие со свободами!
Вот моя политика, ваше величество. Если ее разделит король, пусть
согласно ей и действует; если он против, пусть от нее открыто отка-
жется.
— Граф, граф! — воскликнула королева, восхищенная ясностью,
с которой этот острый ум осветил ей прошедшее, настоящее и буду-
щее. — Не знаю, какой политики придерживается король, но знаю,
что, имей я власть, она была бы моей властью! Укажите мне средства
достижения ваших целей, граф! Слушаю вас с бесконечной призна-
тельностью!..
Устремив на Марию-Антуанетту свой ястребиный взор, Мирабо
понял, что она если еще не убеждена, то по крайней мере увлечена.
Своего рода победа над королевой льстила его самолюбию.
— Ваше величество, мы потеряли Париж или почти потеряли
его, — сказал он, — но в провинциях у нас остаются большие, хотя и
не сплоченные силы, которые еще можно собрать. Потому советую
королю оставить Париж — но не Францию; пусть удалится в Руан к
своей армии; издаст там и обнародует приказы более популярные, чем
декреты Национального Собрания. Это не возбудит гражданскую вой-
ну, потому что таким образом король сделается более революционным,
чем сама революция.
— Но революция, влачится ли она за нами или идет впереди нас,
не страшна ли, не ужасна? — спросила королева.
— У меня, государыня, больше чем у кого-либо оснований пола-
гать, что революции надо кое в чем уступать. Я уже говорил вам, что
248
восстанавливать монархию на прежних принципах, явно отвергнутых
революцией, выше человеческих сил. Этой революции содействовали
все, от короля до его последнего подданного, — или намерениями, или
действиями, или ошибками. Я не защищаю старую монархию, госуда-
рыня, но забочусь о том, как изменить, преобразовать эту монархию и
образовать форму правления, подобную той, какая привела Англию к
вершине ее могущества. Король, осведомленный об эшафоте Карла
Первого, не удовольствуется ли конституционным троном Вильгельма
Третьего и Георга Первого?
— О, граф! — воскликнула королева, которой слово эшафот на-
помнило встречу в замке Таверне и изображение смертельной машины
Гильотена. — О, граф, дайте нам эту монархию, и вы увидите, так ли
мы неблагодарны, как о нас говорят!
— Я это сделаю, ваше величество! — решительно заявил Мира-
бо. — Пусть только король поддержит меня, а королева ободрит. У ног
ваших клянусь, что сдержу свое слово или умру!
— Не просто женщина и даже не просто королева слышит вашу
клятву, граф, а целая династия, вереница столетий! Сто королей Фран-
ции, от Фарамона до Людовика Пятнадцатого, спящие в своих гробни-
цах! Они все лишатся трона, если падет наш трон!
— Осознаю бремя обязательства, которое беру на себя, ваше вели-
чество. Оно огромно! Но оно не больше, чем моя преданность. Уверен-
ный в симпатии моей королевы и доверии короля, я возьмусь за это
трудное предприятие!
— Если дело только за этим, граф, я вам гарантирую то и другое! —
И королева кивнула Мирабо со своей улыбкой сирены, которой она
покоряла многие сердца.
Мирабо понял, что аудиенция окончена.
— Ваше величество, — почтительно произнес он, — ваша авгу-
стейшая мать Мария-Терезия, удостоив аудиенции кого-либо из своих
подданных, не отпускала его, не дав поцеловать руку.
Королева видела перед собой укрощенного льва, готового лечь у ее
ног. С торжествующей улыбкой она медленно подала этому льву свою
мраморную руку.
Мирабо склонился над ее рукой, приник к ней губами, а подняв
голову, торжественно объявил:
— Ваше величество, этим поцелуем монархия спасена!
Бедный гениальный человек, он вышел от королевы, довольный
и растроганный, веря в этот миг, что сумеет выполнить свое обеща-
ние.
249
XIX
Возвращение на ферму
то время как в изболевшемся сердце Марии-Антуанетты снова
уждается надежда и она, пытаясь сохранить королевство,
забывает о сердечных бедах; в то время как Мирабо намеревается
в одиночку спасти монархию, готовую обрушиться и раздавить
его в своем падении, — что делается в скромном сельском мирке?
Утомленный политикой читатель может заглянуть и туда.
Мы видели, какую тревогу внушил Питу своему другу Бийо во
время второй поездки гарамонтского Лафайета в столицу. Знаем, что
тревога вынудила фермера вернуться домой.
Тревога была ненапрасной.
Фермер уехал домой на другой день после той ночи, когда совер-
шились три события: побег Себастьяна, отъезд Изидора де Шарни и
обморок Катрин, случившийся на дороге.
Питу принес бесчувственную Катрин на ферму. Рыдая, Катрин
призналась ему, что причиной обморока стал отъезд Изидора де Шар-
ни. Пораженный этим признанием, Питу возвратился в Гарамонт,
обнаружил там письмо Себастьяна и немедленно отправился в Париж.
В Париже мы видели, с каким нетерпением Питу ожидал Жильбе-
ра и Себастьяна. Только повидавшись с ними, Питу вспомнил о ферме,
госпоже Бийо, их плохом урожае и обмороке Катрин.
По дороге домой Бийо расспрашивал Питу про этот обморок. Поч-
тенный фермер заботился о своем хозяйстве, почитал жену, но больше
всего он все-таки любил дочь. При всем том Бийо был настолько прин-
ципиален и так дорожил честью, что мог из нежного отца превратиться
в самого сурового судью.
Питу рассказал, что, найдя Катрин лежащей на дороге, сперва счел
ее мертвой: потом приподнял, положил ее голову к себе на колени и,
заметив вдруг, что она дышит, понес девушку на руках на ферму.
Госпожа Бийо уложила ее в постель, Питу побрызгал ей водой в лицо,
и Катрин пришла в себя. Считая, что он больше здесь не нужен, Питу
ушел домой.
Бийо терялся в догадках: что могло произойти с дочерью? Он за-
брасывал Питу вопросами, на которые тот дипломатично отвечал: “Не
знаю”.
Это “не знаю” свидетельствует в пользу Питу. Катрин не пощади-
ла его своими признаниями, следовательно, он как раз “знал”. Знал,
что разлука с Изидором так ранила Катрин, что она упала в обморок
на том месте, где сказала своему любезному последнее “прости”. Но ни
за какое золото в мире Питу не сказал бы об этом фермеру. Он пожалел
Катрин. Он любил ее и, более того, уважал. Эту любовь, это уважение
не оценили... Но, как ни велики были страдания Питу, даже лишавшие
его аппетита, они все же никогда не доводили его до обморока.
250
Анализируя эту проблему, Питу логично разделил ее на три со-
ставные части.
“Катрин до того любит Изидора, что падает в обморок, расставаясь
с ним, — стало быть, она любит его больше, нежели я люблю ее саму,
ведь я никогда не падал в обморок, расставаясь с ней”.
“Если она любит его больше, чем я люблю ее, то и страдать она
должна куда больше, чем я”.
“Она и страдает куда больше, чем я, потому что падает в обморок,
а я в обморок не падаю”.
В результате подобных логических построений Питу стал жалеть
Катрин й хранил упорное молчание относительно ее поведения. Неиз-
вестность еще более беспокоила Бийо: он усердно настегивал кнутом
лошадь, взятую в Даммартене, и в четыре часа пополудни путники
оказались у ворот фермы.
Неожиданное препятствие возникло перед Бийо на пороге спальни
его дочери.
। Препятствием этим был доктор Райналь. Он объявил, что в со-
стоянии Катрин любое волнение не просто опасно, но смертельно.
Это было еще одним ударом для Бийо. До сих пор его заботили только
нравственные причины и следствия происшедшего. А тут добавились
физические страдания, нервная горячка, воспаление оболочки мозга!
Доктор Райналь боролся с недугом всеми средствами, доступными
тогда медицине, а именно — горчичниками и кровопусканиями. Сколь
действенными ни были эти средства, они не прервали развития болез-
ни. Катрин металась в бреду, причем говорила странные вещи; поэтому
доктор Райналь под предлогом того, что больной вредно волноваться,
изолировал ее от матери, а теперь и от отца.
Жена Бийо сидела на скамье у очага, опустив голову на руки.
Услышав голос мужа, она воскликнула:
— Это ты, хозяин?! — Шатаясь, подошла к нему и упала ему на
грудь.
— Ну, — спросил Бийо, — что все это значит?
— А то, — ответил доктор Райналь, — что у вашей дочери болезнь,
когда надо избегать общения с людьми.
— От этой болезни и умереть можно, доктор? — спросил Бийо.
— Умереть можно от любой болезни, если ее запустить, любезный
господин Бийо. Предоставьте мне заботы о вашей дочери, и я поборюсь
за ее жизнь. Но с этой минуты два-три дня никто не должен входить к
ней, кроме тех, кого сам я назначу для ухода за больной.
— Нельзя мне хотя бы взглянуть на нее? — спросил фермер.
— Взглянете, поцелуете и на три дня оставите в покое, — резюми-
ровал Райналь. Он отворил дверь; Бийо увидел дочь. Глаза ее блужда-
ли, лицо горело, лоб был накрыт мокрым полотенцем. Она проговорила
несколько бессвязных слов; когда Бийо приложил губы к ее мокрому
лбу, ему показалось, что Катрин произнесла имя: Изидор.
251
Верный слову, Бийо удалился. Но вышел он, нахмурив брови и
повторяя про себя:
— Так-так! Теперь я вижу, что давно надо было вернуться до-
мой...
Питу тоже хотел уйти, но его удержал за полу сюртука доктор.
— Не покидай ферму, мне надо с тобой поговорить. — И Райналь
таинственно приложил палец к губам.
Через некоторое время дверь комнаты Катрин отворилась, послы-
шался голос доктора: он звал Питу.
— Что? — спросил Питу, выведенный из глубокого раздумья. —
Что угодно, господин Райналь?
— Поди сюда, помоги госпоже Клеман поддержать Катрин, пока я
буду ей пускать кровь.
— Третий раз! — ужаснулась госпожа Бийо. — Третий раз откры-
вает кровь моей дочери! Боже мой!
— Жена, — с горечью сказал Бийо, — ничего бы не случилось,
кабы ты зорче смотрела за дочкой...
хх
Питу-сиделка
Анж удивился, когда его позвал доктор Райналь; он бы еще более
удивился, узнав, что доктор ждет от него скорее нравственной
помощи пациентке, чем физической.
Доктор обратил внимание на то, что в бреду Катрин почти
всегда соединяла имена Изидора и Питу. Эти двое владели ее памятью:
Изидор — в ту минуту, когда она закрывала глаза, а Питу — когда она
их раскрывала.
Больная произносила имена по-разному. Поэтому доктор Рай-
наль, наблюдательный не менее, чем его однофамилец, автор “Исто-
рии обеих Индий”, сделал вывод, что, должно быть, Питу — ее друг,
тогда как Изидор де Шарни — возлюбленный. И доктор решил, что
полезно впустить к больной друга, с которым она могла бы говорить о
возлюбленном.
Все в Виллер-Котре уже знали, что в ночь с 5-го на б октября в
Версале был убит Жорж де Шарни и что на другой день к вечеру
отправился в Париж брат его Изидор. Катрин в бреду все звала Изидо-
ра. Сопоставив это, доктор Райналь угадал причину болезни. И дал
заключение:
— При болезни нервов всего необходимее спокойствие.
Что требуется для спокойствия Катрин? Сведения о ее возлюблен-
ном. Кто может знать о нем? Питу, только что прибывший из Парижа.
Райналь пригласил Питу как бы для того, чтобы пособить госпоже
Клеман, хотя в этом не было надобности, так как доктор не сделал
252
КАТРИН МЕТАЛАСЬ В БРЕДУ
больной новое кровопускание, а лишь немного приоткрыл прежний
надрез.
Питу едва не лишился чувств, увидев кровь Катрин, за которую
охотно пролил бы собственную. Он упал в кресло госпожи Клеман и
мысленно возопил:
“Она любит Изидора больше, чем я люблю ее! Она страдает боль-
ше, чем я когда-нибудь страдал! Она страдает до горячки, до крови, а
со мной —никогда ничего подобного!”
Как предполагал доктор, небольшое кровопускание сказалось бла-
готворно. Артерии на висках Катрин забились спокойнее, грудь зады-
шала ровнее, пульс со ста десяти ударов упал до восьмидесяти пяти, все
показывало, что девушка проведет ночь спокойнее.
Райналь, жестом позвав с собой Питу, вышел в кухню. Там за
печью сидела горестная госпожа Бийо.
— Приободритесь, мадам, — сказал ей врач. — Дело идет на по-
правку. Сейчас я беру Питу с собой в Виллер-Котре, там мы с ним
приготовим лекарство, и он принесет его сюда. Госпожа Клеман станет
давать его больной по ложке каждый час, и Питу будет наблюдать за
действием лекарства. Как только заметит перемену, то сумеет, на
своих-то длинных ногах, за десять минут оказаться у меня, не так ли,
Питу?
— За пять минут, господин Райналь, — отрапортовал парень.
Из Виллер-Котре Питу возвратился с лекарством. Через кухню он
прошел в комнату Катрин. Девушка спала, как и надеялся доктор.
Возле нее, положа ноги на решетку камина, дремала в кресле сиделка
с особой склонностью ко сну, свойственной людям этой профессии. Не
имея права спать по-настоящему, но не в силах сопротивляться сну,
сиделки постоянно пребывают на границе забвения и бдения.
В полусне госпожа Клеман взяла из рук Питу склянку, откупори-
ла, поставила на ночной столик, положила рядом серебряную ложку и
снова обмякла в кресле.
Питу поместился на косяке окна, чтобы лучше видеть Катрин.
Теперь, когда она была близко, он убедился, как может подкосить
человека любовь. Больше чем когда-либо он готов был принести ей в
жертву свою любовь, казавшуюся ему слишком слабой по сравнению с
ее требовательной, лихорадочной, всепоглощающей любовью. Мысли
эти настраивали его именно так, как надеялся доктор.
Отдадим должное госпоже Клеман: при первом движении девушки
она оказалась у ее постели.
— Пить, — попросила больная.
Госпожа Клеман налила в ложку несколько капель успокоитель-
ного и поднесла к губам больной. Катрин выпила лекарство, голова ее
вновь опустилась на подушку, а госпожа Клеман опять легла в свое
кресло.
Питу вздохнул: ему казалось, что Катрин его дажене заметила. Он
254
ошибался. И просиял, увидев, что взгляд Катрин, устремленный на
него, оживляется.
— Питу! — прошептала больная.
— Мадемуазель Катрин! — воскликнул шепотом Питу.
Девушка бросила тревожный взгляд на сиделку. Присутствие гос-
пожи Клеман ее стесняло.
Питу подошел к женщине и тихо предложил:
— Госпожа Клеман, отдохните! Доктор поручил мне ухаживать за
мадемуазель, чтобы вы могли выспаться.
Госпожа Клеман словно этого ждала: минуту спустя послышался
ее храп. Она на всех парусах вступила в очарованную страну сна, в
которую обычно наведывалась в полудреме.
Когда не осталось сомнений в том, что это произошло, Анж пока-
чал головой и опустил руки со словами:
— Мадемуазель Катрин, я знал, что вы его любите. Но не думал,
что так сильно.
XXI
Питу-поверенный
jr атрин ясно ощутила в этих словах горе юноши и его бесконеч-
7 ную доброту. Два чувства, излившиеся из сердца Питу, трону-
ли больную.
JL ЗДыПока Изидор жил в Бурсоне, Катрин знала, что возлюблен-
ный — в трех четвертях мили от нее, и была счастлива. Неудобства,
вызванные настойчивым желанием Питу всюду ее сопровождать, да
несколько тревожных писем отца — это не могло нарушить ее душев-
ного равновесия. Катрин таила свою любовь от всех на свете, кроме
Изидора. Но вот он уехал, и блаженство сменилось тоской. Бедная
девушка, не находя сил перенести любовное одиночество, поняла, что
ей необходим кто-то, с кем можно было бы говорить о прекрасном
аристократе, который неизвестно когда возвратится. Говорить об Изи-
доре с госпожой Клеман, с доктором Райналем или с матерью она не
могла. И вдруг Провидение послало ей друга, в преданности которого
она не сомневалась. Катрин прямо сказала ему:
— Боже, Питу, как я несчастна!
Плотина была прорвана.
— По правде сказать, мне не доставляет большого удовольствия
разговор о господине Изидоре, — признался Анж, — но я могу вам
кое-что о нем сообщить.
— Ты? — поразилась Катрин.
— Я, — ответил Питу, — я самый.
— Ты его видел?
— Нет, не видал. Но знаю, что он прибыл благополучно в Па-
риж.
255
— Откуда тебе это известно? — спросила она, а во взгляде девушки
вновь засияла любовь.
Питу превозмог свою душевную боль, глубоко вздохнул и отвечал
с обычной добросовестностью:
— От моего друга Себастьяна, которого господин Изидор встретил
ночью на дороге и привез в Париж, посадив позади себя на лошадь.
— Значит, — сказала Катрин, — он в Париже?
— Нет, — возразил Питу, — теперь он уже не в Париже.
— Где же он?
— Не знаю точно. Он уехал по делам — то ли в Испанию, то ли в
Италию.
Услышав “уехал”, больная заплакала. Теперь Питу стало больно
от жалости к ней.
— Катрин, — сказал он, — если вы непременно хотите знать, где
он теперь, я могу выяснить.
— У кого?
— У доктора Жильбера, который видел его в Тюильри.
Она отрицательно покачала головой.
— Ну, если вы не желаете, — продолжал Питу, — то я могу воз-
вратиться в Париж и собрать там сведения о нем. Мне это нетрудно,
уложусь в сутки!
Катрин протянула Питу горячую руку, но Анж не посмел ее кос-
нуться.
— Что же, Питу, — лукаво сказала Катрин, — боитесь зара-
зиться?
— Простите. — Питу сжал ее слабую влажную руку в своих ла-
пах. — Вы согласны?
— Нет, наоборот. Благодарю тебя, Питу, но это бесполезно. Завтра
я должна получить от него письмо.
— Письмо? От него? — Питу беспокойно оглянулся.
— Ну да, письмо. От него, — повторила Катрин, стараясь по выра-
жению лица Питу угадать, что его так встревожило.
— Письмо от него! Ах, черт побери! — повторил Питу, кусая ног-
ти, как человек, оказавшийся в затруднительном положении. — А не
попадет оно в руки вашего отца?
— Отца? — переспросила Катрин. — Разве отец не в Париже?
— Ваш отец здесь, на ферме, в соседней комнате. Доктор Райналь
не позволяет ему сюда входить; ведь вы в бреду...
— В бреду?
— Ну да, в бреду!.. Господин Бийо не слишком расположен к гос-
подину Изидору. Когда вы в бреду лишь раз произнесли его имя, гос-
подин Бийо скривился. Ему это не по нраву.
— Ах, Боже мой, — запричитала Катрин, — что вы говорите?
— Правду! Он даже проворчал: “Ладно, пока она больна, а по-
сле — увидим!..”
256
— Питу! — сказала Катрин, схватив друга за руку с таким жаром,
что Питу поежился. — Вы правы! Нельзя, чтобы письмо попало в руки
отца. Он меня убьет!
— Дядя Бийо шутить не любит, — согласился Питу.
— Что же делать?
— Что прикажете.
— Есть средство.
— Если есть, попробуем.
— Не смею, — сказала Катрин. — Тебя это слишком затруднит,
друг мой.
— О, если только это, — сказал Питу, — то не стесняйтесь.
— Надо сходить к тетушке Коломб, почтовой факторше.
— А, понимаю! Сказать, чтобы передала письмо прямо вам в
руки.
— Нет. Тебе.
— Мне? — Питу вздохнул уже в четвертый раз.
— Это всего вернее, понимаешь, Питу? Если только ты не отка-
жешь мне в этой услуге.
— Я откажу вам, мадемуазель Катрин?
— Ну, тогда спасибо. Спасибо тебе!
— Конечно, я к ней схожу завтра же.
— Завтра — поздно, милый Питу. Надо сегодня.
— Пожалуй. Сейчас и пойду.
— Какой ты славный, Питу, — сказала Катрин, — как я тебя
люблю.
— О, мадемуазель Катрин! Не говорите, а то я сгорю.
— Посмотри, который час?
Питу взглянул на часы Катрин, висевшие над камином.
— Половина шестого утра.
— Ну, мой добрый друг, — сказала Катрин, — я думаю, тебе пора.
— К тетушке Коломб? Я готов. Но прежде примите лекарство.
Доктор велел каждые полчаса...
— Ах, милый Питу, — сказала Катрин. Она налила ложку лекар-
ства и посмотрела на Питу так, что сердце его растаяло. — То, что ты
для меня делаешь, полезнее всех лекарств на свете!
— То же самое сказал доктор. Он находит во мне большие способ-
ности к медицине.
— Если тебя спросят, что ты скажешь — куда идешь? Чтобы никто
не заподозрил?
— Не беспокойтесь. — Питу взял шляпу. — Разбудить госпожу
Клеман?
— Не надо, пусть спит. Теперь мне ничего не надо, кроме...
— Кроме?... — заботливо уточнил Питу.
Катрин улыбнулась.
— Понял, понял, — прошептал Питу, — кроме письма господина
9 А. Дюма, т. 19 257
Изидора. Ну, будьте спокойны, если письмо есть, то вы его получите.
Если же нет...
— Если же нет? — обеспокоилась Катрин.
— Если же нет... чтобы еще раз вы посмотрели на меня, как смот-
рите сейчас, улыбнулись мне, как сейчас улыбались, назвали меня
милым Питу, своим другом... я сбегаю в Париж!
— Великодушное сердце! — шептала Катрин, провожая взглядом
уходящего Питу.
Через несколько минут девушка не могла определить, было все это
в действительности или только в ее больном сознании. Но в чем она не
сомневалась — это в том, что почувствовала себя бодрее.
Когда Питу шел через кухню, госпожа Бийо приподняла голову.
Она уже три дня не смыкала глаз, не сходила со скамьи за печью, откуда
могла видеть дверь, ведущую в комнату дочери.
— Ну что? — спросила она.
— Тетушка Бийо, ей лучше! — ответил Анж.
— Куда ты идешь?
— В Виллер-Котре.
— Зачем?
Питу поколебался; он был не слишком находчив.
— Зачем иду? — повторил он, чтобы выиграть время.
— Да, зачем? — раздался голос фермера. — Ну? Жена тебя спра-
шивает: зачем ты идешь?
— А затем, — придумал Питу, — что доктор Райналь велел уведо-
мить его, если состояние Катрин изменится. А ей лучше!
Питу прошел кухню'беспрепятственно. В четверть седьмого утра
он был в Виллер-Котре. Разбудил доктора Райналя, сообщил, что Кат-
рин лучше. Доктор расспросил Питу, как прошла ночь, и, к удивлению
Питу, описал почти все, что произошло между юношей и Катрин,
словно подслушивал где-нибудь за занавеской у окна. Доктор обещал
в течение дня посетить больную, приказал давать то же лекарство и
отпустил Питу. Питу стал размышлять о методах лечения и пришел к
выводу, что лучшее средство — говорить с Катрин об Изидоре.
Он отправился к тетушке Коломб, жившей на улице Лорме, то есть
на противоположном конце города. Тетушка Коломб была дружна с
тетушкой Анжеликой, но отдавала должное и ее племяннику. Войдя в
лавку, полную пряников и леденцов, Питу смекнул, что если хочет
преуспеть в своем предприятии и получить письмо, адресованное Кат-
рин, то должен прибегнуть к обольщению. Он начал с покупки пряника
и двух кусков ячменного сахара. Заплатив за них, попробовал присту-
пить к делу.
Письма принято вручать тем, кому они адресованы, или в крайнем
случае лицам с письменной доверенностью. Ее-то и потребовала те-
тушка Коломб.
Питу пошел на жертвы. Он обещал завтра же непременно принести
258
доверенность на получение всех писем, адресованных мадемуазель
Катрин, и просил пока дать ему первое письмо, в получении которого
готов был расписаться. Все свои доводы он подкрепил покупкой еще
одной порции ячменного сахара и второго пряника.
Можно ли отказать оптовому покупателю?
Лавочница предложила Питу пойти с ней на почту. Шагая за
тетушкой Коломб, Анж ел свои пряники и сосал ячменный сахар.
Никогда не позволил бы себе Питу такую роскошь, если бы, благодаря
щедрости Жильбера, не был богат.
Проходя через площадь, Анж влез на ограду большого фонтана и
приложился к одной из четырех струй. Когда перевел дух после водо-
поя, увидел посреди площади возвышение, подобное амфитеатру. Он
вспомнил: перед его отъездом в Париж здесь шла речь о том, чтобы
собрать в Виллер-Котре совет федерации местных общин.
Подумал Питу и о двадцати пяти луидорах, выданных Жильбером
для экипировки национальной гвардии Гарамонта. Питу гордо выпря-
мился при мысли о том, какую грозную картину представят собой
тридцать три человека его команды, по-военному экипированные и с
ним во главе» Положительные эмоции помогли ему осилить черствые
пряники и куски ячменного сахара, которые могли повредить его же-
лудку, если бы не превосходное пищеварительное средство, именуемое
удовлетворенным самолюбием.
XXII
Питу-географ
ем временем тетушка Коломб вошла в помещение почты. Почта
| находилась прямо напротив улицы Новой, выходившей другим
£ концом в ту часть парка, где пролегает аллея Вздохов (и его,
JL Анжа, томительных воспоминаний). Питу подошел к дверям
почты в тот момент, когда тетушка Коломб вышла ему навстречу,
держа в руках изящный конверг на имя Катрин Бийо, запечатанный
сургучом.
Питу немедленно отправился с письмом назад, столь же доволь-
ный, сколь печальный. Доволен он был тем, что обрадует Катрин,
печалился же потому, что при этом вспомнил о себе. Чтобы обрадовать,
он спешил, почти бежал. Лишь достигнув фермы, Анж остановился,
справедливо рассудив, что если явится запыхавшийся, то возбудит
недоверие в дяде Бийо, который, по-видимому, уже встал на тернистый
путь подозрений. Поэтому Питу пошел медленно и важно, как ходят
глашатаи в трагедиях, — роль, которую невольно отвела ему Катрин.
Проходя мимо ее комнаты, он увидел, что сиделка для освежения
воздуха растворила окно; Питу, выйдя наружу, сунул в это окно нос, а
затем глаз, чтобы увидеть Катрин, которая, в свою очередь, ждала его.
9*
259
— Письмо! — шепотом попросила девушка. — Письмо!
Осмотревшись по сторонам, Питу бросил конверт в окно и продол-
жил было свой путь, но рядом, на пороге дома, появился Бийо.
Честный Питу, столкнувшись лицом к лицу с фермером, покрас-
нел до ушей.
— Ах, господин Бийо, как вы меня напугали!..
— Тебя, Питу? Капитана национальной гвардии, героя штурма
Бастилии?
— Что делать, — ответил Питу, — бывает.
— Бывает, — согласился Бийо, — когда надеешься встретить дочь,
а встречаешь отца. Не так ли?
— Вот уж неправда! — возмутился Питу. — Я не надеялся встре-
тить мадемуазель Катрин. Хотя ей лучше и будет еще лучше, но она
еще слишком слаба, чтобы вставать с постели.
— Может, тебе надо ей что-нибудь передать?
— Конечно, надо передать! Доктор Райналь сказал, что в течение
дня наведается!
— Ты, наверное, хочешь есть?
— Есть? — необдуманно ответил Питу. — Что вы, нет.
— Как это — нет? Ты не хочешь есть? — удивился фермер.
Питу понял, что сморозил глупость. В восемь часов утра он не
хочет есть? Да это нарушило бы равновесие в природе!
— То есть, конечно, хочу! — исправился парень.
— Ну так поспеши; работники завтракают, там и тебе найдется
место.
Бийо проследил за Анжем, видел, как тот сел у краешка стола и
атаковал тарелку с едой так, будто не съел два пряника, четыре куска
ячменного сахара и не запил двумя квартами воды.
Питу не умел делать два дела одновременно, но то, что делал, он
делал как следует. Катрин поручила почтовую миссию, и он ее добро-
совестно выполнил. Бийо велел завтракать, и он добросовестно завтра-
кал.
Дверь отворилась; госпожа Клеман со смиренной улыбкой вошла
в кухню и попросила чашечку кофе.
По правде говоря, через четверть часа после ухода Питу она уже
являлась в кухню за рюмочкой водки, говоря, что только это и поддер-
живает ее после бессонной ночи.
Госпожа Бийо пошла ей навстречу, в кухню вошел и сам Бийо, и
оба спросили ее о Катрин.
— Все вдет хорошо, — ответила госпожа Клеман, — однако же,
мне кажется, она немножко бредит.
— Как — бредит? — всполошился Бийо.
— Бедное дитя! — прошептала фермерша.
Питу поднял голову и прислушался.
— Да, — подтвердила госпожа Клеман, — бредит! Она твердит о
260
каком-то городе Турине, о стране Сардинии и зовет к себе Питу, дабы
он объяснил, что это за город и какая страна.
— Я готов. — Питу допил кружку сидра и вытер рот рукавом.
Бийо взглядом остановил его.
— Отчего же нет? — сказала госпожа Бийо. — Если бедной девоч-
ке этого хочется, иди к ней, Питу... Доктор Райналь считает его своим
помощником.
— Как же, — наивно согласился Питу, — спросите госпожу Кле-
ман, как мы ночью ходили за мадемуазель Катрин... Госпожа Клеман
глаз не смыкала, но и я не спал!
Он поступил дипломатично, похвалив сиделку, которая отлично
выспалась с полуночи до шести утра. Этим самым Питу обрел в ней не
только доброжелателя, но и сообщницу.
— Хорошо, — сказал Бийо, — раз Катрин зовет Питу, пусть он
идет к ней. Может, настанет час, она позовет и отца с матерью.
Инстинктивно Питу ощущал в атмосфере кухни грозу и, готовый
встретить ее мужественно, тем не менее надеялся укрыться в Гара-
монте.
Там он был сам себе король. Впрочем, он был там больше чем
король: он был начальник национальной гвардии. Он там был Лафайет!
К тому же обязанности командира призывали его в Гарамонт.
Поэтому он дал себе слово, поговорив с Катрин, немедленно возвра-
титься домой.
Катрин ждала его с нетерпением. По блеску ее глаз и румянцу на
щеках он понял, что она в “лихорадочном состоянии”, как сказала бы
госпожа Клеман.
— Питу, почему так долго? — упрекнула она.
— Не моя вина, мадемуазель Катрин, ваш отец задержал! Должно
быть, о чем-то догадывается. Да я и сам не торопился, ведь у вас есть
занятие.
— Да, Питу, да, — сказала девушка, опустив глаза. — Благодарю
тебя. — И добавила: —Какой ты добрый, Питу. Я тебя очень люблю.
— Вы очень добры, мадемуазель Катрин, — Питу был готов рас-
плакаться. Он понимал, что дружба к нему Катрин — не что иное, как
отблеск ее любви к другому, и в глубине души чувствовал себя унижен-
ным тем, что он словно тень Изидора де Шарни.
Катрин положила руку на сердце: там у нее лежало письмо Изи-
дора.
— Ты человек ученый, Питу. Что такое Сардиния?
Питу напрягся, стараясь освежить в памяти свои географические
познания.
— Постойте.., постойте... Мне это должно быть известно. Среди
предметов, которым аббат Фортье воображал, будто учил нас, была и
география. Сардиния... сейчас... Я же это вызубрил наизусть. Мне бы
только вспомнить первое слово, тогда я все выпалю.
261
— Подумай, Питу, вспомни! — просила Катрин.
— Я стараюсь. Сардиния... Сардиния... а вот, отыскал! Сарди-
ния, — словно сквозь сон забарабанил Питу, — у римлян Сардинио,
один из трех больших островов, лежащих в Средиземном море к югу от
Корсики, от которой отделяется проливом Бонифасио. Составляет
часть Сардинских владений, от коих и получил название, и вместе с
ними именуется Сардинским королевством. Остров простирается на
шестьдесят миль с севера на юг и на шестнадцать миль с запада на
восток, жителей на нем до пятидесяти четырех тысяч, главный город —
Кальяри. Вот что такое Сардиния, мадемуазель Катрин.
— Счастливый Питу, ты так много знаешь!
— Все дело в том, ответил Питу, обиженный в любви, но уте-
шенный в самолюбии, — все дело в том, что у меня хорошая память.
— Теперь, — продолжала Катрин, — объяснишь ли, что такое Ту-
рин?
— Турин? — повторил Питу. — Разумеется, мадемуазель Катрин,
с величайшим удовольствием готов объяснить... если вспомню.
— Постарайся вспомнить, это важно, Питу!
— Важно! Если это важно, то должно быть... Впрочем, если я не
вспомню, то поищу...
— Нет, я хотела бы узнать сейчас, — настаивала Катрин, подумай
хорошенько, дорогой Питу, подумай!
Она сказала это так ласково, что у Питу мурашки по телу пробе-
жали.
Катрин буквально пожирала его глазами. Закинув назад голову,
как бы ища вдохновения на потолке, Питу повторял:
— Турин... Турин... Мадемуазель Катрин, это потруднее, чем Сар-
диния. Сардиния — большой остров, лежащий в Средиземном море, а
в Средиземном море находятся только три больших острова: Сардиния
принадлежит пьемонтскому королю, Корсика принадлежит француз-
скому королю, а Сицилия принадлежит королю Неаполитанскому,
между тем как Турин просто столица...
— Что вы сказали о Сицилии, милый Питу?
— Я сказал: Сардиния принадлежит королю Пьемонтскому и, ка-
жется...
— Точно, именно так, милый Питу! Изидор пишет, что едет в
Турин — в Пьемонт.
— Теперь понятно! — воскликнул Питу. — Хорошо... так... Так!.
Значит, король послал господина Изадора в Турин, а вы меня спраши-
ваете для того, чтобы знать, где находится сейчас господин Изидор...
— Зачем же еще, если не для этого? — ответила Катрин. — Какое
мне дело до Сардинии, Пьемонта или Турина? Пока его там не было, я
и не знала, что есть такой остров и такая столица. Но так как он поехал
в Турин... понимаешь, мой милый Питу? Я хочу знать, что такое
Турин!
262
Питу глубоко вздохнул, но и приложил все усилия, чтобы испол-
нить желание Катрин.
— Турин... — начал он, — погодите... столица Пьемонта... Турин...
А, вспомнил! Турин, или Таурасиа, как он звался у древних, или коло-
ния Юлиана Августа — Тауринорум, а в настоящее время столица
Пьемонта и Сардинских владений, лежит на реках По и Доаре. Один из
красивейших городов Европы. Жителей сто двадцать пять тысяч; пра-
вящий король Карл-Эммануил. Вот что это такое, мадемуазель Катрин.
— А на каком расстоянии от нас находится этот Турин, Питу? Ты
все знаешь, должен знать и это.
— Гм... Могу сказать, далеко ли Турин от Парижа. А отсюда —
сказать трудно.
— Ну скажи, сколько от Парижа. Добавим восемнадцать миль и
узнаем, сколько до нас.
— Отстоит от Парижа на двести шесть миль, — снова как в полусне
стал твердить Питу, — от Рима на сто сорок миль, от Константино-
поля...
— Мне не надо от Константинополя, мне достаточно от Парижа!
Двести шесть, и восемнадцать — это двести двадцать четыре мили.
Итак, он в двухстах двадцати четырех милях от меня. Три дня тому
назад он был здесь, за три четверти мили, совсем рядом, а сегодня...
сегодня... — Катрин залилась слезами, — сегодня он от меня в двухстах
двадцати четырех милях!
— О нет, он еще не так далеко! — осмелился поправить Питу. —
Он выехал только третьего дня, стало быть, еще на полпути...
— Где же он теперь?
Этого я не знаю, — отвечал Питу. — Аббат Фортье учил нас,
какие есть государства и столицы, а какие куда ведут дороги, не учил.
— Больше ты ничего не знаешь, Питу?
— Больше ничего не знаю, — ответил географ, озадаченный тем,
что так быстро исчерпал сведения, которыми располагает. — Впрочем,
я еще знаю: Турин — притон аристократии.
— Что это значит?
— Это значит, что там собрались все эмигранты, все принцы и
принцессы. Граф д’Артуа, принц Конде, госпожа Полиньяк, все раз-
бойники, которые плетут заговоры против нации и революции. Надо
надеяться, в один прекрасный день им всем снимут головы новейшей
машиной доктора Гильотена!
— О, Питу! Вы снова тот свирепый командир, каким были, возвра-
тясь из Парижа...
— Свирепый, я? — сказал Питу. — Да, это правда... А ведь госпо-
дин Изидор — из аристократов! Вы боитесь за него?
Глубоко вздохнув, как он уже вздыхал не раз, Питу добавил:
— Поговорим лучше о вас и о том, чем и как я могу быть вам
полезен.
263
— Вероятно, сегодняшнее письмо — не последнее.
— Вы хотите, чтобы я доставлял и следующие?
— Да, Питу, уж коли ты начал. Понимаешь, отец стал подозре-
вать; мне нельзя будет отлучаться одной в город.
— Но отец ваш подозревает и меня. Я это понял по его взгляду.
— Но за тобой он не сможет подсматривать в Гарамонте! А мы усло-
вимся, куда ты будешь класть письма, чтобы я могла их оттуда брать.
— Хорошо, — предложил Питу, — например, в дупло ветлы у того
места, где я нашел вас лежавшей без чувств.
— Прекрасно! — согласилась Катрин. — И недалеко от фермы, и
из фермы не видно. Решено, будем письма класть в дупло ветлы. Только
осторожнее, чтобы не заметили.
— Спросите у сторожей казенных лесов Лонпре, Таль-Фонтен,
Монтегю: заметили они меня хоть раз, когда я уносил у них из-под носа
кроликов дюжинами?.. Но вы -то, мадемуазель Катрин, каким образом
вы будете доставать эти письма?
— Я? О, я постараюсь как можно скорее выздороветь, — заявила
Катрин с улыбкой, выражавшей твердую волю.
Питу вздохнул глубже, чем когда-либо.
Дверь отворилась, на пороге показался доктор Райналь. Он пришел
очень кстати. Это позволило Питу удалиться.
ххш
Питу-экипировщик
Райналь подошел к пациентке, отметив в ней значительную пере-
мену к лучшему. Катрин, улыбаясь, подала ему руку.
— Если бы не удовольствие коснуться вашей хорошенькой руч-
ки, милая Катрин, то я бы не стал трогать сегодня ваш пульс, —
сказал доктор. — Держу пари, он сейчас не больше семидесяти пяти в
минуту.
—- Правда, доктор, я чувствую себя куда лучше. Ваши лекарства дела-
ют чудеса!
— Лекарства? Гм! Гм! Понимаете, дитя мое, очень заманчиво при-
своить себе всю честь вашего излечения... Но как я ни самолюбив, а
должен признать, что скорым выздоровлением вы во многом обязаны
моему ассистенту Питу. — Доктор поднял глаза к небу. — О, природа!
Могущественная Церера, таинственная Изида! Сколько тайн откро-
ешь ты тому, кто сумеет тебя расспросить!
Затем Райналь отворил дверь и сказал:
— Ну, мрачный отец, встревоженная мать! Войдите, взгляните на
дорогую больную! Ей необходимы только ваши любовь и ласка. Скоро
она встанет!
Родители бросились в комнату дочери: отец — с подозрением во
взгляде, мать — сияя.
264
Оставим Катрин, которой письмо Изидора, лежащее на сердце,
заменило горчичники и примочки. Последуем за Питу, бесхитростно
совершившим один из труднейших подвигов, предписываемых христи-
анством, — подвиг преданности и самоотверженности ради ближнего.
Нельзя сказать, чтобы Питу с легким сердцем оставил Катрин, но он
был доволен собой, хотя и не осознавал величия своих поступков.
Однако внутренний голос подсказывал юноше, что дело он совершил
доброе. Быть может, кто-то с точки зрения светской морали осудит
сближение Катрин с Изидором, крестьянки с аристократом; но с обще-
человеческой точки зрения в этом сближении нет ничего предосуди-
тельного.
Из соперника де Шарни — а быть отвергнутым и соперничать с
тем, кто пользуется взаимностью, невыносимо — Питу сделался пове-
ренным Катрин и обрел многое, чего был лишен как претендент на ее
сердце.
Еще больше должны были теперь сблизиться он и Катрин, так как
обстоятельства усложнялись и делали Питу все более ей необходимым.
Анж отнес тетушке Коломб расписку, которую едва можно было
разобрать, бумагу, уполномочивавшую его получать все письма, адре-
сованные Катрин Бийо. К письменной доверенности Питу прибавил
устное обещание накупить пряников и леденцов к празднику святого
Мартина, когда работников фермы щедро угощали. За это тетушка
Коломб обещала каждое утро справляться на почте, нет ли писем для
Катрин.
Все устроив и не имея больше дел в городе, как называли окрестные
жители Виллер-Котре, Питу отправился к себе в деревню.
Возвращение его в Гарамонт стало событием. Дело в том, что
срочный отъезд командующего в столицу дал повод к бесчисленным
толкам; никто уже не сомневался в политическом масштабе человека,
которому сам Лафайет прислал со своим адъютантом приказ отобрать
у аббата Фортье хранившиеся в музее ружья. Одни говорили, что Питу
вызван в Париж доктором Жильбером, другие — что генералом Лафай-
етом, а некоторые, хотя и меньшинство, — что самим королем. Не зная
обо всех пересудах, Питу тем не менее с достоинством ступил на род-
ную почву, и это всех доконало. Чтобы оценить человека таким, каков
он есть, надо видеть его в развитии; учеником аббата Фортье, поден-
щиком на ферме Бийо, капитаном национальной гвардии в Гарамонте.
Кроме пяти луидоров, принадлежащих ему как капитану, Питу распо-
лагал, как нам известно, двадцатью пятью луидорами на экипировку
своей гвардии, и это венчало его весомую репутацию.
Едва капитан прибыл домой, как к нему явился барабанщик. Ему
Питу велел известить всех, что завтра, то есть в воскресенье, в полдень
на главной площади Гарамонта будет парадный смотр вооруженных
сил при всей походной амуниции.
Ни у кого не было сомнения в том, что Питу намерен сообщить
265
гарамонтскои национальной гвардии нечто весьма важное от имени
правительства.
Многие, желая узнать суть дела заранее, наносили капитану визи-
ты вежливости, но Питу хранил упорное молчание относительно госу-
дарственных дел.
Вечером Анж, которого общественные интересы никогда полно-
стью не отвлекали от личных, расставил силки кроликам и отправился
засвидетельствовать почтение дядюшке Клуи. Затем, занеся домой
трех пойманных кроликов и одного зайца, он побывал у портного Де-
ларуа и у тетушки Коломб осведомился насчет писем для Катрин.
Писем не было. Питу даже огорчился, представив, как опечалит
это девушку. А у портного Питу выяснил, согласен ли тот взять на себя
экипировку национальной гвардии Гарамонта и сколько это может
стоить.
Деларуа задал обычные вопросы о росте тех, на кого предстояло
шить. Питу охарактеризовал всех своих офицеров и солдат. Эти люди
были знакомы Деларуа, и он, зная рост и упитанность каждого, рассчи-
тал с пером в руке, что не сумеет сделать тридцать три мундира дешев-
ле, чем за тридцать три луидора, при условии, что сукно будет не
слишком тонким и не самым новым.
Питу возразил: лично от Лафайета он слышал, как тот заказал
форму для трех миллионов воинов Франции, заплатив по двадцати
пяти ливров за каждого, что составило в целом семьдесят пять милли-
онов.
Портной объяснил, что при таком количестве заказчиков можно
взять дешевле и что его последнее слово — двадцать два ливра с чело-
века, но часть денег необходима вперед, иначе он не может начать
работу.
Питу вынул из кармана горсть золота, объявив, что за деньгами
дело не встанет. Но в цене не сошелся и объяснил Деларуа, что если тот
не хочет шить тридцать три мундира (с панталонами, с панталонами!)
за двадцать пять луидоров, то Питу обратится к портному Блиньи,
сопернику Деларуа, и что лишь потому пришел к нему первому, что
Деларуа — друг его тетушки Анжелики.
Действительно, Питу не прочь был, чтобы тетушка Анжелика
косвенным путем узнала, как ее племянник гребет золото лопатами.
Он был уверен, что портной в тот же вечер передаст тетке Анжелике
все услышанное и увиденное и та решит, что Анж богат, как Крез.
Угроза передать работу другому подействовала. Деларуа принял
заказ. Мундиры должны быть сделаны хотя из толстого, зато нового
сукна, которое Питу, учитывая прочность, предпочел тонкому; но пор-
тному предстояло еще поставить эполеты за те же деньги.
Об эполетах спорили еще дольше, чем о мундирах, но Питу и тут
победил, снова пригрозив передать заказ Блиньи.
В итоге Деларуа обязался изготовить к субботе тридцать один
266
мундир и тридцать одну пару панталонов солдатских, по мундиру и по
паре панталонов лейтенанту и сержанту и мундир с эполетами и пару
панталонов для самого капитана. Если к назначенному сроку готово не
будет, то аванс возвращается и заказ передается другому мастеру.
Питу возвратился в Гарамонт, предвещая эффект, который произ-
ведет выполненный портным заказ.
...В одиннадцать часов утра барабан пробил сбор.
В полдень национальная гвардия Гарамонта маневрировала на
главной площади селения. После смотра, длившегося около часа под
крики одобрения зрителей, Питу похвалил своих солдат и подозвал
лейтенанта Дезире Манике и сержанта Клода Телье. Он поручил им от
имени доктора Жильбера, генерала Лафайета и короля пригласить весь
отряд к портному Деларуа, где будет объявлено нечто чрезвычайно
важное.
Спустя пять минут тридцать один солдат гарамонтской националь-
ной гвардии, сержант Клод Телье и лейтенант Дезире Манике бежали
сломя голову по дороге в Виллер-Котре.
Вечером два гарамонтских менестреля играли серенаду капитану;
в воздухе летали шутихи, ракеты, римские свечи, и несколько пьяных
голосов время от времени выкрикивали:
— Да здравствует Анж Питу, отец народа!
XXIV
Аббат Фортье подтверждает
свою контрреволюционность
пять часов утра следующего воскресенья жители Виллер-Котре
были разбужены барабанным боем, возвещавшим большой сбор.
Можно смело утверждать, что не существует более действенного
способа будить население, чем военные сигналы. Люди хотят
мирно проспать семь часов, необходимых, по мнению гигиенистов,
каждому человеку, чтобы сохранить здоровье и способность к труду.
Но так обычно бывает в ходе революции, и, вступив в подобный про-
цесс, следует покорно отнести сон к числу жертв, приносимых на ал-
тарь отечества.
Итак, довольные мг недовольные, патриоты и аристократы, жители
Виллер-Котре были разбужены в воскресенье 18 октября 1789 года в
пять часов утра.
Хотя церемония должна была начаться лишь в десять часов, остав-
шегося времени могло не хватить на то, чтобы привести все в должный
порядок.
Сооружение, выстроенное за десять с лишним дней, возвышалось
в центре площади, будучи, при всем усердии плотников и столяров,
лишь остовом монумента.
Это сооружение являло собой в натуре тот самый алтарь отечества,
267
у которою аббат Фортье за неделю до события был приглашен отслу-
жить обедню 18 октября вместо того, чтобы служить ее в своей церкви.
Дабы сделать этот памятник эпохи достойным его двойного, рели-
гиозного и социального, назначения, надо было собрать разнообразные
богатства коммуны Виллер-Котре. •
Почет каждый член этой коммуны внес свой вклад в торжество:
кто ковер, хто покрывало, кто картину божественного содержания. Так
как октябрьская погода неустойчива и барометр, показывающий “яс-
но — явление редкое под знаком Скорпиона, то никто не решился
принести свой дар заранее, все подождали дня празднества. К девяти
часам утра алтарь отечества был украшен великолепным ковром Обюс-
сона, кружевным покровом, а сверху — картиной, изображавшей про-
поведь святого Иоанна в пустыне, а также бархатным балдахином с
золотой бахромой, из-под которого виднелись парчовые драпировки.
Кроме того, каждый гражданин задрапировал свою входную дверь
или даже фасад своего жилья вышитой тканью.
Предметы культа, необходимые для отправления обедни, полага-
лось принести из'церкви.
Алтарь отечества должны были окружать девушки Виллер-Котре
и окрестностей, в белых одеждах с трехцветными поясами и с зелеными
ветками в руках.
По окончании обедни всем мужчинам предстояло присягнуть на
верность конституции.
Национальная гвардия Виллер-Котре стояла под ружьем с восьми
часов утра, ожидала отряды такой же гвардии из окрестных селений и
по мере подхода новых частей браталась с ними. С большим нетерпе-
нием ожидался марш национальной гвардии Гарамонта.
Распространился слух, что благодаря влиянию и щедрости Питу
тридцать три ее солдата и офицера и их капитан будут в новенькой
форме.
Мастерские портного Деларуа целую неделю возбуждали всеоб-
щее любопытство. Зеваки толпились у окон, заходили внутрь, чтобы
посмотреть, как десять подмастерьев выполняют огромный заказ, ка-
кого не помнили старожилы Виллер-Котре.
Последний мундир — капитана, поскольку Питу потребовал, что-
бы на него шили лишь после того, как завершат обмундирование ос-
тальных, — последний мундир был доставлен заказчику, согласно до-
говору, в субботу, без одной минуты полночь. Согласно договору же,
Питу тотчас отсчитал господину Деларуа двадцать пять луидоров,
монета к монете.
Все это, понятно, наделало много шума в сборном пункте кантона;
нет ничего удивительного, что национальную гвардию Гарамонта ожи-
дали с особым нетерпением.
С другого конца улицы Ларньи послышались барабанный бой и
рулады дудки. Под клики восторга показался Анж Питу верхом на
268
своей белой лошади, вернее, на белой лошади, принадлежавшей его
лейтенанту Дезире Манике.
Национальная гвардия Гарамонта не ударила лицом в грязь. Чи-
татель помнит, какую славу стяжали гарамонтцы, когда вся их форма
состояла из тридцати трех одинаковых шляп и только у Питу как у
начальника были каска и драгунская сабля. Можно вообразить, какая
воинская осанка отличала солдат и офицеров Питу, одетых в формен-
ные мундиры и панталоны, как эффектно выглядел их капитан в офи-
церской шляпе, с офицерским значком натруди, в эполетах и со шпагой
в руке!
Вся толпа, от конца улицы Ларньи до площади Фонтана, ахнула от
восторга. И продолжала ахать.
Тетка Анжелика не верила глазам своим: это был ее племянник!
Она сунулась прямо к самому носу лошади Питу, чтобы рассмотреть
его получше.
Питу величественно отсалютовал своей шпагой и нарочно произ-
нес погромче, чтобы каждый мог слышать:
— Здравствуйте, мадам Анжелика!
Старая дева, уничтоженная подобным официальным обращением
родственника, попятилась и воздела длани к небу:
— О, несчастный! Почести окончательно вскружили ему голову!
Он не узнает свою тетушку!..
А племянник безмолвно и гордо проехал дальше и занял почетное
место у подножия алтаря отечества, отведенное национальной гвардии
Гарамонта как единственному вполне экипированному отряду. Питу
спешился и отдал стеречь свою лошадь мальчишке, за такую службу
получившему от великолепного капитана шесть серебряных монет.
И этот факт был сообщен тетке Анжелике, которая воскликнула:
— Несчастный! Он что же, миллионер?
А потом тихо прибавила:
— Зря с ним я поссорилась: тетки в случае чего наследуют племян-
никам...
Питу пребывал в восторженном состоянии. Среди девушек в трех-
цветных поясах и с зелеными ветками в руках он узнал Катрин, блед-
ную после болезни, но еще красивее. Красивее всякой другой румяной,
пышущей здоровьем. Катрин бледную, но счастливую благодаря забо-
там Питу: сегодня поутру она обнаружила письмо в дупле ветлы.
Бедняга Питу успевал делать все, что должен был сделать.
В семь часов утра он побывал у старухи Коломб, в четверть вось-
мого положил письмо в дупло ветлы, в восемь был уже в мундире и
предводительствовал своим отрядом.
Катрин жестом позвала его к себе. Питу осмотрелся, дабы убедить-
ся, что жест относится именно к нему. Катрин улыбнулась и повторила
движение. Ошибиться было невозможно. Питу вложил шпагу в ножны,
изящным движением снял шляпу и с непокрытой головой приблизился
269
к девушке. Если бы он подходил к генералу Лафайету, то просто взял
бы под козырек.
— Ах, господин Питу, -- сказала Катрин, — вас сразу и не узна-
ешь! Боже, какой у вас героический вид! — и тихо добавила: — Спаси-
бо, дорогой мой Питу! Какой вы добрый, как я вас люблю!
Обеими руками она пожала мужественную руку капитана нацио-
нальной гвардии Гарамонта.
Глаза Питу засверкали, офицерская шляпа выпала из другой его
руки, и бедный влюбленный чуть сам не упал вслед за шляпой. Но в это
время со стороны улицы Суассон послышался тревожный гул. Там
кто-то кому-то угрожал.
Питу воспользовался этим гулом, чтобы выйти из затруднитель-
ного положения.
Он высвободил руку из рук Катрин, поднял шляпу и с криком:
“К оружию!” — стал во главе своих тридцати трех бойцов.
Напомним, аббату Фортье предстояло служить обедню у алтаря
отечества; следовало перенести из церкви на площадь священные чаши
и прочие атрибуты богослужения: кресты, хоругви, свечи.
Все распоряжения, касавшиеся этой церемонии, исходили от мэра
Виллер-Котре господина де Лонпре.
Господин де Лонпре уже имел дело с аббатом Фортье, когда Питу
с приказом Лафайета в руке требовал вооруженной поддержки, чтобы
завладеть арсеналом, который хранился у аббата. Господин де Лонпре
хорошо знал характер Фортье, его необычайное упрямство и вспыль-
чивость. И имел все основания предположить, что аббат не забыл о его,
Лонпре, вмешательстве в историю с ружьями.
А потому вместо того, чтобы лично отправиться к Фортье и пору-
чить ему придать сугубо гражданскому акту религиозный оттенок, мэр
ограничился тем, что послал почтенному священнослужителю про-
грамму празднества, где, в частности, значилось:
“...Пункт 4. У алтаря отечества отслужит обедню господин аббат
Фортье. Начало обедни в десять часов утра.
Пункт 5. Священные сосуды и прочие предметы, необходимые для
совершения богослужения, будут под наблюдением господина аббата
Фортье перенесены из церкви Виллер-Котре на алтарь отечества”.
Секретарь ратуши лично вручил программу аббату, который про-
бежал ее с презрительной улыбкой и в тон улыбке ответил:
— Хорошо...
К девяти часам алтарь отечества был готов, не хватало только
дарохранительницы, креста, свечей и ряда других необходимых для
богослужения предметов.
В половине десятого их тоже еще не было. Мэр начал беспокоиться.
Он послал своего секретаря в церковь узнать, вынесли ли оттуда
священные предметы. Секретарь вернулся и доложил, что церковь
заперта на замок. Он получил приказ немедленно бежать к церковному
270
сторожу, в обязанности которого было вменено перенесение этих пред-
метов. Секретарь нашел сторожа с вытянутой на табурете вывихнутой
ногой и перекошенным от боли лицом.
Секретарь погнал к певчим. Оба певчих тоже оказались больными.
Один из них принял рвотное, другой — слабительное. Средства дейст-
вовали отменно, больные надеялись окончательно выздороветь не
раньше чем к завтрашнему дню.
Мэр заподозрил саботаж и отправил секретаря к аббату Фортье.
Фортье с утра страдал приступом подагры, его сестра боялась, что
боли перейдут на желудок.
У господина де Лонпре не осталось сомнений: аббат Фортье и сам
не хотел служить обедню у алтаря отечества, и заставил сторожа и
певчих сказаться больными, и запер церковь на замок, тем самым
препятствуя другому священнику, если бы таковой нашелся, служить
вместо себя.
Положение было критическим.
В то время еще не допускалась возможность обойтись в светских
торжествах без церковных церемоний (несколько лет спустя впали в
противоположную крайность).
Секретарь, бегая взад и вперед, успевал разболтать налево и на-
право все о вывихе ноги сторожа, о рвотном и слабительном певчих, о
подагре аббата.
В народе поднялся ропот.
Стали поговаривать о том, что, мол, неплохо бы выломать двери в
церкви, вынести оттуда необходимые предметы. Мол, не пришлось бы
силой тащить аббата Фортье к алтарю отечества.
Господин де Лонпре, по натуре человек миролюбивый, старался
успокоить росшее волнение и самолично отправился к аббату Фортье
на улицу Суассон.
Дверь дома достойного аббата была заперта на замок так же тща-
тельно, как и дверь церкви. Мэр стучался напрасно: ему не открывали.
Тогда господин де Лонпре счел необходимым обратиться к содей-
ствию вооруженных сил. Вахмистр и бригадир жандармерии, находив-
шиеся на площади, поспешили на зов мэра. Вслед за ними устремилась
масса народу.
Так как в распоряжении властей не было ни метательной машины,
ни стрел омета, ни тарана, то послали попросту за слесарем.
Но в тот миг, когда слесарь вставил отмычку в замочную скважину,
дверь как бы сама отворилась, и на пороге появился аббат Фортье --
в образе адмирала де Колиньи, спрашивающего своих убийц: “Братья,
чего вы от меня хотите?” В образе Калхаса “с пылающим взором и
ощетинившегося”, как сказано у Расина в его “Ифигении”.
— Назад! — завопил аббат, потрясая кулаками. — Назад, ерети-
ки, нечестивцы, раскольники, гугеноты! Назад, амаликитяне, содоми-
тяне, гоморритяне! Прочь с порога Божьего храма!
271
Ропот толпы был не в пользу аббата.
— Господин аббат, — мягко заметил господин де Лонпре, стараясь
говорить как можно убедительнее, — мы хотим лишь узнать, намерены
вы служить обедню у алтаря отечества или нет?
— Служить обедню у алтаря отечества? — возопил аббат, входя в
экстаз религиозного гнева. — Упрочить смуту, мятеж? Испросить у
Бога проклятие добродетели и благословение греху? Вы надеялись на
это, господин Лонпре? Намерен ли я служить вашу святотатственную
обедню? Нет, нет и нет! Я служить ее не намерен!
— Вы свободный человек, господин аббат, — сказал Лонпре, —
принудить вас нельзя.
— Счастье, что я свободен!—ответил аббат. — Счастье, что меня нель-
зя принудить! — Ис дерзким хихиканьем он стал закрывать дверь перед
носом властей. Дверь аббата едва не хлопнула по носу эти самые власти.
Вдруг из толпы вырвался человек, который мощным натиском
снова распахнул почти закрывшуюся дверь, едва не опрокинув аббата.
Это был Бийо, бледный от гнева, скрежетавший зубами.
Читатель помнит, что Бийо как философ терпеть не мог попов,
называя их скуфейным отродьем и бездельниками.
Воцарилась тишина. Между этими двумя людьми должно было
произойти нечто ужасное.
Однако Бийо, выказавший свирепость при штурме двери, произнес
совершенно спокойно, даже мягко:
— Простите, господин мэр, как вы сказали?.. Если господин аббат
не желает служить обедню, то заставить его нельзя?
— Кажется, — пробормотал бедный господин де Лонпре, —
я именно так и выразился.
— В таком случае вы допустили ошибку, господин мэр. Необходи-
мо, чтобы подобные заблуждения не распространялись.
— Прочь, анафема! Прочь, нечестивец! Раскольник!. Еретик! —
заорал на Бийо аббат.
— О, — сказал Бийо, — лучше замолчите, господин аббат, иначе
это кончится плохо. Я ведь не оскорбляю вас, а только оспариваю.
Господин мэр думает, что вас нельзя заставить служить обедню, а я
убежден, что можно.
— Ты, манихеянин! — вопил аббат. — Ты, каторжник!...
— Тише, — ответил Бийо. — То, что я сказал, я докажу делом.
— Хватит! — пронеслось в толпе. — Перестаньте кричать, госпо-
дин аббат!
— Слышите, господин аббат? — сказал Бийо с той же невозмути-
мостью. — Все разделяют мое мнение. Я не умею так проповедовать,
как вы, но, по-видимому, говорю более дельные вещи, поскольку меня
слушают.
Аббату страшно хотелось ответить еще какой-нибудь анафемой,
но его сдерживал настрой толпы.
272
— Ну, говори, говори! — сказал он язвительно. — Поглядим, по-
слушаем, что ты скажешь.
— И впрямь, поглядите и послушайте, господин аббат, — ответил
Бийо. — Есть самый обычный порядок вещей, а именно: если кто-ни-
будь получает жалованье, он обязан исполнять то, за что получает это
жалованье... Друзья мои! — Бийо обратился к сотням зрителей этой
сцены. — Что вы предпочитаете: слушать ругань господина аббата или
мои рассуждения?
— Говорите, господин Бийо, мы слушаем! А вы, аббат, молчите!
Фермер продолжал:
— Итак, кто получает плату, должен исполнять свои обязанности.
Например, вот господин секретарь ратуши, ему платят за то, чтобы он
писал бумаги господина мэра, передавал его запросы и ответы тех лиц,
к кому запросы обращены. Господин мэр послал его к вам, господин
аббат, передать программу празднества. Ему и в голову не пришло
сказать: “Господин мэр, я не желаю идти к аббату Фортье”. Не правда
ли, господин секретарь, это не могло вам даже прийти в голову?
— Никак не могло, господин Бийо, — ответил секретарь.
— Слышите, господин аббат? — продолжал фермер.
— Богохульник! — выкрикнул аббат.
— Вот старший вахмистр жандармов, — развивал аргументацию
Бийо. — Ему платят за то, чтобы он восстанавливал порядок, если
порядок нарушают. Он не подумает ответить: “Господин мэр, водво-
ряйте порядок как хотите, без меня”. Ведь правда, господин вах-
мистр?
— Право слово, нет! — подтвердил вахмистр.
— Как же могло случиться, что вы, господин аббат, поставленный
служить здесь всем примером, только один вы не исполняете свой
обязанности? — спросил фермер.
— Браво, Бийо, браво! — поддержали горожане.
— Церковь независима! — прокричал аббат, понимая, что надо
защищаться. — Церковь никому не повинуется! Церковь действует
самостоятельно!
— В этом все зло, — возразил Бийо, — что вы присваиваете себе
власть над страной, образуя особое государство в государстве. Либо вы
француз, либо нет. Если вы не француз, если вы англичанин, пруссак
или австриец и вам платят жалованье господа Питт, Кобург или Кау-
ниц, то и служите этим господам! Но если вы француз, если вам платит
нация, вы обязаны повиноваться нации!
— Да, да! — поддержали фермера сотни голосов.
— Ив таком случае, — продолжал Бийо, сдвинув брови и опуская
свою мощную длань на плечо аббата, — именем нации я требую от
тебя, аббат, исполнения твоих священных обязанностей, призыва не-
бесной благодати, милостей Провидения и милосердия Господня на
сограждан и родину! Иди немедленно!
273
— Браво, Бийо! Да здравствует Бийо! -- зашумели все присутст-
вовавшие. -- К алтарю, священник, к алтарю!
Фермер извлек аббата, укрывшегося под сводом церковных две-
рей.
Пожалуй, Фортье стал первым священником Франции, так откро-
венно примкнувшим к контрреволюции. Он понял, что сопротивляться
невозможно.
— Я приму мученический венец, — сказал он, — взываю к нему,
требую, прошу его! — И он заорал во все горло: — Освободи, Господи!
Шествие повлекло аббата Фортье к площади. Этот гул и услышал
Питу в тот миг, когда чуть не упал от нежных слов благодарности, а
главное — от пожатия руки Катрин.
XXV
Декларация прав человека*
ул напомнил Питу парижские бунты; он подумал, что надвигает-
J ся толпа убийц и опять придется защищать какого-нибудь нового
АФлесселя, Фулона или Бертье. Он крикнул: “К оружию!” —
и стал во главе своих тридцати трех гвардейцев.
И тут он увидел аббата, влекомого Бийо. Фортье не хватало лишь
пальмовой ветви для полного сходства с древними христианами-муче-
никами, выволакиваемыми на арену цирка на съедение диким зверям.
Инстинктивно Питу двинулся было на защиту бывшего своего
учителя.
— Господин Бийо! — крикнул он.
— Отец! — воскликнула Катрин таким же тоном и двинулась к
Бийо, как и Питу.
Но Бийо остановил обоих взглядом. В этом человеке, воплощав-
шем собой волю народа, было нечто орлиное и львиное одновременно.
Приблизившись к подножию помоста, он отпустил аббата Фортье и,
указав ему на алтарь, заявил:
— Видишь этот алтарь отечества? Ты гнушаешься здесь служить.
А я объявляю тебя недостойным служить у этого алтаря! Дабы взойти
на его священные ступени, необходимо, чтобы сердце преисполнилось
стремлением к свободе, преданностью родине и любовью к людям!..
Священник, если ты желаешь свободы человечеству, предан родине и
любишь ближнего больше, чем себя, то смело иди по ступеням к этому
алтарю и взывай к Господу! Но если не можешь, уступи место более
достойному, а сам уходи прочь! Исчезай! Убирайся!
— Несчастный! — воскликнул аббат, обеими руками грозя
Бийо. — Ты не ведаешь, с кем вступаешь в войну!
— Ведаю! -- ответил фермер. — Я объявляю войну волкам, лиси-
цам, змеям; всему тому, что жалит, кусает, терзает во мраке. На же, —
274
фермер сопроводил эти слова полным величия и мощи жестом, ударив
себя кулаком в широкую грудь, —- терзай! Жаль! Рви!
Наступило молчание; толпа расступилась, чтобы пропустить абба-
та, и, опять сомкнувшись, стояла неподвижно, очарованная мощной
натурой, воспротивившейся власти, которой в то время повиновалось
полмира: власти, именуемой духовенством.
Все стушевались — мэр, его помощник, муниципальный совет.
Гордо держался один Бийо.
Господин де Лонпре подошел к нему.
— Как теперь быть, — сказал он, — у нас кет священника! Значит,
не будет обедни?
— Подумаешь, какая беда! — ответил Бийо, который со времени
первого причастия был в церкви всего два раза — когда женился и когда
крестил дочь.
— Я и не говорю, что это большая беда, — объяснил мэр, решив не
противоречить Бийо. — Однако чем мы заменим обедню?
— Чем заменим обедню? — переспросил Бийо в порыве вдохнове-
ния. — А вот чем: взойдем вместе на алтарь, господин мэр! Иди и ты с
нами, Питу! Становитесь около меня: вы — по правую руку, ты — по
левую... Вот так! Вместо обедни провозгласим закон о равноправии и
веру в свободу, Евангелие грядущего!
Все разразились рукоплесканиями. Эти люди, освобождавшиеся от
цепей, страстно желали знать, в чем заключаются только что завоеван-
ные ими права.
Стоя между мэром, представителем законной власти, и Питу,
представителем вооруженных сил, Бийо простер руку и начал цитиро-
вать по памяти: читатель помнит, что фермер был неграмотен. Звуч-
ным голосом он произнес речь, которую все горожане выслушали, сняв
шляпы.
— “Пункт первый. Люди рождаются и живут свободными и равно-
правными. Социальные отличия могут быть основаны только на общей
пользе!
Пункт второй. Цель всякой политической ассоциации заключа-
ется в сохранении за человеком его естественных и неотъемлемых
прав. Права эти — собственность, безопасность, сопротивление угне-
тению!”
Последние два слова Бийо произнес так, как мог их произнести
человек, который участвовал в штурме Бастилии и знает: ничто не
устоит перед мощью народа. А потому они вызвали восторженные
крики толпы.
Бийо продолжал:
— “Пункт третий. Принцип всякой власти уходит корнями в саму
нацию. Никакая личность, никакое общество не может употреблять
власть, которая не проистекала бы ст народа..?’.
Эта фраза живо напомнила собравшимся только что происшедший
275
спор между Бийо и аббатом Фортье. Она тоже была встречена аплодис-
ментами.
Фермер продолжал:
“Пункт четвертый. Свобода состоит в возможности делать все
что не приносит вреда другому. Проявление естественных прав каждо-
го человека имеет только те границы, которые закрепляют за осталь-
ными членами общества пользование теми же правами; границы эти
могут быть определены только законом...
Пункт пятый. Закон имеет право запрещать лишь такие действия,
которые приносят вред обществу. Все, что не запрещено законом, мож-
но совершать беспрепятственно, и никого нельзя принудить к тому, что
законом не повелевается..."
— Значит, — раздался голос из толпы, — если закон не повелевает
исполнять непосильные работы и уничтожает десятину, то священники
не смогут теперь забирать себе десятую часть урожая с моего поля, а
король не сможет принудить меня к тяжкой работе?
— Именно так,
— ответил Бийо. — Мы навсегда осв
дились от
постыдных притеснений!
— В таком случае да здравствует закон! — крикнул тот, кто спра-
шивал. И вся толпа повторила: “Да здравствует закон!”
Бийо продолжал:
— “Пункт шестой. Закон есть выражение общей воли”.
Торжественно подняв кверху палец, фермер заметил:
— Слушайте хорошенько, друзья, граждане, люди!.. “Всефранцу-
зы имеют право лично или через своих поверенных участвовать в
составлении законов...”.
И, возвысив голос, чтобы был слышен каждый слог, отчеканил:
— “Закон одинаково должен действовать по отношению ко всем:
милует ли он кого или карает... Всем гражданам, как равным перед
лицом закона, доступны все титулы, места и общественные должности
по степени их развития и способностей и без иного различия, кроме как
по добродетелям и талантам...”
Шестой пункт вызвал единодушное одобрение. Бийо перешел к
следующему:
— “Пункт седьмой. Ни один человек не может быть обвинен, аре-
стован или задержан, иначе как в случаях, предусмотренных законом,
и по тем правилам, которые указаны в законе. Кто самовластно распо-
ряжается в стране, должен быть караем. Но всякий гражданин, вызван-
ный или задержанный во исполнение закона, должен немедленно по-
виноваться, в противном случае он становится виновным.
Пункт восьмой. Закон должен налагать лишь самые необходимые
наказания; никто не может быть подвергнут наказанию, иначе чем на
основании принятого и заранее обнародованного закона о преступле-
ниях и во исполнение точного его смысла.
Пункт девятый. Если является необходимость арестовать челове-
276
БИЙО ПРОСТЕР РУКУ И НАЧАЛ
ЦИТИРОВАТЬ ПО ПАМЯТИ
ка, до того момента считавшегося невиновным, то суровое обращение
с ним, не вызванное необходимостью, должно быть строго обуздыва-
емо законом.
Пункт десятый. Никто не может быть преследуем за свои взгляды
даже на религию, если только от этого не страдает порядок, установ-
ленный законом.
Пункт одиннадцатый. Свободный обмен мыслями и мнениями —
самое драгоценное право человека. Каждый гражданин может свободно
говорить, писать, печатать, за злоупотребление этим правом виновный
отвечает по закону.
Пункт двенадцатый. Охрана прав человека и гражданина вызыва-
ет необходимость содержать военную силу, эта сила учреждается для
общего блага и для пользы тех, кому она вверена.
Пункт тринадцатый. Для ее содержания и для административных
расходов необходим общий налог; он должен быть распределен поровну
между всеми гражданами и определяться в каждом случае размерами
их средств.
Пункт четырнадцатый. Все граждане имеют право лично или через
своих представителей утверждать необходимость всеобщих податей,
давать на это свободное согласие, следить за употреблением собранных
сумм и определять распределение и взыскание налога.
Пункт пятнадцатый. Общество имеет право спрашивать отчет о
поступках каждого общественного деятеля.-
Пункт шестнадцатый. Общество, в котором не упрочено охране-
ние прав и не определены пределы власти, не может считаться консти-
туционным.
Пункт семнадцатый. Право собственности неотъемлемо и священ-
но, никто не может быть лишен этого права, кроме тех случаев, когда
того требует общественная необходимость, оправдываемая законом, и
при условии справедливого и предварительного вознаграждения".
И вот каково применение этих принципов, слушайте, братья, —
крикнул Бийо. — Слушайте, граждане! Вы, которых этот закон о рав-
ноправии сделал свободными, слушайте:
— 44Национальное собрание, стремясь учредить французскую
конституцию на тех началах, которые оно только что провозгласило,
бесповоротно уничтожает те учреждения, которые посягали на свободу
и равноправие... ”
Эта слова фермер произнес с оттенком ненависти и угрозы.
— “Отныне нет более преимуществ ни по происхождению, ни по
сословию, ни по принадлежности к какому-либо союзу, нет ’’феодаль-
ного права, родовых заслуг, титулов и проистекающих от них прерога-
тив, никаких кавалерских статусов, корпорации по профессиям, орде-
нов или цехов, для которых требовалось дворянство, благородное про-
исхождение, — вообще никаких высших чинов, кроме общественных,
когда люди занимаются порученным им делом.
278
Нет ни правонаследования, ни возможности купить себе высокую
должность; все французы одинаково равны в правах, и никаких приви-
легий для тех или иных личностей не существует.
Закон не признает никаких присяг или обещаний, идущих вразрез
с естественными правами человека или с конституцией...”
Бийо закончил.
Впервые в жизни слушали эти люди о признании их прав, и это
возвещалось громко, при свете солнца, перед лицом Создателя, у кото-
рого народ так давно испрашивал в молитвах эту естественную хартию,
полученную только теперь, после долгих веков рабства и нищеты.
Впервые человеческое существо, на котором зижделось здание мо-
нархии, с его дворянством справа и духовенством слева, впервые рабо-
чий, ремесленник, земледелец осознавал свою силу, убеждался, что и
ему есть место на земле. И совершилось это не в награду за рабскую
угодливость господину, а по решению таких же людей, как он сам.
Произнеся заключительные слова: “Закон не признает никаких
присяг или обещаний, идущих вразрез с естественными правами чело-
века или с конституцией”, Бийо выкрикнул в толпу непривычный,
казавшийся мятежным девиз: “Да здравствует народ!” Он братски
обнял и мэра, и капитана, хотя этот мэр представлял лишь маленький
город, а этот капитан командовал лишь горсткой крестьян, несмотря на
более чем скромный масштаб тех, кто стали выразителями нового на-
чала, оно было истинно велико, — и все собравшиеся повторили: “Да
здравствует народ” — и люди кинулись друг другу в объятия, и все
интересы слились в один общий интерес.
Об одном из таких моментов единения и говорил Жильбер короле-
ве, а она никак не могла понять, в чем тут суть.
Под клики восторга и ликования толпы Бийо спустился по ступе-
ням алтаря отечества.
Музыканты Виллер-Котре, к которым присоединились их со-
братья из окрестных селений, заиграли мелодию французских брат-
ских сборищ, свадеб, крестин”: “Где бывает лучше, чем в своей
семье?..”
Действительно, с этих дней Франция стала превращаться в один
большой дом, прекратились религиозные распри, исчезли провинци-
альные предрассудки; география изменилась, уже не существовало ни
гор, ни водоразделов, никаких преград между краями, департамента-
ми, провинциями, между людьми Франции, которые обрели общий
язык, общую родину, общее сердце.
Под музыку, которой некогда встретила Генриха IV его семья, а
теперь народ встречал свободу, начались хороводные пляски. Танцую-
щие заняли все пространство от центра площади до конца примыкав-
ших к ней улиц.
У входов в дома расставили столы. Бедный или богатый — все
несли свои блюда, свои кувшины пива, бутылки вина, свой сидр. Весь
279
Виллер-Котре участвовал в этой обедне. Шесть тысяч сограждан при-
общились к столу братства!
Бийо стал героем дня.
Воздававшиеся ему почести он великодушно делил с мэром и Питу.
Конечно же, в хороводе Питу нашел возможность взять за руку
Катрин. Но она, бедняжка, вновь грустила, утренняя ее радость угасла.
В борьбе с аббатом Фортье, провозглашая права человека, ее отец
заронил в души людей искру вражды к духовенству и дворянству. Она
думала об Изидоре, который стал отныне не виконтом, не владетель-
ным сеньором, а обыкновенным человеком, как все. У него не было
больше титула, благородного происхождения, состояния... Она любила
бы его, будь он и простым крестьянином; но теперь ей казалось, что это
насилие, несправедливость, жестокость по отношению к Изидору и то,
что ее отец отнял у возлюбленного титул и привилегии, безвозвратно
разлучает ее с юным де Шарни.
Про обедню как таковую совсем перестали говорить. Аббату Фор-
тье вроде бы простили его контрреволюционные выпады. Лишь на
следующий день, найдя свой класс почти пустым, он оценил силу
удара, который нанес патриотам Виллер-Котре, отказавшись служить
обедню у алтаря отечества.
XXVI
Под окном
акие манифестации, как только что описанная нами, повторя-
лись по всей Франции и к 14 июля 1790 года подготовили созда-
ние объединенного государства.
Та или иная община заранее намечала, кого выдвинуть своим
депутатом в Париж. Роли, сыгранные в воскресенье 18 октября Бийо и
Питу, способствовали избранию их претендентами на депутатские
мандаты от Виллер-Котре.
В ожидании великих дней жизнь, выбитая было из повседневной
колеи бурными событиями, наладилась и протекала обычным поряд-
ком.
Мы не хотим этим сказать, что в провинции жизнь радостнее или
грустнее, чем в столице. Нет таких вод, от ручейка, струящегося по
траве крестьянского огорода, до величественной реки, горделиво ни-
спадающей с Альп в море, на которые бы не падали лучи солнца и
временами не набегала бы тень.
На ферме Бийо внешне все выглядело спокойно и привычно. К пяти
часам утра большие ворота, ведущие в долину, где летом зеленой
завесой, а зимой черным крепом стоял густой лес, были раскрыты. Из
них, с мешком пшеницы на спине, вышел сеятель; другой верхом
отправился в поле за плугом, оставленным вчера на борозде; пастух
280
выгонял мычавшее стадо с великолепным быком во главе и первой
коровой, позванивавшей колокольчиком. Наконец на нормандском
иноходце выехал со двора сам хозяин.
Безразличный наблюдатель не обратил бы внимания, что Бийо
ехал на работу хмурый, подозрительно оглядываясь по сторонам и
прислушиваясь к шорохам. Безразличный увидел бы в этом только
озабоченность хозяина: не пробирается ли волк к его овчарне, кабан —-
к его картофелю, кролик из герцогского леса — к его капусте... Тогда
как Бийо пытался определить, не бродит ли кто у его фермы, не
удаляется ли от нее украдкой; не подает ли кому-нибудь знак Катрин
из окна. Он искал на влажной земле следы изящных аристократиче-
ских сапог.
Катрин чувствовала, что отец за ней следит, и ночами все чаще
думала, не лучше ли Изидору не возвращаться больше в Бурсоне...
Госпожа Бийо продолжала прозябать своей растительной жизнью.
Муж пребывал дома, дочь выздоровела, и этого было ей довольно,
интересы ее не простирались дальше тесного горизонта обыденности.
Насладившись своим триумфом, смешанным с муками ревности,
Питу впал в прежнюю меланхолию. Верный слову, он каждое утро
навещал тетушку Коломб. Если писем к Катрин не было, он возвращал-
ся в Гарамонт огорченным; в тот день, когда Катрин не получит письма
от де Шарни, думал Анж, она не вспомнит и о своем письмоносце. Если
же было письмо, он честно доставлял его в дупло ветлы и возвращался
домой еще грустнее, осознавая, что Катрин вспоминает о нем только
“рикошетом” и что провозглашение прав человека, лишив красавца де
Шарни дворянских привилегий, не смогло лишить его привлекатель-
ности.
Но Питу был не совсем пассивным поверенным. Безмолвствуя, он
видел многое. По вопросам Катрин о Турине и Сардинии он понял, где
находится Изидор; по штампам на конвертах мог судить о том, что де
Шарни все еще в столице Пьемонта. Однажды вместо штампа “Турин”
он увидел штамп “Лион”, а 25 декабря письмо пришло с парижским
штампом. Виконт Изидор де Шарни возвратился во Францию. Ясно
было, что он не замедлит явиться из Парижа в Бурсоне.
Сердце Питу сжалось. Он пошел на самопожертвование, но сердцу
приказать не мог.
В тот день, когда пришло письмо с штампом “Париж”, он, чтобы
найти предлог заглянуть на ферму, отправился в казенный лес Брюэр-
о-Лу расставлять силки. Ферма Бийо находилась по пути из Гарамонта
в этот лес. Понятно, Питу наведался на ферму в то время, когда Бийо
объезжал поля.
Анж увидал Катрин в окне. Она кого-то ждала, взгляд ее блуждал
по опушке леса, лежавшего между дорогами из Виллер-Котре в Ферте-
Милон и Бурсоне. Увидев Питу, Катрин заулыбалась. Как же, он был
более чем друг, он был теперь ее поверенный.
281
— Какой добрый ветер занес вас сюда, мой друг Питу? — спросила
она.
Анж показал ей силки.
— Решил угостить вас нежным молоденьким кроликом, Катрин.
Нет кроликов вкуснее, чем в лесу Брюэр-о-Лу, там они едят “траву
богородицы”. Я нарочно отправился заранее, чтобы заглянуть сюда и
справиться о вашем здоровье.
— О моем здоровье? Спасибо, Питу. Вашими заботами я почти
здорова.
— Почти... — вздохнул Питу. — А надо, чтобы совсем.
Катрин в свою очередь вздохнула и покраснела. Затем взяла руку
Питу, словно желая сообщить что-то важное, но передумала, отпус-
тила.
— Вы хотите что-то важное сказать мне, мадемуазель Катрин? —
спросил Анж.
— Я? Нет. Ничего. Ошибаетесь, милый Питу, — ответила девуш-
ка, а голос ее дрожал.
— Если что-нибудь нужно, мадемуазель, то не стесняйтесь.
Катрин подумала, поколебалась и решилась:
— Вы доказали, милый Питу, что на вас можно положиться. Бла-
годарю вас многократно. Но не надо пока ходить на почту, несколько
дней писем быть не может.
Она хотела избавить Питу от ежедневных бесполезных хожде-
ний.
Но для Питу это имело куда большее значение.
Изидор, будучи в Париже, не прекратил бы переписку. Если он не
пишет, значит, надеется увидеть Катрин.
Внутренний голос подсказывал, что письмо из Парижа, которое
Питу утром опустил в дупло, извещает Катрин о скором возвращении
ее возлюбленного. И этот ее взор, блуждающий в пространстве, не
отыскивал ли на опушке леса условный знак о прибытии де Шарни?
— Мадемуазель Катрин, — сказал Питу, — вы заметили перемену
в своем отце?
Катрин вздрогнула. На вопрос она ответила вопросом:
— А вы что заметили?
— Мадемуазель Катрин, — продолжал Питу, — настанет минута,
и виновник этой перемены жестоко поплатится.
Катрин еще более побледнела и растерянно пролепетала:
— Отчего вы говорите “виновник”, а не “виновница”? Быть мо-
жет, придется пострадать женщине?
— Вы боитесь? — встревожился Питу.
— Друг мой, — печально ответила Катрин, — я боюсь того, чего
может бояться девушка, которая забыла свое место и полюбила чело-
века намного выше себя по происхождению и положению... Но тише,
идет отец. Поговорим о чем-нибудь другом...
282
Увидав под окном Катрин мужчину, Бийо замер. Но, узнав Питу,
продолжил свой путь. Со шляпой в руке, Анж пошел ему навст-
речу:
— Питу, ты к нам обедать?
— Господин Бийо, — ответил Анж, — я не осмелился бы, но...
В этот миг ему показалось, что Катрин взглядом просит его при-
нять приглашение.
— ...но если вы приглашаете, то я с удовольствием...
— Ну так я приглашаю, — сказал фермер и въехал во двор.
Питу обернулся к Катрин.
— Вы что хотели мне сказать?
— Он сегодня мрачнее прежнего... О Боже, неужели он знает? —
шепотом ответила она.
— Что знает? — переспросил Питу.
— Ничего, — сказала Катрин, закрывая окно.
XXVII
Снова на сцене дядя Клуи
самом деле, Бийо казался мрачнее, чем когда-либо. Дочь, по
обыкновению, подошла к нему для поцелуя; отец едва коснулся
губами ее лба.
— Готов обед? — спросил он.
— Готов, хозяин, — ответила фермерша.
— За стол, — велел Бийо, — сегодня вечером у меня много дел.
Столовая окнами выходила на двор, никто не мог миновать эти
окна, направляясь в кухню.
Прибор для Питу поставили между приборами двух женщин, Анж
сел спиной к окнам.
Как ни бывал занят Питу, никакое занятие не влияло на его орга-
низм, точнее, часть его организма — на желудок. Кроме удовольствия
при виде супа из свежей капусты и говядины со свиным салом Бийо не
смог уловить выражения иных чувств на физиономии Питу. А фермеру
очень хотелось знать, случайно ли зашел Анж на ферму или намеренно.
Когда на столе появились говядина со свиным салом и четверть жаре-
ного ягненка — любимое блюдо Питу, фермер вдруг открыл огонь всей
батареей.
— Ну, мой милый Питу, нельзя ли узнать, что тебя сегодня при-
вело в наши владения?
Питу загадочно улыбнулся и окинул столовую взглядом, словно
желая удостовериться, нет ли в ней лишних ушей. Затем приподнял
левой рукой правый рукав своего кафтана:
— Вот что, дядя Бийо! — И показал штук двадцать силков из
проволоки, обернутых, как браслеты, вокруг руки.
283
— Ты что же, — сказал Бийо, — собрался опустошить все леса
Лонпре и Таль-Фонтена!
— Нет, не эти, господин Бийо, — наивно ответил Питу. — Сегодня
ночью я решил перемолвиться с кроликами дяди Женеса: они вкуснее
других, потому как едят “богородицкую травку”.
— Черт возьми, я и не знал, что ты такой лакомка.
— Нет, какой уж я лакомка, — возразил Питу, — я хотел пой-
мать их для мадемуазель Катрин. Ей после болезни нужна пища
тонкая...
— Верно, Питу! Видишь, у нее совсем нет аппетита!
Фермер указал на тарелку Катрин, которая съела две ложки супа
и не притронулась к говядине с салом.
— Есть не хочется, — краснея, сказала Катрин, — я только-только
выпила большую чашку молока с хлебом, когда увидела Питу и позва-
ла его к своему окошку.
— Я не спрашиваю, почему у тебя нет аппетита, — возразил
отец, — я только говорю о самом факте. — Взглянув в окно, он встал. —
А вот и тот, кого я жду!..
Питу почувствовал, что Катрин крепко наступила ногой ему на
ногу. Глазами она указывала во двор и была явно испугана.
По двору шел его старый приятель дядя Клуи, неся на плече дву-
ствольное ружье Бийо. Это оружие отличалось тем, что на нем скоба и
гайки были серебряные.
— Смотрите, — сказал Питу, не видя в этом ничего особенного, —
дядюшка Клуи! У него ваше ружье, господин Бийо!
— Если он еще не обедал, то отобедает с нами, — заявил фермер. —
Отвори дверь дяде Клуи, жена!
Питу устремил взгляд на Катрин, спрашивая себя, что страшного
она находит в появлении старого охотника.
Дядя Клуи вошел в комнату, держа в руке зайца.
Лесник дотронулся до своей некогда меховой шапки, которую но-
сил круглый год и на которой не осталось меха.
—Честь имею кланяться господину Бийо и всем домочадцам, —
сказал он.
— Привет мой вам, дядя Клуи! — ответил Бийо. — Вы держите
слово, благодарю вас!
— Что условлено, то свято, господин Бийо. Утром вы сказали:
“Дядя Клуи, вы искусный стрелок, отлейте мне дюжину пуль для моего
ружья к сегодняшнему вечеру”. Я обещал: “Будет сделано”, и вот они!
— Благодарю, дядя Клуи. Вы не откажетесь отобедать с нами?
— Премного благодарен, но я уже поел. — Дядя Клуи полагал,
будто из вежливости следует всегда отвечать, что уже поел, когда зовут
за стол. Бийо это знал.
— И ничего, что поели, садитесь с нами! У нас найдется что выпить
и чем закусить.
284
Госпожа Бийо уже ставила на стол прибор для гостя и придвинула
стул.
— Если настаиваете, — сказал дядя Клуи, помещая ружье в угол
и кладя зайца на край буфета, — то я сяду. — И уселся он прямо
напротив Катрин, испуганно смотревшей на него.
Кроткое лицо старого гвардейца не должно было, не могло вселять
страх. Питу пытался понять причины волнения Катрин, ее нервозно-
сти.
Бийо наполнил тарелку и стакан гостя, который хотя уже и поел,
более чем добросовестно атаковал то и другое.
— Славное винцо, господин Бийо, — сказал он, — превкусный
ягненок! Помните пословицу: “Ягнят есть молодых, вино пить ста-
рое”.
Шутку Клуи никто не поддержал, и он, видя, что разговор не
клеится, счел своим долгом развлечь хозяев:
— Я и сказал себе: сегодня очередь зайцу, и все равно, где подстре-
лить зайца, по ту или по другую сторону леса. Пойду-ка я в лес дяди
Женеса и проверю, как бьет ружье с серебряной насечкой. Пуль у меня
было отлито тринадцать вместо двенадцати. Ну, пуля.оказалась в са-
мый раз, и ружье ваше бьет отменно.
— Знаю, — ответил фермер, — доброе ружье.
— Мне знакомо это ружье с серебряной насечкой, — заметил Пи-
ту. — Я видел, как оно бьет, на празднике в Бурсоне два года назад. Там
выигран серебряный прибор, который сейчас перед госпожой Бийо,
и бокал, из которого пьете вы, мадемуазель Катрин... Что с вами?! —
воскликнул Питу, видя, что бледная как смерть Катрин готова лишить-
ся чувств.
— Со мной? Ничего, — ответила девушка, взяв себя в руки.
— А что может сделаться с Катрин? — произнес Бийо, пожав пле-
чами.
— Надо сказать, — продолжал Клуи, — что в старой железной
рухляди оружейника Монтаньона я отыскал литейную форму, очень
редкую, но именно такую, какую вам надо. Стволы у Леклерка малень-
кие, почти все двадцать четвертого калибра, но это не мешает его
ружьям бить вдаль. Литейную форму я нашел одного калибра с вашим
ружьем, даже чуть меньше, но это ничего, обернете пулю в сальную
кожу... Вам стрелять на ходу или с места?
— Еще не знаю, — ответил Бийо. — Знаю только, что буду в за-
саде.
— А, понимаю, — закивал Клуи, — кабанам герцога Орлеанского
лаком ваш картофель...
Водворилась тишина, нарушавшаяся только прерывистым дыха-
нием Катрин. Питу переводил взгляд с Клуи на Бийо, с Бийо на его
дочь; Анж старался и не мог понять, что все это значит.
285
— Если, — решил развить свою мысль Клуи, — если пули пред-
назначены кабанам, то они маловаты, у кабанов кожа толстая, иногда
пуля даже отскакивает от нее. Я встречал кабанов, в теле которых
сидело по пять, по шесть и даже по восемь пуль, между кожей и мясом,
а им хоть бы что!..
— Пули мне понадобились не для кабанов,
— сказал Бийо.
Питу не смог сдержать л>
пытства:
— Если не для кабанов, господин Бийо, то по кому же вы хотите
стрелять?
— По волку, — ответил фермер.
— Для волка вам вот это и требуется, — сказал Клуи, вынув из
кармана горсть пуль и высыпав их на тарелку. — Тут двенадцать,
тринадцатая у зайца в брюхе... Не знаю, как дробью, а пулей ружье
ваше бьет отменно.
Питу встал и осмотрел зайца.
— Верно, — сказал он, всунув в дыру мизинец. — Сразу видна
ваша работа, дядя Клуи. Вы, господин Бийо, стреляете хорошо, но
пулей зайца вам не убить без промаха.
— Что мне до того? Зверь, по которому я буду стрелять, раз в
двадцать больше зайца, — буркнул фермер. — Тут я промаха не
дам.
— Но вы говорите: волк, — рассуждал Питу. — Разве здесь есть
волки? Странно, задолго до снега...
— Странно, но так оно и есть.
— Вы уверены, господин Бийо?
— Вполне, — ответил фермер, глядя попеременно то на Питу , то
на Катрин, благо они сидели рядом. — Одного пастух видел сегодня
утром.
— Где? — наивно спросил Питу.
— На дороге из Парижа в Бурсоне, около лесочка.
— О! — вырвалось у Питу, который тоже стал смотреть попере-
менно на Бийо и на Катрин.
— Его заметили еще в прошлом году, — спокойно продолжал
Бийо, — он все вертелся возле фермы. Меня предупредили. Некоторое
время назад он исчез, думали, что не возвратится, но, кажется, появил-
ся снова. И, наверно, опять задумает бродить около моей фермы. Для
того я и попросил дядю Клуи прочистить мне ружье и отлить пули.
Дальше Катрин выдержать не могла. Она невольно вскрикнула и,
шатаясь, пошла к двери.
Питу поднялся вслед за ней и, видя, что девушка покачнулась,
кинулся ее поддерживать.
Бийо бросил в его сторону гневный взгляд, но на честном лице
Питу замерло такое искреннее удивление, что фермер не мог посчитать
его сообщником Катрин. Не беспокоясь более ни о Питу, ни о дочери,
фермер спросил:
286
ПИТУ, ВИДЯ, ЧТО ДЕВУШКА ПОКАЧНУЛАСЬ.
КИНУЛСЯ ЕЕ ПОДДЕРЖИВАТЬ
— Так вы говорите, дядя Клуи, что для большей верности надо
обернуть пулю в засаленную кожу?
Питу вышел за Катрин в кухню; там она опустилась ему на
руки»
— Боже мой! Что с вами? — спросил Анж.
— О, разве ты не понял? — простонала Катрин. — Он знает, что
сегодня утром Изидор возвратился в Бурсоне, и собирается убить его,
если виконт подойдет к ферме...
Дверь из столовой отворилась, на пороге появился Бийо.
— Любезный Питу, — сказал он грубо, не терпящим возражений
тоном, — если ты собрался за кроликами дяди Женеса, то самое время
ставить силки, а то ночью ты ничего не разглядишь.
— Правда, господин Бийо, — смиренно ответил Питу, — я в самом
деле шел за кроликами!
— Ну так что ж?
— Ну так я и иду.
Питу вышел во двор. Катрин, совершенно убитая, проскользнула
в свою комнату и заперлась.
— Запирайся, несчастная, — ворчал Бийо. — Я не здесь стану
настороже.
XXVIII
Игра в прятки
С фермы Питу ушел совсем ошеломленный. Теперь он понял, что
может произойти. Если Изидор де Шарни осмелится прибли-
зиться к ферме, чтобы повидать Катрин, его подстрелят как
зайца. Волком, которого имел в виду фермер, был Изидор. Для
него вычищено ружье и отлиты пули. Дело принимало более чем серь-
езный оборот.
Порой, когда требовал случай, Питу становился сильным как лев;
почти всегда он был благоразумен как змей. С того времени, как себя
осознал, он постоянно опустошал огороды или обрывал плоды с фрук-
товых деревьев на открытых местах под носом у сторожей. Почти на
глазах лесников расставлял силки и прутики с клеем. Привык думать,
быстро соображал, так что из опасных ситуаций выпутывался. Теперь,
призвав на помощь смекалку, он спешил добраться до леса, начинав-
шегося шагах в восьмидесяти от фермы.
Там Питу улегся в мох, устроившись между двух сросшихся де-
ревьев, и стал размышлять.
Он понял, что должен помешать Бийо в его ужасном предприя-
тии.
Бежать в Бурсоне, предупредить Изидора об опасности? Во-пер-
вых, Катрин ему этого не поручала. Во-вторых, может быть, опасность
288
не остановит Изидора. Да и кто гарантировал, что виконт, по-видимо-
му желавший сохранить свое возвращение в тайне, поедет по главной
дороге, а не по одной из троп, по которым пробираются угольщики и
дровосеки, сокращая путь?
Наконец, Питу оставил бы Катрин. Хотя Анжу совсем не хотелось,
чтобы с Изидором случилось несчастье, но, если бы случилось несча-
стье с Катрин, Питу был бы безутешен.
Поэтому он счел лучшим ждать на том месте, где улегся, не спу-
скать глаз с фермы и действовать по обстоятельствам.
Первым, кого он увидел, был дядя Клуи; старик попрощался с
Бийо у ворот, проковылял вдоль ограды и скрылся в сторону Виллер-
Котре.
Затем в одном из окон дома зажегся свет — в комнате самого Бийо.
Зоркий Питу видел, как фермер заряжал ружье со всеми предосторож-
ностями, предписанными дядей Клуи. Затем он погасил свечу и закрыл
окно ставнями, оставив небольшое отверстие, сквозь которое мог на-
блюдать, что делается возле дома.
Комната Бийо находилась в первом этаже, выступ забора мешал
ему видеть, что делалось в комнате Катрин. Но дорога в Бурсоне была
перед ним как на ладони и весь полукруг леса, начинавшийся от горы
Ферте-Милон до места, называвшегося лесом Ивора. Если бы Катрин
пошла к лесу, то Бийо тотчас ее увидел бы. Впрочем, на дворе все
темнело и темнело. Бийо легко мог в темноте принять за Катрин другую
женщину.
Питу не сомневался, что Катрин попытается предупредить Изидо-
ра. Не теряя из виду окна Бийо, Питу сосредоточил внимание на окне
девушки.
Анж не ошибся. Он, для которого темноты не существовало, уви-
дал, что окно Катрин медленно раскрылось и сама она, опершись
рукой о подоконник, выбралась наружу. Затворила ставень, скольз-
нула вдоль ограды. Ее нельзя было увидеть из дома, она могла про-
браться незамеченной, если пошла бы к Виллер-Котре. Но ей надо
было в Бурсоне.
У края ограды девушка остановилась в нерешительности, затем
быстро перешла дорогу и, нагнувшись, побежала по тропинке в лес.
Питу всё внимание перенес на Бийо. Хотя черная мантилья мас-
кировала Катрин, отец ее углядел. Ставни раскрылись, из окна выгля-
нула голова фермера. Он всматривался в темноту. Увидел, как их
пастушечья собака бросилась вслед за ускользавшей тенью, несколько
раз тявкнула и перестала лаять, узнав хозяйку.
Бийо больше не сомневался, что это Катрин.
Питу увидел, что дверь дома отворилась, и в тот момент, как
девушка достигла опушки леса, ее отец с ружьем пошел по дороге в
Бурсоне, на которую через несколько минут должна была выйти Кат-
рин.
10 А. Дюма, т. 19
289
Питу вскочил, со всех ног помчался в лес, пересек его и очутился
у конца тропинки как раз вовремя. Послышались торопливые шаги и
порывистое дыхание девушки.
Питу притаился за дубовым пнем. Через несколько секунд Катрин
поравнялась с ним.
Чтобы не испугать ее, Питу сразу назвал себя по имени и вышел
из засады. Катрин вскрикнула.
— Ты здесь, Питу?
— Ради Бога, ни шагу дальше, — сказал Питу, умоляюще сложив
руки. — Отец ваш знает, что вы вышли из дома. Он идет по дороге в
Бурсоне с ружьем. Он будет ждать вас на перекрестке Бург-Фонтен.
Идите домой, мадемуазель Катрин, к себе в комнату. Я стану близ
вашего окна и, как увижу господина Изидора, предупрежу его.
— Ты это сделаешь, милый Питу?
— Чего я не сделаю для вас, мадемуазель Катрин... Я вас люблю,
вот что!
Катрин пожала ему руку.
— Ты прав. Веди меня домой.
Она едва держалась на ногах. Питу взял ее под руку и повел к
ферме. Он широко шагал, она бежала. Через десять минут Катрин была
в своей комнате. Никем не замеченная, она заперла за собой окно. Питу
указал ей на ветлы, за которыми намеревался ждать Изидора.
XXIX
Охота на волка
етлы эти находились на небольшой возвышенности, шагах в
двадцати от окна Катрин, над оврагом, по дну которого журчал
ручеек и на откосах росли такие же ветлы. В дупло одного из этих
деревьев Питу опускал письма для Катрин.
Накануне в пять часов утра Изидора встретил на дороге пастух и
поспешил известить Бийо о возвращении виконта. Во время недуга
Катрин после предписания доктора Райналя не входить в комнату
больной, пока она бредит, Бийо пришел к выводу, что де Шарни —
любовник его дочери. Он видел в этой любви только бесчестье. Значит,
нужно кровью Изидора смыть это бесчестье.
Катрин желала одного: избежать столкновения между ее отцом и
возлюбленным. Пусть бы Изидор снова уехал, хоть и навсегда, только
бы не случилось беды.
Питу прижался к ветле, слился с окружавшим его мраком, на-
прягая слух и зрение. Кто-то шел из леса по тропинке. Походка была
слишком тяжелой для грациозного де Шарни. Питу бесшумно обошел
свое дерево и шагах в тридцати от себя увидел фермера с ружьем на
плече.
290
Бийо встал прямо против окна Катрин.
Для своих наблюдений он выбрал ту же группу деревьев, в которой
прятался Питу. Поэтому Анж осторожно спустился в овраг и пристро-
ился между выступавших из земли корней того дерева, к которому
прислонился фермер.
К счастью, дул сильный ветер, шумела крона, не то, наверное,
Бийо услышал бы, как билось сердце Питу.
К чести нашего героя, беспокоила его не столько собственная
безопасность, сколько необходимость сдержать слово, данное Кат-
рин.
' Если с де Шарни случится беда, что подумает Катрин о нем,
о Питу? Что он не держит слова?
Прошло с четверть часа; ничто не нарушало безмолвия ночи.
У Питу оставалась надежда на то, что Изидор опоздает, а Бийо, устав
от ожидания и не уверенный в его приходе, отправится домой.
Вдруг, приникнув ухом к земле, Питу услышал лошадиный галоп.
Кто-то скакал по лесной тропе. Конечно, это Изидор; но Питу надеял-
ся, что де Шарни знает какой-нибудь другой вход в дом, кроме окна
Катрин.
Бийо пробормотал что-то вроде проклятия.
Благодаря своему поразительному зрению Питу различил у огра-
ды человеческую фигуру. Человек привязал лошадь к дереву и двинул-
ся дальше.
Питу надеялся, что Бийо в темноте не заметит Изидора. Но фермер
заметил. Питу услышал над собой звук взводимого курка.
Вероятно, и человек, пробиравшийся вдоль ограды, услыхал этот
звук, знакомый уху охотника. Человек остановился и стал всматри-
ваться в темноту.
Питу увидел, как поднялось ружейное дуло. Должно быть, фермер
сомневался в прицеле: дуло медленно опустилось.
Тень снова двинулась, пробираясь вдоль стены, к окну Катрин.
Подойдя к окну, человек тихонько постучал три раза.
Дуло ружья снова поднялось.
На условный стук Катрин раскрыла окно.
Питу услышал, как стукнулся кремень о полку, искра осветила
дорогу, но выстрела не последовало.
Осечка.
Катрин обхватила Изидора, привлекла к себе и прошептала:
— Это отец! Он все знает!
Она помогла де Шарни забраться в окно и закрыла за ним ставни.
У фермера был в запасе еще выстрел, но молодые люди так тесно
прижались друг к другу, что, стреляя в Изидора, Бийо мог убить свою
дочь.
Он осмотрел курок, чтобы снова не повторилось чудо, которому де
Шарни был обязан спасением.
ю*
291
Пять минут держалась тишина. Вдруг со стороны фермы послы-
шался лай собак. Бийо топнул ногой в ярости:
— Она провела его огородом! Это на него лают собаки! — Через
голову Питу он прыгнул на противоположный край оврага и побе-
жал.
В свою очередь Питу выбрался из оврага, перебежал дорогу, подо-
шел‘к окну Катрин, влез в пустую комнату, оттуда прошел в кухню,
где горела лампа, дальше во двор, со двора — в огород. В темноте он
увидел две тени. Одна из них перелезала через забор, другая стояла
внизу.
Прежде чем перебраться через забор, молодой человек обер-
нулся:
— До свидания, Катрин. Помни, ты моя!
— Да, да, — отвечала девушка, — беги, беги!..
— Бегите, господин Изидор! — сдавленно крикнул Питу. — Бе-
гите!
Молодой человек спрыгнул на землю. Заржала, узнав его, лошадь.
Зазвучал быстрый галоп пришпоренного животного; грянул выстрел,
затем другой...
При первом выстреле Катрин вскрикнула и хотела броситься на
помощь Извдору; после второго она без чувств упала на руки Питу.
Анж, вытянув гаею, прислушивался, так ли розно и быстро скачет
лошадь, как перед выстрелом. Убедившись, что она удаляется так же
стремительно, Анж сказал:
— Ночью метко не прицелишься. Да и рука не так тверда, когда
стреляешь в человека.
Он хотел нести Катрин в дом. Но она, собрав последние силы,
выскользнула из его рук.
— Питу, — сказал она, — где бы я могла спрятаться?
— Найдется где, — ответил он.
~~7 Ну так спрячь меня!
— А ферма? Дом?
—• Я уйду отсюда и никогда не вернусь! Все кончено между мной и
человеком, который хотел убить Изидора!
— Однако же... — начал было Питу.'
— Ты не хрчешь помочь? — Катрин бросила его руку.
Как — не хочу? Боже сохрани!
— Тогда ступай за мной. — Она пошла через огород к калитке,
выходившей на долину Нуэ. Отворила калитку своим ключом, вышла,
снова заперла калитку за собой и Питу и кинула ключ в колодец у
забора. Вскоре оба они исчезли в темноте.
292
XXX
Гроза миновала
розы бывают не только небесные, но и психологические.
Так же сверкают молнии, гремит гром, колеблется почва под
ногами. Мало-помалу ночь проходит, наступает день, светит
L солнце, цветут цветы, деревья поднимают опустившиеся ветви,
люди возвращаются к своим делам, стараются не вспоминать о мино-
вавшей буре.
Нечто подобное произошло и на ферме в эту ночь.
Буря бушевала в душе человека, решившегося на убийство.
Бийо узнал о побеге дочери, тщетно искал ее следы во мраке, звал
ее — сначала в сердцах, затем умоляя и, наконец, отчаявшись. Но
никто не откликнулся. Тогда в этой могучей индивидуальности обор-
валась одна из живых струн и буря угроз с молниями и громами смени-
лась полным упадком сил.
Наступил день. Жители деревни говорили с беспечным любопыт-
ством:
— Сильно лаяли в эту ночь собаки дяди Бийо, за фермой слыша-
лись выстрелы...
И все.
Но это было не все.
Когда Бийо, по обыкновению объезжавший поля, в девять часов
явился домой завтракать, жена спросила:
— Хозяин, где Катрин?
— Катрин? — с трудом ответил фермер. — Отправилась погостить
к тетке в Соланж.
— А долго она будет там? — поинтересовалась госпожа Бийо.
— Покуда совсем не поправится.
Фермер заставлял себя есть, но кусок застревал в горле. Бийо
одним махом выпил бутылку бургундского, сел на лошадь и снова
отправился в поля, а жена его, утирая слезы, пошла на свое обычное
место за печкой.
Не стало в доме певчей птички, улыбающегося цветка, девушки,
одушевлявшей старые стены. Ферма сразу состарилась.
Питу встретил утро у себя в Гарамонте. Те, которые зашли к нему
в шесть часов утра, увидели его сидящим при свече и переписывающим
начисто отчет о двадцати пяти луидорах, полученных на экипировку
войска. Отчет предстояло отправить доктору Жильберу.
Говорили, что угольщик видел Питу около полуночи: командую-
щий кого-то нес на руках, спускаясь к хижине дядюшки Клуи. И дядя
Женес видел того же Питу около часа пополуночи бегущим со всех ног
по дороге в Бурсоне. А Манике, который жил в конце улицы Лонпре,
уверял, что в два часа ночи Питу прошел мимо его двери и он крикнул:
“Добрый вечер, Питу!” — на что Питу ответил: “Доброй ночи, Ма-
нике”.
293
Питу надо было обладать способностями лучших скороходов, у
которых, по народному поверью, извлекалась печень, дабы они легче
бегали, для того чтобы угольщик мог видеть его в полночь около хижи-
ны дядя Клуи с ношей на руках, Женес — бегущим по дороге Бурсоне
около часа пополуночи, а Манике — в два часа ночи проходящим мимо
его двери со словами “Доброй ночи”. Как мог он столь быстро добраться
от фермы Бийо к хижине дяди Клуи, от Клуи в Бурсоне, то есть еще две
мили, из Бурсоне опять к дяде Клуи и, наконец, от него к себе в
Гарамонт? Это вынуждает предположить, что он сначала пристроил
Катрин в безопасное место, потом сходил в Бурсоне узнать об Изидоре,
чтобы сообщить о нем Катрин. Значит, с одиннадцати часов вечера до
двух часов ночи он прошел, пробежал миль десять. Не удивится этому
лишь тот, кому известны необыкновенные возможности Питу в ходьбе’
События этой ночи Питу держал в глубокой тайне. Кроме Манике,
на “добрый вечер” которого он ответил, никто — ни угольщик, ни
Женес — не могли подтвердить клятвенно, что действительно видели
Питу. В шесть часов утра, когда Бийо объезжал поля, Питу без малей-
шего признака усталости переписывал счет портного Деларуа и присо-
единял к нему расписки в получении мундиров, собранные у тридцати
трех гвардейцев.
Еще один наш знакомый не спал в эту ночь — доктор Райналь.
В час пополуночи его разбудил слуга виконта де Шарни, звоня что
было мочи. Доктор сам отворил ему дверь. Слуга звал доктора к викон-
ту, с которым случилось несчастье, привел с собой оседланную лошадь,
чтобы доктор не медлил ни минуты. Райналь мигом оделся, сел на
лошадь и последовал за слугой. Он взял с собой хирургические инстру-
менты.
У виконта оказались две пулевые раны. Одна пуля попала в бок,
другая — в правое плечо. Обе пули были двадцать четвертого калибра.
Подробности он не сообщил.
Рана в боку была серьезная, но не опасная, пуля не коснулась ни
одного из важных органов. О другой ране тоже не стоило беспокоиться.
Раны были перевязаны, молодой человек вручил доктору двадцать
пять луидоров и просил сохранить все в тайне.
— Если хотите, чтобы я молчал, — ответил доктор, — то заплатите
как обычно — один пистоль.
Приняв лишь один луидор, Райналь дал сорок ливров сдачи, хотя
виконт упрашивал, чтобы врач взял больше. Доктор Райналь объявил
Изидору, что еще придет осмотреть его и перевязать завтра и после-
завтра.
Явившись вторично, доктор увидел, что раненый уже ходит, а
благодаря надежной повязке на боку Изидор мог даже ездить верхом,
так что никто вокруг не догадывался о случившемся.
Когда врач навестил пациента в третий раз, того не оказалось дома.
За этот визит доктор взял лишь половину обычной платы.
294
Райналь был одним из тех редких медиков, которые вправе укра-
сить свою приемную знаменитой гравюрой “Гиппократ, отказавшийся
от подарков Артаксеркса”.
XXXI
Великая измена Мирабо
ероятно, читатель помнит последние слова, сказанные Мирабо
королеве в ту минуту, когда она протянула ему руку в Сен-Клу:
— Ваше величество, этим поцелуем монархия спасена!
То было обещание Прометея Юноне, укрепляющейтрон. Обеща-
ние, которое нельзя не выполнить.
Мирабо начал борьбу, веря в свои силы, но не учтя, что после множе-
ства ошибок и трех заговоров победа была невозможна. Быть может,
веди Мирабо эту борьбу тайно, что было бы самым благоразумным,
удалось бы чего-то достигнуть. Но на следующий день после аудиенции
у королевы, направляясь в Национальное Собрание, он встретил толпу
и услышал ее крик: “Измена Мирабо! Большая измена Мирабо! Вели-
кая измена Мирабо!”
— О, это обо мне, — сказал Мирабо, вынимая из кармана монет-
ку. — Друг мой, — обратился он к разносчику, раздававшему брошюр-
ки; их у него было несколько тысяч в корзинах, навьюченных на ос-
лах. — Сколько стоит “Великая измена Мирабо”?
— Граф, я раздаю ее даром, — ответил разносчик и тихо доба-
вил: — Таких брошюрок отпечатано сто тысяч штук.
Мирабо задумался.
Брошюрка раздается даром. Разносчик его знает.
Брошюрка эта, наверное, из числа бессмысленных, продиктован-
ных ненавистью изданий, тысячами рождавшихся в те времена. Край-
няя ненависть или предельная бездарность лишали их всякого смысла
и значения.
Мирабо взглянул на первую страницу и побледнел.
На первой странице были перечислены все его долги. И, что осо-
бенно странно, с большой точностью. Двести восемьдесят тысяч фран-
ков!
А ниже было приведено число, когда этот долг был выплачен раз-
ным кредиторам королевским казначеем господином Фонтанжем. Еще
ниже обозначалась сумма, которую двор определил Мирабо ежемесяч-
но: шесть тысяч франков.
И, наконец, описывалось свидание Мирабо с королевой. Безымян-
ный памфлетист не ошибся ни в одной цифре, ни в одной сумме, более
того, ни в одном слове! Невероятно!
Какой таинственный, ужасный враг, обладающий такими пора-
зительными сведенияни, преследует его, добивая в его лице монар-
хию?
295
Разносчик брошюр узнал его, назвал графом... Мирабо подумал»
что с этим человеком они как будто где-то сталкивались. И пошел
обратно.
Ослик стоял на прежнем месте с корзинами, уже на три четверти
опустошенными, но того разносчика не было, его сменил другой, кото-
рого Мирабо не знал.
В это время появился доктор Жильбер. Он тоже направился в
Национальное Собрание, куда ходил почти ежедневно, особенно если
ожидались интересные прения. Увидев доктора, Мирабо подошел к
нему с обычной уверенностью и, взяв под руку, подвел к разносчику
брошюрок.
Тот подал ему листок, как и другие, со словами:
— Гражданин, берите, это “Великая измена Мирабо”!
Но бросив взгляд на Жильбера, разносчик запнулся, рука его опу-
стилась.
Жильбер, в свою очередь узнав его, с отвращением отшвырнул
брошюрку со словами:
— Дурным делом занялись, господин Босир!
И, взяв под руку Мирабо, доктор продолжил шествие в Националь-
ное Собрание, переселившееся из дома архиепископа в Манеж.
— Этот субъект вам знаком? — спросил Мирабо.
— Знаком, как вообще могут быть знакомы подобные субъекты, —
ответил Жильбер. — Бывший гвардеец, игрок, плут, не зная, за что бы
еще взяться, он взялся за распространение клеветы.
— О-хо-хо, — сокрушенно произнес Мирабо,— кладя ладонь на
лежавший у него в кармане портмоне с деньгами, полученными от
двора. — Если бы он только клеветал...
Великий оратор заметно помрачнел.
— Неужели вас могут всерьез заботить подобные пакости щелко-
перов? — спросил Жильбер.
— О, доктор, вы меня не знаете! — возразил задетый за живое
Мирабо. — Они пишут, что я куплен, в то время как следует сказать
просто: “Ему заплатили!” И завтра я приобрету себе отель, новую
квартиру, лошадей, прислугу, завтра у меня будет новый повар и
открытый стол. Это я-то озаботился, огорчился, пал духом? Еще чего!
Какое мне дело до вчерашней популярности и сегодняшней непопу-
лярности? За мной будущее! Нет, доктор, огорчает меня другое: по
всей вероятности, я не смогу сдержать свое обещание. И ошибки,
вернее, измены двора по отношению ко мне огорчают! Я виделся с
королевой, она выказала мне полное доверие, и я с минуту меч-
тал — безумная мечта, если она связана с подобной женщиной, —
с минуту мечтал побыть не министром короля, как Ришелье, но
министром иностранных дел! Мечтал и о том, чтобы стать, как Ма-
зарини, Л1
SES
вником королевы... А что она делает? В тот же день,
когда встретилась со мной, — располагаю доказательствами! — пи-
296
шет Флансланду, своему агенту в Германии: “Передайте моему брату
Леопольду, что я следую его совету и в моих отношениях с Мирабо
нет ничего серьезного”.
— Вы в этом уверены? — сказал Жильбер.
— Абсолютно уверен! Но это еще не все. Знаете, о чем сегодня
будут говорить в Национальном Собрании?
— Знаю, что о войне, но не знаю, каковы ее причины.
— Причина проста: Европу делят надвое. С одной стороны Авс-
трия и Россия, с другой Англия и Пруссия. Все против революции.
Россия и Австрия заведомо против, а либеральная Англия и философ-
ская Пруссия вынуждены сознаться, что и они — граги свободы. Уз-
нав, что Брабант протянул руку Франции, Англия поспешила сделать
выбор.
Наша революцияГжива, — продолжал Мирабо, — она заразитель-
на, это революция не только национальная, но и общечеловеческая!
Ирландец Берк, воспитанник сент-ожерских иезуитов, непримири-
мый враг Питта, издал против Франции манифест, за который Англия
заплатила ему золотом. Англия не осмеливается еще пойти войной на
Францию, но она оставляет Бельгию императору Леопольду и зате-
вает войну с нашей союзницей Испанией. Вчера Людовик Шестнад-
цатый объявил Национальному Собранию, что он оснащает четыр-
надцать военных кораблей. По этому поводу в Собрании развернулись
горячие прения. Кто у нас имеет право объявить войну? Вот вопрос!
Король утратил влияние в государстве, утратил и в судопроизводстве,
если он лишится и права объявлять войну, что ему останется? С другой
стороны, будем откровенны, доктор: из всех его прерогатив наиболее
опасно оставить ему право объявлять войну. А я, верный данному
мной обещанию, буду требовать, чтобы ему это право предоставили!
Поддерживая такое требование, я рискую своей репутацией, попу-
лярностью, быть может, жизнью. Но я заставлю принять указ, бла-
годаря которому король одержит победу. А что делает король? Он
велит отыскивать в парламентских архивах старые формулировки
возражений против решений Генеральных Штатов, по-видимому,
чтобы выдвинуть тайный протест. Вот в чем беда, доктор! Слишком
многое делается тайно и слишком немногое — открыто, публично, с
поднятым забралом. Потому я и хочу — я, Мирабо, хочу, слышите? —
чтобы все знали, что я действительно за короля и королеву. Вы ду-
маете, что меня огорчает клевета? Да она мне помогает! Чтобы раз-
разиться грозой, мне требуется то же самое, что и природе: тучи и
встречные ветры. Идемте, идемте, доктор, ручаюсь, мы станем сви-
детелями замечательного заседания!
Едва войдя в Манеж, Мирабо подтвердил свою смелость. Собрав-
шиеся закричали ему в лицо: “Измена! Изменник!” Кто-то показывал
ему веревку, кто-то — пистолет. Мирабо пожал плечами и прошел,
расталкивая всех локтями. Проклятия сопровождали его до зала засе-
297
даний. И там сотни голосов встретили его единодушно: “Изменник!
Ренегат! Продажная душа!”
На трибуне был Барнав, он высказывался против Мирабо. Граф
устремил на него взор, подобный шпаге.
— Да-да! — сказал Барнав. — Тебя называют изменником, и я
говорю как раз об этом!
— Ну, раз уж ты взял слово, — ответил Мирабо, — то я еще успею
сходить в Тюильри и возвратиться сюда, прежде чем ты кончишь.
С гордо поднятой головой, глядя перед собой презрительно и гроз-
но, Мирабо под свист и оскорбления вышел из Манежа.
В большой аллее Тюильри сидела в окружении собеседников
молодая женщина, держа в руке веточку вербены. Подле этой жен-
щины было свободное место. Мирабо сел рядом с ней. Многие из
окружавших женщину встали и удалились. Мирабо посмотрел им
вслед с улыбкой.
— А вы, баронесса, не боитесь заразиться от меня чумой?
Это была Анна-Луиза Неккер, баронесса де Сталь.
— Любезный граф, говорят, вы склоняетесь на нашу сторону? —
спросила она.
Через три четверти часа Мирабо посмотрел на часы и сказал:
— Простите, баронесса! Барнав метал в меня громы и молнии, он
говорил уже целый час, когда я вышел из Собрания, и еще три четверти
часа я имел счастье беседовать с вами. Стало быть, без малого два часа
мой обвинитель меня громит. Речь его, должно быть, подходит к концу,
и мне предстоит отвечать.
— Идите и отвечайте, желаю успеха, — пожелала баронесса.
— Дайте мне вашу веточку вербены, баронесса, она станет моим
талисманом.
— Вербена? Осторожнее, граф, это растение употребляют при по-
гребениях!
— Ничего, дайте! Я должен быть увенчан, как мученик, выходя-
щий на арену древнеримского цирка.
— Я полагаю, что любому собранию трудно быть глупей вчераш-
него, — сказала баронессе Сталь.
— Ах, баронесса, глупость возможна ежедневно! — Взяв из рук
баронессы веточку вербены, Мирабо учтиво ей поклонился и пошел
по лестнице на террасу Фейан. В Национальное Собрание он вступил
в ту самую минуту, когда Барнав сходил с трибуны под оглушитель-
ные аплодисменты и возгласы восторга. Он произнес одну из тех не-
определенных речей, которые годятся для любой программы любой
партии.
На трибуну взошел Мирабо. Подняв руку, он подождал, пока стих-
нут ругательства. Наконец ему удалось высказаться:
— Я и раньше знал, что от Капитолия до Тарп ейской скалы совсем
недалеко!
298
Эта фраза утихомирила самых раздраженных.
Велико обаяние гения!
Установив тишину, Мирабо уже наполовину победил Собрание.
Он потребовал для короля прав объявлять войну и заключать мир.
Это было чересчур; ему отказали. Тогда он начал борьбу за налоги.
Главный налог был также отвергнут, требовалось удержать за собой
поле битвы в вопросах частных налогов. Пять раз всходил на трибину
Мирабо!
Барнав говорил два часа. Мирабо в продолжение трех часов неод-
нократно брал слово, и наконец с ним согласились: можно предоставить
королю право объявлять войну, заключать мир и распоряжаться вой-
сками по его*усмотрению. Например, он может предложить Собранию
объявить войну Англии; Собрание не имеет права ни на какое решение
этих проблем без участия короля.
Если бы не брошюра под названием “Великая измена Мирабо”,
которую раздавал даром разносчик — сперва безымянный, а потом
Босир, — то граф еще не то выманил бы у Национального Собрания.
Бедный Барнав! Близок день, когда и ты услышишь: “Великая
измена Барнава!”
хххп
Жизненный эликсир
ирабо покинул Манеж с гордо поднятой головой, уподобив-
шись маршалу Саксонскому в битве при Фонтенуа. Измучен-
ный рукопашным боем, целый день не сходивший с коня
маршал, лишь когда англичане были разбиты и последний
пушечный выстрел им вслед поставил точку в сражении, упал безды-
ханный на том поле, которое только что завоевал.
Примерно то же было с Мирабо.
Возвратясь к себе, он лег на подушки, разложенные на полу, окру-
женный цветами.
У Мирабо были две страсти: женщины и цветы.
Мирабо старел; чтобы тело повиновалось ему с прежней быстро-
тою, графу требовалось рассердиться, лишь гнев возбуждал его утом-
ленный организм.
На сей раз он ощущал нечто более серьезное, нежели обыкновен-
ную слабость. И тут оказался очень кстати доктор Жильбер, которого
слуга впустил к нему в покои.
— Я не мог не поздравить вас, любезный граф! — сказал
Жильбер. — Вы ведь обещали мне эту победу! Вы подлинный три-
умфатор!
— Но, как видите, это победа Пирра. Еще одна такая победа — и я
погиб, доктор.
299
Жильбер внимательно посмотрел на Мирабо.
— Действительно, вы нездоровы.
— Если бы кто-то другой делал это за меня, его давно не было бы в
живых, — сказал Мирабо. — У меня два секретаря с утра до ночи в
работе, особенно Пелен, который должен переписывать начисто мои
безобразные черновики. Я не могу обойтись без него, он один разбирает
мой почерк. И вот уже три дня Пелен не встает с постели... Доктор,
пропишите мне что-нибудь — не для продолжения жизни, а что дало
бы мне силы, пока я еще дышу!..
— Что тут пропишешь? — сказал Жильбер пощупав пульс больно-
го. — Предписать полный покой человеку, истощающему себя борь-
бой? Предписать умеренность гению, привыкшему к крайностям? До-
пустим, я посоветую убрать цветы и растения, выделяющие днем кис-
лород, а ночью углекислоту; вы будете страдать, цветы сделались ва-
шей необходимостью! Допустим, я посоветую сделать с женщинами то
же, что и с цветами, удалить их, — вы ответите: “Лучше умереть!”
Нет, любезный граф, живите в тех условиях, без которых себя не
мыслите. Только окружайте себя цветами без запаха и, если возможно,
любовью без страсти.
— Ну, что касается последнего, любезный доктор, это легче испол-
нить, — сказал Мирабо. — Страстная любовь принесла мне столько
страданий, что невозможно начать сначала. Три года тюрьмы, смерт-
ный приговор, самоубийство любимой женщины ради другого, — все
это излечило меня от страстей любви. Была минута, когда я возмечтал
о великом деле — о союзе Елизаветы и Эссекса, Анны Австрийской и
Мазарини. Мечты, мечты! Нет большего мучения, Жильбер, чем таить
великие замыслы — благополучие целого королевства, торжество дру-
зей, уничтожение врагов, — и видеть, что по жалкой прихоти, по
капризу случайности все это от вас ускользает. Как жестоко отклика-
ются заблуждения моей юности!
Но почему мне не доверяют? — продолжал Мирабо. — Исключая
случай, когда мне пришлось поразить их, дабы они почувствовали силу
моих ударов, разве я не принадлежал им вполне? Не был ли я за полное
вето, когда Неккер удовольствовался лишь временным? Не восставал
ли я против ночи четвертого августа, которая лишила дворянство всех
его привилегий? Не протестовал ли против провозглашения прав чело-
века — не потому, что не поддерживал их идею, но потому, что был
убежден: еще не настало время провозглашения этих прав? Наконец,
сегодня: не служил ли я им сверх всех их ожиданий? Не создал ли для
них за счет своей чести и популярности то, чего ни один человек, вплоть
до первого министра, не мог бы им создать? Вдумайтесь хорошенько,
великий философ Жильбер, в то, что теперь услышите, потому что в
этом факте, быть может, и заключается падение монархии: я должен
считать за великую милость, коей меня лишь раз удостоили, милость
видеть королеву; но если бы отец мой не умер накануне взятия Басти-
300
— ЕЩЕ ОДНА ТАКАЯ ПОБЕДА —
И Я ПОГИБ, ДОКТОР.
лии и если бы приличия не удержали меня от того, чтобы показаться на
другой день после его кончины — в день, когда Лафайет был назначен
командующим национальной гвардией, а Байи мэром Парижа, то на
месте Байи мэром был бы я! И тогда королю пришлось бы со мной
встречаться, и я внушил бы ему благие идеи относительно управления
городом, в котором кипит революция; я обрел бы его доверие и прежде,
чем зло укоренилось так глубоко, привел бы его к решительным мерам!
Вместо всего этого я — просто депутат, подозрительный человек, не-
навидимый и окруженный сплетнями... Отдаленный от короля, окле-
ветанный перед королевой... Представьте, доктор, увидев меня в Сен-
Клу, она побледнела. Ее уверили, будто события пятого и шестого
октября вызвал я! Боже, в продолжение одного этого года я сделал бы
все, что мне до сих пор не давали сделать! Между тем как теперь... Ах,
теперь!.. Боюсь, что для спасения монархии и для моего спасения
момент упущен!
Лицо Мирабо исказила гримаса страдания. Обеими руками он
схватился за грудь и живот: у графа болел желудок.
— Очень больно, граф? — спросил Жильбер.
— Мучаюсь, как грешная душа в аду. Иногда я думаю: то, что
клевета сделала со мной нравственно, то мышьяк совершил физиче-
ски... Верите ли вы в яд Борджия, в аква тофана Перузы, в порошок
Вуазена, доктор? — улыбнувшись, спросил Мирабо.
— Не верю. Но верю раскаленному металлу, верю лампе, которая
горит и пламенеет так, что лопается стекло!
Жильбер вынул из кармана хрустальную скляночку с зеленоватой
жидкостью.
— Сейчас, граф, мы поставим опыт... Один мой друг, которого
мне было бы приятно видеть и вашим другом, знаток естественных
наЕук и даже, как он утверждает, наук магических, дал мне рецепт
этих капель, предохраняющих от всевозможных ядов, рецепт этого
всецелебного лекарства, почти жизненного эликсира. Когда меня по-
сещали мрачные мысли, которые доводят наших соседей-англичан до
сплина и даже до смерти, я принимал несколько капель этого элик-
сира. Он действует мгновенно и спасительно. Не хотите ли испытать?
— Из ваших рук, доктор, я приму даже цикуту. Тем более эликсир
жизни. Требуется с чем-то смешать или просто так выпить?
— Нет, эликсир чрезвычайно крепок. Прикажите принести в лож-
ке чуть-чуть водки или спирта.
— Черт возьми! Водки или спирта, чтобы разбавить лекарство! Эта
жидкость, должно быть, сам огонь. Но едва ли в моем доме найдется
хоть капля водки. Я не ищу, как Питт, красноречия в водке.
Однако через несколько минут слуга принес немного водки. Жиль-
бер капнул в нее из склянки чуть-чуть своей жидкости. То, что получи-
лось, приняло цвет полыни. Жильбер протянул ложку, Мирабо прогло-
тил ее содержимое.
302
— Хорошо, доктор, что вы предупредили меня о крепости лекар-
ства, — сказал он. — А то ощущение такое, будто я проглотил мол-
нию!
Жильбер улыбнулся. Он ждал результата.
Мирабо несколько минут казался оцепеневшим. Он сидел опустив
голову и прижав руки к желудку. Но вдруг, радостно взглянув на
Жильбера, сказал:
— О, доктор! Вы дали мне действительно эликсир жизни!
Он поднялся, подняв голову, дыша полной грудью. Раскинул
руки.
— Пусть рушится монархия: у меня хватит сил ее поддержать!
— Стало быть, вам лучше? — с улыбкой спросил Жильбер.
— Доктор, — воскликнул Мирабо, — научите меня добывать этот
напиток, и даже если придется платить за каждую каплю бриллиантом,
равным ей по величине, отказаться от всего на свете ради этой силы
жизни, я добуду это жидкое пламя и стану непобедимым!
— Граф, — ответил Жильбер, — дайте мне слово принимать ле-
карство лишь дважды в неделю. А когда оно у вас кончится, обратиться
за ним только ко мне.
— Обещаю!
— Вот оно, — сказал Жильбер, — но это не все. Поселитесь в
деревне. Цветы, которые заражают воздух вашей комнаты, в саду
воздух очищают. Ежедневная поездка в Париж и из Парижа обратно в
деревню будет вам полезна. Дом выберите на возвышенности в лесу или
у речки. В Бельвю, в Сен-Жермене, в Аржантейе.
— Аржантей, — прервал его Мирабо. — Именно туда я посылал
своего слугу поискать мне деревенский дом. Тейш! Ты, кажется, гово-
рил, что нашел там что-то подходящее?
—• Точно так, граф, — ответил слуга, присутствовавший при изле-
чении. — Мой товарищ Фриц сказал, что есть прелестный дом, в кото-
ром он жил со своим господином, иностранным банкиром, Теперь дом
этот свободен, и вы граф, можете занять его когда угодно.
— Где точно находится этот дом?
— За Аржантейем. То место называют Шато-дю-Маре.
— Я его хорошо знаю, Тейш, — сказал Мирабо. — Когда отец
выгнал меня, проклиная и награждая палочными ударами... Вам изве-
стно, доктор, что отец мой жил подле Аржантейя?
— Известно.
— Так вот, когда он выгнал меня, то я порой еще прохаживался
тайком у стен этого прекрасного здания и говорил себе, как Гораций,
кажется, так: извините, если ошибаюсь: “О, когда я смогу вернуться
сюда?”
— Ну, любезный граф, вот и настало время осуществить вашу
мечту. Поезжайте, посмотрите Замок Болота, так он зовется, и пересе-
ляйтесь туда — чем скорее, тем лучше.
• 303
Мирабо помолчал, раздумывая, и заявил:
— Ваша обязанность, любезный доктор, наблюдать за больным,
которого вы воскресили. Сейчас семь часов вечера; дни у нас дол-
гие, погода прекрасная; садимся в карету и поедем вместе в Аржан-
тей!
— Хорошо, — согласился Жильбер, — поедем в Аржантей. Когда
берешься за восстановление такого драгоценного здоровья, как ваше,
любезный граф, необходимо вникать во все... Посмотрим ваш будущий
деревенский дом.
ГРАФИНЯ
ДЕ ШАРНИ
Часть
третья
L
I
Ниже четвертой ступени родство не считается
Мирабо не держал экипаж. Его слуга пошел за наемным. В ту
эпоху поездка в Аржантей, куда в настоящее время добира-
ются за одиннадцать минут, а через десять лет, быть может,
смогут попадать за одиннадцать секунд, — в ту эпоху поездка
в Аржантей считалась путешествием.
Отчего Мирабо избрал Аржантей? С этим городком, как он и рассказы-
вал доктору, его связывали воспоминания. Человек стремится удвоить
краткий срок своего существования и, сколько может, держится за
прошедшее, чтобы его не так быстро влекло вдаль настоящее. В Аржан-
тейе умер его отец, маркиз Мирабо, 11 июля 1789 года, — как и следо-
вало умереть истинному дворянину, дабы не дожить до взятия Басти-
лии.
У Аржантейского моста Мирабо велел остановиться.
— Мы приехали? — спросил доктор.
— И да, и нет, — ответил Мирабо. — Мы еще не доехали до замка
дю Маре, он в четверти мили от Аржантейя. Но я забыл сообщить вам,
дорогой доктор, что мы совершаем не просто поездку, а едем на покло-
нение святым местам, с остановкой в трех пунктах.
— На поклонение святым местам? — изумился Жильбер. — Како-
му именно святому?
— Святому Рикети, дорогой доктор. Вы этого святого не знаете; он
причислен к лику святых народом. Очень сомневаюсь, что Господь Бог
утвердил это избрание... Тем не менее истинно верно, что маркиз
Мирабо, “друг человечества”, умер как мученик, в горе, от безмерно
развратной жизни своего недостойного сына Оноре Габриеля Рикетти,
графа де Мирабо.
— Ах, ведь ваш отец умер в Аржантейе! — спохватился Жиль-
307
бер. — Извините, граф, я забыл об этом. Но примите во внимание, едва
успел я прибыть из Америки в первых числах июня, как был на пути из
Гавра в Париж арестован и заключен в Бастилию — как раз в то время,
когда скончался ваш отец. Из Бастилии я вышел четырнадцатого июля
вместе с семью другими ее узниками... Где же был дом вашего отца?
В ту минуту, когда Жильбер задал этот вопрос, Мирабо велел
остановиться перед оградой дома, стоявшего на берегу реки, среди
лужайки и деревьев.
Увидев людей, приближавшихся к ограде, огромная собака пири-
нейской породы с ворчанием бросилась вперед, просунула морду сквозь
решетку и пыталась укусить Мирабо или порвать его одежду.
— Черт возьми, — сказал граф, отступая, — здесь ничто не изме-
нилось. Меня принимают так же, как принимали при жизни отца.
Из дома вышел молодой человек, унял собаку и приблизился к
посетителям.
— Извините, господа, за прием, устроенный вам этим псом, хозя-
ева в этом не участвуют. Путешественники часто останавливаются
перед этим домом; здесь жил маркиз Мирабо. Бедный Картуш не может
понять, какой исторический интерес связан с жилищем его нынешних
смиренных владельцев, и всегда ворчит.
Молодой человек сделал жест, и собака, рыча, ушла в свою конуру,
выставила в отверстие передние лапы и положила на них морду с
острыми клыками.
Мирабо и Жильбер обменялись взглядами.
— Господа, — продолжал молодой человек, — перед вами хозяин
дома, готовый принять вас у себя, если ваш интерес не ограничивается
наружным осмотром.
Жильбер толкнул Мирабо локтем в знак того, что нужно заглянуть
и внутрь.
— Вы читаете наши мысли, — сказал Мирабо молодому челове-
ку. — Нам известно, что в этом доме жил друг человечества. Как бы
хотелось побывать внутри!
— Интерес ваш удвоится, господа, — заметил молодой человек, —
когда вы узнаете, что во время пребывания здесь Мирабо-отца в доме
этом несколько раз появлялся его знаменитый сын, которого, если
верить рассказам, не всегда принимали так, как он заслуживал и как
приняли бы его мы, если бы он вздумал навестить сей дом.
Поклонившись, молодой человек отворил калитку гостям, запер ее
за ними и повел их в дом.
Но Картуш был по-прежнему не расположен к посетителям: снова
с бешеным лаем он выскочил из конуры. Молодой человек кинулся
между псом и тем из гостей, которого пес атаковал*
Но Мирабо рукой отстранил молодого человека.
— Собаки и люди на меня много лаяли; люди иногда кусали, но
308
собаки — никогда. Говорят, взгляд человека сильно влияет на живо-
тных. Позвольте мне один опыт.
— Пожалуйста, но предупреждаю: Картуш ужасно зол, — сказал
молодой человек.
— Это ничего, — ответил Мирабо, — я каждый день имею дело с
животными гораздо злее Картуша; да хоть сегодня — на меня нападала
целая стая.
— Но с этой стаей вы могли говорить, всем известно могущество
вашей речи, — заметил Жильбер.
— А я-то думал, доктор, что вы адепт магнетизма...
— И это так. Что ж из того следует?
— Тогда вы должны признавать силу взгляда. Дайте мне помагне-
тизировать Картуша.
— О, — повторил молодой человек, — не подвергайте себя опасно-
сти! — Он приготовился остановить Картуша, если взгляд или слова
на пса не подействуют.
Пес одним прыжком преодолел треть пространства, отделявшего
его от противника.
Мирабо скрестил руки и устремил на собаку взгляд с той твердо-
стью, которая делала его Юпитером, мечущим громы с трибуны. Все
электричество, содержавшееся в его могущественном существе, устре-
милось в голову, волосы поднялись, как львиная грива, и, если бы не
дневной свет, было бы видно, как из волос сыплются искры.
Пес остановился.
Мирабо поднял горсть песку и бросил его в собачью морду.
Пес зарычал, сделал прыжок, приблизившись к противнику еще
на три-четыре шага. Мирабо сам пошел ему навстречу, поднял руку в
том повелительном жесте, который ему так часто удавался с трибуны,
когда случалось првергать оппонентов сарказмом. Побежденный пес
отступил и бросился в конуру.
Мирабо поднял голову, как победитель на Олимпийских играх.
— Ах, доктор, прав был отец Мирабо, говоря, что собаки необы-
чайно близки к людям. Вы видели этого пса дерзким и злым, а увидите
подлизывающимся. Как человек!
Он опустил руку и повелительно крикнул:
— Ко мне, Картуш, ко мне!
Пес поколебался, но выбрался из конуры, прополз расстояние,
отделявшее его от победителя, улегся в его ногах, робко приподнял
голову и, беспокойно дыша, кончиком языка лизнул его пальцы.
— Хорошо, — сказал Мирабо, указывая на конуру. — Место!
Подчиняясь, пес пошел и улегся в конуру.
Мирабо резюмировал:
— Знаете, доктор, о чем я думал, пока совершал бессмыслицу,
свидетелем которой вы стали?
309
— Полагаю, вы хотели подтвердить практикой свою теорию отно-
сительно характера собак. Ну, может быть, еще проверить свою сме-
лость.
— Нет! Я думал о незабываемой ночи с пятого на шестое октября.
Доктор, доктор, полжизни отдал бы я за то, чтобы король Людовик
Шестнадцатый увидел, как бросившаяся на меня собака лизала мне
руку.
Граф повернулся к молодому человеку:
— Надеюсь, вы простите, что я унизил вашего Картуша? Давайте
пойдем осматривать дом друга человечества: вы обещали нам показать
его!
Молодой человек посторонился, пропуская вперед Мирабо, по-ви-
димому не нуждавшегося в проводнике. Не задержавшись в нижнем
этаже, граф сразу стал подниматься по лестнице с железными перила-
ми тончайшей работы.
— Следуйте за мной, доктор, идемте! — говорил он в своей обыч-
ной манере, превратившись из зрителя в главного исполнителя, из
визитера — в хозяина дома. Жильбер следовал за ним.
Молодой человек позвал своего отца, человека старше пятидесяти
лет, и двух сестер, пятнадцати и восемнадцати лет; им стоило посмот-
реть, какого странного посетителя он принимает. Пока он рассказывал
родне о покорении Картуша, Мирабо провел Жильбера в рабочий ка-
бинет своего отца, затем в его спальню, гостиную; каждая комната
пробуждала в нем воспоминания, и Мирабо рассказывал случай за
случаем, анекдот за анекдотом с присущей ему увлекательностью.
Хозяин дома и все его семейство слушали разинув рты, как этот
необычный гость описывает историю собственного дома.
Куранты аржантейской церкви пробили семь часов. Мирабо, не
желая терять слишком много времени, предложил Жильберу спустить-
ся и подал сам пример, перешагнув первые четыре ступени лестницы.
Хозяин дома сказал графу:
— Вам известно столько эпизодов из жизни маркиза Мирабо и его
знаменитого сына, что, мне кажется, вы могли бы рассказать историю
этих четырех ступенек; она интересна не меньше всего того, что вы уже
поведали.
Мирабо остановился и сказал с улыбкой:
— Ваша правда. Но я хотел умолчать об этом.
— Отчего, граф? — поинтересовался доктор.
— Судите сами. Освободившись из Венсена, где просидел восем-
надцать месяцев, Мирабо-сын явился к отцу с требованием выделить
часть имущества. Отец его дурно принял по двум причинам: во-первых,
он покинул Венсенский замок против желания маркиза, во-вторых,
явился просить денег. Увлеченный в то время какой-то филантропиче-
ской затеей, маркиз при первом намеке на деньги схватил трость и
310
ПОБЕЖДЕННЫЙ ПЕС ОТСТУПИЛ И
БРОСИЛСЯ В КОНУРУ
бросился с ней на своего отпрыска. Хотя граф и знал своего папашу, все
же надеялся, что в тридцать семь лет не будет побит, как провинивший-
ся мальчишка. Но сыпавшиеся на него удары рассеяли это заблужде-
ние.
— Как — тростью ! — воскликнул Жильбер.
— Тростью, тростью, — подтвердил Мирабо, — и настоящие уда-
ры от души, не те, которыми угощают друг друга актеры в пьесах
Мольера, а те, которыми можно пробить голову или переломить руку.
— Что же сделал граф Мирабо? — спросил Жильбер.
— Черт возьми, он поступил как Гораций в своей первой битве:
обратился в бегство. К тому же у него не было щита, как у Горация. Да
и вместо того, чтобы бросить щит, как сделал певец Лидии, он прикрыл-
ся бы им от ударов. Но так как щита, повторяю, не было, то он пере-
прыгнул через первые четыре ступеньки этой лестницы, как только что
сделал я, правда в несколько приемов. Затем обернулся, в свою очередь
поднял свою трость и сообщил отцу: “Милостивый государь, ниже
четвертой ступени родство не учитывается!” Этот отнюдь не блестя-
щий каламбур остановил добряка папашу лучше иных самых убеди-
тельных доводов. А Мирабо, слишком хороший стратег, чтобы не вос-
пользоваться удобным случаем к отступлению, спустился с последних
ступеней лестницы и, к своему великому прискорбию, не возвращался
более в этот дом. Не правда ли, доктор, этот граф Мирабо большой
негодяй?
— О, сударь! — возразил молодой человек, выразительным жес-
том как бы испрашивая прощения у своего гостя за то, что не согласен
с ним. — Скажите лучше: великий человек!
Мирабо внимательно посмотрел в лицо молодому человеку:
— А, стало быть есть еще люди, которые и такого мнения о Мирабо?
— Конечно, — поспешил заверить молодой человек, — и я из пер-
вых!
— О, — смеясь, заметил Мирабо, — в этом доме такое говорить не
следует, юноша, иначе стены обрушатся на вас!
Почтительно поклонившись хозяину и любезно — дочкам, граф
прошел через сад. Послал рукой привет Картушу, ответившему рыча-
нием, в котором слышались и злоба, и покорность. Жильбер последовал
за Мирабо. Вознице было приказано ехать в город и остановиться у
церкви.
Едва отъехав от дома, граф остановил кучера и, вручив свою ви-
зитную карточку слуге, распорядился:
— Тейш, передай это молодому человеку, не согласившемуся со
мной в мнении о Мирабо. — Затем добавил с ироническим вздохом: —
Вот, доктор, один из тех, кто еще не читал “Великую измену Мирабо”.
Тейш возвратился; за ним следовал взволнованный молодой чело-
век.
312
— Ах, граф, — сказал он с глубоким почтением, в неподдельности
которого нельзя было сомневаться, — не откажите мне в том, в чем не
отказали Картушу: в чести поцеловать вашу руку!
Мирабо раскрыл объятия и прижал юношу к своей мощной груди.
— Граф, — сказал тот, — имя мое Морне. Если понадобится чело-
век, готовый пожертвовать для вас жизнью, вспомните обо мне.
На глаза Мирабо навернулись слезы.
— Доктор, — сказал он, — вот люди, которые заменят нас. Чест-
ное слово, я убежден: они будут лучше нас!
п
Женщина, похожая на королеву
"тг арета остановилась перед аржантейской церковью.
X — Я сказал, что с того дня, как отец выгнал меня из дому
тростью, я ни разу не был в Аржантейе. Но это неточно: я был
X здесь в день похорон отца.
Мирабо выбрался из кареты; со шляпой в руке, с непокрытой головой,
медленным и торжественным шагом он вошел в церковь.
В этом странном человеке уживались такие противоречия, что
у ждалось и религиозное чувство, столь немодное в дни
торжества филос
аэта
в и атеистов.
У престола Богоматери граф прислонился к массивной колонне, на
капителе которой была старинная надпись. Склонив голову, Мирабо
устремил глаза на черную плиту, лежавшую близ колонны.
Жильбер старался понять, что поглощало внимание Мирабо, и,
следуя за направлением его взгляда, остановился на эпитафии:
“Здесь покоится Франсуаза де Кастелан, маркиза Мирабо, образец
благочестия и добродетелей, счастливая супруга и мать. Родилась в
Дофине в 1685 году, умерла в Париже в 1769 году. Была погребена в
церкви св. Сульпиция, впоследствии перенесена и соединена в одной
усыпальнице с достойным сыном своим Виктором Рикети, маркизом
Мирабо, названным ”Другом людей”, родившимся в Пертюи, в Про-
вансе, 4 октября 1715г., умершим в Аржантейе 11 июля 1789 г. Моли-
тесь за их души".
Чувствуя, что сердце его не тронуто этой надписью, Жильбер
поднял глаза и увидал две слезы, катившиеся по изборожденному стра-
стями лицу Мирабо. Эти две слезы смягчили Жильбера, он подошел к
графу и пожал ему руку.
Слезы, пролитые в память отца, который запирал в темницу, тер-
зал и бил Мирабо, были непонятны, а потому граф поспешил объяснить
Жильберу причину своего волнения:
— Франсуаза де Кастелан, мать моего отца, была достойной жен-
щиной. Когда все находили меня безобразным, она одна говорила, что
313
я всего лишь некрасив: когда все меня ненавидели, она одна почти
любила меня. А больше всех на свете она любила своего сына, поэтому,
доктор, я и положил их рядом... К кому я присоединюсь, кто будет
покоиться возле меня?.. Нет даже собаки, которая любила бы меня. —
Он горько засмеялся.
— Милостивый государь, — прозвучал за его спиной упрек, — не-
прилично смеяться в церкви.
Мирабо обернулся и увидел служителя церкви.
— Вы, вероятно, здешний священник? Много ли бедных в вашем
приходе?
— Больше, чем тех, кто хотел бы им помочь.
— И что,, нет хотя бы нескольких филантропов, склонных состра-
дать?
Священник усмехнулся.
— А мне вы попеняли, что в церкви неприлично смеяться, — за-
метил Мирабо.
— Милостивый государь, — оскорбился священник, — вы, кажет-
ся, собираетесь прочесть мне наставление?
— Напротив, я хочу доказать вам, что люди, считающие долгом
помогать ближним, не так редки, как вы думаете. По-видимому, я
стану теперь жить в замке Маре; и да будет известно, что каждый
работник, у которого нет работы, всегда найдет ее в замке Маре, каж-
дый старец без средств найдет там хлеб , каждый больной найдет там
помощь, каковы бы ни были его политические или религиозные убеж-
дения. Более того, вы с сегодняшнего дня будете получать от меня для
вспомоществования нуждающимся тысячу франков ежемесячно, гос-
подин аббат.
Мирабо вырвал из записной книжки лист и написал на нем каран-
дашом:
“Обязуюсь выдать с благотворительной целью двенадцать ты-
сяч франков настоятелю аржантейской церкви — по тысяче фран-
ков в месяц со дня моего переселения в замок Маре.
Обязательство выдано мной в аржантейской церкви и подписано
на алтаре Богоматери.
, Мирабо-старший”.
Граф подписал обязательство на алтаре Богоматери и передал абба-
ту, изумленному этим поступком, а еще более — подписью под текстом.
И теперь, через шестьдесят лет после кончины Мирабо, остановив-
шись в Аржантейе, вы непременно встретите кого-нибудь, кто расска-
жет все эти подробности с такой ясностью, будто они случились только
вчера.
Карета оставила Аржантей и покатила по дороге в Безон. Вправо
от дороги над деревьями парка поднялись башни и кровля замка и
других строений. То был замок Маре.
314
Прежде чем свернуть к ограде имения, они увидели хижину, у
дверей которой сидела на скамье женщина, держа на руках ребенка.
Дитя было больное, худое, истощенное недугом.
— Доктор, — сказал Мирабо, — я суеверен, как древние. Если этот
младенец умрет, я откажусь от замка Маре. Освидетельствуйте ребен-
ка, это долг врача. Я положил не более десяти минут на осмотр замка;
поэтому я вас здесь оставлю. Убедитесь, есть ли надежда спасти ма-
лыша.
Матери больного ребенка он сказал:
— Этот господин — опытный медик, его посылает вам Провиде-
ние.
Жильбер вышел из кареты; Мирабо поехал дальше, и спустя пять
минут Тейш позвонил у ворот замка.
Появился человек, по одежде садовник, он и отворил им решетку.
Мирабо осведомился, можно ли жить в этом замке. Садовник ответил
утвердительно.
Составляя часть владений аббатства Сен-Дени, замок Маре при-
надлежал и Аржантейскому приходу; он подлежал продаже в соответ-
ствии с недавно изданным декретом, касавшемся имений духовенства.
Пройдя за ограду, Мирабо остановился в первом, почти квадрат-
ном дворе. По правую сторону стояло строение, в котором жил садов-
ник, по левую был красивый павильон, окруженный гигантскими ро-
зовыми кустами и, как зелеными шнурками, перепоясанный виногра-
дом. Каждое окно, точно занавеской, закрывалось гвоздиками, гелио-
тропами и фикусами. Во всю длину первого двора простирался сад:
лилии, кактусы, нарциссы, точно ковер, вышитый руками Пенелопы.
Сад заканчивался огромной плакучей ивой и несколькими великолеп-
ными вязами.
Увидав этот павильон, этот сад, составлявший как бы часть домика
Флоры, Мирабо воскликнул:
— Что, этот павильон можно снять? Или купить, друг мой?
— Конечно, сударь, — ответил садовник, — он относится к замку
и вместе с замком продается или сдается внаем. Только сейчас он занят;
но если вы приобретете или снимете весь замок, то живущих в павиль-
оне можно будет выпроводить.
— А кто в нем живет?
— Дама.
— Молодая?
— Лет тридцати или чуть больше.
— Хороша собой.
— Очень хороша!
— Что ж, — сказал Мирабо, — хорошенькая соседка не мешает...
Покажите мне замок, друг мой.
Садовник пошел впереди; следуя за ним, Мирабо перешел мост
315
через небольшую речку, отделявшую первый двор от второго. Тут
садовник остановился:
— Если вы, сударь, пожелаете не беспокоить даму из павильона,
то ни она вам, ни вы ей не будете мешать, так как эта речка отделяет
всю часть парка, прилежащую к павильону, — с этими словами садов-
ник отворил дверь главного входа.
Открылась галерея с нишами, в которых стояли статуи и вазы на
консолях и колоннах, по моде того времени. Дверь в другом конце
галереи вела в сад. По правую сторону галереи были бильярдная, сто-
ловая, по левую — большая и маленькая гостиные. Все это понравилось
Мирабо, который, впрочем, осматривал рассеянно и с явным нетерпе-
нием.
Первый этаж состоял из большой комнаты, более всего годной
служить кабинетом, и нескольких спальных комнат. Все окна были
заперты. Мирабо подошел к одному из них, чтобы раскрыть.
Прямо под тем окном, которое раскрыл Мирабо, у плакучей ивы
полулежа читала женщина. В нескольких шагах от нее на лужке среди
цветов играл ребенок лет пяти-шести. Скорее всего, то была обитатель-
ница павильона.
На ней был кисейный пеньюар, забранный кружевами, а сверху
белый капот из тафты, отделанный рюшем из белых и розовых лент.
Капюшон, также с кружевами, спускался на ее лицо как вуаль; черты
лица различались как бы сквозь туман. Тонкие продолговатые руки с
аристократическими ногтями, маленькие ножки в белых шелковых
туфлях с розовыми бантами гармонически дополняли соблазнительное
целое.
Ребенок, в белом атласном костюме, был подпоясан трехцветным
ша
м и носил маленькую шляпу в стиле Генриха IV. Точно в таком
наряде дофин незадолго до этого показывался вместе с матерью своей
королевой на балконе Тюильри.
Мирабо не велел открывать окна, чтобы не побеспокоить прекрас-
ную читательницу, царицу сада лилий, кактусов и нарциссов, обита-
тельницу павильона, соседку, которую Мирабо, всегда стремившемуся
к наслаждениям, посылал счастливый случай.
Несколько минут граф пожирал глазами прелестное создание. Не-
вольно взгляд читавшей оторвался от книги и обратился к окну. Увидев
Мирабо, женщина слегка вскрикнула от неожиданности, встала, подо-
звала сына и, держа его за руку, удалилась, несколько раз обернувшись
на ходу. Мирабо следил за ее платьем, время от времени мелькавшим
между деревьями.
От неожиданности вскрикнула не только незнакомка — вскрикнул
изумленно и Мирабо.
Женщина эта обладала не только царственной походкой. Насколь-
ко можно было разглядеть сквозь кружева, до половины закрывавшие
316
ее лицо, она была удивительно похожа на королеву Марию-Антуанет-
ту. Да и ребенок в костюме дофина был тех же лет, что и второй сын
королевы.
Образ Марии-Антуанетты глубоко врезался не только в память, но
и в сердце Мирабо после встречи с ней в Сен-Клу. Граф узнал бы
королеву везде, где бы ни встретил, даже окруженную божественным
облаком, которым Вергилий окружает Венеру, когда она является сво-
ему сыну на Карфагенском берегу.
Какое же чудо привело эту таинственную женщину в парк замка,
который собрался снять Мирабо?
В это мгновение Мирабо почувствовал, что на его плечо опустилась
чья-то рука.
ш
Влияние незнакомки
осмотрел ребенка, — сказал Жильбер.
— Надеетесь спасти?
— Медик никогда не должен терять надежду, даже при со-
прикосновении со смертью.
— Стало быть, малыш болен серьезно?
— Более чем серьезно. Смертельно.
— Что за болезнь?
— Могу объяснить подробно. Особенно тому, кто решается жить в
этом замке.
— Неужели я рискую заразиться чумой?
— Этого я не говорил. Но бедный ребенок болен, у него лихорадка,
от которой он, по всей вероятности, умрет в пределах недели. Мать его
вместе с садовником косила сено около замка, а ребенка положила
возле одного рва со стоячей водой — таких рвов много в этом парке.
Женщина, не имеющая ни малейшего понятия о движении Земли,
положила малютку в тень, которую через четверть часа сменили жгу-
чие лучи солнца. Ребенок получил солнечный удар в темя и отравлен
вредными испарениями стоячей воды.
— Доктор, — заметил Мирабо, — я вас не совсем понимаю.
— Слышали вы хоть что-нибудь о лихорадках Понтийских болот?
О смертоносных миазмах, которые испаряются из тосканских луж?
О смерти Пиа Толомея?
— Обо всем этом я знаю как человек светский, так сказать, поэт,
но не химик и медик. Кабанис говорил мне что-то подобное про зал
Манежа, помещение очень вредное для здоровья; он даже сказал, что
если я не буду выходить на свежий воздух раза три-четыре в течение
заседания, то умру от этой болезни.
— Кабанис прав.
— За годы, проведенные мной в разных темницах, я изучал разные
странности и даже в праздную пору написал по этому поводу книгу,
полагаю не без научного достоинства. Но совершенно не пойму, каким
образом можно отравиться в зале Манежа, где заседает Национальное
Собрание? Разве что если укусит аббат Мори или прочтут вслух газеты
Марата!
— Я вам объясню, хотя мое объяснение может показаться несколь-
ко сложным человеку, который так скромен, что не считает себя сведу-
щим в физике и химии.
— Говорите, доктор! У вас еще не было более любознательного
слушателя!
— Архитектор, строивший зал Манежа — а к несчастью, архитек-
торы, как правило, плохие химики, — не имел понятия ни о каминах
для очищения воздуха, ни о вентиляторах. Люди, а их тысяча с лиш-
ним, собирающиеся в этом зале, вдыхают кислород и выдыхают угле-
кислоту, вследствие чего после часа-другого заседания, особенно зи-
мой, когда окна закрыты, а печи натоплены, воздух делается опасен
для дыхания.
— Почему? Я должен знать хотя бы для того, чтобы обратить на
это внимание мэра!,
— Нет ничего проще. Чистый воздух, то есть тот, который нужен
нашим легким, которым дышат в жилищах, обращенных на восток и
находящихся близ проточной воды, состоит из семидесяти семи частей
кислорода, двадцати одной части азота и двух частей того, что называ-
ют парами воды.
— Пока все понимаю! Записываю названные вами числа!
— Слушайте, слушайте. Кровь из вен попадает в легкие черной,
обремененной углеродом. В легких, соприкоснувшись с наружным воз-
духом, она очищается, и происходит явление, которое мы именуем
гематозой. Кислород соединяется с кровью, из черной делает ее корич-
невой и придает ей жизненный элемент, который должен разнестись по
всему организму. А углерод, соединившись с частью кислорода, пере-
ходит в Состояние углекислоты и выдыхается наружу.
Так вот, выдохнутый, по сути дела испорченный, воздух образует
в запертом зале атмосферу, которая может привести к отравлению
организма.
— По-вашему, доктор, я уже частично отравлен?
— Несомненно, граф, у ваших внутренних болей нет другой при-
чины. К этому прибавим отравления в зале архиепископа, в Венсен-
ском замке, в крепости Жу, в замке Иф... Как это говорила госпожа
Бельгард: в Венсенском замке есть камера, ядовитая, как сам мышьяк.
— Значит, со мной происходит то же, что и с этим несчастным
ребенком, только я отравлен наполовину?
— Именно, любезный граф. У него отравление вызвало злокачест-
318
венную лихорадку, перешедшую в болезнь, которой я дал новое назва-
ние: острая водянка мозга. Она — причина конвульсий, опухоли лица,
синевы губ, судорожного сжатия челюстей; от этого и болезнь глаз,
удушье, рваный пульс и липкий пот, покрывающий все тело ребенка.
— Боже мой, одно перечисление симптомов может вызвать нерв-
ную дрожь! Что же вы прописали бедному ребенку?
— Самое энергичное лечение. Два луидора, завернутые в рецепт,
заставят мать скорее исполнить мое предписание. Я прописал компрес-
сы на голову, рвотное, хину, а затем возбуждающие средства внутрь.
— Это принесет какую-нибудь пользу?
— Само по себе, без помощи природы, это сделает немного.
Я предписал такое лечение для очистки совести. Добрый гений ребен-
ка, если он у него есть, сделает остальное... Вы поняли, не правда ли?
— Вашу теорию отравления углекислотой? Да, почти.
— Нет, не это. Понимаете ли вы, что воздух замка Маре вам не
годится?
— Очень досадно. Замок мне нравится.
— Узнаю в этом вас, вечного врага самому себе! Я вам говорю:
селитесь на возвышенностях, а вы выбираете низины. Я требую, чтобы
вы находились у проточной воды, а вы выбираете стоячую!
— Но что за парк! Взгляните, доктор, что за деревья!
— Попробуйте проспать здесь одну ночь с открытым окном или
прогуляться в одиннадцать часов вечера под сенью этих прекрасных
деревьев, и на другой день вы заговорите совсем иначе.
— То есть вместо того, чтобы быть отравленным, как теперь, на-
половину, я буду отравлен полностью?
— Желаете знать истину?
— Вы мне ее сообщите?
— Причем со всей беспощадностью. Я вас хорошо знаю, любезный
граф. Вы бежите сюда от людей! Но они найдут вас и здесь. Каждый
влачит за собой свою цепь, из чего бы она ни была — из железа, золота
или благоухающих цветов. Ваша цепь — работа днем и наслаждение
ночью. Пока вы были молоды, одно сменяло другое, но работа истощила
ваши силы, наслаждения истомили ваши ночи, да-да, вы сами говорили
мне это, вашим языком, всегда столь выразительным и образным! Вы
сами чувствуете, что лето жизни сменяется осенью. Вследствие как
излишества ночных удовольствий, так и усиленных дневных трудов вы
в момент истощения сил гораздо восприимчивее к поглощению испор-
ченного воздуха здесь, под этими большими деревьями, возле стоячих
вод!
— И вы полагаете, доктор, что я погибну от внутренней болезни?
Черт возьми, вы меня тревожите! Внутренние болезни долги и мучи-
тельны, лучше умереть от апоплексии или аневризма. Не можете мне
устроить это?
319
— Не просите!.. По-моему мнению, ваша внутренняя болезнь —
дело второстепенное. Главную роль у вас играет и будет играть сердце.
У людей вашего возраста болезни сердца весьма разнообразны и не
всегда приводят к внезапной смерти. Общего правила, любезный граф,
не существует. Но говорю вам не столько как медик, сколько как
философ, наблюдатель: острые болезни почти всегда следуют опреде-
ленным порядком; у детей поражается головной мозг, у юношей —
грудь, у людей среднего возраста — нижние внутренности живота, у
стариков — мозг или сердце, в зависимости от того, что больше стра-
дало — рассудок или душа. Когда наука раскроет все тайны, когда
против каждой болезни будет действенное лекарство, когда человек
станет умирать только от старости, — тогда лишь два органа будут у
него подвержены поражению: мозг и сердце. Но и тогда болезнь мозга
все-таки будет зависеть от болезни сердца!
— Вы даже не представляете, доктор, как вы меня заинтересовы-
ваете. Можно подумать, будто сердце мое чувствует, что вы именно о
нем говорите: послушайте, как бьется!
Мирабо взял руку Жильбера и приложил к своей груди.
— Видите, — отвечал Жильбер, — это лишь подтверждает то, что
я говорил. Чтобы орган, участвующий во всех ваших волнениях, не
страдал? Вы жили сердцем, сердцем и умрете. Нет ни одного нравст-
венного или физического поражения, которое не вызывало бы в чело-
веке усиленного биения сердца. Сердце изменяется, утомляется, у
старых людей происходит гипертрофия, то есть увеличение размеров
сердца; от этого и аневризм, то есть сжатие сердца, аневризм ведет к
разрыву сердца — это единственная скоропостижная смерть. Гипер-
трофия ведет к поражению спинного мозга, тут конец приходит неско-
ро. Но так как вместе с этим поражается и сознание, то боли не чувст-
вуют... Вы любили, были счастливы, страдали, знали мгновения вос-
торгов и часы отчаяния, вы, достигший неведомых другим побед и
потерпевший мучительные разочарования, вы, чье сердце сорок лет
пламенными потоками гонит кровь от центра к конечностям, кто це-
лыми днями думал, работал, говорил, писал, сражался, пил, смеялся и
целыми ночами любил, — вы хотите, чтобы ваше истощенное сердце
не изменило вам? Сердце как кошелек: сколь бы туго ни был наполнен,
но, если его постоянно опустошать, скоро истощится.
Теперь, показав вам дурную сторону дела, укажу и хорошую, —
продолжал лекцию Жильбер. — Не заставляйте ваше сердце работать
сверх сил, волноваться сильнее, чем можно вынести; не ставьте себя в
условия, которые производят расстройства в трех главных отправлени-
ях жизни: дыхании, кровообращении и пищеварении. И тогда прожи-
вете еще лет двадцать-тридцать. Если же вы стремитесь к самоубийст-
ву, то ничего нет легче ускорить свою смерть. Представьте себе, что вы
несетесь на бешеных лошадях; заставьте их идти шагом, и они в тече-
320
ние долгого времени совершат тот путь, который галопом проскакали
бы за час...
— Однако время идет, доктор,— прервал его Мирабо. — Отпра-
вимся в обратный путь. Я обо всем этом подумаю.
— Подумайте, — ответил доктор, следуя за графом, — а для нача-
ла послушайтесь медицинского предписания: не селитесь в этом замке.
В окрестностях Парижа вы найдете десять, двадцать, пятьдесят, с теми
же удобствами!
Быть может, Мирабо уступил бы голосу рассудка. Но в наступав-
ших сумерках сквозь цветочную завесу он заметил головку женщины,
которую мы уже видели, и женщина эта, как показалось Мирабо,
улыбнулась ему. Он не успел в этом убедиться, когда Жильбер по
нервному сотрясению руки, на которую опирался, понял, что с его
пациентом произошло что-то новое, и стал доискиваться причины.
Женская головка поспешно скрылась, только ветки роз, гелиотропы и
гвоздики слегка колыхались около окна.
— Что же вы не отвечаете, граф? — спросил Жильбер.
— Любезный доктор! Что я сказал королеве, прощаясь с ней, когда
она дала мне поцеловать свою руку? “Ваше величество, этим поцелуем
монархия спасена!” Я взял на себя обязательство, доктор, тем более
тяжелое, что меня оставляют без поддержки. Несмотря на это, я не
изменю данному слову. Не станем же презирать самоубийство, о кото-
ром вы говорили, быть может, такого рода самоубийство останется для
меня единственным средством с честью выпутаться изо всех этих хит-
росплетений.
На следующий день Мирабо купил замок Маре.
IV
Марсово поле
ы уже пробовали объяснить читателю, каким неразрывным
союзом становилась федеративная Франция и какое воздей-
ствие эта федерация оказывала на Европу.
Европа понимала, что настанет день, когда обширный феде-
ративный союз ее граждан соединится в многоликое братство.
Мирабо двинул вперед эту великую федерацию. На сомнения, выска-
занные королем, он отвечал, что спасение Франции как королевства
следует искать не в Париже, а в провинциях.
Из союза людей, собравшихся со всех концов Франции, происте-
кала та выгода, что король мог видеть весь свой народ, а народ мог
видеть короля. Когда народонаселение страны, представляемое тремя
сотнями тысяч депутатов от буржуазии, от армии, от других слоев
жителей, от каждого городка воскликнуло на Марсовом поле: “Да
здравствует нация!” — и взялось за руки на развалинах Бастилии, то
11 А. Дюма, т. 19
321
ослепленные или заинтересованные в ослеплении короля придворные
не думали более, что Париж, управляемый горстью интриганов, требу-
ет свободы, которой нисколько не желает остальная Франция, Мирабо
рассчитывал на здравый смысл короля и на дух роялизма, в эту пору
еще живой в сердцах французов. Он предсказывал, что это, прежде
небывалое, единение монарха с народом выльется в священный союз,
разорвать который не сможет никакая интрига.
Предложение федеративного союза было представлено мэром па-
рижской общины Национальному Собранию, и оно не могло далее
сопротивляться требованиям других городов.
Партии роялистов и якобинцев, на которые разделялась Палата,
были против чрезмерного стечения людей в Париж, вечный центр
волнений. Стечение это, говорили роялисты, может вызвать гигантское
“14 июля” уже не против Бастилии, а против всех сторонников монар-
хии. Якобинцы знали, что еще довольно сильное влияние на народные
массы имеет Людовик XVI, и боялись его сближения с народом; по
мнению якобинцев, слишком большой наплыв людей в столицу мог
изменить общественное мнение, усыпить недоверие и пробудить бы-
лую приверженность к монарху, роялизировать Францию.
Во всем государстве началось бурное движение, какого не было со
времен крестовых походов, с которыми это общее народное волнение
имело немало сходства. Средств противиться этому движению не было
никаких.
Национальное Собрание приняло все меры к тому, чтобы депута-
тов съехалось как можно меньше. Оно даже прибегнуло к хитрости,
чтобы с этими депутатами что-нибудь случилось, чтобы они опоздали
и приехали на другой день после назначенного срока. С таким намере-
нием бесконечно тянулись прения о числе депутатов.
Кроме того, было постановлено, что все депутаты будут путешест-
вовать за счет своих провинций, — тоже не без задней мысли: некото-
рые провинции были так бедны, что едва ли их депутаты на собранные
деньги могли проехать полдороги, а если бы и доехали до Парижа, то
им не на что было бы вернуться. Национальное Собрание упустило из
виду общий энтузиазм, то, что богатые дадут вдвое, за себя и за бедных,
и что гостеприимные парижане будут встречать депутатов с призывом:
“Французы, откройте двери вашим братьям, идущим со всех концов
Франции!” Ни одна дверь не осталась запертой перед депутатами. Не
было чужих, незнакомых — всюду одни французы, родные братья.
Идите к нам, скитальцы! Идите, защитники отечества, солдаты, моря-
ки! Войдите в наши жилища!
Тому, кто мог взглянуть на Францию из поднебесья, представи-
лось бы великолепное зрелище: триста тысяч граждан, шествующих к
Парижу, подобно лучам, которые собираются в фокусе.
Кто вел этих пилигримов свободы? Старики, бедные солдаты Се-
322
милетней войны, унтер-офицеры Фонтенуа, случайно выбившиеся в
офицеры, храбростью и преданностью заслужившие лейтенантские
или капитанские эполеты; живые развалины, испещренные и пробитые
пулями, потерявшие здоровье от вечной жизни на морских волнах.
Последние дни старикам приходилось делать перегоны в десять, в две-
надцать миль, чтобы вовремя поспеть в Париж.
И они поспели. В самом конце жизни они обрели силы молодости:
родина воодушевила их на это; одной рукой она манила их к себе,
другой показывала будущее их потомства.
Впереди всех летела Надежда.
Все пели одну и ту же песню, шли ли с севера или с юга, с востока
или с запада, из Эльзаса или из Бретани, из Прованса или из Норман-
дии. Кто выучил их этой песне с неуклюжими рифмами, напоминав-
шей древние гимны, с которыми отправлялись люди в крестовые похо-
ды по пустыням Малой Азии?
Эта песня была знаменитая “Са ира”, но не та, что пели в 1793 году.
1793 год привел все в беспорядок, смех превратил в слезы, пот — в
кровь.
Нет, эта Франция, шедшая в Париж принести свою клятву, не пела
слова угрозы, она не говорила:
Ах, это устроится, устроится, устроится,
На фонарь аристократов!
Ах, это устроится, устроится, устроится,
Аристократов повесим!
Ее песня не была песней смерти. Она была песней жизни, гимном
надежды, а не отчаяния. И пелась она на другой мотив, и слова ее были
другие:
Ах, это устроится, устроится, устроится
По евангельским заветам.
Ах, это устроится, устроится, устроится,
Все будет по закону.
Чтобы вместить и провинциалов, и парижан, понадобились гигант-
ские арены и амфитеатр для целого миллиона людей. Ареной избрали
Марсово поле, амфитеатром — высоты Пасси и Шайо. Поверхность
Марсова поля была совершенно ровная, а надо было превратить ее в
котловину: снять землю в середине и перебросать ее к краям поля,
чтобы поднять их. Городские власти наняли пятнадцать тысяч работ-
ников, из тех, которые вечно жалуются, что у них нет работы, а сами
ее и не ищут. Эти работники были посланы на поле с заступами,
кирками и лопатами, и им велено было в три недели превратить ровную
площадь в котловину, окруженную обширным земляным амфитеат-
ром. Вскоре оказалось, что к сроку они не справятся.
Это лишь усилило энтузиазм парижан. Все население города
принялось за дело, которое провалили несколько тысяч ленивых
323
бродяг. Едва пронесся слух, будто Марсово поле не будет готово к
14 июля, сто тысяч горожан показали, как надо работать. От этих ста
тысяч добровольных землекопов к мэру явились несколько делегатов,
и решено было, что парижское население будет работать ночью, дабы
не мешать наемным поденщикам, которым предоставлялось трудиться
днем.
В семь часов вечера пушечный выстрел возвестил, что дневная
работа окончена и должно начать ночную. Сразу же с четырех сто-
рон — от Грокалью, от Сены, от центра Парижа и от Гренеля — пова-
лил к Марсову полю народ с лопатами, тачками, заступами, кирками;
некоторые катили бочки с вином, иные несли гитары, скрипки, бараба-
ны, бубны. Мужчины и женщины, все возрасты, все сословия... Смеша-
лись мещане, солдаты, аббаты, монахи, красивые дамы, сестры мило-
сердия, рыночные торговки. И все работали: кто рыл землю, кто возил
тачку; дети факелами светили взрослым; играл импровизированный
оркестр.
Особым усердием отличались двое в мундирах национальной гвар-
дии. Старший из них, сильный коренастый мужчина с мрачным лицом,
не пел, а только произносил слова под музыку. Другой, лет двадца-
ти, — белокурые волосы, большие голубые глаза, белозубый — посто-
янно улыбался; крепко стоя на мощных длинных ногах, он поднимал
тяжести, легко ворочал тачки и тележки и все время пел.
Иногда он сбоку поглядывал на своего сотоварища, приветливо
подбадривал его, но тот угрюмо молчал. Тогда молодой подходил к
старшему со стаканом вина; тот отталкивал вино, и младший гвардеец
возвращался на свое место, пожимая плечами, и опять принимался
работать за десятерых. Они были новыми депутатами из какого-то
местечка близ Парижа. Узнав о работе, задуманной парижанами, оба
поспешили участвовать — и мрачный Бийо, и веселый Питу.
Что же происходило в Виллер-Котре после их отъезда с 5-го на 6
июля, в ту ночь, когда оба они трудились в Париже для общего блага?
v
Объясняется,
что сталось с Катрин, но неизвестно,
что с ней будет
Около одиннадцати часов вечера 5 июля доктор Райналь только
что лег в постель, как вдруг раздался стук в наружную дверь.
Доктор встал, спустился по лестнице. Ночной посетитель очень
торопился: он настойчиво продолжал стучать, пока врач не от-
пер дверь.
Райналь увидел слугу Изидора де Шарни, уже приходившего звать
доктора к господину.
324
— Опять вы за мной? — воскликнул медик. — Ваш господин снова
ранен? Что за место, где пули сыплются градом?
— Никто не ранен, я послан позвать вас не к нему, — ответил
слуга. — Но дело очень спешное. Оденьтесь, пожалуйста, господин
доктор, лошадь для вас есть.
Райналь был готов в пять минут. Слуга уже сидел на коне и
держал второго скакуна за узду. Доктор выехал со своего двора за
слугой, который от ворот повернул направо, а не налево, как в первый
раз.
— Мы не в Бурсоне едем? — спросил Райналь. Слуга не отвечал.
Они оставили Гарамонт слева, свернули в лес и скоро въехали в такую
чащу, что кони п{
ирались в ней с трудом.
Вдруг из-за деревьев показался человек.
— Это вы, доктор? — спросил он.
Райналь узнал Изидора.
— Я, виконт. Какого черта вы меня вызвали в эту глушь?
— Сейчас увидите: идемте, — ответил Изидор.
Доктор смекнул, в чем дело.
— Роженица? — спросил он.
Виконт схватил его руку:
— Вы угадали, доктор. Не выдайте, это тайна!
Райналь пожал плечами, как бы желая сказать: всякое бывает.
Изидор и доктор пошли по лесу. Чаща все сгущалась. Райналь
различил издали вершину скалы, у которой жил дядюшка Клуи.
— Мы идем к дяде Клуи? — спросил он.
— Не совсем, — ответил Изидор, — но там недалеко.
Обогнув скалу, де Шарни с доктором подошли к строению, связан-
ному с хижиной старого сторожа вроде пристройки. Все в округе дума-
ли, что дяде Клуи стало тесно в старой хижине и он захотел расширить
свое помещение.
Внутри пристройки стены были оклеены красивыми обоями, на
окнах висели того же цвета шелковые занавеси, в простенке стояло
прекрасное зеркало на роскошном туалетном столе. Диван, два кресла,
два стула и небольшой шкаф с книгами довершали убранство комнаты,
где на постели лежала Катрин. Доктор подошел к ней.
Узнав Райналя, Катрин закрыла руками лицо. Она плакала. Изи-
дор нагнулся к ней, позвал. Катрин бросилась ему на шею.
— Доктор, — сказал де Шарни, — вверяю вам жизнь этой женщи-
ны, которая, надеюсь, в один счастливый день станет моей женой.
— Ты добрый, Изидор! — воскликнула Катрин. — Но не говори
так. Не мне, крестьянской девушке, быть виконтессой де Шарни!
Спасибо за добрые слова. И будь спокоен, у меня достанет сил
выдержать многое. Я открываю лицо перед вами, доктор, и прошу
вашу руку.
325
Она протянула руку Райналю. Но в ладони врача рука ее дрогнула
от сильной боли, которую вдруг почувствовала Катрин.
Раййаль взглядом подал знак Изидору. Молодой человек опустил-
ся у постели на колени.
— Катрин, дитя мое, — произнес он, — мне бы следовало остаться
здесь, поддерживать и ободрять тебя, но, боюсь, я не вынесу этого...
Катрин обняла Изидора.
— Ступай, ступай, — сказала она, — с меня довольно и того, что
ты не можешь видеть мои страдания. Значит, любишь.
Де Шарни поцеловал Катрин в губы, пожал руку Райналю и вы-
шел.
Два часа скитался Изидор, подобно нигде не находящим покоя
Дантовым теням, которых преследуют демоны с раскаленным желе-
зом. Несколько раз он подходил к двери, за которой совершалось таин-
ство рождения, но едва слышал стоны Катрин, бежал от них и снова
бродил без цели, пока опять не возвращался к той же двери.
Наконец около полуночи Изидор услыхал, что Катрин нежным, но
очень слабым голосом зовет его по имени. Вмиг он был у двери, на этот
раз отпертой; на пороге стоял доктор с младенцем на руках.
Неделю спустя, в ночь с 13 на 14 июля, отворилась та же дверь, и
из нее вышли два человека, несшие на носилках женщину с ребенком.
Они направились к большой дороге вместе с молодым всадником, кото-
рый то и дело просил их быть осторожнее. На дороге их ожидал удобный
экипаж, запряженный тройкой. Спешившись, молодой человек бросил
поводья слуге, отдал ему несколько приказаний, а сам вслед за женщи-
ной с ребенком сел в карету. Она проехала Виллер-Котре и направилась
к Парижу.
Уезжавшие оставили Клуи: один — кошелек с золотом, другая —
письмо к Питу.
Райналь перед этим заявил, что ввиду скорого выздоровления Кат-
рин и крепкого сложения новорожденного мальчика поездка в Париж
в удобной карете не может быть им вредна.
Ребенок родился в отсутствие Бийо, который, впрочем, и не знал,
куда бежала его дочь, и в отсутствии Питу, который по невинности
души своей даже не подозревал, что Катрин была беременна.
Так иногда кажется, что Господь особенно бережет тех, которых
он покидает.
Когда карета въехала в Париж, Катрин выглянула из окна, но в то
же мгновение, вскрикнув, отшатнулась и спрятала лицо на груди Изи-
дора. Первые два человека, встреченные ею в Париже, были новые
депутаты — Бийо и Питу.
326
VI
14 июля 1790 года
Вечером 13 июля благодаря усилиям парижан работы на Марсовом
поле были закончены. Многие из добровольных землекопов но-
чевали тут же, на площади, чтобы заранее занять лучшие места.
Бийо же и Питу стояли на бульваре среди депутатов, и слу-
чаю было угодно, чтобы карета Катрин остановилась именно в этом
месте.
Линия депутатов простиралась от Бастилии до бульвара Бон Нувель:
дорогим гостям отвели лучшие места. Бескорыстие и патриотизм про-
являлись повсюду. Содержатели гостиниц снизили цены. Журна-
листы во главе с Лустало и Камилом Демуленом поклялись за-
быть мелочную вражду и работать на общую пользу; клятва эта, одна-
ко, не отразившись на содержании газет, осталась великолепной уто-
пией.
Национальное Собрание уничтожило наследственность дворян-
ского достоинства; это предложили Монморанси и Лафайет, против них
выступал Мори, сын деревенского мыловара. Далее Национальное Со-
брание боролось против злоупотреблений. После дела братьев Агас,
приговоренных к смертной казни за подделку векселей, оно постано-
вило, что гильотина не будет больше карать ни детей, ни родственников
преступника.
Вдень, когда Собрание уничтожало преемственность прав дворян-
ства и преемственность наказаний за преступление, в Париж прибыл
некто с берегов Рейна. Он явйлся в Собрание как “депутат от всего
человечества”. Это был прусский барон Жан-Батист Клоц, который
просил именовать его Анахарсис Клоц. С ним прибыли около двадцати
человек, все изгнанники различных государств. Иностранцы просили
во имя единственной законной власти, власти народной, отвести их
представителю место среди депутатов Национального Собрания Фран-
ции.
“Депутату от всего человечества” было отведено особое место.
Увы, и это не нашло отражения в печати и осталось величествен-
ной утопией.
С каждым днем все более чувствовалось влияние Мирабо. Благо-
даря этому бойцу монархия обретала сторонников не только в правой,
но даже и в левой партии. Национальное Собрание до того увлеклось,
что из государственного бюджета ассигновало двадцать четыре милли-
она франков королю и пенсию в четыре миллиона королеве.
Это было щедрое вознаграждение обоим за двести тысяч франков,
уплаченных ими в погашение долгов Мирабо, и за шесть тысяч ливров
жалованья, которые они ему положили в месяц.
Мирабо не ошибся и в общественном мнении. Депутаты отдален-
ных провинций, принятые Людовиком XVI, принесли с собой не только
327
увлечение Национальным Собранием, но и приверженность королю.
Они снимали шляпы перед мэром, крича: “Да здравствует нация!” —
становились на колени перед Людовиком и повергали к его ногам шпаги
с возгласами: — “Да здравствует король!”
Жаль, у короля было в душе так мало поэзии и так слабо развито
чувство рыцарства, что он остался безучастным к сердечным порывам
своих подданных.
Жаль, что королева была слишком горда и не сумела оценить их
по достоинству. К тому же у нее, бедной женщины, была собственная
тяжесть на сердце: отсутствие Оливье де Шарни. Почему он не возвра-
щался, почему так надолго остался у маркиза де Буйе?
Встретившись с Мирабо, королева вздумала ради развлечения
пококетничать с ним. Повергнувшись к ее ногам, Мирабо польстил и
королеве, и женщине. Однако что для женщины гений? Королева в
знаменитом ораторе видела прежде всего мужчину, тучного рябого
мужчину с толстой шеей, красными глазами и болезненным цветом
лица. Мог ли он сравниться с де Шарни? Тот был молод, изящен,
прекрасен, в своем блестящем мундире так похож на героя, тогда как
Мирабо, когда не был воодушевлен, походил на переодетого священ-
ника. Королева глубоко вздохнула. У нее прорывались рыдания,
когда она мысленно звала: “Шарни!..” Что в такие минуты был для
нее народ, припавший к ее ногам? Что было для нее это море поддан-
ных, приливавшее с четырех сторон к ступеням трона и разбивавше-
еся о них с криками: “Да здравствует король, да здравствует коро-
лева!”
Если бы знакомый голос шепнул ей: “Мария, я не изменился!
Антуанетта, я люблю тебя!” — один этот голос скорее клятв всех под-
данных согнал бы облако с ее чела, успокоил бы ее сердце...
Наконец настало 14 июля. Правда, природа будто не знала, что
должна озарить величественное зрелище: небо было облачно, шел
дождь, дул холодный ветер. Депутаты и национальные гвардейцы с
пяти часов утра, голодные и промокшие до костей, толпились на буль-
варах, но все время смеялись и пели. Парижане стали спускать из окон
на бульвар и на улицы, по которым проходили депутаты, хлеб, окорока
и бутылки вина на веревках.
На Марсовом поле, на искусственных возвышениях из дерна, раз-
местились полтораста тысяч человек; еще полтораста тысяч составляли
толпу, которая все прибывала. Все в тот день были уверены, что пой-
мали и крепко держат легкокрылую богиню свободы.
Посреди Марсова поля возвышался алтарь отечества, к которому
вели четыре лестницы. На алтаре стоял обелиск, на каждом его нижнем
углу в огромных курильницах дымился фимиам; надписи на четырех
сторонах обелиска гласили, что народ французский свободен и призы-
вает другие народы тоже освободиться.
328
Великая радость отцов наших! Отголосок твой достиг и до нас!
Между тем небо 14 июля мрачными тучами, шквалами ветра и ливнем
предвещали будущие 1793, 1814, 1815 годы.
Перед военной школой были выстроены крытые галереи, предназ-
наченные для королевской фамилии. Над ними развевались трехцвет-
ные знамена. Два одинаковых трона в трех шагах один от другого были
приготовлены королю и президенту Национального Собрания. Король
на этот день был назначен шефом Французской национальной гвардии,
но он передал свой титул Лафайету, таким образом возглавившему
шестимиллионное войско. Карьера его достигла апогея, но и ей пред-
стояло рассеяться как пар.
Через три триумфальные арки входили в обширный цирк париж-
ские депутаты, представители общинного управления, депутаты На-
ционального Собрания, армии и Национальной гвардии.
Президент Национального Собрания и король одновременно сели
в свои кресла, королева заняла свое место в галерее.
Мария-Антуанетта кого-то тщетно искала взглядом. Она спросила
о де Шарни. Никто нс знал, где он находится. А если бы и нашелся
осведомленный и сказал бы, что Изидор де Шарни везет свою любов-
ницу-крестьяночку в домик, выстроенный на откосе горы Бельвю, ко-
ролеве только и осталось бы с сожалением покачать головой.
Мирабо уловил один из ее взглядов и не мог удержаться, чтобы не
сказать вслух:
— О чем же она думает, чародейка?
Она думала о де Шарни. Об Оливье де Шарни.
О нем думала она при бое пятисот барабанов, при звуках двух
тысяч инструментов, под громкие выкрики: “Да здравствует король!
Да здравствует закон! Да здравствует нация!”
Вдруг настало торжественное молчание.
К алтарю приближались двести священников в белых одеждах.
Впереди шел Талейран, епископ Отенский, принимавший присяги. Он
вошел по ступеням на возвышение, священники разместились у четы-
рех углов алтаря, началась обедня.
Обедня, которую служил епископ Отенский... Еще и это можно
причислить к дурным предзнаменованиям.
Буря усилилась; казалось, само небо протестует против фальши-
вого пастыря церкви, проц
анировавшего богослужение и обнажавшего
перед Господом голову, впоследствии оскверненную столькими клят-
вопреступлениями.. .
Хоругви и трехцветные знамена департаментов придвинулись к
алтарю отечества и окружили его развевающимся поясом.
Завершив обедню, Талейран спустился на несколько ступеней,
благословил национальное знамя, хоругви восьмидесяти трех департа-
ментов, началась церемония присяги.
329
Первым присягнул Лафайет от имени национальной гвардии всего
королевства.
Вторым присягнул президент Национального Собрания от имени
Франции.
Король присягал третьим за самого себя.
Лафайет сошел с лошади, пересек пространство, отделявшее его от
алтаря, поднялся на ступени, вынул из ножен шпагу и, прикоснувшись
ею к Евангелию, твердым голосом произнес:
— Клянемся в вечной верности нации, закону и королю, клянем-
ся всеми нашими силами поддерживать конституцию, установленную
Национальным Собранием и принятую королем, охранять сообразно
с законами безопасность лиц и их собственность, движение хлебной
торговли и съестных припасов внутри государства, взимание обще-
ственных сборов, в какой бы форме они ни были; клянемся быть
навсегда связанными неразрывными узами братства со всеми фран-
цузами.
Сто пушек грянули разом, подавая сигнал соседним департамен-
там.
Все укрепленные города Франции ответили на этот залп тем
страшным громом, изобретенным человеком, который силою своих
опустошений едва ли не превзошел гром небесный.
На ступени поднялся президент Национального Собрания и про-
изнес:
— Клянемся в вечной верности нации, закону и королю, клянемся
всеми нашими силами поддерживать конституцию, установленную
Национальным Собранием и принятую королем.
Снова блеснул пламень, раздался громовой грохот, на который
отозвалось эхо во всех концах Франции.
Наступила очередь короля.
Он встал.
Слушайте, каким голосом присягает народу тот, который, произ-
нося клятву, в душе уже ей изменил!
Но облако разрывается, показывается солнце! Это глас Божий! Бог
видит тебя, король!
— Я, король Франции, — сказал Людовик XVI, — клянусь всю
власть, вверенную мне государственным конституционным актом,
употребить на сохранение конституции, установленной Националь-
ным Собранием и принятой мной!
Искренняя или ложная была принята королем присяга, она вызва-
ла тот же огонь и тот же грохот.
330
VII
“Здесь танцуют”
Толпу охватила безмерная радость.
Мирабо на минуту забыл о королеве; Бийо на минуту забыл о
Катрин.
Король удалился.
Депутаты Национального Собрания отправились в зал заседания в том
же порядке, в каком прибыли на Марсово поле.
История революции, написанная двумя друзьями свободы, гово-
рит, что новое знамя, врученное армии Парижем, было поднято над
Национальным Собранием в знак того, что войско отныне должно
подчиняться двум властям, без согласия которых оно не имело права
развернуть это знамя на поле битвы. Шапелье, который предложил
такой порядок, не предвидел ли он 27 июля, 24 февраля и 2 декабря?
v Утром был праздник на Марсовом поле, вечером — в разрушенной
Бастилии. На уцелевших основаниях бывших восьми башен крепости
были посажены восемьдесят три дерева, по числу департаментов. Све-
тящиеся нити перебегали от дерева к дереву, а посередине высилась
мачта с развевающимся знаменем, на котором было вышито слово
свобода. В вырытую между деревьями могилу были брошены оковы,
цепи, решетки Бастилии, тут же лежал и знаменитый барельеф стен-
ных часов, изображавший скованных и связанных узников. Когда лю-
ди, привлеченные зазвучавшей музыкой, вошли во внутренний двор
Бастилии, взорам их представилась ярко освещенная зала, на дверях
которой было написано:
“Здесь танцуют"
После парада, длившегося целый день, за одним из тысяч столов,
расставленных вокруг Бастилии, сидели два человека и ужинали. Пе-
ред ними стояли две бутылки вина, лежала огромная колбаса и четыре
фунта хлеба.
— Клянусь, — сказал младший, — клянусь, что славно есть, когда
голоден, и пить, когда мучит жажда! А вы, дядя Бийо, верно, не чувст-
вуете ни жажды, ни голода?
— Я ел и пил, — отвечал Бийо, — и жажду только одного... А чего
именно, я скажу тебе это, Питу, когда наступит время садиться за стол.
Питу не понял, почему, невзирая на усталость и голод, Бийо почти
ничего не ел. С отъезда из Виллер-Котре в Париж в продолжение пяти
дней, а также пяти ночей работы на Марсовом поле Бийо и ел, и пил
очень мало.
Питу полагал, что всякий волен есть сколько хочет. К тому же, чем
меньше ел Бийо, тем больше доставалось Питу.
В компании Анж любил поговорить. Он заметил, что разговор
помогает пищеварению. Когда Питу ел один, то обыкновенно пел, если
только не был чем-нибудь огорчен.
331
В данный момент у него не было причины печалиться; напротив, с
некоторого времени жизнь в Гарамонте стала приятна. Питу любил,
вернее, боготворил Катрин в полном смысле этого слова. Боготворил,
как итальянец или испанец боготворит мадонну, смотрит на нее, пре-
клоняет колени, молится...
Что делал Питу? Едва наступала ночь, он отправлялся к дяде Клуи,
смотрел на Катрин, преклонял пред ней колени, молился ей. Катрин из
благодарности за услуги позволяла ему это поклонение. Но взоры ее
простирались дальше и выше.
Только когда Питу относил на почту письмо Катрин к Изидору или
приносил письмо от Изидора, в душе его щ
у ждалась легкая ревность.
Во всяком случае, это положение было многим лучше того, когда
по возвращении его из Парижа Катрин, увидев в нем демагога и врага
аристократов, выгнала его с фермы, сказав, что для него у нее нет
работы.
Питу не знал о беременности Катрин и думал, что такая жизнь
будет всегда. Он оставил Гарамонт с большим сожалением, только по
необходимости, чтобы показать подчиненным пример усердия. Про-
стившись с Катрин, он поручил ее попечению дяди Клуи и обещал
возвратиться как можно скорее.
Повидав доктора Жильбера, Анж отчитался в двадцати пяти луи-
дорах и передал благодарность тридцати трех национальных гвардей-
цев. Доктор Жильбер вручил ему еще двадцать пять луидоров на соб-
ственные нужды Питу. И тот принял деньги по простоте души, не
рассуждая. Жильбер был для него вроде Бога, а когда Бог ниспосылал
на Питу дождь или солнце, ему не приходило в голову защищаться
зонтиком от даров Всевышнего.
— Любезный Питу, — сказал доктор Жильбер, — мне надо пере-
говорить с Бийо. Не навестишь ли ты Себастьяна, пока мы потолкуем?
— О, с удовольствием! — ответил Питу. — Мне давно хотелось его
видеть!
Жильбер тут же написал письмо сыну и вручил Питу со словами:
— Возьми карету. Вероятно, получив мою записку, Себастьян дол-
жен будет нанести один визит. Ты проводишь его, Питу, и подождешь
в карете, не правда ли? Быть может тебе придется ждать час или более,
но ты ведь не будешь скучать, зная, что делаешь мне одолжение.
— О, будьте спокойны! — ответил Питу. — Я никогда не скучаю,
господин Жильбер. Проездом я заверну в булочную, куплю себе хлеба
и, ожидая Себастьяна в карете, займусь. Когда ешь, не скучаешь.
— Хорошее средство,— заметил Жильбер, улыбнувшись, — толь-
ко я посоветую тебе ради гигиены не есть всухомятку, а запить чем-ни-
будь.
— В таком случае,— решил Питу,— кроме хлеба я куплю свиного
сала и бутылку вина.
332
— Браво! — воскликнул Жильбер.
Питу нашел Себастьяна в саду, приподнял его в своих объятиях,
поцеловал и, поставив на землю, передал письмо от отца.
— Питу, — сказал Себастьян, прочитав письмо, — не говорил ли
мой отец, чтобы ты проводил меня в одно место?
— Говорил. Остается предупредить аббата Берардье, что ты едешь.
Карета у ворот.
— Чтобы не терять времени, мой милый Питу, потрудись передать
все это аббату, а я пока оденусь и нагоню тебя во дворе.
Свидание с аббатом Берардье польстило Питу. Анж объявил абба-
ту, что он — тот самый бедный крестьянский мальчик, который год
назад, в день взятия Бастилии, явился в каске и с саблей, но почти без
штанов и своим оружием и недостатком приличной одежды смутил всю
коллегию. Теперь он предстал в треугольной шляпе, синем мундире с
белыми отворотами, в капитанских эполетах, уверенным, неторопли-
вым; теперь он был депутатом и имел право на внимание и почет. Аббат
Берардье и отнесся к нему почтительно.
Спустился из своей комнаты во двор Себастьян. Уже не ребенок,
а шестнадцатилетний юноша с прекрасными каштановыми волосами
и лучистыми голубыми глазами.
— Скажи вознице, куда ехать, я не знаю, — сказал Питу.
— Не беспокойся. — Себастьян обратился к кучеру: — Улица Кок-
Герон, номер девять — первые ворота с улицы Кокильер.
Адрес этот ничего не объяснил Питу.
— Послушай, Анж, —- сказал Себастьян, — если особа, к которой
я еду, дома, то, быть может, я пробуду у нее больше часа.
— И пробудь, — смеясь, ответил Питу, — все предусмотрено... Эй,
остановись!
Карета остановилась перед булочной. Питу купил два фунта хле-
ба. Затем он велел остановиться перед винным погребом и купил бу-
тылку вина. В третий раз экипаж останавливался перед колбасной, где
была куплена ветчина. Дальше карета без остановки катилась до ули-
цы Кок-Герон.
По мере приближения к цели поездки Себастьян все больше вол-
новался. У дома номер 9 на улице Кок-Герон он спросил привратника,
дома ли графиня де Шарни, и, прежде чем тот ответил, поспешил к
павильону.
А Питу едва успел ножом отрезать сала, откупорил вино, откусил
хлеба, как дверца кареты отворилась и привратник обратился к нему
со следующей речью:
— Графиня де Шарни просит капитана Питу оказать ей честь
пожаловать к ней в апартаменты, а не ждать месье Себастьяна в карете.
Питу со вздохом проглотил кусок хлеба, завернул в бумажку сало,
поставил в угол кареты бутылку и последовал за привратником. Когда
333
же его встретила красивая дама и подала руку, он совершенно расте-
рялся.
— Я хотела поблагодарить вас лично за нежданную радость, кото-
рую вы мне доставили, привезя Себастьяна, — сказала она.
Питу смотрел на нее, что-то бормоча, но протянутой руки не
коснулся.
— Да бери же ты руку, Питу, и поцелуй ее! — сказал Себастьян. —
Это моя мать!
— Твоя мать? — ахнул Питу.
— Да, это мой сын, — подтвердила Андрея, сияя от гордости
и счастья. — Вы привезли мне его после девятимесячной разлуки.
Я видела его только раз, но надеюсь, что вы еще не раз его ко мне
привезете. Поэтому я не хочу ничего от вас скрывать, хотя бы
раскрытая тайна и погубила меня.
Когда обращались к сердцу или совести Питу, он мгновенно избав-
лялся от робости.
— О, сударыня! — воскликнул Анж, целуя руку графини. — Будь-
те спокойны, ваша тайна останется здесь! — И он с достоинством при-
ложил руку к сердцу.
— Теперь, — продолжала графиня, — так как сын сказал, что
вы еще не завтракали, прошу в столовую. Пока я поговорю с Себа-
стьяном, вам подадут завтрак и вы вознаградите себя за потерянное
время. Я увожу с собой Себастьяна; не правда ли, вы позволите матери
побыть с сыном?
И кивнув Питу так ласково, как она не удостаивала ни одного
самого блестящего придворного Людовика XVI, графиня увлекла Се-
бастьяна к себе в спальню, оставив Питу в столовой, пораженного всем
тем, что он только что видел и слышал.
Однако мы не смеем утверждать, что Питу не пожалел о своем
свином сале, двух фунтах хлеба и — вина.
Когда гарамонтский командир, съев две котлетки, принялся за
курицу, в столовую вошел молодой человек. Оба одновременно узнали
друг друга и воскликнули;
— Виконт де Шарни!
— Анж Питу!
Питу поднялся; сердце его сильно забилось, все пережитое сразу
вспомнилось. Изидору же Питу не напоминал ничего, кроме услуг,
оказанных им Катрин. Он не знал о глубокой привязанности Питу к
Катрин и даже не предполагал, что Питу способен на такую привязан-
ность, на самопожертвование и преданность. Несмотря на мундир и
эполеты капитана, Изидор по привычке видел в нем только парня,
работавшего на ферме Бийо.
— А, это вы, Питу, — сказал Изидор. — Очень рад, что могу по-
благодарить вас за все услуги, которые вы нам оказали.
334
ПИТУ СМОТРЕЛ НА НЕЕ,
НО ПРОТЯНУТОЙ РУКИ НЕ КОСНУЛСЯ
— Господин виконт, — возразил Анж, — я старался для одной
мадемуазель Катрин.
— Да, до той минуты, пока не узнали, что я люблю ее. С этого
времени ваши одолжения столько же касались меня. Должен поблаго-
дарить вас за доставку писем и за постройку хижины близ домика
лесничего. Конечно, вы при этом поиздержались...
Младший де Шарни опустил руку в карман. Но Питу остановил '
его.
— Виконт, —- сказал он с достоинством, — я готов угождать всяко-
му по мере возможности, но никогда за деньги! Повторяю, я делал это
все для мадемуазель Катрин. Мадемуазель Катрин мне друг; и если
мадемуазель Катрин считает, что она у меня в долгу, то мы с ней и
сочтемся. Но вы, виконт, ничем мне не обязаны и не должны благода-
рить.
Тон, которым это было сказано, поразил Изидора. Тут только и
заметил он мундир и капитанские эполеты.
— Напротив, господин Питу, — возразил виконт, — я многим вам
обязан и считаю долгом поблагодарить вас, пожать вашу руку.
В ответе Изидора и в жесте, его сопровождавшем, было столько
благородства, что Питу, побежденный, кончиками пальцев коснулся
пальцев Изидора.
В дверях зала показалась графиня де Шарни.
— Вы желали меня видеть, виконт? — спросила она.
Изидор поклонился Питу и по приглашению графини прошел в
гостиную. Он хотел затворить дверь, чтобы остаться наедине с графи-
ней, но Андрея придержала дверь, оставила ее полуоткрытой. Она
хотела, чтобы их слышал Питу.
Анж заметил, что и другая дверь, ведшая в спальню графини, не
притворена: Себастьян тоже мог слышать разговор графини и Изидора.
— Графиня, — начал Изидор, — вчера я получил известия от бра-
та. Он поручил мне, так же как делал это и в других письмах, напом-
нить вам о нем. Он еще не знает срока своего возвращения и говорит,
что был бы счастлив, если бы вы передали мне к нему письмо или просто
поручили передать ему привет.
— Я до сих пор не ответила на письмо графа, •— ответила Анд-
рея, •— потому что не знала, где он находится. Охотно воспользуюсь
вашим посредничеством, чтобы засвидетельствовать ему свою предан-
ность. Если вы беретесь передать мое письмо графу, то завтра оно будет
готово.
— Напишите, графиня; только вместо того, чтобы взять письмо
завтра, я приду за ним дней через пять-шесть; я должен совершить
небольшое путешествие, крайне необходимое, и не могу определить,
сколько оно продлится. Но как только возвращусь, явлюсь к вам за
поручениями.
336
Изидор поклонился. Графиня вернула ему поклон и, должно
быть, указала другой выход, так как он не прошел вторично через
столовую, где Питу, съев курицу вслед за котлетами, принялся за
варенье. Сосуд с вареньем был уже чист, как стакан, из которого Питу
допил последние капли бордоского вина, когда в зале показались
графиня и Себастьян.
Трудно было узнать строгую де Таверне, или графиню де Шарни,
в молодой матери, опиравшейся на руку сына; взор ее сиял радостью,
обычно бледные щеки разрумянились, к удивлению самой Андреи. Она
еще раз поцеловала Себастьяна и передала его Питу, сжав в своих
нежных ручках, словно изваянных из согретого мрамора, руку честно-
го капитана.
Жильбер сознательно не спешил с этим свиданием. Он понимал,
что если сам повезет Себастьяна к Андрее, то его, отца, присутствие
лишит ее удовольствия видеть сына. А если бы юношу привез кто-ни-
будь другой, кроме Питу, этого доброго сердца, невинной души, то этот
другой проник бы в тайну, которая не принадлежала одному Жильберу.
Питу простился с графиней, не задав ни одного вопроса, не бросив
ни одного любопытного взора вокруг себя. Они с Себастьяном сели в
карету, где Анж нашел в целости и сохранности свой хлеб, свиное сало,
завернутое в бумажку, и в углу бутылку вина.
Вечером на Марсовом поле Питу встретил Майара, который узнал
и похвалил его, встретил и других героев штурма Бастилии; без малей-
шей зависти заметил у каждого из них в петлице медаль, на которую и
он, и Бийо имели равные с ними права, но которой ни он, ни Бийо не
получили.
Четырнадцатого июля Питу с утра отправился вместе с Бийо к
воротам Сен-Дени. Проходя по улицам, он от трех спущенных из окон
веревок отцепил хлеб, окорок и бутылку вина. Видел короля, видел
Лафайета, слышал слова присяги, пушечные выстрелы, трубные зву-
ки, раздавшиеся в ту минуту, когда Лафайет на белом коне проезжал
между воинскими рядами. К великой радости Питу, Лафайет узнал его
и подал ему руку, как подавал ее и тысячам других в этот день. Затем
Питу смотрел иллюминацию, фейерверк; прошелся по бульварам, что-
бы не пропустить ни одного зрелища этого дня; вместо того чтобы идти
спать, не знавший усталости Питу пошел к Бастилии, и там они с Бийо
уселись за столом под деревом...
Питу не знал, что поездка, о которой младший де Шарни говорил
графине, была в Виллер-Котре; что неделю назад Катрин родила сына,
что она ночью с ребенком и Изидором покинула хижину лесника и
уехала в Париж. Что первые знакомые лица, которые ей встретились в
Париже, были он и Бийо и что она, завидя их, испуганно спрятала лицо
на груди Изидора. Ничего этого Питу не знал и потому был вполне
доволен прожитым днем.
337
Рукопожатие Лафайета, встречи с друзьями на Марсовом поле —
все это было приятно. Во время ужина только постоянно грустивший
Бийо мог опечалить своего младшего друга.
VIII
Свидание
А что, дядя Бийо, — начал он после некоторого молчания,
запасшись словами, как стрелок запасается патронами. —
Кто бы мог представить ровно год и два дня назад, когда
мадемуазель Катрин дала мне луидор и разрезала ножом
веревки, которыми связаны были мои руки, — взгляните, вот этим
самым ножом, — кто бы мог подумать, что за год столько всего слу-
чится!
— Никто, — ответил Бийо. Фермер странно посмотрел на Анжа,
когда тот произнес имя Катрин.
Видя, что Бийо опять молчит, Питу выстрелил новым зарядом
слов:
— И кто бы подумал, дядя Бийо, что мы возьмем Бастилию, когда
вы скакали за мной по Эрменонвильской долине и едва не загнали Каде
и меня? Помните, как мы прибыли в Париж, где горели заставы и нас
пощипали королевские войска? А что, дядя Бийо, кто бы подумал , когда
мы брали Бастилию, что день в день через год я буду капитаном, что
мы будем ужинать — в особенности я — именно на том месте, где
стояла старая Бастилия?
— Никто, — отозвался Бийо мрачнее прежнего.
Питу убедился, что втянуть фермера в разговор невозможно. Он
утешился мыслью, что молчаливость собеседника не лишает его права
говорить одному.
— Да, — продолжал он, — ровно год прошел с тех пор, как мы
вошли в ратушу, и вы взяли господина Флесселя... (бедный господин
Флессель!) вы взяли мсье Флесселя за шиворот и заставили выдать
порох и написать записку коменданту Делоне. А после раздачи пороха
Марат отправился в Дом Инвалидов, а мы — в Бастилию, где нашли
Гоншона, народного Мирабо, как его называют... Что сталось с Гоншо-
ном, дядя Бийо? Вы знаете, что с ним сталось?
Бийо покачал головой.
— Делоне, бедный Делоне!.. — философствовал Питу. — Как сей-
час вижу его, в светло-сером кафтане, треугольной шляпе, красной
ленте, с тростью, из которой выдвигалась шпага... Делоне, помните,
заставил вас осмотреть Бастилию — стены толщиной в тридцать футов
в основании и пятнадцать футов у вершины! А как спокойно вы сказа-
ли: “Друзья! Возьмем Бастилию!” Будто речь шла о том, чтобы взоб-
раться на сеновал, на голубятню или на ветряную мельницу. И мы
338
взяли Бастилию, а сегодня сидим на том месте, где она стояла, едим
колбасу и пьем бургундское на том самом клочке земли, где находилась
башня “третья бертодьера”, в которой сидел доктор Жильбер. Как
вспомнишь обо всем этом шуме, воплях и криках... Кстати о шуме! —
перебил себя Питу. — Что это народ расшумелся? Право, дядя Бийо,
что-нибудь случилось. Все бегут куда-то; пойдем и мы!
Питу заставил Бийо подняться, взял его под руку, и оба отправи-
лись в ту сторону, откуда слышался шум.
Шум этот вызвало появление человека, который обладал редким
даром всюду производить сильное впечатление. Раздавались крики:
“Да здравствует Мирабо!” И восклицали это люди, не меняющие своих
убеждений.
Мирабо под руку с дамой пришел посмотреть на бывшую Басти-
лию. Всякий другой побоялся бы толпы, но Мирабо, вся жизнь которого
была одной продолжительной бурей, только при громе и молнии чув-
ствовал себя в своей стихии; он шел сквозь толпу, спокойно улыбаясь,
высоко подняв голову и ведя с собой женщину, которую явно пугала его
популярность.
— А вот и граф Мирабо! — сказал Питу. — Мирабо-дворянин.
Помните, дядя Бийо, почти на этом самом месте мы встретили Гоншо-
на, народного Мирабо, и я еще сказал вам: “Не знаю, каков Мирабо-
дворянин, но этого “народного Мирабо” я красивым не нахожу”. Се-
годня я вижу , что как тот, так и другой очень нехороши собой. И все
же великому человеку надо воздать должное.
Питу влез на стол, надел свою треуголку на шпагу и прокричал:
— Да здравствует граф Мирабо!
Бийо не выразил ни симпатии, ни антипатии. Скрестив руки на
груди, фермер мрачно произнес:
— Говорят, он изменил народу.
— Ба, то же самое говорили и о великих людях древности от Ари-
стида до Цицерона, — возразил Питу и снова крикнул:
— Да здравствует Мирабо!
Великий оратор удалялся, толпа валила за ним, повторяя: “Да
здравствует Мирабо!” Питу спрыгнул со стола.
— Очень рад был видеть Мирабо, — сказал он. — Теперь, дядя
Бийо, можем докончить нашу бутылку и ветчину.
Вдруг к их столу, придвинув третий стул, подсел какой-то человек.
Хотя это и был день братства, однако Питу незнакомец показался
тпп
ком фамильярным, да и смотрел на них с Бийо вроде как насме-
хаясь.
Но прежде чем кто-либо из них успел сказать слово, незнакомец
сделал знак рукой. Бийо ответил таким же жестом.
— Вы не знаете меня, братья, а я знаю вас, — заявил незнако-
мец. — Ты, молодой человек, капитан Питу. А это — фермер Бийо.
339
Кстати, отчего так мрачен Бийо? Не оттого ли, что ему, герою Басти-
лии, в которую он вошел первым, не дали медаль четырнадцатого
июля? Не воздали сегодня те почести, которые воздали Элли, Гюлену
и Майару?
Бийо презрительно усмехнулся:
— Если бы ты знал меня, брат, то должен был понять, что из-за
таких пустяков я тосковать не буду.
— Стало быть, тебя огорчает, что после пятого и шестого октября
ты нашел свои житницы пустыми, поля невозделанными?
— Я не беден, — ответил фермер, — потеря одной жатвы для меня
ничего не значит.
— Ну, тогда, — продолжал незнакомец, — ты горюешь из-за до-
чери, Катрин?
— Ни слова о ней! — воскликнул фермер, схватив незнакомца за
руку.
— Почему же ни слова? — возразил тот. — Быть может, я говорю
об этом, чтобы помочь тебе отомстить?
—- Другое дело, — сказал Бийо. Он был страшно бледен, но улы-
бался.
— Какого мщения ты желаешь, Бийо? Такого, как тогда, когда
хотел застрелить одного человека? Или хочешь покарать всех аристок-
ратов?
— Всех! — ответил Бийо. — Преступление одного — преступле-
ние всей касты. Доктор Жильбер, с которым я поделился своим горем,
сказал: “Бедный Бийо, это случалось уже тысячи раз. Что бы стали
делать молодые аристократы, если бы не совращали девушек из народа,
а старые не объедали короля?”
— А, вот как сказал Жильбер!
— Вы его знаете?
— Я знаю всех, — ответил незнакомец. — Знаю виконта Изидора
де Шарни, владельца Бурсоне; знаю Катрин.
— Я уже раз сказал тебе, брат: не произноси ее имя!
— Почему же?
— Потому что Катрин умерла.
— Да нет же, дядя Бийо, — воскликнул Питу, — она жива, потому
что...
Наверно, он хотел сказать: “Потому что я знаю, где она, и вижу ее
каждый день”. Но Бийо повторил тоном, не допускающим возражений:
— Умерла!
Питу наклонил голову. Он понял: Катрин для отца умерла.
— Ах, — сказал незнакомец, — был бы я Диоген, потушил бы
сейчас свой фонарь; кажется, я нашел человека! — Поднявшись со
своего места, он подал руку Бийо. — Пойдем походим со мной, брат,
пока этот честный малый доканчивает свой ужин.
340
— Пойдем, — согласился Бийо. — Я начинаю смекать, зачем ты
пришел ко мне.
— Только недолго, дядя Бийо, — попросил Питу. — У меня оста-
лось всего полстакана, один кусочек ветчины и ломтик хлеба.
— Ладно, Питу, — сказал незнакомец, — твой аппетит известен.
Тебе подадут что-нибудь для поддержания твоего аппетита.
Когда незнакомец и Бийо скрылись за стеной зелени, вторая вет-
чина, второй хлеб и третья бутылка вина появились на столе перед
Питу, который сразу принялся за принесенные яства.
Наконец вернулся Бийо и молча сел напротив Питу. Лицо фермера
прояснилось.
— Ну что? — спросил Питу. — Что нового, дядя Бийо?
— То, что завтра ты едешь домой один.
— А вы?
— Я? — решительно произнес Бийо. — Я остаюсь!
IX
Масонская ложа на улице Платриер
Прошло восемь дней. Последуйте за мной, читатель, на улицу
Платриер к фонтану, у которого в детстве Жильбер, приемыш
и воспитанник Руссо, получил свой скромный завтрак.
-&L Фермер Бийо идет по улице Сент-Оноре мимо Пале-Рояля,
которому вернувшийся из ссылки герцог Орлеанский уже возвратил
прежнее великолепие, заворачивает влево на улицу Гренель и выходит
на улицу Платриер. Дойдя до фонтана, он останавливается, словно не
зная, куда идти дальше.
В конце улицы Платриер народ столпился вокруг музыкантов,
один из которых распевал политические куплеты. Одна из его песенок
называлась “Манеж” и особенно потешала толпу. Весь цвет Нацио-
нального Собрания, заседавшего в здании Манежа, уподоблялся в ней
лошадиным мастям: белой, караковой, рыжей, гнедой. И деятели На-
ционального Собрания были названы по-лошадиному: Мирабо полу-
чил кличку Живчик, граф Клермон-Пьоннер — Угрюмый, аббат Ма-
ри — Норовистый, Туре — Молниеносец, Гайи — Счастливчик...
Пройдя сквозь толпу, Бийо нашел маленькую дверь, на которой
стояли три заглавные буквы: L, Р, Д, написанные красным мелом.
Войдя в эту дверь, попадаешь будто бы в погреб. Спускаешься по
ступенькам, входишь в темный коридор.
В глубине коридора мерцал слабый свет. Там сидел человек
с газетами. Услышав шаги, этот человек встал и приложил палец
к груди. Бийо тоже поднял палец и приложил его ко рту.
Страж толкнул потайную дверь, скрытую в правой стене коридора,
и Бийо увидел узкую, крутую лестницу. Фермер насчитал семнадцать
341
ступеней и вступил в просторный круглый зал. В нем находилось около
пятидесяти человек.
На стенах были изображены алые и белые звезды, циркули, ниве-
лиры и треугольники. Единственная лампа спускалась с потолка. Ее
света было недостаточно, чтобы осветить все подземелье, так что со-
всем нельзя было разглядеть тех присутствовавших, которые, не желая
быть узнанными, держались в стороне. Для ораторов был приготовлен
помост, где стояли трибуна и стул.
За несколько минут зал наполнился так, что в нем больше не
осталось места. Собрались люди всех званий и сословий. На каждом под
плащом был надет либо кожаный масонский передник, либо иллюми-
натский шарф. На некоторых было то и другое, и это означало, что член
ложи приобщен к великой тайне.
Впрочем, только на троих присутствовавших не было шарфа: на
Бийо, на молодом человеке лет двадцати и еще на одном мужчине, лет
сорока с небольшим.
Дверь в стене отворилась, вошел президент ложи. На нем были
знаки Великого Востока и Великого Копта. Бийо невольно вскрикнул:
президентом оказался незнакомец, заговоривший с ним у руин Басти-
лии.
Президент медленно поднялся на возвышение и обратился к собра-
нию:
— Братья! Сегодня нам предстоит принять в общество трех новых
членов. И я должен отдать вам отчет в своих действиях с того дня, как
стал президентом. Обязанности, возложенные на меня, становятся все
труднее, и, лишь получив от вас советы, я могу следовать во мраке по
своей стезе... Теперь же оставьте на время этот зал, братья, и пусть
мастера ордена приступят к принятию новых оглашенных. Когда три
новых брата будут приняты или отвергнуты, вы вернетесь сюда.
Открылась вторая потайная дверь. Люди ушли в соседний зал.
В первом же зале кроме президента остались только трое оглашенных.
Затем в зале появились еще шесть человек — все в масках. Трое из
них стали по правую и трое по левую сторону президента.
— Номера второй и третий пусть удалятся на минуту, — сказал
президент. — Никто, кроме верховных мастеров, не должен знать тай-
ны допущения или недопущения масона в орден иллюминатов.
Мужчина лет сорока и молодой человек вышли в коридор, по
которому пришел Бийо. Фермер остался в зале.
— Приблизься, — сказал президент.
Бийо подошел.
— Твое светское имя?
— Франсуа Бийо.
— Как ты зовешься среди избранных?
— Сила.
342
— БРАТЬЯ! СЕГОДНЯ НАМ ПРЕДСТОИТ ПРИНЯТЬ В ОБЩЕСТВО
ТРЕХ НОВЫХ ЧЛЕНОВ
и других
»ден ли ты от прежних обязательств, готов ли разорвать их,
— Где ты увидел свет?
— В Суассонской ложе.
— Который тебе год?
— Восьмой.
Бийо подал знак, означавший, что у него есть степень мастера
ордена.
— Почему ты хочешь стать степенью выше и быть принятым к
нам?
— Эта степень на шаг приближает к всемирному свету.
— Есть у тебя крестные отцы?
— Нет, кроме того, который пришел сюда передо мной, который
предложил мне вступить в орден. — И Бийо посмотрел на президента.
— С каким чувством пойдешь ты по пути, который просишь от-
крыть тебе?
— С ненавистью к властям, с любовью к равенству.
— Кто вдохновил тебя этой любовью к равенству?
— Состояние подчиненности, в котором я рожден.
— Кто внушил ненависть к властям?
— Это тайна, но ты ее знаешь. Зачем ты хочешь, чтобы я громко
говорил о том, о чем мне тяжко думать?
— Обязываешься ли ты по мере сил и средств следовать по пути
равенства и вести за с
-Да.
— Постараешься ли ты преодолевать препятствия, угрожающие
свободе Франции и освобождению мира?
— Да.
— Св
если они не совпадают с обещаниями, которые ты даешь теперь?
-Да.
Президент обратился к шести замаскированным мастерам.
— Братья, — сказал он, — этот человек говорит правду. Великое
горе связывает его с нашим союзом ненависти. Он уже многое сделал
для революции и может еще многое сделать. Я объявляю себя его
крестным отцом и отвечаю за него в прошедшем, настоящем и буду-
щем. Нахожу его достойным вступить в наш орден.
— Будет принят, — сказали шестеро одновременно.
— Ты слышишь? — спросил президент фермера. — Готов прине-
сти клятву?
— Говорите, — ответил Бийо, — я повторю ее.
Президент поднял руку и медленно, торжественно произнес:
— Во имя распятого сына Божия клянусь порвать все узы, привя-
завшие меня к отцу, матери, братьям, сестрам, жене, родственникам,
друзьям, любовнице, королям, благодетелям и всем тем, кому обещал
преданность, послушание, службу и признательность.
344
Бийо повторил эти слова.
— Хорошо, — продолжал председатель, — с этого часа ты осво-
бождаешься от ложной клятвы, принесенной отечеству и законам. Кля-
нись же, что будешь доводить до сведения мастера, которого скоро
узнаешь, все, что увидишь или сделаешь, прочтешь или услышишь,
узнаешь или отгадаешь. Клянись следить и наблюдать и затем, что не
находится непосредственно перед твоими глазами.
— Клянусь! — сказал Бийо.
— Клянись чтить и уважать яд, железо и огонь как средства быст-
рые, верные и необходимые, чтобы избавить земной шар от тех, кто
хочет унизить истину и вырвать ее из наших рук.
— Клянусь! — повторил Бийо.
— Клянись бежать Неаполя, Рима, Испании и всякой другой про-
клятой земли. Клянись бежать от искушения разглашать то, что мо-
жешь увидеть или услышать в наших собраниях, потому что, где бы ты
ни скрывался, незримая и неизбежная кара настигнет тебя как гром
небесный.
— Клянусь!
— А теперь живи во имя Отца, Сына и Святого Духа!
Масон, стоявший в тени, отворил дверь в склеп, где меньшие
братья ожидали окончания посвящения. Президент подал знак Бийо;
тот поклонился и вышел, присоединившись к людям, с которыми отны-
не связывали его только что произнесенные клятвы.
— Номер второй! — позвал президент.
Вошел молодой человек. Можно было догадаться, что бледностью
своей он обязан какому-нибудь скрытому недугу. При большом росте
шея его была коротка, лоб низок, голова суживалась кверху. Волосы
спереди почти падали ему на глаза, а сзади спускались до плеч. Во всем
существе было что-то странное; он казался пришельцем из иного мира.
— Твое светское имя? — спросил президент.
— Антуан Сен-Жюст.
— Какое имя дали тебе избранные?
— Смирение.
— Где ты просветился?
— В Лионской ложе Гуманистов.
— Сколько тебе лет?
— Пять. — Молодой человек сделал знак товарища франкмасонов.
— Почему ты желаешь подняться еще на одну степень и быть
принятым нами?
— Потому что всякий человек стремится все выше и выше: на
высоте воздух чище, там ближе к свету.
— Кого ты избрал идеалом?
— Женевского философа, бессмертного Руссо.
— Есть ли у тебя восприемники?
345
— Есть.
— Кто они?
— Робеспьер-старший и Робеспьер-младший.
— С каким чувством вступаешь ты к нам?
— С верой.
— Куда должен привести Францию и весь мир путь, избранный
тобой?
— Даровать свободу Франции и всему миру.
— Что ты дашь для того, чтобы Франция и мир достигли этой
цели?
— Жизнь свою. Достояние я уже отдал. Больше у меня ничего
нет.
— Ступай по избранной стезе, обязуясь всеми средствами принуж-
дать все окружающее повиноваться тебе и твоим убеждениям.
— Я буду твердо следовать по этому пути, увлекая их за собой.
— Свободен ли ты от всякого обязательства и готов ли расторгнуть
его, если оно противно обещаниям, которые ты даешь теперь?
— Свободен.
Президент проговорил ту же клятву, которую за ним повторял
Бийо.
Сен-Жюст твердым и пронзительным голосом отвечал:
— Клянусь!
Потайная дверь снова отворилась, Сен-Жюст вышел. Президент
громко позвал:
— Номер третий!
С первого взгляда в этом мужчине был виден аристократизм, сме-
шанный с некоторого рода англоманией, хотя в обращении он был
почти по-крестьянски прост.
— Твое светское имя?
— Луи-Филипп-Жозеф, герцог Орлеанский.
— Как ты зовешься между избранными?
— Эгалите — Равенство.
— Где ты просветился?
— В ложе Св
дных Людей, в Париже.
— Сколько тебе лет?
— У меня нет больше возраста. — Герцог сделал знак розенкрей-
церов.
— Почему ты желаешь быть между нами?
— Потому что, живя всегда среди знати, я хочу наконец жить среди
людей. Потому что, живя всегда с врагами, я хочу наконец жить с
братьями.
— Есть ли у тебя восприемники?
— У меня их два.
— Как их зовут?
346
— Одного — Отвращение, другого ~ Ненависть.
— С каким желанием пойдешь ты по пути, который ныне ожидает
тебя?
— С желанием мести.
— За что и кому ты будешь мстить?
— Оскорбившему меня. За то, что он не признал меня.
— Чем ты готов пожертвовать, чтобы достигнуть цели?
— Своим богатством; больше того — жизнью; еще больше — чес-
тью.
— Св
ден ли ты от всяких обязательств и готов ли ты расторг-
нуть их, если они противны обещанию, которое ты должен произнести
теперь?
— Со вчерашнего дня у меня больше нет обязательств.
— Знаешь ли ты клятву, которую должен произнести? Она ужас-
на, в особенности для тебя.
— Не ужаснее оскорблений, которые я перенес.
— Клятва эта так ужасна, что мы позволяем тебе удалиться, если
ты, услышав ее, усомнишься в том, что можешь выполнить ее во всей
строгости.
— Скажите мне эту клятву.
Президент нарушил порядок параграфов и начал со второго:
— Клянусь чтить железо, яд и огонь как средства верные, быстрые
и необходимые, чтобы освободить земной шар от тех, которые хотят
унизить истину и вырвать ее из наших рук.
— Клянусь! — повторил герцог.
— Клянусь порвать все земные привязанности к отцу, матери,
сестрам, братьям, жене, родственникам, друзьям, любовнице, коро-
лям, благодетелям и всем тем, которым обещал преданность, послуша-
ние, признательность и верную службу.
Герцог несколько минут безмолвствовал. Холодный пот выступил
у него на лбу.
— Я предупреждал тебя! — заметил президент.
Герцог, вместо того чтобы просто ответить, как в первый раз:
"Клянусь”, повторил все сказанное президентом, будто желая таким
образом совершенно отрешиться от прошлого.
Президент обернулся к людям в масках. Те переглядывались друг
с другом, и под масками сверкали их глаза.
— Луи-Филипп-Жозеф, герцог Орлеанский, — сказал прези-
дент, — с этой минуты ты осв
ждаешься от клятвы, принесенной
отечеству и закону. Но не забывай, что незримо и неизбежно поразит
тебя кара, если ты вздумаешь изменить данной нам клятве. Где бы ты
ни был, куда бы ты ни скрылся, мщение наше как гром небесный
настигнет тебя. Теперь живи во имя Отца и Сына и Святого духа. —
Президент указал герцогу на открывшуюся перед ним дверь.
347
Герцог Орлеанский глубоко вздохнул, будто свалив с плеч неимо-
верную тяжесть.
— О, — воскликнул он, — теперь я могу мстить!
х
Отчет
между с
ставшись одни председатель и шестеро мастеров пошептались
• к»
й. Потом Калиостро сказал громко:
— Пусть все войдут, я готов к отчету в своих действиях!
Дверь снова отворилась, и младшие братья заполнили зал засе-
дания.
— Братья! Быть может, некоторые из вас присутствовали двадцать лет
назад на заседании, проходившем в пяти милях от берегов Рейна, в
селении Банненфельд, в одном из гротов горы Тоннор? Кто присутст-
вовал, пусть эти почтенные столпы великого дела поднимут руки и
скажут: "Я был”.
Пять или шесть рук поднялись над головами. Пять или шесть
голосов произнесли:
— Я был.
— Остальные умерли или рассыпались по всему земному шару,
работая на общую пользу, для святого дела всего человечества. Дело
это тогда едва начиналось.
Я объяснил на том собрании, каким чудом стал недоступен смерти.
Я показал, как в течение двадцати веков эта смерть тридцать два раза
сводила меня в могилу, но душу мою ни разу не обуяло забвение,
которое и есть настоящая смерть. Потому я мог веками следить за
развитием, извращением и, наконец, совершенным искажением уче-
ния Христова; видел, как люди из рабского состояния перешли в кре-
постное, как настал у них период брожения — предвестник свободы.
Подобно тем звездам, которые мерцают в лазури еще до заката солнца,
некоторые небольшие европейские государства поспешили отведать
св
ды. Венеция, Флоренция, Швейцария, Генуя, Лукка, Ареццо, эти
южные государства, в которых цветы распускаются раньше и плоды
зреют скорее, одно за другим стали свободны. Некоторые из них еще
существуют и борятся за свою сэ
ду. Но и эти республики не без
греха: одни — аристократические, другие — олигархические, третьи —
деспотические. Швейцария приняла демократические постановления,
но ее незаметные кантоны, теряющиеся в горах, не в пример и не в
помощь роду человеческому. Не это нам нужно, нам нужна обширная
страна, которая не следовала бы по заранее указанному ей направле-
нию, но сама давала бы его другим государствам. Нам нужна огромная
триумфальная колесница, за которой следовала бы вся Европа, вся
планета; которая, вспыхнув, осветила бы весь мир!..
348
Одобрительным ропотом ответило собрание; Калиостро вдохно-
венно продолжал:
— Я вопрошал Бога, Творца вселенной, о причине всякого дви-
жения, источнике вечного прогресса, и Он перстом своим указал мне
на Францию. Франция, католическая во втором веке, свободная в
одиннадцатом веке и, наконец, единодержавная в шестнадцатом сто-
летии, эта Франция, которая обрела право быть распятой за свою
преданность, как распят был Христос, эта Франция, испробовавшая
все формы правления — монархическое, феодальное, аристократиче-
ское, — эта Франция способнее прочих держав принять и распрост-
ранить наше влияние. Мы решили, руководимые лучом небесным,
подобно израильтянам, которых освещал огненный столб, что Фран-
ция первой будет свободна. Вспомните, чем была Франция двадцать
лет назад, и поймете; какая смелость* какая непоколебимая вера
нужна дня нашего предприятия. Двадцать лет назад в руках дряхлого
Людовика Пятнадцатого была Франция Людовика Четырнадцатого,
то есть большое аристократическое государство, где все права, все
привилегии принадлежали дворянству. Во главе этого государства
стоял человек, соединявший в себе все, что есть высокого и низкого,
возвышенного и мелкого. Человек этот мог одним своим словом
обогатить вас или лишить последних средств к существованию; сде-
лать счастливым или несчастным, свободным или невольником. Он
имел право позволить вам жить или приказать вам умереть. У этого
человека были три внука, три наследника. Случайно из них судьба
назначила преемником престола именно того, которого непременно
выбрал бы и народ, если бы его спрашивали. Говорили, что наследник
добр, справедлив, беспристрастен, бескорыстен, учен, почти философ.
Чтобы прекратить бедственные войны, зажженные в Европе пагубным
Испанским наследством, выбрали этому принцу в супруги дочь Ма-
рии-Терезии. Две великие нации соединились и со временем должны
были взять перевес в Европе.
Франция у берегов Атлантического океана, Австрия у берегов Чер-
ного моря — так рассчитывала Мария-Терезия, политический гений
Европы. Мы избрали этот момент, когда Франция опиралась на Авст-
рию, Италию и Испанию, готова была стать первостепенной державой;
мы избрали момент, чтобы возвысить французов и сделать их первым
народом мира. Оставалось найти неустрашимого человека, который бы
вошел в пещеру царственного льва, нового, христианского Тезея, ко-
торый, осененный светом истины, преодолел бы бесконечный лабиринт
и дерзнул напасть на Минотавра.
И я воскликнул: “Это я! ”
Когда же некоторые горячие головы спрашивали меня, какой срок
я назначил для первой части своего труда, разделенного мной на три
периода, я отвечал: двадцать лет. Все восстали против меня. Более
349
двадцати веков люди были рабами; но возмутились» когда я попросил
двадцать лет на то, чтобы их осв
дить.
Наконец мне даровали эти двадцать лет, я дал братьям девиз: “Lilia
pedibus destrue”1 и позвал каждого за собой. Я вступил во Францию под
триумфальными арками» мой путь был усеян лаврами от Страсбурга до
Парижа. Все праздновали: “Да здравствует дофина, да здравствует
будущая королева!” Франция возложила все свои надежды на этот
спасительный брак.
Не хочу сказать, что я один подвинул события. Бог осенил меня,
и я узрел десницу Его, державшую бразды огненной колесницы. Я сметал
камни с дороги, строил мосты через реки, засыпал бездны — и все это
делал во славу Божию. Старания увенчались успехом: колесница
докатилась. Вот, братья, что совершилось в течение двадцати лет.
Парламенты были уничтожены; Людовик Пятнадцатый, названный
Возлюбленным, умер. Королева, семь лет бесплодная, стала рожать.
Ее обесславили как мать при рождении дофина, оскорбили в истории
с ожерельем.
Людовик, вступивший на престол под именем Желанного» оказал-
ся одинаково несостоятелен в любви и в политике. Бросаясь от одной
утопии к другой, он дошел до банкротства; меняя одного министра за
другим, остановился на господине Калонне.
Собрание Генеральных Штатов признается необходимым.
Генеральные Штаты объявляют себя Национальным Собранием,
Дворянство и духовенство побеждены средним сословием.
Взята Бастилия.
Четырнадцатое июля тысяча семьсот девяностого года показало
миру единство Франции.
Принцы, эмигранты утратили популярность.
Процесс маркиза де Фавра обесславил брата короля.
Наконец, присяга конституции на алтаре отечества, трон прези-
дента Национального Собрания, подобный трону короля, и над ними
KES
ими слова:
“Закон и нация”. Европа молчит и ждет: все, что не
рукоплещет, то дрожит.
Скажите же, братья, та ли теперь Франция, какую мы хотели
сделать? Не ведет ли она за собой Европу, не освещает ли континент,
подобно солнцу?
— Да! Да! Да! — ответило собрание.
— Не думаете ли вы, братья, что дело наше торжествует и можно
предоставить его естественному течению? Не думаете ли вы, что можно
поверить на слово королю, присягнувшему конституции?
— Нет! Нет! Нет! — снова раздалось со всех сторон.
1 “Лилия должна быть уничтожена” (латин,)
350
— В таком случае, — продолжал Калиостро, — следует присту-
пить ко второму революционному периоду великого дела осв
жде-
ния. Я с радостью замечаю, как, может быть, заметили и вы, что союз
тысяча семьсот девяностого года не есть еще окончательное примире-
ние, это лишь перемирие. Двор вновь наберется сил и примется дейст-
вовать против революции. Бодрствуйте неуклонно, братья, будьте го-
товы к обороне! Кто из вас {
к, тому придется пережить много тревог
и разочарования, тому не раз будет казаться, что луч, руководящий
нами, готов угаснуть, что десница, за которой мы следуем, покидает
нас. Не раз дело наше будет казаться проигранным вследствие непред-
виденных обстоятельств. Торжество врагов наших, неблагодарность
сограждан могут вызвать упадок духа. Многие из самых добросовест-
ных революционеров посчитают, что они отклонились от истинного
курса. Но я говорю вам, братья, и пусть слова мои звучат в ваших ушах
как набат, бьющий тревогу во время бедствия: избранный народ должен
совершать дело, возложенное на него Творцом..
Нередко кажется, что идея меркнет и отступает, тогда как она,
подобно средневековому рыцарю на турнире, отступает лишь для того,
чтобы атаковать с новой силой. Наша цель подобна маяку, зажжен-
ному на высокой горе; не раз он скроется от наших глаз, заслоняемый
возвышенностями и тучами, и мы подумаем, что он угас, и слабые
станут жаловаться и скажут: “Мы идем во мраке, лучше остановимся,
зачем блуждать без цели?” Сильные же продолжат путь, и вскоре
маяк появится, чтобы опять исчезнуть и опять появиться, и с каждым
разом он будет все виднее, все ярче. Неуклонной верой и настойчи-
востью избранные мира сего достигнут подножия спасительного мая-
ка, свет которого озарит не только Францию, но и все земные народы.
Поклянемся же, братья, за себя и за потомков — не останавливаться
до тех пор, пока весь мир не примет наш святой девиз, первую часть
которого мы уже исполнили. Первая часть эта: свобода, равенство,
братство!
Речь Калиостро была встречена рукоплесканиями. Но крики “бра-
во! ” перекрыл резкий голос:
— Хорошо, поклянемся! Но прежде объясни нам, как ты понима-
ешь эти три слова, чтобы мы, твои апостолы, могли объяснить их
по-твоему.
Пронзительный взгляд Калиостро скользнул по толпе и нашел
бледное лицо депутата из Арраса.
— Изволь! — сказал председатель. — Слушай, Максимилиан Ро-
беспьер! Слушайте все!
351
XI
Свобода! Равенство! Братство!
Св
ы хорошо сделали, что спросили меня, что такое св
да, равен-
ство, братство. Я объясню.
да! Не смешивайте свободу с независимостью, они не сес-
тры и не схожи; скорее, они два неприятеля, ненавидящие друг
друга. Почти все народы, живущие в гористых странах, независимы.
Быть свободным — значит добровольно отрешиться от некой части
собственной, личной независимости в пользу общего капитала свобо-
ды, которым каждый пользуется в одинаковой степени. Свобода возла-
гает на нас обязанность беречь выработанные вами права, просвещение
и прогресс, щедрой рукой распространять их на каждое незрелое обще-
ство, на каждого^бедного человека. Не бойтесь расточать эти сокрови-
ща. Свобода плодится и множится, подобно громадному резервуару
воды, который тем глубже, чем обильнее реки, вытекающие из него.
Вот что такое свобода: небесная манна, которой избранные, для коих
она падает с небес, должны делиться со всякими, кто того пожелает.
Равенство! Не хочу даже предполагать, чтобы кто-нибудь из вас
под соблазнительным словом равенство разумел равенство духа и ма-
терии. Сама природа решила этот великий вопрос, поместив укроп
рядом с дубом, холм подле горы, ручеек возле реки, озеро возле океана,
глупость рядом с гением. Все декреты мира не сдвинут ни на один шаг
Чимборасо, Гималаи, Монблан. Все приговоры людских сообществ не
погасят огня, пылающего на челе Гомера, Данте, Шекспира. Никому
не приходило в голову, чтобы равенство, освященное законом, состояло
в равенстве материальном и физическом; что со дня, как этот закон
будет начертан на скрижалях конституции, все последующие поколе-
ния будут ростом с Голиафа, знамениты, как Сид, и гениальны, как
Вольтер.
Есть два рода равенства; одно — равенство разбойников, другое —
равенство цивилизованных граждан. Первое пагубно и унизительно,
второе возвышенно и достойно. Франция, великая держава, должна
избрать скалу Прометея, а не ложе Прокруста, которому уподобляется
равенство разбойников.
Братство! Вот что менее всего понятно. Не зря великий цивилиза-
тор поставил его третьим. Братство, правильно понятое и объяснимое,
есть великое, божественное явление. Постараемся же, братья, просве-
тить недалеких людей, воспарим над посредственностью, над уровнем
обыкновенного понимания. Когда сатана хотел искусить Христа, он
свел его на высочайшую гору, с которой видны были все царства мира
сего, а не на Назаретскую башню, откуда можно было видеть одни
иудейские селения. Точно так же и братство следует применять не к
какому-нибудь городу или государству, а ко всему человечеству.
Настанет день, когда люди, покорив землю и воду, покорят и
воздух, и огонь, когда огонь станет не отвлеченным, а вполне матери-
альным двигателем; когда ветер станет верно служить человеку. Тогда
люди поймут, что они все между с
й братья в силу солидарности
страданий и борьбы, доведших их до этого уровня. Тогда исчезнут
границы, горы и реки перестанут быть препятствиями, люди подадут
друг другу руки, и на каждом холме воздвигнется алтарь братства. Сие
есть истинное братство, проповеданное пророком. Христос не за одних
евреев пострадал; он искупил своей смертью все грехи народов земных.
Эти три
слова — св
да, равенство, братство — исключительный де-
виз Франции, начертайте на хоругви человечества как девиз всего
мира!..
Задача ваша так велика, что, по какому бы пути слез ни прошли
вы, потомки ваши будут завидовать выпавшей вам на долю священной
обязанности. Подобно крестоносцу, часто не знавшему дороги и узна-
вавшему ее лишь по бренным останкам своих предшественников, ваши
потомки последуют за вами, не убоявшись вашей гибели!.. Смелее же,
апостолы! Смелее, пилигримы! Смелее, солдаты!.. Апостолы, вразум-
ляйте! Пилигримы, следуйте вашему назначению! Солдаты, сражай-
тесь!..
Восторженные крики и рукоплескания трижды умолкали и триж-
ды вновь вздымались под сводами подземелья, подобно подземной буре.
Шестеро мастеров поочередно поклонились президенту, поцеловали
ему руку и удалились.
Стали расходиться и братья. Каждый кланялся, проходя перед
возвышением, с которого Калиостро, как новый Петр Пустынник, про-
возгласил крестовый поход во славу
св
ды. И каждый повторял
роковой девиз: “Lilia pedibus destrue”.
Лампа погасла, как только последний из присутствовавших вышел
из дверей. Калиостро остался один во мраке подземелья, подобно ин-
дейским богам, в таинства которых, по уверению самого Калиостро, он
был посвящен за две тысячи лет до этого.
XII
Цветы и женщины
В конце марта 1791 года по дороге из Аржантейя в Безон неслась
карета. Обогнув город на расстоянии полумили, она останови-
лась у ворот замка Маре, въехала во второй двор к самому крыль-
цу. Часы на фронтоне замка показывали восемь часов утра.
Старый слуга бросился к дверцам кареты, отворил их и высадил чело-
века в черном платье.
— Ах, господин Жильбер, — воскликнул слуга, — наконец-то!
— Что происходит, дорогой Тейш? — спросил доктор.
— Ах, сударь, — отвечал слуга, — увидите сами!
12 А. Дюма, т. 19 353
Тейш провел врача через бильярдную, через столовую, где цветы,
фрукты, пирожные, откупоренные бутылки свидетельствовали, что
ужин продолжался дольше обычного. Жильбер бросил печальный
взгляд на весь этот беспорядок. Он понял, как мало следовали здесь его
предписаниям. На втором этаже они подошли к комнате Мирабо.
— Граф, — сказал слуга, отворяя дверь, — доктор Жильбер!
— Почему доктор? — спросил Мирабо. — Зачем его беспокоили
из-за такой безделицы?
— Безделицы, — шепотом повторил Тейш. — Судите сами, су-
дарь...
— Поверьте, доктор, — сказал Мирабо, приподнимаясь на посте-
ли, — я крайне сожалею, что вас побеспокоили, не спрося меня.
— Прежде всего, надо сказать вам, л
mis
езный граф, что я всегда
рад случаю вас видеть и не считаю этот вызов беспокойством, —
заявил Жильбер. — Вся практика моя касается лишь небольшого
числа друзей, зато я всецело им принадлежу. Посмотрим, что случи-
лось: не скрывайте от меня ничего. Тейш, отдерните занавеси и
откройте окно.
Свет широкой полосой хлынул в комнату Мирабо, и Жильбер
увидел, как страшно изменился граф за тот месяц, что они не виде-
лись.
Да, — сказал Мирабо, — я изменился. Скажу вам отчего.
Умный медик всегда может извлечь некоторую пользу из речей
больного, хотя бы тот говорил неправду; Жильбер предоставил Мирабо
возможность высказаться.
— Вы знаете, какой вопрос решали вчера в Национальном Собра-
нии?
— Знаю, о рудниках.
— Вопрос почти не разработан, интересы как владельцев, так и
правительства не определены. Граф ла Марк, мой истинный друг, очень
заинтересован в вопросе о рудниках: от этого зависит половина средств
графа, а кошелек его, доктор, был постоянно открыт для меня. Надо
быть благодарным. Я брал слово, вернее, нападал пять раз! В последний
раз разбил врагов, но сам почти лег на поле битвы. Возвратясь к себе,
хотел отпраздновать победу, пригласил некоторых друзей на ужин, мы
много смеялись, болтали до трех часов утра. В пять часов у меня
сделалось так больно внутри, что я стал кричать. Тейш перепугался и
послал за вами. Вот вам мой пульс, мой язык, делайте с ними что
знаете, только выпутайте меня из этого положения. Страдаю я жес-
токо.
Жильбер слишком хорошо знал свое дело, чтобы не понять опас-
ности положения Мирабо. Больной задыхался от прилива крови в лег-
ких; лицо его побагровело, он вскрикивал от боли и жаловался, что у
него холодеют конечности. Пульс был неровный, судорожный.
— Ну, — сказал Жильбер, — это еще обойдется; но не надо было
мешкать...
Он вынул из кармана футляр со спокойной поспешностью, которая
присуща истинному знанию.
— Хотите пустить мне кровь? — спросил Мирабо.
— Сию же минуту.
— Из правой руки или из левой?
— Не из той, не из другой, у вас и так легкие переполнены кровью.
Пущу кровь из ноги. А Тейш пусть мчит в Аржантей за горчицей и
шпанскими мушками; мы обложим вас горчичниками. Берите мою
карету, Тейш!
— Черт возьми! Вы правы, кажется, давно следовало пригласить
вас, — заметил Мирабо.
Жильбер, не отвечая, приступил к делу. Вскоре кровь брызнула из
ноги больного. Мирабо тотчас же почувствовал облегчение.
— Ей-Богу, — сказал он, вздохнув свободнее, — решительно вы
великий доктор!
— А вы, граф, решительно великий безумец. Можно ли из-за не-
скольких часов спорного удовольствия рисковать жизнью, столь цен-
ной для ваших друзей и для всей Франции!
Мирабо улыбнулся почти иронически:
— Ошибаетесь, любезный доктор, думая, что Франция и друзья
так уж дорожат мной.
— Вот, всегда так бывает, — возразил, смеясь, Жильбер. — Вели-
кие люди вечно жалуются на неблагодарность, а в действительности
неблагодарны сами. Заболейте серьезно, завтра весь Париж будет под
вашими окнами. Умрите послезавтра, вся Франция явится на ваши
похороны.
— То, что вы говорите, чрезвычайно утешительно, — ответил Ми-
рабо.
— Я говорю это потому, что вы можете убедиться на деле в первом,
не рискуя вторым. Мощная демонстрация возбудит вас. Позвольте мне,
граф, через два часа перевезти вас в Париж, сказать, что вы нездоровы,
первому парижанину, стоящему на углу улицы, — остальное вы уви-
дите.
— Вы полагаете, что нужно переехать в Париж?
— Да, причем сегодня! Как вы себя чувствуете?
— Мне легче дышать, голова свободнее, туман не застилает глаза.
Но боли не унялись.
— Их снимут горчичники. Кровопускание выполнило свою роль,
теперь их очередь. Кстати, вот и Тейш!
Вошел Тейш с требуемыми лекарствами. Через четверть часа на-
ступило облегчение, которое предсказал Жильбер.
— Теперь час отдохните, потом я увезу вас в Париж.
12*
355
— Не позволите ли вы мне, доктор, отложить поездку? И на один-
надцать часов вечера назначить вам свидание в моем доме на улице
Шоссе д’Антен?
Жильбер внимательно посмотрел на Мирабо. Больной понял этот
взгляд.
— Не могу иначе, — сказал он, — я кое-кого жду.
— Любезный граф, проходя через столовую, я видел цветы. Не
может быть, чтобы вы только друзьям давали ужин...
— Вы знаете, что я не могу обойтись без цветов! Я люблю цветы до
безумия!
— Да, но не только цветы. Граф, граф! Вы себя убиваете!
— По крайней мере признайтесь, доктор, что это завидное само-
убийство.
— Граф, я от вас сегодня не уеду.
— Право, доктор, я дал честное слово, не хочется изменять ему.
— Вам надо быть сегодня вечером в Париже.
— В одиннадцать часов вечера я буду ждать вас в моем доме на
улице Шоссе д’Антен... Видели вы его?
— Нет еще.
— Я купил его у Юлии, жены Тальма. Право, доктор, я себя чув-
ствую отлично.
— То есть вы меня гоните? Впрочем, это кстати: сегодня я дежур-
ный в Тюильри.
— А, так вы увидите королеву! — сказал Мирабо не очень весело.
— Вероятно. Прикажете что-нибудь передать ей?
Мирабо горько улыбнулся.
— Я не вправе позволить себе такую вольность, доктор. Не говори-
те ей даже, что видели меня.
— Отчего же?
— Она тотчас спросит вас, спас ли я монархию, как обещал ей.
И вы принуждены будете ответить: “Нет, еще не спас”. Впро-
чем, добавил Мирабо, судорожно смеясь, — в этом она столько же
виновата, сколько я.
— Вы не желаете, чтобы я описал ей, как безмерные труды и борьба
на трибуне убивают вас?
Мирабо задумался.
— Хорошо, — сказал он, — скажите ей это. Даже скажите, что я
опаснее болен, нежели в действительности.
— Зачем?
— Так, ни за чем, просто чтобы нечто вообразить...
— Пожалуй.
— Нет, обещайте мне это, доктор.
— Обещаю.
— И вы после перескажете мне, что она на это ответит?
356
— Слово в слово.
— Доктор, тысячекратно вас благодарю. — И Мирабо подал руку
Жильберу. — Кстати, что вы мне пропишете?
— Теплое питье, цикорий или огуречную траву. Строгую диету.
Особенно же — сиделку не моложе пятидесяти лет. Вы понимаете ме-
ня, граф?
— Доктор, — смеясь, ответил Мирабо, — чтобы в точности испол-
нить ваше предписание, я готов взять вместо одной сиделки двух, но
двадцатипятилетних.
Выходя, Жильбер встретил в дверях Тейша. У бедного слуги были
заплаканы глаза.
— Вы уезжаете? — сказал он с упреком.
— Он прогнал меня, дорогой Тейш, — ответил Жильбер.
— И все ради этой женщины! — пробормотал старик. — И только
потому, что она похожа на королеву. Такой человек, гениальный, как
говорят. Боже мой! Такая глупость!
Жильбер, садясь в карету, спрашивал себя:
— Кто же эта женщина, похожая на королеву? Стоило спросить
Тейша... Но тайна это не моя, тайна это графа Мирабо. И он крикнул
вознице:
— В Париж!
хш
Что сказал король, что сказала королева
ильбер в точности исполнил двойное поручение Мирабо.
В городе он встретил Камила Демулена, живую газету или
ходячий журнал того времени, и сообщил ему о болезни
Мирабо. Затем отправился в Тюильри, где и королю объявил,
что Мирабо заболел. Как в первом, так и во втором случае Жильбер не
забыл преувеличить опасность болезни.
Король воскликнул лишь:
— Ах, бедный граф! Но аппетит не пропал?
— Аппетита нет, сир.
— Тогда это нешуточно, — заметил король и заговорил о другом.
Жильбер прошел к королеве и повторил то, что сказал королю.
Лицо Марии-Антуанетты омрачилось.
— Жаль, — сказала она, — жаль, что он не заболел в то утро, когда
произнес свою прекрасную речь о трехцветном знамени.
Потом, как бы спохватившись, что позволила себе в присутствии
Жильбера выказать ненависть к новому национальному знамени, ко-
ролева добавила:
— Но как бы то ни было, если болезнь Мирабо примет дурной
оборот, для Франции и для нас это будет большим несчастьем.
357
Я уже имел честь доложить вашему величеству, что граф опасно
болен,— повторил Жильбер.
— Но ведь вы его пользуете?
— Сделаю что могу, государыня, но за успех не ручаюсь.
— Надеюсь на вас, доктор, — сказала королева. — Сообщайте мне
о здоровье графа.
Вечером в назначенный час Жильбер явился домой к Мирабо. Граф
ожидал его, полулежа в длинном кресле. Жильбер задержался на не-
сколько минут в гостиной под предлогом, что надо доложить о нем.
Войдя к пациенту, доктор окинул взглядом комнату и увидел ка-
шемировый шарф, забытый на одном из кресел.
— Ах, вот и вы! — воскликнул Мирабо. — Я уже знаю, что вы
сдержали данное мне обещание. Весь Париж знает, что я болен. Не
проходит десяти минут без того, чтобы у бедного Тейша не осведомля-
лись, не лучше ли мне. Это первая часть вашего обещания. Посмотрим,
так ли вы исполнили вторую. Были в Тюильри? Видели королеву?
— Был. Видел.
— Сказали ей, что она скоро от меня избавится?
— Сказал только, что вы больны.
— Что вам на это ответили?
— Король спросил, какой у вас аппетит. И узнав, что плохой,
искренне пожалел вас.
— Добрый король! В день своей смерти он скажет своим окружаю-
щим, как Леонид: “Сегодня я ужинаю у Плутона”. А что королева?
— Королева жалеет, что вы больны, расспрашивала о вас с боль-
шим участием.
— В каких выражениях, доктор?
— В очень хороших.
— Вы обещали повторить слово в слово то, что она скажет.
— Я не могу вспомнить каждое слово.
— Доктор, вы все помните! Ее слова, слово в слово!
—Извольте. Она сказала, что вам следовало бы заболеть в то утро,
когда вы с трибуны защищали трехцветное знамя.
Жильбер хотел выяснить, как велико влияние королевы на Мира-
бо. Граф подпрыгнул на своем длинном кресле как от гальванического
толчка и полушепотом произнес:
— Речь эта затмила в ее глазах, в ее памяти двадцать четыре
миллиона, определенные королю, и четыре миллиона, назначенные ей
в случае вдовства. Неужели эта женщина не понимает, что я мог бы
разом возвратить свою популярность, утраченную ради нее? Что это я
предложил отсрочку присоединения Авиньона к Франции, дабы под-
держать религиозные сомнения короля. И это была моя ошибка... Разве
она не помнит, что в мое трехмесячное президентство в клубе якобин-
цев, отнявшее у меня десять лет жизни, я отстаивал закон, по которому
национальной гвардии вменялась в обязанность только гражданская
сфера? Это была еще одна моя ошибка! Разве она забыла, что во время
прений в Национальном Собрании о проекте закона относительно при-
сяги священников я потребовал, чтобы ограничились только присягой
исповедников? Опять ошибка с моей стороны... О, эти ошибки!.. Как
дорого я заплатил за них! Но не ошибки стали причиной моего падения.
Бывают эпохи странные, ненормальные, когда совершенные ошибки не
роняют человека. Однажды, опять же ради королевского семейства, я
защищал вопрос о справедливости и человеколюбии. Нападали на бе-
жавших теток короля, предлагали законом воспретить эмиграцию...
“Если вы издадите закон против эмигрантов, — вскричал я, — клянусь
никогда ему не повиноваться!” И проект закона был единогласно отме-
нен... Итак, мое торжество сделало то, чего не могли сделать все мои
неудачи...
Меня провозгласили диктатором, меня с досады вытолкнули на
трибуну, это самый дурной путь для оратора. Я вторично восторжест-
вовал над якобинцами. Тогда безмозглые якобинцы поклялись уморить
меня. Дюпор, Ламет, Барнав не видели, что, убивая меня, они переда-
ют диктатуру в руки Робеспьера. Тупым большинством они давили
меня, которого должно было беречь! Они заставляли меня обливаться
кровавым потом, принудили выпить чашу горечи до дна. Но я счастлив,
что пострадал за человечество...
Трехцветное знамя! Они разве не видят, эти короли и королевы,
что оно — их единственное убежище, что если бы они честно и всена-
родно стали под сень этого знамени, то, быть может, еще спаслись бы?
Но королева добивается не спасения, а мести и не признает ни одной
разумной меры. Единственные необходимые меры, которые я предла-
гаю ей и которые она упорнее всего отвергает, — это умеренность,
справедливость, благоразумие. Я хотел спасти и монархию, и свободу.
Но это неблагодарная борьба, в ней я остался один, брошенный всеми;
и против кого? Если бы только против людей, то ничего еще, ничего.
Если бы против тигров, тоже ничего. Но это была борьба с морским
приливом, который поднимается все выше и выше. Вчера он едва при-
крывал мне ноги, сегодня поднялся до колен, завтра будет по пояс,
послезавтра выше головы... Доктор, я буду говорить с вами откровенно.
Сначала меня обуяло горе, затем отвращение. Я мечтал примирить
революцию с монархией. Я думал Владеть королевой как мужчина, и
если в один прекрасный день она безрассудно бросится в реку, я бы
бросился в воду спасти ее. Но она никогда серьезно не желала моей
помощи. Меня хотели только скомпрометировать, погубить, лишить
возможности как вредить, так и быть полезным. Теперь, доктор, мне
не остается ничего, как умереть вовремя, пасть эффектно, подобно
древнему атлету, грациозно протянув шею и прилично испустив по-
следний вздох.
359
После этой длинной речи Мирабо опустился в кресло и зубами
впился в мягкую его спинку.
Жильбер понял, что убьет Мирабо и что возвратит ему жизнь.
—А что бы вы сказали, граф, если бы завтра король прислал узнать
о вашем здоровье? — спросил он.
Пациент пожал плечами, показывая, что ему все равно.
— Король или королева! — добавил Жильбер.
— Гм, — сказал Мирабо, выпрямившись.
— Я сказал: или королева.
— Она не сделает этого, — ответил Мирабо.
— Но если бы сделала?
— Думаете, это возможно?
— Ничего не думаю; это только предположение.
— Хорошо, — сказал Мирабо, — подожду до завтрашнего вечера.
— Что вы хотите этим сказать?
— Понимайте мои слова так, как они сказаны, и не ищите в них
другого смысла. Я подожду до завтрашнего вечера. Если завтра вечером
она пришлет, например, Вебера, то вы правы, а я виноват. Если не
пришлет, тогда прав я, а виноваты вы.
— Да будет так! А до тех пор, мой любезный Демосфен, спокойст-
вие и тишина.
— Я не встану с кресла.
— А этот шарф?
Мирабо улыбнулся:
— Даю вам честное слово...
— Хорошо, — кивнул Жильбер. — Постарайтесь провести ночь по
возможности спокойнее, тогда я отвечаю за вас.
Жильбер вышел. В дверях его ждал Тейш.
— Ну, мой добрый Тейш, твоему господину лучше, — сказал док-
тор.
Старик печально покачал головой.
— Как, ты сомневаешься?
— Сомневаюсь, пока его злой гений будет при нем.
В углу на одной из лестничных площадок Жильбер увидел фигуру
под вуалью. Заметив Жильбера, женщина слегка вскрикнула и юркну-
ла в полуотворенную дверь, которая словно нарочно была открыта для
этого.
— Что за женщина? — спросил Жильбер.
— Это она! — ответил Тейш. — Женщина, похожая на королеву!
Доктор продолжал свой путь. А Тейш, в отчаянии от того, что
такой ученый ничего не мог сделать, остался при своем мнении, что эта
женщина — исчадие ада.
Ночь Мирабо провел довольно хорошо. На следующее утро позвал
Тейша и велел раскрыть окна, чтобы подышать утренним воздухом.
360
Одно лишь тревожило Тейша — нервное нетерпение, которое граф не
скрывал. Мирабо спросил его, который час; услышав, что только восемь
часов, не поверил и велел подать свои часы. Положив их на стол подле
постели, Мирабо сказал:
— Тейш, займи сегодня место Жана внизу, а Жан пусть останется
при мне.
— О, — ответил Тейш, — неужели я имел несчастье чем-нибудь
прогневать графа?
— Напротив, мой добрый друг, — возразил тронутый его привя-
занностью Мирабо, — прошу остаться внизу у двери именно потому,
что доверяю тебе. Всем, кто придет осведомиться обо мне, говори, что
мне лучше, но я никого не принимаю. Только если придут от... —
Мирабо запнулся, затем продолжил, — если придут из дворца, из Тю-
ильри, ты введи ко мне посланного, понимаешь? Ни под каким видом
не отпускай его, приведи ко мне. Теперь видишь, что, удаляя, я возвы-
шаю тебя в поверенные?
Тейш поцеловал руку Мирабо со словами:
— Только бы вы остались живы! — И вышел.
— Вот в этом-то и вся загвоздка, — вздохнул Мирабо, глядя ему
вслед.
В десять часов граф встал с постели, оделся с некоторым щегольст-
вом. Жан причесал его и выбрил, придвинул кресло к окну, откуда
можно было видеть улицу. При каждом стуке молотка, при каждом
звоне колокольчика занавес этого окна приподнимался, взор Мирабо
устремлялся на улицу. Потом занавеска опускалась, чтобы снова под-
няться при первом звоне колокольчика или стуке молотка.
В два часа вошел Тейш в сопровождении слуги без ливреи. Сердце
у Мирабо замерло. Первая мысль у него была, что королевой прислан
человек без ливреи, чтобы его не узнали.
— От доктора Жильбера, — сказал Тейш.
— А, — Мирабо побледнел,словно был еще двадцатипятилетним и
вместо нарочного от госпожи Мунье увидал курьера своего дяди —
судьи.
— Граф, — сказал Тейш, — этот человек от доктора Жильбера с
письмом, поэтому я осмелился сделать для него исключение.
— И прекрасно, — ответил граф. Он развернул письмо:
“Уведомьте меня о Вашем здоровье. Я буду у Вас в одиннадцать
часов вечера. Надеюсь, что первое слово, которое услышу от Вас,
подтвердит, что я прав, а Вы виноваты".
— Передай доктору, — сказал Мирабо слуге, — что ты застал меня
на ногах. — Обратясь к Тейшу, он добавил: — Позаботься, чтобы этот
человек остался доволен.
Шли часы. Колокольчик не переставал звенеть; молоток не пере-
ставал стучать. Весь Париж записывался у Мирабо. На улице толпи-
361
sms
лись люди; узнав, что газеты неверно с
щают о здоровье Мирабо, и
не желая верить бюллетеням, которые сообщал им Тейш, они застав-
ляли проезжавшие по этой улице экипажи сворачивать, чтобы стук
колес не тревожил больного.
Около пяти часов вечера Тейш счел должным явиться к графу и
известить его об этом.
— Ах, Тейш, — заметил Мирабо, — я думал, ты скажешь что-ни-
будь получше.
— Получше! — изумился Тейш. — Что может быть лучше такого
доказательства народной любви?
— Ты прав, Тейш, я неблагодарен.
Когда слуга удалился, Мирабо вышел на балкон и жестом выразил
благодарность людям, охраняющим его покой. Восторженные крики:
“Да здравствует Мирабо! — зазвучали от одного конца улицы Шоссе
д’Антен до другого.
О чем думал Мирабо, внимая этим нежданным выражениям
чувств, которые в других условиях наполнили бы его сердце радостью?
Он мечтал о гордой женщине, которая и думать о нем забыла. Он ждал,
не покажется ли со стороны бульвара слуга в голубой ливрее. С тяже-
лым сердцем возвратился он в свою комнату. Стемнело.
Вечер прошел так же, как и день. Нетерпение Мирабо преврати-
лось в мрачное отчаяние. В одиннадцать часов Тейш доложил:
— Доктор Жильбер.
Жильбер вошел, улыбаясь. Но увидя выражение лица Мирабо,
доктор ужаснулся.
— Не приходйли? — спросил он.
— Откуда?
— От нее? От королевы?
— Никто, дорогой доктор, никто не приходил.
— Быть не может! — сказал Жильбер.
— Честный вы и простодушный человек! — Мирабо судорожно
пожал руку Жильбера. И спросил: — Хотите, я перечислю все, что вы
делали сегодня?
— Что я делал? То же, что каждый день.
— Нет, вы не каждый день бываете во дворце, а сегодня там были.
Вы не каждый день видите королеву, а сегодня вы ее видели. Вы не
каждый день позволяете себе давать ей советы, а сегодня дали ей совет.
В час пополудни вы явились в Тюильри, сказали, что вам нужно видеть
королеву. Ей вы заявили, что мне становится все хуже и что ей следует
послать осведомиться о моем здоровье не только как королеве, но и как
женщине, — если не из искреннего участия, то хотя бы из расчета. Она,
по-видимому, восприняла ваши доводы и, отпуская вас, обещала по-
слать осведомиться о моем здоровье. Вы ушли довольный, уверенный в
том, что она не изменит своему слову. Но надменная королева посме-
362
ялась над вашей легковерностью. Клянусь честью, — продолжал Ми-
рабо, глядя в глаза Жильберу, — я все угадал!
— Признаюсь, — ответил Жильбер, — если бы вы сами там были,
то не могли бы лучше все увидеть и услышать.
— Безрассудный! — продолжал Мирабо. — Я говорил вам, что они
ничего не умеют делать кстати... Если бы сегодня народ увидел коро-
левскую ливрею в толпе, кричавшей: “Да здравствует Мирабо!” —
увидел бы эту ливрею у дверей моего дома, под моими окнами, это
придало бы монарху популярности на целый год.
Сказав это, Мирабо закрыл глаза рукой. Он плакал.
— Что же вы, граф? — спросил Жильбер.
— Ничего! — ответил Мирабо. — Что нового в Национальном Со-
брании? У кордельеров? У якобинцев? Не разыграл ли какую-нибудь
новую роль Робеспьер, не выпустил ли новый памфлет Марат?
— Давно ли вы ели? — спросил Жильбер.
— Около двух часов назад обедал.
— В таком случае примите ванну, граф.
— Прекрасная идея. Жан, ванну!
Спустя десять минут Мирабо сел в ванну, а Тейш проводил Жиль-
бера. Мирабо приподнялся в ванне и следил за доктором, пока тот не
скрылся из виду. Затем позвонил в колокольчик. Вошел Жан.
— Жан, — приказал Мирабо, — надо накрыть стол в моей комна-
те. И попроси Оливу прийти ужинать со мной. И цветов, побольше
цветов! Обожаю цветы!
В четыре часа утра Жильбера разбудил громкий звонок.
— О, это от Мирабо, — воскликнул он, вскочив с постели. — Уве-
рен, что ему хуже!
Он не ошибался. Когда был подан ужин, граф запер все двери,
исключая ту, которая вела в комнату женщины, которую Тейш звал
злым гением Мирабо.
Без четверти четыре слуги услышали звонок своего господина,
бросились к его спальне — дверь была заперта.
Они вспомнили, что можно пройти к нему через покои неизвестной
дамы, и вошли в спальню графа.
Мирабо почти без чувств откинулся на спинку кресла, но еще
держал в своих объятиях красивую женщину, должно быть, для того,
чтобы помешать ей позвать на помощь. Но она все же схватила
колокольчик, стоявший на столике возле кровати, и изо всей силы
звонила.
Увидав вошедших, Олива стала просить о помощи для Мирабо и
для себя, потому что он душил ее в судорожных объятиях. Тейшу и
Жану удалось вырвать ее из рук Мирабо. Граф, обессиленный, упал в
кресло, а Олива скрылась в свои покои. Жан бросился за Жильбером,
Тейш старался привести графа в чувство.
363
— Что с графом, друг мой? — спросил, входя, Жильбер.
— Ах, сударь, — сказал старый слуга, — эта женщина, все эта
женщина и проклятые цветы!
Послышалось что-то похожее на рыдание; Жильбер поспешно
поднялся по лестнице. Дверь, смежная с дверью Мирабо, отворилась,
на пороге показалась женщина в белом пеньюаре и упала к ногам
доктора:
— О, Жильбер, Жильбер! Спасите его!
— Николь?—ахнул доктор.—Николь! Несчастная, значит, это ты!
Страшная мысль мелькнула в уме Жильбера. Босир продает пам-
флеты против Мирабо, а Николь его любовница? Тогда он погиб: тут
замешан Калиостро...
Доктор бросился в комнату Мирабо.
XIV
Да здравствует Мирабо!
раф лежал на постели; он только что прищел в себя. Остатки
ужина, посуда, цветы были такими же несомненными свидетель-
ствами самоубийства, как остатки яда на дне сосуда у постели
самоубийцы.
Увидев больного, Жильбер вздохнул свободнее:
— А, еще не так плохо, как я опасался.
— Вы думаете, доктор? — улыбнулся Мирабо. И покачал головой
как человек, понимающий свое положение не хуже доктора. Жильбер
пощупал пульс, посмотрел язык, осведомился о состоянии головы. Го-
лова болела, была тяжела, конечности мерзли.
Вдруг спазмы, которые мучали Мирабо два дня назад, возобнови-
лись: пульс из ускоренного превратился в конвульсивный.
Жильбер снова прибегнул к отвлекающим средствам, которые од-
нажды помогли. Но Мирабо стал жаловаться на страшную боль от
горчичников; их пришлось убрать.
Слухи, разнесшиеся утром по городу, взволновали парижан. В та-
ких ситуациях можно судить о том, какую роль играет великий человек
для своей нации. Весь Париж тревожился, как в дни общественного
бедствия. Бюллетени о здоровье Мирабо мгновенно разлетались с ули-
цы Шоссе д’Антен в самые дальние концы Парижа. Друзья, родные и
близкие знакомые оратора заполнили дворы, передние и нижний этаж
его дома. Мирабо этого не знал.
Жильбер лишь изредка обменивался словами с пациентом.
— Вы решительно собрались умереть? — говорил доктор.
— К чему жить? — отвечал Мирабо.
Жильбер, вспомнив, каким обязательством связал себя Мирабо в
отношении монархии, и оценив безразличие королевы, не настаивал
364
более; он исполнял до конца свой долг, хотя и знал наперед, что нельзя
сделать невозможное.
Вечером клуб якобинцев прислал депутацию во главе с Барна-
вом — узнать о здоровье своего экс-президента. Кроме Барнава хотели
прислать еще обоих Ламетов, но они отказались. Мирабо, узнав об
этом, сказал:
— Я давно понял, что они подлецы, но не знал, что они еще и
глупы.
Целые сутки Жильбер ни на минуту не отходил от больного.
В среду около полуночи Мирабо почувствовал себя лучше; Жильбер
решился немного отдохнуть в соседней комнате, но приказал тотчас
разбудить себя, если приступы возобновятся. Проснулся на рассвете
с тревожным чувством, хотя никто не будил его ночью. Доктор не
верил, что болезненные припадки графа так долго не повторялись.
Спустившись вниз, он встретил Тейша с заплаканными глазами;
графу стало хуже, но он не велел будить доктора.
Больной жестоко страдал. Пульс был самый ненадежный. Удушье,
боли и спазмы возобновились. В бреду Мирабо иногда произносил имя
королевы.
— Неблагодарные, — добавлял он, — и не вспомнят обо мне! Же-
лал бы я знать, что она скажет, когда завтра или послезавтра узнает о
моей смерти.
Жильбер надеялся на кризис, на перелом. Он поставил графу пи-
явки. Но пиявки, как сговорившись, не присасывались. Их заменили
вторичным кровопусканием из ноги и мускусными пилюлями.
Последний припадок продолжался восемь часов. В течение восьми
часов Жильбер, как солдат, боролся со смертью. Он то наступал, то
парировал, а иногда и получал царапину. Наконец лихорадка уменьши-
лась, смерть отступила; но отступила лишь для того, чтобы возвратиться.
Жильбер, скрестив на груди руки, стоял у постели, на которой
совершалась эта ужасная борьба. Мирабо погиб, доктор это видел.
В лежавшем перед ним трупе, несмотря на остаток жизни, было нельзя
узнать прежнего Мирабо.
Пришли доложить, что какой-то молодой человек, видевший Ми-
рабо только раз, жаждет войти к нему. Мирабо посмотрел на доктора;
Жильбер сказал:
— Пусть войдет.
На пороге показался юноша. Он медленно приблизился к постели
Мирабо, опустился на колени, поцеловал руку умиравшего и зарыдал.
— А, — сказал Мирабо, — я узнаю вас. Вы из Аржантейя.
— Слава Богу! — произнес юноша. — Теперь я могу уйти! — Он
поднялся, закрыв лицо руками, вышел из комнаты.
Тейш подал графу записку, которую молодой человек написал в
передней.
365
“Еще в Аржантейе, увидев графа впервые, я сказал, что готов
умереть за него. Теперь я пришел сдержать свое слово. Вчера я читал
в английских журналах, что в Лондоне был с успехом произведен опыт
переливания крови в таком же болезненном состоянии, в каком нахо-
дится знаменитый оратор. Если для спасения графа понадобится
переливание крови, я предлагаю свою кровь. Она молода и чиста.
Морне”.
Мирабо не мог удержаться от слез. Он велел вернуть юношу, но
того уже не было; вероятно, желая избежать благодарности, он ушел,
оставив два адреса: один парижский, другой загородный.
Мирабо согласился принять своих друзей — де ла Марка и Фрошо,
свою сестру госпожу Сальян, свою племянницу госпожу д’Арагон.
Мирабо не спрашивал прямо: “Что, приходили от королевы?” —
но Жильбер догадывался по глубоким вздохам больного, когда тот
дочитывал список посетителей, что он не находил имя, которое искал.
Затем граф стал рассуждать о политике вообще, в особенности о
той, которой он следовал бы относительно Англии, если бы его сделали
министром.
— Этот Питт — министр приготовлений! — говорил он. Вся сила
его управления заключается более в угрозах, чем в действиях. Если бы
я остался жив, я дал бы себя знать Питту!
Наступила ночь. Жильбер, придвинув к постели больного кресло,
лег в него. Когда рассвело, Мирабо попросил раскрыть все окна.
— Любезный доктор, — сказал он Жильберу, — сегодня я умру.
Разрешите мне делать все, что вздумается?
Жильбер молча кивнул.
Мирабо позвал обоих слуг.
— Жан, — сказал он, — достань мне самых лучших цветов, какие
только можно найти, а ты, Тейш, позаботься одеть меня как можно
изящнее.
Жан взглядом спросил позволения Жильбера. Доктор кивнул в
знак согласия. Тейш стал брить и причесывать господина.
В это мгновение раздался пушечный выстрел. Мирабо вздрогнул.
— Уж не о похоронах ли Ахилла возвещают народу?
Едва Жан показался на улице, толпа бросилась к нему, спрашивая
о здоровье Мирабо. Жан ответил, что идет купить цветов для своего
господина; несколько человек кинулись по улицам с возгласами: “Цве-
тов для графа Мирабо!” Менее чем в четверть часа дом графа был
завален самыми редкими цветами. К девяти часам утра комната Мира-
бо превратилась в цветник.
—Любезный доктор, — сказал граф, — прошу вас оставить меня на
четверть часа одного. Мне надобно проститься кое с кем, кто должен
покинуть этот дом раньше меня. В случае, если эта особа подвергнется
оскорблениям, поручаю ее вашей защите. Подождите в соседней комна-
те. Когда эта особа удалится, вы уже не покинете меня до самой смерти?
366
-Hi
ли
Жильбер кивнул.
— Прежде чем выйдете, откройте мой стол, достаньте оттуда
чек и дайте его мне, — попросил граф.
Жильбер исполнил желание Мирабо. Ящичек был тяжел. Жильбер
подумал, что он должен быть полон золота. Мирабо попросил поставить
щчек на ночной столик, потом подал ему руку и сказал:
— Пожалуйста, пришлите ко мне Жана.
Жан находился в смежной комнате. Жильбер слышал, как дверь
заперлась за Жаном на замок.
Он употребил свободные полчаса на то, чтобы сообщить о состоя-
нии больного тем из посетителей, которые заполняли нижний этаж
дома. Сведения были безнадежны. Доктор не скрывал, что Мирабо вряд
ли переживет этот день.
К дверям дома подъехала карета. Жильбер думал, что это придвор-
ный экипаж. Он бросился к окну, представив, как обрадуется больной,
узнав, что королева о нем вспомнила. Но он ошибся. Карета была
наемная. Ее пригнал Жан.
Через несколько минут на улицу в сопровождении Жана вышла
женщина, закутанная в широкую мантилью, и села в карету. Толпа
почтительно перед ней расступилась.
Больной позвал к себе Жильбера.
— Возьмите этот ящичек, дорогой доктор, и поставьте на прежнее
место, — сказал Мирабо. Заметив, что Жильбер удивился тому, что
ящик все так же тяжел, Мирабо улыбнулся: — Не правда ли, любопыт-
но? Черт знает где кроется бескорыстие!
У кровати Жильбер поднял с пола вышитый носовой платок. Он
был мокрым от слез.
— Ах, — сказал Мирабо, — она не только ничего не взяла, но еще
и оставила. — Он взял платок и приложил его к своему лицу. — Стало
быть, только у одной нет сердца! — тихо сказал граф, и, закрыв глаза,
упал на подушки.
XV
Бежать! Бежать! Бежать!
та яг ирабо прожил еще несколько часов в непрерывной агонии.
Жильбер не оставлял его до последней минуты.
I I Доктора тревожил печальный вопрос: почему умирал Мира-
JL V JL бо? Человек сильного телосложения, атлетическая натура...
Не потому ли, что протянул руку монархии, готовой обрушиться? Не
потому ли, что связал себя клятвой с несчастной Марией-Антуанеттой?
Жильбер вспомнил, что Калиостро предсказал ему что-то в этом
роде о смерти Мирабо. А что значили два странных и загадочных
создания, которых Жильбер видел у графа; одно из них, казалось,
367
предназначено было для того, чтобы погубить его добрую славу, дру-
гое — для того, чтобы свести его в могилу.
Никто даже из приближенных короля не выказал ни малейшего
интереса к Мирабо.
Пока в больном есть хоть искра жизни, искусный медик не теряет
надежды. Хотя бы для того, чтобы позволить этим красноречивым
устам произнести еще несколько слов, Жильбер готов был употребить
крайние средства.
Он влил в ложку несколько капель зеленоватой жидкости, кото-
рую уже давал Мирабо, и, не смешивая на этот раз с водой, поднес к
губам больного.
— Любезный Жильбер, — сказал граф, — если вы хотите, чтобы
жизненный эликсир подействовал на меня, дайте выпить целый фла-
кон. Я ведь анализировал ваше снадобье, милый эскулап, узнал, что
оно — продукт индийской конопли, и стал пить не каплями, а ложка-
ми, чтобы грезить.
— Несчастный! — прошептал Жильбер. Это стало для вас ядом!
— Сладким ядом, доктор, благодаря которому я удвоил, учетве-
рил, удесятерил последние часы своего существования; благодаря ко-
торому, умирая на сорок втором году жизни, я прожил сто лет; благо-
даря которому я обладал в бреду тем, чего лишен был в действительно-
сти, — силой, богатством, любовью... Доктор, не раскаивайтесь, лучше
поздравьте себя! Бог дал мне жизнь печальную, бедную, несчастную,
достойную сожаления. Не знаю, должен ли я поблагодарить Бога за
такую жизнь, но знаю, что должен благодарить вас за ваш яд. Напол-
ните же ложку, доктор, и дайте ее мне.
Жильбер сделал то, о чем просил Мирабо. Помолчав немного, граф
сказал:
— Ах, доктор! Приближаясь к вечности, можно позволить себе
приподнятьзавесу будущего. Счастливы те, которые умирают в тысяча
семьсот девяносто первом году! Они видели революцию только с ее
блестящей, светлой стороны! До сегодняшнего дня революция стоила
немного крови. До сегодняшнего дня она была только в умах. Наступает
время, когда она превратится в события, в действия. Вы думаете, что
мне пожалеют там, в Тюильри? Никогда! Моя смерть освобождает
их от лишних обязательств. Со мной они должны были управлять осо-
бенным способом, но все же управлять; я не был их поддержкой, я был
для них препятствием. Она извинялась за меня перед своим братом.
Мирабо думает, что он мой советник, писала она ему, и не замечает, что
я его только тешу. Какую прекрасную роль, доктор, играет в истории
человек, одной рукой поддерживающий молодую особу, другой — ста-
реющую монархию и принуждающий их идти одним путем, стремиться
к одной цели, к народному благоденствию, к уважению королевского
достоинства. Может быть, это и было возможно; может быть, это была
только мечта; но я убежден, что я один мог осуществить эту мечту. Мне
368
не умирать тяжело, доктор, а тяжело расстаться с жизнью, не окончив
начатое дело. Обо мне узнают именно то, чего не должны были бы знать:
мою жизнь, развратную, безумную, непостоянную; прочтут мои пам-
флеты и непристойные сочинения: “Письма к Софи”, “Эротическая
библия”... Мое дело — не что иное, как безобразный зародыш, чудови-
ще, которому недостает головы; а между тем судить меня будут, умер-
шего на сорок втором году, как человека, целый век служившего одной
цели... Доктор, если вы мне кое-что пообещаете, то ни малейшее сожа-
ление не смутит последних моих минут.
— Что же я могу вам обещать?
— Обещайте, если мой уход из этой жизни будет очень труден,
очень мучителен... обещайте не как доктор, а как человек и еще более
философ, — обещайте, что вы ускорите мою кончину.
Доктор наклонился к Мирабо.
— Я обещал не оставлять вас, друг мой, — сказал он. — Я не отойду
от вас, вместе с вами встречу смерть и сделаю для вас все, что будет
возможно.
— Благодарю, — прошептал Мирабо и опустил голову на подушку.
Холодный пот выступил на лбу умирающего, глаза горели лихора-
дочным блеском. Он попросил перо, чернила и бумагу. Ему повинова-
лись. Он взял перо и твердым почерком написал слова Гамлета: “Уме-
реть, уснуть”.
Затем нетвердым почерком, налегая на бумагу, написал три слова:
“Бежать, бежать, бежать!” Хотел подписаться, но сумел вывести лишь
первые четыре буквы своего имени и, протянув судорожно руку к
Жильберу, прошептал:
-—Ей!
И умер.
Жильбер пощупал пульс, положил покойному руку на грудь и,
обернувшись к свидетелям этой печальной кончины, произнес:
— Господа, Мирабо более не страдает.
Доктор взял бумагу, значение которой знал он один, сложил, спря-
тал и вышел. Он полагал, что не имеет права хранить ее дольше, чем
понадобится на то, чтобы пройти от улицы Шоссе д’Антен до Тюильри
и исполнить поручение покойного.
Вскоре явился скульптор, присланный Жильбером, чтобы снять
посмертную маску и сохранить для потомков образ великого оратора.
Несколько минут вечности уже придали этому лицу ясность. Мирабо
не умер, Мирабо спал. Казалось, сон его полон жизни и радужных
видений.
369
XVI
Похороны
Было девять часов утра, общее горе мгновенно распространилось
от центра Парижа к его окраинам.
На улице, где находился дом Мирабо, вечером давали бал; народ
ввалился в этот дом, разогнал танцующих и переломал инстру-
менты музыкантов.
Президент Национального Собрания возвестил депутатам о постигшей
их утрате.
Тотчас на трибуну взошел Баррер и потребовал, чтобы в протоколе
заседания в этот печальный день были выражены сожаления о кончине
великого человека и чтобы от имени отечества все депутаты были на
похоронах.
На следующий день, 3 апреля, представители Парижского депар-
тамента вошли в Национальное Собрание с прошением: чтобы церковь
святой Женевьевы превратили в Пантеон для погребения великих лю-
дей и чтобы Мирабо первым похоронили в этой церкви. Национальное
Собрание издало декрет, приняв предложение Парижского департа-
мента.
Воспроизведем здесь этот декрет, хотя книга наша относится к тем,
которые считают вздорными потому только, что они не так сухи и не
так скучны, как бесконечные исторические повествования. Считаем,
что полезно будет прочесть этот декрет, свидетельствующий о минув-
шем народном энтузиазме:
“Статья I
Новое здание церкви св. Женевьевы отныне будет служить местом •
погребения великих людей.
Статья II
Одному Законодательному Собранию предоставляется призна-
вать за умершими право быть погребенными в вышеозначенном
месте.
Статья III
Оноре Габриэль Виктор Рикети де Мирабо признан достойным
этой чести.
Статья IV
Усопший член Законодательного Собрания может быть лишь но-
вым, последующим составом собрания признан достойным погребения
в Пантеоне.
Статья V
Законодательное Собрание одно имеет право делать исключения в
пользу великих людей, скончавшихся до революции.
Статья VI
Совету Парижского департамента поручено немедленно привести
370
здание церкви св. Женевьевы в состояние, соответственное его новому
назначению, и выставить на фронтоне здания следующую надпись:
“Благодарное отечество — великим людям”.
Статья VII
Пока церковь св. Женевьевы еще не отделана окончательно, тело
графа Рикети Мирабо положено будет в склепе той же церкви рядом с
прахом Декарта1.
Статья VIII
Церковь св. Женевьевы отстраивается, и в ней, сообразно жела-
нию ее основателя, возобновятся богослужение и молебны св. Женевь-
еве, покровительнице Парижа.
Статья IX
За церковью оставлено будет назначение, данное ей Националь-
ным Собранием. Она будет продолжать служить местом погребения
государственных сановников, воинов, сенаторов, кавалеров ордена по-
четного Легиона, но кроме того, сообразно позднейшим нашим декре-
там, в ней погребены будут и все те граждане, которые чем-либо отли-
чились или приобрели себе известность на гражданском, военном или
литературном поприще.
Статья X
Гробницы, ныне находящиеся во Французском музее, перенесены
будут в эту церковь и расположены в ней в хронологическом порядке.
Статья XI
В новой церкви служить будет весь причт церкви Богоматери.
Церковь же будет отдана в особое заведывание приходского священни-
ка, каноника.
Статья XII
Торжественное богослужение будет отправляться в церкви: 3 ян-
варя, в день св. Женевьевы, 15 августа, в день св. Наполеона, и в
годовщину заключения конкордата. Кроме того, в день поминовения
усопших, в первое воскресенье декабря месяца, в день Аустерлицкой
битвы и каждый раз при погребении знаменитого человека. Никакое
другое богослужение не будет совершаться в этой церкви без особого
нашего на то разрешения.
Подписано: Наполеон.
Скреплено: Шампаньи”.
“Приказ от 12 декабря 1821 года. Милостию Божией мы, Людовик,
король Франции и Наварры.
Всем тем, которые прочтут этот приказ, шлем привет.
Церковь, которую дед наш, ЛюдОвик XV, соорудил и благополучно
Здесь необходимо пояснить, что впоследствии Пантеон снова стал объектом раз-
ных декретов, которые мы поместим здесь, все без дальнейших комментариев. Начиная
со статьи VIII идет декрет о Пантеоне, изданный Наполеоном.
371
окончил во имя святой Женевьевы, хотя она и не украшена еще с
достойным ее великолепием, однако уже достаточно отстроена для
отправления в ней богослужения. Поэтому в честь памяти ее основате-
ля и в угоду нашим собственным желаниям восстановляем в ней слу-
жение покровительнице нашего славного города Парижа, который
привык прибегать к ее помощи во всех нуждах своих.
По представлению нашего министра внутренних дел и совета на-
шего мы постановили и приказываем следующее:
Статья I
В новой церкви, сооруженной Людовиком XV в честь святой Же-
невьевы, покровительницы Парижа, отныне отправляться будет бого-
служение во имя этой святой. Служить будет архиепископ парижский,
ему же предоставляется право, по своему усмотрению, временно допу-
скать к отправлению возложенных на него обязанностей и других ду-
ховных лиц.
Статья II
Позднее будет постановлено, в каком порядке и какое именно
будет совершаться богослужение в этой церкви.
Подписано: Людовик.
Скреплено: Симеон”.
“Приказ 26 августа 1830 года.
Признавая вполне справедливым и необходимым воздавать долж-
ное уважение и почести великим людям, прославившим и облагоде-
тельствовавшим свое отечество, мы постановили и повелеваем следу-
ющее:
Статья I
Возвратить Пантеону его прежнее законное назначение и надпись:
“Великим людям — благодарное отечество”.
В Пантеоне по-прежнему погребены будут великие люди, оказав-
шие услуги отечеству.
Статья II
Определена будет форма выражения национальной признательно-
сти во имя отечества. Назначена комиссия для постановления проекта
по этому предмету.
Статья III
Сим уничтожается декрет 20 февраля 1806 года и приказ 12 декаб-
ря 1821 года.
Подписано: Людовик-Филипп.
Скреплено: Гизо”.
“Декрет 6 декабря 1851 года.
Президент республики:
На основании закона 4 — 10 апреля 1791 г.
На основании декрета 20 февраля 1806 г.
372
На основании приказа 12 декабря 1821 г.
На основании приказа 26 августа 1830 г.
Постановляет:
Статья I
Старинная церковь св. Женевьевы, соответственно цели своего
основателя, возвращается своему первоначальному назначению под
именем церкви св. Женевьевы, покровительницы Парижа. Приняты
будут меры для определения постоянного отправления католического
богослужения в этой церкви.
Статья II
Приказ 26 августа 1830 года отменяется.
Статья III
Министр народного просвещения и духовных дел, так же как и
министр общественных работ, обязаны каждый по своему министерст-
ву исполнять предписанное настоящим декретом, который вносится в
бюллетень законов.
Подписано: Людовик Наполеон.
Скреплено: Фортуль”.
На следующий день после издания самого первого декрета в четыре
часа пополудни все депутаты Национального Собрания вышли из зда-
ния Манежа и направились к дому Мирабо. Там были и все министры
и более ста тысяч парижан, среди коих тем не менее не было ни одного,
посланного королевой.
Кортеж двинулся. Лафайет шел во главе как главнокомандующий
Национальной гвардией. За ним шел президент Собрания в сопровож-
дении двенадцати экзекуторов. За президентом следовали министры,
а за ними вперемежку все Национальное Собрание. За Сиейесом шел
клуб якобинцев. Он выказывал самую сильную печаль, скорее внеш-
нюю, нежели искреннюю. Якобинцы объявили траур на восемь дней.
Робеспьер, будучи слишком бедным, чтобы заказать себе траурный
костюм, взял его напрокат, как делал однажды по случаю смерти Фран-
клина.
За якобинцами между двумя шеренгами Национальной гвардии
шло тридцать тысяч парижан.
Оркестр, в котором впервые замечены были два новых инструмен-
та — тромбон и тамтам, играл похоронный марш.
Черутти произнес надгробную речь, по окончании которой десять
тысяч национальных гвардейцев дали залп из ружей.
После отпевания кортеж двинулся дальше при свете факелов.
В полночь прибыли к Пантеону.
Одного известного человека недоставало в процессии — Петьона.
Отчего не пришел Петьон? На следующий день он объяснил своим
друзьям, упрекавшим его, что прочитал контрреволюционный план,
написанный Мирабо.
373
Три года спустя, в пасмурный осенний день, уже не в здании
Манежа, а в залах Тюильри, Национальное Собрание, убив короля и
королеву, убив жирондистов и якобинцев, убив монтаньяров и самое
себя, принялось, за неимением живых жертв, умерщвлять мертвых.
Тогда-то с дикой радостью возвестило оно, что три года назад ошиблось
в своем мнение о Мирабо и что гений не извиняет разврата; издан был
новый декрет—об изъятии праха Мирабо из Пантеона. На хорах храма
экзекутором Национального Собрания был прочитан декрет, в котором
Мирабо признавался недостойным разделять с Вольтером, Руссо и Де-
картом честь погребения. Экзекутор потребовал у сторожа тело Мирабо
и препроводил его к месту погребения: на Кламар, кладбище казнен-
ных.
Чтобы еще усилить это наказание задним числом, тело Мирабо
отвезено было на кладбище ночью, без кортежа, и на месте, где его
зарыли, не поставили ни креста, ни камня, ни доски с надписью.
Уже пятьдесят лет целые поколения проходят по невидимой моги-
ле Мирабо.
Неужели у Франции не найдется могилы для Мирабо? Пусть на-
пишут на ней его имя вместо всякой эпитафии, поставят бюст его
вместо всяких украшений, и пусть потомство судит его.
XVII
Вестник
Утром 2 апреля, в день кончины Мирабо, морской офицер в
полной форме направлялся от улицы Сент-Оноре к Тюильри.
Во дворце он как человек, хорошо знакомый с планиров-
кой, прошел по лестнице и узкому коридору прямо к каби-
нету короля.
Завидя офицера, камердинер вскрикнул почти радостно, но моряк при-
ложил палец к губам и спросил:
— Господин Гюэ, может ли король принять меня?
— Король занимается с генералом Лафайетом, дает ему инструк-
ции. Как только генерал выйдет...
— Вы доложите обо мне?
— Этого не требуется. Его величество со вчерашнего дня ожидает
вас. Вас приказано впустить, как только вы прибудете.
Из кабинета короля раздался звонок.
— Слышите? Король звонит, возможно, для того, чтобы осведо-
миться о вас.
Король уже расстался с Лафайетом, потому что камердинер, едва
открыв дверь, тотчас же доложил:
— Граф де Шарни!
— Проси, проси! — сказал Людовик. — Я ждал его еще вчера!
374
Де Шарни быстро вошел и заявил:
— Ваше величество, я несколько опоздал. Надеюсь, что, как толь-
ко вашему величеству станет известна причина моего промедления, вы
простите меня.
— Яс нетерпением ждал вас, Шарни, это правда, но я заранее
уверен, что лишь уважительные причины заставили вас опоздать. Но
вы здесь, и я рад вам как всегда.
Ваше велцчество, — продолжал де Шарни, — я получил ваш
приказ третьего дня в ночь. Вчера в три часа утра я выехал ^з Монмеди.
— Как вы приехали?
— В почтовой карете.
— Теперь я понимаю, отчего вы опоздали на несколько часов! —
улыбнулся король.
— Ваше величество, — сказал де Шарни — я бы мог ехать верхом
и быть здесь в одиннадцатом часу вчера вечером, но я хотел хорошенько
изучить дорогу, избранную вашим величеством, испытать все хорошие
и дурные станции. Особенно мне хотелось знать, сколько требуется
времени, минута в минуту, для переезда из Монмеди в Париж и,
следовательно, из Парижа в Монмеди. Я все записал, могу ответить на
все вопросы.
— Браво, Шарни, — сказал король, — вы мне верно служите. Но
сначала я хочу рассказать вам, как идут дела здесь. Потом вы мне
расскажете, как они идут там.
— Ваше величество, если судить по слухам, то дела идут плохо!
— До того, что я просто узник Тюильри. Еще сегодня я говорил
своему тюремщику Лафайету, что лучше быть королем в Меце, нежели
во Франции. Но, слава Богу, теперь вы вернулись.
— Ваше величество хотели милостиво сообщить мне, как идут
дела.
— Вы знаете о бегстве моих теток?
— Слышал, но без подробностей.
— О, тут все весьма просто. Вам известно, что Национальное Со-
брание не позволяет иметь других исповедников, кроме священнослу-
жителей, присягнувших конституции. Ну а этих бедных женщин бес-
покоило приближение Великого поста; им показалось, что они рискуют
спасением души, исповедуясь священнику, присягнувшему конститу-
ции. И по моему совету, должен сознаться, они отправились в Рим. Нет
закона, который препятствовал бы такому путешествию, никто не по-
думал, что две бедные женщины увеличат число эмигрантов. Они дове-
рились Нарбонну, не знаю, как это получилось, но не успели они со-
браться, как слух об их намерении уже распространился по всему Па-
рижу, и к тетушкам моим в день их отъезда из Бельвю явились посети-
тели, наподобие тех, что пятого и шестого октября ворвались ко мне в
Версаль. К счастью, тетушки выходили в одну дверь, когда те пожало-
вали в другую. Представляете мое положение — ни одной кареты! Три
375
экипажа, совершенно готовых к отъезду, нельзя было вывести из карет-
ного помещения. Дамы пешком шли до Медона! Там их нагнали кареты,
и удалось поехать. Три часа спустя — во всем Париже страшное волне-
ние; люди, пришедшие помешать бегству, нашли гнездо еще теплым,
но уже пустым. На следующий день взвыла вся печать. Марат кричит,
что они увезли с собой миллионы, Демулен — что они похитили наслед-
ника! Все это, конечно, клевета. У принцесс было с собой всего четыре
или пять тысяч франков, и уже они сами не знали, как выбраться, а тут
кто-то пытается убедить всех, будто они взяли с собой дофина. Их и без
того узнали в Маре, но пропустили, и в Анре-ле-Дюк, где они были
задержаны. Я принужден был письменно обращаться в Собрание с
просьбой, чтобы им позволили следовать дальше, и то прения по этому
поводу длились весь день. Наконец принцессам разрешили ехать, но на
рассмотрение немедленно представили закон об эмигрантах.
— Но, кажется, господин Мирабо выступил с прекрасной речью и
убедил комитет отложить этот закон? — уточнил де Шарни.
— Да, так оно и было. Но еще большее унижение ожидало меня
после этой маленькой победы. Несколько преданных мне дворян, кото-
рые еще оставались — даже больше, нежели я сам предполагал, —
услышав о шуме, который вызвало бегство моих теток, поспешили ко
мне в Тюильри предложить свои услуги. Тотчас распространился слух,
будто затевается заговор и меня хотят увезти. Лафайету донесли, что
дворяне восстанавливают Бастилию; он кинулся в предместье Сент-
Антуан, оттуда, разъяренный обманом, — сюда, в Тюильри, с обна-
женной шпагой и заряженными пистолетами, тут он фехтует, обезору-
живает моих друзей. При них было оружие, день этот отныне будет
называться в истории “днем рыцарей кинжала”.
— Ваше величество, какие тяжелые времена мы переживаем! —
сказал де Шарни.
— Это еще не все, граф. Каждый год мы ездим в Сен-Клу, о чем
издавна все знают. Третьего дня приказываем закладывать лошадей, у
крыльца нас встречают полторы тысячи человек. Мы садимся в кареты,
но двинуться невозможно, народ удерживает лошадей. Кричит, что я
хочу бежать, но мне это не удастся! Целый час мы тщетно бились,
пришлось остаться. Королева плакала от обиды.
— Где же был в это время генерал Лафайет?
— Лафайет? Лафайет бил в набат и бегал в ратушу за красным
знаменем, дабы объявить народу, что отечество в опасности! Отечество
в опасности оттого, что король, как обычно, едет в Сен-Клу! А знаете,
кто ему не дал красное знамя? Дантон. Сразу стали говорить про
Дантона, что он продался мне за сто тысяч франков... Вот в каком мы
теперь положении, любезный граф. А Мирабо умирает и, может быть,
в этот час уже умер.
— Тем более надо спешить, ваше величество.
— Так и сделаем. Что же вы с Буйе решили? Надеюсь, у него хватит
376
сил? Хорошо, что еще недавно мне представился случай увеличить его
корпус, прибавив к нему новые полки.
— Да, ваше величество. Но, к несчастью, распоряжения военного
министра совершенно противоположны вашим. Он только что отнял у
де Буйе гусар и не дает ему швейцарцев. Коменданту с большим трудом
удалось удержать в Монмеди полк пехоты.
— Значит, он теперь сомневается?
— Нисколько, ваше величество. И теперь еще, если хорошо пове-
сти дело, все может удаться.
— Хорошо. Поговорим о наших собственных интересах.
— Вы все еще намерены, ваше величество, следовать на Шал он,
Сен-Менегу, Клермон и Стене, несмотря на то, что в Варение нет
станции и этот тракт на двадцать лье длиннее прочих?
— Я уже объяснял Буйе, почему предпочитаю эту дорогу.
— Да, ваше величество, де Буйе передал мне приказания. Я тща-
тельно исследовал всю дорогу. Моя докладная записка должна нахо-
диться у вашего величества.
— Она — образец ясности, любезный граф. Теперь мне знакома
эта дорога так хорошо, будто я сам ездил по ней.
— Ваше величество, могу прибавить некоторые сведения.
— Я вас слушаю. Для большей ясности возьмем составленную
вами карту.
Король извлек из кармана карту и разложил на столе. Карта эта
была не напечатанная, а нарисованная; стараниями де Шарни чуть ли
не каждое дерево, каждый камешек были отмечены на ней. Чтобы
нарисовать такую карту, пришлось работать восемь месяцев.
— Ваше величество, опасность может угрожать вам только от Сен-
Менегу до Стене. На протяжении этих восемнадцати лье необходимо
расставить наши отряды.
— А не расположить ли их ближе к Парижу? Подвинуть, напри-
мер, к Шалону?
— Это довольно трудно, ваше величество, — ответил де Шарни. —
Шалон слишком силен, чтобы каких-нибудь сорок, пятьдесят, даже сто
человек смогли ему противостоять. К тому же и де Буйе до Сен-Менегу
ни за что не берется отвечать. Все, что он может сделать, — это поста-
вить в Пон-де-Сомвеле свой первый отряд. Он поручил мне доложить
об этом вашему величеству. Вот тут его можно поставить, на первой
станции после Шалона.
Де Шарни указал на карте место, о котором говорил.
— Хорошо, — сказал король, — за десять или двенадцать часов
можно доехать до Шалона. Сколько же вам понадобилось времени на
девяносто лье?
— Тридцать шесть часов, ваше величество.
— Да, в легком экипаже, где вы были вдвоем со слугой.
377
— Я понапрасну потерял в Варение три часа на то, чтобы рассмот-
реть, с какой стороны города выгоднее поставить запасных лошадей.
Эти три часа у нас в запасе для более тяжелой кареты. Поэтому пола-
гаю, что король за тридцать пять или тридцать шесть часов сможет из
Парижа доехать до Монмеди.
— Что вы решили насчет Варенна? Там непременно должны быть
для нас лошади.
— Ваше величество, их надо будет поместить по ту сторону города,
со стороны Дена. Я несколько раз проезжал через Варенн, а вчера
пробыл там от двенадцати до трех часов пополудни. В этом городе
тысяча шестьсот жителей, он разделен на две части, верхнюю и ниж-
нюю; между ними протекает река Эр, там есть мост. Извольте, ваше
величество, взглянуть на карту, и вы увидите...
— Да, да, вижу, — сказал король. — Дорога поворачивает в лес и
тянется к Клермону. Но пока мне не ясно, почему вы хотите поставить
лошадей на той стороне.
— У моста стоит высокая старинная башня с узкими и темными
воротами. Тут очень легко задержать поезд вашего величества, если вас
узнают на переправе. Когда же вы перемените лошадей по ту сторону
моста, проехав под башней еще на клермонских лошадях, то, даже если
вас узнают, труднее будет остановить.
— В любом случае вы будете с нами, граф?
— Если ваше величество сочтете меня достойным этой чести...
Король снова пожал руку де Шарни.
— Буйе уже выбрал станции, назначил места для отрядов?
— Но пока без соизволения вашего величества.
— Передал он вам какую-нибудь записку по этому поводу?
Де Шарни достал сложенную бумагу и с поклоном подал ко-
ролю.
“Маркиз де Буйе считает, что отряды не должны идти далее Сен-
Менегу. Если его величество пожелает, чтобы войска были расставлены
до Пон-де-Сомвеля, то я предлагаю разместить их в следующем по-
рядке:
I) У Пон-де-Сомвеля сорок гусар под началом Шуазеля и лейте-
нанта Куде.
2) У Сен-Менегу тридцать драгун под началом капитана Дандуана.
3) У Клермона сто сорок драгун под командой графа Шарля де
Дама.
4) В Варение шестьдесят гусар под началом Рорига, Буйе-младше-
го и Режкура.
5) В Дене сто гусар под командой капитана Делона.
б) В Мози пятьдесят кавалеристов во главе с капитаном Гунцером.
7) В Стене весь полк Рояль-Алемань под началом полковника
Манделя”.
378
НА ПОРОГЕ БЫЛА КОРОЛЕВА
— Но если отряды вынуждены будут простоять два или три дня в
этих городах, какую мы для этого придумаем причину? — спросил
Людовик XVI.
— Сир, причина найдена. Их пошлют будто, бы для того, чтобы
принять и конвоировать деньги, посланные министром на продоволь-
ствие северной армии.
—Значит, все предусмотрено, — заключил король с видимым удо-
вольствием.
Де Шарни поклонился.
— А кстати, по поводу денег, не знаете ли вы, получил де Буйе
миллион, который я ему послал?
— Да, но миллион ассигнациями, на которых теряются двадцать
процентов.
— Смог ли он их по крайней мере правильно дисконтировать?
—- Во-первых, ваше величество, один из преданных ваших поддан-
ных удостоился счастья взять на сто тысяч экю этих ассигнаций без
дисконта.
— А остальное, граф? — спросил король.
— Остальная сумма была дисконтирована у банкира Перрего,
который выплатил ее векселями на Бетмана и компанию во Франк-
фурте.
— Благодарю вас, граф. Назовите имя этого преданного подданно-
го, который пожертвовал, быть может, своим состоянием, чтобы вы-
платить де Буйе сто тысяч экю.
— Ваше величество, этот подданный богат, и потому нет большой
заслуги в его действиях.
— Все равно, я хочу знать его имя.
— Ваше величество, он поставил единственное условие своего со-
глашения с де Буйе: инкогнито.
— Но вы-то его знаете? — спросил Людовик XVI.
— Я — знаю, ваше величество.
— Шарни, — сказал король, — вот кольцо, которое мне очень
дорого. — Он показал простое золотое колечко. — Я снял его с руки
моего отца в минусу его кончины. Оно не имеет никакой цены, кроме
той, которую я ему придаю; но сердцу, понявшему меня, это кольцо
будет дороже драгоценного алмаза. Передайте этому преданному
подданному то, что я только что сказал вам, Шарни, и это кольцо от
меня.
Де Шарни преклонил колени, чтобы скрыть свое волнение и при-
нять кольцо короля.
В этот миг дверь отворилась. На пороге была королева. Очень
бледная, она держала в руках бумагу. Увидев на коленях перед
королем де Шарни, который, поцеловав кольцо, надел его на палец,
она вскрикнула и выронила листок. Де Шарни поднялся и почтитель-
380
но поклонился королеве. А она твердила про себя: “Шарни! Шарни!
Здесь... С королем, в Тюильри... И я об этом не знаю...”
— Я только что приехал, — сказал де Шарни, — и сейчас хотел
просить у государя позволения представиться вашему величеству.
Румянец снова выступил на щеках королевы. Давно не слышала
она этот голос, так ласкавший ее слух. Она протянула де Шарни обе
руки, но тотчас же убрала одну, чтобы унять слишком сильно бившееся
сердце.
Шарни все понял, хотя для того, что мы здесь описываем подробно,
понадобилось лишь столько времени, сколько нужно было королю,
чтобы поднять оброненную королевой бумагу. Король прочел то, что
там было написано.
— Что означают эти три слова: “Бежать! Бежать! Бежать!” —
и эта половина подписи? — спросил Людовик XVI.
— Ваше величество, — объяснила королева, — это значит, что
Мирабо скончался десять минут назад и это последний совет, который
он вам дал, умирая.
— Этому совету мы последуем, — заключил король. — Вы можете,
граф, обо всем сообщить королеве.
XVIII
Обещание
ойдя на свою половину, королева села на диван, жестом предло-
жив де Шарни затворить за собой дверь, и залилась слезами.
Печаль ее была так непритворна, что до глубины души тронула
де Шарни и пробудила в нем уснувшую было любовь.
Он испытывал странное ощущение. В душе Оливье жили сразу две
привязанности. Он уже всем сердцем любил Андрею и в то же время
всей душой жалел королеву.
Он видел теперь, сколько эгоизма было в любви Марии-Антуанет-
ты. Ее любовь стала для него обузой. Но каждый раз, когда печаль ее
выражалась так истинно, без сетований и упреков, де Шарни вспоми-
нал, какими предрассудками и обязанностями она пренебрегла для
него, и произносил слова утешения. Тогда слезы сменялись упреками,
де Шарни тотчас же познавал весь ее деспотизм, неотъемлемое свойст-
во королевской любви.
Сейчас королева плакала молча. Больше восьми месяцев она не
видела де Шарни. Верный долгу, граф в это время никому не писал. Он
даже не сказал ей, куда едет. Она знала только, что он послан королем,
и утешалась мыслью: “Служа королю, он служит и мне и поэтому
вынужден думать обо мне, если бы даже хотел забыть”.
Де Шарни подошел к ней. Скорее с любовью, нежели с почтением он
взял одну из рук, которыми она закрыла лицо, и прижал к своим губам.
381
— Счастлив уверить ваше величество, что ни одного дня не прошло
со времени моего отъезда без того, чтобы я не помышлял о вас.
— О, Шарни, Шарни! — ответила Мария-Антуанетта. — Прежде
вы меньше обо мне заботились, но больше обо мне думали.
— Ваше величество, — возразил Оливье, — король возложил на
меня весьма важное поручение. Ответственность вменяла мне в обя-
занность строжайшее молчание до той минуты, когда дело мое не будет
окончено. Сегодня я вернулся, смею говорить с вами. До сегодняшнего
дня я не мог даже вам написать.
— Вы этим доказали свою верность, Оливье, — грустно заметила
она.
— Позвольте, ваше величество, доложить вам обо всем том, что я
сделал для вашего спасения.
— О, Шарни, — воскликнула королева, — неужели вам больше
нечего мне сказать?!
Она нежно пожала руку графа, взглянув на него тем взглядом, за
который он когда-то готов был отдать жизнь.
— Когда же вы явились? — спросила королева.
— Только что, ваше величество.
— Вы прибыли...
— ...из Монмеди.
— Так вы проехали пол-Франции?
— Со вчерашнего дня сделал девятнадцать лье.
— Верхом или в карете?
— В почтовой карете.
— Как же вы после трудного путешествия так отполированы,
причесаны и вычищены, словно адъютант Лафайета, только что во-
шедший в главный штаб? Простите этот вопрос. Порученное вам было
важно?
— Весьма важно, ваше величество. Но, я полагаю, легко мог воз-
будить подозрения, приехав в Тюильри в запыленной и запачканной
почтовой карете, поэтому предпочел явиться в полной форме, как
обычный офицер, возвратившийся из небольшой поездки. Король сам
только что подтвердил мои опасения, рассказав, как за вами следят.
Поэтому я еще более доволен, что принял эти предосторожности.
Королева рассеянно пожала руку де Шарни. Видно было, что она
еще о чем-то хотела спросить, но не знала, как начать.
— Ах, да, я забыла, что у вас есть квартира в Париже, — сказала
она.
Де Шарни вздрогнул: он понял весь смысл ее вопросов.
— Квартира в Париже... у меня, ваше величество? Где же это?
— На улице Кок-Герон. Разве не там живет графиня?
— Ваше величество, — с глубокой грустью сказал де Шарни. —
Я, кажется, еще до отъезда докладывал вам, что дом моей жены не мой
382
дом* Я остановился сейчас у брата, Йзидора де Шарни, у него и пере-
оделся.
Королева, радостно вскрикнув, опустилась на колени и поцелова-
ла руку Оливье. Это случилось так мгновенно, что он не успел ей
помешать.
— Ваше величество, — воскликнул он, подняв ее, — что вы дела-
ете!
— Благодарю вас, Оливье, — ответила королева с такой нежно-
стью, что на его глаза невольно навернулись слезы.
— За что?
— За что?! — воскликнула она. — За единственный миг блаженст-
ва, который вы подарили мне после вашего отсутствия! Я знаю, что
безрассудно ревновать. Но вы сами когда-то были ревнивы, Шарни;
лишь теперь вы забыли об этом. Как счастливы мужчины в своей
ревности: они могут драться с соперниками. А что может женщина?
Только плакать, зная, что часто мы лишь отдаляем мужчин своими
слезами. Слезы наши напрасны, даже опасны. Но когда любишь, об
этом не думаешь. Вот почему я благодарна вам, Оливье. Смотрите, я
больше не плачу, я довольна.
Она засмеялась, но смех получился неестественным. Казалось,
бедная женщина совсем разучилась смеяться.
Де Шарни чувствовал, что самообладание покидает его. Он сделал
усилие, подобно конькобежцу, которые, чтобы остановиться, подаются
назад, хорошо зная, что этим они могут пробить под с
•Ю
й лед.
— Позвольте, ваше величество, рассказать обо всем, что я сделал
за время своего отсутствия, — сказал он.
— Вы правы, Шарни, мне не следует слишком надолго забывать о
своих королевских обязанностях. Я вас слушаю.
Де Шарни рассказал, как его послали к де Буйе, как он исследовал
всю дорогу, по которой королеве предстояло бежать...
Она выслушала его с большим вниманием.
— Значит, вы будете счастливы, если удастся спасти меня?
— О, — воскликнул граф, — это единственное мое желание!
— Лучше бы это просто стало наградой за вашу любовь, — грустно
произнесла королева. — Но все равно... Вверяю вам жизнь моего мужа
и детей, свою собственную жизнь. Но вы со своей стороны тоже должны
пожалеть меня. Если не хотите, чтобы мужество изменило мне в реши-
тельную минуту, чтобы ваше предприятие из-за какого-нибудь нару-
шенного слова разлетелось в прах, обещайте мне... Может быть, это
безумие с моей стороны; но вы знаете, есть люди, которые ночью верят
в привидения, хотя смеются над этим днем...
Де Шарни перебил ее:
— Ваше величество, я желаю вашего спасения и счастья Франции.
Сожалею, что лишь такой ничтожной жертвой могу доказать вам свою
383
преданность; но будьте уверены, что я не стану искать свидания с
графиней де Шарни раньше, чем вашему величеству угодно будет мне
это позволить. — Граф почтительно, но холодно поклонился королеве
и вышел.
Она не смела удерживать его дольше. Когда дверь за ним захлоп-
нулась, она, в отчаянии ломая руки, воскликнула:
— О, лучше бы он дал клятву не видеться со мной, но по-прежнему
любил бы меня!
XIX
Ясновидящий
г евятнадцатого июля в восемь утра Жильбер шагал по комнате в
своей квартире на улице Сент-Оноре, порой подходя к окну и
выглядывая из него. Он держал в руках бумагу с большими
^печатями, сложенную вчетверо, несколько раз раскрывал ее,
перечитывал и снова складывал.
Подъехал экипаж. Жильбер, не сомневаясь в том, кто бы это мог быть,
крикнул слуге:
— Бастьен, отвори графу де Шарни!
Доктор еще раз развернул бумагу и хотел снова прочесть ее, но
вошел Бастьен и доложил:
— Граф Калиостро.
Жильбер быстро сложил бумагу и спрятал в карман.
— Да, да, это я, дорогой Жильбер, — сказал, входя, Калиостро. —
Хотя и знаю, что вы ждали не меня, а де Шарни; но он сейчас занят, и
я вам скажу чем. Я же оказался тут поблизости и подумал: “Отчего не
зайти к моему другу Жильберу?” И зашел. Надеюсь, что, хотя вы не
ждали, тем не менее меня примете?
— Граф, — ответил Жильбер, — дом мой и мое сердце открыты для
вас.
— Благодарю, Жильбер. Может быть, настанет время, когда мне
на деле удастся доказать вам свою дружбу. А пока поговорим.
— О чем?
— О чем теперь говорят все? О скором отъезде короля.
Жильберу понадобилось все его сам
ладание, чтобы не выказать
своего волнения. Даже улыбка не покинула его лицо.
— Разговор будет продолжителен, поэтому я сяду, — добавил Ка-
лиостро.
Обычно Калиостро ничего не утаивал от Жильбера, и тот надеялся,
что граф расскажет ему все, что знает, о предполагаемом бегстве ко-
роля.
— Итак, — продолжал Калиостро, — отъезд назначен на завтра?
— Вы знаете, граф, что я обычно предоставляю вам высказаться,
384
потому что в ваших словах всегда есть для меня что-нибудь поучитель-
ное, — ответил Жильбер, — даже в том случае, если бы вы ошибались.
— Ав чем я ошибался до сих пор? — спросил Калиостро. — Не
тогда ли, когда предсказал смерть де Фавра, которой сам всеми силами,
но тщетно старался помешать в решительную минуту? Или когда ска-
зал вам, что король интригует против Мирабо, что Мирабо не будет
министром? Или когда предсказал, что Робеспьер снова воздвигнет
эшафот короля Англии Карла Первого, а Бонапарт воскресит империю
Карла Великого? Что до этого, то меня еще можно упрекнуть в ошибке,
потому что для империи время не настало. Из моих предсказаний
некоторые относятся к концу настоящего, а другие к началу будущего
столетия. Но сегодня вы лучше всякого другого знаете, что я сказал
сущую правду; король бежит завтра в ночь. Вы сами один из соучаст-
ников этого бегства.
— Неужели вы думаете, что я в этом признаюсь? — спросил Жиль-
бер.
— На что мне ваше признание? Вам известно, что я не только
вездесущ, но и всеведущ.
— Если вы всеведущи, то должны знать, — отвечал Жильбер. —
Королева сказала вчера месье Монморену по поводу того, что мадам
Елизавета отказалась ехать на праздник в Сен-Жермен-л’Оксеруа:
“Она не хочет с нами ехать в Сен-Жермен-л’Оксеруа; это меня огор-
чает. Она могла бы поступиться для короля своими убеждениями”.
Видите? Если королева в воскресенье собирается в Сен-Жермен-л’Ок-
серуа, то она никак не может уехать этою ночью. А если и поедет
куда-нибудь, то, верно, недалеко.
— Великий философ сказал: “Слово дано человеку для того, чтобы
искусно скрывать свою мысль”.
— Любезный граф, — решил пошутить Жильбер, — вы знаете ис-
торию о Фоме Неверующем?
— Который уверовал, лишь увидав язвы на руках и ногах Христа?
Знаю. И в доказательство расскажу вам такие подробности, которых вы
не знаете. Мария-Антуанетта заказала якобы для своей сестры, коро-
левы Нидерландов Христины, несессер из позолоченного серебра. За-
казала у Деброса на улице Нотр-Дам-де-Виктуар; вчера утром несес-
сер был готов, а вечером доставлен в Тюильри. Королева привыкла к
удобствам и не может обойтись без несессера в пути. Едут они в про-
сторной карете, где совершенно свободно поместятся шестеро. Карету
эту опробовали вчера, она отлично выдержала испытание, и рапорт о
ней Изидора Де Шарни был вполне удовлетворителен. Заказана эта
карета у Луи, первого каретника на Елисейских полях. Сегодня утром
месье Монморен, не зная, что именно он подписывает, подписал пас-
порт для следования за границу мадам Корф с двумя детьми, служан-
кой, управляющим и тремя лакеями. Мадам — не кто иная, как мадам
13 А. Дюма, т 19
385
Турсель, воспитательница королевских детей. Двое детей — дочь ко-
роля и дофин. Две служанки — принцесса Елизавета и сама королева;
управляющий — король, три лакея, которые будут следовать за каре-
той или ехать впереди, это Изидор де Шарни, де Мальдан и де Вал ори.
Паспорт, о котором я только что сказал, это та бумага, что вы держали
в руках и спрятали, когда я вошел. В бумаге сказано: “Именем короля
просим пропустить мадам Корф с ее двумя детьми, служанкой, управ-
ляющим и тремя выездными лакеями. Министр иностранных дел Мон-
морен”. Ну, что, верны все эти сведения?
— За исключением небольшого противоречия между текстом вы-
шеозначенного паспорта и вашими словами. Вы говорите, что королева
и принцесса Елизавета выступают в ролях горничных мадам Турсель,
а в паспорте записана только одна горничная.
— И это очень просто! Доехав до Бонди, высадят мадам Турсель,
которая воображает, будто едет в Монмеди. Де Шарни, верный и пре-
данный, сядет на ее место, чтобы в случае необходимости высунуться
из окна кареты с двумя заряженными пистолетами. Королева превра-
тится в мадам Корф. Кроме ее дочери в карете останется еще лишь одна
женщина, принцесса Елизавета, вот и выходит, что нужна только одна
горничная. Хотите еще какие-нибудь подробности? Их бездна! Отъезд
должен был состояться еще первого июня, маркиз де Буйе очень на этом
настаивал. Он даже написал королю по этому поводу прелюбопытное
письмо, в котором говорит, что надо торопиться, потому что войска со
дня на день все более “развращаются” и что он, де Буйе, ни за что не
отвечает в том случае, если солдаты присягнут конституции. Но ни
дормез, ни несессер не были готовы, невозможно было ехать первого; а
это большое несчастье, потому что войска успели еще больше развра-
титься и присягнули конституции. Отъезд был назначен на восьмое
число; и де Буйе слишком поздно получил об этом уведомление и, в
свою очередь, вынужден был сообщить, что к восьмому числу не успеет
приготовиться. С общего согласия все было отложено на двенадцатое.
Лучше бы, конечно, ехать одиннадцатого, но дежурной у дофины была
весьма демократическая дама, госпожа Рошель, та самая, которая со-
стояла в связи с де Гувьоном, адъютантом Лафайета. Боялись, чтобы
она не выдала королевскую тайну. Двенадцатого числа король вспом-
нил, что осталось лишь шесть дней до получения положенных ему из
государственной казны шести миллионов. Для этого, согласитесь, друг
мой, стоило обождать шесть дней! К тому же Леопольд, этот новейший
Фабий, обещал королю поставить в Арлон пятнадцать тысяч австрий-
цев. Австрия только что проглотила Люттих и Брабант и начала их
переваривать. Австрия все равно что боа-констриктор: она спит во
время пищеварения. Екатерина собиралась побить этого королька Гу-
става Третьего, которому наконец позволили передохнуть, чтобы ехать
в Экс и там принять бежавшую французскую королеву. Философская
386
Пруссия и филантропическая Англия меняют кожу, чтобы ловчее рас-
тянуться, одна к берегам Рейна, другая к Северному морю. Короче,
отъезд был назначен на девятнадцатое, в полночь; но восемнадцатого
утром отослана новая депеша, откладывавшая отъезд на двадцатое. Это
последнее распоряжение тоже может принести неудобства, потому что
де Буйе уже разослал приказы войскам на девятнадцатое и теперь
должен посылать новые. Все это утомляет солдат, возбуждает подозре-
ние в народе.
— Граф, — заявил Жильбер, — не стану с вами хитрить. Все, что вы
только что сказали, сущая правда. Могу прибавить к этому, что никогда
я сам лично не считал отъезд или бегство короля необходимым. Будьте
же и вы откровенны: неужели король — как отец, как муж, как семья-
нин —должен ввиду постоянной опасности оставаться во Франции?
— Открою вам, что Людовик Шестнадцатый не как муж, не как
отец, не как семьянин бежит из Франции. Не из-за пятого и шестого
октября оставляет он отечество. Он достоин своих предков и, как все
Бурбоны, умеет смело глядеть в лицо опасности. Он оставляет Фран-
цию из-за навязанной ему Национальным Собранием конституции,
отнявшей у короля даже воздух, которым он дышит. Из-за этой кон-
ституции, сотворенной по образу и подобию американской республи-
канской, неприемлемой в монархическом государстве, оставляет он
Францию! Из-за перепалки в знаменитый “день рыцарей кинжала”,
когда Лафайет выказал так мало почтения королю и его сторонникам.
Из-за известной поездки в Сен-Клу, когда он хотел убедиться в том,
что еще волен в своих поступках, а народ явно доказал ему, что он в
плену. Вы, Жильбер, честный и верный конституционный роялист, вы
верите в утопию ограниченной монархии. Не только особа, коронован-
ная и помазанная в Реймсе, для вас священна, но и дворец ее — святы-
ня, и слуги неприкосновенны. Прикоснуться нельзя под страхом смер-
ти ни к королю, ни к слугам его, иначе будешь отлучен от церкви. Но
в тот день, когда помешали королю ехать в Сен-Клу, его коснулись; а
в “день рыцарей кинжала” коснулись его служителей. Вот чего не мог
вынести король, вот настоящая причина отчаяния; вот почему де Шар-
ни вернули из Монмеди; вот почему король, отказывавшийся бежать с
де Фавра и со своими тетками, теперь под именем управляющего Дю-
рана бежит с фальшивым паспортом, подписанным Монмореном, ко-
торый не знал, что именно подписывал. Бежит переодетый, но так как
он всегда остается королем, то приказал положить в чемодан свой
красный мундир, шитый золотом, который носил в Шербуре...
— Граф, — заметил Жильбер, — все, что вы сказали, правда. Но с
какой целью пришли вы сказать мне об этом? Как должен я смотреть
на вас — как на врага или как на друга, пришедшего предложить свою
помощь?
— Я пришел сюда как наставник к ученику, чтобы сказать вам:
13*
387
“Берегись, друг мой, ты избрал ложный путь. Зачем следовать за отжи-
вающим принципом, за руиной? Оставь то, чему больше не веришь, и
примкни к нам! Не покидай действительность ради призрака. Если не
хочешь вступить в наши ряды, смотри на революцию безучастно, но не
пытайся остановить ее. Мирабо был гигант, и то погиб в неравной
битве”.
— Граф, я отвечу вам на это в тот день, когда доверившийся мне
король будет в безопасности. Людовик Шестнадцатый избрал меня
своим поверенным, помощником, соучастником, если хотите. Я при-
нял на себя обязанность и выполню ее до конца, без соображений о
дальнейшем. Я врач, состояние моего пациента мне всего важнее...
Теперь, граф, ответьте мне: нужно ли вам, для ваших таинственных
приготовлений, для ваших смутных предположений, чтобы бегство это
удалось? Или нет? Если нужно, чтобы оно не удалось, скажите только:
“Останьтесь” — и мы останемся, убежденные в том, что всякое сопро-
тивление тщетно. Останемся и будет терпеливо ждать своей участи.
— Так знай же, — торжественно воскликнул Калиостро, — что
если бы велением верховной силы, которой я повинуясь, я должен был
направить свои удары на тех, кого ты любишь или кому покровитель-
ствуешь, я отошел бы в сторону и молил бы Творца об одном: чтобы ты
никогда не узнал, чья рука их коснулась! Поверь, если я не друг (как
могу я быть другом тем, чьей жертвой я был), то, во всяком случае, не
враг. Я все взвесил и пришел предостеречь тебя. Я вопросил будущее и
убедился, что смерть последнего Бурбона не нужна для блага Франции.
Боже упаси меня коснуться человека, если я, подобно Пифагору, счи-
таю величайшим преступлением убийство малейшего насекомого.
Скажу больше: я предлагаю тебе свою помощь.
Жильбер бросил на него пристальный взгляд, пытаясь угадать
скрытые намерения Калиостро.
— Ну вот, — воскликнул граф, — теперь ты сомневаешься! Неу-
жели ты, ученый, не знаешь предание о копье Ахиллеса, которое и
ранило, и исцеляло? Копье это — у меня. Разве не может та же женщи-
на, которую в Версале принимали за королеву, быть принята за коро-
леву и в Тюильри Или на какой-нибудь дороге, противоположной той,
по которой будет следовать настоящая королева? Неплохой совет,
Жильбер?
— Будьте откровенны до конца, граф, — ответил Жильбер. —
С какой целью вы мне это предлагаете?
— Очень просто, друг мой. Предлагаю для того, чтобы король
убрался поскорее и мы могли провозгласить республику.
— Помилуйте, граф, во всей Франции — с юга до севера, с запада
на восток — я не вижу ни одного республиканца!
— Ошибаетесь, их целых три: Петьон, Демулен и ваш покорный
слуга. Кроме них я вижу еще трех, которых не видите вы и которые
388
появятся в нужное время. Тогда я удивлю вас театральным эффектом.
Только я не хочу, чтобы при перемене декорации было слишком много
печальных случаев. В них обыкновенно обвиняют машиниста сцены.
Жильбер на минуту задумался, затем подал руку Калиостро.
— Граф, я бы тотчас согласился, если бы дело касалось только
меня, моей чести, моего доброго имени; но дело идет о целом королев-
стве, о монархии, о царствующем доме, и я не могу решать за них.
Останьтесь в стороне, граф, вот все, о чем я прошу вас.
— Понимаю! — сказал Калиостро. — Речь идет о человеке, устро-
ившем дело с ожерельем. Так тот же самый человек теперь даст вам
совет.
— Тише, звонят! — сказал Жильбер.
— Что за важность! Это граф де Шарни. Мой совет может приго-
диться и ему. Войдите, граф, войдите!
Де Шарни действительно показался на пороге, но, увидев у Жиль-
бера незнакомца, остановился в нерешительности.
— Вот мой совет, — продолжал Калиостро. — Не доверяйтесь
слишком богатым несессерам, слишком тяжелым каретам и слишком
похожим портретам. Прощайте, Жильбер. Прощайте, граф. Счастли-
вого пути, и да хранит вас Господь!
С этими словами ясновидец вышел.
— Что за человек, доктор? — спросил де Шарни.
— Один из моих друзей, — ответил Жильбер. — Он все знает, но
только что дал мне слово не выдавать нас.
— Как его зовут?
— Барон Цанноне.
— Странно, — заметил де Шарни, — этого имени я не знаю, но его
лицо мне очень знакомо. Паспорт у вас, доктор?
Де Шарни взял бумагу, развернул и, погрузившись в ее содержа-
ние, казалось, забыл обо всем, в том числе о бароне Цанноне.
хх
20 июня
Посмотрим теперь, что делалось в Париже 20 июня в полночь.
Мадам Рошель не доверяли не без оснований. Хотя она была
дежурной только одиннадцатого, однако нашла средства вер-
нуться во дворец, и ее сомнения еще больше подтвердились: в
комнатах королевы все футляры были на местах, но бриллиантов в них
не оказалось. Королева отдала эти бриллианты на хранение своему
парикмахеру Леонару, который должен был оставить Париж за не-
сколько часов до отъезда августейшей доверительницы вместе с Шуа-
зелем, командовавшим первым отрядом, поставленным у Пон-де-Мон-
веля. Шуазелю было поручено доставить в Варенн шесть лошадей,
389
которые теперь стояли у него на конюшне на улице д’ Артуа и только
дожидались последнего королевского приказа. Может быть, неделикат-
но навязывать своего парикмахера г-ну Шуазелю; но что было делать!
Никто не мог, как Леонар, шутя взбить артистическую прическу; как
после этого расстаться с таким искусным парикмахером?
Подметив эти приготовления, камер-фрау дофины Рошель запо-
дозрила, что отъезд назначен на двадцатое число, и предупредила о том
своего приятеля де Гувьона, а кроме него — мэра Парижа, Байи.
Лафайет отправился лично объясниться по этому поводу с королем
и только пожал плечами.
Мэр-астроном поступил еще лучше: это Лафайет ослеп, как астро-
ном, а мэр, как настоящий рыцарь, отправил королеве подлинное пись-
мо мадам Рошель.
Один де Гувьон, на которого влияла любовница, устоял в своем
подозрении. Под предлогом военной надобности он поставил часовых у
дверей дворца, а сам с пятью офицерами занял пост напротив окон
господина Вилькье, считавшегося самым подозрительным.
В то же время на улице Кок-Герон в знакомой нам гостиной сидела
молодая женщина. С виду она казалась спокойной, в душе была глубо-
ко потрясена. Молодой человек лет двадцати пяти стоял перед ней в
курьерском кафтане, лосиных брюках и сапогах с отворотами, держа в
руке круглую шляпу, отороченную галуном, за поясом у него был
охотничий нож.
Женщина настаивала, молодой человек защищался.
— Но скажите же мне, наконец, отчего он вот уже два месяца в
Париже и ни разу не пришел ко мне? — говорила она.
— Сколько раз, сударыня, я приносил вам вести о нем с тех пор,
как он вернулся!
— Я одинаково благодарна вам обоим; но мне кажется, что перед
отъездом он бы мог сам прийти проститься со мной.
— У него не было возможности это сделать, вот он и поручил мне.
— Как долго продлится его путешествие?
— Еще не знаю, сударыня.
— Судя по вашей одежде, вы тоже едете?
— По всей вероятности, оставлю Париж сегодня ночью.
— Едете вместе с братом или в другую сторону?
— Думаю, что мы поедем по одной дороге.
— Вы скажете ему, что виделись со мной?
— Непременно. Он часто напоминал мне, чтобы не забыл заехать
к вам. Очень об этом беспокоился.
Она закрыла глаза рукой и глубоко вздохнула.
— Вы дворянин, вы понимаете всю важность того, о чем я хочу
спросить вас. Ответьте же мне, как если бы я была вашей сестрой.
Грозит ли моему мужу опасность в этом путешествии?
390
рмотал он, — а король ждет нас в
мт
— Кто может сказать, где есть опасность и где ее нет в наше
время? — Изидор старался напрямую не отвечать. — Наш бедный брат
Жорж, если бы его спросили пятого октября, грозит ли ему опасность,
ответил бы: нет. Но на следующий день он лежал бездыханный у дверей
королевы.
Андрея побледнела.
— Значит, жизнь его в опасности? — настаивала она.
— Я этого не сказал, сударыня.
—” Но подумали.
— Думаю только одно: если вы желаете что-нибудь передать мое-
му брату, то времени на это почти не остается.
— Хорошо, виконт, — сказала Андрея, вставая, — прошу вас по-
дождать пять минут. — Она вышла в смежную комнату и заперла за
собой дверь.
Оставшись один, молодой человек с беспокойством посмотрел на
часы.
— Четверть десятого, — щ
половине десятого. Хорошо, что отсюда до Тюильри недалеко.
В этот момент графиня вернулась с запечатанным письмом в ру-
ках.
— Изидор! — торжественно сказала она. — Поручаю это вашей
чести.
Изидор хотел взять письмо.
— Погодите, — сказала Андрея, — сначала осознайте то, что я
сейчас скажу. Если Оливье счастливо окончит свое предприятие, пере-
дайте, я уважаю его самоотверженность, восхищаюсь его мужеством...
Если он будет ранен, — голос ее дрогнул, — опасно ранен, просите его,
пусть позволит мне приехать к нему, и, если он согласится, пришлите
человека, который меня к нему проводит. Если Оливье умрет без меня,
успейте передать ему это письмо, если он не в состоянии будет читать,
прочтите ему его, потому что я не хочу, чтобы он скончался, не узнав...
Дайте слово, Изидор, что исполните мои просьбы.
Изидор, взволнованный не меньше, чем она, поклялся честью.
— Вот письмо, Изидор. Ступайте.
Изидор ваял письмо, поцеловал графине руку и вышел. Андрея
опустилась на диван.
— Если ему суждено умереть, — в отчаянии прошептала она, —
пусть по крайней мере узнает, что я любила его!
Изидор положил письмо графини в карман рядом с другим пись-
мом, адрес которого только что прочел у фонаря на улице Кокильер.
Два человека, одетые точно так же, как младший де Шарни, с двух
противоположных сторон пробирались в будуар королевы. Один шел по
Луврской галерее, в которой нынче помещается музей картин; другой
по узкой лестнице, по которой мы уже водили читателя. Обоих ожида-
391
ли у входа доверенные лица. В галерее стоял камердинер королевы
Вебер, на лестнице — камердинер короля Гюэ.
Пришедших почти одновременно впустили в разные двери. Пер-
вым в будуар вошел де Валори. Затем отворилась другая дверь, и де
Валори увидал на пороге своего двойника.
Они не знали друг друга, но, с
разив, что оба находятся здесь по
одной и той же надобности, они сошлись и поздоровались.
Открылась третья дверь, и показался юный де Шарни. Изидор был
третий курьер, он так же мало знал остальных двух.
Дверь снова отворилась, вошел король.
— Господа, — сказал Людовик XVI, обратясь к де Мальдану и де
Валори, — извините, что я располагаю вами, даже не спрося предвари-
тельно вашего согласия; но я считаю вас верными монархам, недаром
вы служили в моей гвардии. Я просил вас обоих заказать себе у порт-
ного, адрес которого прислал вам, курьерские ливреи и в этом виде
сегодня вечером в половине десятого явиться в Тюильри. Присутствие
ваше удостоверяет меня в том, что вы исполнили поручение.
Де Мальдан и де Валори поклонились.
— Третий ваш товарищ, Изидор де Шарни, — брат Жоржа де
Шарни, убитого в версальских покоях королевы. Приглашаю вас с ним
познакомиться. Семейство де Шарни также предано нам, и мы до того
привыкли к доказательствам этой преданности, что перестали даже
благодарить за нее.
— Судя по тому, что вы изволили сказать, ваше величество, —
заговорил де Валори, — виконт должен знать, зачем мы призваны
сюда. Нам это неизвестно.
— Господа, — начал король. — Национальное Собрание, мэр, Ла-
файет, народ—одним словом, все держат меня здесь в плену. Я прошу
вас помочь мне освободиться, выйти из этого унизительного положе-
ния. Моя участь, участь королевы и наших детей в ваших руках; все
приготовлено для побега, если только в эту ночь вы решитесь вывести
нас отсюда.
— Приказывайте, ваше величество, — отвечали все трое.
— Мы не можем все сразу выйти из дворца, — продолжал ко-
роль. — Однако мы должны все собраться на углу улицы Сен-Никез,
где де Шарни будет ждать нас с каретой. Вы, Изидор, позаботитесь о
том, чтобы вывести отсюда королеву, назоветесь Мельхиором. Вам,
господин де Мальдан, я поручаю дочь свою и принцессу Елизавету, вы
будете зваться Жаном. С вами, господин Валори, отправятся дофин и
мадам Турсель, вас мы назовем Франсуа. Не забудьте ваши новые
имена и ждите здесь дальнейших распоряжений.
Король поочередно подал руку каждому и удалился, оставив трех
молодых людей в будуаре.
Герцог Шуазель ожидал последних приказаний короля на своей
КОРОЛЬ ПООЧЕРЕДНО ПОДАЛ РУКУ КАЖДОМУ...
квартире. Накануне он предупредил Людовика XVI о том, что де Буйе
нашел невозможным ждать долее двадцатого и что двадцать седьмого
утром он, Шуазель, вынужден будет призвать обратно войска, прико-
мандированные к Дену, Стене и Монмеди. Шуазель уже начинал от-
чаиваться, когда слуга доложил ему, что какой-то человек, прислан-
ный королевой, желает с ним говорить.
— Это вы, Леонар? — сказал Шуазель, когда в комнату вошел
человек в шляпе, надвинутой на самые брови, плотно закутанный в
плащ.
— Виноват, заставил себя ждать, — сказал куафер, — но это не
моя вина. Королева десять минут назад приказала мне идти к вам. Она
поручила мне все свои бриллианты и это письмо для вас.
Письмо было пространным. В нем говорилось, что королевское
семейство выедет в полночь, что Шуазеля просят выехать немедленно,
что ему поручают парикмахера Леонара, которому королева приказала
слушаться герцога как ее самое.
Следующие слова были подчеркнуты: “Здесь еще раз повторяю это
приказание”.
Герцог посмотрел на Леонара, который дожидался с заметным
беспокойством. Парикмахер в своей огромной шляпе и широком плаще
был смешон.
— Ну-с, припомните хорошенько все, что вам велела королева, —
произнес герцог.
— Она призвала меня к себе около получаса назад, ваша светлость.
Королева изволила тихонько шепнуть мне...
— Ее величество, значит, была не одна?
— Нет, ваша светлость. Король в это время разговаривал у окна с
мадам Елизаветой, дофин и принцесса играли в той же комнате. Коро-
лева же стояла, прислонясь к камину. Итак, она шепнула мне: “Так я
могу на вас надеяться, Леонар?” “Располагайте мной”, — ответил я.
“Возьмите эти бриллианты, спрячьте их. Вот это письмо снесите гер-
цогу Шуазелю на улицу д’Артуа и отдайте ему в собственные руки.
Если не застанете его дома, ступайте к герцогине де Граммон”. Я уже
хотел удалиться, когда ее величество сказали мне: “Наденьте большую
шляпу и закутайтесь в плащ, Леонар, чтобы вас не узнали; слушайтесь
во всем герцога Шуазеля, как бы слушались меня”. Я зашел к себе,
надел шляпу и плащ брата и поспешил сюда.
— Мне очень приятно, что вы так хорошо помните словесное
приказание королевы; вот еще то же самое приказание, написанное
здесь ее рукой. Прочтите его, так как я должен сжечь это письмо. —
С этими словами Шуазель, не выпуская письма из рук, показал его
Леонару.
Слуга доложил, что карета подана.
— Поедемте, Леонар, — сказал герцог.
394
— Как — поедемте ? А бриллианты?
— Вы возьмете их с собой.
— Куда же это?
— Куда я повезу вас.
— Куда вы меня повезете?
— За несколько миль отсюда. Там вам будет дано особое пору-
чение.
— Ваша светлость, это невозможно! — возразил Леонар.
— Как — невозможно! Королева приказала вам меня слушаться
как ее самое.
— Да, но я оставил ключ в дверях; когда брат вернется, не найдет
ни плаща, ни шляпы, ни меня, он станет беспокоиться. Кроме того, я
обещал мадам де л’Аж причесать ее, и она ждет меня. Мой кабриолет
со слугой еще стоит во дворе Тюильри.
— Ну так что же? — смеясь, воскликнул герцог. — Брат ваш купит
себе другую шляпу и другой плащ. Мадам де л’Аж вы причешете в
другой день, а слуга ваш, видя, что вы не возвращаетесь, поставит
лошадь в конюшню, а экипаж в сарай. Наши лошади заложены, и
поэтому едем!
Не внимая отчаянным просьбам и жалобам парикмахера, герцог
заставил его сесть в кабриолет и, стегнув лошадь, погнал во всю прыть
к заставе Пти-Вилье.
Шуазель уже подъезжал к ней, когда несколько человек вышли из
клуба якобинцев и по улице Сент-Оноре направились к Пале-Роялю.
Это были: Камилл Демулен, Шенье, Лажандр, Фрерон, Дантон.
Они поражены были необыкновенным спокойствием, царствовав-
шим на улицах. Дойдя до улицы Эшел и взглянув на Тюильри, Дему-
лен сказал:
— Не правда ли, сегодня Париж кажется словно покинутым? Мы
за весь вечер встретили только один патруль.
— Это потому, что приняты меры к устранению всех препятст-
вий, — отвечал Фрерон. — Король бежит нынче ночью.
— Какой король? Какие препятствия? — спросил Дантон.
— Ну полно, что за шутки, — заметил Лежандр.
— Может быть, это и шутка, но меня известили об этом письмен-
но, — заявил Фрерон.
— Ты получил письмо, где говорится о бегстве короля? И письмо
это кем подписано? — уточнил Демулен.
— Анонимное письмо. Оно ко мне. Вот прочтите.
Все пятеро подошли к четырехместной карете, стоявшей на углу
улицы Сен-Никез, и при свете ее фонарей прочли следующее:
“Гражданин Фрерон сим извещается, что сегодня вечером г.Ка-
пет, Австриячка и два волчонка покинут Париж и съедутся с нансий-
ским убийцей Буйе, который их ждет на границе!”
395
— Да, —• заметил Дантон, — если письмо не врет и действительно
все семейство сегодня намерено оставить Париж...
— Очень легко можем в этом убедиться, мы у Тюильри, — сказал
Демулен.
Они принялись ходить вокруг Тюильри, возвращаясь на угол ули-
цы Сен-Никез. Увидели, как Лафайет со всем своим главным штабом
вошел во дворец.
— Вот и Блондин, — сказал Дантон, — теперь мы можем ретиро-
ваться: он пришел укладывать в постели королевскую фамилию. Про-
щайте, господа! Кто со мной?
Товарищи разделились на две партии.
Дантон и Лежандр прошли через Карусель, а Шенье, Фрерон и
Камил Демулен завернули за угол улицы Сент-Оноре.
XXI
Отъезд
В одиннадцать часов вечера, когда уложившая спать детей короле-
вы мадам де Турсель и мадам Бренье будили их и одевали в
дорожные костюмы, к большому стыду дофина, который требо-
вал одежду мальчика, отказываясь от переодевания в платье
девочки, — в это самое время король, королева и принцесса Елизавета
принимали Лафайета с его адъютантами — де Гувьоном и де Роме-
фом.
Посещение этих господ было крайне неприятно, в особенности
после подозрений, которые заслужила мадам де Рошель.
В этот вечер королева и принцесса Елизавета катались в Булон-
ском лесу и вернулись домой в восемь часов.
Лафайет осведомился у королевы, хорошо ли она прогулялась,
заметив, что напрасно она возвратилась так поздно; вечерний туман
может повредить здоровью.
— Вечерний туман в июне! — засмеялась королева. — Не знаю,
как его в это время добыть, разве что заказать, чтобы замаскировать
наше бегство... Наше бегство — потому что, кажется, до сих пор ходят
слухи, что мы хотим уехать.
— Дело в том, государыня, — заметил Лафайет, — что теперь еще
больше, чем прежде, говорят об этом отъезде, и я даже получил сведе-
ния, что он назначен на сегодняшний вечер.
•— Ах! — сказала королева. — Бьюсь об заклад, что эти сведения
вы получили от господина де Гувьона?
— Почему именно от меня, мадам? — спросил, краснея, офицер.
— Потому что у вас, я полагаю, есть сношения с дворцом. Вот
у господина де Ромефа их нет, и я уверена, что он поручался бы за
нас.
396
— Ив этом с моей стороны не было бы большой заслуги, государы-
ня, — ответил второй адъютант, — раз король дал слово Собранию не
выезжать из Парижа.
Теперь покраснела королева.
Разговор перешел на другие предметы. В половине двенадцатого
Лафайет и его адъютанты распрощались с королем и королевой. Однако
де Гувьон, плохо веря в добрые намерения монархов, нашел во дворце
своих друзей, которые были в карауле, и посоветовал им быть вдвойне
бдительными.
Лафайет же отправился в ратушу успокоить мэра Байи относи-
тельно намерений короля.
По уходе генерала Лафайета король, королева и принцесса Елиза-
вета позвали свой штат и приказали приготовить все на ночь, что
делалось обычно каждый день. Совершив ночной туалет, они легли
спать и отпустили слуг. Оставшись одни, королева и принцесса встали
и начали одеваться. Платья их отличались необыкновенной простотой,
широкие поля шляп скрывали лица. Когда они оделись, вошел король:
в сером костюме, на голове — завитой колбасками парик, на ногах
серые чулки и башмаки с пряжками.
Целую неделю перед этим Гюэ, камердинер короля, в точно таком
же костюме выходил из дверей эмигрировавшего полгода назад Виль-
кье и через Карусельскую площадь направлялся на улицу Сен-Никез.
Такая предосторожность была принята для того, чтобы все в этой мес-
тности привыкли видеть человека в сером костюме, выходящего в оп-
ределенное время, и не обратили бы внимания на короля, когда ему
придется так же идти.
Из будуара вывели трех курьеров, которые там оставались до сих
пор; их провели через гостиную в комнату сестры дофина, где находи-
лись дети короля. Ввиду предполагавшегося бегства эта комната была
выделена из квартиры Вилькье и присоединена к королевским покоям
с одиннадцатого июня.
Тринадцатого числа король забрал ключи от этого помещения.
Из квартиры Вилькье нетрудно было выбраться в город. Все знали,
что там никто не живет; про то, что ключи у короля, не знал никто, а
потому в этой части дворца не было охраны.
Кроме того, караульные привыкли, что ежедневно в одиннадцать
часов вечера из дворца выходило много людей, по преимуществу слу-
жителей, которые уходили на ночь домой.
В этом месте дворца и было сосредоточено все для путешествия.
Изидор де Шарни, вместе с братом исследовавший дорогу, должен
был ехать впереди и предупреждать почтмейстеров, чтобы готовили
лошадей, во избежание задержек на почтовых станциях.
Де Мальдан и де Валори должны были помещаться на козлах и
платить возницам не по двадцати пяти су за перегон, как было
397
принято, а по тридцати, якобы ввиду того, что карета слишком
громоздка.
В Л1
[Ml*
м случае плата возницам не должна была превы-
шать сорока су: только один король платит по экю.
Давая по тридцати су за перегон и не утомляя лошадей, можно
было рассчитывать добраться до Шалона за тридцать часов.
Оливье де Шарни должен был сидеть внутри кареты на случай
непредвиденного обстоятельства. Он и три курьера должны быть воо-
ружены. Для каждого из них в карете лежало по паре заряженных
пистолетов.
Все эти детали были заранее выработаны графом де Шарни и
герцогом де Шуазелем.
Задули свечку и ощупью стали пробираться в помещение Вилькье.
Часы пробили полночь. Уже более часа граф де Шарни находился на
своем посту.
Король нащупал дверь, собрался вставить ключ в замок; королева
остановила его.
— Тише! — прошептала она. Все стали прислушиваться. В кори-
доре слышны были шаги и шепот. Там происходило что-то необыч-
ное.
Мадам Турсель, жившая во дворце, присутствие которой в кори-
доре в любое время не могло никого удивить, вызвалась обойти эту
часть помещений и посмотреть, откуда исходят звуки.
Все затаили дыхание. Чем глубже была тишина, тем явственнее
можно было ощутить несомненное присутствие в коридоре людей.
Госпожа Турсель вернулась; она узнала де Гувьона, с ним было
еще несколько военных. Выйти через квартиру Вилькье оказалось по-
этому невозможно, если только там не было другого выхода, но без
света нельзя было его найти.
В комнате дочери короля горел ночник: принцесса Елизавета за-
жгла от него свечку. С этой свечкой маленькое общество беглецов стало
искать другой выход. Минут пятнадцать длились поиски. Набрели на
лесенку, ведшую в комнату на антресолях. Там жил камердинер Виль-
кье, дверь из нее выходила в коридор, оканчивавшийся черным ходом
во двор.
Дверь этой комнаты была заперта на ключ. Король щ
вал от-
крыть поочередно всеми ключами из своей связки, но ни один не по-
дошел. Де Шарни вынул охотничий нож и старался концом лезвия
открыть замок, но и его усилия были тщетны.
Выход нашелся, но проку от него не было.
Тогда король взял у принцессы Елизаветы свечу и, оставив всех в
темноте, ушел к себе в спальню, а оттуда потайным ходом поднялся в
мастерскую. Забрал связку разнообразных отмычек и спустился обратно.
Не дойдя еще до оставленной им группы, он успел наметить под-
ходящую отмычку. Она как раз пришлась по отверстию, на третьем
ДВЕРЬ ОТВОРИЛАСЬ
повороте язычок подался. Дверь отворилась. Людовик XVI с торжест-
вующим видом обернулся к королеве:
— Что скажете на это, сударыня?
— Правда ваша, — засмеялась королева, — да я и не говорила
вовсе, что нехорошо быть мастером по замкам. Я только говорю, что
иногда недурно быть и королем.
Первой вышла принцесса Елизавета, ведя за руку сестру дофина.
За ней на расстоянии двадцати шагов шла госпожа Турсель с дофином.
Между ними шел де Мальдан, готовый прийти на помощь обеим парам.
Эти первые звенья королевской цепи, бедняжки дети, которые,
оборачиваясь, искали взглядов родителей, вышли на цыпочках, дрожа
от страха, и, перейдя освещенное фонарем место, миновали карауль-
ного, который не обратил на них внимания.
Подходя к калитке, выходившей на Карусель, заметили сторожа,
который расхаживал взад и вперед. Увидя подходивших, он остано-
вился.
— Тетя, —заговорила дочь короля, сжимая руку принцессы Ели-
заветы, — мы пропали, этот человек узнает нас.
— Что делать, дитя мое, — ответила принцесса Елизавета, — если
мы повернем обратно, то тогда уж окончательно пропали.
И они продолжали продвигаться вперед.
Когда приблизились на расстояние не более четырех шагов от
сторожа, тот вдруг повернулся к ним спиной, и они могли пройти
свободно.
За оградой встретили де Шарни.
— Наконец-то явились! — прошептал он. — А где же король и
королева?
— Идут следом за нами, — ответила принцесса Елизавета.
— Сюда, сюда, — сказал де Шарни и быстро повел беглянок к
наемной карете, которая стояла на улице Сен-Никез.
Какой-то другой возница приехал и остановился как раз возле этой
кареты.
— Что, приятель, — обратился он к переодетому графу де Шар-
ни, — кажется, ты не порожняком?
— Да как виДишь, приятель, — ответил граф. И сказал на ухо
стоявшему тут же гвардейцу: — Пожалуйста, господин де Мальдан,
берите этого возчика и поезжайте к воротам Сен-Мартен: вам нетрудно
будет узнать ожидающую нас карету.
Де Мальдан понял и тотчас вскочил в экипаж извозчика.
— Вот теперь и ты занят. Живо, в Оперу!
Оперный театр находился в то время у Сен-Мартенских ворот.
Едва он свернул за угол улицы Роган, как через знакомую нам
калитку вышел человек в сером костюме. Он шел не торопясь, как
служащий какой-нибудь конторы, возвращающийся домой после у то-
400
мительного дня работы, шляпа была надвинута на глаза, руки засунуты
в карманы.
То был король.
За ним шел де Валори.
От королевского башмака отскочила пряжка, но Людовик, не об-
ратив на это внимания, продолжал идти. Де Валори поднял ее.
Де Шарни сделал несколько шагов им навстречу, короля он узнал
по де Валори, шедшему сзади.
— Идите, сир, идите, — пробормотал он. Потом тихо спросил де
Валори: — А королева?
— Идет за нами вместе с вашим братом.
— Выберите самый короткий путь и дожидайтесь нас у ворот Сен-
Мартен. А я пойду в обход. Встретимся у кареты.
Де Валори направился по улице Сен-Никез, прошел улицу Сент-
Оноре, улицу Ришелье, площадь Победы, улицу Бурбон-Вилльнев.
Ждали королеву. Минуло полчаса. Де Шарни, на котором лежала
вся ответственность за благополучный исход, волновался необычайно.
Он рвался назад во дворец узнать, что случилось, но король его не
пустил.
Маленький дофин плакал и звал мать. Сестра его, принцесса Ели-
завета и госпожа Турсель не могли его утешить.
Страх усилился, когда они увидели возвращавшуюся в Карусель
карету генерала Лафайета, освещенную факелами.
А случилось вот что. У ворот двора де Шарни, с которым шла под
руку Мария-Антуанетта, хотел повернуть налево. Королева его оста-
новила.
— Куда вы идете? — спросила она.
— На угол улицы Сен-Никез, где нас ожидает мой брат, — ответил
Изидор.
— А разве улица Сен-Никез на берегу?
— Нет, мадам.
— Ваш брат ждет нас у той калитки, которая выходит на берег.
Изидор хотел было настаивать, но королева говорила с такой уве-
ренностью, что он невольно начал сомневаться.
— Надо смотреть в оба, государыня, а не то за ошибку мы попла-
тимся жизнью.
— На берегу! Я прекрасно слышала, что он говорил: на берегу!
— Хорошо, пойдемте туда, мадам. Но если там мы не найдем
карету, то сейчас же вернемся на улицу Сен-Никез, не так ли?
— Да. Пойдем же!
И королева потащила с собой спутника через три двора, в то время
отделенные один от другого толстыми стенами с узкими проходами,
которые были перегорожены цепями и охранялись караульными. Ко-
ролева с Изидором прошли все три прохода, перескакивая через цепи.
401
Никто из караульных и не подумал остановить их. Никому не могло
прийти в голову, что молодая женщина в платье, какие обыкновенно
носят горничные богатых домов, шедшая под руку с парнем в ливрее,
напоминающей ливреи слуг принца де Конде, — женщина, что так
легко перепрыгивала через массивные цепи, королева Франции.
Пришли к берегу. Набережная была пуста.
— Значит, это в другой стороне, — сказала королева.
Изидор собирался идти назад. Но она словно потеряла голову и все
повторяла:
— Да нет же, нет, это наверняка здесь.
И повлекла Изидора к Королевскому мосту.
Они прошли мост. Левая набережная оказалась так же пуста, как
правая.
— Заглянем-ка в эту улицу, — сказала королева. Она принудила
Изидора зайти на улицу Бак. Пройдя сто шагов, она признала, что
ошиблась, и остановилась, запыхавшись.
— Что же, вы и теперь стоите на своем, мадам? — спросил Изидор.
— Нет, — ответила королева. — Теперь уже ваше дело: ведите
меня.
— Мадам, ради неба, мужайтесь! — просил Изидор.
— О! — простонала королева. — У меня не хватает не мужества,
а сил! Я, кажется, так и не смогу отдышаться.
— Отдышитесь, сударыня, — проговорил Изидор. — Времени нам
хватит. За брата я ручаюсь, он будет ждать хоть до утра.
— Так вы полагаете, он любит меня? — воскликнула столь же
неосторожно, как и поспешно, Мария-Антуанетта, прижимая к своей
груди руку молодого человека.
— Я полагаю, мадам, что его жизнь, как и моя, принадлежит вам.
Что чувство к вам, которое у нас выражается любовью и уважением,
у него переходит в обожание.
— Мерси, — сказала королева, — вы обрадовали меня, мне стало
легче дышать. Идем!...
И с той же лихорадочной поспешностью они вернулись обратно,
преодолев весь путь, каким шли сюда.
Изидор повел ее через Карусельскую калитку, а не по Тюильри.
Они прошли огромную площадь, занятую, по обыкновению, до самой
полуночи, торговцами и ждущими седоков возницами. Теперь площадь
была почти пуста и темна.
Однако откуда-то доносились грохот колес и стук копыт.
Они достигли проезда в улицу Эшель. Было очевидно, что экипаж,
стук которого становился все громче, направлялся в этот проезд. Уже
можно было различить свет, отбрасываемый, вероятно, факелами, со-
провождавшими карету.
Изидор было попятился, но королева потащила его вперед. Изидор
402
бросился под свод проезда, чтобы заслонить ее, как раз в ту самую мину-
ту, когда голова лошади показалась у противоположной стороны арки.
Он толкнул королеву в самое темное место у стены и загородил
Но это место ярко осветилось факелами. Стал виден сидевший в
карете Лафайет в мундире генерала национальной гвардии.
Когда карета поравнялась с ними, Изидор почувствовал, что его
отстраняет левая рука королевы, В правой она держала бамбуковую
тросточку с золотым набалдашником, модную у тогдашних дам; Мария-
Антуанетта постучала тросточкой по колесам кареты, приговаривая:
—• Кати, кати, тюремщик, я вырвалась из твоих лап!
— Что вы делаете, мадам! — испуганно воскликнул Изидор. —
Чему вы подвергаете себя!
— Я мщу за себя, — ответила королева, — а ради мести можно и
рискнуть!
Когда проехал последний “факельщик”, она снова двинулась впе-
ред, веселая, как дитя,
ххп
Неуместный этикет
Выйдя из ворот, королева не прошла и десяти шагов, как человек
в синем кафтане и клеенчатой шляпе, надвинутой на брови,
схватил ее за руку и потащил к карете, стоявшей на углу улицы
Сен-Никез.
Это был граф де Шарни. А карета — та самая, в которой все королевское
семейство уже более получаса ждало Марию-Антуанетту.
Думали увидеть королеву растерянную, изможденную, убитую горем.
Она явилась смеющейся, забыв опасности и усталость, все ошибки,
потерянное время и результаты этого промедления.
Рядом с каретой стояла оседланная лошадь. Оливье де Шарни
указал Изидору на эту лошадь, и виконт, вскочив в седло, галопом
умчался. Он отправился в Понти, чтобы заранее заказать лошадей, й
не слыхал, как благодарила егр королева.
— Поедемте, ваше величество, — сказал почтительно и в то же
время повелительно де Шарни; так умеют говорить истинно мужест-
венные люди. — Нельзя больше терять ни минуты.
Королева села подле короля и взяла на руки дофина; принцесса
Елизавета, сестра дофина и мадам Турсель сели напротив. Шарни
захлопнул дверцу, вскочил на козлы и, чтобы отвлечь подозрения,
повернул в противоположную сторону; проехав по всей улице Сент-
Оноре, свернул на бульвар Мадлен, а уж оттуда направился к воротам
Сен-Мартен.
Королевская карета была уже там. Она стояла за чертой города на
403
дороге, ведущей к месту, именовавшемуся Живодерней. Дорога была
пуста.
Граф соскочил с козел и открыл дверцы кареты. Дверцы большой
дорожной кареты были открыты еще раньше, де Мальдан и де Валори
стояли по обеим сторонам подножки.
Все занимавшие четырехместную карету высыпали на дорогу. Де
Шарни продвинул ставший ненужным наемный экипаж на другую
сторону дороги и там опрокинул его в овраг.
Король сел первым, за ним королева; затем вошла мадам Елизаве-
та, разместились дети; последней вошла в карету мадам Турсель. Де
Мальдан сел сзади, де Валори — возле графа на козлах.
В карету были впряжены четыре лошади. Граф только щелкнул
языком, и лошади понеслись крупной рысью. На колокольне Сен-Ло-
ран щ
ило час. До Бонди был час езды.
В Бонди сменные лошади были уже выведены из конюшни, взнуз-
даны и ждали карету. Возле лошадей стоял Изидор. По ту сторону
дороги был еще кабриолет, запряженный почтовыми лошадьми. В этом
кабриолете сидели две служанки королевских детей. Они надеялись
нанять карету в Бонди, но, не найдя ее, решились дать тысячу франков
хозяину кабриолета, который, весьма довольный выгодным торгом,
теперь пировал в трактире при станции. Должно быть, ему было любо-
пытно видеть, что станут делать дамы, которые ему так много дали за
такую дрянь.
Он увидел, как подъехала карета, как де Шарни сошел с козел и
подошел к дверце. Под кафтаном возницы на графе был мундир; шляпа
его лежала в ящике на козлах.
Король, королева и де Шарни еще раньше решили, что в Бонди
граф займет в карете место мадам Турсель, которая с этой станции
поедет назад в Париж. Забыли только предупредить об этой перемене
саму мадам. Теперь король изложил ей план.
Кроме глубокой преданности королевскому семейству мадам Тур-
сель чрезвычайно строго блюла этикет.
— Ваше величество, — возразила она, — моя обязанность ходить
за вашими детьми и ни на минуту не покидать их. Поэтому я оставлю
их не иначе как по чрезвычайному повелению вашего величества.
Королева горела нетерпением. Как королева она хотела, чтобы де
Шарни сидел в карете для ее безопасности, как женщина желала этого
для своего удовольствия.
— Любезная мадам Турсель, — сказала она, — мы вам очень обя-
заны, но вы нездоровы и только из преданности и самоотверженности
решились ехать с нами. Останьтесь в Бонди! Потом вы всегда можете
приехать к нам, где бы мы ни были.
— Ваше величество, — ответила мадам Турсель, — пусть король
прикажет, и я тотчас выйду, останусь на дороге, если нужно. Но лишь
404
повеление короля заставит меня нарушить мои обязанности и отка-
заться от своих прав.
Людовик не решался высказаться в этом важном деле,
— Вы не можете остаться на козлах, граф? — спросил он.
— Я могу сделать все, что будет угодно вашему величеству, —
отвечал де Шарни, — только на козлах я должен быть в мундире, а в
нем меня тут все знают. В наряде возницы я тоже оставаться не могу;
он хорош для возчика, но не для столь нарядной кареты.
— Войдите в карету, граф, войдите, — сказала королева, — я возь-
му дофина на колени, мадам Елизавета возьмет Марию-Терезу, и нам
всем будет удобно, только немного тесно.
— Это невозможно, душа моя, — заметил король, —> мы должны
еще проехать девяносто лье.
Мадам Турсель осталась в карете стоя, готовая каждую минуту
выйти, если прикажет король. Король не смел приказывать.
— А не можете ли вы, граф, вместо вашего брата скакать впереди
как курьер? — спросил Людовик XVI.
— Я на все готов; только должен заметить, что лошадей заказывает
курьер, но не морской офицер. Если я поеду в своем мундире, это легко
возбудит подозрения.
— О Господи! — в нетерпении воскликнула королева. — Делайте
как знаете, граф, только я не хочу, чтобы вы нас оставили.
—- Это и мое желание, — ответил де Шарни, — осталось одно сред-
ство. Вместо того чтобы сесть в карету, или на козлы, или ехать курье-
ром, я просто поеду за вами как простой путешественник. Поезжайте.
Вы не проедете и десяти миль, как я буду в пятистах шагах от вас.
— Так вы хотите вернуться в Париж?
— Точно так, ваше величество, но до Шалона вам нечего бояться,
а после Шалона я буду с вами.
— А как вы вернетесь в Париж?
— На коне, на котором приехал мой брат. Отличный конь, он
отдохнул и в полчаса домчит меня до Парижа. Там я переоденусь,
возьму на почте лошадь и догоню вас.
— И нет другого средства? — в отчаянии спросила Мария-Антуа-
нетта.
— Нет, я другого не вижу, —» заметил король.
— Ну так не теряйте времени, — крикнул де Шарни. — Франсуа,
Жан — на места! Мельхиор, на коня! Марш!..
Довольная мадам Турсель снова уселась, и карета понеслась во
весь дух, а за ней кабриолет. При этом ее пассажиры забыли передать
Изидору, де Валори и де Мальдану пистолеты, которые были в карете.
А что делалось в Париже, к которому теперь аллюром скачет граф
де Шарни?
Какой-то парикмахер Бюзви, живший на улице Бурбон, прослы-
405
шал о предстоящем бегстве короля от одного из дворцовых часовых, с
которым 'был в приятелях и который в эту ночь дежурил в Тюильри.
Парикмахер Бюзви уверовал в слух, переданный ему солдатом, и ни-
как не мог отделаться от мысли, что бегство непременно состоится в эту
ночь. Возвратясь домой от приятеля-часового, Бюзви рассказал все
жене, которая назвала его новости пустыми сплетнями. Парикмахер
разделся и лег спать, но проснулся. Оделся, побежал к одному из
соседей, булочнику по имени Юше, который некогда служил в сапер-
ном батальоне. Булочник чрезвычайно разволновался, бросился на
улицу и стал стучать во все двери, сообщая новость соседям. Он даже
забыл одеться и бегал по улице в нижнем белье.
Происходило это около четверти первого, когда королева в воротах
Тюильри встретила Лафайета.
Пробужденные парикмахером и булочником граждане решили от-
правиться в мундирах национальной гвардии к Лафайету и доложить
ему о том, что делается во дворце.
Лафайет жил на улице Сент-Оноре, в доме Ноаль. Патриоты при-
были к нему около половины первого. Генерал предупредил мэра, что
королевское семейство пошло спать, и, побывав еще у господина Эме-
ри, члена Национального Собрания, вернулся домой. Он тоже собирал-
ся спать, когда раздался стук в ворота. Лафайет послал камердинера
узнать, что там такое. Камердинер доложил, что около тридцати горо-
жан желают тотчас видеть генерала по весьма важному делу.
Лафайет привык принимать во всякое время. Он приказал впу-
стить к нему посетителей. Пришлось лишь снова надеть мундир, кото-
рый он только что снял.
Бюзви и Юше изложили свои опасения. Первый ссылался на ска-
занное часовым, второй — на то, что говорили в Париже уже несколько
дней.
Генерал посмеялся над этими опасениями и объяснил, кто и как
распространил слух о бегстве короля. Потом уверил визитеров в том,
что сам видел, как королевское семейство отправилось спать. Сказал,
что сам он тоже намерен спать и что если они не уйдут, то он будет
вынужден лечь при них. Наконец Лафайет заявил, что головой руча-
ется за короля.
Визитеры попросили генерала сообщить им пароль, чтобы их нигде
при выходе не задержали часовые. И откланялись. Но, зная пароль,
решились пройтись по дворам Тюильри и заглянуть в Манеж, посмот-
реть, не происходит ли там что-нибудь заслуживающее внимания. Они
уже возвращались по улице Сент-Оноре, как вдруг на них наскочил
какой-то всадник.
В такую ночь все могло считаться происшествием. Национальные
гвардейцы прицелились во всадника и закричали: “Стой!”
Всадник остановился.
406
— Куда вы едете? — спросили его.
— В Тюильри.
— Зачем?
— С докладом к королю.
— Ночью?
— Да, сейчас же: государственное дело!
Один из граждан, похитрее, подал остальным знак молчать.
— Ведь король спит, — сказал он.
— Конечно, — ответил всадник, — но его разбудят.
— Если у вас дело к королю, вы должны знать пароль, — продол-
жал тот же человек.
— Ну, меня не задержат, — возразил всадник. — Я бы мог при-
ехать из-за границы после продолжительного отсутствия; как же тогда
знал пароль? Но я его знаю, потому что ездил недалеко, всего мили за
три и отсутствовал всего два часа.
— Вы, значит, видели короля два часа назад? — продолжал все тот
же хитрец. — Говорили с ним?
— Да.
— Что он собирался сделать два часа назад?
— Он собирался спать, как только уйдет Лафайет.
— Так что вам известен пароль?
— Конечно. Генерал назвал его мне, зная, что я около двух часов
ночи должен буду вернуться в Тюильри.
— Назовите пароль!
— “Париж и Пуатье”.
— Хорошо, — сказали горожане, — поздравляем с благополучным
прибытием, приятель! Доложите королю, что вы встретили нас у ворот,
потому что мы боялись, что он сбежит.
С этими словами они расступились перед всадником.
— Непременно! Не забуду ваше поручение! — отвечал всадник,
удаляясь. Он пришпорил лошадь и скрылся в дворцовых воротах.
— Не подождать ли нам его возвращения, чтобы узнать, видел ли
он короля? — сказал один из горожан.
— Если он живет во дворце, нам придется ждать долго, — заметил
другой.
— Ладно, — согласился первый. — Король спит, пойдемте и мы
спать. И да здравствует народ!
Все тридцать патриотов дружно повторили: “Да здравствует на-
род!” — и вернулись домой, довольные и успокоенные: они от самого
Лафайета узнали, что опасаться бегства короля не приходится.
407
XXIII
В дороге
озвратимся к карете, запряженной четырьмя почтовыми ло-
шадьми, увозившими из Франции королевское семейство. Путе-
шествие это так сильно повлияло на судьбу злополучных бегле-
цов, что всякая его под{
ность заслуживает вашего внимания.
В три часа утра стало светать. Карета остановилась в Мо. Король
пожелал есть, вынули провизию: телячью четверть, хлеб и четыре
бутылки шампанского. Все это граф приказал положить в каретный
погребец. Не было ни вилок, ни ножей, и король позвал Жана.
Как известно, Жан было новое имя де Мальдана.
— Жан, дайте ваш охотничий нож разрезать телятину, — сказал
король. Жан вынул свой нож из ножен и подал его королю.
Королева высунулась из кареты и стала смотреть назад в надежде
увидеть де Шарни.
— Хотите закусить? — вполголоса спросил король де Мальдана.
—• Нет, ваше величество, я еще не голоден.
— Пожалуйста, не лишайте себя необходимого и скажите это сво-
им товарищам, — попросил король. Он повернулся к королеве, которая
продолжала выглядывать из кареты: — О чем вы думаете?
— Я? — королева постаралась улыбнуться. — О генерале Лафай-
ете. Должно быть, сейчас он не в своей тарелке. — Королева обрати-
лась к де Валори, который тоже подошел к карете: — Франсуа, —
сказала она, — мне кажется, все идет неплохо. Если бы нас хотели
арестовать, то давно уже могли бы это сделать. Наверное, наш отъезд
не замечен.
— Возможно, — ответил де Валори, — я еще нигде не видел особо-
го движения. Пока неплохо, ваше величество; не унывайте!
Де Мальдан и де Валори сели на свои места, и карета покатилась.
Около восьми часов дорога стала подниматься в гору. По обе сто-
роны дороги рос красивый молодой лес, сквозь прозрачную листву
которого^ как золотые стрелы, проникали лучи восходящего солнца.
Карета двигалась медленно. Оба курьера соскочили с козел и по-
шли рядом с ней.
— Жан, прикажите остановиться и откройте дверцы, — сказал
король. — Королева и дети с удовольствием пройдутся, и я сам хотел
бы походить.
Де Мальдан подал знак: возница остановился. Все, кроме мадам
Турсель, которая хворала, вышли. Дофин стал бегать за бабочками, его
сестра — собирать цветы. Принцесса Елизавета пошла под руку с ко-
ролем; Мария-Антуанетта шла одна.
При виде красивых детей, которые так беззаботно играли и бегали
по дороге, при виде брата, весело разговаривавшего со своей сестрой,
при виде прекрасной женщины, иногда грустно оглядывавшейся назад,
408
всякий подумал бы, что это счастливое семейство возвращается в свой
загороднцй замок к мирной сельской жизни.
Вдруг вдали в облаке пыли показался всадник. Мария-Антуанетта
радостно вскрикнула:
— Вести из Парижа!
Все обернулись, кроме дофина. Беспечный ребенок только что
поймал бабочку, и что ему было до вестей из Парижа!
Король, будучи немного близорук, вынул из кармана лорнет.
— Это, кажется, Шарни? — сказал он.
— Да, ваше величество, это он, — подтвердила королева.
— Можем продолжать подниматься, он нас догонит, а нам не сле-
дует терять времени, — заметил король.
Королева подумала, что вести, которые везет де Шарни, стоят
того, чтобы его подождать.
Де Шарни нагнал их в ту минуту, когда они достигли вершины
горы.
На графе был короткий зеленый кафтан с большим воротником,
шляпа с широкой тесьмой и стальными пряжками, белый жилет и
ботфорты выше колен. Лицо его, обычно бледное, раскраснелось от
скачки, в глазах горел огонь; он был похож на героя, только что одер-
жавшего победу. Таким прекрасным королева еще его не видела.
Де Шарни соскочил с лошади и подошел к королю. Обернувшись,
поклонился королеве. Все собрались вокруг него, кроме де Мальдана и
де Валори, из скромности стоявших поодаль.
— Подойдите и вы, господа, — предложил король, — вести, до-
ставленные графом, касаются всех нас.
— Все хорошо, ваше величество, — начал де Шарни, — в два часа
утра еще никто не подозревал о вашем бегстве.
Все вздохнули свободнее.
Граф рассказал, как встретил на улице патруль патриотов, как ему
удалось убедить их в том, что король спокойно спит в Тюильри. Потом
он въехал в Тюильри, где было по-прежнему тихо и спокойно; поднялся
в свою комнату, переоделся и спустился по коридорам в покои короля.
И там все было спокойно; никто не догадывался о случившемся; даже
де Гувьон, видя, что никто не выходит из апартаментов Вилькье, снял
караул, который расставил в коридоре, и отправил своих офицеров по
домам. Тогда де Шарни снова сел на лошадь, которую оставил во дворе,
вернулся в Бонди, переменил лошадь и продолжал путь, не отметив
ничего нехорошего.
Королева нашла случай подать руку де Шарни: вести стоили тако-
го внимания с ее стороны. Граф почтительно поцеловал поданную ему
Руку.
Все общество снова село в карету. Де Шарни скакал у ее дверцы.
На следующей станции уже были готовы лошади, но для Оливье
409
коня не нашлось. Изидор не заказал, не зная, понадобится ли конь
брату. Из-за этого произошла задержка. Карета уехала. Спустя пять
минут де Шарни снова сидел в седле.
Было условлено, что он станет следовать за каретой, а не поедет с
нею рядом. Де Шарни скакал на небольшом расстоянии от королевско-
го экипажа, чтобы королева, выглядывая из кареты, могла видеть его
и чтобы он успевал на каждой станции обменяться несколькими слова-
ми с путешественниками.
Он только что переменил коня в Монмиреле и думал, что карета
ESS
гнала его по крайней мере на четверть часа, как вдруг на повороте
какой-то улицы его конь прямо ткнулся мордой в остановившуюся
карету, около которой суетились де Мальдан и де Валори. Оказалось,
лопнула постромка. Оливье спешился, попросил короля поглубже
спрятаться в карету, а королеву не беспокоиться; открыл ящик, в кото-
ром находилось все, что может понадобиться в пути, достал целую
постромку, которой заменили порвавшуюся.
Де Мальдан и де Валори попросили короля дать им пистолеты, но
король отказал. Ему напомнили, что, если карету остановят, пистоле-
ты будут необходимы, но король снова отказал, заявив, что ни в каком
случае не хочет, чтобы за него проливали кровь. На эту остановку
потратили более получаса.
В два часа прибыли в Шалон.
— Если мы благополучно доедем до Шал она, — говорил король, —
все будет хорошо.
В Шалоне перепрягли лошадей. Король на минуту показался. Двое
из собравшихся вокруг кареты зевак посмотрели на него внимательно.
Один из этих людей куда-то скрылся, другой подошел ближе.
— Ваше величество, — вполголоса сказал он, — лучше не показы-
вайтесь, вас узнают.
Потом обратился к конюхам:
— Ну вы, олухи! Так-то вы служите хорошим господам, которые
платят вам по тридцать су! — И сам принялся закладывать. Это был
почтмейстер.
Наконец лошади запряжены, почтальоны на местах. Первый поч-
тальон хочет пустить своих лошадей рысью, но обе они падают.
Второй почтальон хочет придвинуть карету, но две другие лошади
тоже падают, форейтор попадает под лошадь. Де Шарни спешит ему на
помощь и вытаскивает. Однако тот оставляет под лошадью свои бот-
форты.
— Каких же вы нам дали лошадей! — восклицает де Шарни, обра-
щаясь к почтмейстеру.
— Лучших из всей конюшни, — отвечает тот.
Лошади, барахтаясь, запутываются в постромках. Де Шарни бро-
сается их распрягать.
410
— Выпряжем и снова запряжем, — говорит он. Почтмейстер пови-
нуется, плача от досады.
Между тем исчезнувший зевака сбегал к мэру и доложил ему, что
в эту минуту король со всем своим семейством меняет лошадей на
станции; надо задержать короля!
К счастью, мэр не республиканец и не хочет брать на себя такую
ответственность. Он тратит время на расспросы, сомневается в досто-
верности подобного факта и наконец, выведенный из терпения, реша-
ется пойти на почту — в ту минуту, как карета уже заворачивает за
угол.
На этой станции потеряли более двадцати минут. В карете смяте-
ние. Без всякой причины спотыкающиеся лошади напоминают короле-
ве свечи, потухавшие сами собой. Тем не менее, выезжая из городских
ворот, король, королева и принцесса Елизавета вместе произносят:
— Мы спасены!
Ноне успела карета проехать еще ста шагов, как какой-то человек,
просунув полову в ее окно, кричит:
— Вас задержат!
Королева в испуге вскрикивает, неизвестный скрывается в лесу.
К счастью, теперь недалеко до Пон-де-Сомвеля, где ждет герцог
Шуазель с сорока гусарами. Плохо одно: опоздали на целых четыре
часа.
XXIV
Не судьба!
ы оставили герцога Шуазеля на почтовой дороге с Леонаром,
который был в отчаянии, что не запер дверь, унес шляпу и
плащ своего брата и не исполнил обещания причесать мадам
де л’Аж. Он утешался одним: герцог сказал, что везет его
недалеко, чтобы дать ему от имени королевы важное поручение, и
потом отпустит. Доехав до Бонди, парикмахер вздохнул свободнее. Но
в Бонди их ждали сменные лошади; их живо впрягли, и экипаж помчал-
ся дальше.
— Куда же мы едем, ваша светлость? — воскликнул бедный парик-
махер.
— Что вам за дело? Вы будете дома завтра утром, — ответил герцог.
— Я должен быть в десять часов утра в Тюильри, чтобы причесать
королеву.
— Вас только это и волнует? — переспросил Шуазель. — Все будет
в порядке.
В Кло снова сменили лошадей.
~ Ваша светлость! — воскликнул Леонар. — Куда мы едем? На
край света?
411
— Послушайте, Леонар, — серьезно ответил герцог, — я везу вас
к границе Франции. Ко мне в полк прислано очень важное письмо
к королеве, и я должен получить его. Но я не могу сам передать его ей,
и поэтому понадобился верный человек. Я просил королеву дать мне
такого человека, и она указала на вас как на преданнейшего слугу.
— О, ваша светлость, я счастлив доверием королевы! Но как же я
вернусь? Я в легких башмаках, в шелковых штанах и чулках, у меня
нет ни белья, ни денег!
Честный малый забыл, что у него в карманах на два миллиона
королевских бриллиантов.
— Об этом не беспокойтесь, — сказал Шуазель, — со мной есть и
сапоги, и одежда, и белье, и деньги. У вас будет все, что пожелаете.
Карета мчалась вихрем. Шуазель приказал своему курьеру приго-
товить в Монмиреле две постели и ужин. После ужина герцог приказал,
чтобы в четыре часа утра карета была готова, а себя велел разбудить в
половине пятого, если сам не проснется вовремя.
В три часа герцог услышал из своей комнаты, находившейся над
почтовыми воротами, стук экипажа и щелканье бича. Шуазель побе-
жал к окну.
У ворот остановился кабриолет. Два человека в мундирах нацио-
нальной гвардии вышли из экипажа и настойчиво требовали лошадей.
Откуда эти национальные гвардейцы, что им нужно в три часа утра,
почему они требуют лошадей?
Шуазель позвал слугу и велел тотчас закладывать. Затем разбудил
Леонара.
Шуазель приказал почтальону пропустить кабриолет вперед и ни
на минуту не терять из виду. Осмотрел свои пистолеты, переменил на
них кремни. Это несколько обеспокоило Леонара.
Почти полторы мили экипажи следовали один за другим. Наконец
между Этожем и Шентри кабриолет свернул на проселочную дорогу.
Национальные гвардейцы, которых Шуазель заподозрил в злых умыс-
лах, были просто сельчане, возвращавшиеся с праздника домой.
В десять часов проехали Шалон, в одиннадцать прибыли в Пон-де-
Сомвель. Там герцог узнал, что гусары еще не явились. Он снял на
станции комнату, надел свой мундир.
Леонар с беспокойством смотрел на Шуазеля, испуская вздохи.
— Леонар, — сказал герцог, — вам пора узнать правду.
— Разве я ее не знаю? — остолбенел парикмахер.
— Вы знаете только часть, а я хочу сказать всю. Вы преданны
своим господам? Ну, так через два часа они будут здесь!
— Как это возможно?! — воскликнул парикмахер.
— Они будут здесь с детьми и с мадам Елизаветой. Вам известно,
какие им угрожали опасности? (Леонар кивнул.) И что им еще угрожа-
ет? (Леонар поднял глаза к небу.) Через два часа они будут спасены!
412
Теперь мы велим подать себе обед. Я жду отрад гусар, который должен
прийти сюда с месье де Гогла. А вот и они, взгляните!
Действительно, зазвучали трубы, раздался конский топот. Вскоре
вошел де Гогла и передал герцогу пакет от Буйе.
В пакете было шесть бланков и копия официального королевского
приказа, в котором повелевалось всем офицерам без различий чинов и
старшинства повиноваться герцогу Шуазелю.
Герцог велел гусарам спешиться, послал им хлеба и вина и сам сел
за стол.
Де Гогла привез дурные вести. Всюду на пути он отметил сильное
брожение умов. Уже более года носились слухи о предстоящем бегстве
короля, но теперь отряды, расставленные в Сен-Менегу и в Варение,
еще более усилили подозрения. В одной приходской церкви ударили в
набат.
Когда п{
ило двенадцать часов, герцог встал из-за стола и, пере-
дав команду месье Буде, отправился на возвышенность, с которой мож-
но было обозреть дорогу. Но время шло, а на дороге никто не показы-
вался.
Судьбе было угодно, чтобы за несколько дней до этого взбунтова-
лись крестьяне в поместье близ Пон-де-Сомвеля. Они отказались от-
бывать некоторые повинности своей помещице. Им пригрозили, что
вызовут войска. Крестьяне упорствовали, ободренные соседями, обе-
щавшими им помощь. Настроенное таким образом население, увидев
гусар, пришло в смятение, стало бить в набат и собираться против
мнимого врага.
Шуазель вернулся в город; его встретил адъютант Буде, очень
встревоженный. Мужики проходили мимо солдат, бормоча им в лицо
импровизированные стишки примерно такого содержания:
“Гусары — дрянь, мы над ними смеемся”.
Ходили по городу и более достоверные слухи: что гусары пришли
вовсе не усмирять крестьян, а вызваны конвоировать бежавшего короля.
Забрав у Леонара бриллианты, Шуазель послал его вперед, нака-
зав предупредить командиров отрядов, расставленных по всему пути
до Варенна. Жителям Шуазель объявил, что гусарам приказано сопро-
вождать казенную кладь, которую военный министр посылает в войска.
Это объяснение еще более возбудило подозрения. Королевское се-
мейство — тоже своего рода казна, не эту ли казну ждет здесь герцог?
Толпа окружила гусар и их командиров.
Шуазель сообразил, что невозможно будет в такой ситуации защи-
тить королевское семейство. Он здесь стал скорее помехой, нежели
подмогой королю.
Надо уехать, чтобы король мог свободно миновать эти места. Но
надо и найти причину для отъезда.
Начальник почтовой станции стоял тут же и с ним несколько сотен
413
людей. Начальник станции глазел, как и все, притом торчал прямо
перед герцогом, дерзко глядя ему в лицо.
— Скажите, — спросил его герцог, — посланы какие-нибудь день-
ги в Мец?
— Сегодня утром дилижанс под конвоем двух жандармов отвез
туда сто тысяч экю, — ответил почтмейстер.
— Неужели? — воскликнул Шуазель, ошеломленный благоволе-
нием к нему судьбы.
— Совершенно ^ерно, я сам конвоировал эти деньги вместе с Ро-
беном, — заметил стоявший поблизости жандарм.
— Что же это значит? — обратился Шуазель к Гогла. — Мы, стало
быть, лишние? Можем уйти! Внимание! — он обратился к гусарам. —
Седлать лошадей — и марш-марш!
Те с удовольствием исполнили команду. В минуту все были на
конях и выстроились.
Шуазель прошел перед фронтом и, вздохнув, скомандовал:
— Марш!
Гусары с оркестром впереди вышли из Пон-де-Сомвеля, когда на
башне пробило половину шестого.
Затем герцог свернул на проселочную дорогу, чтобы миновать
Сен-Менегу, где, говорили, народ тоже сильно волновался.
В это самое время Изидор после двухчасовой скачки прибыл на
станцию, осведомился, не видали ли в Пон-де-Сомвеле гусар, и узнал,
что они только что ушли. Переменив лошадь и заказав лошадей для
королевской кареты, он во весь опор пустился за Шуазелем.
Но в это время Шуазель уже ехал по проселочной дороге, поэтому
Изидор его не догнал.
XXV
Не судьба?
олпа рассеялась, как и надеялся Шуазель. Десять минут спустя
на станцию прибыла карета.
Граф де Шарни, уверенный, что первый отряд ожидает их в
Пон-де-Сомвеле, старался не отставать от кареты.
Не увидев в Пон-де-Сомвеле ни Шуазеля, ни гусар, встревоженный
король высунулся из окна кареты.
— Ради Бога, ваше величество, не показывайтесь! — попросил де
Шарни. — Сейчас я все узнаю.
Он пошел на почту, через пять минут вернулся и доложил обо всем
королю. Шуазель отступил, чтобы король мог свободно проехать.
Теперь надо было как можно скорее пуститься в путь и доехать до
Сен-Менегу. По всей вероятности, там ждали короля соединенные
силы гусар и драгун.
414
Де Шарни подошел к дверцам кареты:
— Что мне прикажет королева: скакать позади или ехать у дверцы?
— Не покидайте меня, — сказала королева.
Де Шарни поклонился и поехал возле кареты.
Между тем Изидор мчался впереди, не понимая, отчего дорога на
несколько миль перед ним совершенно пуста. Он забеспокоился, не
выступили ли жители Сен-Менегу против драгун так же, как жители
Пон-де-Сомвеля — против гусар.
Предчувствие его не обмануло. На улицах Сен-Менегу было мно-
жество национальных гвардейцев. Казалось, весь город волнуется; раз-
давался барабанный бой.
Виконт проехал по улицам как ни в чем не бывало и через площадь
направился к почте. На площади он увидел нескольких драгун, сидев-
ших на скамье. На них были полицейские головные уборы. В несколь-
ких шагах от них, в окне первого этажа, Изидор заметил маркиза
Дандуана, тоже в полицейской шляпе и с хлыстом в руке.
Изидор проехал мимо, не оглядываясь. Он полагал, что Дандуану
известна униформа курьеров короля и что ему достаточно лишь уви-
деть Изидора.
В дверях почты стоял человек лет тридцати, в халате, причесан-
ный, как причесывались патриоты тех дней, с коротко стриженной
бородой.
Видя, что Изидор ищет глазами, к кому обратиться, этот человек
спросил, что ему угодно.
— Я хочу видеть почтмейстера, — ответил Изидор.
— Почтмейстер отлучился; но я его сын, Жан-Батист Друэ. Може-
те обратиться ко мне.
— Нужны шесть почтовых лошадей для двух карет, которые сле-
дуют за мной, — сообщил виконт.
Друэ кивнул в знак того, что пожелание будет исполнено, и вышел
во двор.
— Эй, берейторы! — крикнул он. — Шесть лошадей для двух карет
и скакуна курьеру.
К Изидору быстро подошел Дандуан.
— Вы курьер короля? — спросил он.
— Да, и очень удивлен: почему вы в полицейских шляпах?
— В городе тревога, моих солдат сбивают с толку. Скажите, что
нужно делать?
— Когда приедет король, следить за экипажами и действовать по
обстоятельствам. Выехать из города через полчаса после кареты, слу-
жить ей арьергардом... — Виконт вдруг замолчал.
— Тише, — сказал он, — нас подслушивают! Ступайте к своему
эскадрону и делайте все возможное, чтобы удержать солдат в повино-
вении.
415
Действительно, Друэ стоял в двух шагах от них во время этого
разговора.
Дандуан ушел.
Вскоре у дверей почты остановилась карета; немало любопытных
сразу собралось возле нее.
Дандуан бросился к дверцам и стал почтительно докладывать ко-
ролю, что никакого приказа не получил. Отвечая ему, Людовик XVI
несколько раз высунулся из окна кареты.
Друэ пристально всматривался в лица пассажиров кареты. Он бы-
вал в Париже, видел короля и сейчас узнал его!
Утром этого дня Друэ получил значительную сумму ассигнациями
и, проверяя, не фальшивые ли они, разглядывал отпечатанный на них
портрет короля/Теперь он вынул одну из ассигнаций и снова взглянул
на портрет, сличая его с оригиналом.
— Это он, — прошептал Друэ.
Изидор
шел карету. С другой ее стороны стоял его брат Оливье,
заслоняя с
королеву, сидевшую у окна.
— Короля узнали, — шепнул виконт, — спешите уехать и не упу-
скайте из виду вон того малого, сына почтмейстера. Его зовут Жан-Ба-
тист Друэ. Это он узнал короля.
— Хорошо, я буду следить, — ответил Оливье.
Изидор пустился галопом, чтобы заказать лошадей на следующей
станции. Он еще не выехал из города, когда карета короля продолжила
путь благодаря настойчивости де Мальдана и де Валори и корыстолю-
бию почтальонов, которым было обещано по экю.
Оливье неотрывно следил за Друэ. Тот не пошевелился все это
время, но что-то шепнул на ухо конюху. Де Шарни подошел к Друэ.
— Лошадь для меня заказана? — спросил граф.
— Заказана, но у нас нет больше лошадей, — ответил сын почт-
мейстера.
~ А что за лошадь седлают во дворе?
— Мою лошадь.
— Уступите мне ее. Заплачу сколько нужно.
— Никак нельзя. Я не могу отложить свою поездку.
Настаивать не стоило, дабы не возбудить подозрений, тем более
нельзя было забрать лошадей силой. Граф подошел к Дандуану, кото-
рый провожал взглядом королевскую карету, пока она не скрылась за
углом. Дандуан почувствовал, что что-то касается его плеча. Он хотел
обернуться.
— Тише, — прошептал Оливье, — это я, граф де Шарни... На
станции больше нет лошадей, прикажите одному из ваших драгунов
спешиться и дайте мне его коня. Я обязательно должен ехать за каре-
той; только я знаю, где стоит Шуазель, если не приеду вовремя, король
задержится в Варение.
416
—- Я дам не солдатского коня, а одного из своих, — ответил
маркиз.
— Согласен, — сказал де Шарни. — Теперь спасение короля
зависит от малейшей случайности. Чем лучше конь, тем больше
надежды!
Они двинулись по направлению к дому маркиза. При этом де
Шарни поручил одному из драгунов наблюдать за Друэ.
Маркиз жил довольно далеко от почты. Пока еще оседлают коня,
пройдет четверть часа...
Вдруг де Шарни услышал крики и ясно расслышал слова: “Король!
Король!” Он бросился к почте, попросив Дандуана прислать ему осед-
ланного коня на площадь.
Весь город шумел. Друэ едва дождался, пока уйдут Дандуан и де
Шарни.
— Карета, которая только что проехала, — закричал он, — это
карета короля! Он там со всем своим семейством! Королева тоже
там! — И Друэ вскочил на лошадь.
На крики толпы сбежались представители городских властей. Мэр
приказал драгунам идти в казармы.
Де Шарни трясло от волнения. Король узнан! Друэ уехал, навер-
ное, за подмогой.
Появился Дандуан.
— Коня! Коня! — умолял де Шарни.
— Его ведут сюда.
— Есть пистолеты в седле? Они заряжены?
— Я сам их зарядил.
— Мне надо нагнать негодяя, который узнал короля! Пристрелить
его! Если это не удастся, все погибло.
— Черт побери! Поспешим навстречу коню!
— Не заботьтесь обо мне, позаботьтесь о своих драгунах. Видите,
мэр их отсылает. Ступайте к ним!
В эту минуту человек подвел к де Шарни двух коней. Оливье
вскочил на того, который был ближе, вырвал из рук слуги поводья,
пришпорил коня и полетел по направлению к большой дороге.
Он так сосредоточился на погоне, что не слышал Дандуана, закри-
чавшего ему вслед:
— Стойте! Вы не того коня взяли! У вас мой: в его седле незаряжен-
ные пистолеты!..
14 А. Дюма, tJ9
417
XXVI
Не судьба^
Королевская карета, впереди которой скакал Изидор, неслась по
почтовой дороге.
Смеркалось; пробило восемь часов, когда карета въехала в Ар-
гонский лес, который пересекала дорога.
Де Шарни не успел предупредить королеву, что не сможет ехать возле
нее. Раз десять Мария-Антуанетта высовывалась из окна кареты и
смотрела назад, но никого не видела.
Оставим теперь карету, Изидора, а также Друэ и де Шарни, один
из которых догоняет другого на большой дороге, и посмотрим, что
делается в городе, который все они только что покинули.
Маркиз Дандуан вернулся в казармы и приказал протрубить сиг-
нал: “На коней!” Драгуны построились, но не могли двинуться в путь,
ибо улицы были переполнены народом. В этой толпе стояли триста
национальных гвардейцев, вооруженные до зубов. Драться с ними? Бой
будет кровопролитным и может окончательно испортить все дело. Луч-
ше остаться и тем самым удержать толпу.
Дандуан обратился к горожанам: чего они требуют? Маркиз на-
деялся, что, пока он будет переговариваться с толпой, король успеет
доехать до Клермона и найдет там месье де Дама с сотней драгун.
Маркиз попытался бы и сразиться, если бы у него было столько солдат,
сколько у де Дама. Но что мог он сделать с этой горсткой из тридцати
драгун против трехсот гвардейцев и озлобленной толпы?
В половине девятого Изидор, а за ним и карета, которую он опере-
дил лишь на четверть мили, остановились в Клермоне. Почтальоны так
гнали, что за час с четвертью осилили четыре лье.
Королева надеялась увидеть де Шарни на станции в Клермоне.
При въезде в городе короля ждал граф де Дама. Предупрежденный
Леонаром, он узнал королевскую ливрею и остановил Изидора.
— Вы королевский курьер?
— А вы, вероятно, граф Шарль де Дама? — в свою очередь спросил
Изидор.
— Да, я — де Дама.
— А я в самом деле курьер короля. Соберите ваших драгун и
конвоируйте короля.
— Должен предупредить, что атмосфера в городе более чем тре-
вожная. Я не ручаюсь за своих солдат, если они вдруг узнают короля.
Могу только последовать за каретой, когда она проедет.
— Сделайте все возможное, — ответил Изидор. — Вот и ко-
роль.
Виконт указал на карету, приближавшуюся в темноте. Искры сы-
пались из-под копыт, освещая колеи, оставляемые на дороге.
Изидор поспешил вперед — заказывать лошадей.
418
Через пять минут он уже был на почтовой станции. Туда же явился
де Дама с несколькими драгунами, а затем подъехала карета.
Де Дама стоял перед ней, не показывая виду, что знает этих путе-
шественников. Но августейшие особы хотели узнать о положении дел,
и король подозвал де Дама.
А королева подозвала Изидора.
— Это вы, граф Дама? — спросил король.
— Точно так, ваше величество.
— Отчего же не выстроены ваши драгуны?
— Ваше величество, вы приехали на пять часов позже назначен-
ного. Эскадрон был наготове с четырех часов. Город стал волноваться;
Да и драгуны о чем-то догадывались. Еста бы началось восстание, если
бы забили в набат, вам бы теперь не удалось проехать. Поэтому я
вернул солдат в казарму, оставив при себе на всякий случай двенадцать
человек. Я спрятал трубу, чтобы при первой возможности дать сигнал
сбора. Впрочем, все идет к лучшему, так как дорога свободна.
— Хорошо, — одобрил король, — вы поступили осторожно. Когда
я уеду, протрубите сбор и скачите за моей каретой на расстоянии в
четверть лье.
— Ваше величество, не угодно ли вам послушать, что говорит
виконт? — спросила королева.
— Что же он говорит? — встрепенулся король.
— Что вас узнал взрослый сын почтмейстера в Сен-Менегу. Ви-
конт видел, как этот человек сличал с оригиналом портрет на ассигна-
ции. Граф де Шарни, предупрежденный виконтом, остался в Сен-Ме-
негу, чтобы следить за этим человеком. Должно быть, там происходит
нечто серьезное, так как граф не возвращается.
— Тем больше причин нам спешить, — заключил король. — Изи-
дор, поторопите почтальона и ступайте вперед.
Изидор вскочил в седло и крикнул почтальонам:
— В Варенн!
Де Дама думал сразу же ехать с несколькими драгунами за каретой,
но король только что дал ему иное приказание. К тому же де Дама ждал
Дандуана с его сорока драгунами. Вернувшись на площадь, де Дама
отдал приказание командиру эскадрона Нуаррилю ехать за каретой.
В эту минуту де Дама доложили, что присланный Дандуаном дра-
гунский унтер-офицер ждет его на квартире.
Унтер-офицер прибыл известить,.чтобы не ждали ни Дандуана, ни
его драгун. Дандуан арестован жителями Сен-Менегу.
Де Дама еще выслушивал одного гонца, когда ему доложили о
другом: об ординарце командира гусарского полка Лозене. Его прислал
месье Рориг, который вместе с Реккуром и де Буйе-сыном командовал
отрядом, поставленным в Варение. Эти три командира пять часов тщет-
но дожидались короля и послали гонца узнать о нем у де Дама.
14*
419
™ В каком положении вы оставили пост? — спросил графе
— Варенн совершенно спокоен, — доложил ординарец Лозена.
— Где гусары?
— В казарме. Кони под седлами.
— По пути сюда вы не встретили никакой кареты?
— Я видел две кареты. Одну, запряженную четверней, другую,
запряженную двумя лошадьми.
— Это те самые кареты. Значит, пока все идет хорошо.
Ок приказал трубить сбор. Де Дама собирался ехать за королем и
в случае надобности защищать его в Варение.
Возвратимся к карете, которая, вместо того чтобы ехать прямо на
Варенн, повернула влево, на обходную дорогу, также ведшую в этот
город.
Выше было замечено, что Варенн разделялся на верхнюю и ниж-
нюю части и что предполагалось переменить лошадей на дальнем конце
города. Для этого требовалось свернуть с дороги, ведущей к мосту, и
переехать мост под башней, чтобы прибыть на то место, где стошки
приготовленные Шуазелем лошади, под прикрытием отряда Буйе и
Реккура. Третий же офицер, двадцатилетний Рориг, не знал настоя-
щей причины своего пребывания в Варение, он полагал, что предстоит
сопровождать деньги для войск.
На этом участке пути Оливье де Шарни должен был ехать впереди
кареты: он изучал Варенн, знал в нем все переулки. Но Оливье все не
было.
Старший брат велел Из ид ору остановиться при въезде в город;
здесь граф должен был заменить его. Отсутствие брата так же беспоко-
ило Изидора, как и королеву. Виконт, однако, надеялся, что Реккур и
де Буйе выедут навстречу: они уже три дня стояли в Варенне, должны
были знать город и могли служить проводниками.
Съехав с горы, Изидор остановился, стараясь вглядеться в темноту.
Он стал, сначала тихо, потом громче, наконец во весь голос, звать де
Буйе и Реккура. Никто не откликался.
Оставалось ждать.
Карета нагнала Изидора. Король и королева одновременно высу-
нулись из окон и спросили:
— Вы не видали графа?
— Нет9 ваши величества, — ответил Изидор. — Какая-то беда за-
держала его.
— Что же делать? — спросил король. Он обратился к де Мальдану
и де Валори, сошедшим с козел: — Вы знаете этот город?
Оба ответили отрицательно.
— Ваше величество, здесь все тихо и, кажется, спокойно, — заго-
ворил йзвдор. — Извольте подождать минут десять. Я поеду в город и
постараюсь разузнать что-нибудь о командирах или о герцоге. Не по-
420
мните ли вы, ваше величество, название гостиницы, в которой нас ждут
лошади?
— Не помню, — ответил король, — но все равно, поезжайте. Мы
подождем. Тоже постараемся что-нибудь узнать.
Изидор поскакал к Нижнему городу.
XXVII
Жан-Батист Друэ
раза короля 44постараемся что-нибудь узнать” объяснялась
тем, что по правой стороне дороги стояли несколько домиков,
относившихся к Верхнему городу. В одном из них мелькнул
свет, когда проезжали экипажи.
Королева вышла из кареты и в сопровождении де Мальдаиа направи-
лась к этому домику. Дверь его приоткрылась, но как только они при-
близились, захлопнулась. Однако де Мальдан ловким движением не
дал ее замку защелкнуться.
Тщетно стараясь удержать дверь, на пороге стоял человек лет
пятидесяти в халате и домашних туфлях. Он бросил взгляд на короле-
ву, освещенную его фонарем, и перепугался.
— Что вам угодно? — спросил он.
—- Мы не знаем города, — объяснил де Мальдан, — будьте добры,
укажите нам дорогу в Стене.
— Если я вам это расскажу и об этом узнают, то потом мне доста-
нется...
— Вы не подвергаетесь опасности, уверяю вас, — возразил де
Мальдан. — Не откажете же вы в такой малой услуге женщине, нахо-
дящейся в трудном положении.
— Это не женщина, — шепнул человек в халате на уходе Мальда-
ну, — это королева! Я узнаю ее!
Королева услышала, точнее, угадала, о чем шла речь, и, притянув
к себе де Мальдана, сказала:
— Предупредите короля, что меня узнали.
Де Мальдан в минуту исполнил это поручение.
— Попросите сюда этого человека, — приказал Людовик XVL
Обитатель домика подошел к дверцам кареты. Король спросил, как
его имя.
— Де Префонтен, ваше величество, — нерешительно ответил
тот. — Я майор, кавалер королевского ордена Святого Людовика.
— Следовательно, вы дважды принимали присягу на верность ко-
ролю — как майор и как кавалер ордена. В таком случае долг ваш
помочь мне.
— Без сомнения, — пробормотал майор, — но я прошу ваше вели-
чество поторопиться, меня легко могут здесь заметить.
421
— Если бы и увидели, — сказал де Мальдан, — то вам представил-
ся бы лучший случай исполнить свой долг.
Майор издал не то вздох, не то стон.
Королева нетерпеливо топнула ногой. Король попросил ее успоко-
иться и обратился к майору:
— Не слыхали ли вы, господин кавалер, где стоят лошади, при-
сланные сюда для путешественников? Не видели, где стоят гусары,
которые со вчерашнего дня должны быть в городе?
— Ваше величество, и лошади, и гусары стоят на другом конце
города. Лошади — в гостинице “Гран-Монарк”, гусары — в казарме.
— Благодарю вас. Ступайте домой. Никто вас не видел, ничего с
вами не случится.
— Ваше величество! — попытался оправдаться майор.
Но король больше не слушал его. Он подал руку королеве; она
вошла в карету.
— На козлы, господа! — сказал король курьерам. — Ив “Гран-
Монарк”!
А что делал в это время Оливье де Шарни? Граф почти догнал Друэ.
Этот молодой человек не боялся смерти, но боялся, что его остано-
вят и тогда королю удастся уехать. Друэ боялся упустить случай про-
славиться.
Ему осталось меньше лье до Клермона, но его догоняли, а оружия
у Друэ не было.
Вдруг он увидел почтальонов, которые отвозили короля; они воз-
вращались.
— Это вы! — воскликнул он. — Куда поехала карета, которую вы
везли?
— Она поехала на Варенн, — ответили почтальоны.
Друэ понял, что он спасен, а король погиб.
Король изменил маршрут. Теперь Друэ мог свернуть в Аргонский
лес, хорошо ему знакомый, опередить короля и в лесном сумраке уйти
от преследования.
Де Шарни, видя, что этот человек может скрыться, выхватил пи-
столет и навел на Друэ.
— Стой или я выстрелю! — закричал он.
Друэ нагнулся и пришпорил свою лошадь.
Де Шарни спустил курок... Блеснула искра, но выстрел не после-
довал. Граф, взбешенный, бросил пистолет, выхватил другой, помчал-
ся в лес за своим противником, увидел его, прицелился... И снова
осечка!
Тут он вспомнил, что Дандуан что-то кричал ему в последний
момент.
“Я взял не того коня! — подумал он. — В этом седле были незаря-
женные пистолеты! Все равно, я нагоню негодяя и задушу его...”.
422
Оливье продолжал погоню за тенью, мелькавшей между деревья-
ми» Но конь его споткнулся и упал в овраг» Оливье вскочил, поднял
коня. Но Друэ нигде не было видно.
Он ушел от преследования. Промчался по дороге, догнал почталь-
онов и именем народа потребовал остановиться. Те повиновались. Сло-
ва “именем народа” стали могущественнее слов “именем короля”...
...Изидор возвращался по той же улице, в которую только что
въехал Друэ. Виконт вез сведения, которые уже сообщил королю майор
де Префонтен.
Он был поражен тем, что вместо радости августейшие путешест-
венники проявляют глубокое уныние.
—• Что случилось? спросил Изидор.
— Вы видели всадника, несшегося галопом по этой улице? — воп-
росом на вопрос ответил король.
— Да, ваше величество, — ответил Изидор.
— Так вот, это был Друэ.
— Друэ? — воскликнул Изидор. — Значит, брат мой убит!
Королева вскрикнула и закрыла руками лицо.
XXVIII
Башня у Вареннского моста
аступила невыразимо тягостная минута. Первым очнулся Изи-
дор.
— Сир, — сказал он, — жив мой брат или нет, а мы сей-
час должны думать о вас. Надо спешить в гостиницу “Гран-
Мона рк”.
Но берейторы не двинулись с места.
— Вы что, не слышите? — закричал на них виконт.
— Нет, слышим. Господин Друэ запретил нам ехать.
— Как это — господин Друэ запретил? Король велит ехать, а гос-
подин Друэ запрещает!.. Вы повинуетесь господину Друэ?
— Мы повинуемся народу.
— Ну, господа, — сказал Изидор де Мальдану и де Валори, —
принимайтесь-ка за тех двух молодцов, а я справлюсь с этим. —
И, схватив за шиворот ближайшего почтальона, он приставил к его
груди охотничий нож.
— Господа! — закричала королева. — Господа, ради Бога!
Обратившись к почтальонам, она предложила:
— Друзья, вот вам пятьдесят луидоров. Еще вы получите каждый
по пятисот франков пенсии, если спасете короля!
Не то испугавшись выходки Изидора, не то соблазнившись деньга-
ми королевы, почтальоны тотчас задергали вожжами и поехали даль-
ше.
423
Майор де Префонтен, дрожа от страха, вернулся домой и забарри-
кадировался.
Изидор по-прежнему скакал впереди кареты. Только бы проехать
город и миновать мост, а там они в пять минут домчатся до гостиницы
“Гран-Монарк”.
Подъехав к башне, путешественники увидели, что ворота наполо-
вину закрыты и три телеги стоят поперек моста.
— Господа, сюда! — позвал Изидор; быстро спешившись, начал
оттаскивать телеги в сторону.
Тотчас раздались звуки набата и барабанный бой.
Друэ продолжал действовать.
— О, негодяй! — воскликнул Изидор. — Попадись только мне!.. —
Яростным усилием он сдвинул одну телегу. Де Мальдан и де Валори
убрали с дороги другую. Третья все еще мешала.
— Ну-ка, последнюю! — напрягся Изидор.
Карета уже въехала под свод башни.
Вдруг в отверстия боковой решетки третьей телеги просунулись
несколько ружейных стволов.
— Ни шагу, не то мы уложим вас на месте! — раздался чей-то
голос.
— Господа, — сказал король, — я приказываю вам не пускать в ход
силу.
Оба офицера и Изидор отступили.
— Чего от нас хотят? — спросил король.
Несколько человек проскользнули к карете: одно из ружей было
наставлено прямо на королеву.
Изидор бросился вперед и отстранил ствол этого ружья.
Кто-то из нападавших спустил курок, но произошла осечка.
— Чего вы хотите? — спросил король.
— Заглянуть в ваши паспорта, — ответили несколько голосов.
— Паспорта? — проговорил король. — Приведите представителя
городских властей, мы покажем ему наши паспорта.
— Вот славно! — воскликнул, целясь в короля, тот человек, ружье
которого уже дало осечку. Оба гвардейца бросились на него и смяли под
собою. В этой свалке ружье выстрелило, но пуля никого не задела.
Человек, которого повалили гвардейцы, заорал:
— Ребята, ко мне!
Несколько вооруженных людей прибежали его выручать. Гвардей-
цы выхватили из-за пояса охотничьи ножи и были готовы драться
насмерть.
Король и королева уговаривали тех и других остановиться.
Но в этот миг появились двое решительных людей: один в цивиль-
ном, но с трехцветным шарфом вместо пояса, другой в военном мун-
дире.
424
— НИ ШАГУ, НЕ ТО МЫ УЛОЖИМ ВАС НА МЕСТЕ!
Трехцветный шарф носил прокурор местной общины Сосс.
Его спутник Ганноне командовал здесь же национальной гвардией.
За ними шли человек двадцать с ружьями.
Король подумал, что эти люди могут защитить его от немедленной
расправы.
— Господа, — сказал Людовик, — я готов вверить вам себя и своих
спутников. Но защитите нас от ярости этих людей. — Он указал на
нападавших.
— Долой оружие! — скомандовал Ганноне. Нападавшие не без
ворчания повиновались.
— Простите, милостивый государь, — обратился к королю проку-
рор общины, — но распространился слух, будто его величество король
Людовик Шестнадцатый бежал. Нас обязали досматривать всех проез-
жающих.
— А если это и так и перед вами король, то вы должны встать перед
ним на колени! — воскликнул Изидор. — Если же это иное, частное
лицо, то по какому праву вы задерживаете его?
— Милостивый государь, — продолжал прокурор Сосс, обраща-
ясь к королю, — я говорю с вами. Вы окажете мне честь ответом на
вопрос?
— Сир, — шепнул королю Изидор, — постарайтесь выиграть вре-
мя: де Дама с драгунами должны вот-вот подоспеть.
Король в свою очередь задал вопрос прокурору Соссу:
— Если наши паспорта в порядке, вы позволите нам ехать дальше?
— Разумеется, — ответил Сосс.
— Баронесса, — предложил король госпоже Турсель, — будьте до-
бры, поищите паспорта и предъявите этим господам.
Мадам Турсель поняла, что хотел выразить король словом “пои-
щите”. Она принялась рыться в карманах, где паспортов не было.
Нужно было протянуть время.
— Видите, — прозвучал чей-то нетерпеливый голос, — у них нет
паспортов!
— Они у нас есть! — отозвалась королева. — Но госпожа баро-
несса Корф не ожидала, что у нас их здесь потребуют. Сейчас она их
найдет.
Возгласы недоверия раздавались во все увеличивавшейся толпе.
— Выяснить истину просто, — сказал Сосс. — Берейторы, ведите
карету к моему магазину. Эти дамы и господа войдут ко мне, и там все
разъяснится. Ну, берейторы, вперед! А вы, господа из национальной
гвардии, сопровождайте карету.
Приказанию общественного прокурора никто не противился.
Продолжая бить набат, грохотал барабан: толпа, окружавшая ка-
рету, росла.
Карета.тронулась с места.
426
— О, Дама, Дама!, — прошептал король. — Только бы он подоспел
раньше, чем мы доедем до этого проклятого магазина!
Королева молчала; она думала о де Шарни и старалась сдержать
слезы.
Подъехали к магазину Сосса. Де Дама не появился. Что могло
случиться? Почему дворянин, преданность которого королю была вне
сомнений, не выполнил ни приказа, ни своего обещания1?
Мы оставили графа де Дама, когда он приказал трубить сбор. Он
достал из своего бюро деньги и некоторые бумаги. Вдруг раскрылась
дверь, на пороге возникла группа членов муниципалитета. Один из них
подошел к графу.
— Что вам угодно? —• спросил де Дама, стараясь заслонить пару
пистолетов, лежавших на камине.
— Господин граф, — вежливо, но решительно сказал первый из
— о
посетителей,
щите нам причину вашего отъезда.
Де Дама с удивлением посмотрел на того, кто осмелился задать
подобный вопрос старшему офицеру королевской армии.
— Обычное дело, — ответил он. — Мной получено предписание
передислоцироваться.
— В связи с чем? — не унимался допрашивавший.
— А мне и самому это неизвестно, — ответил граф, — в армии
приказы не обсуждаются. Но если бы даже я знал, то все равно не
доложил бы вам.
Депутаты переглянулись, приободрились, и тот, кто начал разго-
вор, продолжал расспросы:
— Сударь, муниципалитет Клермона требует, чтобы вы выехали
завтра поутру.
Граф де Дама улыбнулся той нехорошей улыбкой, которая появ-
ляется на лице солдата, когда, по неведению или чтобы запугать,
ему предлагают совершить поступок, несообразный с военной дисцип-
линой.
— Так-так, — проговорил он. — Муниципалитету Клермона угод-
но, чтобы я подождал до завтра? Передайте вашему муниципалитету,
что я — с невыразимым сожалением — вынужден отказаться испол-
нить его пожелание. Нет такого закона, который дал бы клермонскому
муниципалитету право распоряжаться маршрутами войск. Я обязан
следовать предписаниям только своего военного командования. Вот
вам и приказ о выступлении.
Граф подал депутатам полученный им приказ. Депутаты ста-
Обстоятельства ареста короля остаются и останутся не вполне ясными. Основные
историки тех времен знали о событиях в Варение только понаслышке. Ни отца, ни сына
де Буйе там не было, де Шуазель и де Гогла прибыли лишь через час после роковой
минуты, а Делон и того позже. — Авт.
427
ли его изучать; де Дама воспользовался этим и взял с камина писто-
леты,,
После прочтения бумаги депутат, говоривший с де Дама, зая-
ви:
— Сударь, чем строже этот приказ, тем сильнее мы должны восп-
ротивиться ему. Приказ этот, несомненно, вдет вразрез с интересами
Франции. Именем народа вы арестованы!
— А я, господа, — ответил граф, направив оба пистолета на депу-
татов, — своим именем ухожу!
У депутатов отвалились челюсти; они расступились перед де
Дама, и тот выбежал в переднюю. Запер за собой дверь, спустился но
лестнице, вскочил в седло стоявшего наготове коня и помчался на
площадь, где строился полк. Там он сказал старшему лейтенанту де
Флуараку:
— Скорее отсюда! Главное — спасти короля!
Де Дама не знал об отъезде Друэ из Сен-Менегу; он считал, что
король уже проехал Клермон и добрался до Варенна, где ждут его
хусары Жюля де Буйе и де Реккура.
Но из предосторожности де Дама сказал квартирмейстеру по-
лка:
— Месье Реми, поезжайте по дороге в Варенн. Скачите во весь дух
и догоните кареты, которые только что там проехали. Отвечаете мне за
них головой!
Квартирмейстер немедленно поскакал вместе с квартирьерами
и четырьмя драгунами; но, добравшись до дорожной развилки, ошибся
в выборе и заблудился.
Все вело к роковому исходу в ту роковую ночь.
Драгуны собирались на площади вяло. Депутаты муниципалитета,
которых запер у себя де Дама, выломали дверь и подняли тревогу.
Местные жители, особенно национальные гвардейцы, собрались друж-
нее, чем драгуны. На де Дама было направлено немало ружейных
стволов. Вид у его драгун был хмурый. Граф прошел по их рядам,
стараясь воскресить в солдатах преданность королю, скомандовал:
“Марш-марш! — но никто не двинулся с места. Члены муниципалите-
та призывали:
— Драгуны! Ваши офицеры — предатели! Они ведут вас на бойню!
Драгуны, вы же патриоты! Да здравствуют наши драгуны!
Национальные гвардейцы и горожане кричали:
Да здравствует нация!
Драгуны начали спешиваться и брататься с горожанами.
Де Дама переглянулся с офицерами, которые собрались вокруг
него.
— Господа, — сказал он, — солдаты изменяют! Взываю к дворя-
нам: кто меня любит — за мной в Варенн! — И, пришпорив коня, он
428
первым поскакал сквозь толпу. За ним поспешили де Флуарак, адъю-
тант Фук и старшие вахмистры Сен-Шарль и ла Поттери. Пять-шесть
верных драгунов также выехали из рядов и отправились за де Дама.
Вслед им стреляли, но горожане плохие стрелки.
Вот почему драгуны де Дама не защитили короля, остановленного
под башней пошлинной заставы в Варение. Людовика XVI принудили
выйти из кареты и отвезли к прокурору коммуны Соссу.
XXIX
Дом прокурора Сосса
Та часть дома, куда ввели августейших путешественников, состо-
яла из фруктовой лавки со стеклянной дверью в глубине, веду-
щей в столовую. С улицы сюда входили через узенькую дверь,
которая при входе каждого посетителя задевала колокольчик,
приделанный сверху. Деревянная лестница вела из лавки во второй
этаж.
Этот этаж состоял из двух комнат: первая, кладовая, набита была
кулями, сахарными головами в толстой синей бумаге, свечами, свисав-
шими с потолка; вторая была спальней хозяина, которого разбудил
Друэ.
Мадам Сосс вышла из спальни и остановилась у лестницы в ту
минуту, когда король, королева, их дети, принцесса Елизавета и мадам
Турсель вступили в ее дом. Впереди путешественников вошел проку-
рор коммуны.
Более ста человек, следовавших за каретой, остались на площади
перед домом.
— Что же дальше? — спросил, войдя, король.
— Паспорт, — ответил Сосс. — Если особа, которая утверждает,
что карета принадлежит ей, даст мне свой паспорт, я тотчас же отнесу
его в муниципалитет, где уже собрались депутаты, чтобы рассмотреть
этот документ.
Так как паспорт, врученный баронессой Корф графу де Шарни и
переданный им королеве, был совершенно исправен, король дал мадам
Турсель знак показать бумагу. Сосс сразу же отправился в муни-
ципалитет, предварительно поручив жене занять неожиданных гос-
тей.
В муниципалитете шли бурные разговоры, там на заседании при-
сутствовал Друэ. Появился Сосс; шум мгновенно стих. Общее любо-
пытство было возбуждено до крайности.
Сосс положил паспорт перед мэром.
Мы уже излагали содержание этого паспорта, и читатели знают,
что в нем было не к чему придраться. Изучив документ, мэр обратился
к собранию:
429
— Господа, паспорт совершенно исправен.
Многие не поверили, к паспорту потянулось сразу несколько
рук.
Начались дебаты, и Сосс, видя, что это надолго, решил вернуться
домой.
Путешественники стояли в лавке так, как он их оставил. Мадам
Сосс просила их сесть, предлагала подняться к ней наверх, звала к
столу — они от всего отказались, считая, что садиться в этом доме,
принимать какие бы то ни было услуги значило угождать тем, кто их
арестовал, откладывать желанный отъезд.
Когда показался Сосс, растолкав толпу перед домом, король шаг-
нул ему навстречу.
— Ну что? — спросил он с волнением, которое тщетно старался
скрыть. —Как паспорт?
— Паспорт? — повторил Сосс. — Он вызвал серьезный спор. Там
сомневаются, что его предъявляет баронесса Корф. Высказывается
мнение, будто мы удостоились принять у себя короля со всем его семей-
ством.
Людовик XVI поколебался и вдруг решительно заявил:
— Это правда! Я король Франции! Это королева, это наши дети!
Прошу вас обходиться с нами почтительно, как всегда относились
французы к своим королям.
Двери магазина были растворены, слова Людовика услышали на
площади.
— Я хочу принять приглашение мадам Сосс, — с живостью сказа-
ла королева. — Пойдемте наверх.
Сосс взял свечу и поспешил вперед, чтобы осветить лестницу ав-
густейшим особам.
Между тем известие о том, что в Варение действительно находится
король и что он сам только что открылся Соссу, облетело весь город.
Один житель, совершенно растерянный, вбежал в ратушу.
— Господа! — выкрикнул он. — Путешественники, арестованные
Соссом, в самом деле король и королева! Я только что слышал собст-
венное признание в этом короля Людовика Шестнадцатого.
А где были в это время Буйе, Реккур и их гусары?
Около девяти часов молодые офицеры вернулись в гостиницу
“Гран-Монарк”. Вдругони услышали стук экипажа и бросились к окну.
Прибыл простой кабриолет, тем не менее молодые люди были готовы
вывести приготовленных лошадей.
Но перед ними предстал не король, а уморительного вида человек
в большой круглой шляпе, укутанный в огромный плащ. Завидя офи-
церов, он крикнул:
— Месье, не вы ли Жюль де Буйе?
— Это я, — ответил шевалье.
430
ЭТО ПРАВДА! Я КОРОЛЬ ФРАНЦИИ!
~ Мне нужно поговорить с вами!
— Я готов вас выслушать, хотя не имею чести знать, — ответил
шевалье. — Идите сюда, познакомимся.
Странный путешественник выпрыгнул из кабриолета и вошел в
гостиницу.
— О, господин де Буйе! — заговорил он, входя. — Вы дадите мне
лошадей?
~ Этих лошадей — вам?! — изумленно воскликнул офицер.
— Можете ничего не скрывать от меня... Я оттуда! Я все знаю!
— Позвольте, — перебил его де Буйе, — я ни слова не понимаю из
того, что вы говорите.
~ Я все знаю, — настаивал путешественник. — Король вчера ве-
чером выехал из Парижа, но, судя по всему, что-то помешало ему
продолжить путь. Я уже предупредил об этом графа де Дама, и он
снялся с поста... Драгуны взбунтовались, в Клермоне восстание... Я с
трудом добрался сюда!
— Кто же вы, наконец?
Леонар, парикмахер королевы! Вы меня не знаете? Меня увез
герцог де Шуазель. Я отдал ему бриллианты королевы. И мой бедный
брат, у которого я взял шляпу и плащ, даже не знает, что со мной
сталось!..
— Господин Леонар, — сказал де Буйе, разжаловав знаменитого
парикмахера в обыкновенные смертные, — лошади, которых вы про-
сите, принадлежат королю.
— Но король может не проехать здесь...
— А может и проехать!
Леонар вздохнул:
— По крайней мере вы поможете мне достать других?
— Вот это не исключено, — улыбнулся де Буйе. Он позвал хозяина
отеля “Гран-Монарк” и попросил достать лошадей, на которых путе-
шественник мог бы доехать до Дема, после чего предоставил парикма-
хера его собственной судьбе. Де Буйе и Реккур отправились в город,
вышли за его пределы, преодолели еще четверть лье по парижской
дороге: никого не было. Они решили, что король, который опоздал на
целых десять часов, совсем здесь не проедет, и вернулись в отель.
Леонар только что уехал.
До полуночи офицеры ждали возвращения ординарца, посланного
к графу де Дама. В полночь решили лечь, но одетыми. В половине
первого их подняли крики на улицах, набат и барабанный бой.
В конце концов де Буйе и Реккур узнали, что король арестован и
доставлен к прокурору коммуны.
Молодые люди стали советоваться, что теперь делать. Идти с гуса-
рами выручать короля? Или ехать, дабы уведомить маркиза де Буйе,
432
которого можно было застать в Стене, в восьми лье отсюда? И с отрядом
де Буйе-старшего идти на Варенн?
На этом варианте они остановились. Когда король поднимался по
деревянной лестнице в спальню четы Сосс, оба офицера мчались гало-
пом к Дену, бросив вверенных им лошадей, которые предназначались
для кареты короля.
Таким образом помощь еще с одной стороны, на которую рассчи-
тывал король, стала невозможной.
XXX
Отчаянное средство
итатели помнят, в каком положении мы оставили герцога Шу-
азеля, командира отряда в Пон-де-Сомвеле. Герцог отправился
в Варенн» Разминулся с Изидором де Шарни. В полночь добрал-
ся до Аргонского леса, того самого, в котором Оливье де Шарни
гнался за Друэ. В деревне, стоявшей на опушке леса, герцог потерял
более получаса, дожидаясь проводника. В окрестных деревнях ударили
в набат, и гусарский арьергард был окружен крестьянами. Шуазель с
основной частью отрада атаковал селян и выручил своих гусар. Затем
проводник, нарочно или нечаянно, завел отряд в гористую глушь. Один
из солдат свалился в пропасть; его товарищи поняли по крикам, что он
еще жив, и непременно хотели вытащить. Три четверти часа потратили
на спасение погибавшего; король тем временем был арестован и отвезен
в дом Сосса.
В половине первого, когда де Буйе-младший и Реккур ска-
кали в сторону Стене, Шуазель со своими сорока гусарами входил в
город.
У моста кавалькада была встречена громким: “Кто идет?”
— Франция! Гусары! — отозвался Шуазель.
— Прохода нет! — рявкнул национальный гвардеец, стоявший на
часах. Двое горожан взяли лошадь герцога под уздцы и заявили, что он
обязан повиноваться нации. Герцог пришпорил лошадь, скомандовал
гусарам: “Рысью!” — и, этим маневром прорвав толпу, выехал через
мост на ярко освещенные улицы, кишевшие народом.
У дома Сосса герцог увидел королевскую карету, из которой были
выпряжены лошади, а немного поодаль, перед маленьким домиком, —
большой отрад национальной гвардии.
Шуазель скомандовал гусарам: “По четыре в ряд!” — обнажил
саблю и повел эскадрон к домику, у которого располагался отряд наци-
ональной гвардии и в котором, как полагал не без основания герцог,
находился король. Не обращая внимания на национальных гвардей-
цев, Шуазель поставил двух часовых у дверей домика, спешился и
хотел войти. Вдруг кто-то коснулся его плеча.
433
Шуазель обернулся и увидел графа Шарля де Дама. Герцог рассчи-
тывал на его помощь.
— Сколько у вас сил? — спросил он.
— Я один или почти один, — ответил де Дама. Полк отказался
следовать за мной, я здесь с несколькими драгунами.
— Плохо. Ну да все равно! Со мной сорок гусар; посмотрим, что
можно с ними сделать.
Король в это время принимал депутатов муниципалитета во главе
с прокурором Соссом. Депутация докладывала Людовику XVI.
— Убедившись, что мы действительно удостоены посещением ко-
роля, мы прибыли узнать волю монарха.
— Прикажите подать мне карету, я должен уехать.
Неизвестно, что собирались ответить депутаты: раздался топот
кавалерии, предводительствуемой Шуазелем, и на площади выстрои-
лись гусары с обнаженными саблями.
Радостный луч блеснул в глазах королевы. Король взволнованно
выпрямился. Чиновники в беспокойстве переглянулись.
В передней раздался сильный шум, послышалось несколько гром-
ких слов, и Шуазель с обнаженной саблей в руках показался на пороге.
За ним вошел граф де Дама. Депутаты расступились.
Шуазелю представилась следующая картина. Король и королева
стоя принимали депутатов думы. У окна стояли мадам Елизавета и дочь
Людовика XVI. На кровати спал утомленный дофин, возле него сидела
мадам Турсель, закрыв лицо руками: За ней стояли дамы — Брюнье и
де Невиль; чуть дальше находился Изидор де Шарни. В глубине ком-
наты сидели на стульях де Мальдан и де Валори, совершенно измучен-
ные.
Королева бросилась к Шуазелю, взяла его за руку:
— Это вы, герцог! В добрый час!
— Кажется, я приехал слишком поздно! — заметил Шуазель.
— Все равно. Только бы вы были не одни!
— То-то и оно, что нас почти двое! Дандуан и его драгуны аресто-
ваны в Сен-Менегу, а де Дама его солдаты покинули.
— А где де Буйе, где Реккур?
— Они вовсе не показывались, — сказал, подходя, король.
— Ваше величество, слово чести, я уверен, что они убиты, — ска-
зал де Дама.
— Что теперь делать? — спросил король.
— Приказывайте, — ответил де Дама.
— Со мной сорок гусар, — добавил Шуазель, — хотя и прошли
сегодня двадцать лье, они еще могут двинуться на Ден.
434
XXXI
Бедная Катрин!
осс и чиновники удалились, пообещав королю, что лошади будут
снова впряжены в карету. Взгляд королевы говорил, что она в
это не верит. Шуазель беседовал с де Дама, де Флуараком,
Дюком и двумя курьерами.
— Господа, — говорил он, — дело еще не совсем проиграно, но надо его
хорошенько обсудить. Более чем вероятно, что маркиз де Буйе уже
осведомлен и рано утром будет здесь. Он стоит между Деном и Стене с
полком “Рояль-Ал емань”. Авангард маркиза может даже опередить
его. Вот что, я думаю, надо будет сделать нам. Едва снаружи раздастся
первый выстрел или первый крик, бросимся в переднюю, убьем всех,
кто там будет, затем займем лестницу и будем настороже у окон. Трое
из нас будут защищать три окна. Семеро расположатся на лестнице, ее
нетрудно оборонять.Если кто-то из нас будет убит, его тело составит
естественное укрепление для оставшихся в живых. Продержимся? Мо-
жет быть, “Рояль-Алеман” войдет в город раньше, чем нас всех успеют
передушить; в любом случае мы исполним свой долг и займем в истории
место, достойное нашей преданности.
Молодые люди пожали друг другу руки, как спартанцы перед бит-
вой. Каждому было назначено его место. Де Мальдан, де Валори и де
Шарни должны были защищать окна. Шуазель — стоять внизу лест-
ницы, за ним повыше — де Дама, затем де Флуарак, Дюк и прочие
драгуны, последовавшие за де Дама.
На улице снова поднялся шум. К дому приближалась вторая депу-
тация: Сосс как доверенное лицо муниципалитета, когдандир нацио-
нальной гвардии Ганноне и несколько чиновников. Они велели доло-
жить о себе. Король, надеясь, будто они пришли сказать, что карета
подана, приказал впустить.
Депутаты вошли; их вид не предвещал ничего доброго. Сосс был
несколько смущен.
Вместе с депутатами вошел Изидор; сказал слова два на ухо коро-
леве и поспешно вышел.
Королева отступила на шаг, прислонилась к кровати, на которой
спали ее дети.
Депутаты молча поклонились королю.
Людовик XVI заявил:
— Господа, французы только заблуждаются; в сущности, привя-
занность их к королю осталась той же. Я решился, обиженный оскорб-
лениями, нанесенными мне в столице, укрыться в провинции, где на-
деюсь вновь обрести преданность и любовь народа.
Депутаты снова поклонились.
— Я готов доказать народу свое доверие к нему, — продолжал
король. — Я присоединю к своим войскам отряд национальной гвардии
и с этим конвоем отправлюсь в Монмеди, где намерен поселиться.
435
Поэтому прошу вас, командир, выберите сами гвардейцев, которых вы
назначите в мой конвой. И прикажите подать мою карету.
Наступило молчание. Сосс ждал, что заговорит Ганноне, тот наде-
ялся, что первым выступит Сосс. Наконец Ганноне, еще раз поклонив-
шись королю, заявил:
— Ваше величество, я был бы чрезвычайно счастлив исполнить
ваше приказание. Но муниципалитет Варенна решил: прежде чем про-
пустить короля, нужно послать курьера в Париж и спросить на то
позволения у Национального Собрания.
— Стало быть, я не волен идти, куда мне вздумается? — воск-
ликнул Людовик XVI с достоинством, которое иногда к нему возвра-
щалось. — Стеснен гораздо более самого последнего из моих поддан-
ных!
— Ваше величество, — отвечал командир национальной гвар-
дии, — все люди, и простые смертные, и короли, связаны своими клят-
вами. Вы присягнули конституции.
Королева в отчаянии воскликнула:
— Я больше не в силах выносить подобные оскорбления! Она
взяла на руки спавшего дофина, подбежала к окну и, раскрыв его,
сказала:
— Ваше величество, покажитесь народу. Увидим сами, действи-
тельно ли он весь заражен. Если так, то обратимся к солдатам и поощ-
рим их своим присутствием. Мы должны это сделать по крайней мере
ради тех, кто для нас жертвует жизнью!
Король машинально последовал за королевой и показался с нею на
балконе. Народ на площади зашумел.
Половина гусар герцога Шуазеля спешилась, другие оставались
верхом. Пешие гусары смешались с народом, растащившим в разные
стороны их лошадей; гусары эти, по-видимому, изменили, королю.
Верховые гусары, казалось, еще признавали власть Шуазеля, который
увещевал их по-немецки и которому они указывали на своих удаляв-
шихся товарищей.
Изидор де Шарни с обнаженным ножом стоял в стороне, как охот-
ник, подстерегающий зверя.
— Король! Король! — закричали сотни людей, как только Людо-
вик XVI вышел на балкон. Если бы он был одет по-королевски или был
по крайней мере в военной форме, если бы обратился к народу твердым,
повелительным тоном, то, может быть, и произвел бы на эту толпу то
впечатление, на которое рассчитывал.
Шуазель воскликнул:
— Да здравствует кораль!
И де Шарни повторил тот же клич. К ним присоединилось по
инерции еще несколько голосов из толпы.
Но затем раздался другой призыв; вся площадь повторила за Ган-
ноне:
436
ОДНА ПУЛЯ ПОПАЛА ИЗИДОРУ В КЛЮЧИЦУ,
ВТОРАЯ ПОРАЗИЛА ЕГО В ГРУДЬ
— Да здравствует нация!
Такой лозунг в эту минуту был изменой. Король и королева ясно
видели, что часть гусар кричала то же самое.
Крик бешенства вырвался из груди Марии-Антуанетты. Прижав к
себе дофина, она бросила в толпу одно слово:
— Презренные!
Шуазель предпринял последнюю попытку:
— Гусары! — крикнул он. — Во имя чести спасайте короля!
Новое действующее лицо, окруженное двадцатью вооруженными
людьми, показалось на площади: Друэ, ехавший из муниципалитета,
где он всех убедил помешать поездке короля.
Шуазель замахнулся на него саблей. Ганноне стал между ними.
— Ни шагу далее, — сказал он герцогу — или вы будете убиты!
На помощь Шуазелю подоспел Изидор де Шарни, которого ничто
не могло сдержать: он ждал Друэ. Толпа расступалась перед скачущим
всадником.
— Этот человек принадлежит мне! — кричал Изидор. Блеснул
нож, юный де Шарни напал на Друэ.
Но в тот же миг грянули два выстрела, из пистолета и из ружья.
Одна пуля попала Изидору в ключицу, вторая поразила его в грудь
навылет.
Изидор протянул руки и произнес:
— Бедная Катрин! — И скатился с лошади на землю.
Королева испустила страшный крик; она чуть не выронила из рук
дофина. Она не видела всадника, который во весь опор мчался со
стороны Дена и въезжал в проход, только что образованный в толпе
проездом несчастного Изидора. За королевой вошел в комнату и ко-
роль, затворив за собой дверь.
Мария-Антуанетта упала в кресло. Ей вспомнилось, как некогда
умер за нее Жорж де Шарни.
За дверью раздался шум, королева подняла голову. Оливье де
Шарни, только что потерявший второго брата, стоял, окровавленный,
на пороге.
хххп
Оливье де Шарни
омната полна была национальных гвардейцев и праздных зе-
вак.
Королева даже не могла последовать первому порыву: подбе-
жать к Оливье, своим платком стереть с его лица кровь, сказать
слова утешения. Она лишь приподнялась и протянула к нему руки:
— Оливье!..
Де Шарни жестом показал посторонним, что им нужно выйти.
438
— Виноват, господа, — добавил он мягким, но твердым голосом, —
я должен поговорить с их величествами.
Национальные гвардейцы хотели было настоять на своем. Граф де
Шарни распахнул свой кафтан, блеснули два пистолета. Оливье повто-
рил еще мягче, но в этом тоне скрывалась страшная угроза:
— Господа, я уже имел честь доложить вам, что мне надо наедине
говорить с королем и королевой. — И он снова указал гражданам на дверь.
Под влиянием этого голоса и силы воли де Мальдан, де Валори и де
Дама почувствовали прилив энергии и мигом вытолкали посторонних.
Вот когда королева поняла, насколько был ей полезен в карете
Оливье, если бы мадам Турсель по этикету не заняла в ней его место.
— Ваше величество, располагайте мной, — сказал де Шарни. —
Со мной семьдесят гусар, я оставил их у заставы. Думаю, что смело
могу на них надеяться.
— Скажите сперва, — спросила королева по-немецки, — что с
вами случилось, мой бедный Оливье?
Де Шарни взглядом дал королеве знать, что де. Мальдан понимает
по-немецки.
— Не видя вас, мы все полагали, что вы погибли, — продолжала
королева по-французски.
—• Я еще нет, а вот мой бедный брат Изидор...
На глазах графа выступили слезы.
— ...но и мой час недалек... — закончил он мысль.
—~ Что же с вами было? — спросила королева.
— Я думал, что мой брат доложил вашему величеству...
— Я знаю, вы погнались за этим несчастным Друэ. Мы подумали,
что с вами случилось что-нибудь в этой погоне.
— Случилось большое несчастье: мне не удалось нагнать его.
Встречный берейтор сказал ему, что вместо Вердена вы направились на
Варенн; тогда Друэ свернул в Аргонский лес. Я стрелял по нему два
раза, но пистолеты оказались незаряженными. В Сен-Менегу я взял не
ту лошадь. Я продолжал гнаться за ним по лесу; но мне вовсе не знаком
лес, а Друэ знал его.
К тому же становилось все темнее. Пока я видел Друэ, я гнался за
ним. Но он сумел ускакать. А я заблудился... Я мужчина, ваше величе-
ство; даже в эту горькую минуту я не плачу... Поверьте, там, в этом
окаянном лесу, в проклятом мраке, я заливался слезами бешенства, я
рыдал от отчаяния!
Королева протянула ему руку. Де Шарни поклонился и коснулся
губами ее дрожавшей руки.
— На рассвете я подошел к деревне Нов, лежащей между Варен-
ном и Деном, — продолжал де Шарни. — Я спрашивал себя, удалось
ли вам ускользнуть от Друэ, как он ускользнул от меня? Если вы уже
проехали Варенн, мне незачем было направляться туда. Я решил про-
должать свой путь до Дена. Встретил месье Делона с сотней гусар.
439
тш
Делон очень беспокоился, не получая о вас известий; однако он видел
де Буйе и Реккура, когда они во весь опор пролетели мимо него по
дороге в Стене. Я тотчас угадал, что ваше величество задержаны в
Варение и что де Буйе и Реккур скачут предупредить маркиза де Буйе.
Все это я объяснил Делону и умолял его сейчас же двинуться со мной в
Варенн, что он и сделал, правда оставив на мосту через Мез тридцать
гусар. Час спустя мы уже были в Варение. Я хотел сразу атаковать,
пробиться к вам. Пришпорил коня, перескочил через первую баррика-
ду, через вторую и выехал на площадь в ту минуту, когда... когда ваше
величество покидали балкон. Ожидаю ваших приказаний.
Королева еще раз пожала руку де Шарни. Затем она обернулась к
королю, который сидел в оцепенении.
—Ваше величество, вы слышали, что говорил ваш верный де Шарни?
Король не отвечал.
— Ваше величество,—сказала королева, — нельзя больше терять
времени, мы его слишком много потеряли. У графа де Шарни семьдесят
верных гусар. Приказывайте!
Король покачал головой:
— Я не могу больше приказывать, я в плену. Делайте все, что
сочтете возможным сделать.
— Хорошо, нам этого довольно, — сказала королева и обернулась
к Оливье: — Вам даны полномочия. Делайте, как сказал король, все,
что возможно. Но торопитесь, иначе мы пропали.
В комнату вошел Шуазель, держа в руках какие-то бумаги, завер-
нутые в окровавленный платок. Он молча подал их де Шарни. Граф
понял, что это найдено на его брате. Он поднес платок к губам, положил
бумаги в карман и заявил:
—Господа, я хочу испытать последнее средство. Беретесь помочь мне?
— Мы готовы жертвовать жизнью, — отвечали молодые люди.
— Есть ли у вас десять или двенадцать верных людей?
— Нас девять.
— Хорошо. Я вернусь к своим гусарам и, пока буду осаждать бар-
рикады, отвлекайте от них неприятеля. Если с вашей помощью мне
удастся взять баррикады, я примчусь сюда со своими рубаками и мы
увезем короля.
Молодые люди вместо ответа пожали де Шарни руку.
Он повернулся к королеве.
— Ваше величество, — сказал он, — через час либо вы будете
свободны, либо я буду убит.
Оливье хотел выйти, но дверь распахнулась. Возник человек, еще
более усложнивший эту и без того сложную драму.
Лицо его было мрачно и строго, по всему видно, что прискакал он
сюда, движимый страстью; запыленная одежда была в беспорядке,
воротник откинут за плечи, глаза налились кровью. За поясом у него
торчали два пистолета, на бедре висела сабля. Он крикнул:
440
— ИМЕНЕМ НАЦИОНАЛЬНОГО СОБРАНИЯ,
ВСЕ ВЫ — МОИ ПЛЕННИКИ!
— Именем Национального Собрания, все вы — мои пленники!
Шуазель бросился к вошедшему, поднял на него пистолет. Но
королева остановила его руку.
— Не ускоряйте нашу гибель! — произнесла она вполголоса. —
Мы еще можем выиграть время: маркиз де Буйе должен быть близко.
Королева взглянула на де Шарни: тот старался, чтобы вошедший
его не заметил, и отошел в дальний угол комнаты.
хххш
Новый враг
се это произошло так быстро, что посланец Национального Со-
брания даже не успел заметить порыв Шуазеля. Выражение его
лица было как у охотника, который наконец настигает в логове
добычу: льва, львицу и их детенышей.
При слове “пленники” король поднялся.
•— Пленники именем Национального Собрания? Что вы хотите этим
сказать? Я вас не понимаю!
— Ваше величество, именем народа, нации, именем Националь-
ного Собрания, вы — наш пленник!
—- Ваше величество, — шептал Шуазель на ухо королеве, — вы
помешали мне убить этого человека. Если бы вы не сделали этого,
сейчас не пришлось бы выносить эти оскорбления.
Де Шарни, стоявший за герцогом, коснулся руки королевы. Ма-
рия-Антуанетта быстро обернулась.
— Пусть этот человек говорит и предпринимает что угодно, —
тихо сказал граф, — яс ним разделаюсь.
Людовику XVI показалось, что где-то он уже видел этого человека.
— Чего вы от меня, наконец, хотите? — спросил король.
— Ваше величество, я прибыл вместе с адъютантом генерала Ла-
файета. Национальное Собрание издало особый декрет. Он не у меня,
а у моего спутника, который послан Лафайетом и Национальным Со-
бранием исполнить желание народа. Я послан сюда мэром Парижа.
В комнате у окна стоял молодой офицер, которого сразу не заме-
тили. Одежда его тоже была в беспорядке. Но, в отличие от своего
цивильного спутника, офицер был убит горем, он плакал. Это был де
Ромеф, молодой адъютант Лафайета, с которым мы уже познакомили
читателей во время пребывания Луи де Буйе в Париже.
Де Ромеф, как известно, был патриотом, но, наблюдая за короле-
вой и всюду сопровождая ее по приказу Лафайета, он обращался с ней
так почтительно и деликатно, что она не раз благодарила его. Сейчас
при виде де Ромефа королева вздохнула, как женщина, которая видит,
что сила, в которую она долго верила, вдруг исчезает.
— О, — сказала она, — никогда бы не поверила в это!
442
Де Ромеф стал медленно подходить, опустив глаза. Он держал в
руке бумагу.
Король пошел ему навстречу и вырвал бумагу у него из рук.
—~ Вот, послушайте декрет, который осмелилось издать Нацио-
нальное Собрание, — сказал король. Дрожавшим от гнева голосом он
прочел следующее:
— “Национальное Собрание предписывает министру внутренних
дел разослать по всем департаментам курьеров с приказами местным
властям, национальной гвардии и постоянным войскам арестовать всех
особ, направляющихся за границу, а равно препятствовать вывозу из
Франции разных ценностей, оружия, золота, серебра, лошадей и экипа-
жей”.
Мария-Антуанетта протянула руку.
— Дайте его сюда!..
— Прочтите, если сомневаетесь, — с горечью сказал король. — Он
подписан президентом Национального Собрания.
— Кто же посмел подписаться под ним?
— Дворянин, — ответил король, — маркиз де Богарне.
Не странно ли, что под декретом стояло имя, которое должно было
обрести блестящую известность в начале XIX столетия? Не указывает ли
это на таинственную связь, существующую между прошлым и будущим?
Королева прочла бумагу, сдвинув брови и сжав губы. Король снова
взял лист из ее рук, потом бросил его на постель, где спокойно спали
его дети, не ведая о споре, в котором решалась их судьба.
Де Шарни, все время стоявший поодаль, подошел к старшему из
прибывших.
— Бийо, на два слова, — сказал Оливье.
Бийо (ибо это был не кто иной, как он) вскрикнул, побледнел; он
вложил саблю в ножны и после паузы ответил:
— Мне бы тоже надо поговорить с вами.
Фермер пошел к двери:
— Граждане, расступитесь, мне надо сказать несколько слов этому
офицеру.
Все повиновались человеку, которого, кроме де Шарни, здесь ни-
кто не знал. Бийо и де Шарни оказались одни в передней.
Де Шарни успел перед уходом сказать королеве:
— Де Ромеф вам предан, оставляю его с вами; постарайтесь распо-
ложить его в свою пользу.
Королеве нетрудно было это сделать.
Уходя, де Шарни запер за собой дверь. И прислонился к ней, так
что никто больше не мог войти к королю.
СОДЕРЖАНИЕ
ГРАФИНЯ ДЕ ШАРНИ
Роман. Перевод с французского
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
/. Трактир у Севрского моста.......................................... 9
II. Мастер Томен.................................................... 12
III Калиостро....................................................... 17
IV. Судьба.......................................................... 21
V. Тюильри............................................................................................... 28
VI. Четыре свечи..................................................... 32
VII. Поездка в Париж................................................. 35
VIII. Видение........................................................ 37
IX. Павильон Андреи................................................. 40
X. Муж и жена....................................................... 43
XI. Спальня......................................................... 47
XII. Знакомый путь.................................................. 50
XIII. Что случилось с Себастьяном..................................................... 53
XIV. Человек с площади Людовика XV.................................. 58
XV. Катрин.......................................................... 64
XVI. Перемирие...................................................... 67
XVII. Портрет Карла 1............................................... 71
XVIII. Мирабо....................................................... 75
XIX. Де Фавра....................................................... 83
XX. Домашние дела короля............................................ 90
XXI. Король и государственные дела.................................. 94
XXII. У королевы................................................. 100
XXIII. Тучи на горизонте....................................................105
XXIV. Жена без мужа, любовница без любовника...................... 109
XXV. Булочник Франсуа............................................. 115
XXVI. Выгода, которую можно извлечь из отрубленной головы......... 119
XXVII. Шатле...................................................... 126
XVIII. Опять в доме на улице Сен-Клод.............................. 130
XXIX. Клуб якобинцев.............................................. 136
XXX. Мец и Париж.................................................. 146
444
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I. Королева...............<................................................... 151
II. Король.................. ................................................. 154
Ш. Старые знакомые............................................................................ 160
IV. Читатель имеет удовольствие видеть господина Босира таким,
каким его знал прежде....................................................... 166
V. Эдип и Лот............................................................ 172
VI. Гамен доказывает, что он из мастеров мастер........................... 179
VII. О предмете совершенно ином, чем механика................................. 185
VIII. Доказательство того, что пьяницам покровительствует
небо..................................................................... 189
/X Что значит случай.......................................................... 191
X. Машина Гильотена........................................................ 200
XI. Вечер в павильоне Флоры...................................................205
XII. Что видела королева в графине воды
двадцать лет назад в замке Таверне.............................................211
XIII. Врач тела и врач души...................................................216
XIV. Граф Прованский отказывается от де Фавра, король
присягает конституции........................................................ 224
XV. Визитер...................................................................229
XVI. Предсказания сбываются................................................. 234
XVII. Гревская площадь..................................................... 237
XVIII. Монархия спасена?.....................................................245
XIX. Возвращение на ферму....................................................250
XX. Питу-сиделка........................................................... 252
XXI. . Питу-поверенный........................................................255
XXII. Питу-географ...........................................................259
XXIII. Питу-экипировщик......................................................264
XXIV. Аббат Фортье подтверждает свою
контрреволюционность........................................................................ 267
XXV. Декларация прав человека................................................274
XXVI. Подокном.......................................................... 280
XXVII. Снова на сцене дядя Клуи..............................................283
XXVIII. Игра в прятки..................................................... 288
XXIX. Охота на волка..................................................... 290
XXX. Гроза миновала....................................................... 293
XXXI. Великая измена Мирабо................................................295
XXXII. Жизненный эликсир................................................. 299
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
I. Ниже четвертой ступени родство не считается.......................... 307
II. Женщина, похожая на кЬролеву....................................................... 31’3
III. Влияние незнакомки.................................................... 317
IV. Марсово поле.......................................................... 321
445
V. Объясняется, что сталось с Катрин, но неизвестно,
что с ней будет............................................................324
VI. 14 июля 1790 года.....................................................327
VII. “Здесь танцуют”.......................................................331
VIII. Свидание.............................................................338
IX. Масонская ложа на улице Платриер......................................341
X Отчет................................................................................................. 348
XI. Свобода! Равенство! Братство!.................................................... 352
XII. Цветы и женщины.................................................... 353
XIII. Что сказал король, что сказала королева.............................357
XIV. Да здравствует Мирабо!...............................................364
XV. Бежать! Бежать! Бежать!...............................................367
XVI. Похороны.............................................................370
XVII. Вестник.............................................................374
XVIII. Обещание...........................................................381
XIX. Ясновидящий.........................................................384
XX. 20 июня...............................................................389
XX/. Отъезд................................................................396
XXII. Неуместный этикет..................................................403
XXIII. В дороге........................................................ 408
XXIV. Не судьба!.........................................................411
XXV. Не судьба?..........................................................414
XXVI. Не судьба..........................................................418
XXVII. Жан-Батист Друэ.................................................................... 421
XXVIII. Башня у Вареннского моста...................................... 423
XXIX. Дом прокурора Сосса................................................429
XXX. Отчаянное средство...............:..................................433
XXXI. Бедная Катрин!.....................................................435
XXXII. Оливье де Шарни...................................................438
XXXIII. Новый враг......................................................442
Дюма А.
Д 96 Собрание сочинений. В 35-ти томах. Т. 19.
Графиня де Шарни. Роман (части первая, вторая и третья) :/Пер.
с фр. Составитель А. Кукаркин: М.: ТОО 64 Дайджест55., 1993 —
448 с.
ISBN 5-7685-0027-8 (т. 19)
Роман “Графиня де Шарни’* завершает цикл произведений, относящихся к
эпохе Французской революции. Он исполнен трагизма и гуманности. В хитро-
сплетениях острого сюжета прослеживаются судьбы многих персонажей “рево-
люционного цикла”. Гибель Людовика XVI и другие исторические факты чере-
дуются с вымышленными эпизодами в свойственном Дюма увлекательном стиле.
В настоящий том вошли первые три части романа.
4703010100 - 027
Б 19(02)-93
Подписное
ББК 84.4Фр
Литературно-художественное произведение
Александр ДЮМА
ГРАФИНЯ ДЕ ШАРНИ
части первая, вторая, третья
Литературная обработка
и редактирование Э.М.Церковера
Художественный редактор М.Г.Егиазарова
Технический редактор Л. А. Данкова
Корректоры Н.Ю.Матякина, М.ГЛобанова
Репродукции Ю.М. Водопьянова
Лицензия ЛР № 060138 от 22.08.91.
Сдано в набор 21.09.92. Подписано к печати 24.09.92. Формат 60 х 90 1/16. Бумага
офсетная. Гарнитура “Таймс”. Печать офсетная. Усл.печ.л. 28,00. Усл.кр.-
отт. 28,38. Уч.-изд.л. 32,50. Тираж 915000. Заказ 1558. С027.
Издательская фирма “Дайджест”. 103031 Москва, Варсонофьевский пер., 4, п/о 31, а/я 52.
Оригинал-макет изготовлен НТВП “Эфинтех”. Операторы: Е.Кондратьева, Ю.Зайцева
111250 Москва, Красноказарменная, д. 12.
Отпечатано в ордена Октябрьской Революции, ордена Трудового Красного Зна-
мени Государственном Московском предприятии “Первая Образцовая типогра-
фия” Министерства печати и информации Российской Федерации. 113054 Москва,
Валовая, 28.