ИВАН

П А РА М О Н О В
Т О Л С Т О Й

• БЕДЛ А М

КАК

В И Ф Л ЕЕМ

БО РИ С

БЕДЛ А М
КАК

БЕ С Е Д Ы
Л Ю Б И Т Е Л Е Й
РУ СС КО ГО
СЛОВА

БО РИ С

П А РА М О Н О В

• ИВАН

Т О Л С Т О Й

В И Ф Л Е ЕМ

Из д а т е л ь с к и й

дом

ДЕЛО

РАНХиГС
РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАРОДНОГО ХОЗЯЙСТВА
И ГОСУДАРСТВЕННОЙ СЛУЖБЫ
ПРИ ПРЕЗИДЕНТЕ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Борис Парамонов
Иван Толстой

Бедлам
как Вифлеем
Беседы любителей
русского слова

I И з д а т е л ь с к и й д о м ДЕЛО I
Москва I 2017

УДК 8.82
ББК 8 3 .3 (2 Рос =Рус)б
П18

Парамонов, Б. М., Толстой, И. Н.

П18

Бедлам как Вифлеем. Беседы любителей русского
слова / Борис Парамонов, Иван Толстой. —
М .: Издательский дом «Дело» Р А Н Х и Г С , 2017. — 512 с.
IS B N 978-5-7749-1216-2

Предмет литературно-философских бесед Бориса Парамо­
нова и Ивана Толстого — русская литература, которую соав­
торы рассматривают в «персональных» главах.
Хронологический диапазон — X X столетие, но с запасом:
от Владимира Соловьева до Александра Солженицына.
Жанровый принцип — разбор литературной фигуры, взя­
той целиком, в завершенности своего мифа. Собеседников
интересуют концептуальные, психологические и стилисти­
ческие вопросы творчества, причем их суждения меньше
всего носят академический характер. К Набокову или Па­
стернаку соавторы идут через историю собственного про­
чтения этих писателей, к Ахматовой и Маяковскому — че­
рез полемику с их критиком К. Чуковским.
Предлагаемые беседы прозвучали на волнах «Радио Сво­
бода» в 2012-2016 годах. Это не учебник, не лекции и тем
более не проповеди, а просто свободный разговор через
океан (Нью-Йорк — Прага) двух людей, считающих русскую
словесность самой увлекательной вещью в мире.
У ДК 8.82
ББК 8 3 .3 (2 Рос =Рус)б
IS B N 978-5-7749-1216-2

© Б. М. Парамонов, 2017
© И. Н. Толстой, 2017
© Ф ГБО У ВО «Российская академия народного хозяйства
и государственной службы при Президенте Российской
Федерации», 2017

Содержание

Писатель как преступник: Набоков •д
Мистическая баба: Розанов -37
Плебей на пути к культуре: Максим Горький •62
Тяжелый рок: Блок •91
Младопушкин: Тынянов •119
Барышня и хулиган: Ахматова и Маяковский *147
Юродивый: Платонов *177
Конский глаз: Пастернак •202
Одна из всех, за всех, противу всех: Цветаева •230
Три жизни: Эренбург-2бо
Серебряный голубь: Андрей Белый •288
Монах и батюшка: Бердяев и Булгаков •318
Философия конца: Соловьев •345
Академия надписей: Мандельштам и Лившиц *375
Фламандец: Алексей Толстой •405
Футурист: Шкловский *428
Плевок в пасть льва: Михаил Булгаков •455
De profundis: Солженицын и Бродский-484

О названии этой книги

Набоков в русскоязычном «Даре» сказал, что До­
стоевский — это обратное превращение Бедлама
в Вифлеем. Это не просто очередной пинок в спи­
ну нелюбимого классика, но, как водится у Набоко­
ва, лексическая ловушка. Мастер-командир англий­
ского языка, Набоков знал, что слово «бедлам»,
bedlam, есть испорченное от bethlem, а оно, в свою
очередь, испорченное от Bethlehem, что и означа­
ет по-английски Вифлеем. Провербиальный сума­
сшедший дом, существующий с тринадцатого века,
был наречен, как водилось в давние времена, свя­
щенным именем. То есть Набоков не только о До­
стоевском в данном случае высказывался, но так­
же каламбурил — и делал это, по своей привычке,
тайно.
Это не мешает признать, что каламбурное выска­
зывание в сущности верно — касаемо не только До­
стоевского, но и русской литературы в целом, более
того — всей русской истории и жизни. Русские рай­
ские песни поются в психушке, в дурдоме. Россия
и есть Бедлам в Вифлееме или обратно — Вифлеем
в Бедламе. Это одно и то же. Русский Христос ро­
дился в Бедламе и недаром прогуливается с красно­
гвардейцами, а Сталин твердо укрепился в амплуа
спасителя православия.
Борис Парамонов

Прежде всего, подчеркну, что авторство этой кни­
ги принадлежит Борису Михайловичу Парамоно­
ву. Это его идеи, концепции, построения — его, го­
воря по-шкловски, матерьял и стиль.
Моя роль в этих беседах — слегка направлять,
уточнять и подливать из графина. Ближе всего та­
кая позиция к роли доктора Уотсона: грязь на ле­
вом обшлаге ему в одиночку не связать с потерей
наследства.
Предлагаемые беседы в своей устной форме про­
звучали на волнах «Радио Свобода» в 2012-2016 годах.
Для настоящего издания они избавлены от специ­
фических примет радиоэфира, но ни на какое на­
учное или педагогическое значение не претендуют.
Сохраняя, по возможности, живую речь, мы сбе­
регли и некоторое число неизбежных тематиче­
ских повторов.
Главы переименованы.
Иван Толстой

Писатель как преступник: Набоков

Б.П.: Я бы, Иван Никитич, начал разговор о Набо­

кове с воспоминаний: когда, где и как мы узнали
о его существовании и что за этим последовало. На­
деюсь, вы возражать против такого введения не бу­
дете.
И. 71: Ни в коем случае. Тем более что такие мемуа­

ры уже имеются: например, Александр Горянин,
один из лучших, если не самый лучший, перевод­
чик английского Набокова, выступил с подобным
текстом (журнал «Звезда», 2007, №7).
Б.П.: Я этот текст читал, он называется «Тебя, как

первую любовь...». И эти слова отнесены не к Пуш­
кину, как у Тютчева, а именно к Набокову. Вот как!
Действительно, Пушкин — явление вполне привыч­
ное, домашнее, с младых ногтей всякому школьни­
ку известное, а Набоков, объявившись как некий
бог из машины, чуть ли не с неба свалившись, заста­
вил сначала онеметь, а потом восторженно ахнуть.
Это было ни с чем не сравнимо, никогда незнаемо.
И думаю, не ошибусь, если скажу, что в тогдашней
реакции читающей России на Набокова главным
ощущением, главным озарением было: какова ж
была бы Россия, если б... Ну известно что если б.
Не новый писатель появился, не чудесными кни­
гами пленил, а возник в некоей галлюцинаторной
(то есть обманчивой) ясности образ настоящей Рос­
сии, лучшей России, увы, не здесь обретающейся.
Надо ли говорить о том, что это была всегонавсего смена иллюзий? Или по-другому скажу:
9

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

по извечной русской привычке литературу спутали
с жизнью. Не говоря уже о том, что Россия, которую
мы потеряли, отнюдь не Набоковыми определя­
лась— ни сыном, ни, само собой разумеется, отцом.
Но давайте, однако, вспоминать факты и собы­
тия. Я впервые услышал о Набокове — как и Горянин, кстати,— прочитав в журнале «Новый мир»
в 1956-м оттепельном году мемуары бывшего эми­
гранта Льва Любимова под названием «На чуж­
бине». Там говорилось о самом талантливом эми­
грантском писателе Сирине — псевдоним Набокова,
как известно, от которого он отказался, перейдя
на английский. И вспоминал Любимов роман «За­
щита Лужина» — ту вещь молодого автора, которая
вывела его в первый ряд эмигрантской литературы.
Более того — цитировал, приводил отрывок из ро­
мана. Текст был очень для пятьдесят шестого совет­
ского года необычный, а потому сразу и навсегда
запомнился. Вот такой отрывок, давайте проци­
тируем.
Лужин действительно устал. Последнее время он
играл много и беспорядочно, а особенно его утом­
ляла игра вслепую, довольно дорого оплачиваемое
представление, которое он охотно давал. Он нахо­
дил в этом глубокое наслаждение: не нужно было
иметь дела со зримыми, слышимыми, осязаемыми
фигурами, которые своей вычурной резьбой, дере­
вянной своей вещественностью всегда мешали ему,
всегда ему казались грубой, земной оболочкой пре­
лестных, незримых шахматных сил. Играя вслепую,
он ощущал эти разнообразные силы в первоначаль­
ной их чистоте. Он не видел тогда ни крутой гри­
вы коня, ни лоснящихся головок пешек,— но отчет­
ливо чувствовал, что тот или другой воображаемый
квадрат занят определенной сосредоточенной си­
лой, так что движение фигуры представлялось ему
как разряд, как удар, как молния,— и всё шахматное
поле трепетало от напряжения, и над этим напряЮ

ПИСАТЕЛЬ

КАК ПРЕСТУПНИК:

НАБОКОВ

жением он властвовал, тут собирая, там освобождая
электрическую силу.

Потом, оправившись, так сказать, от первой трав­
мы, люди начитанные увидели связи Набокова
с современной литературой — и вспомнили Юрия
Олешу: столь же изысканно построенная фраза. Те­
перь, читая Набокова, такие сходства не раз обна­
руживаешь. Например, в «Зависти» есть описание
ног Вали — а в «Защите Лужина» пассаж, начинаю­
щийся словами: «Мальчик хорошо, подробно зна­
ет свои коленки...»
И.Т.: Только, ради бога, Борис Михайлович, не

надо задерживаться на смене пола у обладателей
коленок!
Б.П.: Как раз для Набокова это не специфично.

Правда, один раз, в целях маскировки, он заме­
нил девочку мальчиком — в романе «Под знаком
незаконнорожденных», но долго не выдержал, и в
том же романе на последних страницах появилась
одна из его Лолит. Я по этому поводу написал эссей «Набоков и мальчики» — и вернусь к этому на­
боковскому роману позднее.
И. Г.: Но продолжим воспоминания о явлении На­

бокова советским читателям. Какие подробности
еще вы вспоминаете?
Б. 77.: Второй случай упоминания Набокова в совет­
ской печати был в мемуарах Эренбурга, в главе о Ба­
беле, сказавшем о Набокове: талантлив, но писать
ему не о чем. Тут затрагивается очень большая тема,
выходящая за рамки воспоминаний хоть эренбурговских, хоть наших с вами. Я думаю, что к словам
Бабеля нужно отнестись осторожно. Сам он был пи­
сателем, очень связанным с материалом, причем эк­
зотическим, и вне этой экзотики — хоть конармей­

11

БЕДЛАМ

КАК ВИ ФЛЕЕМ

цев, хоть бандитов — писать не мог. Ему был важен
событийный материал. А у Набокова проза полу­
чалась из самого, что называется, сора, из вырских
прогулок. Тема же у него сверхэмпирическая, ко­
нечно, есть — это тема потерянного и обретенно­
го в творчестве рая. Он помнил о небесной родине,
не просто о России.
Еще одно воспоминание: имя Набокова однажды
встретилось в журнале «Польша», этом оазисе соцлагерной пустыни. Была статья кого-то из поль­
ских писателей, ругавшая соотечественников и кон­
чавшаяся словами: лучше вернусь к «Лолите». А вот
где объяснялось, что это за Лолита, уже не помню,
когда и как нам дали понять, что это порнографи­
ческое сочинение русского эмигранта Набокова.
Ну и еще: то ли в середине, то ли в конце шести­
десятых годов в «Литературной газете» появиласьтаки целая статья о Набокове. Подписана статья
была двумя нарочито блеклыми фамилиями, вроде
как Петров и Белов,— такими же ходовыми и неза­
метными: явный признак творчества литературове­
дов в штатском. Там тоже цитата была дана, из ро­
мана «Дар»: то место, где Федор вспоминает, как
он начинал писать стихи и как воевал или мирил­
ся с рифмами. Но эта мотивировка была опущена
и охота молодого поэта за созвучиями представле­
на как образец стиля Набокова, тем самым приве­
денного к абсурду:
«Летучий» сразу собирал тучи над кручами жгучей
пустыни и неминучей судьбы. «Небосклон» направ­
лял музу к балкону и указывал ей на клен. «Цве­
ты» подзывали мечты, на ты, среди темноты. Свечи,
плечи, встречи и речи создавали общую атмосферу
старосветского бала, Венского конгресса и губерна­
торских именин. «Глаза» синели в обществе бирюзы,
грозы и стрекоз — и лучше было их не трогать. «Де­
ревья» скучно стояли в паре с «кочевья» <...>. «Ве­
тер» был одинок — только вдали бегал непривлека­

12

ПИСАТЕЛЬ

КАК ПРЕСТУПНИ К:

НАБОКОВ

тельный сеттер,— да пользовалась его предложным
падежом крымская гора, а родительный — пригла­
шал геометра. Были и редкие экземпляры — с пусты­
ми местами <...> для других представителей серии,
вроде «аметистовый», к которому я не сразу поды­
скал «перелистывай» и совершенно неприменимого
неистового пристава.
И.Т.: Это обретает смысл, если привести первую

и последнюю фразу, опущенные в этой цитации:
«Рифмы по мере моей охоты за ними сложились
у меня в практическую систему несколько карто­
течного порядка. Они были распределены по се­
мейкам, получались гнезда рифм, пейзажи рифм».
И последняя фраза: «Словом, это была прекрасно
размеченная коллекция, всегда у меня бывшая под
рукой». Тогда всё становится на место: муки моло­
дого поэта и подручные способы их преодоления.
Б.П.: Вот такими шулерскими приемами в совет­

ском официозе пытались представить Набокова —
каким-то графоманом. Да еще порнографом. Глав­
ное — полностью бесполезны были такие попытки.
Интерес не пропадал, а разжигался. И ведь несмотря
на абсурдность усеченного текста, всё равно он был
хорош — задевал, чувствовался мастер словесности.
И. 71: А я помню еще, что антинабоковским аргу­

ментом были его собственные слова о том, что он
свои энтомологические открытия ценит больше
своей литературы.
Б.П.: Еще один случай, скорее даже печальный,

враждебного выпада в сторону Набокова. Его про­
извел, увы, Твардовский в предисловии к собра­
нию сочинений Бунина. Вот, мол, Бунин хоть эми­
грант, а наш, русский, не то что какой-то Набоков.
Так примерно звучало. Причем видно было, что это
не просто «тактика», а искреннее мнение поэта.
13

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

И. Т.: Но тогда сугубо позитивной предстает пози­

ция Солженицына, тоже ведь насквозь русского,—
ведь он выдвинул кандидатуру Набокова на Нобе­
левскую премию. Что и говорит лишний раз о том,
что Солженицын не просто автор сенсационных
антисоветских текстов, а настоящий писатель, об­
ладатель большого словесного дара. Но это в сто­
рону, вернемся к Набокову. Давайте теперь вспо­
мним, какие его книги, как и когда нам случи­
лось прочитать под сенью, так сказать, советской
власти.
Б.П.: Удивительное дело: ведь мы, я по крайней

мере, прочитал почти всего Набокова, причем
не в слепых машинописных копиях, а книги, там­
издат. Первой была едва ли не лучшая — «Пригла­
шение на казнь». Потом последовала «Защита Лу­
жина» та самая, знакомая по вышеприведенной
цитате. Даже «Подвиг» циркулировал, вещь про­
ходная у Набокова. А из фундаментальных сочи­
нений— «Дар» и «Другие берега»,— вот эти я чи­
тал в ксерокопии. То есть знал уже всего русского
Набокова за исключением «Машеньки» и «Отчая­
ния».
И.Т.: Были еще «Король, дама, валет» и «Камера
обскура» в русском периоде Набокова-Сирина.
Б.П.: Нет, эти не попадались. Но «Лолита» в кон­

це концов объявилась — в том самом издании, ко­
торое и сейчас у меня на полке, с портретом авто­
ра на задней обложке — этакий патриций времен
упадка Римской империи.
И, Т.: Борис Михайлович, не о Достоевском ли сей­
час говорить начнете, нашим сегодняшним авто­
ром не любимом? Это ведь его персонаж папаша
Карамазов так себя преподносит. Подождите, у нас
еще не кончился вечер воспоминаний.

Ч

ПИСАТЕЛЬ

КАК ПРЕСТУПНИ К:

НАБОКОВ

Б.П.: С моей стороны, пожалуй, и кончился: напав

на «Лолиту», можно переходить к разговору по су­
ществу. Дело в том, что мне она не понравилась.
Натурально, признаться я в этом не мог даже са­
мому себе. Как так не понравилась? А тайна, а под­
полье, а шумная слава этого сочинения, собственно
и сделавшего Набокову мировое имя?
Но вы знаете, Иван Никитич, теперь, по исте­
чении непредставимых прежде сроков, готов при­
знаться: я «Лолиту» с трудом дочитал, она оказа­
лась, прости господи, скучной.
И, Т.: Мне кажется, Борис Михайлович, тут вы по­

пались в ловушку к Набокову. Он же сходную си­
туацию описал в послесловии к «Лолите», разду­
мывая, почему роман поначалу отвергли четыре
американских издательства. Цитирую: «Некото­
рые приемы в первых главках „Лолиты“ (дневник
Гумберта, например) заставили иных моих первых
читателей-туристов ошибочно думать, что перед
ними скабрезный роман. Они ждали нарастающей
серии эротических сцен; когда серия прекратилась,
чтение прекратилось тоже, и бедный читатель по­
чувствовал скуку и разочарование. Подозреваю,
что тут кроется причина того, что не все четы­
ре издательства прочли мой живописный текст
до конца».
Б.П.: А я, Иван Никитич, давно перестал верить

Набокову на слово. Если он что-то особенно гнев­
но или язвительно опровергает — там и следует ис­
кать правду о нем. Такова его малопристойная ру­
гань по адресу Достоевского и Фрейда, о чем я еще
с удовольствием поговорю. Так и в данном случае:
Набоков делает вид, что композиционные недо­
статки «Лолиты» существуют не в авторском тек­
сте, а в воображении критиков. Между тем первые
критики — причем, не внутрииздательские, а рецен­
зенты уже вышедшей книги — говорили то же самое.
15

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

К пятидесятилетию «Лолиты» я делал юбилейную,
так сказать, радиопередачу, для чего специально
разыскал в сети первую рецензию на нее в «НьюЙорк Таймс» от 18 августа 1958 года. Автор рецен­
зии Орвелл Прескотт писал:
«Лолита» — несомненно, сенсационная новость
книжного мира. К сожалению, это плохая новость.
Есть две одинаково важные причины, по которым
эта книга не стоит внимания серьезного читателя.
Первая: это книга скучная, скучная, скучная — при
всех ее напыщенных, кричащих и абсолютно неудавшихся стилистических претензиях. И вторая: эта
книга внушает отвращение.

Но в этой же рецензии «Лолита» была названа «вы­
соколобой порнографией». Прочитав ее, издатели
отправили Набокову поздравительную телеграмму:
успех обеспечен — если порнография высоколобая,
так и взглянуть на нее не стыдно, то есть книжку
купить. Собственно уже сам Орвелл Прескотт го­
ворит о рыночной сенсации. Но вот еще несколько
слов из его рецензии:
Описывать такое извращение с таким извращенным
энтузиазмом и не вызвать при этом отталкивания —
невозможно; если господин Набоков пытался этого
избежать, его попытка не удалась.

А вот еще из одной тогдашней рецензии, автор Эли­
забет Джэйнуэйн:
Если указывать на ошибки, то есть только одна: сде­
лав героя своего романа самим рассказчиком, Набо­
ков поручил ему слишком сложную для вымышлен­
ного персонажа задачу. Гумберт хочет представить
себя аллегорией обыкновенного человека — тако­
го, как все. Это нарушает равновесие книги, пото­
му что все другие персонажи действительно и бес­

16

ПИСАТЕЛЬ

КАК ПРЕ СТУП НИ К:

НАБОКОВ

спорно реальны. Один Гумберт выходит из рамок,
как если бы Набоков взял для него слишком много
краски на кисть. И эта краска, как я предполагаю,—
та мораль, которую бедный Гумберт пытается вну­
шить своему автору.

Что общего в обеих рецензиях? В одном случае пря­
мо, в лоб, в другом дипломатически туманно гово­
рится об одном: Гумберт Гумберт — не тот герой,
с которым может идентифицироваться читатель.
Он не вызывает симпатии, а в таком случае вести
объемистый роман от лица такого рассказчика —
это и значит сделать конструктивную ошибку. Гум­
берт надоедает, и все его страдания вызывают толь­
ко раздражение читателя. А ведь персонаж, от лица
которого ведется повествование, должен читате­
лю нравиться,— это не так, как в кино: герой, с ко­
торым идентифицируешься,— тот, которому дано
наибольшее экранное время, будь даже этот герой
гангстером.
И.Т.: Но ведь Набоков предварил роман преди­
словием некоего выдуманного доктора филосо­
фии Джона Рэя, дезавуирующего автора рукописи.
Не для того ли, чтобы читатель как раз дистанци­
ровался от рассказчика, не искал, как вы говорите,
идентификации с ним?
Б.П.: При этом Джон Рэй сделан явным придур­

ком. Это очередной набоковский трюк, любимая им
игра с подставными лицами, с зеркалами и с про­
чей его машинерией. Как раз об этом трюке Элиза­
бет Джэйнуэй сказала, что он не удался.
И.Т.: Вы провели сравнение литературы с кино,
сказали о том, что у них разные художественные
приемы. Но ведь известны слова Набокова: настоя­
щая литература делает читателя зрителем. И в этом
он видел задачу подлинной литературы: оживить

Ч

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

глухо звучащее где-то в читательской глубине сло­
во, сделать его наглядно зримым.
Б.П.: Безусловно, такова была задача Набокова,

и он ее блестяще выполнил, безошибочно решил.
Его описания просто гипнотически зримы. Здесь он
непревзойденный мастер, до него разве что у Буни­
на можно найти такой острый, всё схватывающий
глаз. Давайте приведем пример этой набоковской
магии — вот отрывок из «Приглашения на казнь»:
Она вошла, воспользовавшись утренним явлением
Родиона,— проскользнув под его руками, держав­
шими поднос.
— Тю-тю-тю,— предостерегающе произнес он, за­
клиная шоколадную бурю. Мягкой ногой прикрыл
за собой дверь, ворча в усы: вот проказница...
Эммочка между тем спряталась от него за стол,
присев на корточки.
— Книжку читаете? — заметил Родион, светясь
добротой. —Дело хорошее.
Цинциннат, не поднимая глаз со страницы, из­
дал мычание, утвердительный ямб,— но глаза уже
не брали строчек.
Родион, исполнив нехитрые свои обязанности,—
тряпкой погнав расплясавшуюся в луче пыль и на­
кормив паука,— удалился.
Эммочка — все еще на корточках, но чуть вольнее,
чуть покачиваясь, как на рессорах,— скрестив голые
пушистые руки, полуоткрыв розовый рот и моргая
длинными, бледными, как бы даже седыми, ресни­
цами, смотрела поверх стола на дверь. Уже знако­
мое движение: быстро, первыми попавшимися паль­
цами, отвела льняные волосы с виска, кинув искоса
взгляд на Цинцинната, который отложил книжку
и ждал, что будет дальше.
— Ушел,— сказал Цинциннат.
Она встала с корточек, но, еще согбенная, смотре­
ла на дверь. Была смущена, не знала, что предпри­
18

ПИСАТЕЛЬ

КАК ПРЕ СТУП НИ К:

НАБОКОВ

нять. Вдруг, оскалясь, сверкнув балеринными икра­
ми, бросилась к двери,— разумеется, запертой. От ее
муарового кушака в камере ожил воздух.
Цинциннат задал ей два обычных вопроса. Она
ужимчиво себя назвала и ответила, что двенадцать.
— А меня тебе жалко? — спросил Цинциннат.
На это она не ответила ничего. Подняла к лицу
глиняный кувшин, стоявший в углу. Пустой, гул­
кий. Погукала в его глубину, а через мгновение
опять метнулась,— и теперь стояла, прислонившись
к стене, опираясь одними лопатками да локтями,
скользя вперед напряженными ступнями в плоских
туфлях — и опять выправляясь. Про себя улыбну­
лась, а затем хмуро, как на низкое солнце, взгляну­
ла на Цинцинната, продолжая сползать. По всему
судя,— это было дикое, беспокойное дитя.
— Неужели тебе не жалко меня? — сказал Цин­
циннат.— Невозможно, не допускаю. Ну, поди сюда,
глупая лань, и поведай мне, в какой день я умру.
Но Эммочка ничего не ответила, а съехала на пол
и там смирно села, прижав подбородок к поднятым
сжатым коленкам, на которые натянула подол, по­
казывая снизу гладкие ляжки.
— Скажи мне, Эммочка,— я так прошу тебя... Ты
ведь все знаешь,—я чувствую, что знаешь... Отец го­
ворил за столом, мать говорила на кухне... Все, все
говорят. Вчера в газете было аккуратное оконце,—
значит, толкуют об этом, и только я один...
Она, как поднятая вихрем, вскочила с пола
и, опять кинувшись к двери, застучала в нее — не ла­
донями, а скорее пятками рук. Ее распущенные,
шелковисто-бледные волосы кончались длинными
буклями.
«Будь ты взрослой,— подумал Цинциннат,— будь
твоя душа хоть слегка с моей поволокой, ты, как
в поэтической древности, напоила бы сторожей, вы­
брав ночь потемней...»
— Эммочка! — воскликнул он. —Умоляю тебя, ска­
жи мне, я не отстану, скажи мне, когда я умру?
19

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

Грызя палец, она подошла к столу, где громозди­
лись книги. Распахнула одну, перелистала с треском,
чуть не вырывая страницы, захлопнула, взяла дру­
гую. Какая-то зыбь все бежала по ее лицу,— то мор­
щился веснушчатый нос, то язык снутри натягивал
щеку.
Лязгнула дверь: Родион, посмотревший, вероят­
но, в глазок, вошел, довольно сердитый.
— Брысь, барышня! Мне же за это достанется.
Она визгливо захохотала, увильнула от его рако­
образной руки и бросилась к открытой двери. Там,
на пороге, остановилась вдруг с очаровательной тан­
цевальной точностью,— и, не то посылая воздушный
поцелуй, не то заключая союз молчания, взглянула
через плечо на Цинцинната; после чего — с той же
ритмической внезапностью — сорвалась и убежала
большими высокими, упругими шагами, уже подго­
товлявшими полет.

Просто не писатель, а хореограф какой-то: Фокин,
Баланчин. Кажется, эту Эммочку, расставь руки,
поймать можно. Вот он ее и ловил всю жизнь, под
разными псевдонимами, известнейший — Лолита.
Но и Поленька из «Других берегов», и Мариэт­
та — горничная из «Бенд синистер», не говоря уже
об Аде, — модификации набоковского воображе­
ния, зафиксированного, заблокированного образом
нимфетки. И поэтому— скорей всего поэтому— На­
боков старался не давать воли своему горячечному
воображению. Он его сам боялся. И это даже нашло
теоретическое, что ли, постулирование в рассказе
«Весна в Фиальте», герой которого спорит с писа­
телем Фердинандом:
В совершенстве изучив природу вымысла, он осо­
бенно кичился званием сочинителя, которое ста­
вил выше звания писателя; я же никогда не пони­
мал, как это можно книги выдумывать, что проку
в выдумке; и, не убоясь его издевательски любезно­

20

ПИСАТЕЛЬ

КАК ПРЕСТУПНИК:

НАБОКОВ

го взгляда, я ему признался однажды, что будь я ли­
тератором, лишь сердцу своему позволял бы иметь
воображение, да еще, пожалуй, допускал бы память,
эту длинную вечернюю тень истины, но рассудка
ни за что не возил бы по маскарадам.

Но вот допуская эту самую память, свою любимую
Мнемозину, заставляя ее говорить, Набоков ее-то,
память, и искажал, заставлял свою память лгать.
Но мягче скажу: приукрашивать прошлое. Я бы не
сильно верил мемуарам «Другие берега». Да вот
в Поленьку бы не верил — ту крестьянскую девуш­
ку, девочку, в которую он был влюблен подрост­
ком — и не подходил к ней, не выдавал своего чув­
ства, объясняя эту воздержность всякими тонкими
этико-эстетическими соображениями. Но Полень­
ка, сдается мне, была тем, что главный набоковский
злодей Фрейд называл «покрывающим воспомина­
нием». Воспоминание, которое мучит, подменяется
другим, сходным, но уже не злокачественным. Но и
в рассказе о Поленьке прорывается истина о самом
Набокове. Вот давайте такое место приведем. Автор,
охотясь за очередной бабочкой (на этот раз неким
«черным аполлоном», очень уместно оказавшимся
в латинской репрезентации Parnassius mnemosyne),
наталкивается на купающихся крестьянских детей:
Погоня за этими чудными созданиями завела меня
в заросль черемух и ольх у самого края холодной
синей реки, как вдруг донеслись крики и вспле­
ски, и я увидел из-за благоухающего куста Поленьку
и трех-четырех других подростков, полоскавшихся
нагишом у развалин свай, где была когда-то купаль­
ня. Мокрая, ахающая, задыхающаяся, с соплей под
курносым носом, с крутыми детскими ребрами, рез­
ко намеченными под бледной, пупырчатой от хо­
лода кожей, с забрызганными черной грязью икра­
ми, с круглым гребнем, горевшим в темных от влаги
волосах, она спасалась от бритоголовой, тугопузой

21

БЕДЛАМ

КАК ВИ ФЛЕ ЕМ

девочки и бесстыдно возбужденного мальчишки
с тесемкой вокруг чресл (кажется, против сглазу),
которые приставали к ней, хлеща и шлепая по воде
вырванными стеблями водяных лилий.

Чудо из чудес это описание. Только сдается, что ни­
какой Поленьки и не было, как не было позднее ни­
какого Александра Ивановича.
Я. Г.: Мне кажется, Борис Михайлович, что истоки

Поленьки не только биографические. Как это по­
чти всегда у Набокова, сюда вплетен и литератур­
ный образ. Вычитанное Набоков так умеет вернуть
обратно в жизнь, что веришь ему, хотя, если вду­
маться, это не в жизнь возвращение, а снова в ли­
тературу,— на этот раз его собственную. Что я имею
в виду? Одно из самых известных гумилевских сти­
хотворений «Шестое чувство»:
Как мальчик, игры позабыв свои,
Следит порой за девичьм купаньем
И, ничего не зная о любви,
Все ж мучится неведомым желаньем.

Вот откуда Поленька, на мой взгляд, вышла. У На­
бокова есть позднее признанье:
Как любил я стихи Гумилева!
Перечитывать их не могу.

И вот этому возгласу верить надо.
Б.П.: Ну вот видите, там, где автор говорит о яко­

бы реальной Поленьке, там обнаруживается лите­
ратурная реминисценция. Как, полагаю, не было
и маленькой Колетт на пляже в Биаррице. Причем
Набоков, в любимые свои игры играя, исподтишка
дает понять, что все это выдумка— эта французская
девочка на пляже. Вот соответствующий намек:
22

ПИСАТЕЛЬ

КАК ПРЕСТУПНИК:

НАБОКОВ

В памяти я могу распутать по крайней мере пять та­
ких путешествий в Париж, с Ривьерой или Биарри­
цем в конце. Выбираю относящееся к 1909 году. Мне
кажется, что сестры — шестилетняя Ольга и трех­
летняя Елена — остались в Петербурге под надзо­
ром нянь и теток. (По словам Елены, я не прав: они
тоже участвовали в поездке.)

Намек набоковский: читатель, не будь простаком,
не верь автору на слово, не верь всякому его слову.
Это ж не просто Мнемозина, а Парнасская Мнемозина — художество, игра фантазии. Зачем-то На­
бокову захотелось реальных сестер подменить вы­
думанными девочками у различных вод, как ино­
странных, так и отечественных. Ну что ж, его
право, он вольный художник. И знаменитая сце­
на из «Лолиты»: вышедшие из воды Черномо­
ры прерывают на самом интересном месте заба­
вы Гумберта и Аннабеллы — концентрат и резюме
всех указанных водных процедур. Набоков же, под­
мывает сказать,— тот самый бесстыдно возбужден­
ный мальчишка, и веревка на его чреслах от сгла­
зу — набоковские сочинения. Но не от всякого гла­
за уберегся.
И. Г.: Борис Михайлович, вы как будто хотите ли­

шить писателя права быть писателем. Писательство
в том и заключается, чтобы «голую правду» не го­
ворить, прямоговорением не заниматься, по сло­
ву вашего любимого Шкловского. Кому как не вам
известно, что любой факт, попадая в эстетическое
поле, преображается.
Б./7.: Конечно, я это понимаю. И я бы не стал

в связи с Набоковым говорить о каком-то искаже­
нии действительности (упрек в духе старой совет­
ской проработочной критики), если б сам Набоков
не давал к этому повода. А повод— его ругательства
по адресу Фрейда и Достоевского.
23

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

Один легкий поворот психоаналитического меча
(клинка, ножа) — и вся набоковская утроба вывора­
чивается наружу. Я не буду этим заниматься (хотя
мог бы) — хочу только сказать, что этим ругатель­
ствам Набокова верить нельзя: он не презритель­
но отвергает, а панически боится всего того, о чем
прочитал у Фрейда и Достоевского. Он боится, что
его уличат в чем-то. Эта ругань — способ самозащи­
ты, превентивная война, лучший способ обороны —
нападение. Где он чувствует в себе «слабину», там
особенно распаляется.
Вот маленький пример, из предисловия к «Дру­
гим берегам». Набоков пишет, что сравнение его
с Джозефом Конрадом неуместно: поляк Конрад,
говорит Набоков, в английском пользовался го­
товыми формулами, клише, сказать по-другому.
За что же этот, легкий, впрочем, тычок? А он при­
ревновал Конрада к бабочкам — есть у него в рома­
не «Лорд Джим» некий немец Штейн, этими де­
лами увлеченный. Бабочек наш автор считал своей
монополией.
И.Т.: Я бы стихи Алексея Цветкова вспомнил:

Я честный плательщик налогов:
Стоящий за это горой,
Не то что писатель Набоков,
Что бабочек мучить герой.
Б.П.: Разрешите продолжить:

Сравняется наша зарплата
И певчая сила точь-в-точь,
Когда пустырями заката
Нас выведут бабочки прочь.
И. 71: Получается, что набоковские критические

выпады укладываются в формулу: Юпитер, ты сер­
дишься, значит, ты не прав.
24

ПИСАТЕЛЬ

КАК ПРЕ СТУП НИ К:

НАБОКОВ

Б.П.: Или: Борис, ты не прав, как говорил Лига­

чев Ельцину. Набоков был, хочется сказать, сутяга,
склочник. Но тут он делал ошибку: нельзя бросать­
ся камнями, живя в стеклянном доме, как говорит
английская пословица. Его очень легко, в термино­
логии его любимого занятия, поместить в морил­
ку, а потом в расправилку. И повесить под стеклом
на стене— любоваться его красивыми крылышками,
раскраской и всякими сяжками.
Хорошо, оставим Фрейда и Достоевского с его
Свидригайловым и ставрогинской исповедью —
этой вечной темой Набокова.
И. Т.: Но не забудем публикацию знаменитого пись­

ма Страхова Льва Толстому, с соответствующими
педофильскими признаниями Достоевского,— оно
было опубликовано году в 1915-м, когда, надо по­
лагать, подросток Набоков активно знакомился
с журналами отцовской библиотеки.
Б . 77.: Вспомним другие примеры набоковской руга­

ни — вот, скажем, это известное место из послесло­
вия к «Лолите»:
Все остальное — это либо журналистическая дре­
бедень, либо, так сказать, Литература Больших
Идей, которая, впрочем, часто ничем не отличается
от дребедени обычной, но зато подается в виде гро­
мадных гипсовых кубов, которые со всеми предосто­
рожностями переносятся из века в век, пока не явит­
ся смельчак и хорошенько не трахнет по Бальзаку,
Горькому, Томасу Манну.

Посмотрим на этого смельчака. Начнем с отече­
ственных параллелей, с Горького. Кто ж будет спо­
рить, что Набоков пишет лучше Горького, что Горь­
кий вообще, как сказал помянутый Шкловский,
«сомнителен, часто не в форме». Но у него в са­
мом начале «Жизни Клима Самгина» в компании
25

БЕДЛАМ

КАК ВИ ФЛЕЕМ

господских детей появляется нянькин внук Иван
Дронов, которого интеллигентные хозяева приве­
чают за способности и обучают вместе со своими
детьми. Этот Иван сам себя называет по фамилии
и даже няньку заставляет так его звать. Что это та­
кое? Да Лужин набоковский, больше всего поражен­
ный тем, что в гимназии его будут называть по фа­
милии — и обретающий имя только в самом конце,
когда уже выбросился из окна ванной. Это пустяк,
конечно,— но вот такие пустяки и демонстрируют
и объясняют набоковские полемические приемы:
ругаться там, где его можно в чем-то уличить.
Перейдем к Томасу Манну — и в той же «Защите
Лужина» обнаруживаем заимствование из «Смерти
в Венеции»: Лужин, как манновский Ашенбах, уже
уехавший из санатории, неожиданно возвращается
и делает предложение девушке, то есть признается
в любви. Правда, у Ашенбаха предметом любви был
мальчик. Так и этот мальчик присутствует у Набо­
кова в виде амура, бросившего в Лужина камешек.
Опять же пустяк, скажете. Но вот и посерьезней:
старческая «Ада» в основной повествовательной
коллизии дублирует начало последнего романа То­
маса Манна «Избранник»: инцест, кровосмеситель­
ная связь брата и сестры.
if. Г.: Но когда Набоков писал послесловие к «Ло­
лите», он и не думал еще об «Аде».
2>. Я.: Он думал об этой теме всегда и везде, в поэзии
и прозе. Вспомним стихотворение молодого Набо­
кова «Лилит»: исторгнув семя, герой понял, что он
в аду. В «Аде» Набоков занимался точь-в-точь тем,
что вешал Достоевскому в «Даре»,— обратным обра­
щением Бедлама в Вифлеем. Набоковское видение
Рая всегда сопровождается демонскими обертона­
ми. У него нет Рая без ада. Само имя героини — ро­
дительный падеж того самого слова. В сущности,
это Юнг. Вот это нужно иметь в виду — не Фрейд,
26

ПИСАТЕЛЬ

КАК ПРЕ СТУП НИ К:

НАБОКОВ

но Юнг. Но это еще не повод для ругательств по ад­
ресу Фрейда.
А что до Бальзака, то Набокова напрягал не пре­
словутый «критический реализм», а на особицу
стоящие его вещи — «Златоглазая девушка» и «Серафита», сочинения весьма, так сказать, декадент­
ские, где речь идет о всякого рода странностях
любви. Кстати, в России на эти вещи обратили вни­
мание как раз в начале века — двадцатого, разуме­
ется, когда происходило культурное становление
молодого Набокова. Бердяев тогда сказал: вот где
нужно искать настоящего Бальзака.
Эти сочинения Бальзака подробно представля­
ет и анализирует Камилла Палья в своем знамени­
том сочинении «Сексуальные маски». Рекомендую
заглянуть туда, есть русское издание.
Я. Т.: Борис Михайлович, поделитесь со слушате­
лями этой информацией сейчас, не дожидаясь, ко­
гда они прочтут Палья или Бальзака, тем более что
эти его вещи не издавались по-русски с 1897 года,
как показывает быстрая справка в интернете.
Б.П.\ В подробности уходить незачем, но основ­

ное наблюдение таково: героями этих сочинений
являются андрогины. Особенно кромешный сю­
жет в «Златоглазой девушке»: герои, не знающие,
что они брат и сестра, убивают эту самую девушку,
бывшую любовницей сестры и однажды секс-парт­
нером брата, какового она унизила, заставив пере­
одеться женщиной и в пылу страсти назвав жен­
ским именем.
Я. Т.: Борис Михайлович, побойтесь Бога,—да где ж
у Набокова андрогины!
Б.П.: Опять вспомним «Аду» — сочинение не ме­

нее кромешное, чем эта бальзаковская фантазия:
инцестуозная связь брата и сестры, жертвой кото­
27

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

рой становится другая сестра, не убиенная, конечно,
но всячески настрадавшаяся от этой связи, в кото­
рую она не была допущена,— и покончившая с со­
бой. Кстати, такой мотив — мучительный любовный
треугольник, где один из участников совершает са­
моубийство, есть в «Даре»: Яша Чернышевский,
Оля и Рудольф — история, происходящая, впро­
чем, за кулисами «Дара». Тут уместно сказать, что
подобные темы Набоков не решился презентовать
в русских своих сочинениях. Есть в «Аде» и мотив
лесбийской любви — связь Ады с одной школьной
подружкой.
Я не хочу сказать, что Набоков что-то заимство­
вал у Бальзака. Но им владела сходная тема и, как
всегда, он возмутился, что кто-то еще об этом пи­
шет — и хуже пишет, чем он, ужо, напишет. И на­
писал!
Или по-другому сказать можно: Набоковым
овладевали страх и злость, когда у других откры­
валась тема, им самим тайно владеющая. Он как
герой, или антигерой, «Записок из подполья», ко­
торый говорит: мне все время казалось, что меня
поймают, в чем-то уличат. Отсюда и злость на До­
стоевского, и непристойная брань именно по адре­
су «Записок», гениальнейшую философию которой
он, Набоков, называет чуть ли не чушью.
И. Г.: Но он же еще и Фолкнера бранил, и Сартра.
Что же он, по-вашему, у них нашел задевшее его пи­
сательский или какой-то другой нерв?
Б.П.: У Фолкнера есть роман «Святилище», тема

которого — девушка в плену сексуального маньяка.
А в «Шуме и ярости» — инцестуозный мотив, влече­
ние брата к сестре, которая сексуально использует
другого брата, безмолвного дурачка Бенджи. Сар­
тра же Набоков походя обругал по двум причинам:
во-первых, он пропагандировал Фолкнера во Фран­
ции, написав большую статью как раз о «Шуме
28

ПИСАТЕЛЬ

КАК ПРЕ СТУП НИ К:

НАБОКОВ

и ярости», а во-вторых, раскритиковал француз­
ский перевод набоковской «Камеры обскуры».
Я. Г.: Борис Михайлович, всё, что вы говорите, ко­
нечно, интересно, но мне все-таки кажется, что мы
удаляемся от темы Набокова-писателя, а ведь это
гораздо интереснее темы о персональных сдвигах
Набокова.
Б. 77.: Иван Никитич, мне никогда в голову не при­
дет, что Набокова-писателя можно судить исходя
из каких-то его «комплексов». Но говорить о Набокове-писателе, при этом его расхваливая,— лег­
кая работа, и надоевшая к тому же. Но — и вот тут
мой, если угодно, пойнт: Набоков в этой своей кри­
тической брутальности интересен не только инди­
видуально, но бросает неожиданный свет на тип
писателя, художника как такового, на артистиче­
ский тип. Камилла Палья в той трактовке Бальза­
ка пишет, что главный признак так называемого
декаданса — это превращение человека в художе­
ственный объект. И тут как раз по поводу Набо­
кова можно говорить много и, не боюсь сказать,
интересно. Главная же формула, выводимая из На­
бокова без тени погрешности,— самый тип писателя
есть преступный тип. Писатель — это преступник.
И здесь у Набокова обнаруживается то же литера­
турное влияние, что он сам нашел у Достоевского,—
традиция «готического» романа и романтическая
концепция демонического героя. Если угодно, На­
боков — новейшая модификация Байрона со всеми
его импликациями и экспликациями.
И. 71: Даже не соглашаясь с этой вашей драстической формулой о писателе-преступнике, можно сра­
зу же вспомнить набоковский роман «Отчаяние».
Б.П.: Не только. К этой тематике можно отнес­
ти и «Приглашение на казнь», и «Дар». В обоих
29

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

романах присутствует писатель-преступник. Это
Чернышевский, настоящее, а не выдуманное пре­
ступление которого, что он плохо пишет. Но это
и Цинциннат, связь которого с миром искусства за­
бавно представлена в его первоначальном занятии:
делает куклы писателей.
И, Г.: А потом становится воспитателем в школе детей-инвалидов.
Б.П.\ Замечательнейшая деталь! Это ведь он детей

и портит — делает из них инвалидов. Вот как надо
понимать пресловутую набоковскую тайнопись, вот
такие штучки у него искать. Цинциннат — это син­
тез Чернышевского и Набокова, он прощает Чер­
нышевского и как бы кается перед ним: все мы пре­
ступники, хоть деланные, хоть настоящие. Ну а то,
что Марфинька — это Ольга Сократовна, объяснять
не надо даже детям-инвалидам.
И еще очень важно. За что казнят Цинцинната?
За так называемую гносеологическую гнусность. Он
не просвечивает, в нем есть некая неясная тайна. Вот
так играет Набоков, замечательно играет: мол, все
равно меня не поймаете. Так в «Камере обскуре» иг­
рает Горн со слепым Кречмаром— тот же сюжет о художнике-преступнике и добродетельном знатоке ис­
кусств, вроде Георгия Адамовича. Слепота Кречмара — как раз эстетическая, непонимание художника
как сомнительного в моральном смысле типа.
И.Т.: Но согласитесь, что в «Отчаянии» эта тема

звучит даже сильнее, хотя, как всегда у Набокова,
прикровенно.
Б.П.: Да, конечно. Герман из этого романа — писа­
тель, что обнаруживается в конце романа. Он же
и написал роман «Отчаяние», который мы чита­
ем. Но это плохой писатель, вроде Достоевского,—
Набоков не преминул несколько раз проехаться
30

ПИСАТЕЛЬ

КАК ПРЕ СТУПНИ К:

НАБОКОВ

по классику и в этом сочинении («застеночные бе­
седы в кабаке имени Достоевского»), хотя основная
ругань относится к английскому периоду. Главная
сцена романа — там, где Герман наряжает и грими­
рует бродягу, даже педикюр ему делает, прежде чем
его убить. Это описание творческого процесса. На­
стоящий писатель такое убийство — то есть превра­
щение человека в эстетический объект (формула де­
каданса у Палья, напоминаю),— настоящий писа­
тель, совершив такое убийство, не попадется. Я знаю
еще одно, и гениальное, произведение искусства, где
художник-творец предстает убийцей,— это фильм
Антониони «Блоу-ап». То есть мораль такова, если
в случае Набокова вообще можно говорить о мора­
ли: преступление простится, если оно описано хо­
рошо. Эстетика выше морали, и она есть средство
искупления. Хороший писатель попадет на небо —
он, в своем творческом процессе, уже на небе: вот
философия Набокова. Он уже в Раю, а коли так,
то можно взять туда и девочек.
Я. Г.: Вот это и есть «Ада», по-вашему?
Б.П.: Да, конечно. Ван Вин, герой «Ады» — реали­

зация идеала, о котором косвенно сказано в после­
словии к «Лолите»: есть три запретные темы в Аме­
рике, и одна из них — юб-летний атеист, всю жизнь
проведший в удовольствиях, мирно умирает во сне.
Я. Г.: Ну, теперь-то никаких запретных тем в Аме­
рике нет. И похоже, что Солженицын, говоривший
Варламу Шаламову, что для Америки нужно пи­
сать, только сообразуясь с Богом, опирался как раз
на эти слова, не ощутив их иронии.
Б.П.: А Набоков и сам разошелся после успеха «Ло­
литы». Вообще его английские романы, за исключе­
нием первого и, по-моему, лучшего — «Подлинная
жизнь Себастьяна Найта»,— это сплошной Бобок.

З1

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

Он обнажается и заголяется, но делает это «краси­
во». И вот эта красота особенно раздражает чита­
теля, не склонного восхищаться им безоговорочно
и беззаветно.
И. Г.: Борис Михайлович, было бы интересно услы­

шать от вас сопоставление «Лолиты» и «Ады».
Б.П.: Набоков с пользой для себя усвоил крити­

ку «Лолиты», хотя по своей закоренелой привыч­
ке обругал критиков,— вот тех критиков, суждения
которых мы уже приводили. Он понял, что нель­
зя делать главным героем преступника-педофила
и от его лица вести весь рассказ. Тогда он к Ло­
лите — то есть уже к Аде — пристроил такого же
возраста мальчишку: педофилия по взаимному со­
гласию, роман подростков, то есть уже и не педо­
филия, а райский сад, Адам и Ева в Раю. Высо­
кие договаривающиеся стороны не знают, что они
брат и сестра, потом узнают, но отнюдь не прихо­
дят от этого в ужас. Но это внешняя канва, глав­
ный трюк Набокова не в этом, а в том, что вещь
построена как многослойная и многоуровневая па­
родия. Пародия чуть ли не на всю литературу, веди
ее хоть от Дафниса и Хлои до Джойса и Пруста. На­
боков сделал установку на то, что просвещенный
читатель — а на другого «Ада» и не рассчитана —
сразу же поймет, что его водят за нос и с удоволь­
ствием последует за автором. А кто не поймет и воз­
мутится— тот дурак и, ругаясь, только собственную
глупость и продемонстрирует.
Всё бы так, и всё бы хорошо, но шутка не дол­
жна затягиваться, а в «Аде» она именно затянулась.
В конце концов разгадывать предложенные Набоко­
вым ребусы не так и сложно, начитанный человек
многое узнаёт. Но тогда начинаешь понимать еще
одно задание «Ады», еще один трюк, всегда люби­
мый и всегда употреблявшийся Набоковым, но здесь
уже перешедший, можно сказать, в систему. «Ада»,
32

ПИСАТЕЛЬ

КАК ПРЕ СТУП НИ К:

НАБОКОВ

с ее тайными ходами, намеками, загадками, абсурд­
ностью, предстает пародией на психоанализ. Набо­
ков расправился наконец с врагом Фрейдом, сочи­
нив некий параллельный психоанализ, да и не на
материале сексуальных травм— фи, какая гадость! —
а на материале мировой литературы,— в предполо­
жении, что литературные аллюзии разгадывать ин­
тереснее, чем символику сновидений.
Это и остроумно, и грандиозно, если хотите.
Но есть тут один недостаток, я уже сказал какой:
шутки нельзя затягивать.
То есть и тут читателя, самого начитанного
и наиболее готового к литературным играм, на­
стигает скука. Я говорю не стесняясь: «Аду» я так
и не прочитал с начала до конца. Раз на третий
все же решил хотя бы бегло, скользя глазами, про­
смотреть всю. И вот к этому выводу и пришел: На­
боков читателя дурачит, и наибольший дурак тот,
кто примет эту шутовскую конструкцию всерьез
и постарается ею «овладеть». Это так же невозмож­
но, как жить в карточном домике. Аду нельзя чи­
тать подряд, и Набоков так ее и задумал. Стара­
тельный читатель предстает сугубым глупцом.
Незачем участвовать в стариковском самоусла­
ждении патентованного фокусника. Лучшее, что
в связи с этим можно сказать: Набоков — это жон­
глер Богоматери.
Набоков заговорил, заболтал свои тайны, погреб
их под кучами литературного разноцветного, как
новогоднее конфетти, мусора.
Тут нельзя не вспомнить картины художни­
ка Романова в романе «Дар»: на афишной тумбе —
объявление о пропаже ожерелья, и тут же, под тум­
бой на панели лежит это самое ожерелье.
Я. Г.:

Б.П.: Да, такие штуки Набоков делал искусно.

Да ему и не надо было много цветного мусора сгре­
бать: он знал из Эдгара По и Честертона, что луч­
33

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

ший способ сохранить тайну — это не прятать ее.
И это опять же «Ада».
Кстати, художник Романов был любовником
Зины Мерц. Я это к тому говорю, что набоковские
штучки для меня загадок не представляют.
И.Т.: А не кажется ли вам, что Набоков, как его ге­

рой Гумберт Гумберт, морочит врачей (читателей,
критиков, тонких эстетов), рассказывая им выду­
манные сны?
Б.П.: Очень может быть, что так ему и казалось.

Но он недооценил противника: сны выдумать нель­
зя. Вернее, в придуманных снах пациент обнажает­
ся столь же откровенно, как и в настоящих,— сама
выдумка строится из того же патогенного, скажем
так, материала.
И.Т.: Тогда еще один набоковский аргумент при­

веду, вот такие его слова: «Внешние впечатления
не создают хороших писателей; хорошие писатели
сами выдумывают их в молодости, а потом исполь­
зуют так, будто они и в самом деле существовали».
Б.П.: Ну что ж, каждому дается по вере его. Но ве­

рить Набокову— все равно что профессиональному
шпиону или дипломату. А уж писатели тем более
не заслуживают доверия — если, конечно, они на­
стоящие писатели. А Набоков был настоящим.
И. Т.: Но вот еще два вопроса на засыпку. Как вы со­

относите Сирина и Набокова, то есть русского и ан­
глийского? И второй вопрос: что вы можете сказать
о стихах Набокова?
Б.П.: Но по первому вопросу мы в сущности и го­

ворили все время. Я же сказал, что в английском он
обнажился — начал демонстрировать свои травмы
и залечивать их сугубой словесностью. Как будто бо­
34

ПИСАТЕЛЬ

КАК П Р Е С Т У П Н И К :

НАБОКОВ

ялся, что по-русски такой материал не пройдет, что
русский читатель-моралист и не поймет, и осудит.
Я. Г.: Так и было с главой о Чернышевском, выбро­
шенной из публикации «Дара» в журнале «Совре­
менные записки». Интеллигентская цензура.
Б.П.: Тут вот что еще важно. В русских вещах он

и занимался описанием, создавал свои гипнотиче­
ски зримые картинки, и сдерживал воображение.
Исключение, конечно, «Приглашение на казнь»,
Но возьмем «Дар» — самую его представительную
русскую вещь. Господствует всяческая целомуд­
ренность. И при этом — слушайте! слушайте! — как
кричат в английском парламенте: журнал «Звезда»
напечатал сейчас черновики и наброски к предпо­
лагавшемуся продолжению «Дара». Зину Мерц ав­
тор бросил под автобус, а прекрасному Федору завел
нимфеток — Колетт, Полетт и Ивонну. Но продол­
жать не стал, и правильно сделал. Зато на англий­
ском разгулялся.
Я. Г.: Борис Михайлович, а что можно инкримини­
ровать в этом смысле двум первым его английским
романам — «Подлинная жизнь Себастьяна Найта»
и «Под знаком незаконнорожденных»?
Б.П.: Первому действительно нечего (впрочем,

в одном месте рассказчик жалеет, что не познако­
мился в лесу с девчонкой, нагло ему улыбнувшейся),
а во втором уже начинает звучать «Лолита» — по­
является малолетняя горничная Мариэтта, с кото­
рой герой сначала во сне, а потом и наяву предается
радостям плоти. Правда, она оказывается агентом
тайной полиции и их совокупление прерывается
появлением пиковых валетов. Та же тема тайны
и вины, преступления и наказания.
Теперь о стихах. Стихи у Набокова слабые, есть,
конечно, получше и похуже, но в общем в лучшем
35

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

случае средние, а такие и писать не стоит. Брод­
ский замечательно сказал: главная тема Набоко­
ва о зеркальных мирах, разделенных во времени
и пространстве, но созвучных,— это образ манив­
шей, но не дававшейся ему рифмы. Он не мог отвя­
заться от вялого четырехстопного ямба. А этот метр
уже у Лермонтова не работал. Чтоб оживить четы­
рехстопный ямб, нужно придать ему другие ритмы,
как Пастернак или, изредка, Цветаева.
Стихи Набокова тем еще плохи, что их всегда
можно пересказать своими словами. Ну, например,
есть у него у молодого стишок о Достоевском, в ко­
тором фигурирует мертвая собака; ученики отвра­
щаются, а Христос говорит: посмотрите, какие у нее
белые зубы.
Это он в общем о себе, Набокове. Его эстетическая
философия: красота если не спасает мир, то спасает
художника-грешника. Вот, мол, какие у него зубы.
Это как писал Антоша Чехонте в шутовских
«Объявлениях»: зубной врач Зонненберг показы­
вает публике зубы.

Мистическая баба: Розанов

И.Т.: Василию Розанову всегда трудно подобрать

короткую дефиницию. Его почти невозможно си­
стематизировать, разложить на составляющие.
Я спросил как-то своего сына: «Ты Розанова чи­
тал?» Он говорит: «М-мм... Пока нет. А он ка­
кой?» И правда, кто он: мыслитель? художник?
писатель? А идеологически, мировоззренчески: ре­
акционер? прогрессивно мыслящий? правый или
левый? При желании в Розанове можно найти что
угодно. Да в нем и было что угодно.
И мой первый вопрос, Борис Михайлович, как
раз об этом: с чего, по-вашему, надо начать разговор
о Розанове? Какую розановскую тему можно выде­
лить у него как основную? Или наоборот — была ли
у него такая основная тема — или сплошной хаос
всякого рода впечатлений и безответственности?
В общем, от какой печки плясать?
Б.П.: Слово «печка» очень идет Розанову, особен­

но если вспомнить психоаналитическую символи­
ку. Но вот откуда «плясать о нем» — действительно
понять трудно.
Давайте для начала приведем слова Н. А. Бердяе­
ва из одной его статьи о Розанове— лучшая, на мой
взгляд, пропедевтика к Розанову.
Розанов сейчас — первый русский стилист, писа­
тель с настоящими проблесками гениальности. Есть
у Розанова особенная, таинственная жизнь слов,
магия словосочетаний, притягивающая чувствен­

37

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

ность слов. У него нет слов отвлеченных, мертвых,
книжных. Все слова — живые, биологические, пол­
нокровные. Чтение Розанова — чувственное насла­
ждение. Трудно передать своими словами мысли
Розанова. Да у него и нет никаких мыслей. Все за­
ключено в органической жизни слов и от них не мо­
жет быть оторвано. Слова у него не символы мыс­
ли, а плоть и кровь. Розанов — необыкновенный
художник слова, но в том, что он пишет, нет аполлонического претворения и оформления. В осле­
пительной жизни слов он дает сырье своей души,
без всякого выбора, без всякой обработки. И дела­
ет он это с даром единственным и неповторимым.
Он презирает всякие «идеи», всякий логос, всякую
активность и сопротивляемость духа в отношении
к душевному и жизненному процессу. Писатель­
ство для него есть биологическое отправление его
организма. И он никогда не сопротивляется ника­
ким своим биологическим процессам, он их непо­
средственно заносит на бумагу, переводит на бумагу
жизненный поток. Это делает Розанова совершен­
но исключительным, небывалым явлением, к ко­
торому трудно подойти с обычными критериями.
Гениальная физиология розановских писаний по­
ражает своей безыдейностью, беспринципностью,
равнодушием к добру и злу, неверностью, полным
отсутствием нравственного характера и духовно­
го упора. Все, что писал Розанов, писатель бога­
того дара и большого жизненного значения, есть
огромный биологический поток, к которому невоз­
можно приставать с какими-нибудь критериями
и оценками.
Розанов— это какая-то первородная биология, пе­
реживаемая как мистика. Розанов не боится проти­
воречий, потому что противоречий не боится био­
логия, их боится лишь логика. Он готов отрицать
на следующей странице то, что сказал на предыду­
щей, и остается в целостности жизненного, а не ло­
гического процесса.
3«

МИСТИЧЕСКАЯ

б а б а

:

р о з а н о в

Я. Г.: Кто-то вспоминал слова Анны Ахматовой:
люблю Розанова, только не люблю, когда он о ев­
реях и о поле. И кто-то из присутствовавших па­
рировал: а что, собственно, у Розанова не о евреях
и не о поле?
Б.П.: Тут, конечно, есть что сказать сверх упомя­

нутого: Розанов прежде всего враг христианства;
даже не столько христианства, как самого Христа.
Не меньший враг, чем Ницше. Причем если в ан­
ти-христианстве Ницше мы вправе видеть зама­
скированную самокритику, если Христос в трактов­
ке Ницше больше всего напоминает самого Ницше,
это попытка избавиться от Христа в себе,— то у Ро­
занова никаких тайных мотивов в его анти-христианстве нет. Все сказано прямым текстом. Но не со­
всем, конечно, прямым — даже после девятьсот
пятого года, когда в России отменили цензуру во­
обще, то продолжала существовать так называемая
духовная цензура.
Я. Г.: Никаких pussy riots.
Б.Я.: Это уж точно. Вот известный пример духов­

ной цензуры: Бердяеву грозил суд за статью «Га­
сители духа», в которой усмотрели оскорбление
церкви. Ему угрожала административная высылка
в Сибирь, и дело прекратилось только потому, что
произошла Февральская революция. Отцы-пустынники — очень ревнивый народ.
Но вернемся к Розанову. Его трактовка христиан­
ства выросла как раз из этих тем: евреи и пол. Ска­
зать просто и грубо, взять быка за рога: ему нрави­
лись евреи, уточним—древние иудеи, потому что их
религия построена на идее святости пола. П ол— это
то, что связывает человека с Богом, с Богом-Творцом,— и от чего ушло христианство. Евреи, говорил
Розанов, догадались о святом в брызге бытия. Иуда­
изм, по Розанову,— это половой союз, «завет» людей
39

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

с Богом. Тут он вошел в самые тонкие подробности,
например истолковав обряд обрезания как физиче­
ский, телесный знак этого союза. А христианство,
по Розанову, вырывает человека из этой первона­
чальной, важнейшей, поистине онтологической
связи, навязывая ему одностороннюю духовность,
тем самым иссушая мир, лишая человека жизнен­
ных соков. «Во Христе мир прогорк»,— говорил Ро­
занов. В центре христианства, православного хри­
стианства, подчеркивает Розанов,— гроб. Вот как
он говорил об этом в большой статье «Русская цер­
ковь», описывая православный обряд погребения:
Вот человек умер. <...> Храм высылает золотой парчевой покров на усопшего: ту особенную, только од­
ними священниками во время службы надеваемую
материю, которая у нас, на Востоке, так же символична и священна, как красный или голубой виссон
в покровах на жертвеннике и в одеяниях священни­
ков при ветхозаветном храме. Этою священною тка­
нью, в сущности — ризою, одевается в гробу усопший.
Никто не говорит, нигде не напечатано, что он —
священник теперь. Но мысль наблюдателя открыва­
ет дальше, чем сколько смеет сказать устав. <...> Три
свечи зажигаются: и при чтении псалмов, среди этих
зажженных свеч, особенно ночью, так и кажется, что
вот воздвигся около усопшего свой новый времен­
ный храм <...>. Кто же главный в нем, кто действо­
ватель? где божество, или ангел, или бесплотный
дух сего временного зажегшегося храма? — Гроб! —
Покойники... они живы, они суть, они — действо­
ватели в этой таинственной религии шествования
к смерти; они умерли — следовательно, они как бы
«боги» и, во всяком случае, выше, священнее людей!
Грек, язычник, всякий <...> вовсе не знающий ниче­
го о христианстве и единобожии, непременно пере­
дал бы так свое впечатление: «у этого народа богов
столько, сколько покойников и сколько вообще есть
умерших в их стране...

40

МИСТИЧЕСКАЯ

б а б а

:

р о з а н о в

Есть у Розанова знаменитая статья «О сладчай­
шем Иисусе и горьких плодах мира», которая была
представлена на заседании религиозно-философ­
ских собраний, происходивших в начале XX века.
Собирались для взаимного понимания предста­
вители церкви и высококультурной интеллиген­
ции. Ничего из этого, конечно, не вышло: ни цер­
ковь не реформировалась, ни высоколобая культура
не овладела ситуацией в России.
И.Т.: А почему, Борис Михайлович, вообще возник­
ла в культурных кругах такая потребность — связать
культурную, историческую проблематику с церко­
вью, с христианством?
Б.П.: К концу XIX века русское культурное обще­
ство изжило уже примитивное мировоззрение
прежнего радикализма и атеизма, отказалось от на­
следства вульгарного шестидесятничества. Между
прочим, как раз Розанову принадлежит эта фор­
мула: отказ от наследства, которую потом повто­
ряли и народнический теоретик Михайловский,
и даже Ленин. И в этот расширившийся культур­
ный горизонт не могла не войти тема христианства,
которую не замечали прежние радикалы-атеисты.
Было понято, что тема христианства шире темы
церкви, ее исторического уклада, «историческо­
го православия», как тогда говорили. И вот воз­
ник вопрос: как связать величайшие религиозные
ценности христианства с потребностями человече­
ской культуры, культурного и всяческого прогрес­
са? Прогресс шел, оставляя за собой христианство,
не было никакой увязки между религией и культу­
рой, исчезала эта увязка, эта связь. Передовые умы
были смущены таким разрывом. И тогда Влади­
мир Соловьев очень смело выступил. Он в 1891 году
прочитал публичный доклад, наделавший много
шума,—-«Об упадке средневекового миросозерца­
ния», в котором доказывал, что весь гуманитарный
41

БЕДЛАМ

КАК ВИ ФЛЕЕМ

прогресс начиная с X V II I века шел по христиан­
ским путям, осуществлял христианскую програм­
му— но в стороне от церкви, которая не признавала,
не признала, не узнала в этом новейшем секулярном прогрессе те же заветы Христа. Христианский
прогресс осуществляется безбожниками — вот была
бомба, взорванная Владимиром Соловьевым. Это
и дало основную тему русского ренессанса, русско­
го культурно-религиозного возрождения, русского
Серебряного века, как это стали называть.
Особенно ситуация в России обострилась с на­
чалом революции девятьсот пятого года. Мереж­
ковский тогда развернул свою проповедь: в русской
церкви жизни нет, Христос живет в русских маль­
чиках, бросающих бомбы, но у этих мальчиков, де­
лающих святое дело освобождения братьев своих
и себя на алтарь жертвами приносящих,— у них
нет христианского сознания. И вот такое созна­
ние должны принести в революцию мы, передо­
вые, то есть уже Христа усвоившие интеллигенты,
интеллектуал ы.
Нужно подчеркнуть, что такая постановка во­
проса — о необходимости привнесения христи­
анских ценностей в дело русского освобожде­
ния — была свойственна всем деятелям русского
культурного возрождения — всем, за исключением
Розанова. Можно сказать, что он-то и начал глав­
ную тему русского культурного ренессанса — как
вернуть в высокую культуру религиозное сознание,
преодолеть плоский интеллигентский секуляризм.
Но его особая позиция в том и заключалась, что од­
новременно с отказом от радикального наследства
он отказывался от союза с христианской церковью,
и особенно с православием. Христианство несовме­
стимо с культурой — ни с какой культурой. Он на­
чал ту знаменитую статью «Об Иисусе сладчайшем
и горьких плодах мира» таким предложением: по­
пробуем в любую страницу из Гоголя инкрустиро­
42

МИСТИЧЕСКАЯ

б а б а

:

р о з а н о в

вать любой евангельский текст — ничего не выйдет,
выйдет какофония, обнажится полнейшая несовме­
стимость этих текстов. Вот посмотрим в эту статью,
процитируем Розанова:
Иисус действительно прекраснее всего в мире и даже
самого мира. Когда Он появился, то как Солнце — за­
тмил Собою звезды. Звезды нужны в ночи. Звезды —
это искусства, науки, семья. Нельзя оспорить, что на­
чертанный в Евангелиях Лик Христа — так, как мы
Его приняли, так, как мы о Нем прочитали,— «сла­
ще», привлекательнее и семьи, и царств, и власти,
и богатства. Гоголь — солома пред главой из еван­
гелиста. Таким образом, во Христе — если и смерть,
то сладкая смерть, смерть-истома. Отшельники, ко­
нечно, знают свои сладости. Они томительно умира­
ют, открещиваясь от всякого мира. Перейдем к ми­
ровым явлениям. С рождением Христа, с воссияни­
ем Евангелия все плоды земные вдруг стали горьки.
Во Христе прогорк мир, и именно от Его сладости.
Как только вы вкусите сладчайшего, неслыханного,
подлинно небесного — так вы потеряли вкус к обык­
новенному хлебу. Кто же после ананасов схватится
за картофель. Это есть свойство вообще идеализма,
идеального, могущественного. Великая красота де­
лает нас безвкусными к обыкновенному. Всё «обык­
новенно» сравнительно с Иисусом. Не только Гоголь,
но и литература вообще, науки вообще. Даже более:
мир вообще и весь, хоть очень загадочен, очень инте­
ресен, но именно в смысле сладости—уступает Иису­
су. И когда необыкновенная Его красота, прямо не­
бесная, просияла, озарила мир — сознательнейшее
мировое существо, человек, потерял вкус к окружаю­
щему его миру. Просто мир стал для него горек,
плоек, скучен. Вот главное событие, происшедшее
с пришествием Христа.
Всё одно к одному: христианство, особенно рус­
ское православное, взятое вне богатого культурного
43

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

окружения, свойственного западным конфессиям,—
есть религия умирания, смерти, сладкой смерти.
Отсюда и пошли у Розанова «евреи» и «пол», столь
отвращавшие Ахматову: это естественная реакция
на христианский нигилизм, столь выразительно
стилизованный Розановым. Иудаизм, вообще древ­
ние восточные религии, позднее открытые Роза­
новым, в отличие от христианства суть религии
жизни, преизбыточествующей плоти, рождения
и телесного цветения.
И.Т.: Борис Михайлович, у меня два вопроса воз­

никают в связи с этим сюжетом. Первый: впра­
ве ли мы верить Розанову на слово, считать его
трактовку христианства единственно правильной
и не подлежащей критике? Ведь были же несоглас­
ные, подвергалась ведь критике эта слишком уж од­
носторонняя картина.
Б.П.: А как же! Именно статья «Об Иисусе слад­
чайшем» вызвала очень серьезную критику на за­
седаниях Религиозно-философского общества. Ни­
колай Бердяев сделал контрдоклад, напечатанный
потом под названием «Христос и мир. Ответ Роза­
нову». Это замечательный текст, требующий не ме­
нее обширной цитации, чем текст Розанова.

Розановская постановка вопроса производит очень
сильное впечатление, все возражения со стороны
апологетов христианства представляются жалкими
и слабыми. Розанов говорит конкретно и на первый
взгляд ясно дает почувствовать всю остроту вопроса,
он ошеломляет и гипнотизирует. <...> у всех остает­
ся впечатление, что Розанов показал, наглядно пока­
зал абсолютную противоположность между Христом
и миром, абсолютную несоединимость сладости Хри­
ста со сладостью мира. Для Розанова Христос есть
дух небытия, дух умаления всего в мире, а христи­
анство-религия смерти, апология сладости смерти.

44

МИСТИЧЕСКАЯ

б а б а

:

р о з а н о в

<...> Христос загипнотизировал человечество, вну­
шил нелюбовь к бытию, любовь к небытию. Рели­
гия его одно лишь признала прекрасным—умирание
и смерть, печаль и страдание. Очень талантливо пи­
шет Розанов, очень красиво говорит, много верного
говорит, но сама исходная его точка—ложна, сама его
постановка вопроса — призрачна и путана. Розанов —
гениальный обыватель, и вопрос его в конце концов
есть обывательский, мещанский, обыденный вопрос,
но формулированный с блестящим талантом. <...>
Розановская семья, варенье, театры, сладости и радо­
сти благополучной жизни понятны и близки всему
обывательскому царству, которое в этом и видит сущ­
ность «мира» и «мир» этот хотело бы спасти от гип­
ноза Иисуса Сладчайшего. <...>
Вопрос о мире очень неясен и неопределен, и в
этом выдавании неясного и неопределенного за яс­
ное и определенное, выдавании искомого за найден­
ное — вся хитрость Розанова и весь секрет его кажу­
щейся силы. Что такое мир, о каком мире идет речь?
<...> Если подымается вопрос о мире как совокуп­
ности всего эмпирически данного, в котором сла­
дость варенья занимает такое же место, как и сла­
дость величайшего художественного произведения,
то этот вопрос для нас почти неинтересен. Вечное
в мире и тленное в мире нельзя брать за одну скобку,
и самая постановка вопроса о мире без всяких разъ­
ясняющих оценок недопустима. <...> Фактический,
данный и испытываемый нами мир есть смесь бытия
с небытием, действительности с призрачностью, веч­
ности с тлением. Какой мир возлюбил Розанов, ка­
кой из миров хочет утверждать, в каком хочет жить?
<...> Просто утверждать этот «мир» — значит утвер­
ждать закон тления, рабскую необходимость, нужду
и болезнь, уродство и фальсификацию. Мир во зле
лежит, а положительная полнота бытия есть высшая
цель и благо, а ценное и радостное в мире есть дей­
ствительное бытие. Розанов может только беспомощ­
но остановиться перед злом этого мира, отрицать это

45

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

зло он не может, понять происхождение этого зла он
не в силах. Откуда смерть, одинаково ненавистная
и Розанову и всем нам, откуда смерть вошла в мир
и почему овладела им? Согласится ли Розанов при­
знать смерть существенной особенностью того мира,
который он так любит и который защищает против
Христа? Не от Христа пошла смерть в мире: Христос
пришел спасти от смерти, а не мир умертвить.

Это блестящая критика, можно даже сказать отпо­
ведь, инвектива. Но Розанов остался при своем —
тем же врагом христианства. Скорее даже Христа,
а не христианства, это нужно не уставая повторять.
Как раз с бытовым православием он был в ладу —
не мог сесть за стол, если среди присутствующих
не было попа, батюшки. Тот же Бердяев говорил
о нем: Розанов для церкви остается своим челове­
ком, этаким дядюшкой. Христос нужен, когда при­
ходит смертный час, говорил Розанов, здесь Он
всячески уместен. И сам Розанов умер по чину и об­
ряду православной церкви.
Кстати, деталька. Розанов чуть ли не в центр
православного культа ставит труп, покойника, гроб
выступает священным алтарем. И он же обращает
внимание на то, как в иудаизме пренебрегают мерт­
вым телом: это «нечистое», от которого нужно из­
бавиться как можно скорее.
/f. 71: И вот как раз в связи с этим, Борис Михай­
лович, у меня второй вопрос возник: как получи­
лось, что Розанов, при всем его демонстративном,
в ранг мировоззрения воздвигнутом поклонении
иудаизму,— что он заслужил репутацию антисеми­
та, чуть ли не главного в России? Как известно, его
исключили из Религиозно-философского общества
как раз за антисемитизм.
Б.П.: Это связано с делом Бейлиса. Евреев обвини­

ли в ритуальных убийствах: мол, кровь христиан­
46

МИСТИЧЕСКАЯ

б а б а

:

р о з а н о в

ских младенцев употребляют при выделке мацы.
Дело вызвало всеобщее негодование у всех пристой­
ных людей, а на стороне обвинителей Бейлиса ока­
зались совсем уж нерукопожатные люди. И среди
них, увы, выдающийся писатель Василий Василье­
вич Розанов.
Он тогда писал статьи, доказывающие подлин­
ность обвинения и уже после окончания процес­
са Бейлиса, которого суд оправдал, напечатал их
отдельной книгой под названием «Обонятельное
и осязательное отношение евреев к крови». Я знал
о существовании этой книги, но в СССР ее прочесть
было невозможно, ее не было даже в каталоге спец­
храна Ленинградской публичной библиотеки. Про­
читать ее мне удалось в Нью-Йорке, в библиотеке
Колумбийского университета.
И. 71: А я как раз читал еще при советской власти.
Сейчас она в России переиздана в составе розановского собрания сочинений.
Б.П.: Ну еще бы, теперь много появилось истинно

русских людей. Но вот что хочется сказать сразу же
и категорически: даже несмотря на то, что он напи­
сал эту книгу, его все же нельзя считать антисеми­
том. Конечно, критиковали его правильно, и ис­
ключили из Религиозно-философского общества
правильно. Более того, нельзя это сочинение, этот,
можно сказать, поступок, списывать на общую не­
вменяемость Розанова, о которой кто только ни го­
ворил. На его безответственность. Тут другое и, ре­
шусь сказать, гораздо более интересное. Дело в том,
что эти гипотетические жертвоприношения нрави­
лись Розанову, были для него доказательством ис­
тинности иудаизма— религии плоти и крови в про­
тивоположность одностороннему спиритуализму
христианства. В пресловутой книге Розанов поме­
стил описание практики ритуальных резников, осу­
ществляющих приготовление кошерной пищи, ко­
47

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

гда из тела убитого животного должна стечь вся
кровь. И Розанов сопровождает это описание мно­
гочисленными сносками, полными восклицаний:
вот-вот, смотрите! о, как это важно! Он зачарован,
опьянен даже не самим зрелищем, а его описанием,
это ему «в масть». Можно было бы сказать, что это
свидетельство его латентного, вытесненного садиз­
ма, если б Василий Васильевич не был такой пас­
сивной бабой.
И. Т.: Это же Бердяев так его назвал в другой своей

статье — «О вечно бабьем в русской душе». Но вот
вопрос к вам, Борис Михайлович: вы сами к такому
выводу пришли — об этих провокативных симпати­
ях Розанова или такие трактовки этого скандально­
го сочинения Розанова вам уже где-то встречались?
Б.П.: И то и это. Я уже хорошо знал Розанова, чув­
ствовал его со всеми его трепыханиями и почесы­
ваниями, как сказал бы Достоевский, так что оце­
нить эту книгу трудности не представляло, сразу же
было ясно, к чему лежит душа Розанова. Но потом,
годы уже спустя, я прочел то же в книге Синявского
«Опавшие листья В. В. Розанова», там даже библио­
графия вопроса приводилась. Синявский указал,
что это мнение первым высказал Петр Константи­
нович Губер. Это вполне почтенный автор, между
прочим исследовавший так называемый донжуан­
ский список Пушкина. Он же написал еще в два­
дцатые годы хорошую книгу о Герцене, а также ро­
ман «Месяц туманов».
И.Т.: Эта работа Губера называется «Силуэт Роза­

нова», и она была уже в наше время, в 1995 году, пе­
репечатана в сборнике «Розанов: pro et contra». Да­
вайте процитируем соответствующее место:
Нет никакого сомнения, что ни судейские чиновни­
ки, которые вели следствие, ни адвокаты, выступав­
48

МИСТИЧЕСКАЯ

б а б а

:

р о з а н о в

шие гражданскими истцами, ни на йоту не верили,
что Бейлис убил Ющинского с ритуальными целя­
ми. Они раздували и двигали это дело из чисто по­
литических соображений. Но в толпе их Розанов
занимал совсем особое место. Он полагал, что риту­
альные убийства действительно существуют в тай­
никах какой-то мистической еврейской секты. Или,
точнее говоря, ему хотелось, чтобы они существова­
ли. Но хотелось не для того, чтобы оправдать угне­
тение евреев, а потому, что самый факт ритуальных
убийств нравился ему. Он был убежден, что это хо­
рошо, что, пожалуй, это даже угодно Богу. Такова
потаенная, скрытая мысль написанной Розановым
книги об употреблении евреями христианской кро­
ви. Конечно, ни министру Щегловитову, ни адвока­
ту Замысловскому, ни прокурору Випперу не прихо­
дило в голову ничего подобного.
Б.П.: Да, тут мы встречаемся с особым случаем: Ро­

занов не противоречит себе, как с ним постоянно
случалось, а только демонстрирует совсем уж за­
мысловатый выворот своей мысли: вот вы считае­
те, что это худо и поэтому быть не могло, а я гово­
рю, что это хорошо, что так и надо, и не клевещу
на евреев, а возношу им вящую хвалу.
И.Т.: Борис Михайлович, при подготовке к сего­

дняшней беседе вы обмолвились, что для характе­
ристики розановского своеобразного филосемитства и объяснения его враждебности к христианству
нужно вспомнить кое-какие биографические об­
стоятельства его жизни. Я правильно запомнил?
Б.77.: О, конечно! В жизни Розанова имела место
некая серьезная семейная драма. Еще молодым
учителем гимназии он женился на Аполлинарии
Сусловой — женщине, бывшей на 18 лет его стар­
ше. Она в свое время была подругой Достоевского
и тому тоже много крови испортила. Суслова оста­
49

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

вила Розанова, но не пожелала дать ему развода.
А он вскоре женился на хорошей женщине — вдове
священника с ребенком, и сам еще четверых детей
завел. Они повенчались тайным браком, не имев­
шим никакой легальной силы, и семья Розанова,
жена его и дети оказались как бы вне закона. Сколь­
ко он ни бился и ни старался это положение как-то
выправить — всегда наталкивался на категориче­
ское «нет» церковных инстанций. Разводами то­
гда ведь церковь ведала. И вот отсюда у него пошло
критическое отношение не просто к церковному за­
конодательству, а к христианству вообще. Нечувствование пола в христианстве стало ясно Розано­
ву. И весь он отсюда вышел.
Христианство для Розанова — односторонне спиритуалистично, в сущности враждебно быту и бы­
тию. Розанов не доверял высоким материям, он
называл христианство номиналистичным — чисто
словесным построением, чуждым человеку на всех
его путях. Кроме смерти.
Вообще Розанов обладал своеобразным крите­
рием истины: там, где были «пары», телесные ис­
парения, всяческая телесность — там для него была
истина. Вот такое, например, его высказывание вы­
пишем:
В паскудстве — Солнце. Другое солнце, живое солн­
це. О, тогда понятны и хлысты и их — если он есть —
свальный грех? «Испытаемте и сведем солнце в эту
избу»... Теплая, парная, вонючая. Мудрые мужики
нюхают и говорят: «К нам сюда сегодня бог придет».
Бог не бог, а Диана Эфесская явно тут <...>.
И ржут. Хлысты и небеса. Вонько. Скверно. Но
они уже знают тайну мира, что «где гадко — там
и свято».
И. Г.: Розанов где-то сравнивал русскую баню с ан­

глийским парламентом — полное предпочтение от­
дав именно русской бане.
50

МИСТИЧЕСКАЯ

б а б а

:

р о з а н о в

Б.П.: А как же, незабываемый текст, причем ника­

кой иронии не ощущалось, все выдавалось, как не­
зыблемая правда. Помню в той статье слова: запад­
ный человек не парится, он «презренно моется».
И мистикой бани Розанов называл «легкий пар».
Когда это читалось в советские еще годы, понево­
ле вспоминалась практика начальственной жизни,
где, по слухам, самые важные решения принима­
лись в саунах. Василий Аксенов такую сцену одна­
жды живописал.
И. Т.\ Но Розанов ведь не с самого начала своей ли­

тературной деятельности был Розановым. Сам со­
бою он стал очень постепенно. И поздний Васи­
лий Васильевич недаром так притягивает читателя.
«Уединенное» и «Опавшие листья» — в двух частях,
двух «коробах» — действительно нарушают литера­
турные приличия.
Б.П.: Да, скандал эти книги произвели страшный.
Их восприняли как некое издевательство над пуб­
ликой. Писали о цинизме реакционного нововременца (Розанов работал в газете Суворина «Новое
время», считавшейся оплотом всяческой реакции).
Особым цинизмом посчитали тот факт, что Роза­
нов насовал в эти книги всякий сор, сырье, какие-то
случайные заметки, причем с точным указанием
времени и места таких озарений: «на извозчике»
или «за набивкой табаку». Еще и то раздражало,
что каждая такая заметка печаталась на отдельном
листе. Конечно, среди этих мелочей встречались
острые мысли, но установка была именно на вот та­
кой пестрый сор.
В новом Розанове — авторе «Уединенного» и
«Опавших листьев» разобрался молодой лите­
ратурный теоретик Виктор Шкловский. Его те­
зис: в этих книгах Розанов выступает как писатель,
не просто литератор, а как писатель, нашедший но­
вую форму построения книги.

51

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

Шкловский тогда носился с идеей о книге но­
вого типа: художественное произведение не обя­
зательно должно быть сюжетно построенным,
с главным и второстепенными героями, с разви­
тием событийного ряда, с ясной концовкой. Вот
Розанова он и взял как яркий пример внесюжетного художественного построения. Как известно,
у Шкловского классикой такого рода считались две
книги — «Тристрам Шенди» Лоренса Стерна и «Ев­
гений Онегин». Теперь в этот ряд он включил Ро­
занова (а несколько позже книгу Максима Горького
«Заметки из дневника. Воспоминания»).
Установка и пафос этой работы Шкловского: Ро­
занова надо брать не как идеолога, хотя бы реак­
ционного, а как писателя, создавшего новую фор­
му литературы.
Процитируем молодого Шкловского:
В «Темном лике», в «Людях лунного света», в «Се­
мейном вопросе в России» Розанов выступал пуб­
лицистом, человеком нападающим, врагом Христа.
Таковы же были его политические выступления.
Правда, он писал в одной газете как черный, а в дру­
гой как красный. Но это делалось все же под двумя
разными фамилиями, и каждый род статей был во­
левым, двигательным, и каждый род их требовал
своего особого движения. Сосуществование же их
в одной душе было известно ему одному и представ­
ляло чисто биографический факт.
В трех последних книгах Розанова дело резко из­
менилось, даже не изменилось, а переменилось на­
чисто.
«Да» и «нет» существуют одновременно на одном
листе,— факт биографический возведен в степень
факта стилистического. Черный и красный Роза­
нов создают художественный контраст, как Розанов
грязный и божественный. Само «пророчество» его
изменило тон, потеряло провозглашение, теперь это
пророчество домашнее, никуда не идущее.
52

МИСТИЧЕСКАЯ

б а б а

:

р о з а н о в

Должен вам сказать Иван Никитич, что я не боль­
шой поклонник этого сочинения Шкловского. Он
не столько Розанова дает, сколько на его примере
хочет строить увлекшую его теорию внесюжетного художественного построения. И его очень лег­
ко опровергнуть. Дело в том, что Розанов и после
«Уединенного» и «Опавших листьев» продолжал
писать в той же манере — набрасывать отдельные
мысля и наблюдения на разрозненных листках.
Два таких сочинения сохранились после Розанова,
хотя при жизни его напечатаны не были. Это «Са­
харна» и «Последние листья». Никакой построенности в этих записях нет — и тем не менее они
производят впечатление не менее сильное, чем са­
мые скандальные страницы розановской трилогии.
Вот об этих воньких мужиках я оттуда цитировал.
Или вот еще:
Противная. Противная моя жизнь. Добровольский
(секретарь редакции) недаром назвал меня «дьяч­
ком». И еще называл «обсосом» (косточку ягоды об­
сосали и выплюнули). Очень похоже.
Что-то дьячковское есть во мне. Но поповское — о,
нет! Я мотаюсь «около службы Божией». Подаю ка­
дило и ковыряю в носу. Вот моя профессия.

И на весь мир гремит вопрос:
Господи, где же правда, в замерзании или в ночной
теплой вони?

Шкловский написал, что Розанов преодолел свои
противоречия в художественном построении, когда
они перестали быть величинами материальными
и превратились в величины формальные. Но, как
кажется, он приписал Розанову собственное пони­
мание художественного построения. В «Последних
листьях» Розанов никакими построениями и ком­
позиционными приемами не занимается, а рядо53

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

полагает записи в чисто хронологическом поряд­
ке. И пишет, например, так:
...противоречия не нужно примирять: а оставлять
именно противоречиями, во всем их пламени и кусательности. <...>
Противоречия, пламень и горение. И не надо га­
сить. Погасишь — мир погаснет. Поэтому, мудрый:
никогда не своди к единству и «умозаключению»
своих сочинений, оставляй их в хаосе, в брожении
<...>. Душа твоя не меньше мира. И если ты терпел,
пусть и мир потерпит.
Нечего ему морду мазать сметаной (вотяки).

Сила и мастерство Розанова — как раз в его «голизне», прием его — демонстративное обнажение. Его
эстетика— безыскусность, и в этом он очень русский:
Русский человек слишком теплый человек: он возь­
мет глыбу мрамора, подержит ее в руках и бросит,
сказав: «Ой, как холодно».
По холодному матерьялу скульптуры у нас
и не вышло искусства.
И запоет песенку, пьяненькую, глупенькую.
И в этой песенке — все тепло мира.
И живи им, Русь.
Нам искусство не нужно. Определенным обра­
зом не нужно.
И красоты не нужно. «Наша костромская баба
вкуснее Афродит».
И, 71: Борис Михайлович, вот вы провозглашаете

принципиальную и ни на что не сводимую рус­
скость Розанова. А мне вспомнилась одна ваша дав­
няя уже статья, которая называлась «Американец
Розанов». Что вы нашли в нем американского?
Б.П.: Я там Гоголя вспоминал: иностранец Васи­
лий Федоров. Но Розанов, несомненно, проеци­

54

МИСТИЧЕСКАЯ

б а б а

:

р о з а н о в

руется на сегодняшние западные темы, не только
на сугубо американские. Ну, например, разве нельзя
вести от Розанова, с его одержимостью полом, сего­
дняшнюю сексуальную революцию? Согласен, здесь
много важнее Фрейд, Розанова на Западе не зна­
ют, а если когда и переводили, то не запомнили.
О влиянии Розанова на западную культуру гово­
рить, конечно, не приходится. Здесь не влияние
важно, а типологическое сходство. И есть еще одно,
важнейшее: Розанова можно с полным основанием
представить пророком нынешней нерепрессивной
цивилизации. Нерепрессивная цивилизация как
раз и построена на раскрепощении пола. А Розанов
тут как тут: это он же сказал, что переженил бы всех
гимназистов и гимназисток и не выдавал бы без это­
го аттестатов зрелости.
Еще, помнится, я в той статье вспоминал Джор­
джа Сантаяну, его книгу об американском характе­
ре. Сантаяна говорил, что американец в любой Лии
готов увидеть Рахиль. Разве это не Розанов?
Но и разница была огромная. К современной
сексуальной революции Розанова не свести. Пол
для него — святое, граница и соединение челове­
ка с Богом. Пол Розанова семейный, творящий,
а не стороннее развлечение. Он, например, настаи­
вал на добрачной невинности девушек, видел тут
некую метафизику. А что сейчас? Раздают бесплат­
но и без рецептов контрацептивы детям любого
возраста. Не думаю, чтоб Василий Васильич такие
дела одобрил.
Пол в сексуальной революции секуляризован,
лишен розановской сакральности. И вообще отде­
лен от деторождения — притом что само деторо­
ждение становится чем-то в высокой степени про­
блематичным в свете нынешнего демографического
кризиса.
И. 71: Борис Михайлович, мы сегодня не раз вспо­

минали отзывы Бердяева о Розанове, его знамени­
55

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

тую статью «О вечно бабьем в русской душе». А что
именно у Розанова вызвало такую убийственную ха­
рактеристику?
Б.П.: В начале Первой мировой войны Розанов вы­

пустил книгу «Война 1914 года и русское возрожде­
ние». И был в этой книге знаменитый фрагмент,
вызвавший интерес и комментарий не только у Бер­
дяева. Я помню статью Мережковского об этом,
и с той же цитацией. Розанов описывает, как на пе­
троградской улице он увидел кавалерийский полк
на марше:
Я все робко смотрел на эту нескончаемо идущую
вереницу тяжелых всадников, из которых каждый
был так огромен сравнительно со мною!.. Малей­
шая неправильность движения — и я раздавлен...
Чувство своей подавленности более и более входи­
ло в меня. Я чувствовал себя обвеянным чужою си­
лой,— до того огромною, что мое «я» как бы уно­
силось пушинкою в вихрь этой огромности и этого
множества... Когда я вдруг начал чувствовать, что
не только «боюсь», но — и обворожен ими,— за­
чарован странным очарованием, которое только
один раз — вот этот — испытал в жизни. Произо­
шло странное явление: преувеличенная мужествен­
ность того, что было пред мною,— как бы изменила
структуру моей организации и отбросила, опроки­
нула эту организацию — в женскую. Я почувство­
вал необыкновенную нежность, истому и сонливость
во всем существе... Сердце упало во мне — любо­
вью... Мне хотелось бы, чтобы они были еще огром­
нее, чтобы их было еще больше... Этот колосс фи­
зиологии, колосс жизни и должно быть источник
жизни — вызвал во мне чисто женственное ощуще­
ние безвольности, покорности и ненасытного же­
лания «побыть вблизи», видеть, не спускать глаз...
Определенно — это было начало влюбления «девуш­
ки»... <...> Сила — вот одна красота в мире... Сила —

56

МИСТИЧЕСКАЯ

б а б а

:

р о з а н о в

она покоряет, перед ней падают, ей, наконец,— мо­
лятся... Молятся вообще «слабые» — «мы», вот «я»
на тротуаре...— В силе лежит тайна мира...Огром­
ное сильное... Голова была ясна, а сердце билось...
как у женщин. Суть армии, что она всех нас превра­
щает в женщин, трепещущих, обнимающих воздух...

Ну что тут можно сказать, какие оценки вывести?
Гениальный текст, гениальный человек. Но тут-то
и зло русское зарыто, как утверждает Бердяев, при­
ведя эту цитату. Несомненно, Розанов угадал не­
что русское, но если это так, то страшно делается
за Россию, говорит Бердяев,— за бабу слабую, гото­
вую покориться, отдаться чуждой силе — и в себе
силы не имеющей. Это старая, многажды высказан­
ная мысль Бердяева: в России нет светоносной муж­
ской силы, мужественного Логоса, Россия не вы­
работала в себе мужа — и готова покориться чужой
силе, чужому насилию, от Петра до Маркса.
Вообще же обращаться к Розанову за наукой,
за поучением — совершенно бесполезно. Розанов
не учит — он радует. Доставляет эстетическое на­
слаждение. Бердяев был прав, когда говорил, что
никаких мыслей у Розанова нет, а только импрес­
сии и поток слов. Но были у Розанова если не мыс­
ли, то озарения. То, что он написал о христианстве,
никому другому в голову бы не пришло. Можно, ко­
нечно, вспомнить о Ницше, но там был другой слу­
чай. Мы уже говорили, что в стилизованном образе
Христа Ницше дал замаскированную самокритику.
Это, так сказать, момент экзистенциальный. А Роза­
нов поставил христианство в историко-культурную
перспективу. И вот какие его слова первостепенно
важны — сказанные сразу же после большевистской
революции, буквально на другой день:
Нет сомнения, что глубокий фундамент всего те­
перь происходящего заключается в том, что в евро­
пейском (всем,— и в том числе русском) человече-

57

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

ствс образовались колоссальные пустоты от былого
христианства; и в эти пустоты проваливается все:
троны, классы, сословия, труд, богатства. Все по­
трясены. Все гибнут, всё гибнет. Но все это прова­
ливается в пустоту души, которая лишилась древ­
него содержания.

Трудно дать таким словам торопливую или одно­
значную оценку — этим словам надо благоговейно
внимать.
Это что касается России (главным образом), но и
Европу Розанов здесь поминает. А в другом месте он
говорит, что культурный мир погибнет от жалости.
Европейская цивилизация погибнет от сострада­
тельности.
Как Греция —от софистов и Рим — от «паразитов»
(прихлебателей за столом оптиматов).
Механизм гибели европейской цивилизации бу­
дет заключаться в параличе против всякого зла, вся­
кого негодяйства, всякого злодеяния: и в конце вре­
мен злодеи разорвут мир. <...>
<...> собственно (погибнет) не от сострадательно­
сти, а от лжесострадательности. В каком-то изломе
этого <...> Цивилизации гибнут от извращения ос­
новных добродетелей, стержневых, «на роду напи­
санных», на которых «все тесто взошло»... В Гре­
ции это был ум, (*й>фиг, в Риме — volo, «господствую»,
и у христиан — любовь. «Гуманность» (общества
и литературы) и есть ледяная любовь...
Смотрите: ледяная сосулька играет на зимнем
солнце и кажется алмазом.
Вот от этих «алмазов» и погибнет все...

Эти слова Розанова мало кто сейчас помнит, а ведь
многое в современном мире описывают они пра­
вильно. Вот и думай, как судить о Розанове: мыс­
лей вроде бы и нет, а озарения и пророчества — са­
мые первостатейные.
58

МИСТИЧЕСКАЯ

б а б а

:

р о з а н о в

И.Т.: Такое впечатление, что он вэлфэр-стэйт

в этих словах описал. На таких примерах видно, что
Розанов—явление далеко не архаическое, не только
истории литературы принадлежит.
Борис Михайлович, давайте вспомним еще одну
розановскую тему, чрезвычайно актуально звуча­
щую в нынешнем мире,— особый извод его сексу­
альных штудий.
Б.П.: Вас понял. Это, конечно, «люди лунного све­
та» — герои самых, пожалуй, глубоких книг Роза­
нова: «В темных религиозных лучах» и «Темный
лик». Это шедевр розановской психоархеологии,
если можно так сказать. Изучая древние восточные
религии, он обнаружил существование определен­
ного типа людей, негативно самоопределяющихся
в отношении к полу. Там много у него всякой эк­
зотики, вроде жрецов Кибелы, но самое интерес­
ное, конечно, реставрация им типа первоначаль­
ных христиан. Вот это и есть у него люди лунного
света. Говоря нынешними словами, Розанов счи­
тал христиан сублимированными гомосексуалами.
Сразу же оговорка: это говорилось о типе первохри­
стиан, а не о современных Розанову прихожанах
церквей. Вообще никаких «практик» сексуальных
Розанов здесь не описывает: он, скорее, устанавли­
вает факт сублимации секса у людей такого типа.
Между прочим привлекает для этого сцены из тол­
стовского «Воскресения», где действует одна рево­
люционерка Марья Степановна Щетинина. И вооб­
ще он дает исключительно высокую оценку такого
типа людям. Собственно, в этом преодолении, суб­
лимации пола рождается личность, говорит Роза­
нов. Буквально:

начался там, где вдруг сказано зако­
ну природы: «стоп! н е пуска ю сюда!» Тот, кто его
не пустил,— и был первым «духом», не-«природою»,
не-«механикою». Итак, «лицо» в мире появилось

И ндивидуум

59

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

там, где впервые произошло «нарушение закона».
Нарушение его как ^г/кообразия и постоянства, как
нормы и «обыкновенного», как «естественного»
и «всеобще-ожидаемого». <...>
Без «лица» мир не имел бы сиянья,— шли бы
«облака» людей, народов, генераций... И, словом,
без «лица» нет духа и ген и я .

Вот генезис человека по Розанову — происхожде­
ние личности, индивидуального духа. Так что трак­
товать Розанова в качестве принципиального вра­
га христианства не очень-то и получается. У такого
сложного человека мыслей было много, причем са­
мых разных.
77. Г.: А как, по-вашему, Борис Михайлович, отнес­
ся бы Розанов к нынешнему гей-движению, гей-суб­
культуре?

Б. 77.: Интересный вопрос, я его ожидал. Думаю, что

негативно отнесся бы. Прежде всего, понятно, что
вопрос деторождения здесь снимается, а религия
Розанова вся построена на культе семьи, женщины,
младенцев. И потом вспомним, в чем он видел цен­
ность такого рода ориентации: это было у Розано­
ва некое подполье, тихая тайна, излучение духов­
ной любви. Все это плохо вяжется со всякого рода
«движениями», по определению массовыми и шум­
ными. Но будучи человеком мирным, Василий Ва­
сильевич уж преследовать таких людей не звал бы.
Ну и последнее, пожалуй. В чем вы видите
влияние Розанова на русскую литературу, на самих
писателей, на их темы. Можно говорить о таком
влиянии — или Розанов прошел стороной?

И .Т .:

Б. 77.: «Так: Лермонтовым по Кавказу / Прокрасть­
ся, не встревожив скал». Влияние Розанова было
колоссальным, но очень мало его чувствуют и заме-

бо

МИСТИЧЕСКАЯ

б а б а

:

р о з а н о в

чают. Одно слово только скажу, даже и не слово —
цифру: «12». Поэма Блока — розановского чертежа
и дизайна. Отсюда Христос, предводительствую­
щий разбойниками. Это поэтический апофеоз Ро­
занова.
Это максимально высокий Розанов. Но он был
такой человек, которому никак не шел пафос, и сам
себя он постоянно снижал. Розанова можно читать
совсем без таких серьезных установок, и не истины
у него искать, а всяких словечек, великим масте­
ром которых он был. Например, есть у него статья
о скульпторе Голубкиной, которая по социальному
положению была огородницей в городке Зарайске.
И Розанов говорит: если в Зарайске такие огород­
ницы, то каков же должен быть зарайский город­
ской голова! Или еще: почему в России все апте­
кари немцы? Потому что где надо капнуть, там
русский плеснет. Или: Лев Толстой — это русская
деревня, приобретшая размер и значение Рима.
А вот самое мое если не любимое, то навсегда за­
павшее: человек потому уже царь природы, что спо­
собен к скотоложству.
И. Т.: А мне вот такое выражение нравится: ка­

кой же ты профессор государственного права, если
его превосходительству под козырек сделать не мо­
жешь!
Б.П.: Это, скорее, юмор, но вот хочется привести
слова из одного из последних писем Розанова, ко­
гда он в 1919 году умирал в Сергиевом Посаде от го­
лода и холода — из письма Мережковскому:

Целую, обнимаю вместе с Россией несчастной
и горькой.
Творожка хочется, пирожка хочется!

Плебей на пути к культуре:
Максим Горький

if. 71: Ваше, Борис Михайлович, эссе тридцати­
летней давности мне по-прежнему кажется одним
из самых интересных чтений о Горьком. Представ­
ляет ли какой-либо интерес сегодня Горький-писатель?
Б.П.: Я с трудом представляю, что в сегодняшних

школах говорят о Горьком на уроках литературы,
и говорят ли вообще. Предполагаю все-таки, что
не могли уж совсем забросить и выбросить из всех
программ. А уж в вузовских программах определен­
но Горький наличествует. Но как о нем говорят —
вот любопытно? Неуж как о революционном роман­
тике или, того пуще, как об основателе метода со­
циалистического реализма? Ведь если держаться
таких дефиниций, так от Горького действительно
стоит отказаться — в таких параметрах представлен­
ный Горький это не Горький, а какая-то подставная
фигура, джокер, карточный болван. Но ведь Горь­
кий был чем-то помимо этих фальшивых характе­
ристик, это видная фигура, и русская литературная
история двадцатого века обойтись без него не может.
Значит, надо дать настоящего Горького. Но, повто­
ряю, я совершенно не представляю, как сейчас по­
дают Горького в литературных программах.
И.Т.: Хорошо, а как бы вы подали его, Борис Ми­

хайлович? Вы же в некотором роде специалист по
Горькому. Я помню вашу большую статью о нем под
названием «Горький, белое пятно». Ее публикация
62

ПЛЕБЕЙ

НА П У Т И

К КУЛЬТУРЕ:

МАКСИМ

ГОРЬКИЙ

в журнале «Октябрь» была одной из первых ласто­
чек эмигрантской литературы на страницах пере­
строечных журналов.
Б.П.: Да, действительно, у меня с Горьким был сво­

его рода исследовательский роман. В Советском
Союзе, еще не эмигрировав, но собираясь, я решил
разобраться с этим автором и написать нечто, что
можно с собой привезти в качестве некоей визитной
карточки. Так что еще к 1976 году относится первый
набросок этой работы, причем это был, так сказать,
двойной портрет: мое тогдашнее эссе называлось
«Западник Горький и славянофил Эренбург». По­
том стало ясно, что каждый из авторов требует от­
дельного портрета, что я и осуществил.
И. Т,: Касательно Эренбурга, ваша инициатива осо­

бенно мне помнится: я же ведь и издал эссе об Эренбурге под названием «Портрет еврея» в Париже,
в 1993 году.
Б. 77.: Это было лучшее издание, когда-либо случив­

шееся с любой из моих книг. Вы, Иван Никитич,
сделали из этого легкого эссейчика настоящую биб­
лиографическую жемчужину.
И, Г.: Но, Борис Михайлович, позвольте напо­

мнить, что идея оформления — а именно поместить
на обложке силуэт Эренбурга работы Круглико­
вой — принадлежит вам.
Б.П.: Разве что добавить к этой приятной истории

еще то, что книжечка стала бестселлером в эмигра­
ции. Помню, тогда появился в Нью-Йорке один
из братьев Вайнер, ставший на короткое время ре­
дактором газеты «Новое русское слово». Он был
мой поклонник (в начале девяностых у меня мно­
го было поклонников в России), и я ему предложил
напечатать в газете одну главу из того эссе — «Рассубз

БЕДЛАМ

КАК ВИ ФЛ ЕЕМ

ждение об иудейском племени». После этого кни­
гу расхватали за два дня. Даже какой-то ощутимый
гонорар у меня в руках оказался.
71: Приятные взаимные воспоминания, конеч­
но, но вернемся, однако, от Эренбурга к Горькому.
Борис Михайлович, каковы были ваши мотивы для
этой работы? Почему еще в СССР вы к ней присту­
пили?

И.

Я в те времена был еще преподавателем ЛГУ
на кафедре истории философии. И попалась мне
в руки книга «Философия франкфуртской шко­
лы» — сборник статей под редакцией известно­
го бизнесмена от философии Нарского. Мало что
можно было понять из этой книги, но меня порази­
ло сходство некоторых формулировок франкфурт­
цев с тем, что я знал из Максима Горького. В част­
ности формула Юргена Хабермаса: идеология — это
технология. Точно такие же слова — текстуально,
буквально — есть у Максима Горького. Потом, уже
на Западе, прочитав основной труд франкфуртцев—
«Диалектику Просвещения» Адорно и Хоркхаймера, я понял, как парадоксально совпадают Горький
и эти левые фрейдо-марксисты. С одним, правда
важнейшим, исключением: то, что у Адорно и Хоркхаймера есть знак полной несостоятельности совре­
менного общества, то для Горького — светлый иде­
ал. Фашизм и все эксцессы общества потребления
для авторов «Диалектики Просвещения» коренятся
в самом строе западной ментальности с ее установ­
кой на господство, на доминацию. Сначала Запад
таким манером покорил природу, а потом перенес
методы технологической доминации на общество—
это фашизм. Про коммунизм левые Адорно и Хоркхаймер не говорили, но тут их великолепно допол­
няет Горький, при том различии, что, как я уже ска­
зал, кризис и крах у франкфуртцев — идеальная цель
и конкретная программа для Горького.
Б .П .:

64

ПЛЕБЕЙ

НА П У Т И

К КУЛЬТУРЕ:

МАКСИМ

ГОРЬКИЙ

И вот в этом сопоставлении мне стало ясно, что
интересно и всячески значимо у Горького, чем он
сам интересен. Это человек на полную веру взяв­
ший эту позитивистскую установку господства над
природой как цели культуры. Культура для Горь­
кого— это и есть господство над природой, поко­
рение природы. Горький, таким образом, русский
запоздавший на полвека западник, самоучка, повто­
ряющий зады Запада, который сейчас сам не знает,
как ему избавиться от этой логики господства.
И, Г.: Кто вообще когда-либо говорил о Горьком как
о мыслителе? И почему вам захотелось эту тему уяс­
нить помимо того, что говорили вспомянутые вами
философы франкфуртской школы?
Б.П.: Тут начинать надо издалека. В семидесятых

годах начали выпускать академическое научное из­
дание сочинений Горького. Было объявлено, что из­
дание будет состоять из трех серий: первая — худо­
жественные произведения, вторая и третья — пуб­
лицистика и письма. Это уже давало повод для
ухмылок. Я помнил собрание сочинений Горького
начала пятидесятых, еще при Сталине: там и публи­
цистика была, и письма. В письмах по тому изданию
ничего крамольного не помню, но публицистика
была — абсолютно нецензурный материал для сов­
ка семидесятых: сплошь славословия не только Ста­
лину, но и Ягоде; ну если не самому Ягоде, Стали­
ным ликвидированному, то славным органам ОГПУ,
которые Горький считал передовым отрядом рос­
сийских, советских цивилизаторов. Это была апо­
логия сталинского террора, ни больше ни меньше.
Жуткие статьи о соловецком лагере, о коллективи­
зации. Внехудожественные тексты Горького, повто­
ряю, были абсолютно непроходимым материалом
для советского послесталинского канона. Не говоря
уже о том, что сразу после революции семнадцатого
года, причем не в октябре, а уже в феврале Горький

65

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

очень резко разошелся с большевиками, с Лениным
и очень сильно их критиковал. Эти статьи были им
собраны в книгу «Несвоевременные мысли» и, на­
турально, изъяты из обращения.
Кстати, сам этот факт временного расхождения
Горького с большевиками не замалчивался, Горь­
кий и сам об этом вспоминал как о своей ошибке.
Ну вот мне и захотелось, не дожидаясь полного
академического издания Горького — в выходе ко­
торого я уже тогда сомневался, да и сейчас не уве­
рен, что оно вышло,— хотя бы потому, что сейчас
это мало кому интересно, трудоемкий, но не акту­
альный проект...
7/. 71:

Могу дать справку: художественные произ­
ведения в двадцати пяти томах вышли уже дав­
но, а в 2015 году появился семнадцатый том писем
из задуманных двадцати четырех.

Б. 77.: Опять же о публицистике молчок. Да, так вот

и захотелось увидеть Горького как некую целост­
ность, не только как писателя, в общем, давно и хо­
рошо известного, а как духовный тип. Писатель,
в каком бы жанре ни писал, всегда пишет себя, все­
гда целостно проявляется.
Я не поленился и прочитал заново всего Горько­
го, со всеми его, так сказать, потрохами. Картина
получилась очень впечатляющая. Горький оказал­
ся самым нерассуждающим, самым непримиримым,
самым, можно сказать, грубым русским западником.
Мы привыкли к типу западника — высококультур­
ного дворянина, вроде Тургенева или Бориса Чи­
черина, а тут нате вам — волжский пекарь, бродяга
всея Руси — и западник чище любого Грановского.
И.Т.: Так уж чище?

£.77.: Поймали меня на слове! Не чище, а именно
грязнее, грубее, примитивнее. Вот интересный эпи­

66

ПЛЕБЕЙ

НА П У Т И

К КУЛЬТУРЕ:

МАКСИМ

ГОРЬКИЙ

зод. Еще до революции, в 1915 году, Горький напеча­
тал нашумевшую тогда статью «Две души»— понят­
но, о России и Европе. Вот давайте процитируем
что-нибудь оттуда:
Восток, как известно, является областью преоблада­
ния начал эмоциональных, чувственных, над начала­
ми интеллекта, разума; он предпочитает исследова­
нию—умозрение, научной истине — метафизический
догмат. Европеец — вождь и хозяин своей мысли; че­
ловек Востока — раб и слуга своей фантазии <...>
Демократия должна <...> научиться понимать, что
дано ей в плоть и кровь от Азии с ее слабой волей,
пассивным анархизмом, пессимизмом, стремлением
опьяняться, мечтать, и что в ней от Европы, насквозь
активной, неутомимой в работе, верующей только
в силу разума, исследования, науки.

Тут нужно обратить внимание на слово «демокра­
тия»— у Горького это подцензурный вариант со­
циализма, пролетарского социализма, марксиз­
ма. То есть он видит социалистический путь как
единственно возможную для России культурную
перспективу, как европейскую перспективу. Рос­
сия отстала от Запада— и догнать его может только
на путях социализма. Социализм тем и хорош для
Горького, что помогает — так ему казалось — вестер­
низации России. А без такой вестернизации жизни
в ней не будет, так и сожрет ее исконная азиатчина.
И. 71: Борис Михайлович, а нельзя ли сказать, что

под таким лозунгом подпишутся едва ли не все ны­
нешние российские либералы, уже давно, в отли­
чие от Горького, изжившие социалистические ил­
люзии?
Б.П.: Пожалуй, оно и так, но не нужно забывать

всего контекста этого противопоставления. Уже то­
гда, в 1915 году, когда появилась статья Горького

67

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

«Две души», в широкой полемике вокруг нее ука­
зывалось — причем авторами самыми тонкими, на­
пример Бердяевым, что Горький страшно сужа­
ет историко-культурную перспективу, сводя Запад
к рационализму, а Восток к мистике. Будто бы
на Западе не было богатой мистической традиции!
А из чего вышел весь западный протестантизм, как
не из немецкой мистики? Вообще отождествлять
культуру с рациональным сознанием и научными
методами значит страшно сужать вопрос не только
о Западе, но и о самой культуре. Недаром же Бер­
дяев сказал о Горьком (правда, раньше, по пово­
ду его статьи о мещанстве) — сказал о «некультур­
ной и грубой душе Горького». Она такой и осталась
и в пятнадцатом году, и много позже, навсегда.
И.Т.: Но как же все-таки различные мировоззрен­
ческие эскапады Горького связать с его художе­
ственным творчеством? Вот вы говорите о целост­
ном Горьком. Продемонстрируйте это на примере
его художества.
Б.П.: Горький с самого начала был принят за ко­

го-то другого. Его увидели в уже наметившейся ли­
нии некоего неоромантизма. Вспомним модных за­
падных авторов, когда начинал Горький. Это Кнут
Гамсун и Джек Лондон. Некоей дикости захоте­
лось перекультуренной Европе. И она тут же по­
явилась, и отнюдь не в Европе. Джек Лондон—Аме­
рика, чуть ли не индейцы, Горький — таинственная
Россия, да и норвежец Гамсун не такая уж Евро­
па-А, а какие-то фьорды. Тоже какой-то отдален­
ный народец, близкий к природе. Вот так и Горь­
кого увидели — как стихийного певца свободных
стихий, бунтаря, чуть ли не Стеньку Разина. И еще
вот что имело место: этого горьковского дикаря, бо­
сяка очень было удобно отождествить с угнетаемы­
ми социальными низами — раз босяк, раз портки
рваные, значит, наш, то есть униженный и оскорб­
68

ПЛЕБЕЙ

НА П У Т И

К КУЛЬТУРЕ:

МАКСИМ

ГОРЬКИЙ

ленный. Повторяю: секрет, состав, рецепт шумного
горьковского успеха — некий модернизм плюс тра­
диционное русское народопоклонничество (второе
относится собственно не к Горькому, а к его пер­
вым читателям и критикам). А тут Горький взял
да и объявил себя социалистом — совсем в масть.
Но постепенно начали в нем разбираться. Пер­
вым критиком, написавшим о «конце Горького»,
был Дмитрий Философов из компании Мережков­
ского-Гиппиус. Вот что он написал в той статье:
<...> Не быт сущность дарования Горького, а лич­
ность. <...> Пробуждение личности, ощущение себя
как чего-то первичного, особенного, неразложи­
мого, ничему в корне своем не подвластного, — вот
идейная основа «босячества». <...> Как художник, он
бессознательный анархист, но как гражданин земли
русской — он убежденный социал-демократ. <...>
Он даже не увидел трагической, непримиримой
антиномии, составляющей сущность его творческой
линии. Его босяк незаметно превратился в социали­
ста, как будто это превращение естественно и орга­
нично, как будто миросозерцание босяка соединимо
с миросозерцанием социалиста, как будто здесь нет
необходимой пропасти, вековечной загадки, кото­
рую человечество не разрешило и до сих пор.

Я. 71: Это, надо думать, в связи с «Матерью» было
сказано, где Горький изобразил передового проле­
тария.
2>. 77.: Да, конечно, и эту самую пресловутую «Мать»
все приличные литераторы посчитали неудачей,
провалом Горького. Вот именно что концом Горь­
кого. Нашелся, правда, один критик, сказавший:
а о каком конце Горького вы говорите, когда он еще
и не начинался?
Я. Г.: Это Юлий Айхенвальд.

69

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

Б. П.: Да, но не только Айхенвальд надоумил публи­

ку протереть глаза. Были и другие отзывы, с самого
начала подвергнувшие сомнению горьковский миф,
который пытались увидеть даже в тонах ницшеан­
ства. Федор Степун остроумно сказал о босяцком
ницшеанстве Горького. Из Ницше Горький усво­
ил только один афоризм: падающего толкни. О т­
сюда его декларативная ненависть к слабым и апо­
логия грубой силы. Любимая горьковская герои­
ня — Васса Железнова из второй редакции пьесы,
где она, успешно отравив мужа, наслаждается жиз­
нью в устроенных ею райских садах. Очень интерес­
на также пьеса «Старик» с ее идеей ненужности мо­
рали для жизни. Вот это и есть Ницше, но грубо взя­
тый, конечно, вне иронии, с которой всегда нужно
к нему относиться, как утверждал Томас Манн.
Но мы о босяках говорили. Босяки горьковские —
это не потенциальный революционный кадр, а, по
существу, погромщики, они исповедуют культ гру­
бой силы. Впрочем, в революции и всегда не по­
нять, где революция, а где погром.
Но был один автор, и очень авторитетный в то
время — конец девятнадцатого — начало двадцато­
го века, который увидел в Горьком — буржуа! Это
был теоретик позднего народничества Н. К. Михай­
ловский. И сказал он это, прочитав первую боль­
шую вещь Горького — роман «Фома Гордеев».
И. Г.: Ведь самым ярким персонажем этого романа

был отнюдь не пьяница и буян Фома, а умный, раз­
говорчивый, красноречивый купец Яков Маякин,
некий герой-идеолог, как сказали бы мы сейчас.
Б.П .: Здесь уместно привести слова Маякина о сво­

боде и о том, кому она заказана:
Всё! <... > Всё делай!.. Валяй кто во что горазд! А для
того — надо дать волю людям, свободу! Уж коли на­
стало такое время, что всякий шибздик полагает про
70

ПЛЕБЕЙ

НА П У Т И

К КУЛЬТУРЕ:

МАКСИМ

ГОРЬКИЙ

себя, будто он — всё может и сотворен для полного
распоряжения жизнью,— дать ему, стервецу, свобо­
ду! На, сукин сын, живи! <...> Тогда воспоследует
такая комедия: почуяв, что узда с него снята,— за­
рвется человек выше своих ушей и пером полетит —
и туда и сюда... Чудотворцем себя возомнит и на­
чнет он тогда дух свой испущать... <...>
— А духа этого самого строительного со-овсем
в нем малая толика! Попыжится он день-другой,
потопорщится во все стороны и — вскорости ослаб­
нет, бедненький! Сердцевина-то гнилая в нем!..
Ту-ут его, голубчика, и поймают настоящие, достой­
ные люди, те настоящие люди, которые могут... дей­
ствительными штатскими хозяевами жизни быть...

Интересно об этом высказался французский иссле­
дователь русской литературы знаменитый Мельхи­
ор де Вогюэ:
Да, но если я не ошибаюсь, это чисто якобинская
теория: хитрые лисицы только не излагают ее,
а применяют с успехом. Действительно, жаль Маякину умирать, он превосходно знает, как стряпают­
ся перевороты и как надо в удобный момент сни­
мать пенку с кипящего народного котла.

Писательство вообще занятие коварное, писатель
сплошь и рядом склонен забывать, что он писал
вчера или третьего дня. Так Горький явно забыл эти
слова умного Маякина, когда в 1917 году испугался
революции и особенно большевиков. Они ему по­
казались традиционными русскими анархистами
и нигилистами, разнуздывающими азиатскую сти­
хию в русском некультурном народе. Вот, пожалуй,
эти слова нужно привести из тогдашних горьков­
ских «Несвоевременных мыслей»:
Если я вижу, что моему народу свойственно тяготе­
ние к равенству в ничтожестве, тяготение, исходя­
71

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

щее из дрянненькой азиатской догадки: быть ничто­
жным— проще, легче, безответственней,—если я это
вижу, я должен сказать это.
Если я вижу, что политика советской власти «глу­
боко национальна» — как это иронически призна­
ют и враги большевиков,— а национализм больше­
вистской политики выражается именно в равнении
на бедность и ничтожество — я обязан с горечью
признать: враги — правы. Большевизм — националь­
ное несчастие, ибо он грозит уничтожить слабые за­
родыши русской культуры в хаосе возбужденных им
грубых инстинктов.

Но это именно осуществление схемы Якова Мал­
кина: пущай народ погуляет и выпустит из себя
дух — тогда-то его и возьмут в ежовые рукавицы
настоящие штатские хозяева жизни. Надо же так
ошибиться: за двадцать лет до революции предви­
дел все ее ходы, а как пришла революция — расте­
рялся.
И.Т.: Художники — народ эмоциональный, склон­

ный к сильным реакциям.
Б.П.: Это так, но тут вот что еще нужно заметить.

Грубое западничество Горького в том еще сказы­
валось, что он чрезвычайно высоко ценил культу­
р у— но понимаемую опять-таки в узком смысле ма­
териальных достижений. Материальную культуру.
Шкловский о нем тогда сказал: академик для него —
фарфоровая ваза, и за эту вазу он готов разбиться.
Действительно: вспомним организованную Горь­
ким КУБУЧ — комиссию по улучшению быта ученых,
она действительно многих спасла в голодные и хо­
лодные годы гражданской войны.
И. 71: Кстати, Борис Михайлович, по поводу фар­
форовых ваз. В советских школах читали воспо­
минания Горького о Ленине, и там была такая жи­
72

ПЛЕБЕЙ

НА П У Т И

К КУЛЬТУРЕ:

МАКСИМ

ГОРЬКИЙ

вописная деталь: созвали съезд трудовых коммун
северо-запада и поселили делегатов в Зимнем двор­
це. И хотя канализация во дворце была в порядке,
пишет Горький, делегаты пустили под урыльники
все попавшиеся им в руки фарфоровые вазы.
Б. 17.: Конечно, любителю фарфоровых ваз такое

было не в жилу (Горький, кстати, сам коллекцио­
нировал фарфор)...
И. Т.: А еще — эротические гравюры.
Б.П.: Да, об этом Зинаида Гиппиус пишет. Но это

детали. Главное же — Горький действительно
не видел перспективного хода большевистской ре­
волюции, а многие уже и тогда увидели. Напри­
мер, Замятин в «Мы». Впрочем, это вещь уже позд­
нейшая, двадцать четвертого года. А вот, напри­
мер, Илья Эренбург в «Хулио Хуренито» очень
точно сказал: мужицкие страсти — только дрова
для паровоза, идущего точно по большевистским
рельсам.
В общем, Горький в революции оказался педан­
том, а не анархическим дикарем или босяком. И тут
я бы вспомнил еще одного критика, еще до револю­
ции разобравшегося в Горьком и во всех его мисти­
фикациях. Это Корней Чуковский. Вот замечатель­
ные его слова:
Как хотите, а я не верю в его биографию. Сын ма­
стерового? Исходил всю Россию пешком? Не верю.
По-моему, Горький — сын консисторского чинов­
ника: он окончил харьковский университет и те­
перь состоит — ну, хотя бы кандидатом на судебные
должности.
И до сих пор живет при родителях и в восемь ча­
сов пьет чай с молоком и бутербродами, в час завтра­
кает, а в семь обедает. От спиртных напитков воз­
держивается: вредно.
73

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

И Чуковский продолжает свои разоблачения:
Комнатная философия. — Аккуратность. — Однооб­
разие.— Симметричность. Вот главная черта само­
го Горького как поэта. И читатель понимает, что
за аккуратностью его скрывается узость, фанатизм,
а за симметричностью — отсутствие свободы, лич­
ной инициативы, творческого начала. Горький узок,
как никто в русской литературе <...> Итак, вот свой­
ства Горького: симметричность, неуважение к лич­
ности, консерватизм, книжность, аккуратность, фа­
натизм, однообразие. Словом — как это ни странно,
как ни неожиданно — все свойства Ужа, а не Сокола!
«Идеолог пролетариата» — и вдруг Уж! Певец бося­
ка — пресмыкающееся! Откуда это? Где общие при­
чины этого странного явления?

Вот этот Уж и перепугался в революции, когда
уж больно высоко стали забирать ленинские со­
колы.
И. 71: Еще не сталинские.
Б.П.: Ну, сталинских-то соколов Горький от всей

души полюбил. Но это уже позднейшая история,
когда Горький вернулся, в общем-то, из эмиграции
и твердо стал, как тогда говорили, на платформу
советской власти.
И.Тл Все-таки вы склонны пребывание Горького

за границей до 1928 года считать эмиграцией?
Б.П.: Условной эмиграцией. В белоэмигрантской

прессе он не участвовал, но широко продолжал из­
даваться в России. Была налажена широкая торгов­
ля авторскими правами через подставное издатель­
ство Ладыжникова (или Ладыженского? не помню),
и на эти деньги он вполне комфортабельно жил
в Италии на шикарной вилле восемнадцатого века.
74

ПЛЕБЕЙ

НА П У Т И

К КУЛЬТУРЕ:

МАКСИМ

ГОРЬКИЙ

И, 71: Об этом периоде лучше всех написал Влади­
слав Ходасевич, чрезвычайно ценные мемуары —
не только о его итальянском сидении, но и о Горьком-человеке. Его психологический портрет
Горького помогает многое понять в горьковской
последующей эволюции:

В помощи деньгами и хлопотами он не отказывал
никогда. Но в его благотворительстве была особен­
ность: чем горше проситель жаловался, чем более
падал духом, тем Горький был к нему внутренне
равнодушнее,— и это не потому, что хотел от лю­
дей стойкости или сдержанности. Его требования
шли гораздо дальше: он не выносил уныния и тре­
бовал от человека надежды — во что бы то ни стало,
и в этом сказывался его своеобразный, упорный эго­
изм: в обмен на свое участие он требовал для себя
права мечтать о лучшем будущем того, кому он по­
могает. Если же проситель своим отчаянием заранее
пресекал такие мечты, Горький сердился и помогал
уже нехотя, не скрывая досады.
Упорный поклонник и создатель возвышающих
обманов, ко всякому разочарованию, ко всякой низ­
кой истине он относился как к проявлению метафи­
зически злого начала. Разрушенная мечта, словно
труп, вызывала в нем брезгливость и страх, он в ней
словно бы ощущал что-то нечистое. Этот страх, со­
провождаемый озлоблением, вызывали у него и все
люди, повинные в разрушении иллюзий, все колебатели душевного благодушия, основанного на мечте,
все нарушители праздничного, приподнятого на­
строения.
Осенью 1920 года в Петербург приехал Уэллс.
На обеде, устроенном в его честь, сам Горький и дру­
гие ораторы говорили о перспективах, которые мо­
лодая диктатура пролетариата открывает перед на­
укой и искусством. Внезапно А. В. Амфитеатров,
к которому Горький относился очень хорошо, встал
и сказал нечто противоположное предыдущим ре­
75

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

чам. С этого дня Горький его возненавидел — и во­
все не за то, что писатель выступил против совет­
ской власти, а за то, что он оказался разрушителем
празднества, trouble f6te.
В «На дне», в самом конце последнего акта, все
поют хором. Вдруг открывается дверь, и Барон, стоя
на пороге, кричит: «Эй... вы! Иди... идите сюда!
На пустыре... там... Актер... удавился!» В наступив­
шей тишине Сатин негромко ему отвечает: «Эх...
испортил песню... дур-рак!» На этом занавес пада­
ет. Неизвестно, кого бранит Сатин: Актера, кото­
рый некстати повесился, или Барона, принесшего
об этом известие. Всего вероятнее обоих, потому что
оба виноваты в п о р ч е п е с н и .
В этом — весь Горький. Он не стеснялся и в жизни
откровенно сердиться на людей, приносящих дур­
ные вести. Однажды я сказал ему:
— Вы, Алексей Максимович, вроде царя Салтана:
В гневе начал он чудесить
И гонца велел повесить.
Он ответил насупившись:
— Умный царь. Дурных вестников обязательно
надо казнить.
Может быть, этот наш разговор припомнил он
и тогда, когда, в ответ на «низкие истины» Куско­
вой, ответил ей яростным пожеланием как можно
скорей умереть.
Самому себе он не позволял быть вестником не­
удачи или несчастия. Если нельзя было смолчать,
он предпочитал ложь и был искренно уверен, что
поступает человеколюбиво.

Б. 77.: О патологической и в то же время какой-то
детской лживости Горького поговорим позднее, ко­
гда коснемся темы социалистического реализма.
А пока я снова хочу вернуться к критикам,
к тому же Чуковскому, написавшему в 1924 году за­
мечательную работу «Две души Максима Горького».

76

ПЛЕБЕЙ

НА П У Т И

К КУЛЬТУРЕ:

МАКСИМ

ГОРЬКИЙ

И. Г.: Это была, кажется, последняя работа Чуков­
ского в жанре литературной критики.
Б.П.: А это, как говорится, умри, Денис, лучше

не напишешь. Чуковский увидел в двадцать четвер­
том году многое из того, что уже сам Горький пере­
стал в себе видеть. Тут нужна обширная цитата:
Хозяйственная, деловитая Русь,— у нее еще не было
поэта, и знаменателен и исторически-огромен тот
факт, что вот поэт наконец появился, и там, где до­
селе была пустота, стали-таки сбегаться, скоплять­
ся какие-то крупицы поэзии. Это показательно, ибо
в каждую эпоху жизнеспособна лишь та идеология,
которая вовлекает в свой круг художество <...> эпо­
хи. Дело Востока проиграно: у Востока нет уже До­
стоевского, а только эпигоны Достоевского. Нет
Толстого, а только эпигоны Толстого. Не наслед­
ники, а последыши. Горький же — ничей не эпигон.
Он не потомок, а предок. Начинается элементарная
эпоха элементарных идей и людей, которым ника­
ких Достоевских не нужно, эпоха практики, инду­
стрии, техники, внешней цивилизации, всякой не­
метафизической житейщины, всякого накопления
чисто физических благ,— Горький есть ее пророк
и предтеча. <...> Горький пишет не для Вячесла­
ва Иванова, а для тех примитивных, широковыйных, по-молодому наивных людей, которые — дайте
срок — так и попрут отовсюду, с Волги, из Сибири,
с Кавказа ремонтировать, перестраивать Русь.

Замечательные слова, оптимистический прогноз,
и как же это не сбылось, не удалось. Не удалась
в России буржуазная культура,— а именно ее про­
роком был Горький,— ибо что это такое: всякая не­
метафизическая житейщина, практика, индустрия,
техника и внешняя цивилизация. Понятно, что это
не высший тип культуры, не Ренессанс и не ампир,
но ведь и такую прозаическую жизнь нельзя постро­
77

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

ить силком, насильно, в волевом активистском уси­
лии. Культурное строительство требует не насилия,
а проникновенного эроса. Вот думали: социализм
в России решит все нерешенные русские задачи и бу­
дет построен по Горькому, а оказалось— по Платоно­
ву. Это не идиллия Горького, а «Котлован».
И.Тл А главное, что и вторая попытка, уже чи­
сто под буржуазными лозунгами шедшая, так же
не удалась. Буржуи-миллиардеры появились, а бур­
жуазной культуры, внешней пристойной цивилиза­
ции нет как нет.
Б.П.: В России не удается революция сверху, каким

был сталинский социализм, какова была перестрой­
ка и дальнейший Ельцин. Мало изменить строй
хозяйственных отношений в ту или иную сторону,
ибо в России прежде всего требуется реформиро­
вать саму власть — власть сделать буржуазной, если
хотите, то есть цивилизованной, гарантирующей
права и свободы. Вот урок Горького, да что Горь­
кого — новейшей российской истории.
И. 71: Как, по-вашему, почему Горький вернул­
ся в Советский Союз? Чем жизнь в Сорренто ему
не показалась?
Б.П.: Тут возможны два варианта ответа. Первый

касается низких истин. У Солженицына в «Архи­
пелаге» есть рассуждение об этом, вскользь данное,
в сноске: матчасть поизносилась, гонорары не те по­
шли. Да и ведьма одна вокруг него крутилась, совет­
ская шпионка Будберг. Я не считаю, что такие сооб­
ражения нужно с ходу отвергать именно как низкие:
телесный низ, как известно из Бахтина, тоже име­
ет свои права. Но я бы еще два момента отметил.
Ну, останься Горький в эмиграции и даже вне угро­
зы голодной смерти — что бы с ним стало? Он бы
сошел на нет, его бы забыли, а он был человек, при­
7«

ПЛЕБЕЙ

НА П У Т И

К КУЛЬТУРЕ:

МАКСИМ

ГОРЬКИЙ

выкший к славе, к огням рампы, к овациям и ап­
лодисментам. Он в этом смысле был вроде Евту­
шенко. Представляете себе Евтушенко безвылазно
сидящим в Тулсе, Оклахома, без наездов в Москву
и прочие провинции, где его помнят? Ну и третий
момент, и, по-моему, самый главный. Советская
политика стала меняться как раз в том направле­
нии, которое мнилось Горькому единственно пра­
вильным. Был свернут НЭП. Пошло наступление
на всяческую азиатчину, как он любил говорить.
Жизнь советская пошла по Горькому— как же ему
было не подключиться в качестве чуть ли не главно­
го идеолога? Дадим опять же цитату, это из этапной
статьи 1928 года «О белоэмигрантской литературе»
(в двадцать восьмом он и вернулся).
Он начинает издалека: события показали, что
в революции русская интеллигенция потеряла ре­
волюционно-критическое отношение к действи­
тельности, перестала быть силой.
И сразу вся сила критического отношения к жизни,
вся сила беспощадной, истинной и активной револю­
ционности оказались в обладании большевиков <...>
Я был уверен, что «народ» сметет большевиков
со всей иной социалистической интеллигенцией,
а главное — вместе с организованными рабочими. То­
гда единственная сила, способная спасти страну <...>
и европеизировать Россию, погибла бы. Благодаря
нечеловеческой энергии Владимира Ленина и его то­
варищей этого не случилось.

И по возвращении Горького в СССР начался послед­
ний, позорнейший период его жизни. Художествен­
ное творчество он почти что забросил: ну разве пи­
сал бесконечный роман «Жизнь Клима Самгина»,
так и не конченный. Главные горьковские писа­
ния последних его советских лет — газетная публи­
цистика самого последнего разбора. Одно и то же,
одно и то же: культура это покорение природы,
79

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

большевики и их передовой отряд О Г П У — подлин­
ные европеизаторы России, а сопротивляющиеся
этой европеизации элементы должны быть уничто­
жены. Тут можно привести десятки, даже сотни ци­
тат. Все, конечно, не нужны, тем более что они без
конца повторяются, но кое-что можно и должно:
такого Горького, думается, в России забыли. Ну вот,
как сейчас говорят, навскидку:
Все, что именуется культурой, возникло из инстинк­
та самозащиты и создано трудом человека в процес­
се его борьбы против мачехи-природы; культура —
это результат стремления человека создать силами
своей воли, своего разума — «вторую» природу.

И вот важнейшее уточнение:
Если мне скажут: «культура — это насилие», <...>
я не буду возражать им, но внесу поправку: культу­
ра тогда насилие, когда она направлена личностью
против самой себя, против ее анархизма...

Вот главный пункт, и Горький его не забывает по­
вторять и повторять: главный объект культурного
насилия — даже не природа, а сам человек:
...речь идет о борьбе социалистически организован­
ной воли не только против упорства железа, стали,
но главным образом о сопротивлении живой мате­
рии, не всегда удачно организованной в форму че­
ловека...

Еще и еще:
В Союзе Советов происходит борьба разумно орга­
низованной воли трудовых масс против стихийных
сил природы и против той «стихийности» в челове­
ке, которая по существу своему есть не что иное, как
инстинктивный анархизм личности...
8

о

ПЛЕБЕЙ

НА П У Т И

К КУЛЬТУРЕ:

МАКСИМ

ГОРЬКИЙ

...индивидуализм как основа развития культуры вы­
дохся, отжил свой век. Употребляется ли ради раз­
вития сознания человека насилие над ним? Я гово­
рю—да!

Особенно нажимал Горький на необходимость то­
тального насилия над крестьянской массой, этой
его пресловутой азиатчины:
[Пролетариат] начал освобождать 25 миллионов
крестьян от «власти земли»...
Если крестьянство в массе еще не способно понять
действительность и унизительность своего положе­
ния — рабочий класс обязан внушить ему это созна­
ние даже и путем принуждения.

Я брал однажды интервью у Михаила Агурского.
Меня особенно заинтересовало то обстоятельство,
что он, уже живя в Израиле, очень серьезно стал за­
ниматься Горьким — придя точно к таким же выво­
дам, что я. Я сейчас не помню, была ли тогда уже
напечатана в «Континенте» эта моя горьковская
статья — большая, три листа, вот эта самая «Горь­
кий, белое пятно». И вот в процессе нашей бесе­
ды выяснилось, что мы думаем об этом предмете
сходно, в сущности одинаково. Да это и не такое
уж большое открытие — достаточно внимательно
и без предвзятости прочитать горьковские тексты,
желательно — все. Но у Агурского в его горьков­
ских штудиях был один особый момент: он считал,
что это Горький, приехав в СССР в 1928 году, под­
толкнул Сталина к политике ускоренной и сплош­
ной коллективизации, каковая и началась ровно
на следующий, 1929 год, год великого перелома. Это
не исключено, совсем не исключено.
Но все это, в сущности, цветочки. А были у Горь­
кого и ягодки. Провозглашая техническое пере­
устройство природы как задачу идеологии, то есть
81

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

отождествляя идеологию и технологию (точно
в тех же словах, что франкфуртец Юрген Хабер­
мас сорок лет спустя), Горький очень обстоятельно
и без всякого, так сказать, стеснения изложил, ка­
ким будет одно из направлений этой технологиче­
ской экспансии. Мы уже говорили, что для Горь­
кого насилие над природой включает насилие над
природой человека, над его стихийным анархиз­
мом. Но это находит у него и дальнейшую экспли­
кацию: речь заходит уже не о социальной перековке
человека, как тогда говорили, а именно о трансфор­
мации его биологической природы. Тут Горьким
произносятся самые кошмарные слова, заставляю­
щие вспомнить уже даже и не об «Острове докто­
ра Моро» Уэллса, а, прямо скажем, о докторе Менгеле — нацистском экспериментаторе над узниками
Освенцима.
Я ничуть не преувеличиваю — вот вам соответ­
ствующие цитаты:
Я думаю, что ск о р о настанет время, когда наука
властно спросит так называемых нормальных лю­
дей: вы хотите, чтоб все болезни, уродства, несо­
вершенства, преждевременная дряхлость и смерть
человеческого организма были подробно и точно
изучены? Такое изучение не может быть достигну­
то экспериментами над собаками, кроликами, мор­
скими свинками. Необходим эксперимент над са­
мим человеком, необходимо на нем самом изучать
технику его организма <...>. Для этого потребуют­
ся сотни человеческих единиц, это будет действи­
тельной службой человечеству, и это, конечно, будет
значительнее, полезнее, чем истребление десятков
миллионов здоровых людей ради удобства жизни
ничтожного, психически и морально вы родивш егося
класса хищников и паразитов.

Это, так сказать, преамбула. А вот и формула во всей
ее фашистской красе:
852

ПЛЕБЕЙ

НА П У Т И

К КУЛЬТУРЕ:

МАКСИМ

ГОРЬКИЙ

Мне кажется, что уже и теперь пора бы начать выра­
ботку биосоциальной гигиены, которая, может быть,
и станет основанием новой морали.

А объект для такой гигиены всегда найдется — это
классовый враг:
Классовая ненависть должна воспитываться имен­
но на органическом отвращении к врагу как суще­
ству низшего типа. <...>
Я совершенно убежден, что враг действительно
существо низшего типа, что это — дегенерат, выро­
жденец физически и «морально».

Это фашизм, чистопородный фашизм. Подставьте
вместо классового врага еврея — и под этими сло­
вами подпишется Гиммлер. Такие примеры дей­
ствительно убеждают, что немецкий нацизм и ком­
мунизм были зеркальным отражением друг друга.
И вот поэтому я был так заинтригован, когда в се­
мидесятых годах узнал и проекте издания полного
Горького, со всеми его текстами. Это было уже невоз­
можно в послесталинское время. Горький говорил
слишком много, он выбалтывал тайны коммунизма.
Да и не тайны — а как человек, все-таки художествен­
но одаренный, понимал своеобразную эстетику этой
идеологии, целостность этого мировоззрения и дей­
ствия. Он не был политик: настоящий политик ни­
когда не ставит точку над i, всегда оставит лазейку
для отступления, для тактического маневра. А Горь­
кий выбалтывал стратегические планы.
И.Т.: Значит ли это, что как раз по этой причине

решили от Горького избавиться? Ведь предположе­
ния о намеренной расправе над Горьким со време­
нем не утихают.
Б.П.: Понимаете, Иван Никитич, в этих горьков­
ских текстах середины тридцатых годов не было
чего-то уж совсем особенного и необычного. Важ­

83

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

но было разве лишь то, что они были подписаны
громким именем человека, имевшего международ­
ную известность. Большевики в то время и сами
не особенно маскировались и не скрывали своих
деструктивных намерений — уж очень они были
уверены в себе, действительно думали, что исто­
рия работает на них. Если его действительно убра­
ли, то не оттого, что он что-то лишнее разбалтывал.
Никаких тайн мадридского двора в его публици­
стике, а самая кондовая коммунистическая идеоло­
гия. Но мадридский двор с его тайнами исключать,
конечно, нельзя. Вполне возможно, что Горький
имел какие-то самостоятельные контакты с кемлибо из властной верхушки. Очень подозрителен
в этом смысле Ягода, с которым Горький как-то
уж очень демонстративно якшался.
И. Т.: Вплоть до того что, так сказать, породнился
с ним: предоставил свою невестку ему в любовницы.

£.77.: Но тут мы можем уйти в такой густопсовый
психоанализ, что и про советскую власть вместе
с Горьким забудем.
И.Т.: Вернемся к главной, в сущности, теме: о пи­
сательстве Горького, о Горьком-художнике. Вот вы
говорили, что видите целостность Горького, нераз­
рывность его идеологии и его художества. Хоте­
лось бы поговорить об этом подробнее. И, хочу вам
напомнить, что где-то здесь хорошо бы коснуться
вопроса о пресловутом социалистическом реализ­
ме. Был он или не был? Был ли мальчик?
Б.П.: Был, только не там, где его стараются видеть.

Обычно называют «Мать» как представительный об­
разец. Даже Синявский-Терц, написавший классиче­
скую статью о соцреализме, выдвигал «Мать» в каче­
стве образца. Получалось, что за соцреализм выдают
сочинение дидактического жанра, пропагандистскую
84

ПЛЕБЕЙ

НА П У Т И

К КУЛЬТУРЕ:

МАКСИМ

ГОРЬКИЙ

проповедь. Это неверно. В соцреализме главное —
установка на миф. И такое у Горького действительно
было. Можно даже сказать, что тут была самая основа
всего его творчества и мировоззрения. И в этом смыс­
ле главное его соцреалистическое сочинение — пьеса
«На дне» с ее персонажем старцем Лукой, которого
умные критики, включая Мережковского, посчита­
ли высшим достижением горьковского художества.
Лука — враль, но врет он во утешение страждуще­
му человечеству. Актеру говорит, что где-то есть та­
кая больница, что алкоголиков лечит, умирающей
Анне тоже что-то такое радостное вкручивает. А Ак­
тер очень кстати цитирует Беранже стишки:
Господа, если к правде святой
Мир дорогу найти не сумеет,
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой.

Вот завет соцреализма. Он выдает ложь за правду.
В каком-то перверсном, извращенном смысле это
вообще формула искусства. Но это так, да не так.
Пикассо сказал: искусство — ложь, которая правди­
вей правды. А в соцреалистической лжи нет ника­
кой внутренней правды. Это неразличение сущего
и должного. Должное выдается за сущее, и все это
относится в какую-то сказочную перспективу. Мно­
го лет спустя Альбер Камю сказал: социалистиче­
ский реализм — это маршрут на дороге, которую по­
строят в следующую пятилетку.
У Горького десятки, сотни высказываний, в кото­
рых он вполне сознательно и с эмфазой говорит о
предпочтительности выдумки правде. И это у него
через всю жизнь. Вот ранний пример — письмо Че­
хову от января 1900 года. Послушаем его окающий
говорок:
Право же — настало время нужды в героическом: все
хотят возбуждающего, яркого, такого, знаете, чтобы

85

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

не было похоже на жизнь, а было выше ее, лучше,
красивее. Обязательно нужно, чтобы теперешняя
литература немножко начала прикрашивать жизнь,
и, как только она это начнет,— жизнь прикрасится,
т. е. люди заживут быстрее, ярче.

Это слова эстетически безграмотного человека, ко­
торый не понимает, что такое эстетическая идеа­
лизация. Жизнь не станет лучше оттого, что лите­
ратура будет ее прикрашивать: жизнь в литературе
и так прикрашена, возведена в перл создания, как
говорил Гоголь. Литература лучше жизни, потому
что она эстетически построена, выведена из про­
стой фактичности бытования.
Но Горький как писатель не обладал крупным ху­
дожественным даром, ему не было дано эстетически
преображать жизнь. Он по природе своего литера­
турного типа был бытовик, грубый реалист, натура­
лист, как сказали бы в советской школе. Ему редко
удавались вещи эстетически выразительные, хотя
и случались у него. Без этого вообще не стоило бы
считать его писателем.
И, 71: Какие вещи Горького вы считаете художе­

ственно состоявшимися?
Б.П.: Одну я уже назвал — «На дне». Бесспорная
удача — повесть «Детство». Есть несколько удач­
ных рассказов в цикле «По Руси», особенно «Яр­
марка в Голтве». Из ранних вещей знатоки выде­
ляют не «Челкаша» и не какую-нибудь «Старуху
Изергиль» (шедевр олеографического безвкусия),
а рассказ «На плотах». Его даже Набоков отметил,
слышать о Горьком не желавший. Чехову, кстати,
эта вещь тоже понравилась. Мне лично из ранне­
го Горького, признаюсь с некоторой опаской, нра­
вится «Мальва». Что-то там действительно уда­
лось, какая-то новая нота зазвучала. Впрочем, это,
может быть, моя персональная идиосинкразия:
86

ПЛЕБЕЙ

НА П У Т И

К КУЛЬТУРЕ:

МАКСИМ

ГОРЬКИЙ

мне нравится все, где идет речь о море, — и в прозе,
и в кино.
И. т.\ «Море смеялось».
Б.П.: Я знаю, что эта фраза принадлежит к об­

разцам горьковского безвкусия. Но, пардон, в ис­
кусстве совсем необязателен так называемый вкус.
В нем могут работать простые и грубые приемы.
Если же опять о море, то какая, например, пре­
лестная вещь «Белеет парус одинокий» Катаева,
много лучше его поздних хваленых «Кубиков» и
«Святых колодцев». И в «Мальве» присутствовал
тот самый модернизм, о котором я говорил в нача­
ле. Даже декадентство, если хотите. Зинаида Гип­
пиус написала: у горьковской Мальвы, как у всякой
декадентской героини, зеленые глаза. Это сказано
с издевкой, а все равно работает.
Виктор Шкловский, чувствовавший к Горькому
влеченье — род недуга, говорил, что он сначала пи­
сать не умел, а когда научился, то не тому. Понятно,
о чем речь. Шкловский считал, что в Горьком силь­
но песенное, романтическое начало, что он мог бы
сделаться чем-то вроде русского Дюма, а обучили его
реализму. Но писать он со временем действительно
стал неплохо, квалифицированно. «Дело Артамо­
новых», например,— вполне удавшаяся вещь. И за­
мечательный там образ первого Артамонова Ильи.
Формалисты — как Шкловский, так и примкнув­
ший к нему Тынянов — выделяли у Горького одну
книгу — «Заметки из дневника. Воспоминания»
двадцать первого или двадцать второго года. Им
нравилась формальная новизна этой вещи: она
была построена документально, внехудожествен­
но, так сказать. Так и надо сейчас писать, уверя­
ли формалисты, сюжет, выдумка, интрига и систе­
ма литературных героев — вчерашний день. Книга
эта действительно любопытна. Это чуть ли уже
не Леф — установка на факт.
»7

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

Писатель в Горьком все-таки был и временами
сказывался. Он видел, что русские — художественно
благодарный материал даже и вне всякого их прикрашивания. Но это опять-таки не чисто эстети­
ческая позиция: в искусстве первостепенно важен
ведь не материал, а стиль, метод художественной
обработки материала.
Правда, одна вещь у него на чисто русском мате­
риале— и на каком! — чрезвычайно удалась: это вос­
поминания о Льве Толстом. Томас Манн считал, что
это вообще лучшее из того, что написал Горький.
В общем, так скажу. Из Горького мог бы полу­
читься, да уже и получился, вполне доброкаче­
ственный писатель натуралистической школы, но
жизнь его соблазнила, сбила с пахвей, как говорит­
ся в романе Эртеля «Гарденины». Появилась воз­
можность сыграть любимую роль на предельно ши­
рокой и гулко резонирующей общественной арене.
Ну и пошел тот же самый социалистический реа­
лизм-установка на спасающую ложь.
И тут даже не без философии было. Доклад Горь­
кого на Первом съезде советских писателей — очень
интересный документ, совершенно сознательно вво­
дящий в литературу стилистику и тематические за­
дания мифа, мифотворчества. Вот что он говорил:
Миф — это вымысел. Вымыслить — значит извлечь
из суммы реально данного основной его смысл
и воплотить в образ,— так мы получили реализм.
Но если к смыслу извлечений из реально данного
добавить — домыслить, по логике гипотезы,— же­
лаемое, возможное и этим еще дополнить образ,—
получим тот романтизм, который лежит в основе
мифа и высоко полезен тем, что способствует возбу­
ждению революционного отношения к действитель­
ности,—отношения, практически изменяющего мир.

Надо ведь сказать, что сам Горький никаких образ­
цов социалистического реализма в своем творче­
88

ПЛЕБЕЙ

НА П У Т И

К КУЛЬТУРЕ:

МАКСИМ

ГОРЬКИЙ

стве не дал, если не считать нудную «Мать», да это
и не настоящий соцреализм, как мы уже говорили,
а дидактическая проповедь. Соцреализм по Горь­
кому, вот как он говорил на съезде писателей, дол­
жен создавать фантастически перестроенный мир.
А он был и оставался реалистом просто, матери­
ал у него был из самой что ни на есть обыденной
жизни. Если не считать, конечно, этих его олеогра­
фий про Данко и цыганку Ладу, или как там она
называлась. Так что Шкловский не прав: из песен­
ного начала у Горького ничего путного не вышло,
а вышел искусственно сконструированный гомун­
кул соцреализма. И этим методом ничего хоро­
шего не было написано. Одни кавалеры золотой
звезды.
Г.: А я где-то у вас читал, Борис Михайлович, что
платоновский «Чевенгур» — вот настоящий соцреа­
лизм.
И.

Во всяком случае, не такой, какого жаждал
Горький. Это сказка, но страшная сказка, а горьков­
ские сказки должны быть воодушевляющими.
Я бы другого автора вспомнил, написавшего ряд
соцреалистических шедевров. Это Николай Забо­
лоцкий в его зверином цикле: «Торжество земледе­
лия», «Безумный волк», «Деревья». Вот как надо:
Б .П .:

Горит как смерч высокая наука,
Волк ест пирог и пишет интеграл.
Волк гвозди бьет, и мир дрожит от стука,
И уж окончен техники квартал.

Синявский-Терц это и советовал: соцреализм воз­
можен как монументальный сказочный плакат. Но
в таком жанре не может быть никакого реализма.
Г.: И как мы подведем итог? Что главное надо
знать о Горьком?

И.

89

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

Б.П.: Писательство Горького не лишено досто­

инств, у него есть интересные вещи, но он не пер­
вого ряда писатель. Горький очень интересен как
духовный тип русского плебея, выходящего к куль­
туре. Вестернизация российской глубинки. И эта
вестернизация приобрела грубейшую форму машинопоклонства, и машина пошла по головам людей.
И Горькому это нравилось. В общем, Горький был
не столько писателем, сколько эпохой. Я не знаю,
хорошо это для писателя или плохо. Но эпоху свою
он, точно, выразил — не в художественном, а в идео­
логическом плане.

Тяжелый рок: Блок

И.Т.: Борис Михайлович, не могу не начать с од­

ного малоприятного, но бесспорного факта: Блок
перестал у публики входить в число любимых поэ­
тов. Я понимаю, что стихов сейчас вообще читают
гораздо меньше, чем, скажем, двадцать лет назад,
тем более — сорок-пятьдесят лет назад, но ведь сей­
час Блока не любят даже сами поэты. И с некото­
рых пор это стали как-то программно демонстри­
ровать. Вот у Льва Лосева, например:
...эту водочку, эти грибочки,
этих девочек, эти грешки
и под утро заместо примочки
водянистые Блока стишки.

В герое этого стихотворения легко угадывали Иоси­
фа Бродского. И он как будто ведь не возражал?
Б.П.: Сомнительное это дело, Иван Никитич: не­
любовь к грибочкам и водочке — это ж из Набоко­
ва, в описании несостоявшихся посиделок с Буни­
ным. И потом — как кончается стихотворение?
И, Г.: Как кончается?

Но гибчайшею русскою речью
что-то главное он огибал
и глядел словно прямо в заречье,
где архангел с трубой погибал.

91

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

Ну, вот видите: гипотетический Бродский
в этих словах Лосева указывает на основное в твор­
честве и судьбе Блока, и тут уже никакого осужде­
ния или умаления. Архангел, труба — это Блока
темы и слова, а не Бродского.
Б .П .:

И .Т .: Тем не менее мой вопрос остается в силе:
я не сомневаюсь, Борис Михайлович, что вы этот
факт — нынешней нелюбви к Блоку — отрицать
не станете.

Блок — гениальный поэт, он в первой пятер­
ке русских литературных гениев (Пушкин, Гоголь,
Толстой, Достоевский, Блок), и доказывать комулибо его гениальность ниже достоинства Блока, как
и любящих его читателей. Но, действительно, ука­
занный факт нельзя отрицать.
В чем дело? Иногда соблазняет самый легкий от­
вет, так сказать, лежащий на поверхности: в пост­
советскую эпоху культурные люди Блоку не могут
простить поэмы «Двенадцать» и вообще всей его пе­
чально известной игры с большевиками в Октябрь­
ской революции. Да и ладно бы «Двенадцать»: всетаки стихи, вещь по природе, так сказать, безответ­
ственная, да и не очень ясно, в конце концов, так ли
уж Блок на стороне пресловутых красногвардейцев.
Я решусь сказать, что никому не приходило в голо­
ву одно простое соображение: а может быть, Блок
не за красногвардейцев, а против Христа? Совре­
меннику и корреспонденту Василия Розанова, под­
час цитировавшему его тексты без кавычек, вполне
могли быть свойственны такого рода мысли.
Б .П .:

И .Т .: Я знаю, Борис Михайлович, что вы любите
одну формулу Розанова, не раз всплывавшую в на­
ших беседах: Россия провалилась в яму, вырытую
христианством. А о Христе сам Блок однажды ска­
зал: мне самому иногда ненавистен этот женствен­
ный призрак.

92

ТЯЖЕЛЫЙ

р о к

: БЛОК

Б.П.: Мы, надеюсь, к этому вопросу еще вернемся,

но пока вот что нужно вспомнить: помимо «Две­
надцати» Блок в те же зимние дни восемнадцато­
го года написал статью «Интеллигенция и рево­
люция», текст уже совершенно недвусмысленный.
Революция — большевистская, радикальная — вся­
чески оправдывалась, а интеллигенция гневно осу­
ждалась: десятилетиями она говорила о любви
к народу, а когда народ заявил о себе,— испугалась
и принялась плакать и гневаться. Вот эта статья,
отнюдь не «Двенадцать» в первую очередь, развела
Блока с интеллигенцией, на него ополчились все,—
повторяю и подчеркиваю — все. Кроме самих боль­
шевиков, конечно.
Критики Блока говорили, что большевики не ре­
волюционеры, а узурпаторы революции, что народ
не с ними. И вот этого Блок понять не мог и сам не­
годовал на интеллигенцию именно за это. Револю­
ция в понимании Блока — всегда стихия, которой
не навязать никакую умеренно-гуманитарную про­
грамму. И тут было не случайное настроение, а ко­
рень всех убеждений Блока, лучше сказать, его ин­
туиций, его поэтического прозрения.
И.Т.: Те давние статьи сейчас читают немногие,
а не любят именно Блока-поэта. Почему? Вот Ло­
сев тот же?
Б.П.: Как раз на эту тему есть специальное иссле­

дование, принадлежащее перу А. Ю. Арьева (журнал
«Звезда», 2012, №12). Автор доказывает, что о не­
любви говорить нельзя, что у Лосева с Блоком идет
сложная интертекстуальная перекличка. При этом
нужно непременно учитывать, что поэтика само­
го Лосева строится в значительной степени на па­
родировании известного классического материала.
В этом отношении он, в сущности, постмодернист
(это уже я говорю, а не Арьев). Арьев же вот что вы­
деляет: современному поэту не по душе образ поэта
93

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

у Блока, слишком завышенным кажется, поднятым
на котурны: это рыцарь, князь и все такое. Дадим
текстуально:
Не исключено, что в Блоке мы не любим некоторые
собственные черты, такие, например, как самолю­
бование. С «самолюбованием» Блока — бЪльшой во­
прос, речь должна тут идти о чаемом им вагнерианского типа «человеке-артисте». Однако не этот
«гость из будущего» отталкивал. Смущал персонаж
с наигранной Ахматовой «пластинки» — выведен­
ный на сцену в их благодарном присутствии опас­
ный призрак лицедея, кумира сцены, «трагическо­
го тенора эпохи».
И. Т.: Но ведь Блок сам же неоднократно снижает
свой образ в стихах: «Я сам, позорный и продаж­
ный, / С кругами синими у глаз...». Герой стихов
Блока не отходит от трактирной стойки и только
и знает, что летает на санях с какими-то подозри­
тельными красавицами.
Б.П.: Проще говоря, с проститутками. Одна «Не­

знакомка» чего стоит с ее вознесением ресторанной
профессионалки чуть ли не до Прекрасной Дамы.
И. 71: Вообще-то, у Блока было наоборот: он Пре­

красную Даму низвел до проститутки.
Б.П.: Тут вы, Иван Никитич, вперед забегаете, ко­

зырями ходите. Но коли уж речь об этом зашла, так
и обозначим эту тему. Считается, что главный и ос­
новной, если не единственный, образ поэзии Блока
существует в трех ипостасях, проходит три стадии
воплощения: сначала это некая Прекрасная Дама,
которую знатоки философии Владимира Соловь­
ева хотят представить вариантом Софии — Пре­
мудрости Божией, но которая, по моему скромно­
му мнению, выражает некое эротическое томление
94

т я ж е л ы й

р о к

:

б л о к

юноши Блока. Впрочем, эротическое томление —
это не то что секс. Это, если идти от Платона, по­
рывание человека вообще ввысь, за пределы эм­
пирического мира. Но на следующем своем этапе
Блок как раз этот эрос, так сказать, переводит в секс,
Прекрасная Дама приобретает черты проститутки
(знаменитая «Незнакомка»). И наконец, на треть­
ем этапе Блок преобразует этот образ — в Россию,
реалистически его преломляет и в то же время сно­
ва сублимирует. Россия — жена. «О Русь моя! Жена
моя! До боли/Нам ясен скорбный путь...».
Вот так считалось, и это был уже как бы канон.
Андрей Белый, выступая на вечере памяти Блока
вскоре после его смерти, этими словами и описывал
путь Блока. Но, вы знаете, я нашел в одном из пи­
сем Блока А. Белому 1911 года собственную его фор­
мулировку этой триады, вот эту:
таков мой пут ь <...> теперь, когда он пройден,
я твердо уверен, что это должное и что все сти­
хи вместе — « т р и л оги я вочеловечения» (от мгнове­
ния слишком яркого света — через необходимый
болотистый лес — к отчаянью, проклятиям, «воз­
мездию» и ...— к рождению человека «обществен­
ного», художника, мужественно глядящего в лицо
миру, получившего право изучать формы, сдержан­
но испытывать годный и негодный матерьял, вгля­
дываться в контуры «добра и зла» — ценою утраты
части души). Отныне я не посмею возгордиться, как
некогда, когда, неопытным юношей, задумал трево­
жить темные силы — и уронил их на себя.

Как раз в конце пути Блок снова потревожил тем­
ные силы и уронил их на себя.
Но вернемся к теме нелюбви к Блоку нынешних,
к статье Арьева. Он напирает на то, что ныне­
шним поэтам, петербургским особенно, органиче­
ски близка поэтика акмеизма, а не предшествовав­
шего символизма. Современный поэт, так сказать,
95

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

не поет, а иронически комментирует происходя­
щее, вообще все, чего касается. Критик указывает,
что первый же раздел первой книги Лосева называ­
ется «Памяти водки». А водка и есть музыка в этом
контексте. Из современной поэзии ушла песня, ме­
лодия, именно у акмеистов это началось.
Любимейшее мое стихотворение Блока «Пляски
осенние» я боюсь перечитывать, даже вспоминать
(знаю наизусть): от этих стихов хочется напить­
ся пьяным. Вообще «закружиться», это хлыстов­
ская пляска.
И.Т.: Прочтете сейчас нашим слушателям «Пляс­

ки осенние»?
Б.П.: Упаси Бог! Но вот еще немаловажное обстоя­

тельство, на которое указывает Арьев: стихи того же
Лосева почти всегда носят заголовок, всегда у них
есть какой-то вполне узнаваемый объект, а Бло­
ку в принципе это не нужно. Он не пишет «опу­
сы», а ведет сплошную непрерывающуюся мело­
дию, у него неправомерно выделять отдельные сти­
хотворения. Это давно уже было сказано о Блоке,
да и о символистах вообще: их нужно брать целиком,
не выделять лучшее или худшее. А что у них у всех
недоставало так называемого вкуса, так это дело де­
сятое. Бродский сказал: вкус — это для портных.
Блок писал не о себе, а о России. Точнее — это
у него одно и то же. В разговоре о нем нужно из­
бегать индивидуализирующей психологизации.
Гений — это совпадение личной и исторической
судьбы. Или как я часто говорю, привык к этой
формуле: у гения персональная идиосинкразия вы­
ражает национальную проблему. Гений и есть такое
совпадение, тождество.
И. Т.: Борис Михайлович, а не сами ли вы на такой

путь ступили первым и других на него заманили?
Вот на этот, как вы сейчас сказали, индивидуали9б

т я ж е л ы й

р о к

:

б л о к

зирующий психологизм, психоанализ, проще го­
воря. Так вы и о Платонове писали, и о Достоев­
ском. А о Блоке ваша статья называлась «Жена»,
и последние в ней слова были: «Блока пора разве­
сти с Россией. Он ей не муж».
Б.П.: Ну, эта формула тоже была сверхличная, по­

мимо психологии шла к символике Блоковых пу­
тей. Это же было в пандан знаменитой строчке:
«О Русь моя! Жена моя!..» Фрейд был в той моей
работе постольку, поскольку я взялся разоблачить
известный миф о Блоке как непомерном жено­
любце. Эту легенду утверждали даже лично Бло­
ка знавшие, например Ахматова. Между тем Блок
женщин, скорее, избегал, это они его преследовали.
Я эту «жену» поставил в контекст бердяевской из­
вестной трактовки, говорящей о том, что душа Рос­
сии женственна, и она никак не может найти себе
жениха, а только насильникам отдается. Вот в этом
смысле Блок не муж, природа его творчества жен­
ственна, он сам отдается стихиям. «Двенадцать»
и было такой безвольной отдачей — падение, пере­
житое как полет. Один великий философ сказал:
если б у камня было сознание, он бы переживал
свое падение как акт свободной воли. Но я, Иван
Никитич, еще и еще раз ту мою формулу повто­
рю: гений — это совпадение персональной идио­
синкразии творца и народной души. А «идиосин­
кразия», особость, выделенность нужны. Инакость
нужна, лица — и души! — необщее выраженье. Про­
ще и грубее: персональный изъян, «грех» (произ­
ношу это слово в кавычках) способствует рождению
гения. Рождению личности вообще. Об этом у Роза­
нова незабываемо говорится — о рождении лично­
сти, духа из бесконечных множеств.
начался там, где вдруг сказано закону
природы: «стоп! Н е пуска ю сюда!» Тот, кто его не
пустил, — и был первым «духом», не-«природою»,

И н диви дуум

97

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

не-«механикою». Итак, «лицо» в мире появилось
там, где впервые произошло «нарушение закона».
. Нарушение его как яЭг/шюбразия и постоянства, как
нормы и «обыкновенного», как «естественного»
и «всеобще-ожидаемого». <...>
Без «лица» мир не имел бы сиянья,— шли бы
«облака» людей, народов, генераций... И, словом,
без «лица» нет духа и ген и я.

Вот этим сдвигом, породившим гениальность, вот
этим противостоянием «закону природы» была
у Блока как раз та самая «женственность». Я не хочу
говорить в терминах сексуальных девиаций, тем бо­
лее что теперь никаких девиаций вроде бы не при­
знают — все в дело идет. Но тогда не ждите и гени­
ев—-вне муки, вне травмы гения не бывает.
И вот какой аргумент у меня нашелся, помимо
доктора Фрейда. В одном интервью Вера Павло­
ва, замечательный современный поэт, рассказыва­
ла, как ей предложили начитать на диск стихи се­
мерых знаменитых поэтов. И вот послушаем, что
она сказала:
Из всех семерых совершенно не моим поэтом оказал­
ся один... Совершенно не моим, я еле наскребла три­
дцать четыре стихотворения вместо сорока положен­
ных. Это... Александр Блок. Абсолютно, абсолютно.
Вот этот миф, который разрушился и не заменился
другим. Вообще он рухнул для меня полностью. Поэ­
та Блока — нет. Я... я... так расстроилась. <...>
Я выбрала тридцать с небольшим стихотворений,
в которых нашла, во что влюбиться. И потом, мне
показалось, что я нашла какой-то ключ, вообще —
ключ ко всему поэту. Я читала на энергии оттал­
кивания, потому что поняла, что блоковский культ
Прекрасной Дамы — это предельное воплощение же­
ноненавистничества. Я читала как женщина, кото­
рая отвечает ему. <...> и читала как оскорбленная
им женщина.
98

ТЯЖЕЛЫЙ

р о к

:

б л о к

Удивительные слова — и как неожиданно подтвер­
ждают ту мою давнюю трактовку Блока. Я, помнит­
ся, приводил в той статье вот эти стихи Блока:
Над лучшим созданием Божьим
Изведал я силу презренья.
Я палкой ударил ее.
Поспешно оделась. Уходит.
Ушла. Оглянулась пугливо
На сизые окна мои.
И нет ее. В сизые окна
Вливается вечер ненастный,
А дальше, за мраком ненастья,
Горит заревая кайма.
Далекие, влажные долы,
И близкое, бурное счастье!
Один я стою и внимаю
Тому, что мне скрипки поют.
Поют они дикие песни
О том, что свободным я стал!
О том, что на лучшую долю
Я низкую страсть променял!

Это из цикла «Черная кровь». Или оттуда же: «Но
ты меня зовешь.../Я уступаю, зная,/Что твой змеи­
ный рай — бездонной скуки ад». Змеиный рай— мо­
гучее словосочетание, сразу виден поэт высшего
ранга. Уверен, что Вера Павлова, напав на подоб­
ные строчки, сугубо утвердилась в своем женском
неприятии стихов Блока. Да дело, в конце концов,
не в том, кому нравится, а кому не нравится Блок,—
а вот в этом интуитивном проникновении в его поэ­
тическую подноготную. Очень устаревшее слово —
подноготная: сейчас надо говорить подсознательное.
Я . Г.: А в случае гения — и коллективное бессозна­
тельное.
99

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

Б.П,: Да, и вот что важно — и что сейчас как-то де­

монстративно забыто и пренебрежено. Приведу
цитату из давних. Мережковский написал о пове­
сти Михаила Кузмина: он горб выдает за крылья.
Вот это неверные слова. Не в том дело, что Кузмин замечательный и повесть «Крылья» новатор­
ская по теме и ее трактовке,— дело в том, что горб
и есть крылья. Вот Розанов это понимал. Знаете,
как формалисты говорили: новый писатель появ­
ляется, когда он осознал свои недостатки и перевел
их в прием. Тут у нас, конечно, не о формальном
литературоведении речь идет, если угодно, вообще
не о литературе, а об экзистенциальной проблема­
тике. Ее нельзя подменить проблемой прав челове­
ка и всяких его меньшинств.
Тут я приведу один необычный и малопонятный
простым людям текст Блока, из статьи его 1912 года
на смерть Августа Стриндберга:
Явно обновляются пути человечества <...> культу­
ра выпустила в эти «переходные» годы из своей ла­
боратории какой-то временный, так сказать, «проб­
ный» тип человека, в котором в различных пропор­
циях смешано мужское и женское начало. Мы видим
этот тип во всех областях нашей деятельности, мо­
жет быть, чаще всего — в литературе; приходится
сказать, что все литературное развитие XX века на­
чалось «при ближайшем участии» этого типа. От бо­
лее или менее удачного воплощения его зависит на­
ше колебание между величием и упадком. Культура
как бы изготовила много «проб», сотни образцов —
и ждет результата, когда можно будет сделать сред­
ний вывод, то есть создать нового человека, приспо­
собленного для новой, изменившейся жизни <...>
Ведь дело идет о новом «половом подборе»,
о гармоническом распределении мужественных
и женственных начал, тех начал, которые до сих
пор находятся в дисгармонии и кладут препятствие
освобождению человека!
1СЮ

т я ж е л ы й

р о к

:

б л о к

<...> Мы видим, сверх того, работу природы
и культуры, которые стремятся к обновлению обо­
их вырожденных типов, пытаясь облагородить муж­
ское — женственным и женское — мужественным;
большинство сочетаний дает, разумеется, средний,
ничего не обещающий тип, тип людей «невопло­
щенных», неврастеников, с сильной патологической
окраской; меньшинство сочетаний дает, напротив,
обещания «нового человека». Среди этих единиц,
и, может быть, впереди их всех, стоит Стриндберг
как тип мужчины, «мужа», приспособленного для
предстоящей жизни, которая рисуется (уже, кажет­
ся, всем теперь) исполненной всё более интенсивной
борьбы не только государств друг с другом, но осо­
бенно общества и личности с государством.

Август Стриндберг — писатель нынче сильно забы­
тый (конечно, в Швеции о нем помнят, он там клас­
сик— единственный из шведских писателей, в свое
время завоевавший мировую славу). Тема Стриндберга, сплошь его окрашивающая,— мизогиния, же­
ноненавистничество. Тема вражды мужчины и жен­
щины берется им как метафизическая, тогда как
на индивидуальной глубине она у него стопроцент­
но психологическая. Полагаю, что Стриндберг был
латентным гомосексуалистом, но технически он
был бисексуален: несколько раз был женат, у него
были дети. Со всеми женами он скандально расхо­
дился и об этом во всех подробностях писал. В сущ­
ности, это был сюжет комический, но этого тогда
не понимали. Позднее к какому-то юбилею Стриндберга Томас Манн написал о нем, взяв его в тонах,
как он сказал, «адского комизма».
И.Т.: Но вообще проблема к тому времени — нача­
ла двадцатого века — начала осознаваться. Тогда по­
явилась нашумевшая книга Отто Вейнингера «Пол
и характер» с центральной мыслью о бисексуально­
сти человеческой природы.
Ю1

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

Б. 77.: Но Вейнингер опять-таки эту тему, если мож­

но так сказать, метафизически замаскировал. Жен­
щина, мол, это первородный грех, истина в том,
чтобы отказаться от пола и деторождения, ибо наш
мир не стоит сожалений, если он кончится в резуль­
тате отказа людей от половых сношений. Тут же на­
писал о евреях, что у них женственная природа, а он,
сам еврей, бабой быть не хочет: принял христиан­
ство, обручился с невестой-христианкой, а накануне
свадьбы покончил жизнь самоубийством. И если б
вещи назывались своими именами и не было бы
этой ханжеской викторианской моральной цен­
зуры, то Отто Вейнингер не кончил бы самоубий­
ством в двадцать три года.
77. Г.: Борис Михайлович, я не понимаю: вы за то,
чтобы эту тематику метафизически возгонять или
просветительски, с помощью доктора Фрейда, рас­
толковывать?

Б.П.: В том и трудность, в том и закавыка. Нуж­

но понимать и то и другое, оба измерения пробле­
мы брать. Тогда мы и в Блоке разберемся, вообще
в Серебряном веке, тематика которого в значитель­
нейшей части строилась вокруг темы секса, эроса,
как тогда говорили. Да, Отто Вейнингер остался б
жив, но книги «Пол и характер» не было бы. Вопрос
можно ведь и так поставить: что важнее, что, лучше
сказать, ценнее — человеческое благополучие или
высокая культура?
Читаю недавно в «Нью-Йорк Таймс» статью, как
в Австралии некто Норри Мэй-Уэлби, родивший­
ся мальчиком, но всегда ощущавший себя девоч­
кой, сделал транссексуальную операцию, однако
и женщиной себя в официальных документах назы­
вать не желает. Подал в суд и выиграл дело: теперь
в графе «пол» можно ставить «неопределенный»,
nonspecific. Вот как прикажете к этому относиться?
Что предпочесть — этот балаган или трагедию Вей10 2

т я ж е л ы й

р о к

:

б л о к

нингера и Блока, давшую такие выдающиеся куль­
турные результаты?
77. 71: Борис Михайлович, не удаляемся ли мы
от целостной проблемы Блока, уходя в такие су­
дебно -психологические подробности ?

Б.П.: Нет и еще раз нет! Это основная тема Блока,

и называется она у него «культура и цивилизация».
Об этом он в 1919 году доклад прочитал под названи­
ем «Крушение гуманизма». Так что эта тема отнюдь
не Шпенглером открыта, Бердяев в статье о Шпен­
глере писал, что это, в сущности, русская тема, она
впервые поставлена славянофилами. Они были не
против западной культуры, а против западной ци­
вилизации, ощутили этот переход. В десятых годах
М. Гершензон написал книгу о славянофиле Киреев­
ском, и ее несомненно знал Блок, он в этом докладе
дает раскавыченные цитаты из Киреевского, когда
он говорит о необходимости целостного сознания,
а не рационалистического распадения познава­
тельных способностей, попросту говоря специали­
зации. Цивилизация ненавистна Блоку не меньше,
чем, скажем, Константину Леонтьеву: ненавистен
рациональный уклон сознания, технический про­
гресс, буржуазный гедонизм, индивидуализм и во­
обще гуманизм. Вот от этого австралийского Ш е­
мякина суда он бы взвился от негодования, это для
Блока чистой воды цивилизация. Он говорит в том
докладе: «Пытаясь обогатить мир, цивилизация его
загрязняет». Он даже Флоренцию не захотел полю­
бить оттого, что там ходит теперь трамвай.
77. 71:

«Умри, Флоренция, Иуда!»

Б. 77.: Она же «ирис нежный», а ирис с трамваем не­
совместимы. Культура у Блока, в отличие от циви­
лизации, не рациональна, а стихийна. У него есть
статья под названием «Культура и стихия», он их,
103

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

в сущности, отождествляет. Сознание и все миро­
ощущение Блока в высшей степени антибуржуазны.
И. Т.: А в каком смысле антибуржуазны — в смысле

Маркса или, скажем, Флобера? Аптекарь Омэ из «Ма­
дам Бовари» — вечный образ такой буржуазности.
Б.П.: Конечно, без Флобера здесь не обойтись,

но Блок более сложный случай, нежели Флобер.
Блок — русский, а русский писатель, даже поэт
не может уйти в чистый эстетизм, как Флобер.
У Блока, при всем его первоначально туманном
символизме, сохранялось и со временем приумно­
жилось исконное русское народничество: ощуще­
ние долга народу, вины перед народом. Его ан­
тибуржуазность была не только эстетической
установкой, но еще и вот этим народничеством.
Но традиционное народничество, с его проектом
русского крестьянского социализма, вырастающим
из сельской общины, тут тоже ни при чем, Блок
по-другому народ видел и ощущал. Народ для него,
крестьянство — это не «аграрный вопрос», а нечто
другое — некая мистическая реальность. Блок одна­
жды написал: народ не бывает пошл. Но цивили­
зация делает его пошлым, так сказать, превращает
мужика Марея в гражданина из Зощенко.
И. Т.\ Героя Зощенко создали коммуналки.
Б.П.: Не только — телевизор тоже, причем везде,
от России до Америки. Блок хотя и был челове­
ком, принадлежащим к новой культурной эпохе,
пошедшей далеко за суженные умственные гори­
зонты традиционной для интеллигенции школы
Белинского—Чернышевского, но оставался самым
настоящим русским интеллигентом. Он был интел­
лигентом не как культурный, а как моральный тип.
Он сам замечательно это подытожил в одном пись­
ме Розанову (февраль 1909 г.):
104

т я ж е л ы й

р о к

:

б л о к

...как Вы останетесь совершенно собою, так я оста­
нусь в этом одном — представителем разряда лю­
дей, Вам непонятных и даже враждебных, пред­
ставителем именно интеллигенции (так как Вы го­
ворите обо мне, в сущности, как о представителе
группы, а упоминая о «декадентстве», «индивидуа­
лизме» и т.д .— метите мимо меня). Ведь я, Васи­
лий Васильевич, с молоком матери впитал в себя
дух русского «гуманизма» <...> я по происхожде­
нию и по крови «гуманист», то есть, как говорят
теперь,— «интеллигент». Это значит, что я могу
сколько угодно мучиться одинокими сомнениями
как отдельная личность, но как часть целого я при­
надлежу к известной группе, которая ни на какой
компромисс с враждебной ей группой не пойдет.
Чем более пробуждается во мне сознание себя как
части этого родного целого, как «гражданина своей
родины», тем громче говорит во мне кровь <... > мне
неловко говорить и нечего делать со сколько-ни­
будь важным чиновником или военным, я не пой­
ду к пасхальной заутрене к Исакию, потому что
не могу различить, что болтается — жандармская
епитрахиль или поповская нагайка. Все это мне по
крови отвратительно. Что старому мужику это ми­
ло — я не спорю, потому что он — давно уже раб,
вот молодым, я думаю, всем это страшно, и тут —
что народ, что интеллигенция — вскоре (как я чаю
и многие чают) будет одно.

Блок однажды выступил с докладом «Интелли­
генция и народ» на заседании Религиозно-фило­
софского общества. Замечательный документ: он
чаял этого единства с народом, о котором говорит
и в письме Розанову, но не связывал с этим чаянием,
так сказать, ничего хорошего для себя, для интел­
лигенции вообще. Он там говорит о копытах коня,
которые вот-вот опустятся на нашу голову. Он чует
гибель— но на это идет: вот что в нем самое важное,
самое, я бы сказал, обаятельное.
105

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

И.Т.: Можно сказать и очаровательное, чарующее,

вспомнив слово «чары» в цветаевском смысле, как
она писала о «Капитанской дочке»: Пушкин чув­
ствовал чару Пугачева и дал ее в художественном
образе.
Б.П.: Вот-вот: большой человек не боится гибели,

когда она ему грозит,— а идет ей навстречу. Это слу­
чай Блока. Он любит гибель, как о том писал не раз.
Писал А. Белому: «...я люблю гибель, любил ее иско­
ни и остался при этой любви». Это, если угодно,
Ницше, его «амор фати», любовь к судьбе. Его пре­
словутый «дух музыки», который он призывал слу­
шать и сам поначалу услышал в революции,— это
от Ницше. Да, если угодно, и в преклонении пе­
ред стихией можно увидеть Ницше: это его Дио­
нис, всепоглощающая бытийная бездна, источник
бытийных энергий. Но у Блока явно не литератур­
ное заимствование, когда он говорит о любви к ги­
бели. Это судьба, рок, это стихия, а стихия и есть
культура. Так думал Блок.
В общем, это неверно. То, что Блок называет
культурой, это, скорее,— гений. Он говорит: чело­
век будущего — это человек-артист (вагнерианская
инспирация). Блок завышает культурные требова­
ния. Это, пожалуй, тоже от Ницше, который гово­
рил, что цель культуры — создание гения, мудреца
и святого. Но это вершины культуры, а не ее, так
сказать, тело. А цивилизация, ненавистная Блоку,
пожалуй, и есть такое тело.
И. 7 : Михаил Гаспаров сказал, что аптекарь Ома­

не высший тип человека, но благодаря именно та­
ким людям потушены костры инквизиции.
Б.П.: В России по-другому было. Возьмите Чер­

нышевского — это же типичный вроде бы аптекарь
Омэ,— а сам грезит о каких-то топорах, говорит, что
его не испугают ни кровь, ни пьяные мужики с тоюб

т я ж е л ы й

р о к

:

б л о к

порами. Знал бы Блок об этих словах Чернышевско­
го (тогда неизвестных, из письма к жене), он бы его
приветствовал, ведь он то же самое написал в ста­
тье «Интеллигенция и революция». Но мы сейчас
не об этом. Отождествив культуру с гениальностью
и себя увидев ее если не носителем, то рыцарем, па­
ладином, а с другой стороны, в стихии и в народе
как стихии усмотрев подлинную культурную по­
тенцию, Блок одновременно сохранял ницшеан­
ский культ гениальности — и старое интеллигент­
ское народопоклонничество. Это была гибельная
ситуация, и даже не то что гибельная, это как раз
«хорошо»,— а тупиковая, патовая.
Я . Г.: У Эренбурга где-то сказано: Блок призывал
слушать музыку революции; услышав ее, он оглох.

Б. П.: Это из романа «День второй», где это гово­

рит альтер эго автора молодой интеллигент Во­
лодя Сафонов. Но можно вспомнить опять-таки
Ницше. Ведь в «Происхождении трагедии из духа
музыки» он говорит о культуре не как о стихии,
а как об «аполлоническом сне». Один Дионис, сти­
хия, не создает культуры, ее создает Аполлон, при­
давая видимые формы этому изначальному хаосу.
Да, культура, да и жизнь человека вообще, инди­
видуализированная жизнь — это иллюзия. Но вне
этой иллюзии есть только бездна, хаос, смерть,
а не жизнь. Жизнь как бытие — это не оформлен­
ная жизнь, но, как сказал позднее Сартр,— свал­
ка, громоздящаяся до неба. Вот Блок в революции
и выпал на эту свалку.
А ведь вне этого порывания к гибели великий
поэт все понимал. Понимал даже, что таким са­
моубийственным призыванием стихий и склоненностью над бездной не то что ничего, так сказать,
общеполезного не добьешься (польза не нужна,
польза буржуазна), но в искусстве большого дела
не сделаешь.
107

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

Блок — художник, то есть он за космос, а не за
хаос. Но в его космосе нет Логоса, как будет потом
говорить Бердяев.
И все же не следует преувеличивать его интел­
лектуальную беспомощность, как это делал Бердяев.
Да, иногда он говорил невразумительно — вот как,
например, в том докладе, о котором я упоминал,
«Народ и интеллигенция», где единственно понят­
ное — это образ конских копыт, готовых опустить­
ся нам на голову. Но это опять же образ, а не мысль.
# . 71: Борис Михайлович, а неплохо было бы про­
цитировать ту статью Бердяева. Она называется,
кстати говоря, «В защиту Блока», и защищает его
от некоего «петербургского священника», по пово­
ду десятилетия смерти Блока в 1931 году написав­
шего эти тезисы.
Б.П.: Так давайте для начала приведем этого само­

го петербургского священника, которым был, как
несомненно установлено, Павел Флоренский, об­
винивший поэзию Блока в сатанинской прелести,
в «бесоведении», в прельщении читателя грехом.
Блок — сатанинский поэт, погибшая душа, его поэ­
зия — по всем пунктам пародирование священных
текстов. Вот несколько фраз оттуда:
Характерная особенность блоковских тем о Пре­
красной Даме — изменчивость ее лика, встреча с нею
не в храме только, но и в «кабаках, переулках, из­
вивах», перевоплощаемость Ее, Святой, в блудни­
цу, «Владычицы вселенной, красоты неизреченной,
Девы Зари Купины» — в ресторанную девку,— изоб­
личает у Блока хлыстовский строй мыслей, допу­
скающий возможность и даже требующей воплоще­
ния Богородицы в любую женщину.
Стихи утонченнейшего русского поэта и домыс­
лы грубейшей русской секты соприкоснулись в сво­
ем глубинном. И «культура» и «некультурность» —
108

т я ж е л ы й

р о к

:

б л о к

от культа оторвавшись — одинаково его исказили,
заменив культовую хвалу Владычице непристойной
на Нее хулой. Хула на Богоматерь — существенный
признак блоковского демонизма. Литературно это
от «Гавриилиады».

Сергей Соловьев, друг и кузен Блока, племянник
Владимира Соловьева, сказал ему об одном его
стихотворении итальянского цикла, где появля­
ется Богородица: «Это напоминает „Гавриилиаду“». Блок ответил: если б не было этого, не бы­
ло бы и «Куликова поля» (имея в виду свой цикл
«На поле Куликовом» — одна из вершин русской
поэзии).
И вот как отвечал Флоренскому Бердяев:
О Блоке должен быть совершенно особый разговор.
<...> Статья о Блоке (петербургского священника),
в сущности, ставит с религиозной точки зрения под
вопрос самое право на существование поэта и поэ­
зии. <...> В сущности, ставится и решается вопрос
о смысле не только поэтического и художественно­
го творчества, но и всего человеческого творчества.
Творчество совсем не связано со святостью. Творче­
ство связано с грехом.

Вот эта последняя фраза и есть то, что я усиливал­
ся сказать, что имел в виду, говоря о всякого рода
травмах и вывихах души, порождающих личность,
а в отдельных случаях — гения.
В цитированных словах Флоренского обратим
внимание на введение хлыстовского мотива. Это
громадная тема — и у Блока, и вообще в предрево­
люционной России. Об этом написал свою замеча­
тельную книгу Александр Эткинд. Напоминаю, она
так и называется — «Хлыст».
И, Г.: А вот что интересно, Борис Михайлович. Два
столь непохожих человека выступили с разоблаче109

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

нием Блока. Причем в основу своих разоблачений
взяли одно и то же блоковское стихотворение —
«К Музе». О Флоренском вы сказали, а второй че­
ловек— поэт Наум Коржавин.
Б.П.: Флоренский обвиняет Блока в бесоведении,

а Коржавин — в том, что большевиков одобрил.
Я весь этот разговор к тому и веду, чтобы понять:
большевики у Блока — частность, которая не дол­
жна заслонять главное у него — стихии и гибели.
И он видит, интуитивно чувствует, что гибнут они
вместе — и Россия, и он. А большевики здесь как бы
и ни при чем — Блок о стихии говорит, с кото­
рой большевики временно слились — в самых что
ни на есть тактических целях,— но по натуре они
не стихийны, а напротив, цивилизационны, в очень
грубом варианте оной цивилизационности. Боль­
шевики — не «скифы». И Блок это достаточно бы­
стро понял, о чем и произнес незадолго до смер­
ти замечательную речь «О назначении поэта». Это
было событие не меньшее, чем в свое время «Две­
надцать» и статья «Интеллигенция и революция».
И Блок этой речью себя, так сказать, реабилити­
ровал в глазах той же интеллигенции. Он понял
и продемонстрировал, что большевики не револю­
цию произвели мировую, не порядок космического
бытия собираются перестраивать— а просто-напро­
сто захватили государственную власть и создают
государство еще более тошнотворное, куда худшее,
чем было в России прежнее.
У Андрея Платонова был такой же сдвиг в по­
нимании происходящего: революция-то победила,
но создала она не новый строй бытия, а новую бю­
рократию.

Я . Г.:

Б.П.: Совершенно верно. Но поговорим сейчас
о книге А. Эткинда «Хлыст», где исследуется это
странное совпадение практики русских простона1Ю

т я ж е л ы й

р о к

:

б л о к

родных мистических сект и настроений русской
предреволюционной культурной элиты.
А. Эткинд ставит вопрос очень широко: почему
в России не удалась Реформация? Для Реформа­
ции необходимо вот это совпадение: соответствую­
щие настроения у народа и на культурных верши­
нах. Реформация в европейском смысле—движение
за церковную реформу, породившее в результате
(в отдаленном результате, конечно) дух Просвеще­
ния, гуманизма, создавшего, в конце концов, тот За­
пад, который и сейчас (сильно изменился, но) су­
ществует. Реформация в этом смысле — духовный
сдвиг, порождающий со временем новые формы
культуры и общественного устройства. Немецкий
протестантизм, двигатель Реформации, в глубине
был явлением очень неоднозначным — протестант­
ский индивидуализм, рожденный знаменитым те­
зисом «каждый сам себе священник». Вот где ро­
ждение индивидуализма и гуманизма и всех после­
дующих, что называется, прав человека. Но в то же
время немецкий протестантизм порожден герман­
ской мистикой, искавшей единения индивидуаль­
ной души с Богом в мистическом экстазе. И отсю­
да же, в конце концов, вышла философия Гегеля,
давшая этой мистической установке рационалисти­
ческую обработку (Гегель в глубине — не рациона­
лист, а мистик, читайте книгу Ивана Ильина).
А. Эткинд пишет, что такой единый порыв был
и в России, народ и элита сошлись в некоем сход­
ном духовном поиске. Неприятие казенной церкви
было глубоко укоренено в народе — как в древнем
расколе, так и в новых уже сектантских движени­
ях. Сектантство в России было очень широко рас­
пространено. Но с каким его изводом, с каким его
краем соприкоснулась духовная элита? Не с ра­
ционалистическими сектами, не с баптистами или
штундистами, даже не особенно и с духоборами,
а с хлыстовством и, неявно, в пределе, со скопче­
ством — мистическими или апокалиптическими,
ш

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

по слову Розанова, сектами. А каков был основной
мотив этого мистического сектантства? Половой.
«Сексуальные практики», говоря нынешним ква­
зинаучным языком, «ботая по Дерриде».
Что такое скопцы — понятно без слов, вернее,
из самого этого слова: радикальное отрицание пола.
А в хлыстовстве происходила как бы трансформа­
ция пола в некоем хоровом экстазе, достигаемом
совместным кружением, радением. Этим физиче­
ским действием достигалась некая альтернатив­
ная форма сознания — вне каких-либо наркотиков,
как сейчас. Но о хлыстовских кружениях, радени­
ях упорно говорили, что они заканчиваются груп­
повым сексом. Это стопроцентно не доказано. Хлы­
сты сохраняли свою особность и вне ритуальных
радений, об этом есть свидетельства,— эти люди
как-то физически выделялись, по выражению глаз.
И. Г.: Но ведь была еще одна особенность у хлыстов:
они считали, что каждый истинно верующий чело­
век способен стать Христом, что истинный человек
и есть Христос. И с этим же связан культ хлыстов­
ских богородиц — духинь, как они назывались.
Б.П.: Я бы не назвал это главным или наиболее ин­

тересным мотивом в хлыстовстве, как я его пони­
маю из книг. Олицетворение не характерно для
хлыстовства, они ищут не столько лик, сколько по­
гружения в стихию. Это и есть то, что у греков на­
зывалось Дионис. И мне думается, что групповой
секс происходил, в этом, по-моему, сущность хлы­
стовства. Это было истолкование секса как стихий­
но-безличной силы, только став частицей которой,
возможен самый секс. Избывалось индивидуальное
переживание секса. Культ хлыстовских богородиц
был как бы символической компенсацией этой сти­
хийности, оргийности, выпадения в бездны. Пол
и есть бездна, его природа и, так сказать, правда
именно в этой безличности.
112

т я ж е л ы й

р о к

:

б л о к

И, 71: Чем же тогда объяснить влечение русской

культурной элиты Серебряного века к хлыстовству,
интерес к нему?
Б.П.: Я хочу сказать как раз о том, что А. Эткинд за­

малчивает, о чем избегает открытым текстом гово­
рить. Он уклоняется от темы индивидуальной пси­
хологии тех деятелей Серебряного века, которые,
в его же трактовке, влеклись к хлыстовству. Что их
влекло к стихии? Я бы сказал: их неспособность от­
даться ей в индивидуальном порядке.
У Стриндберга упомянутого в одном романе есть
сцена, в которой человек, не ладящий с женой, пре­
дается групповой оргии в публичном доме. И все
у него выходит. То есть он как бы получает санк­
цию от коллектива, от временно образовавшейся,
но авторитетной инстанции, от этого действенно­
го в данный момент Сверх-Я.
В хлыстовстве секс как бы символически отклю­
чается от личности, от индивидуального «я», от­
чуждается в группе. Но радикальное решение— это
скопчество: уничтожение пола как такового. И вот
тут А. Эткинд разрабатывает совершенно сенсаци­
онный сюжет. Не в этой книге первый раз, но наи­
более подробно. Но вообще он первый, кто обра­
тил внимание на эту тему и не постеснялся ввести
ее в культурный оборот. Это статья Блока «Катилина», написанная в 1918 году. А. Эткинд говорит, что
этот текст Блока невозможно рассматривать вне ор­
ганической его связи с отношением к большевист­
ской революции, он не менее и даже более важен,
чем статья «Интеллигенция и революция» и поэ­
ма «Двенадцать».
И.Т.: Блок назвал эту статью «страницей из исто­

рии мировой Революции» — весьма странное сбли­
жение, если иметь в виду событие из седой древ­
ности, неудавшийся мятеж римского авантюриста
против римского Сената.
ИЗ

БЕДЛАМ

КАК

ВИФЛЕЕМ

Б.П.: Блок перечитывал в это время пьесу Ибсена
о Катилине, по-новому увидев в ней волновавший
его мотив отношения к женщине и к народу. Эти
отношения нельзя примирить ни в каком смысле,
считал Блок. И он решил сам писать о Катилине,
но статья шла туго, пока он не вспомнил стихотво­
рение Катулла, в котором описывалось самооскопление Аттиса.
Казалось бы — при чем тут Катилина, реальное
историческое лицо, тогда как Аттис — герой ми­
фологии, принесший жертву богине Киббеле. При
чем тут вообще кастрация, если мы говорим о Ка­
тилине, ничего подобного не производившего?
Но Блок связал мотив самооскопления не с Катилиной, а с революцией вообще, с мировой револю­
цией, как она ему видится.
Блок в Катулле нашел всеразрешающий ход, по­
нял, как нужно в одном узле разрубить обе темы —
об отношении к женщине и об отношении к народу,
к общей жизни. Кастрация — то, без чего невозмож­
но коллективное существование, коммунизм. Лю­
дей не объединить, пока у них будут сохранять­
ся индивидуальные влечения. Пол, получается,
не только уносит в безличный хаос, но индивидуа­
лизирует также.
Вот, считает А.Эткинд, основной подспудный,
тайный мотив русского Серебряного века и вооб­
ще русской классической литературы, главным
текстом которой он называет пушкинскую «Сказ­
ку о Золотом петушке». С ее мудрецом-скопцом,
возжелавшим шамаханскую царицу: русский мета­
текст, интеллигент, ищущий сближения с народом.
В подробности здесь уходить сейчас незачем, глав­
ное у А. Эткинда то, что Блок в «Катилине», по­
вторяю, связал эту тему с коммунизмом. И эта же
тема стала поздней основной у гениального Андрея
Платонова: мир Платонова, мир коммунизма в его
художественной репрезентации беспол, кастриро­
ван — внебытиен.

114

Блок выносит эту тему из глубины на поверх­
ность и обнажает тем самым собственную глубину,
собственную связь с русской историей.
И.Т.: Борис Михайлович, все-таки не совсем ясно,

почему именно хлысты интересовали культурную
элиту Серебряного века, увидевшую в них мистиче­
скую энергию народа, с которой необходимо слить­
ся? В конце концов, народ, русский народ не из од­
них же хлыстов состоял. А. Эткинд этим слиянием
народной мистики и влечений культурной элиты
объяснял тот факт, что в России произошла не чаемая Реформация, а Революция. Были взяты и сли­
лись крайности, никакой золотой середины не по­
лучилось именно поэтому. Но ведь не хлысты же
одни были тем народом, который произвел рево­
люцию, пошел на революцию.
Б.П.: Хлысты тут как бы метафора народа, или, на­
оборот, скорее даже ее метонимия — часть, пред­
ставляющая целое. Но общенародный русский мо­
тив, по-философски говоря,— эсхатологический
максимализм, стремление к некоему всеразрешающему концу, к Раю. Отсюда крайности, крайность.
В формуле Бродского: Рай — это край предмета.
Тут уже, скорее, само христианство нужно вспо­
мнить — и признать, что в каком-то парадоксаль­
ном смысле русские действительно христианней­
ший народ. Впрочем, взыскание Рая это цель всех
религий, все религии максималистские. Религию
культурным фактором делает не вера, а церковь, ее
земная организация. Рай — не земля, а небо, он аб­
солютен, целостен, в нем нет разделения на доб­
ро и зло, на мужчин и женщин, если угодно. Раз­
личив в себе разделение, Адам и Ева подверглись
изгнанию из Рая. Утрата целостности и есть пол —
половина, как это замечательно выражено в самом
русском языке. И стяжая Рай на земле, вечное и бес­
предельное в условиях пространства и времени,

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

люди создают не рай, но ад. Вот русский случай.
Блок выразил этот сюжет с наибольшей вырази­
тельностью и достоверностью. Поэтому он поисти­
не национальный поэт, народный поэт.
И.Т.: А как бы вы представили Блока в нашей дей­

ствительности, в нашей цивилизации? Допустим
на минуту, что он оказался в нашем времени —
что бы он сказал?
Б.П.: Блок в докладе «Крушение гуманизма» го­

ворил: «Картина, которую я описываю, необыкно­
венно уродлива и ужасна, свежий человек, попав­
ший в среду ig-го века, мог бы сойти с ума». Это
ведь не о большевиках, а о буржуазном мире циви­
лизации, об аптекаре Омэ. Так же как стихотворе­
ние «О, если бы знали, дети, вы /Холод и мрак гря­
дущих дней» — не о будущем сталинском терроре,
а об окончательной победе цивилизации над куль­
турой. О победе плоского рационального разума
над стихией. Отсюда знаменитые его слова о гибе­
ли «Титаника»: «Есть еще океан».
Или вот этот случай, это суждение Блока, приве­
денное в воспоминаниях Иванова-Разумника. На­
чался нэп, и они с Блоком проходили мимо только
что открывшегося ресторана, из которого доноси­
лась музыка румынского оркестра—расхожий образ
тогдашнего «масскульта», вариант общеупотреби­
тельной пошлости. И Блок сказал: это конец, боль­
ше ничего не будет. То есть что ничего не вышло
из революции, которая, в его представлениях зимы
1918 года, пришла «переменить все». Мечталось ему
о некоем теургическом, как тогда говорили, преоб­
ражении бытия, а в действительности вышли те же
ресторанчики с той же музычкой, закусочкой и гри­
бочками. А ведь мы, непоэты, считаем — и правиль­
но считаем! — что нэп был лучше военного комму­
низма с его голодовками. То есть что цивилизация
не то что лучше, но удобней, комфортней культуры.
иб

ТЯЖЕЛЫЙ

р о к

:

б л о к

И. Т.: «А вот у поэта всемирный запой, и мало ему

конституций!»
Б.П.: Точно. Так что представить Блока в ныне­

шнем гедонистическом мире очень легко — а вер­
нее, совершенно невозможно, они несопоставимы.
И.Т.: А могло бы хоть что-нибудь ему понравиться?
Б. 77.: Думаю, тяжелый рок, «хэви металл». А может

быть, и рэп. Ведь «Двенадцать» — это рэп.
77. Г.: Вы сказали, что самое любимое ваше стихо­
творение Блока — «Пляски осенние» и что вы бои­
тесь его, не хотите прочесть. Все-таки что бы вы
прочли из Блока — самое блоковское?
2>.77.:

Вот это:

Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?
Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма!
Эх, не пора ль разлучиться, раскаяться...
Вольному сердцу на что твоя тьма?
Знала ли что? Или в Бога ты верила?
Что там услышишь из песен твоих?
Чудь начудила, да Меря намерила
Гатей, дорог да столбов верстовых...
Лодки да грады по рекам рубила ты,
Но до Царьградских святынь не дошла...
Соколов, лебедей в степь напустила ты —
Кинулась из степи черная мгла...
За море Черное, за море Белое
В черные ночи и белые дни
Дико глядится лицо онемелое,
Очи татарские мечут огни...
Тихое, долгое, красное зарево
Каждую ночь над становьем твоим...
и7

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

Что же маячишь ты, сонное марево?
Вольным играешься духом моим?

Это стихотворение тяготеет к циклу «На поле Ку­
ликовом». Вот гениальное усмотрение Блока, вот
в его гениальной репрезентации русская история:
победа, не приносящая окончательного резуль­
тата, вновь и вновь длятся русские беды. Сраже­
ние на Куликовом поле было русской победой —
но не окончательной, опять и опять Россия срыва­
ется в беды. Тохтамыша победили, а через двести
лет Девлет-Гирей сжигает Москву. Вот видение Рос­
сии и пророчество о ней: Россия вечно побеждает
«татар», то есть рабство свое,— и вечно не может
их победить.

Младопушкин: Тынянов

И. Г.: Борис Михайлович, мы с вами уже не первый

раз беседуем о Тынянове, вы рассказывали о нем
в рамках программы «Русские европейцы». А вот
остались ли прежними ваши тезисы?
Б.П.: Конечно, без повторений не обойтись, нель­

зя не упомянуть еще раз о том, что прежде всего
Ю. Н.Тынянов был ученым — теоретиком литерату­
ры, одним из виднейших представителей формаль­
ной школы в литературоведении, расцветавшей
в двадцатые годы. Формалисты перевернули усто­
явшиеся, можно сказать, застойные представления
о литературе, сводившиеся к тому, что литерату­
ра есть отражение неких объективно существую­
щих сюжетов общественной жизни, что по лите­
ратуре можно судить о процессах, происходящих
в обществе, что литература, художественная лите­
ратура есть документ той или иной эпохи. В России
вокруг такого понимания литературы сложилась
в свое время, с Белинского начиная, Чернышевским
и Добролюбовым продолжая, мощная традиция так
называемой реальной критики: литературное про­
изведение понималось и анализировалось с точки
зрения общественных интересов данной минуты.
Со временем влияние этой школы «реальной
критики» ослабело, а в конце девятнадцатого — на­
чале двадцатого века появились совсем уже дру­
гие концепции литературы, а также совсем друго­
го склада литературные критики: Аким Волынский,
Измайлов, чрезвычайно популярные Корней Чу­
п9

БЕДЛАМ

КАК ВИ ФЛЕЕМ

ковский и Юлий Айхенвальд. Последний, выпустив
свой сборник «Силуэты русских писателей», снаб­
дил его своего рода теоретическим предисловием,
в котором были в частности такие слова:
Эта космическая основа искусства, его приобщен­
ность ко вселенской тайне, делает художника выра­
зителем первозданной сущности, которая и подска­
зывает, и нашептывает ему все то, что он повторяет
в своих произведениях. Тайная грамота мира бла­
годаря художнику становится явной. И поэтому,
вследствие этого происхождения от самых недр бы­
тия, все великие произведения искусства, кроме сво­
его непосредственного смысла, имеют еще и другое,
символическое значение. В своих глубинах недо­
ступные даже для своих творцов, они хранят в себе
этот естественный символизм, они развертывают
бесконечные перспективы и в земную, и в небесную
даль. Понять искусство в этой его многосторонно­
сти, истолковать хотя бы некоторые из его священ­
ных иероглифов,— вот что составляет одну из высо­
ких задач критика.

Дело пошло вспять с началом советской власти. Вы­
брошенные в культурный спам Белинский, Чер­
нышевский, Добролюбов и примкнувший к ним
Писарев были реабилитированы и снова пущены
в ход, особенно в школьном изучении литературы.
Но и пущая напасть появилась: потребовали литера­
туру толковать как не просто отражение обществен­
ной жизни, но ставить ее в прямую связь с эконо­
мическими процессами, в духе самого вульгарного
экономического материализма, к которому тогда це­
ликом сводили Маркса. В рамках такой вульгарной
социологии получалось, что Гоголь есть выразитель
интересов мелкого дворянства, а Пушкин — круп­
ного, но обедневшего. Когда этот анекдот прекра­
тился, то стали говорить просто о народности вели­
кой русской литературы, уже без псевдоклассовой
120

младопушкин:

Т ын я но в

дифференциации. Ну конечно, всякая литература
народна, а лучше сказать национальна, потому что
она есть факт языка. Но из этого отнюдь не следует,
что литература не имеет собственных законов, своей
собственной имманентной структуры, независимой
от материала, который предоставляет ей реальная
жизнь. Вот под таким углом зрения начали изучать
литературу молодые в первые советские годы уче­
ные, объединившиеся в так называемую формаль­
ную школу. Одним из них был Юрий Тынянов.
Основное положение этой школы: любой мате­
риал, взятый литературой, ею на особый лад, эсте­
тически трансформируется. «Война и мир» Тол­
стого материалом имеет историю наполеоновских
войн, но это не история 1812 года, это литература,
нельзя в ней видеть документ. Наоборот, литера­
тура на историческом материале склонна дефор­
мировать сам документ. Кстати, именно Тынянов
об этом говорил: документ врет, или: там где кон­
чается документ, там я начинаю. Это всё о том же
эстетическом преломлении жизненного материа­
ла в художественном построении. Вот формалисты
и исследовали законы такого построения.
И.Т.: Но это Тынянов говорил о собственном пи­
сательском опыте создания исторических романов.
А что он сделал в теории и для теории формализма?
Б. П.: Первая теоретическая работа Тынянова —-это

книга «Проблема стихотворного языка» 1924 года.
Есть там понятие «теснота стихотворного ряда»,
которое, каюсь, я так и не понял толком.
И, 71: Насколько я знаю, Михаил Гаспаров это по­

нятие дезавуировал, во всяком случае говорил, что
оно малопригодно для стиховедческого анализа.
Б.П.: Да, но в книге Тынянова много и других по­

нятий, наблюдений, анализов. Бесспорным можно
121

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

считать его понимание стихотворной речи как ис­
пользующей преимущественно не основные, а боко­
вые значения, оттенки, коннотации слова. Там у него
есть интересная таблица значений слова «человек».
Допустим, «человек это звучит гордо», или «человек
из ресторана», или «молодой человек остановился
у витрины». Каждый раз это что-то другое. Вот на
игре этих оттенков и строится поэтический язык.
Еще очень важной считается его работа 1927 года
«Литературный факт» — о механизмах литератур­
ной эволюции. Это очень сложная тема для лю­
бой имманентной теории: как сочетать представле­
ние об априорных структурах с фактом эволюции.
Та же тема по существу в современной эволюци­
онной биологии: ей, как я смею думать, противо­
речит материал генетики, сама генетика как наука
о строении живого, о его структурах. Вот тут и раз­
ворачиваются баталии эволюционистов и креацио­
нистов. Не нужно думать, что последние — это ста­
роверы додарвиновской эпохи, они опираются, как
мне представляется, как раз на генетику.
Впрочем такие параллели — очень уж обще­
го характера. Литературные формы — это все-таки
не биологические структуры, тут несколько иной
подход, и законы литературной эволюции нель­
зя толковать по аналогии с эволюцией биологиче­
ской. Но — и в этом был пафос формализма — они,
формалисты, хотели историю литературы постро­
ить научно, определить некоторые закономерности
литературных процессов, то есть выделить элемент
необходимости. Вот, например, что писал Тынянов
в работе «О литературной эволюции»:
У нас есть слово «установка». Она означает пример­
но «творческое намерение автора». Но ведь быва­
ет что «намерение благое, да исполнение плохое».
Прибавим: авторское намерение может быть только
ферментом. Орудуя специфическим литературным
материалом, автор отходит, подчиняясь ему, от сво­
122

МЛАДОПУШКИН;

ТЫНЯНОВ

его намерения. Так, «Горе от ума» должно было
быть «высоким» и даже «великолепным» (по автор­
ской терминологии, не сходной с нашей), но полу­
чилось политической <...> памфлетной комедией.
Так, «Евгений Онегин» должен был быть сначала
«сатирическою поэмой», в которой автор «захлебы­
вается желчью». А работая над 4-й главой, Пушкин
уже пишет: «Где у меня са т и р а ? О ней и помину нет
в «Евгении Онегине».
Конструктивная функция, соотнесенность эле­
ментов внутри произведения обращает «авторское
намерение» в фермент, но не более. «Творческая
свобода» оказывается лозунгом оптимистическим,
но не соответствует действительности и уступает ме­
сто «творческой необходимости».

Но эта необходимость определяется не воздействи­
ем каких-либо внелитературных рядов, например
социальной, тем более экономической детермини­
рованностью (как хотели и принуждали понимать
вульгарные социологи), а необходимостью, про­
никающей самую литературу, данное ее состояние
и возможности сиюминутного, на материале тво­
римого произведения ее развития, изменения, му­
тации. Писатель творит не в одиночку, утверждали
формалисты, а в системе данной литературы, кото­
рая и системой-то является, вернее осознается как
система именно в случае ее нарушения. Ходовой
пример у Тынянова: «Руслан и Людмила» явно на­
рушала систему, потому что поэма в смысле восем­
надцатого века— высокий жанр, тяготеющий к эпо­
су, всякие «Россиады» хоть Хераскова, хоть кого
угодно, «Руслан и Людмила» строилась как лег­
кая «басня», «фабльо». И само понятие поэмы ста­
ло проясняться именно в процессе, в моменте та­
кого жанрового нарушения. Вообще вся литература
должна восприниматься и пониматься как про­
цесс — только тогда можно увидеть в ней какие-то
закономерности,— но закономерности опять-таки
123

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

динамического характера. Вот тут главный пункт
формализма: изучать нужно не отдельного писа­
теля, тем более не отдельное произведение, но ли­
тературу как систему. История литературы не мо­
жет быть историей «генералов», как писал Тынянов
в работе «О литературной эволюции».
Вот пример такой литературной динамики, да­
ваемый Тыняновым:
Существование факта как литературного зависит
от его дифференциального качества (то есть от соот­
несенности либо с литературным, либо с внелитературным рядом), другими словами — от функции его.
То, что в одной эпохе является литературным
фактом, то для другой будет общеречевым бытовым
явлением, и наоборот, в зависимости от всей литера­
турной системы, в которой данный факт обращается.
Так, дружеское письмо Державина — факт быто­
вой, дружеское письмо карамзинской и пушкинской
эпохи — факт литературный. <...>
Изучая изолированно произведение, мы не мо­
жем быть уверенными, что правильно говорим
об его конструкции, о конструкции самого произ­
ведения.
И. Т.\ Борис Михайлович, можно ли вас попросить

эти теоретические положения сопроводить какимнибудь живым примером?
Б.П.: С превеликим удовольствием. Причем при­

мер я возьму из самой главной сокровищницы —
из Пушкина. Вот одно его стихотворение, которое
приняло форму дружеского, можно сказать, фа­
мильярного письма,— послание «В.Л.Давыдову».
Я очень люблю это стихотворение, ставлю его в чис­
ло лучших у Пушкина.
Меж тем как генерал Орлов —
Обритый рекрут Гименея —
124

МЛАДОПУШКИН:ТЫНЯНОВ

Священной страстью пламенея,
Под меру подойти готов;
Меж тем как ты, проказник умный,
Проводишь ночь в беседе шумной,
И за бутылками аи
Сидят Раевские мои —
Когда везде весна младая
С улыбкой распустила грязь,
И с горя на брегах Дуная
Бунтует наш безрукий князь...
Тебя, Раевских и Орлова,
И память Каменки любя,
Хочу сказать тебе два слова
Про Кишинев и про себя.
На этих днях, среди собора,
Митрополит, седой обжора,
Перед обедом невзначай
Велел жить долго всей России
И с сыном птички и Марии
Пошел христосоваться в рай...
Я стал умен, я лицемерю —
Пощусь, молюсь и твердо верю,
Что Бог простит мои грехи,
Как государь мои стихи.
Говеет Инзов, и намедни
Я променял парнасски бредни
И лиру, грешный дар судьбы,
На часослов и на обедни,
Да на сушеные грибы.
Однако ж гордый мой рассудок
Мое раскаянье бранит,
А мой ненабожный желудок
«Помилуй, братец,— говорит,—
Еще когда бы кровь Христова
Была хоть, например, лафит...
Иль кло-д-вужо, тогда б ни слова,
А то — подумай, как смешно! —
С водой молдавское вино».
Но я молюсь — и воздыхаю...
125

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

Крещусь, не внемлю сатане...
А все невольно вспоминаю,
Давыдов, о твоем вине...
Вот эвхаристия другая,
Когда и ты, и милый брат,
Перед камином надевая
Демократический халат,
Спасенья чашу наполняли
Беспенной, мерзлою струей
И на здоровье т ех и т ой
До дна, до капли выпивали!..
Но т е в Неаполе шалят,
А т а едва ли там воскреснет...
Народы тишины хотят,
И долго их ярем не треснет.
Ужель надежды луч исчез?
Но нет! — мы счастьем насладимся,
Кровавой чаши причастимся —
И я скажу: Христос воскрес.

Это как раз пример того, как работа на новом ма­
териале, введенном в литературу, дает качествен­
ный сдвиг, создает новое, движет литературную
эволюцию. Мотивировка частным письмом созда­
ла совершенно новое звучание стиха, новую инто­
нацию. Это уже не державинское «глагол времен!
металла звон!», а непринужденная как бы болтов­
ня. И как это уже похоже на зрелого Пушкина, это
и есть зрелый Пушкин. Вот так и «Евгений Оне­
гин» написан — легко, вольно, текст полон узнавае­
мых бытовых деталей, в данном случае атрибутов
пасхального праздника.
И.

Г.: Но, Борис Михайлович, тут не только «Евге­

ния Онегина» вспомнить можно, но и «Гавриилиаду», стихи откровенно богохульственные.
Я.: Верно. Но на фоне материала, в жанровых рам­
ках дружеского письма эти богохульственные эле­

Б.

126

м л а д о п у ш к и н

: Т ы н я н о в

менты теряют какую-либо идеологическую окраску.
Никакого тут атеизма — просто в дружеской интим­
ной беседе хорошо друг друга понимающих лю­
дей никакие идеологические вопросы и не ставятся.
То же относится и к явно, казалось бы, бунтовщической окраске некоторых пассажей, все эти аллюзии
на европейские революции того времени (испанской
и неаполитанской, как объясняют комментаторы)
теряют какой-либо противоправительственный на­
кал. Люди болтают в дружеском кругу. Это, повто­
ряю, уже эстетика «Евгения Онегина».
У Тынянова эта особенность художественных
построений — их принципиальная внеидеологичность — специально отмечена в работе «Литератур­
ный факт» на примере Гейне. У Гейне был прием:
любовные стихи строить на резком контрасте. Сна­
чала любимая — перл и диамант (жемчуг и брил­
лиант), а в концовке специальное, нарочитое сни­
жение, какой-нибудь вульгаризм. Этот конструк­
тивный прием износился на материале любовной
лирики, предстал надоедающим повторением, и то­
гда Гейне перенес его в стихи с иной, не любовной
уже тематикой. Тынянов цитирует немецкого ис­
следователя:
Гейне довел эти контрасты «святой» и «вульгарной»
любви до крайности; они грозили выпасть из поэ­
зии. Вариации этой темы перестали под конец «зву­
чать», вечные самоосмеяния напоминали паяца
в цирке. Юмор должен был искать новых для себя
областей, выйти из узкого круга «любви» и взять как
тему государство, <...> искусство, объективный мир.

То есть не объект для критики ищет писатель, а но­
вую область применения выработанного им приема:
вот пойнт формалистов. В русской литературе са­
мый знаменитый пример такого хода дает Лев Тол­
стой с его знаменитым приемом остранения. Остранение, напомню, это описания какого-либо пред­
127

БЕДЛАМ

КАК ВИФЛЕЕМ

мета или явления не со стороны их символической
культурной значимости, а со стороны их матери­
альной подкладки. Так в «Войне и мире» Наташа
Ростова воспринимает оперу. А потом этот же при­
ем использован в романе «Воскресение» для описа­
ния церковного богослужения: на месте сакральных
предметов оказываются палки и тряпки. Вот про­
стой и доходчивый пример такого остранения, тоже
на церковном материале, из Леонида Добычина:
«Из церкви вышел служка с чайником: пошел за ки­
пяченой водой для причастия». Тут не антицерков­
ность, тем более неуместная у Добычина, писавше­
го на материале советской уже жизни: зачем ему-то
критиковать церковь, которую сами большевики да­
вят, тут цель—дать художественно осязательное пе­
реживание жизни, выведение вещей из автоматиз­
ма восприятия. Художественный язык учит видеть
предмет, а не просто его узнавать. Но это, впрочем,
уже Шкловский, а не Тынянов.
Но тут-то и начинаются неувязки и нестыковки
у формалистов. Обнаруживается настоящее «гнез­
до противоречий», как сказал бы Гегель. К приме­
ру: они с одной стороны говорят о внеэмоциональности искусства, а с другой стороны (Шкловский)
о цели искусства как обновленном переживании
мира: сделать камень каменным. Они правы в том
смысле, что работа писателя, поэта, преслову­
тое поэтическое вдохновение — состояние отнюдь
не эмоциональное, тут на первом месте — холод
и расчет. Еще Пушкин писал об этом.
есть расположение души к живейшему
принятию впечатлений, следственно к быстрому со­
ображению понятий, что и способствует объясне­
нию оных.
Вдохновение нужно в поэзии как и в геометрии.
В д о хн о вен и е

Вот формалисты и были такими вдохновенными
геометрами. Можно и Ницше вспомнить, сказавше128

младопушкин

:Т ынянов

го: филистер думает, что под влиянием чувства вся­
кий человек способен запеть. Много чего еще мож­
но вспомнить. Например Маларме: подлинное ис­
кусство леденит. Или Томас Элиот: стихи пишутся
не для того, чтобы выразить чувства, а чтобы изба­
виться от них. Но не тут нужно искать слабое звено
в теории формалистов. Слабина в том, что исследо­
вание генезиса какого-либо явления, в данном слу­
чае литературного, еще не характеризует его цен­
ность, его культурную значимость. Это общефи­
лософское положение, а вот частность касательно
формалистов: они пытались ввести изучение лите­
ратуры в научные рамки, а это принципиально не­
возможно. Наука, научный метод изолирует предмет
своего изучения, выводит его из целостности бытия,
и в этом искусственно изолированном предмете уста­
навливает количественные отношения, численно из­
меряемые. А художественное произведение нельзя
таким образом изолировать, это продукт целостно­
го видения мира, апелляция к человеку как целост­
ности духовного порядка. Есть в философии мето­
дологическое различение: науки о природе и науки
о культуре или о духе. Формалисты пытались изуче­
ние литературы вести в методологии наук о природе.
К каким частным заблуждениям, можно сказать
несообразностям это приводит, легче показать на
примерах из Тынянова, когда он от теоретических
сочинений переходил к литературной критике кон­
кретных авторов и их произведений. У него есть две
такие репрезентативные статьи двадцатых годов —
«Литературное сегодня» (о прозе) и «Промежуток»
(о поэзии). Это пример критики, ведомой с позиций
литературной теории, когда в критическом сужде­
нии обнаруживаются как раз изъяны теории.
Вот что, например, писал Тынянов о Есенине
в статье «Промежуток»:
Искусство, опирающееся на эту сильную, исконную
эмоцию, <...> тесно связано с личностью. <...>
129

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Литературная, стиховая личность Есенина раз­
дулась до пределов иллюзии. Читатель относится
к его стихам как к документам, как к письму, полу­
ченному по почте от Есенина. Это, конечно, силь­
но и нужно. Но это и опасно. Может произойти
распад, разделение — литературная личность выпа­
дет из стихов, будет жить помимо них; а покину­
тые стихи окажутся бедными. Литературная лич­
ность Есенина — от «светлого инока» в клюевской
скуфейке до «похабника и скандалиста» «Кабацкой
Москвы» — глубоко литературна. <...> Примитив­
ной эмоциональной силой, почти назойливой непо­
средственностью своей литературной личности Есе­
нин затушевывал литературность своих стихов. <...>
Но может быть, и это не так плохо? Может быть,
это нужные банальности? Эмоциональный поэт ведь
имеет право на банальность <...>. Но в том-то и дело,
что, желая выровнять лирику по линии простой, ис­
конной эмоции, Есенин на деле переводит ее на до­
садные и совсем не простые традиции. Есть досад­
ные традиции — стертые. <...> Есть общие места,
которые никак не могут стать на место стихов, есть
стихи, которые стали «стихами вообще» и переста­
ли быть стихами в частности. <...>
Резонанс обманул Есенина. Его стихи — стихи для
легкого чтения, но они в большой мере перестают
быть стихами.
Статья «Промежуток» появилась в 1924 году, а на
следующий год Есенин покончил самоубийством.
Этот внелитературный факт бросил разоблачаю­
щий свет на весьма литературную теорию. Что
другое доказала есенинская смерть, если не под­
линность его эмоций, выраженных в стихах? О ка­
кой литературности, традиционности и стертости
можно в этом случае говорить? О какой искус­
ственности литературной личности? Подлин­
ность, засвидетельствованная смертью. Искусство
оказалось чем-то в высшей степени настоящим,
130

младопушкин

:Т ынянов

а не просто суммой приемов, как у формалиста
Шкловского.
Или вот еще один пример из той же статьи Ты­
нянова «Промежуток» — об Ахматовой. Он поста­
вил ей в упрек стихотворение «Жена Лота» — одно
из лучших у Ахматовой. В этом стихотворении тот
недостаток, говорит Тынянов, что в нем на пер­
вое место вышла тема — скорбь о гибели старого
мира, любимого города, «родного Содома», кото­
рый у Ахматовой — иносказание прежней культуры.
Он пишет, что Ахматова попала в плен к собствен­
ной теме, тогда как этого не должно быть, и преж­
няя Ахматова была интересна не темами, а стихо­
вой манерой, тема у нее не ощущалась, потому что
на первое место выходило новое звучание стиха.
В плену собственных тем сейчас Ахматова. Тема ее
ведет, тема ей диктует образы, тема неслышно за­
стилает весь стих. Но любопытно, что когда Ахмато­
ва начинала, она была нова <...> не своими темами,
а несм от ря на свои темы. <...> И тема была интерес­
на не сама по себе, она была жива каким-то своим
интонационным углом, каким-то новым углом сти­
ха, под которым она была дана; она была обаятельна
каким-то шепотным синтаксисом, неожиданностью
обычного словаря. Был новым явлением ее камер­
ный стиль, ее по-домашнему угловатое слово; и са­
мый стих двигался по углам комнаты. <...> Это было
совершенно естественно связано с суженным диапа­
зоном тем, с «небольшими эмоциями» <...>
Самая тема не жила вне стиха <...>.

Вообще это очень интересно. Тынянов указывает,
что камерность, интимность Ахматовой органич­
на для ее стихов, ее стиха — потому что широта тем
не есть обязательное условие подлинного творче­
ства. А советская критика позднее обрушивалась
на Ахматову именно за это — камерность, интим­
ность, мелкотемье. Тынянов прав, связывая орга­
131

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

нически камерность тем с новизной стиха у Ахма­
товой. Но он как бы запрещает поэту меняться,
расти — если не в глубину, то в ширину. Мы знаем,
что и сама Ахматова считала, что она шире комна­
ты и комнатных интимных интонаций. И клевре­
ты послушливо в эту дудку задули, стали говорить
о ее чуть ли не историософском размахе. Мы бу­
дем еще говорить об этом, Иван Никитич, когда
у нас пойдет речь об Ахматовой и Маяковском, но
уже сейчас хочу сказать, что мне поздняя Ахмато­
ва, вышедшая на тематический простор,— мне лич­
но не нравится.
При этом не соглашусь с Тыняновым касательно
«Жены Лота». Это великое стихотворение. Но этим
она, Ахматова, как бы и закончилась, должна была
закончиться. Это была органическая концовка.
И мы знаем, что действительно, она перестала пи­
сать после «Жены Лота».
И.Т.: Но ее всколыхнули события — большой тер­

рор породил «Реквием».
Б.П.: Это, как сказал бы Тынянов, случай «внеси­
стемного генезиса». Ахматова стала другой, и тут
дело не в том, что мне она другая не нравится, а в том,
что Тынянов как бы отказывает поэту в праве на
эволюцию.
Но вот, пожалуй, самый выразительный пример
того, как литературная теория, обращенная в кри­
тику, проходит мимо литературного явления, де­
монстрируя свою неадекватность, неспособность,
да и нежелание разобраться в предмете, увидеть
его сверх-литературную значимость. В статье о со­
временной прозе «Литературное сегодня» Тынянов
среди прочих заметных литературных произведе­
ний пишет о романе Замятина «Мы», оговаривая,
что он еще не напечатан по-русски. Да и не был
напечатан, не дождались его советские читатели,
пришлось ждать, когда советская власть кончит­
132

МЛАДОПУШКИН:

ТЫНЯНОВ

ся. «Мы» Замятина — классика жанра антитотали­
тарной утопии. Замятин пророчески увидел, к чему
может привести однобокая идеология, подчинив­
шая себе все стороны человеческого бытия, какое
общество вырастает на основе рационалистическо­
го мифа. И когда роман появился за границей, За­
мятину в СССР устроили дикую травлю, привед­
шую его в конце концов к эмиграции — отпросился
у Сталина, известная история. То есть нельзя было
не заметить в этой вещи ее критического настроя,
ее пророческого посыла. И вот в отзыве Тынянова
о романе «Мы» ничего этого нет. Послушаем, что
он говорит:
Это стиль Замятина толкнул его на фантастику.
Принцип его стиля —экономный образ вместо вещи;
предмет называется не по своему главному призна­
ку, а по боковому; и от этого бокового признака,
от этой точки идет линия, которая обводит пред­
мет, ломая его в линейные квадраты. Вместо трех
измерений— два. Линиями обведены все предметы;
от предмета к предмету идет линия и обводит сосед­
ние вещи, обламывая в них углы. И такими же ква­
дратиками обведена речь героев, непрямая, боковая
речь, речь «по поводу», скупо начерчивающая кри­
сталлы эмоций <...>
Так сам стиль Замятина вел его к фантастике.
И естественно, что фантастика Замятина ведет его
к сатирической утопии: в утопических «Мы» — все
замкнуто, расчислено, взвешено, линейно. Вещи
приподняты на строго вычисленную высоту. Кри­
сталлический аккуратный мир, обнесенный зеленой
стеной, обведенные серым <...> люди и сломанные
кристаллики их речей — это реализация замятинского орнамента, замятинских «боковых» слов.
Инерция стиля вызвала фантастику. Поэтому она
убедительна до физиологического ощущения. Мир
обращен в квадратики паркета — из которых не вы­
рваться.
133

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

И опять, как в случае Есенина, Тынянову вторит
Шкловский, демонстрируя вторично, подтвер­
ждая неспособность теории увидеть целостное яв­
ление духовной культуры. У Шкловского есть ста­
тья «Потолок Евгения Замятина», где он также
выводит образ тоталитарного будущего в романе
«Мы» из стиля его автора. Он исследует этот стиль
и на других вещах Замятина — повестях с англий­
ской топикой «Островитяне» и «Ловец челове­
ков». В этих вещах прием Замятина — метонимия,
часть вместо целого: так, Кембл в «Островитя­
нах» дан как трактор, а миссис Дьюили заменена
ее пенсне. Это вот те квадратики, о которых гово­
рил Тынянов. Но если Тынянов говорит, что при
всех недостатках «Мы» — удача, то Шкловский рез­
ко критичен. Но оба одинаково описывают метод
Замятина — и именно из метода выводят карти­
ну будущего, данную им. Вот как говорит об этом
Шкловский:
Герои не только квадратны, но и думают, главным
образом о равности своих углов. Все герои име­
ют свои темы, которые их, так сказать, вытесня­
ют: один, например, «ножницы», он и не говорит,
а «отрезает».
По-моему, мир, в который попали герои Замяти­
на, не столько похож на мир неудачного социализ­
ма, сколько на мир, построенный по замятинскому методу.

Это называется «сесть в лужу». Такой лужей, в опре­
деленном повороте, предстает метод формального
литературоведения. Он принципиально не учиты­
вает ареал действия литературы, соотнесенность
ее с духовной жизнью, не видит ее общекультурно­
го звучания. Да, можно изучать литературу со сто­
роны ее строения, но этого явно недостаточно для
литературы — и для тех, кто ее читает вне реду­
цирующего научного интереса. То есть литература
134

младопушкин:

Тынянов

в ее целокупности не поддается научным методам
исследования. Научный подход к литературе —
а формализм был, конечно, научен, это научный
метод,— необходим, но не достаточен. И в этом
смысле — так ли уж необходим? Это не вина Тыня­
нова или Шкловского, а науки — и не вина, а про­
сто недостаточность ее для понимающего суждения.
В дневниках Л .Я . Гинзбург, ученицы форма­
листов, есть запись 1927 года о том, как Тынянов
в кругу формалистов читал только что написанный
рассказ «Подпоручик Киже». Молодая неофитка
наблюдает, как мэтры, обсуждая рассказ, незамет­
но забывают о своей теории.
Весело самому строить в хаотической данности не­
расшифрованного материала прошлых столетий за­
кономерность вкусовых и идеологических оценок;
тех самых, которые делали вещи, поворачивали
вещи, перевирали вещи. Но неуютно сидеть с зако­
номерностями за одним столом; смотреть, как люди,
осознавшие закон исторических переосмыслений,
сами переосмысляют законно, но бессознательно.
Мы сейчас горячо и беспомощно ищем в литера­
туре содержание, как его искали в 1830-х годах, все
от Белинского до Булгарина и от Булгарина до Ки­
реевского. И Борис Михайлович [Эйхенбаум], вме­
сто того чтобы говорить о том, что есть в «Под­
поручике Киже»,— об интересной, тщательно
разработанной фабуле и фразе, говорит о волную­
щей философичности.

Эта запись молодой, но строптивой ученицы не то
что иронична, но обнажает иронию того положе­
ния, в котором оказались культурные люди, огра­
ничивающие себя рамками теории.
Тем не менее нельзя говорить, что формализм
бесплоден. Нет, приемы формального литературо­
ведения помогли по-иному увидеть историю ли­
тературы, разобраться точнее в ее материале. Тут
135

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

чрезвычайно показательна работа Тынянова «Ар­
хаисты и Пушкин»: исходя из анализа специфи­
ческих приемов поэтики Пушкина Тынянов вы­
вел его из круга карамзинистов, показал близость
его к так называемым архаистам, когда оказа­
лось, что Пушкин связан не только с Жуковским,
но и, к примеру, с Катениным. То есть теория по­
зволила уточнить историю литературы, по-ново­
му ее увидеть.
Или еще одна блестящая в этом плане работа Ты­
нянова — «К теории пародии». Он установил, что
Достоевский в образе Фомы Опискина («Село Степанчиково и его обитатели») пародийно изобразил
позднего Гоголя, времен «Переписки с друзьями».
И такое открытие стало возможным исключитель­
но на материале гоголевской стилистики, вне како­
го-либо отнесения к идеологии.
И.Т.: Сейчас в России появилось достаточно мно­

го поклонников как раз такого Гоголя — проповед­
ника и религиозного ханжи. Вот даже председатель
Конституционного суда заявляет, что крепостное
право в России было средством связи сословий. Так
сказать, общественная гармония. Вот бы им почи­
тать Тынянова— увидеть себя в пародийном образе
Фомы Опискина.
Б.П.\ Об этом я и говорю. Но, конечно, мы не впра­

ве от кого бы то ни было требовать знания теоре­
тических работ Тынянова, это для специалистов.
Но есть другой Тынянов — мастер исторической
прозы, очень популярный, очень широко читаю­
щийся. Вот о нем я и хочу сейчас поговорить.
И, Т.: Борис Михайлович: какая из художественных

вещей Тынянова у вас любимая?
Б.П.: «Смерть Вазир-Мухтара», конечно, а из мел­

ких — гениальная новелла «Подпоручик Киже».
136

МЛАДОПУШКИН: ТЫНЯНОВ

Весь облик русской государственности явлен из со­
поставления двух анекдотов павловской эпохи...
Я. Г.: Анекдотов в смысле реальных происшествий,
а не выдуманных шуток?
Б.П.: Да, конечно. Как одного живого человека
объявили мертвым, а несуществующего, явивше­
гося из описки писаря сочли живым и продвига­
ли по службе. Он кончил генералом и, в этом ка­
честве затребованный императором, спешно умер
и был похоронен в присутствии самого импера­
тора, и за гробом шла вдова с ребенком, вполне
реальные. А император сказал с тяжелым вздо­
хом: у меня умирают лучшие люди. Вот ведь урок
русской истории: у тиранической власти союз­
ников нет, ее если не все ненавидят, то все обма­
нывают.
Так что формалист Тынянов сам себя опровер­
гал в художественном своем творчестве: писатель
смотрел глубже, чем теоретик. Вот об этом — цити­
рованная запись Лидии Гинзбург.

Я. Г.: А что вы скажете о пушкинском романе Ты­
нянова?
Б.П.: По-моему, неудача. То есть все хорошо, ко­

гда нет самого Пушкина, да он и появляется разве
что мальчиком. Главный герой опубликованных
частей романа, чрезвычайно удавшийся,— пуш­
кинский дядя Василий Львович. Так что на об­
ложке романа после слова «Пушкин» надо бы
давать мелким шрифтом в скобках — «Василий
Львович».
Ну а что касается «Смерти Вазир-Мухтара» —
романа о Грибоедове, то я здесь бы для начала при­
влек А. И. Солженицына, очень интересно о нем го­
ворившего.

137

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

И. Г.: Это из солженицынской «Литературной кол­
лекции» — сборника его суждений о русских писа­
телях, заметки читателя, так сказать.
Б. /7.: Да, и грех мысли Солженицына излагать сво­

ими словами, пусть он сам говорит.
Да вообще: главный ли замысел Тынянова — осве­
тить нам характер Грибоедова и его загадки? Не мно­
го ли больше его занимает в сравнении — возвышен­
ный, как он видит, образец декабристов? Несколько
раз они ударяются в книгу, прорывают ткань рома­
на остриями напоминаний. То вот — декабрист Бурцов спасает военные действия Паскевича. То на петербургско-чиновно-генеральском обеде Грибоедов
соседает за столом с бывшим следователем своим по
декабрьскому делу, и с генералом — вешателем де­
кабристов,— и вот они все теперь в едином ряду?
То (и это уже без меры) на тифлисском параде выде­
ляется успешливый предатель Майборода. Такая по­
стоянная привязка всего происходящего в коорди­
наты декабристов кажется уже и искусственной. Да,
по советским меркам несомненно: и весь Грибоедов
и Пушкин со «Стансами», конечно, ниже декабри­
стов. Богатыри — не вы... Но дает Тынянов однажды
прорваться подпепельному огню Грибоедова: когда
тот кидает Бурцову, что победи декабристы — разо­
дрались бы они из-за несходства своих дальнейших
проектов. А еще: «Вы бы как мужика освободили?
Сказали бы вы бедному мужику российскому: млад­
шие братья, временно, только временно, не угодно ли
вам на барщине поработать. И Кондратий Федорович
это назвал бы не крепостным уже состоянием, но доб­
ровольной обязанностью крестьянского сословия.
И, верно, гимн бы написал». (Сцена Грибоедов — Бурцов из лучших в романе.) Другой же раз — в тяжелом
тегеранском сидении — Грибоедов осмеливается по­
будить Паскевича просить императора об амнистии
Александру Одоевскому, правда, другу юности своей.
138

младопушкин:

Тынянов

Это что касается декабристов, Солженицын про­
тив их идеализации в русском историческом со­
знании. Но у него есть еще одна претензия к автору
«Смерти Вазир-Мухтара»: пристрастное отноше­
ние к Николаю Первому.
На первой аудиенции у царя все задвинуто придвор­
ным ритуалом и ничего человеческого. Может быть,
такого и не следует ждать, но зачем же — одна ка­
рикатура: «известный лик с подпирающим ворот­
ником, с тупеем прически <...> улыбнулся подбо­
родком: большой подбородок осел книзу», да два
ничтожных вопроса. Плоско и зло. <...> Явно лож­
но изображает решительный, смелый характер Ни­
колая I: «важность голоса он вырабатывал с трудом
в течение двух лет и боялся сомнения в себе», по­
этому «полюбил внезапные решения, которых сам
немного пугался, <...>обращение его было не муж­
ское». Все это натужная выдумка. И к ней добавлен
выпад, вздорный для знающего историка: будто Ни­
колай «отвоевал престол и сидел на нем при живом
законном наследнике <...>» И в других местах кни­
ги рассыпаны злые и плоские остроты о Николае.
Ну, по этому вопросу претензию предъявить можно
не только Тынянову, но и Льву Толстому: это ведь
он прозвал императора Николаем Палкиным и дал
его остро сатирический портрет в «Хаджи-Мурате».
Тынянов, кстати, следует как раз этому образчику.
И вот резюме Солженицына:
Большой удачей не назовешь, да. А ведь это—нужный
роман, он лежит на магистральной дороге русской
литературы и как бы сам просился быть написанным.
И хорошо, что Тынянов взялся, а то б и никто не на­
писал, это — конечно обогащение русского романа.
Да, вот еще солженицынская черта: он склонен рас­
ценивать искусство по критерию пользы,— не все
139

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

согласятся. Итак, Солженицын против возвыше­
ния декабристов и за объективное отношение к Ни­
колаю Первому. Сразу же скажу, что ждать такого
по отношению к этому царю от Тынянова — при­
мерно то же, что от нынешнего либерала ожидать
взвешенного суждения о Сталине. И здесь либерал
понятнее, чем нынешние поклонники Сталина.
И. 71: Это всё субъективные чувствования, хотя

и понятные, конечно. Но как по-вашему, Борис
Михайлович, есть резон в возражениях Солжени­
цына Тынянову?
Б.П.: Да.Причем тут он совпадает не с кем иным,

как с самим Грибоедовым. Это ведь Грибоедов ска­
зал: сто человек прапорщиков думают переме­
нить Россию. Это ведь он написал злую карикатуру
на декабристов: Репетилов в «Горе от ума». Но ко­
гда декабристов изъяли, то говорить ему было уже
не с кем, он стал чужим человеком в новом време­
ни. И это при том, что сам он был человеком той же
складки — причем не в культурно-психологическом
смысле, а шире и глубже — в основе своего социаль­
ного статуса.
И тут нужно сказать о самом интересном в ро­
мане Тынянова: он строит образ Грибоедова, сюжет
романа не на основе всем известной пьесы, а на дру­
гом документе — его проекте создания некоей тор­
говой компании на Кавказе, на манер британской
Ост-Индской, компании, которая была бы наделе­
на чем-то вроде самостоятельной государственно­
сти, с правом строить крепости, вести дипломати­
ческие отношения и решать вопросы войны и мира.
Как пишет Тынянов: он хотел стать королем. И вот
это самое верное, что можно сказать о Грибоедове,
да и о декабристах в их массе: это были люди фео­
дальной психологии, идущей от традиций большо­
го барства, а потому враждебные абсолютистскому
самодержавию. Декабристов в основе нужно вести
140

младопушкин:

Т ынянов

не от французских идей и впечатлений загранич­
ных походов, а от князя Курбского. Да и на Западе
первоначально свобода возникла не как требование
прав человека, всякого человека, а как привилегия
феодальных баронов. Декабристы отнюдь не были
народолюбцами, хотя и такие среди них были.
Я. Г.: Николай Тургенев.
Б.П.: Безусловно. И вспомним иронический отзыв

Пушкина о нем в десятой главе «Евгения Онеги­
на»: «Предвидел в сей толпе дворян / Освободите­
лей крестьян».
Я. Г.: Кстати, Николай Тургенев очень обижался
этим отзывом, когда он стал известен уже после
смерти Пушкина.
Б.П.: Вспомним также, что декабристы освобожде­

ние крестьян в своих проектах мыслили освобожде­
нием без земли или с очень малым наделом — две
десятины на двор. Тогда как в одном правитель­
ственном проекте (которым номинально руково­
дил, между прочим, не кто иной, как Аракчеев) го­
ворилось о двух десятинах на душу. Декабристам
нужны были свободные мужики в качестве батра­
ков. Вообще, в целом, декабризм можно понять как
попытку построить некий аграрный капитализм,
вообще выйти в поле буржуазных практик. Они
были, по-нынешнему говоря, рыночники.
Я, кстати, Иван Никитич, в одной своей про­
грамме из цикла «Русские европейцы» уже гово­
рил об этом. И мой текст на сайте «Радио Свобода»
был сопровожден фотографией Чубайса с подписью
«декабрист». Я очень смеялся.
Я. Г.: Но ведь в романе Тынянова этот проект Гри­
боедова, предполагающий, в частности, перевод
на земли планируемой им компании крестьян
141

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

с обязанностью пожизненной службы, критикует
все-таки декабрист полковник Бурцов, сосланный
на Кавказ.
Б.П.: И вот это была ошибка Тынянова, вызван­

ная тем, что такой документ — критика грибоедовского проекта — действительно существовал и счи­
тался в его, Тынянова, время принадлежащим перу
Бурдова. Уже после историки установили, что этот
критический отзыв на проект Грибоедова дал ге­
нерал Жуковский, один из чинов кавказской адми­
нистрации. Генерал точно увидел посыл проекта,
и написал, что автор имеет в виду что-то вроде Се­
веро-Американских Штатов, что это проект «отло­
житься от России».
Так что и тут Солженицын оказался прав —
не в смысле данного сюжета, а в общей своей пред­
посылке — что самодержавная власть отнюдь
не была исключительно выразителем дворянских
интересов. Она была внесословной, общенародной,
если угодно. Это и Ленин, между прочим, призна­
вал в некоторых своих текстах. Опирался абсолю­
тистский царизм не на дворянство, а на внесословную бюрократию. Как и сегодняшняя российская
власть опирается.
И. Т.: При этом наделив эту бюрократию собствен­

ностью. А ведь это ваши были идеи, Борис Ми­
хайлович, вы излагали их много лет назад, на заре
перестройки: что надо наделить номенклатуру
собственностью в качестве компенсации за власть,
и тогда коммунизму конец.
2>./7.: А так ведь и произошло. Но кто ж думал, что
эти новые собственники, пожертвовав идеологией,
сохранят при этом власть, а вместо производитель­
ной работы начнут вывозить валюту в швейцарские
банки. Тогда думалось, что упадет коммунизм, от­
кажутся от идеологии — и все пойдет как по маслу.
142

младопушкин: Ты нянов

И кстати говоря, это была как раз солженицынская
инспирация, это он говорил в «Письме к вождям»,
да и вообще везде и всегда, что единственный тор­
моз на светлом русском пути — коммунизм.
Но если говорить о романе Тынянова, то все эти
сюжеты не главные у него, книга не о том напи­
сана. Я бы даже сказал, гиперболизируя, что она
вообще не о Грибоедове. Грибоедов здесь — маска.
Тынянов писал о своем времени, о положении, в ко­
тором оказались русские культурные люди в боль­
шевистской России. О тех, кто оставлен был пока
что большевиками для дальнейшего проживания.
Вот тут и пригодился Грибоедов, бывший в точ­
но такой же ситуации в России Николая Перво­
го. Ну, не в точно такой же, конечно, но в сходной.
Грибоедов у Тынянова чувствует себя предателем,
Молчалиным среди Фамусовых и Скалозубов, тогда
как он рожден Чацким. Ему навязана иная куль­
турная роль. Так и Тынянов чувствовал себя Гри­
боедовым, служащим чуждому режиму. Постсовет­
ская интеллигенция оказалась в ситуации, которая
позже и в другой стране была названа предатель­
ством клерков.
Есть французская довоенная книжка под та­
ким заглавием — об ангажированности французской
интеллигенции, вовлеченности ее в общественную
борьбу. Автор ее — Жюльен Бенда. Клерки, клири­
ки, то есть интеллектуалы, должны сидеть в мона­
стырях чистого знания и вести чистую духовную
работу.
Я . Г.:

Б.П.: С той, конечно, разницей, что французских

клириков никто за язык и за руку не тянул, а люди
тыняновского типа очутились в ситуации прислуж­
ничества не по своей воле. Трагедия, ну, или, ска­
жем, драма была в том, что они не могли отказать­
ся от культурной работы, не отказавшись от себя.
Отсюда разнообразные компромиссы.
43

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

И. 71: Лидия Гинзбург писала, что наибольшим со­

блазнам конформизма подвергались при советской
власти люди активные, не способные отказаться
от деятельности, не могущие заставить себя выпасть
из культурной жизни. Отсюда компромиссы каза­
лось бы лучших людей.
Б.П.: Ну, Тынянову еще повезло. Он вовремя ушел
от научно-теоретической и преподавательской ра­
боты, сосредоточился на писательской, благо что
талант писательский был. Причем еще в то время,
когда можно было что-то писать как надо, хотя бы
в форме исторического повествования.
Но посмотрите, как строится роман «Смерть Вазир-Мухтара», на какой основной теме. Это тема
предательства. Она множится, удвояется и утрояется, в романе чуть ли не все— предатели, многократ­
ные: и Самсон-хан, и зять его поручик Скрыплев,
убежавшие от русских к персам, и советник русского
посольства Мальцов, и даже генерал Ермолов в от­
ставке показывает Грибоедову, как он построил бы
план кампании против русских, будь он АббасомМирзой. И недаром так подчеркнут, выделен, пе­
далирован в романе Булгарин, оказавшийся на деле,
в реальной жизни,— повезло романисту! — другом
Грибоедова, каким-то его карикатурным альтер эго.
Тынянов использовал этот факт на сто процентов.
Роман полон если не прямыми предателями, то пе­
ребежчиками, это его смысловая доминанта. И все
это — о пореволюционных русских интеллигентах.
Вот для этого и нужным — если использовать под­
ход Солженицына — оказался Грибоедов, изменив­
ший декабристам, служащий режиму, декабристов
казнившему. Это проекция на русскую историю со­
ветской культурной ситуации двадцатых годов, ко­
гда, повторимся, были живы и продолжали рабо­
тать культурные люди прежней формации. Если
не самокритика, то горестное прикровенное самоизображение.
144

младопушкин:

Тынянов

И.Та Солженицын не только роман Тынянова

во многом осудил, но и его героя Грибоедова, «Горе
от ума». Известно, что он еще до своего появления
в большой литературе написал статью, где осуждал
Грибоедова за непомерно сатирическую подачу рус­
ских тогдашних людей. Действительно, Скалозуба
очень легко представить на Бородинском поле. Это
Николай Ростов, в сущности.
Б. Па Так и не Солженицын один. Так же писал Ро­

занов, похваливший даже старуху Хлёстову: ведь
это она не пожелала остаться в Москве под Напо­
леоном и уехала со всеми чадами и домочадцами.
А из молчалиных, писал Розанов, вышли деятели
крестьянской реформы.
И. Та А как насчет «смелого и решительного харак­
тера» Николая Первого?
Б. Па Так ведь не по таким характеристикам оцени­

вается государственный деятель, а по результатам
его деятельности. А чем кончил Николай Первый —
известно: поражением России в Крымской войне.
Настоящая, полновесная сатира на Николая да­
на в другом сочинении Тынянова — повести «Ма­
лолетный Витушишников», очень смешное сочине­
ние. Царствование Николая Первого, николаевская
империя взяты с их блестящего фасада — и показа­
но, что за этим фасадом скрывается. Там две по­
вествовательные линии — первая о том, как фрейли­
на Нелидова отказала императору от ложа, и вто­
рая — о двух солдатах Егерского полка, которые
управились ненароком выпить. И вот император,
проезжая мимо, заметил, как они шмыгнули в трак­
тир, а когда он туда взошел, намереваясь лично пре­
кратить непорядок,— они исчезли, как в воду про­
валились. Бабу-кабатчицу забрали, кабак опечатали,
а потом арестовали откупщика, содержавшего это
заведения. Повесть строится на том, как финансо­
45

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

вые тузы Петербурга стараются освободить своего
незадачливого младшего собрата — и даже угрожа­
ют прекращением откупов. Наконец, они находят
правильный ход: дают взятку 200 тысяч фрейлине
Нелидовой, а она, вернувшись к императору, про­
сит отпустить откупщика. Мне эта повесть кажется
среди прочего ловкой издевкой над тогдашним эко­
номическим материализмом школы Покровского.
Тынянов, так сказать, подвел материалистический
базис под свою сатиру — и тем самым как бы заткнул
рот вульгарным социологам, упрекавшим форма­
листов за невнимание к «нелитературным рядам».
Кстати, я заметил, что нынешние люди совер­
шенно не усваивают тогдашнего написания этого
слова: сколько бы я ни упоминал эту вещь в печати,
всегда и везде в слове «малолетный» «ы» меняют
на привычное «и»: малолетний. И на сайте «Радио
Свобода» так однажды было. Чтб бы запомнить —
«ы», как в фамилии Тынянов.
А за Скалозуба не стоило обижаться: литерату­
ра — это не то что жизнь. Формалист Тынянов это
очень хорошо понимал.

Барышня и хулиган: Ахматова
и Маяковский

Я. Г.: Борис Михайлович, почему вы решили для
этой программы отойти от прежнего формата и по­
святить ее не одному кому-то, как всегда, а двум
персонажам, двум русским поэтам? Какая-такая
компаративистика за этим стоит?
Б.П.: Я увидел, вокруг чего они органически увя­

зываются. На этом примере самое интересное по­
казать — почему Маяковский, такой живой и со­
временный, такой энтузиаст социализма, в разгар
его строительства покончил с собой, а Ахматова,
из этой современности демонстративно выпав­
шая, сумела победить, остаться живой, и не стиха­
ми только пережить своих гонителей. Это большая
культурная тема.
Я. Г.: Которую, как всем, вероятно, известно, поста­
вил в русской критике Корней Чуковский: его ста­
тья начала двадцатых годов так и названа — «Ахма­
това и Маяковский».
Б. 17.: Конечно. И я буду говорить об этой статье

непременно — как раз на переходе от Ахматовой
к Маяковскому.
Как Чуковский, с Ахматовой и начнем. Но снача­
ла возьмем работу Б. М. Эйхенбаума, напечатанную в
1923 году, это большая статья, скорее даже книга— сто
страниц, она и вышла отдельным изданием как кни­
га. Эта работа важна в первую очередь и потому, что
на ней был основан — страшно сказать! — тот позор­
47

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

ный доклад Жданова о журналах «Звезда» и «Ленин­
град», с которого началось очередное, послевоенное
уже и самое губительное наступление большевист­
ской власти на русскую литературу. Она была по су­
ществу сведена на нет. Довоенная советская литерату­
ра по сравнению с тем, что наступило после 1946 года,
кажется чуть ли не Флорентийской Академией. По­
сле войны, да и во время самой войны начиналась
какая-то что ли оттепель, какая-то правда стала по­
являться— о самой войне, скажем: ведь нельзя же
было, в самом деле, замолчать факт войны и связан­
ных с ней бедствий, потерь и горя. И после войны
какое-то время казалось, что так и дальше пойдет —
у Пастернака в финале «Доктора Живаго» об этом го­
ворится, на этой ноте роман и заканчивается. Кстати,
во время войны очень весомо прозвучала как раз Ах­
матова, ее стихи печатались даже в «Правде».
И. 71: Ахматова подверглась некоей реабилитации
еще до войны: в 1940 году был издан ее том под на­
званием «Из шести книг», стали печатать ее в жур­
налах, вот в тех же самых «Звезде» и «Ленинграде».
Б.П.: Да, случилось какое-то шевеление, в том же

году была издана переписка Блока и Белого, что-то
вроде культурной памяти оживать стало. Это надо
связать опять же с войной— для С С С Р еще предстоя­
щей, но на Западе уже шедшей. Сталин уже тогда по­
нял, да еще и раньше, в конце тридцатых, что на иде­
ях интернационализма войну не поведешь, началось
заигрывание с русским патриотизмом, ну вот хоть
фильм Эйзенштейна «Александр Невский» появил­
ся и был всячески награжден. Думаю, что культур­
ные события сорокового года, которые мы упомяну­
ли, тоже с этим процессом связаны: начали вспоми­
нать не только военное, но и культурное прошлое.
И, 71: Однако как раз на Ахматовой и случился

сбой: издание ее книги посчитали вредной ошибкой
148

БАРЫШНЯ И ХУЛИГАН: АХМАТОВА И МАЯКОВСКИЙ

и приказали из магазинов изъять. Но было поздно:
она мгновенно разошлась.
Б.П.: У Л. К. Чуковской в ее «Записках об Анне Ах­

матовой» к этому моменту есть такая запись: один
книжный жучок сказал Ахматовой: дайте мне пять
экземпляров вашей книги, и завтра я принесу вам
пятьсот рублей. То есть шла уже спекуляция, как
всегда, когда появляется ценный и редкий товар.
Но вернемся «из года сорокового» к двадцатым,
когда появилась работа Эйхенбаума об Ахматовой,
которой, кстати сказать, она была недовольна. Я ду­
маю, главным образом тем, что Эйхенбаум посчитал
ее поэтом уже окончательно сказавшимся, создав­
шим канон, то есть как бы лишил ее дальнейшей
перспективы— это в двадцать третьем году, хотя как
раз в конце книги сказал, что окончательных выво­
дов делать нельзя, Ахматова жива и можно ждать
от нее дальнейшего. Тут проблема была в том, что
Ахматова как раз тогда замолчала,— у нее после
«Anno Domini» только одно стихотворение, правда
знаменитое — «Жена Лота»,— появилось в двадцать
четвертом году в журнале «Русский современник»,
закрытом на пятом номере. С гениальной концов­
кой: «Лишь сердце мое никогда не забудет / Отдав­
шую жизнь за единственный взгляд». Большевики
посчитали — и правильно,— что недавнее прошлое
Ахматовой дороже, чем ихнее настоящее,— и Ахма­
тову закрыли, перестали печатать.
Я. Г.: Хотя — парадокс эпохи! — назначили ей пен­
сию «за заслуги перед русской литературой». На па­
пиросы хватало, говорила Ахматова.
Б.П.: Травма была в том, что Ахматовой и нече­

го было тогда печатать — она же сама сказала, что
не писала тринадцать л ет,— тут как-то совпали
в едином ее восприятии и власти, и Эйхенбаум,
отсюда и негативное ее отношение к последнему.
Н9

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Получилось в каком-то парадоксальном отожде­
ствлении, что это Эйхенбаум и велел ее из литера­
туры вывести. В психике такие штуки сплошь и ря­
дом наблюдаются.
И. 71: И ведь еще одно такое же совпадение произо­

шло, уже позднее, в докладе Жданова.
Б. /7.: Да, мы об этом будем говорить. При всех этих
сопутствующих и не очень приятных обстоятель­
ствах работа Эйхенбаума дала исключительно точ­
ный портрет Ахматовой, портрет ее поэзии.
И. 71: Борис Михайлович, по-моему, нужно сказать,
что еще до Эйхенбаума появилась очень точная —
и лестная — оценка Ахматовой в статье В. М .Ж ир­
мунского «Преодолевшие символизм», в журнале
«Русская мысль» за декабрь 1916 года. Статья зна­
менитая — все студенты филфака ее изучают.
Б.П.: Конечно, а еще раньше, в пятнадцатом году,

появилась статья Николая Недоброво, которую Ах­
матова исключительно высоко ценила: там он пи­
сал, что ее слабость — кажущаяся, на самом деле
Ахматова сильная, domineering personality, как ска­
зали бы американцы. А. К. Жолковский очень с этой
статьей посчитался, когда начал борьбу с ахматовским культом. Но, как ясно уже из названия статьи
В. М. Жирмунского, у него речь шла не об одной Ах­
матовой, а о группе акмеистов в целом — Ахмато­
вой, Гумилеве, Мандельштаме. Тут случился анек­
дот, о котором сообщается, кажется, в записях то ли
М .Л. Гаспарова, то ли Л .Я . Гинзбург. Жирмун­
ский сначала представил свой текст в виде доклада
на каком-то литературном заседании. После этого
к нему подошел старый профессор Венгеров и ска­
зал: «Виктор Максимович, я понимаю, это интерес­
но— и Ахматова, и Гумилев, но почему вы говорили
о Мандельштаме?» — «А почему, собственно, о нем
150

БАРЫШНЯ И ХУЛИГАН! АХМАТОВА И МАЯКОВСКИЙ

нельзя говорить?» — спросил, в свою очередь, Ж ир­
мунский.— «Да я же знал его мамашу!» — восклик­
нул Венгеров.
Так вот, работа Эйхенбаума тем отличалась от
всех прежних, что она дала, так сказать, научное
описание и анализ поэзии Ахматовой. Я говорю
«так сказать», потому что формальное литературо­
ведение, представляемое Эйхенбаумом, было, ко­
нечно, наукой, но никакая наука не может до конца
объяснить феномен искусства, он выходит за пре­
делы науки, об этом я много раз говорил (помните,
мы беседовали о Тынянове?) и повторяться не счи­
таю нужным.
Тем не менее описание, данное Эйхенбаумом, ис­
ключительно важно, потому что точно. Стихи Ах­
матовой, как и других акмеистов, пишет он, ха­
рактеризовало ощутимое отличие от предыдущей
литературной школы символизма. Появился но­
вый словарь и синтаксис, особенно выразительно
явленные именно Ахматовой. Символисты уходили
в надмирные пространства, говорили иератически,
выспренно, а у Ахматовой изменились и словарь,
и тематика. Слова — из обыденной речи, и тема —
переживания молодой женщины, исключительно
конкретные, данные в знакомой всем бытовой об­
становке. Никакой Жены, облаченной в Солнце,
никакого Апокалипсиса. Что особенно отличает
Ахматову — ее интонация и ритм ее стихов. Это
живая, как бы спотыкающаяся, речь, живое дыха­
ние. Тут Эйхенбаум много говорит о таких харак­
терных приемах Ахматовой, как анжамбеман и ана­
круза. Анжамбеман — несовпадение метрического
членения и стиховой фразы, перенос ее в следую­
щую строчку: «Настоящую ревность не спутаешь /
Ни с чем, и она тиха». Анакруза— нарушение стихо­
вого метра в начале строки, метрическая неувязка
соседних строчек: «Я не хотела мешать / Тому, кто
привык веселиться». Метрически верным было бы
не «тому», а «тем», произошла прибавка неудар­

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

ной стопы. В первой строчке дактиль, во второй
амфибрахий. Вообще для ранней Ахматовой очень
характерен так называемый паузник, то есть со­
единение в одном стихе, в одной строчке разно­
стопных метров. Стих утрачивает свою напевность,
мелодичность, и тем самым становится острее ин­
тонация, из которой ушла вот эта музыкальная автоматизованность. Уже не мелодия искусственная
слышна, а живая речь. Это дает необыкновенное
обаяние стиху Ахматовой.
И.Т.: О мелодичности, музыкальности и напевно­

сти можно говорить только в отношении поздней
Ахматовой. Во всяком случае, не о первых ее кни­
гах «Вечер» и «Четки».
Б.П.: Совершенно верно, у молодой Ахматовой
стих угловатый, как правильно сказал примерно
тогда же Тынянов.
И. Г.: Надо, пожалуй, дать слова Тынянова из зна­

менитой статьи «Промежуток»:
...характерно, что стих Ахматовой отошел постепенно
от метра, органически связанного с ее словом внача­
ле. Стихи выровнялись, исчезла угловатость, стих
стал «красивее», обстоятельнее; интонации блед­
нее, язык выше; библия, лежавшая на столе, бывшая
аксессуаром комнаты, стала источником образов...
Б.П.: Кстати, именно это обстоятельство Тынянов
считает признаком увядания Ахматовой: он гово­
рит, что она попала в плен своей темы, стала тема­
тически разворачивать свои стихи, сделала уста­
новку на содержание — но при этом потеряла свою
неповторимую манеру, свою органичность. То есть
получается, что кленовый лист пусть лежит в Биб­
лии на Песни песней, а стихотворение «Жена Лота»
Ахматовой писать не следовало. Аксессуары не дол­

*52

БАРЫШНЯ И ХУЛИГАН: АХМАТОВА И МАЯКОВСКИЙ

жны становиться темой. Как не следовало Маяков­
скому писать поэму «Про это», по мнению лефовцев. А ведь эта поэма— лучшее, что он сделал после
революции. Вот пример ограниченности форма­
лизма: он не способен оценить факт эволюции поэ­
та. Создал, мол, манеру — и держись ее. Не меняй
форму на тему. В этом явлении действительно мож­
но понятие «формализм» оценить негативно, как
недостаток понимания искусства. Впрочем, как
и всякого понимания поэзии, основанного на ква­
зинаучном подходе.
Но мы отвлеклись от Эйхенбаума. Он говорит,
что стихам Ахматовой присуща определенная пси­
хологическая достоверность, которая делает их
похожими на прозу, на прозаическое развертыва­
ние сюжета, причем в сопоставлении и связи сле­
дующих одно за другим стихотворений намечается
как бы единый сюжет — модель романа.
И, 71: Тут можно вспомнить слова Мандельштама:

Ахматова принесла в русскую лирику всю огромную
сложность и богатство русского романа ig-го века
<...>. Генезис Ахматовой <...> лежит в русской про­
зе, а не в поэзии. Свою поэтическую форму, острую
и своеобразную, она развивала с оглядкой на психо­
логическую прозу.
2J.77.:

А позднее Пастернак написал в стихотво­
рении, посвященном Ахматовой, что в ее стихах
«зрели прозы пристальной крупицы». Но вернем­
ся опять же к Эйхенбауму. Переходя от стиха Ах­
матовой к ее темам, об образе автора, вырастаю­
щем из ее стихов, Эйхенбаум говорит, что этот об­
раз опять же, как и полагается у настоящего поэта,
связан с самим характером стиха. Ахматова любит
резко интонационно противопоставить начальные
и последующие строчки, начать каким-нибудь афо­
ризмом и продолжить ярким зрительным обра­
153

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

зом. Тот же пример: «Настоящую нежность не спутаешь/Ни с чем, и она тиха» — общее положение;
и сразу за этим: «Ты напрасно бережно кутаешь /
Мне плечи и грудь в меха». Или еще пример: тя­
готение от бытовых интонаций к торжественным.
«Как мне запомнился высокий царский дом/И Пе­
тропавловская крепость!» И в конце стихотворе­
ния: «И в эту ночь была мне отдана / Последняя
из всех безумных песен». А в середине: «Он говорил
о лете и том ,/Ч то быть поэтом женщине — неле­
пость»— если не бытовая, то чисто разговорная ин­
тонация. В этом новом тяготении от бытовых ин­
тонаций к торжественным нарастает дуализм сти­
х а — и самого образа автора. Эйхенбаум пишет уже
в заключение своего анализа:
В образе ахматовской героини резко ощущаются ав­
тобиографические черты — хотя бы в том, что она
часто говорит о себе как о поэтессе. Это породило
в среде читателей и отчасти в критике особое отно­
шение к поэзии Ахматовой — как к интимному днев­
нику, по которому можно узнать подробности лич­
ной жизни автора. Наличностью сюжетных связей
как бы подтверждается возможность такого отно­
шения. Но читатели такого рода не видят, что эти
автобиографические намеки, попадая в поэзию, пе­
рестают быть личными и тем дальше отстоят от ре­
альной душевной жизни, чем ближе ее касаются.
Придать стихотворениям конкретно биографиче­
ский и сюжетный характер — это художественный
прием, контрастирующий с абстрактной лирикой
символистов. Бальмонт, Брюсов, В. Иванов были да­
леки от этого приема —у Блока мы уже находим его.
Лицо поэта в поэзии — маска. Чем меньше на нем
грима, тем резче ощущение контраста. Получается
особый, несколько жуткий, похожий на разрушение
сценической иллюзии, прием. Но для настоящего
зрителя сцена этим не уничтожается, а наоборот —
укрепляется.
154

БАРЫШНЯ И ХУЛИГАН: АХМАТОВА И МАЯКОВСКИЙ

Но вместе с дуализмом стиха, стиховой интонации
раскалывается образ самого автора; в нем, в этом
образе, появляется некая амбивалентность, оксюморность, как пишет Эйхенбаум (оксюморон — это
сочетание несочетаемого, деревянное железо). Ге­
роиня Ахматовой то жарко влюбляется, то горячо
молится. И вот тут Эйхенбаум пишет фразу, ока­
завшуюся роковой:
<...> уже начинает складываться парадоксальный
своей двойственностью <...> образ героини — не то
«блудницы» <...>, не то нищей монахини, которая
может вымолить у Бога прощенье.

Правильно понять эту фразу— значит поставить ее
в связь с предыдущими цитированными: это харак­
теристика не поэта, тем более не человека, а обра­
за поэта, образа героини стихов, существующей ис­
ключительно в поэтическом контексте. Его никак
нельзя соотносить с образом самого автора, как мо­
ральную, что ли, характеристику. Но именно это
сделал Жданов в пресловутом докладе. Напомним,
что слово «блудница» дано у Эйхенбаума в кавыч­
ках, а Жданов, натурально, эти кавычки убирает —
тем самым не только плагиат обозначая, но и пря­
молинейно огрубляя текст. Но как бы там ни было,
самый этот образ двоящейся героини— любовницы
и молитвенницы — был взят у Эйхенбаума. Думаю,
что это обстоятельство не только усугубило непри­
язнь Ахматовой к книге Эйхенбаума, но стало трав­
мой для самого Эйхенбаума.
И . Г.: Можно совершенно точно установить, каким
образом следы Эйхенбаума оказались в докладе
Жданова. Его референты, готовившие доклад, за­
лезли в старую советскую Литературную энцикло­
педию, конца двадцатых— начала тридцатых годов,
в ту самую цитадель так называемого вульгарно­
го социологизма, в первый ее том, в статью об Ах­

155

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

матовой, где, после каких-то дежурных вульгарно­
социологических штампов, во второй части нагло
и бегло, вне его тонкой интерпретации, переписан
Эйхенбаум.
Б.П.: У одного из мемуаристов — да скорее всего

у той же Л. К. Чуковской — я прочитал, что люди
запомнили день постановления о журналах «Звез­
да» и «Ленинград» так же ясно, как день объявле­
ния войны. Это было 14 августа 1946 года. Смешно
говорить, но и я, тогда девятилетний, все это хоро­
шо помню. Я читал все подряд, в том числе газеты,
и доклад Жданова прочитал — и единственное, что
меня в нем, так сказать, заинтересовало, была ци­
тата из Ахматовой, вот это знаменитое:
Будь же проклят. Ни стоном, ни взглядом
Окаянной души не коснусь.
Но клянусь тебе ангельским садом,
Чудотворной иконой клянусь
И ночей наших пламенным чадом —
Я к тебе никогда не вернусь.

Произошло то же, что потом у меня с Пастерна­
ком: я вдруг понял красоту Пастернака на фоне
текста рапповского критика. Так и тут: стихи Ах­
матовой были интереснее доклада. Хотите верьте,
хотите нет, но именно тогда я навсегда запомнил
их наизусть.
И. Т.\ Новый удар, обрушившийся на Ахматову, был

особенно тяжел тем, что к тому времени она была
почти что реабилитирована, ее начали печатать еще
в сороковом году, за год до войны, и во время вой­
ны печатали, случалось даже, как вы правильно
вспомнили, в «Правде». В Ташкенте, где она была
в эвакуации, в 1943 году вышел сборник ее стихов.
После войны уже устраивались ее публичные вече­
ра, один раз вместе с Пастернаком. Можно было
156

БАРЫШНЯ И ХУЛИГАН: АХМАТОВА И МАЯКОВСКИЙ

сказать, что у нее началась вторая жизнь в поэзии.
Главное, что она начала писать после молчания.
И вдруг такое. А потом, уже после Сталина,—-третье
рождение, на этот раз уже бесспорно в силе и сла­
ве. Поздняя слава Ахматовой ничуть не меньше,
а то и больше той, что у нее была с самого начала
ее поэтической жизни. Так вот, Борис Михайлович,
такой вопрос: помимо этих биографических фак­
тов, жизненных падений и новых взлетов — мож­
но ли говорить о поздней Ахматовой —-с 1936 года
начиная, когда она вернулась к сочинению стихов,—
можно ли сказать, что появилась новая Ахматова?
И если да, то в чем ее эволюция?
Б.П.: Да, в тридцать шестом году, к примеру, по­
явилось замечательное стихотворение, посвящен­
ное Пастернаку, вот это: «Ты сам себя сравнив­
ший с конским глазом...». Но настоящий прорыв
пошел с тридцать восьмого года, с ареста сына.
Она стала писать стихи непрерывно, об этом по­
дробно рассказано в записях Л. К.Чуковской. То­
гда и был создан «Реквием», а в 1940 году началась
«Поэма», главный, как считала она, труд ее жизни.
Я не уверен, надо ли мне говорить об этих вещах,
коли я их не особенно люблю. Это ведь предпола­
гает подробный разбор и анализ, я к этому не готов,
да и не имею склонности.
И. Г.: Как, и «Реквием» вам не нравится?
Б.П.: Я, конечно, не могу сказать, что «Реквием» —

неудачные стихи. Но главное тут не в том, что это
стихи,— это поступок. Вызов, свидетельство побе­
ды поэта. Вот как «Доктор Живаго» у Пастернака.
Ценность в этом больше этическая, нежели эсте­
тическая. Это не те стихи, которые, так сказать,
конгруэнтны самой кошмарной судороге советской
эпохи. Они слишком для этого классичны, классицистичны. Их строй, их звук не соответствует

47

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

реалиям времени, словарю времени, который явно
не словарь Ахматовой. Ну, мыслимо ли у нее слово
«управдом»? Или вот это: «Ни день, когда пришла
гроза,/Ни час тюремного свиданья». Это ведь по­
хоже на грозу в начале мая, а вместо «тюремного»
просится слово «заветного». Почти что Фет, даже
не Тютчев. Вспоминается Достоевский, однажды
написавший, что в лиссабонской газете на следую­
щий день после землетрясения невозможно напе­
чатать «Шепот, робкое дыханье».
И.Т.: Да какие же в «Реквиеме» робкие дыханья?!

Ведь тема какая — и никто другой за нее не посмел
браться.
Б.П.: Согласен. Вот я и говорю — поступок. Это

крупное событие в жизни Ахматовой, да и в жиз­
ни советской интеллигенции, выходившей из сту­
пора сталинских лет, событие в истории советского
общественного сознания — но не в истории русской
литературы, поэзии.
Кровавый абсурд нельзя давать ямбами или даже
паузниками и дольниками. Это тот случай, о ко­
тором сказано у Адорно: нельзя писать стихи по­
сле Освенцима. Нет, можно, но только другие сти­
хи. Написав «Реквием», Ахматова стала моральной
вершиной советского времени и в этом качестве
и заслуживала поклонения. Но возносить «Рекви­
ем» как вершину ахматовской поэзии не стоит.
И. 71: Не все, далеко не все согласятся с этими ва­

шими словами. Но оставим их, так сказать, на ва­
шей совести — и перейдем к «Поэме без героя». Что
об этом вы можете сказать?
Б.П.: Да примерно то же самое. Это не вершина
Ахматовой, как она считала. Мне эта вещь кажет­
ся написанной в порядке даже не личных, нет,—
а эстетических воспоминаний — именно тех стихов
158

БАРЫШНЯ И ХУЛИГАН: АХМАТОВА И МАЯКОВСКИЙ

в ее первой книге «Вечер», где она дала совершен­
но ей не идущую, но модную тогда стилизацию
в духе маркиз Сомова: это цикл «Алиса» и при­
мыкающие к нему стихотворения. И посреди это­
го даже не карнавала, а маскарада появление Васек,
Ванек, Гришек, шедших спасать Москву,— ни к селу
ни к городу, это приклеено к поэме. Да и эти строч­
ки: «И ломая руки, Россия предо мною шла на во­
сток». Эти «ломая руки», несомненно, из ранней
Ахматовой, но в контексте войны это уж чистый де­
каданс.
И.Т.: Будете ли вы оспаривать то прочно сложив­

шееся у читателей и знатоков Ахматовой убежде­
ние, что она поэт больших тем, включена в русскую
историю, а отнюдь не камерная поэтесса, как счита­
лось поначалу?
Б.П.: Ни в коем случае. Но Ахматова вышла к но­

вым для нее темам и существенно обогатила свою
поэзию отнюдь не в поздние ее годы. Новый строй
и тематика Ахматовой обозначились еще в кни­
гах «Белая стая», «Подорожник» и особенно ясно
в «Anno Domini». И вот тут нужно вспомнить ту ста­
рую статью Чуковского «Ахматова и Маяковский».
Чуковский начинает излюбленным своим то­
гдашним приемом, ошарашивая читателя как бы
не идущим к делу вопросом: «Читая ее „Белую
стаю“, я спрашивал себя: уж не постриглась ли Анна
Ахматова в монахини?» Потом приводит десятки
строчек, подтверждающих эту, так сказать, гипоте­
зу; нам все это переписывать ни к чему. Но возьмем
текстуально у Чуковского вот это:
Тороплюсь предупредить недогадливых, что все ска­
занное о ее монашеской схиме есть только догадка,
не больше. Я люблю конструировать личность поэта
по еле уловимым чертам его стиля. По его инстинк­
тивным пристрастиям, часто незаметным ему само­
159

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

му, по его бессознательным тяготениям к тем или
иным эпитетам, образам, темам. Мне кажется, что
только в этих бессознательных навыках творчества
сказывается подлинная личность поэта. Разве не по­
казательно, например, для Ахматовой ее влечение
к эпитетам: скудный и нищий. Разве это случайно,
что ей нравится ощущать себя нищенкой, у которой
пустая котомка:
Ах, пусты дорожные котомки,
А на завтра холод и ненастье!
Она так и говорит своему милому: «зачем ты к ни­
щей грешнице стучишься?». Свою душу она имену­
ет и нищей, и скудной:
— Помолись о нищей, о потерянной, о моей жи­
вой душе.
— Как же мне душу скудную богатой тебе при­
нести?
Без этого тяготения к нищете и убожеству разве
была бы она христианнейшим лириком изо всех, со­
зданных нашей эпохой? «Убогий мост, скрививший­
ся немного», «Тверская скудная земля», вообще вся­
кая скудость и слабость милы ее монашеской музе.
Эту музу она кутает в нищенский дырявый платок—
И Муза в дырявом платке
Протяжно поет и уныло.
Ее стихи насыщены вещами, но и здесь такое же
тяготение к убожеству: кресла «истертые», коврик
«протертый», колодец «ветхий», платок «дыря­
вый», котомка «бедная», флаг «выцветший», баш­
маки «стоптанные», статуя — разбитая, поваленная.
Все вещи оказались в умалении, в ущербе, но это-то
и дорого Ахматовой.

К этому разве что добавить: у Ахматовой не только
Муза в дырявом платке, сама Богородица подбира­
ет дырявый платок у нищей на паперти.
160

БАРЫШНЯ И ХУЛИГАН: АХМАТОВА И МАЯКОВСКИЙ

Вот где и в чем произошел сдвиг у Ахматовой.
Эйхенбаум, говоря об оксюморности образа ахматовской героини, брал ее подряд, не проводя чет­
ких хронологических вех. Это обычное у форма­
листов, у всякого структурализма вообще неумение
ввести момент эволюции в структурный анализ.
Да, Эйхенбаум говорил, что меняется тон Ахмато­
вой, нарастают интонации торжественности, но все
это как бы в одной колбе. А тут явно появление но­
вой тематики, вот уж ничем не обусловленное, кро­
ме прямых, громогласных, всех затронувших исто­
рических событий: перелом Ахматовой — 1914 год,
мировая война. Ну и все последующие события.
Никакой «блудницы» вы у нее теперь не найдете,
а молитвенница она, а плакальщица — не о грехах
своих, а за всю Россию.
И вот ее молитва:
Дай мне горькие годы недуга,
Задыханья, бессонницу, жар,
Отыми и ребенка, и друга,
И таинственный песенный дар —
Так молюсь за Твоей литургией
После стольких томительных дней,
Чтобы туча над темной Россией
Стала облаком в славе лучей.

,

,

М а й ig i$ года Д ухов день Петербург.

Всё — вплоть до потери ребенка и друга, ничего
больше доказывать и менять не надо. Никакой «Ре­
квием» не нужен — он уже здесь. Вот когда и в ка­
ких стихах Ахматова стала великим поэтом. Она
стала пророчицей, стихи ее отныне — плач о по­
гибели Русской земли. Ей, грешно говорить, и не
надо было других доказательств или других со­
бытий, чтобы утвердиться на этом ее высоком
поэтическом Столпе. Какая уж тут «столпница
паркета».
161

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

И.Т.: Это молодой Мандельштам так ее однажды

назвал в одной сгоряча написанной рецензии.
Но как тут не привести и других его слов, утвер­
ждающих именно тот ее образ, о котором мы сей­
час говорим:
...В последних стихах Ахматовой произошел пере­
лом к гиератической важности, религиозной про­
стоте и торжественности: я бы сказал — после жен­
щины настал черед ж е н ы . Помните: «смиренная,
одетая убого, но видом величавая жена». Голос отре­
чения крепнет все более и более в стихах Ахматовой,
и в настоящее время ее поэзия близится к тому, что­
бы стать одним из символов величия России.
Б. 77.: Это написано в 1916 году. Повторю сказанное:

чтобы утвердиться в мысли о величии Ахматовой,
«Реквиема» не нужно.
Существует другой вопрос, поднимавшийся не­
которыми мемуаристами, на ее же слова ссылаю­
щимися: не получилось ли так, что она навсегда
законсервировалась тогда, в тогдашних стихах?
Не было ли ее молчание, последовавшее за «Anno
Domini» и стихотворением о жене Лота, так ска­
зать, естественным, закономерным, чуть ли, про­
сти господи, не органичным? Она сама говорила
А. Найману, что Сологуб, например, так и не смог
перешагнуть в семнадцатый год, так и остался
в шестнадцатом. Понятно, что примириться с та­
ким положением она не могла, не хотела — тем бо­
лее что стихи, как мы знаем, снова пошли, и в самое
тяжелое время, никак не менее тяжелое, чем то, что
было накануне и в самой революции. Не буду сно­
ва заострять эту тему, говорить за других, но за себя
скажу: мне Ахматовой хватает той, что закончилась
«Женой Лота».
Новое время — новые песни. И вот в этот времен­
ной отрезок — от замолчавшей до вновь запевшей
Ахматовой — вполне укладывается Маяковский.
162

БАРЫШНЯ И ХУЛИГАН: АХМАТОВА И МАЯКОВСКИЙ

И. Т.: Еще останется.
Б.П.: Простите?
И. 71: Это я вспомнил повесть Ивлина Во «Неза­

бвенная», где похоронщик приезжает за погибшим
терьером и, показывая поднос, спрашивает: «Хва­
тит?». А хозяин отвечает: «Еще останется».
Б.П.: Н-да, реплика как раз в стиле Маяковского,
еще живого Маяковского. Ну вот к нему и перехо­
дим, беря за точку отсчета опять же статью К. И. Чу­
ковского. Он, как мы помним, выстраивает свою
статью на сравнении — тихая Ахматова и громкий
Маяковский.

Маяковский в каждой своей строке, в каждой букве
есть порождение нынешней революционной эпохи,
в нем ее верования, крики, провалы, экстазы. Пред­
ков у него никаких. Он сам предок и если чем силен,
то потомками. За нею многовековое великолепное
прошлое. Перед ним многовековое великолепное
будущее. У нее издревле сбереженная старорусская
вера в Бога. Он, как и подобает революционному
барду, богохул и кощунник. Для нее высшая святы­
ня — Россия, родина, «наша земля». Он, как и по­
добает революционному барду, интернационалист,
гражданин всей вселенной, равнодушен к «снего­
вой уродине», родине, а любит всю созданную нами
планету, весь мир. Она — уединенная молчальница,
вечно в затворе, в тиши: «Как хорошо в моем затво­
ре тесном».
Он— площадной, митинговый, весь в толпе, сам —
толпа. И если Ахматова знает только местоимение
ты, обращенное к возлюбленному, и еще другое ты,
обращенное к Богу, то Маяковский непрестанно
горланит «эй вы», «вы, которые» «вы, вы, вы...»,
всеми глотками обращается к многомордым ора­
вам и скопам.
163

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Она, как и подобает наследнице высокой и ста­
рой культуры, чутка ко всему еле слышному, к еле
уловимым ощущениям и мыслям. Он видит только
грандиозности и множества, глухой ко всякому ше­
поту, шороху, слепой к всему нестоверстному.
Во всем у нее пушкинская мера. Ее коробит вся­
кая гипербола. Он без гипербол не может ни мину­
ты. Каждая его буква гипербола.
Словом, тут не случайное различие двух — плохих
или хороших — поэтов, тут две мировые стихии, два
воплощения грандиозных исторических сил,— пусть
каждый по-своему решает, к которому из этих по­
люсов примкнуть, какой отвергнуть и какой любить.

Это описание, как всегда у Чуковского, экспрессив­
ное, живое, суггестивное. Но вот от описания он
переходит к проблеме, к острому вопросу: а мож­
но ли совместить Ахматову и Маяковского в одной
культуре? Всё говорит — нет, но Чуковский хочет
обратного, хочет некоего еще не бывалого и чаемого им синтеза:
Похоже, что вся Россия раскололась на Ахматовых
и Маяковских. Между этими людьми тысячелетья.
И одни ненавидят других.
Ахматова и Маяковский столь же враждебны друг
другу, сколь враждебны эпохи, породившие их. Ах­
матова есть бережливая наследница всех драгоцен­
нейших дореволюционных богатств русской словес­
ной культуры. У нее множество предков: и Пушкин,
и Боратынский, и Анненский. В ней та душевная
изысканность и прелесть, которые даются человеку
веками культурных традиций. <...>
Словом, тут не случайное различие двух — пло­
хих или хороших — поэтов, тут две мировые сти­
хии, два воплощения грандиозных исторических
сил,— и пусть каждый по-своему решает, к которо­
му из этих полюсов примкнуть, какой отвергнуть
и какой любить.
164

БАРЫШНЯ И ХУЛИГАН: АХМАТОВА И МАЯКОВСКИЙ

Я же могу сказать о себе, что, проверив себя до
конца, отдав себе ясный отчет во всех своих литера­
турных и не-литературных симпатиях, я, к своему
удивлению, одинаково люблю их обоих: и Ахмато­
ву, и Маяковского, для меня они оба свои. Для меня
не существует вопроса: Ахматова или Маяковский?
Мне мила и та культурная, тихая, старая Русь, кото­
рую воплощает Ахматова, и та плебейская, буйная,
площадная, барабанно-бравурная, которую вопло­
щает Маяковский. Для меня эти две стихии не ис­
ключают, а дополняют одна другую, они обе необ­
ходимы равно.
Мне кажется, настало время синтеза этих обеих
стихий. Если из русского прошлого могла возник­
нуть поэзия Ахматовой, значит, оно живо и сейчас,
значит, лучшее, духовнейшее в нем сохранилось для
искусства незыблемо. Но не все же в маяковщине
хаос и тьма. Там есть свои боли, молитвы и правды.
Этот синтез давно предуказан историей, и, чем ско­
рее он осуществится, тем лучше. Вся Россия стоско­
валась по нем. Порознь этим стихиям уже не быть,
они неудержимо стремятся к слиянию. Далее они
могут существовать только слившись, иначе каждая
из них неизбежно погибнет.

Бескорыстный любитель поэзии, К. И.Чуковский
искренне хочет примирить непримиримое. И речь
совсем не о двух поэтах, которых можно любить по­
рознь или вместе, а о двух стихиях, ими представ­
ляемых: Ахматова — это старая культура, вообще
культура, Маяковский — революция. Они неудер­
жимо стремятся к слиянию, пишет Чуковский. Увы,
он лишь выдает желаемое за действительное. Бо­
лее того: если за Ахматовой неоспоримое прошлое,
то за Маяковским, как со временем выяснилось, ни­
какого будущего. Не только у стихии, им представ­
ляемой, но и у него самого. Он никого не породил,
а сам умер, самоубился.

165

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

И вот в факте самоубийства поэта, которого счи­
тали и который сам себя считал поэтическим оли­
цетворением революции, явлен великий смысл его
творчества.
Этот смысл, этот урок нельзя свести к тому, что
вот революция, мол, изменила себе, начала ста­
новиться бюрократическим государством и прочее
в том же роде, не касаясь даже террора бывшего,
сущего и будущего (ибо террористическим режим
был всегда). Так говорить пристало разве Троцко­
му, с его «термидорианским перерождением Октя­
бря». У Маяковского не на этом крах случился. Он
революцию понимал не так, как большевики, хотя
в юности числился в большевиках и даже сидел
в тюрьме. Он понимал революцию, как Блок. Блок
и умер от того, что революция не удалась. Он го­
ворил Иванову-Разумнику, услышав звуки румын­
ского оркестра (лицо тогдашней пошлости) из по­
луподвального только что открытого нэпманского
ресторана: «Это конец, больше ничего не будет».
Вот так и Маяковский связывал с революцией не со­
циалистическую программу большевиков, а мечту
о некоем тотальном преображении бытия. Так же
Блок в пресловутой статье «Интеллигенция и ре­
волюция»: «Задумано изменить всё» — а не только
экспроприировать экспроприаторов. Революция
понималась ими в тонах, в мотиве, в духе Утопии,
космического преображения. Позднее С. Л. Франк
написал статью об утопическом сознании, в кото­
рой именно так заострил тему: утопия — не меч­
та о новом социальном или политическом строе,
а о новом порядке Вселенной. И такая — утопиче­
ская — революция никогда не получается.
Я иду дальше и связываю Маяковского уже
не только с Блоком, но со всем духом русского ре­
лигиозно-культурного ренессанса, знаменитого
Серебряного века. Мысли тогдашних русских ти­
танов были окрашены эсхатологически и теургиче­
ски. О Бердяеве и Вячеславе Иванове это уж точно
166

БАРЫШНЯ И ХУЛИГАН: АХМАТОВА И МАЯКОВСКИЙ

можно сказать, это они тон тогда задавали. Бер­
дяев ввел в оборот учение Николая Федорова с его
безумной идеей воскрешения мертвых. А ведь Мая­
ковский очень за эту мысль, за этот образ зацепил­
ся— вспомним хотя бы финал поэмы «Про это».
И, Т.: Тот же мотив в «Клопе», данный, правда, уже
сатирически.
Б.П.: Я давно спорю с этим мнением — что «Клоп»

это сатира на нэпманских мещан. В Присыпкине,
с ужасом увидевшем себя в будущем стерильном
мире, можно угадать самого Маяковского, изжи­
вающего свою утопию. Это даже готовность отка­
заться от собственных идиосинкразий — известная
у Маяковского навязчивая мания чистоты (ходил
в ресторан со своими ложками-вилками) — коли он
видит родное существо в клопе, которого положе­
но травить и выводить во всяком цивилизованном
обществе. В этом смысле «Клоп» вещь как бы ито­
говая, и итог этот неутешителен, опыт негативен.
Нет стерильной чистоты и не осуществится утопия.
Вот тут опять Бердяева можно вспомнить, ко­
торый писал о Возрождении: главный его урок
в том, что оно не удалось. Оно не преобразило бы­
тия, а только (!!!) обогатило мир гениальными
произведениями искусства. Это очень характерно
для радикального утописта, каким, повторяю, был
и Маяковский. Он по этому пути и пошел — отка­
зался от собственного творчества во имя наступаю­
щей новой космической эры. Вот каков глубинный
смысл его плакатов и реклам и газетных стихо­
творных фельетонов: отнюдь не следование тео­
риям Л Е Ф а о производственном искусстве, а поры­
вание к новому небу и новой земле — точь-в-точь
как у предреволюционных теургов. Стихи писать
не надо, коли открываются некие космические пер­
спективы. Маяковский — Савонарола, а это высо­
кая фигура.

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Так что в этом Чуковский не прав: никаких по­
томков, никакого будущего у Маяковского не было.
Не назвать же традицией Маяковского газетную
рифмованную публицистику, в которой так пре­
успел Евтушенко.
Самоубийство Маяковского — высокий жест, ге­
ниальный поступок. Не будет новой земли — уйду
сам, а там и небо, глядишь, отыщется: новое небо.
И.Т.: Словами Цветаевой: жил как человек, умер

как поэт.
Б.П.: Абсолютно точно.
И.Т.: Борис Михайлович, вот вы так недосягаемо

высоко подняли Маяковского, усматриваете в нем
некоего ангела, что ли,— но ведь можно и по-дру­
гому на него взглянуть, и глядели. Маяковский
с удовольствием носил облик апаша, хулигананигилиста. Он был органичен в этом образе. Па­
стернак, кажется, написал, что он был похож
на младшего брата Раскольникова. И еще — это
уж точно Пастернак: явление Маяковского пока­
зало, что связь искусства с революцией отнюдь не
порвалась, и из провинциальных углов могут еще
выйти новаторы искусства. Вот сюда и нужно вести
Маяковского, если по Пастернаку. Хулиган тоже
может стать художником — так можно понять Па­
стернака.
Можно привести цитату из того же Чуковского,
так его обожавшего и чаявшего с ним и Ахматовой
слиться в едином объятии:
Маяковский, при всем своем сильном таланте, есть
такая же страшно упрощенная, страшно элементар­
ная личность, без всяких душевных тонов и оттен­
ков, которая самым фактом своего бытия свидетель­
ствует о катастрофическом погрубении русского
общества.
168

БАРЫШНЯ И ХУЛИГАН: АХМАТОВА И МАЯКОВСКИЙ

Б.П.: Это была поза, и никто лучше Пастернака

не описал и не понял этой позы. Об этом много пи­
шется в «Охранной грамоте» — книга у всех под ру­
кой, можно прочитать:
Он был еще молод, формы, предстоящие этой теме,
были впереди. Тема же была ненасытима и отлага­
тельств не терпела. Поэтому первое время ей в уго­
ду приходилось предвосхищать свое будущее, предвосхищенье же, осуществляемое в первом лице, есть
поза.
Из этих поз, естественных в мире высшего самовыраженья, как правила приличья в быту, он выбрал
позу внешней цельности, для художника трудней­
шую и в отношении друзей и близких благород­
нейшую. Эту позу он выдерживал с таким совер­
шенством, что теперь почти нет возможности дать
характеристику ее подоплеки.
А между тем пружиной его беззастенчивости была
дикая застенчивость, а под его притворной волей
крылось феноменально мнительное и склонное
к беспричинной угрюмости безволье.

И это ведь тоже был, в некотором роде, один из за­
ветов символизма: сочинять не только стихи,
но и себя, самообраз строить. Маска хулигана шла
футуристу Маяковскому. И он очень искусно дер­
жался в этом образе. М.Ф. Андреева, тогда жена
Горького, вспоминает: Маяковский пришел к Горь­
кому, она просила его подождать в столовой, скоро,
мол, Горький выйдет, а сама пошла на второй этаж.
Тогда Маяковский крикнул ей вслед: А вы не бои­
тесь, что я украду ваши серебряные ложки?
И вот еще какую деталь я бы сюда привлек. После
самоубийства Есенина, когда повсеместно вспыхну­
ла любовь к покойнику, особенно среди молодежи,
и с этим власти решили бороться — против «есенинщины», против богемы, когда написал свою кош­
марную статью Бухарин,— Маяковский тоже, на­
169

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

турально, включился в эту боевую кампанию, даже
написал стихи о Есенине и против его самоубийства
(а самому оставалось жить четыре года с неболь­
шим). Но вот помимо всех этих громких заявлений,
кроме таких бодрых призывов — вдруг появляется
газетная заметка, в отчете о диспуте о богеме. И то­
варищ Маяковский выступил, и вот как он в этом
отчете представлен:
У нас просто не понимают, что такое богема. Я ни­
когда не сидел в кабаках, не пил пива и не был ху­
лиганом. Богема — это было общество изысканно­
остроумных и талантливых людей, и ходили туда
отнюдь не пьянствовать.

Вы слышите голос нормального, хорошо воспи­
танного, интеллигентного человека? Таким, пола­
гаю, Маяковский и был, пока не влезал на эстрад­
ные подмостки и не заводил себя в пустой полемике
с каким-нибудь классово чуждым Булгаковым (да,
Михаилом, да, считал «Дни Турбиных» белогвар­
дейской пьесой).
if. Т.: Но вот вопрос вопросов: а действительно,
оставил ли Маяковский после себя хоть что-то?
Кроме себя, разумеется, своих стихов, среди кото­
рых тоже ведь строгую селекцию провести надо.
Б.П.: Как поэт Маяковский оставил много. Всё

до семнадцатого года безусловно. После — великая
поэма «Про это». «Ленина» отметаю, хотя там эф­
фектный финал — последние восемь строчек.
if. Г.: «Хорошо»? Цветаева хвалила.
Б.П.: Да, знаю, прощание Врангеля, 16 строчек.
Об этой поэме Шкловский убийственно высказал­
ся: золото можно покрасить в любой цвет, кроме зо­
лотого. Маяковский, говорят, заплакал.
170

БАРЫШНЯ И ХУЛИГАН: АХМАТОВА И МАЯКОВСКИЙ

Я бы сохранил поэму «Четвертый Интернацио­
нало-единственная вещь Маяковского, которая
при жизни подверглась купюрам. В этой вещи Мая­
ковский высказывается о революции, как и полага­
ется великому утописту. Ждет революции духа из
царства коммунистической сытости.
Вот процитирую выброшенные цензурой строки:
К гориллам идете!
К духовной дырке!
К животному возвращаетесь вспять!
От всей
вековой
изощренной лирики
Одно останется:
— Мужчина, спать!

И еще одна строфа, тоже цензурой выброшенная:
Каждый омолаживайся!
Спеши
юн
Душу седую из себя вытрясти.
Коммунары!
Готовьте новый бунт
В грядущей
коммунистической сытости.

Из послереволюционных стихов можно оставить
десятка три, кое-что из американского цикла.
Про Кавказ хорошие стихи получились. «Разго­
вор с фининспектором» — безусловно, «Товарищу
Нетте», да и «Стихи о советском паспорте» хоро­
ши при всех потребных оговорках; «Во весь голос»,
натурально. А мое любимое у позднего Маяковско­
го— «Письмо Татьяне Яковлевой», которое, с ваше­
го позволения, и прочту:
В поцелуе рук ли,
губ ли
171

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

В дрожи тела
близких мне
красный
цвет
моих республик
тоже
должен
пламенеть.
Я не люблю
парижскую любовь:
любую самочку
шелками разукрасьте,
потягиваясь, задремлю,
сказав —
тубо собакам
озверевшей страсти.
Ты одна мне
ростом вровень,
стань же рядом
с бровью брови,
дай
про этот
важный вечер
рассказать
по-человечьи.
Пять часов,
и с этих пор
стих
людей
дремучий бор,
вымер
город заселенный,
слышу лишь
свисточный спор
поездов до Барселоны.
В черном небе
молний поступь,

172

БАРЫШНЯ И ХУЛИГАН! АХМАТОВА И МАЯКОВСКИЙ

гром
ругней в небесной драме,—
не гроза,
а это
просто
ревность
двигает горами.
Глупых слов
не верь сырью,
не пугайся
этой тряски,—
Я взнуздаю, я смирю
чувства
отпрысков дворянских.
Страсти корь
сойдет коростой,
но радость
неиссыхаемая,
буду долго,
буду просто
разговаривать стихами я.
Ревность,
жены,
слезы...
ну их! —
вспухнут веки,
впору Вию.
Я не сам,
ая
ревную
За советскую Россию.
Видел
на плечах заплаты,
их
чахотка
лижет вздохом.
Что же,
мы не виноваты —

173

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

ста мильонам
было плохо.
Мы
теперь
к таким нежны —
спортом
выпрямишь не многих,—
вы и нам
в Москве нужны,
не хватает
длинноногих.
Не тебе,
в снега
и в тиф
шедшей
этими ногами,
здесь
на ласки
выдать их
в ужины
с нефтяниками.
Ты не думай,
щурясь просто
из-под выпрямленных дуг.
Иди сюда,
иди на перекресток
моих больших
и неуклюжих рук.
Не хочешь?
Оставайся и зимуй,
и это
оскорбление
на общий счет нанижем.
Я все равно
тебя
когда-нибудь возьму—
одну
или вдвоем с Парижем.

174

БАРЫШНЯ И ХУЛИГАН: АХМАТОВА И МАЯКОВСКИЙ

Покойный Карабчиевский (да будет земля ему пу­
хом) назвал эти стихи стенограммой профсоюзно­
го собрания в борделе. Очень неправильно, обидно
неправильно. Хуже того, что писал о Маяковском
Ходасевич. Нет у Маяковского текста, в котором бы
так свободно и поистине органично сплетались лю­
бовь и революция. Концовка изумительная: ты бу­
дешь моя, будешь наша, когда Париж станет наш.
Это что же — призыв к насилованию парижанок
бойцами революции? Обобществление жен? Стыд­
но тому, кто так подумает. Другое вспомним у Мая­
ковского: «Я ж с небес поэзии бросаюсь в комму­
низм, потому что нет мне без него любви». И вот
читая «Письмо Татьяне Яковлевой», видишь, что
это не были пустые слова.
Конечно, Маяковский не на то поставил. Но дело
не в том, что коммунизм не удался, а любимая жен­
щина Лиля Брик оказалась чекистской наводчицей.
Его убило бы не то, так другое. Он был не жилец. Он
был ангеличен. И у него ничего не было — ни Бога,
ни культуры.
Я обещал свести этот разговор к тому, почему
Маяковский покончил с собой, а Ахматова всех пере­
жила и сейчас непреходящий классик. Но я не сво­
ими словами скажу об этом, а возьму одно выска­
зывание из записей Л. К. Чуковской, причем не ей
принадлежащее, а ее хорошей знакомой Т. Г. Габбе.
Вот что она сказала (сперва об Ахматовой):
Сначала кажется, что это тропочка, идущая вдоль
большой дороги русской классической поэзии. Мая­
ковский оглушительно нов, но при этом не плодо­
носен, он поставил русскую поэзию на обрыв, еще
шаг — и она распадется. Следовать за ним нель­
зя — придешь к обрыву, к полному распаду стиха.
Тропочка же Ахматовой оказывается на деле боль­
шой дорогой, традиционность ее чисто внешняя,
она смела и нова и, сохранив обличье классического
стиха, внутри него совершает землетрясения и пе­
175

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

ревороты. И, в отличие от стиха Маяковского, сле­
дом за стихом Ахматовой можно идти — не повторяя
и не подражая, а продолжая, следуя ей, традицию
великой русской поэзии.

Ахматовой было где жить и чем жить. У нее была
великая страна обитания. Такой страны не было
у Маяковского. Он жил в Утопии — стране, не су­
ществующей по определению.
И все-таки я, идя за Чуковским, могу указать,
где сошлись Ахматова и Маяковский: в Платонове,
в Андрее Платонове. Но об этом — в следующий раз.

Юродивый: Платонов

Борис Михайлович, прошлая наша беседа —
двойной портрет Ахматовой и Маяковского,— хочу
вам напомнить, закончилась вашим обещанием
найти их синтез — и этот синтез, сказали вы,— Ан­
дрей Платонов. Сегодня мы будем говорить как раз
о Платонове, и я с нетерпением жду обещанного.
Я . Г.:

Б.П.: Я, в свою очередь, напомню, что мы говори­
ли об Ахматовой и Маяковском, почему вопрос
об этом синтезе встал. Это было благое пожелание
Корнея Чуковского в его статье начала двадцатых
годов. Он писал, что, несмотря на демонстративную
и даже какую-то вопиющую несовместимость поэти­
ческих миров Ахматовой и Маяковского, он любит
обоих и не хочет ни от одного из них отказываться.
При этом Ахматова была представлена — и правиль­
но представлена — как смиренная монашенка, как
печальница Русской земли, заступница всех сирых
и убогих, тогда как Маяковский подан певцом, даже,
скорее, горланом революции, поэтом элементар­
ных эмоций, нарочито и в то же время органически
представляющим новых элементарных людей рево­
люции, саму революцию как некий оглушительный,
к вящему его удовольствию, погром. Ахматова тихая
и глубокая, Маяковский громкий и примитивный,
но оба поэты, обоих можно любить — и не только
в смысле широкого поэтического вкуса, но и в наде­
жде найти их синтез в самой русской жизни, связы­
вать надежды с обоими. В общем, вопрос шел о том,
как совместить революцию и культуру. Мы знаем,
177

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

что большевистская революция так и не стала куль­
турным фактором, орудием прогресса, если угод­
но,— сначала она устроила погром, а потом обрати­
лась в застой. Это в объективном историческом пла­
не. Но в чисто литературном плане такой синтез был
достигнут, это и был Андрей Платонов.
И. Т.: Но ведь нужны какие-то доказательства,— как

говорил Берлиоз Воланду.
Б. 77.: Сначала еще раз тезис, но уже в содержатель­

ной формулировке: Платонов — певец революции,
но наполняющий ее христианским — нет, не содер­
жанием, но строем души. И его случай свидетель­
ствует о том, что такая связь возможна.
77. Т.:

Это не в том ли смысле, что Христос— первый
коммунист?

Б.П.: Это было бы слишком просто. Слишком хо­

рошо, можно сказать. А ничего хорошего не вышло.
Эта смесь, этот синтез, это химическое соединение—
не что иное, как колоссальной силы взрывчатое ве­
щество. Кумулятивный эффект их объединения не­
обыкновенно деструктивен.
Вот это мой тезис. Теперь начну его доказывать.
Но не Платонова возьму вначале, а самое первое
событие советской литературы, ее хронологиче­
ски первое сочинение, появившееся уже в февра­
ле восемнадцатого года. Это, конечно, поэма Блока
«Двенадцать». И в ней, как известно, Христос пред­
ставлен водителем революции, а погромщики-крас­
ногвардейцы — его апостолами.
Это сочинение глубоко всех потрясло, хотя мало
кто с ним согласился, мало кто увидел поэтическую
правоту Блока. Наоборот, самого Блока посчитали
сорвавшимся в некую бездну. Но это же не персо­
нальная его бездна, а общероссийская. И вспомним,
что в то же самое время сказал Василий Розанов.
i 78

ЮРОДИВЫЙ: ПЛАТОНОВ

И.Т.: Да-да, вы уже упоминали эти его слова в од­

ной из наших прежних бесед: человечество прова­
лилось в яму, вырытую христианством.
Б.П.: Впрочем, не будем говорить о европейском

прошлом, а поговорим о русском, то есть советском
прошлом. Вот Платонов и был писателем, который
дал символический образ советской жизни, самого
коммунистического проекта.
И прежде всего у него интересны первичные эле­
менты технической утопии. Техника у него берет­
ся в максимальной ее установке — как орудие преоб­
ражения космического бытия, отнюдь не в качестве
средства индустриализации. На социализм, на ком­
мунизм должны работать Солнце и светила. Ком­
мунизм для Платонова с самого начала — космиче­
ский переворот, а не индустриальная программа,
он максималист — больший, чем Троцкий. Троцкий
говорил — да и Ленин то же имел в виду, что рус­
ская революция — только средство развернуть рево­
люцию мировую. А для Платонова цель революции,
уже, в его воображении, начавшей осуществлять­
ся,— преобразовать космос, двинуться по неким
эфирным трактам («Эфирный тракт» — так назы­
вается одна его ранняя повесть). То есть — и это
нужно всячески подчеркнуть — Платонова вдох­
новляет совсем не Маркс, его вдохновляет русский
утопист Николай Федоров, автор проекта всеоб­
щего дела. А всеобщее дело у Федорова — это вос­
крешение мертвых. Человечество должно победить
смерть. А для этого нужно выйти из круга биоло­
гических определений бытия, из круговорота ро­
ждений и смертей. Нужно не рождать сыновей,
а воскрешать отцов. Вот мировая революция для
Федорова и его ученика Платонова.
И. 71: Был, как известно, и другой у Федорова уче­

ник, гораздо более известный, а в советское вре­
мя так просто канонизированный,— Циолковский.
179

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Космическое воздухоплавание, ракетные двигатели
создавались для того, чтобы унести людей на дру­
гие планеты, когда им станет тесно на Земле.
Б. П.: Ну да, а на Земле станет тесно оттого, что вос­

крешенные много места займут. Так сказать, жилищ­
ный кризис в глобальном масштабе, а не какой-то
там жалкий квартирный вопрос, как у Булгакова,—
да и в советской реальности. Вот откуда коммунизм
идет — в русских тонах уж точно: не от Маркса с Эн­
гельсом, а от вот таких установок сознания, от это­
го русского космизма, как теперь это принято назы­
вать. Человек должен орудовать в космическом мас­
штабе, а не просто собственность перераспределять.
Я. Г.: Честно говоря, меня эти космические моти­
вы смущают. Я их в своей советской юности ни­
как не улавливал. Большевики для меня всегда
были с Марксом и Лениным. А когда стали гово­
рить об освоении космоса, это означало всего-на­
всего программу ракетного вооружения.
Б. Я.: Да, это так — на уровне сознания. Но у комму­

низма было и свое бессознательное. Обратим внима­
ние хотя бы на то, что из всех русских религиозных
философов в советском культурном багаже сохра­
нялся именно Федоров. В 1928 году в СССР отмети­
ли столетие его рождения, а в самые застойные годы,
в начале восьмидесятых, даже издали его сочинения.
Я. 71: И не только Федорова уважили. Я вот в на­
чале восьмидесятых в Пушкинских горах купил —
в ларьке! — книженцию Алексея Лосева о Влади­
мире Соловьеве. Потом вернулся и купил еще три
штуки — для подарков в Ленинграде.
Б.Я .: И тут же оргвыводы последовали. Ну, стари­

ка Лосева, конечно, не тронули, но издателям всы­
пали по первое число. Лосев, между прочим, тоже
180

ЮРОДИВЫЙ:ПЛАТОНОВ

тот еще утопист, сладострастно предвидевший ко­
нец земли в некоем космическом кругообороте; по­
том, правда, новое начало в античной цикличности
бытия. Но бог с ним с Лосевым, нам Федоров ва­
жен. И ведь какая еще выразительная деталь под­
спудного федоровского влияния на большевиков:
проект и осуществление мавзолея Ленина, сохра­
нение телесных оболочек вождя — в перспективе
его дальнейшего воскрешения. Вот по таким, как
сказал бы Фрейд, симптоматическим действиям
и нужно судить о коммунизме. Да, кстати, о тех же
ракетах. А почему именно в этом деле, в ракето­
строении, СССР поначалу обогнал Америку? Да по­
тому, что Америка этой фантастикой не занималась,
тут люди реалистические.
Я. Г.: Ну почему? Не согласен. Идея ракетного во­
оружения уже была хорошо известна. Немцы, ме­
жду прочим, еще во время войны обстреливали
Лондон своими Фау. И Вернера фон Брауна, разра­
ботчика этих ракет, американцы к себе работать вы­
везли. Так что ракетная идея носилась в воздухе.
Б . Я.: И все равно психологически достоверно, зна­
чимо, характерно, что коммунисты оказались в этом
деле впереди: так сильна у них была соответствую­
щая мотивация,— а мотивация шла от утопических
элементов их сознания—да и бессознательного, что
еще важнее. С. Л. Франк, написавший основопола­
гающую статью об утопическом сознании, всячески
подчеркивал: дух утопии — не перестройка обще­
ственных отношений, а космическая переделка бы­
тия. Это была у большевиков жизненная установка,
а не только техническая программа.
Вот все эти, так сказать, сопутствующие обстоя­
тельства нужно иметь в виду, приступая к разгово­
ру о Платонове. Это была атмосфера его молодо­
сти, годов его формирования, совпавших с началом
революции. И в его ранних сочинениях, особен­

181

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

но в стихах (он ведь начинал стихами) этот мотив
звучал открыто и громко: цель революции — ко­
нец мира. Мы наш, мы новый мир построим — тут
мотив марксистского интернационализма звучал,
но у Платонова опять же внешне, имелось в виду
другое — перестройка не общества и государства,
а мира, то есть в ближайшей подаче — природы.
С этого Платонов и начал, причем не как писа­
тель, а как инженер, окончивший политехнический
институт в Воронеже. И о том, как в его конкретной
работе Платонов столкнулся с природой, осталось
у нас случайное, но ценнейшее свидетельство чело­
века всячески литературного — Виктора Шкловско­
го, участника некоего агитационного авиаперелета
«Лицом к деревне». Была сделана посадка в Воро­
нежской области, и там Шкловский встретил Пла­
тонова — инженера, работавшего по землеустрой­
ству. Вот это драгоценное свидетельство из книги
Шкловского «Третья фабрика»:
Платонов — мелиоратор. Он рабочий лет двадцати
шести. Белокур. <...>
Крутили колесо пружины две девки. «При аграр­
ном перенаселении деревни, при воронежском голо­
де,— сказал мне Платонов,— нет двигателя дешевле
деревенской девки. Она не требует амортизации». <...>
Говорил Платонов о литературе, о Розанове, о том,
что нельзя описывать закат и нельзя писать расска­
зов. <...>
Во тьме пели дешевые двигатели. <...>
Как известно из Платона, единый человек ко­
гда-то был разъединен на мужчину и на женщину.
Каждая часть была снабжена приметами. Эти при­
меты только и упоминались в песне <...> Они соеди­
нялись в причудливые сочетания. <...>
Платонов понимал деревню.

Тут одна неточность: Платонов к тому времени
(двадцать шестой год) был уже не рабочим, а ин­
182

ЮРОДИВЫЙ: ПЛАТОНОВ

женером. Чрезвычайно интересно, хотя не экспли­
цировано упоминание Розанова. Нам теперь ясно,
какая линия связывает Платонова с Розановым: то,
что Розанов писал в «Людях лунного света». А пи­
сал он там о христианах-андрогинах или, если хо­
тите, содомитах. Христиане, по Розанову,— это суб­
лимированные содомиты. Первохристиане, разу­
меется, а не нынешние прихожане всевозможных
церквей и деноминаций. И вот сюда нужно свести
первоначальной важности мотив «девок». В деле
землеустроения и всяческого технического прогрес­
са, в техноутопии коммунизма нет места «девкам»,
то есть элементарным природным силам. «Девки»
не нужны, самый пол не нужен. «Девок» должна за­
менить машина. Платонов — мизогин, женонена­
вистник, и не понимая этого, не понять в Платонове
ничего другого. Как и в учителе его Федорове. Ведь
кого призывал воскрешать Федоров средствами на­
уки и техники? Отцов — отнюдь не матерей. И вот
по этой линии — ненависти, отторжения от стихий­
ных сил, от природы — устанавливается связь ме­
жду техницистским утопизмом и христианством.
Техника как доминанта современной культуры ста­
ла возможной только в христианстве. Об этом, на­
пример, Бердяев писал весьма доходчиво: христи­
анство освободило сознание от элементарных духов
природы, и стало возможным активное отноше­
ние к материи, возникла установка на переделку ее,
на борьбу с природой. Отсюда и родилась техника.
Техника насильственна в самой своей основе. Вслу­
шаемся в слово: естествоиспытатель — пытает есте­
ство, он насильник. Или, как говорят современные
феминистки, наша культура фаллоцентрична. Пра­
вильно, любой грызущий землю аппарат, вроде экс­
каватора,— это трансформированный и сублими­
рованный фаллос. В пределе техника несет гибель
природе, техника садистична. И отсюда как реак­
ция нынешнее экологическое сознание, а феминизм
можно считать его ветвью.
183

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Платонов же тем особенно интересен, что он
русский эпохи коммунизма. Коммунизм был рус­
ским вариантом цивилизационного прорыва, скач­
ком на пути европеизации: хотели обогнать про­
гресс, быть большими католиками, чем Папа. И вот
в Платонове все эти культурные интенции — как
русские, так и всемирные — обрели синтез в его ге­
ниальном творчестве. Вот мой пойнт: о Платонове
невозможно говорить в чисто литературном плане,
он колоссальное общекультурное явление, в нем со­
единились все болезни и весь пафос нашей эпохи.
И не только русские проблемы у него значимы, они
стоят в контексте проблем универсальных.
И.Т.: Борис Михайлович, два вопроса. Как всетаки понимать коммунизм у Платонова: был ли
он и впрямь коммунистом и куда деть его глубо­
чайшую критику коммунизма? Ведь «Чевенгур»
и «Котлован» несовместимы с советской властью,
потому их и запретили, они ходили подпольно.
И второе: как все-таки быть с христианством у Пла­
тонова, где его искать?
Б. 77.: Платонов воспринимается как антисоветский

писатель, потому что он от идеологических ликов
ушел и проник в бессознательные глубины комму­
низма. И на этих глубинах он обнаружил ненависть
к бытию. Парадокс Платонова в том, что в этих же
глубинах таились его собственные идиосинкразии.
Вот эта самая мизогиния, женоненавистничество.
Вот еще одно высказывание Шкловского о Плато­
нове, позднейшее, я цитирую: «Это был писатель,
который знал жизнь: он видел женщин, которым
были нужны мужчины, мужчин, которым не нужны
были женщины; он видел разомкнутый треуголь­
ник жизни».
Зафиксируем это обстоятельство, ясное совре­
менникам Платонова в самом что ни на есть быто­
вом образе. Мужчины, которым не нужны женщи­
184

ЮРОДИВЫЙ:ПЛАТОНОВ

ны,— это и есть герои «Чевенгура», за которыми
стоит автор.
Коммунизм тоже ведь можно свести к этой мизогинии — понимая таковую как метафору ненависти
к бытию, к его природному естественному строю.
В нем обнажилась эта самая «фаллоцентричность»
современной культуры как таковая. Вот давайте
продемонстрируем один перл из «Чевенгура»:
...Чепурный и сам не мог понять дальше, в чем со­
стоит вредность женщины для первоначально­
го социализма, раз женщина будет бедной и това­
рищем. Он только знал вообще, что всегда бывала
в прошлой жизни любовь к женщине и размноже­
ние от нее, но это было чужое и природное дело,
а не людское и коммунистическое; для людской чевенгурской жизни женщина приемлема в более су­
хом и человеческом виде, а не в полной красоте, ко­
торая не составляет части коммунизма, потому что
красота женской природы была и при капитализме,
как были при нем и горы, и звезды, и прочие нече­
ловеческие события. Из таких предчувствий Чепур­
ный готов был приветствовать в Чевенгуре всякую
женщину, лицо которой омрачено грустью бедно­
сти и старостью труда,— тогда эта женщина пригод­
на лишь для товарищества и не составляет разницы
внутри угнетенной массы, а стало быть, не при­
влекает разлагающей любознательности одиноких
большевиков.

Повторяю: русские коммунисты оказались впереди
прогресса. Это, должно быть, потому, что Россия,
как недавно стали говорить, обнажает подсознание
самого Запада. Агрессивность, активизм, скажем
так, западной культуры со всей ее наукой и техни­
кой, гуманистически облагорожен, то есть культур­
но сублимирован. В России, в русском коммуниз­
ме он обнажился, предстал в элементарной своей
форме. Это и выразил Платонов: «Котлован» это
185

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

и есть ГУЛАГ, яма уже вырыта — задолго до Солже­
ницына. В эту же яму коммунизм и упадет.
И.Т.: Не получается ли у вас какого-то не в меру

прямого, непосредственного отождествления ком­
мунизма с христианством — и у Блока, и у Плато­
нова? Разве у Платонова хоть раз встречается слово
«христианство»? По-моему, ни Христа, ни белых
венчиков из роз.
Б.П.: Я уже говорил, что христиан у Платонова

нужно понимать в смысле Розанова: «люди лунного
света» и все, что отсюда следует. Можно и Ницше
вспомнить, давшего гениальную феноменологию
христианства. Вот главное определение у Ницше:
христианство — гедонизм на вполне болезненной
основе. По-другому сказать — мазохизм. То есть
все время нужно иметь в виду, что о христианстве
у Платонова нужно говорить не как о религии или
метафизической программе, или о церкви в исто­
рии — а о первоначальном типе человека, который
может воспроизводиться и на других фазах исто­
рии. Можно было бы сравнить Платонова с Не­
стеровым, с его христианскими сюжетами, со все­
ми этими нестеровскими полуживыми, уже почти
на небе обитающими отроками.
Но чевенгурцы у Платонова — это взбесившие­
ся христиане. Это Акакий Акакиевич, срывающий
шинели в некоем посмертном бытовании. Обра­
тим внимание на один образ у Платонова — рыбак,
отец Саши Жванова, говорит: в смерти пожить хочу.
Христианство— религия небесного обетования, она
обещает рай, и человеку нетерпеливому — а в ре­
волюции все становятся нетерпеливыми — хочет­
ся стяжать этот рай. И рыбак этот кончает само­
убийством — топится. Вот, между прочим, пример
платоновского языка: утопия у него одного корня
с глаголом «утопиться», смерть запрограммирова­
на в самом языке. Русский язык — это язык утопии,
186

ЮРОДИВЫЙ: ПЛАТОНОВ

говорил Бродский, и надо полагать, он шел как раз
от подобных примеров платоновского словообразо­
вания, рождавшего платоновские сюжеты.
Впрочем, это излишняя эстетизация Платоно­
ва, понятная у Бродского, говорившего, что лите­
ратуру творит язык, а не тематика. Но Платонова,
конечно, не оторвать от больших русских — и ми­
ровых— тем. И главная эта тема— иссякновение бы­
тия, в современной культуре, в цивилизации Запада
явленная разве что имплицитно, но эксплициро­
вавшаяся в русском опыте, в коммунизме.
Наличное бытие, «природа» — это то, что нуж­
но, должно преодолеть: установка, общая для
христианства и для техники. Средства разные,
но цель одна. В христианстве наметилась, а в тех­
нологическом прогрессе утвердилась эта установ­
ка на «малое тело», как писал Платонов в одном
своем тексте — рецензии на «Как закалялась сталь»,
культовую книгу сталинских тридцатых годов.
В журнальной публикации эта статья называлась
«Электрик Корчагин» — опять же подчеркивание
технического момента. Процитируем:
Когда у Корчагина — Островского умерло почти все
его тело, он не сдал своей жизни,— он превратил ее
в счастливый дух и в действие литературного ге­
ния <...>. И с «малым телом», оказалось, можно ис­
полнить большую жизнь. Ведь если нельзя жить сво­
им телом <...>, то надо <...> превратиться даже в дух,
но жизни никогда не сдавать, иначе она достанет­
ся врагу.

Вот это «малое тело» и есть подспудная цель комму­
низма и его постыдная тайна, этот его скелет в шка­
фу. А с другой стороны, этот слепой и парализован­
ный комсомолец — в одном ряду и роду с право­
славными отроками Нестерова. Вот что гениально
усмотрел и выразил Платонов: максимальные уси­
лия преобразователей природы приводят, уже приis?

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

вели к се, природы, умалению, иссякновению. Тут
афоризм Андрея Белого можно вспомнить: торже­
ство материализма привело к уничтожению материи.
Христианский кенозис оборачивается в перспекти­
ве экологическим кризисом, а раньше, у болыпевиков-индустриализаторов, превращением хлеба в чу­
гун и сталь. Индустриализация СССР и есть гигант­
ский шаг в направлении смерти, в сторону смерти.
И.Т.: А мне вспомнилась одна фотография: Андре
Жид у постели Николая Островского, он во время
своего путешествия в СССР посетил писателя-инвалида и писал о нем в своей скандальной книге «Воз­
вращение из СССР».
Б.П.: Андре Жид был писатель серьезный, пони­

мавший философемы. Коммунизм коммунизмом,
но в случае Николая Островского еще раз обнажа­
лась подспудная тайна коммунизма, индустриаль­
ная мощь оборачивалась традиционным культом
святых мощей. Ну а Платонов тут как тут, он-то,
как никто другой, умел понимать такие сюжеты.
Это его сюжеты, его тема.
Я бы хотел продолжить столь органичную тему
мизогинии у Платонова (если тут можно говорить
об органике, а не об уничтожении оной). Посмо­
трите, как Платонов уничтожает женщин в сво­
их гениальных текстах. Тут, конечно, «Чевенгур»
и «Котлован» на первом месте. Но и в других его
книгах постоянно звучит эта тема. Вот, скажем,
в «Ювенильном море»:
[Человек] теперь творит сооружение социализма
в скудной стране, беря первичное вещество для него
из своего тела.
...к нам польется бесконечная электрическая энер­
гия — из солнечного пространства, из лунного све­
та, из мерцания звезд и из глаз человека... Вот какая
188

ЮРОДИВЫЙ: ПЛАТОНОВ

проблема, товарищи, сидит в одном взоре Босталоевой, а вы увидите ее глазами полового мещанства,
так ведь никуда не годится!
Вермо глядел ей вслед и думал, сколько гвоздей, све­
чек, меди и минералов можно химически получить
из тела Босталоевой.

Это все та же тема, продемонстрированная ко­
гда-то Шкловскому: превращение девок в маши­
ны. Ну а с героиней своего последнего незакон­
ченного романа «Счастливая Москва» Платонов
вообще бог знает что творил — сбросил с самоле­
та без парашюта, а потом ногу у нее отрезал метро­
строевской вагонеткой. И все это шло параллельно
с добыванием некоего первичного вещества жизни,
работая с которым можно обойтись без «размноже­
ния от женщины».
И. Т.: Какой-то у вас садист получается, злой сред­

невековый колдун-алхимик. Христианская состав­
ляющая Платонова при этом исчезает.
Б.П.: В том-то и дело, что нет, не исчезает. Пла­

тонов не только умерщвляет своих героев, он их
в то же время жалеет. Тут так получается: для того,
чтобы пожалеть, надо сперва искалечить. И пер­
манентный мотив жалости у Платонова выступа­
ет вместе с какими-то дьяболическими обертонами.
Вот гениальное место из «Счастливой Москвы» —
описание советской барахолки:
Крестовский рынок был полон торгующих нищих
и тайных буржуев, в сухих страстях и в риске от­
чаяния добывающих свой хлеб. <...> Здесь продава­
ли старую одежду покроя девятнадцатого века, про­
питанную порошком, сбереженную в десятилетиях
на осторожном теле; <...> и такими вещами, которые
потеряли свой смысл жизни,— вроде капотов с ка­
189

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

ких-то чрезвычайных женщин, поповских ряс, укра­
шенных чаш для крещения детей, сюртуков усоп­
ших джентльменов, брелоков на брюшную цепочку
и прочего,— но шли среди человечества как симво­
лы жесткого качественного расчета. Кроме того, мно­
го продавалось носильных вещей недавно умерших
людей — смерть существовала — и мелкого детско­
го белья, заготовленного для зачатых младенцев, но
потом мать, видимо, передумывала рожать и дела­
ла аборт, а оплаканное мелкое белье нерожденного
продавала вместе с заранее купленной погремушкой.

Гениальный текст. Вот так Чехов учил: когда пи­
шешь о горе, не распускай слюни, будь как можно
суше. Но Платонов лучше Чехова — сильнее, зна­
чительнее. Потому что у Платонова была громад­
ная тема — коммунизм. Вот эта барахолка — это же
и есть коммунизм.
И еще вот что нужно увидеть, Иван Никитич.
Платоновские христиане — модифицированные
христиане, не нужно искать на их лицах ника­
ких иконических выражений. Это очень извест­
ный в России тип христиан — юродивые. «Похабы»,
как их иногда называли. У Платонова все юроды —
и в «Чевенгуре», и в «Котловане», и в «Счастли­
вой Москве», и в повести «Впрок», которая вы­
звала прямой гнев Сталина, прочитавшего этот,
прямо скажем, малореалистический текст. Автор
«Впрок» — приплясывающий и гундосящий юрод.
Вот ответ христианской русской души на требова­
ния партии и правительства, на контрольные ци­
фры промфинплана. Потому что с другой сторо­
ны, со стороны партии и правительства,— такие же
юродивые.
И теперь я перехожу к самому интересному.
В 1937 году вышел сборник рассказов Платонова
«Река Потудань». Шесть рассказов в нем было: за­
главный, затем «Фро» и «Бессмертие», еще «Гли­
няный дом в уездном саду», «Семен» и «Такыр».
190

ЮРОДИВЫЙ: ПЛАТОНОВ

Вещи — одна лучше другой. Платонов явно был
реабилитирован — ему простили «Впрок», напеча­
танную в 1932 году. Тут анекдот случился: редак­
тор «Красной Нови» Фадеев уезжал в отпуск, руко­
пись прочитал и сомнительные места подчеркнул
красным карандашом. Но ничего запрещающего
не сказал; сотрудники решили, что печатать мож­
но, и весь фадеевский красный карандаш пустили
курсивом. Вот в таком виде «Впрок» и попала Ста­
лину. Конечно, громы и молнии. Но обратим вни­
мание — никаких оргвыводов. Когда была первая
встреча советских писателей со Сталиным в доме
Горького,— где объявили о создании единого сою­
за писателей,— Сталин громко спросил: «А Пла­
тонов здесь?» Платонова не было, но клевреты со­
образили, что печатать его можно, он не списан.
Платонов продолжал печататься — особенно в то­
гдашнем журнале «Литературный критик», кото­
рым руководил один интересный человек — немец­
ко-венгерский марксист Дьёрдь Лукач, этот Нафта
из «Волшебной горы» Томаса Манна. Такие сю­
жеты, платоновские макабрические гротески этот
Нафта очень понимал. Он настоял на том, чтоб
в журнале были опубликованы две художественные
вещи Платонова (до этого печатались платоновские
рецензии — вот этот «Электрик Корчагин», что-то
о Хемингуэе). Эти два художественных произведе­
ния — уже упоминавшиеся «Фро» и «Бессмертие»,
причем Лукач снабдил публикацию довольно за­
диристым предисловием: как это так получилось,
что не печатают хорошие вещи хороших писателей?
Вот какой Платонов хороший, и вот мы его печата­
ем! А потом, в тридцать седьмом, как уже было ска­
зано, вышел этот сборник — «Река Потудань».
Вещи, в сборник вошедшие, неоднократно пе­
репечатывались, когда после Сталина Платонова
снова начали издавать в Советском Союзе,— кроме
одного: вот этого «Бессмертия», в котором герой
рассказа Левин имеет ночной разговор с железным

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

наркомом товарищем Кагановичем. Каганович по­
сле Хрущева стал персона нон грата. Но мы ведь
понимаем, что в этом контексте Каганович — беско­
нечно убывающая величина. Кагановича нет, не су­
ществует рядом с гениальным писателем Платоно­
вым и его героем — железнодорожным инженером,
подвижником и аскетом Левиным.
И вот появилась рецензия на эту книгу Плато­
нова, на этот его сборник «Река Потудань», состо­
явший из шести рассказов. Автором рецензии был
критик (вообще-то театральный) А. Гурвич. Надо
сказать, что это едва ли не лучший текст из напи­
санных о Платонове. Платонов понят Гурвичем
совершенно правильно — именно как юродивый.
И под этим углом зрения проведен тонкий и, глав­
ное, правильный анализ Платонова и его героев.
Цитировать этот текст — одно удовольствие:
Все эти люди Платонова мертвы <...>
Исчезающие эфемеры света и жизни [слова самого
Платонова] в глазах, наполненных печалью мерт­
вых, и рассыпавшиеся в прах кости — так описана
Платоновым жизнь человека...
...Платонов называет коммунистом только того,
в ком жалостливость, пассивность, смирение ока­
зываются сильнее всех прочих чувств, того, кто спо­
собен без малейшего остатка и сопротивляемости
раствориться в скорби и в отчаянии.
...его религиозное христианское представление
о большевизме.
Человек, оставленный без призора и без имуще­
ства,— вот истинный богач.
Он приписал пролетариату, крестьянству, всему че­
ловечеству мироощущение нищего, сироты, бродяги.
192

ЮРОДИВЫЙ: ПЛАТОНОВ

Платонов и его герои не идут к партии. Наоборот,
они хотят партию приблизить, «притянуть» к себе,
хотят именем самой великой и боеспособной партии
прикрыть и утвердить свою философию нищеты,
свой анархо-индивидуализм, свою душевную бед­
ность, свое худосочие и бескровие, свою христиан­
скую юродивую скорбь и великомученичество. <...>
Отказ от всяких личных потребностей, от любви
трактуется Платоновым как нравственная пробле­
ма большевизма!

Об этой статье задним числом говорили, что это до­
нос на Платонова. Ерунда, доносчики таких статей
не пишут, так правильно в таких тонких предме­
тах не разбираются. Гурвич не доносчик, конечно,
он человек, который твердо верит в социализм как
высшую ступень развития человечества, как самый
верный путь к удовлетворению непрерывно расту­
щих материальных благ и духовных потребностей
самых широких народных масс. Он верит в социа­
лизм как в азбуку. И Платонов вызывает у него ис­
креннее недоумение: как это так вышло, что под
рукой этого паровозного машиниста сами паро­
возы превращаются в каких-то калек,— не говоря
уже о начальниках депо, вроде этого Левина. Это
не большевик, а нищий с котомкой,— возмущает­
ся Гурвич. Его возмущение глубоко понятно, а его
умение читать и понимать сложные тексты про­
сто восхищает. Гурвичу не хватало только одного:
вот этого платоновского гениального проникнове­
ния за гладкие идеологические маски в темные без­
дны, в грязную подноготную коммунизма, в под­
линный коммунистический ад, в котором Платонов
был свой человек, природный насельник. Как Ста­
лин. Вот почему, между прочим, Сталин не уничто­
жил Платонова: тирану нужен юродивый, Сталин
понимал это юродство Платонова. И сам Сталин
прекрасно знал, что никакого счастья человечеству
193

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

коммунизм не принесет, что это — прохождение
сквозь ад, ему нравилось быть Сатаной.
А вот такие доброхоты, как Гурвич, пристойные,
интеллигентные люди, таких вещей сроду не пони­
мают, даже умея читать и понимая сложные тексты.
Последней сложности — или последней прямоты —
они не ведают. А ведь статья Гурвича, с удоволь­
ствием повторяю,— лучшее, что было написано
о Платонове в советское время.
И, Т.: Значит вы, Борис Михайлович, считаете, что

Платонов был со Сталиным как бы в одной упряж­
ке, потому тиран и пощадил писателя? Я помню
вашу статью «Трава родины, или Сталь и шлак»,
где вы писали, что Платонов — это Сталин сегодня.
Б.П.: Это явление одного порядка в плане эстети­
ческой выразительности. Они, так сказать, стили­
стически едины,— по Шпенглеру. Или уже в чи­
сто русской традиции — грозный царь и юродивый.
У Сталина, кстати, еще один подобный юрод
был — Лосев Алексей Федорович с его издеватель­
ской «Диалектикой мифа».
И. Т.: Но Сталин сохранял отнюдь не всегда юроди­

вых. Замятин, Булгаков, наконец, Эренбург юроди­
выми не были.
Б.П.: Зато Пастернак был. А почему Сталин сохра­

нил Эренбурга, я знаю.
И, Т.: Интересно, поделитесь, пожалуйста.
Б.П.: Эренбург в давние времена, в начале двадца­

тых написал фантастический рассказ «Ускомчел»,
что значит усовершенствованный коммунистиче­
ский человек. Это был сатирический образ коммуниста-начетчика, знатока марксистских текстов.
Сталин ссылался на этот рассказ в своих лекциях
194

ЮРОДИВЫЙ:ПЛАТОНОВ

«Об основах ленинизма», приведя этот текст как
пример правильной критики. Оренбург, сам того
не ведая, попал в жилу будущему властителю: Ста­
лин ненавидел этих грамотных марксистов. Пото­
му что они сами его презирали как грубого технаря.
Это был у него настоящий комплекс, а Оренбург его
нечаянно погладил по шерсти. У него сохранилась
приятная ассоциация, связанная с Оренбургом.
Я. Г.: Так какой же писатель Платонов — советский
или антисоветский? Что это — панегирик или сати­
ра? Сатирический элемент у Платонова еще и как
присутствует: повесть «Город Градов», например,
или рассказ «Усомнившийся Макар».
Б. П.: Понятие сатиры мелковато для разговора
о Платонове. Самое в нем парадоксальное: он писа­
тель лояльный к большевикам — потому что они де­
лают то, к чему он сам в глубинах души склонен: за­
меняют девок машинами. Тут нельзя не вспомнить
один совсем уж чудацкий, казалось бы, текст Пла­
тонова — «Антисексус», этакая фантазия об изо­
бретении некоей машины, которая позволяет удо­
влетворять половые потребности, не прибегая
к содействию других лиц. В числе экспертных от­
зывов на изобретение приводится мнение Шклов­
ского (явно, запал ему в душу Виктор Борисович
в тогдашнее воронежское посещение).

Я. Г.: Не помню, в чьих дневниках (чуть ли не у На­
гибина) сказано, что на похоронах Платонова при­
сутствовал Шкловский. И плакал.
Б.П.: Можно сказать, да я, кажется, где-то и гово­

рил, что Платонов — писатель советский в смысле
Абрама Терца — Андрея Синявского: он писатель
подлинного социалистического реализма. Социа­
листический реализм возможен не в качестве пси­
хологической достоверности картин строения ка­
195

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

налов и электростанций, а как монументальный
плакат со всеми его гиперболами. И не только пла­
кат, его можно свести к сказке, к волшебной сказке,
в пределе — к мифу. Это уже американская иссле­
довательница Кэтрин Кларк выяснила. Возьмите,
например, «Русский лес» Леонида Леонова: поняв,
что это сказка, вы увидите достоинства этой вещи.
И. 71: Но тогда Платонов писал страшные сказки,
то есть опять же в очернители попадал.
Б.П.: Ну конечно, потому «Чевенгур» и «Котло­

ван» и не печатались. Да и «Ювенильное море» —
вещь, между прочим, отмеченная несравненным
комизмом. Одна старуха Федератовна чего стоит.
Впрочем, она в то же время и ведьма из «Вия» —
и выходит замуж за Умрищева: все тот же платонов­
ский макабр. Но там действительно много смешно­
го. Например, в мясосовхозе Родительские Дворики
делают деревянный блюминг для брикетирования
желудочных отходов крупного рогатого скота.
И. Т.: Но это же издевка, сатира, какой же тут соц­

реализм со сказками.
Б.П.: Нет и нет! Настаиваю: подобные эскапа­

ды Платонова — это именно юродство или даже
мелкая чертовщина: сделать подножку или рога
за спиной показать. Он как бы мелкий бес при Са­
тане, иногда. А иногда и сам Сатана. Вернее — Са­
тана в его эстетической ипостаси. Я же и говорю:
Платонов это Сталин сегодня. Лучший способ по­
нять или даже реабилитировать Сталина — это по­
нять, насаждать и канонизировать Платонова. Вот
лицо эпохи. А не какой-то там эффективный ме­
неджмент.
И все же в этом, так сказать, соцреалистическом
изводе Платонова есть еще один элемент, необхо­
димый для понимания. Вот мы говорим — страш­
196

ЮРОДИВЫЙ: ПЛАТОНОВ

ные сказки. А ведь у Платонова не только это — есть
у него самая настоящая буколика. Таков, напри­
мер, рассказ «Фро». Вот этот буколический элемент
соцреализма знал подлинный расцвет в советской
детской литературе. Аркадий Гайдар тут главный
автор, поселивший Красную армию на летних квар­
тирах, на подмосковной даче. «Тимур и его коман­
да» — замечательное произведение.
Конечно, у Платонова нигде не обходится без С а ­
таровой ухмылки (вот слово: он не сатирик, а са­
тир). В той же «Фро»: она работает письмоносицей,
а один подписчик, получающий журнал «Красная
новь» (это тот, где повесть «Впрок» была напечата­
на) спрашивает ее: а во время месячных очищений
вы тоже ходите или отгул дают? А Фро отвечает:
не отгул, а гигиенические пояса. Кстати, во многих
переизданиях «Фро» это место выброшено.
И. Т.: Борис Михайлович, а кого, по-вашему, можно

в советской (именно советской, а не антисоветской)
литературе,— кого можно Платонову уподобить?
Какие еще вы можете привести примеры сходного
творчества?
Б.П.: Заболоцкий, конечно. Причем не Заболоцкий
«Столбцов», а среднего периода, когда он писал
свои звериные и растительные поэмы: «Безумный
волк», «Деревья» и главное тогдашнее сочинение —
«Торжество земледелия». Иногда это текстуально
совпадает с Платоновым. Вот «Безумный волк»:

Горит, как смерч, высокая наука,
Волк ест пирог и пишет интеграл,
Волк гвозди бьет, и мир дрожит от стука,
И уж окончен техники квартал.

А вот какие стихи сочиняет сельский делопроиз­
водитель в рассказе Платонова «Родина электри­
чества»:

197

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Не мы создали Божий мир несчастный,
но мы его устроим до конца.
И будет жизнь могучей и прекрасной
и хватит всем куриного яйца! <...>
Громадно наше сердце боевое,
не плачьте вы, в желудках бедняки,
минует это нечто гробовое,
мы будем есть пирожного куски.

Возникает впечатление, что Платонов, только за­
хоти, мог бы написать все стихи обэриутов вме­
сте взятых, не только Заболоцкого, но и Хармса
с Олейниковым, и Введенского. Например: «Ни
в женском теле непристойном/Отрады не нашли
мы». Чем не Платонов? Но это Введенский, его
знаменитая «Элегия». Их роднит на глубине дух
утопии. И есть общий мотив вторжения человека
и машины в косный мир природы. У Олейнико­
ва знаменитое стихотворение о таракане — чистый
уже Платонов. Антисоветчики любят его пони­
мать как описание зверских пыток в Н К В Д . Но это
пытки именно естествоиспытателя — естества пи ­
тателя. А у Заболоцкого особенно явственно вы­
ступает эта связь утопии с чем-то из семнадцато­
го века, с Линнеем и Левенгуком. Или еще плато­
новский персонаж у Заболоцкого — корова на пути
к сознанию.
Коровы, мне приснился сон.
Я спал, овчиною закутан,
И вдруг открылся небосклон
С большим животным институтом.
Там жизнь была всегда здорова
И посреди большого зданья
Стояла стройная корова
В венце неполного сознанья.
Богиня сыра, молока,
Главой касаясь потолка,
Стыдливо кутала сорочку
198

ЮРОДИВЫЙ:ПЛАТОНОВ

И груди вкладывала в бочку.
И десять струй с тяжелым треском
В холодный падали металл,
И приготовленный к поездкам
Бидон, как музыка, играл.
И озаренная корова,
Сжимая руки на груди,
Стояла так, на все готова,
Дабы к сознанию идти.
И, Г.: А Заболоцкий ведь состоял в переписке с Ци­

олковским, а тот, как известно, был учеником Ни­
колая Федорова. Так что сродство с Андреем Пла­
тоновым просматривается не случайное.
Б.П.: Да, Циолковский не только проектировал

космические ракеты (я сильно подозреваю, что ра­
кетчик он был такой же, как Мичурин генетик),
но сочинял и на свой счет издавал всякие гностиче­
ские брошюрки — «Горе и гений», «Нирвана», «Лю­
бовь к самому себе, или Истинное себялюбие», «Об­
щественная организация человечества», «Причина
Космоса», «Животное Космоса», «Монизм Вселен­
ной», «Воля Вселенной», «Моя пишущая машина».
Я, помнится, все эти фантазии в свое время про­
читал, когда писал статью о Заболоцком «Буква
Живот». Там главная мысль у Циолковского такая
была: человек — не последнее слово эволюции, и во­
обще нужно превратиться в растение и питаться фо­
тосинтезом. Или что атомы сами по себе не знают
несчастья, и человек должен научиться видеть себя
неким государством атомов. Это невинный бред,
конечно, спровоцировавший у Заболоцкого поэ­
тическую фантазию. Вот отсюда у него и пошли
все эти коровы, строящие социализм. Предельная
установка сциентистского сознания — сделать весь
мир духовным. И как тень — гностическая нена­
висть к телесному бытию. Все тот же федоровскоплатоновский комплекс.

199

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

И.Т.: А ведь что бросается в глаза — Платонов пре­

дельно мрачен и безысходен, а Заболоцкий, скорее,
веселит.
Б.ГГ.: А это потому, что нет у него этой христи­

анской компоненты, нет, как сказал бы Розанов,
«темных религиозных лучей». Заболоцкий — это
Платонов минус христианская мистика, весь этот
древний гностицизм (я знаю, конечно, что христи­
анство нельзя свести к гностицизму, но это непре­
менная тень христианского света, так сказать, хри­
стианский соблазн).
И. 71: И последний вопрос, Борис Михайлович.
Я знаю, что это свое видение и понимание Пла­
тонова вы изложили в той статье «Трава родины,
или Сталь и шлак», она напечатана в журнале «Ок­
тябрь», 12003, номер 2. Были отклики на эту статью?
Повлияла ли она, данная в ней трактовка Платоно­
ва, на какие-либо суждения иных авторов?
Б.П.: Один отзыв был, одна, я бы сказал, реинтер­

претация. Есть такой Александр Дугин, темный ро­
мантик. Он поместил в сети большую статью «Ма­
гический большевизм Андрея Платонова». Этот
текст датирован 1999 годом, так что Дугин, надо по­
лагать, другую мою статью использовал, еще вось­
мидесятых годов,— «Чевенгур и окрестности»: она
была напечатана в журнале «Континент» и по­
том перепечатана в России журналом «Искусство
кино». Вот оттуда он и черпал. В общем, он сказал
все, что у меня написано, все, о чем мы сейчас раз­
говаривали, но взял все это с обратным знаком, да:
Платонов такой, да, коммунизм это смерть — но так
и надо! Он назвал это «Красная смерть» — вот иде­
ал. И очень похож на Дугина еще один нынешний
чудак — Проханов.
Странные люди — до сих пор понимают художе­
ственную литературу как учебник и руководство
200

ЮРОДИВЫЙ:ПЛАТОНОВ

к действию. Но времена, слава богу, другие, и Ан­
дрей Платонов сегодня — всего лишь писатель. Они
не понимают, что эта тема, коммунистический тех­
ногенный утопизм, изжита. Она стала, что называ­
ется, ретроспективной утопией, как говорил Чаада­
ев о славянофилах.
Я. 7 : Ну и как же, Борис Михайлович, удалось вам
синтезировать Маяковского и Ахматову в Платоно­
ве? Как было обещано в конце прошлой нашей бе­
седы и в начале нынешней?
Б.П.: Думаю, что да: Платонов революционер по­

чище Маяковского, но жалеет людей и гибнущую
жизнь, как Ахматова. Платонов — писатель, у кото­
рого слово большевик происходит от слова боль.

Конский глаз: Пастернак

И, Т.: Борис Михайлович, три ваших статьи о поэте

хорошо известны, так что сегодня — это уже четвер­
тый Пастернак. Давайте начнем беседу с биографи­
ческих подступов.
Б.П.: Мое отношение к Борису Пастернаку, к его

поэзии развивалось не просто, я бы сказал драма­
тично. Я был отрок начитанный, читал и поэзию
и в шестнадцать лет вполне овладел Маяковским —
ранним, естественно, футуристом. «Облако в шта­
нах» было любимым чтением, и все понимал. В гро­
мадном юбилейном однотомнике Маяковского
1940 года издания, в обширном предисловии быв­
шего лефовца Перцова, упоминался и Пастернак
во вполне позитивном контексте, как автор поэм
«9°5 год» и «Лейтенант Шмидт». А в одном из тек­
стов, помещенных в этот однотомнике, Маяков­
ский Пастернака цитировал — одно четверостишие,
которое назвал гениальным.
И, Т,: Из стихотворения «Марбург», конечно.
Б.П.: Да, помните это: «В тот день всю тебя, от гре­

бенок до ног,/Как трагик в провинции драму Шекспирову,/таскал за собою и знал назубок,/шатался
по городу и репетировал». Этим до поры до вре­
мени знакомство мое с Пастернаком ограничилось.
Хотя стихи запомнились.
И.Т.: Как известно, для второго издания книги
«Поверх барьеров», откуда «Марбург», Пастер­
202

конский

глаз: пастернак

нак это стихотворение 1916 года сильно переделал,
и по мнению некоторых знатоков, к худшему.
Б.П.: Да, об этом писал М. Л. Гаспаров в мемуар­

ной записи о Сергее Боброве, бывшем для молодого
Пастернака чем-то вроде того, чем был Давид Бурлюк для Маяковского. Бобров жалел первый вари­
ант «Марбурга» и говорил, что это четверостишие
Пастернак оставил, потому что Маяковский назвал
его гениальным.
Вот таково было мое первое знакомство с Пастер­
наком, еще очень предварительное, беглое, черновое.
Но книгочеем я оставался, и вскоре напал на кни­
гу Пастернака — сборник 1927 года «Две книги», со­
стоявший, как известно, из «Сестры моей жизни»
и «Тем и варьяций». Книга была в доме моего школь­
ного приятеля, мать которого в незапамятные време­
на была студенткой Института истории искусств —
цитадели формализма в двадцатые годы. У них были
изумительные книги; например, я Шкловского про­
чел «Сентиментальное путешествие» — это еще в ста­
линские последние годы. Очень душеполезное было
чтение, и Шкловский, и все прочее в этой библиоте­
ке, так что на советскую мякину я уже в шестнадца­
тилетнем возрасте не клевал.
И. 71: Ну а как все же с Пастернаком, с этим его
сборником «Две книги»?
Б.П.: Хотелось бы похвастаться, что с тех пор по­

знал и полюбил, но как честный человек говорить
этого не стану. Держал в руках и читал — но не по­
шло. «Пошло», то есть понятным было одно стихо­
творение — первое, как бы вступление к «Сестре» —
«Памяти демона». Даже для чего-то наизусть вы­
учил. И сейчас помню — с тех пор.
Приходил по ночам
В синеве ледника от Тамары.
203

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Парой крыл намечал,
Где гудеть, где кончаться кошмару.
Не рыдал, не сплетал
Оголенных, исхлестанных, в шрамах...

Ну, и так далее. Всего читать не буду, у нас сегодня
много будет стихов Пастернака.
И, Т.\ Но такая реакция на как будто и непонятную

книгу была явным залогом, что со временем пойме­
те всё.
Б.П.: Не так просто все это было. Как вы, должно

быть, знаете, Иван Никитич, первый после нобелев­
ского скандала том стихов Пастернака был издан
в 1961 году— через год после смерти поэта и на ан­
тисталинской волне, которую Хрущев снова погнал
на XXII съезде партии. Я тогда работал в издатель­
стве Лениздат, и сотрудникам выдали по книжке,
сделали такую льготу работникам издательства об­
кома КПСС. Сборник был вполне представитель­
ный. Стал я его читать — и опять Пастернак у меня
не пошел. Подержал я его, подержал — и подарил
одному товарищу.
И. Т.: Борис Михайлович, слушать тяжело! Ушам

не верится!
Б. П.: Был такой грех, но, надо сказать, этот товарищ

много лучше в стихах разбирался, чем я тогдашний.
Впрочем, эту потерю я вскоре с избытком наверстал.
Следующим изданием Пастернака, как вы, конечно,
знаете, был том Библиотеки поэта 1965 года, это уже,
можно сказать, полный Пастернак, и еще у этого из­
дания была одна особенность, которая его сделала
ценнейшим и редчайшим товаром.
И.Тл А как же! Предисловие к этому собранию

было написано Андреем Синявским, тут же аре­
204

конский

глаз: пастернак

стованным, когда в эти же дни докопались, что он
и был пресловутым Абрамом Терцем, печатавшим
за границей свои антисоветские сочинения.
Б.П.: Я эту книгу, странно сказать, купил — совер­

шенно легально, в питерском Доме книги за рубль
24 копейки; цены на книги тогда были смехотвор­
ными.
И.Т.: Но хорошие книги выходили крайне редко,

и небольшими, по тому времени, тиражами.
Б. 77.: Да, у этого Пастернака тираж был сорок ты­
сяч. В сущности, и не маленький, но могли бы вы­
пустить и миллион — разошелся бы.
И. Т.: Именно такой тираж — миллион экземпля­

ров — был у первого перестроечных времен из­
дания стихов Пастернака. В бумажной обложке.
Но как же вы, Борис Михайлович, то крамольное
издание ухитрились приобрести, с Синявским?
Б.П.: Дал наводку один хороший человек из ле­

нинградского отделения издательства «Советский
писатель», где эта книга вышла. Я ему небольшую
услугу оказал, вернее не я, а мой отец, а он мне
в благодарность сообщил: Боря, только что посту­
пил в продажу сборник Пастернака, идите скорей
на первый этаж, еще застанете. Так и вышло.
Да, и было это в 1965 году, в конце лета, за ме­
сяц до ареста Синявского и Даниеля. Но я к этому
времени был уже знаток и ценитель Пастернака —
за эти четыре года, когда отдал приятелю томик
шестьдесят первого года и до этого издания шесть­
десят пятого — научился-таки читать и понимать
Пастернака. Но и то сказать: за эти четыре года
я почти ничего другого не читал, одного Пастер­
нака. Конечно, всякого рода журнальные сенсации
пропустить было нельзя — скажем, «Ивана Денисо­
205

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

вича» в «Новом мире», но фундаментальным чте­
нием был и оставался Пастернак.
Я. Т.: Так что же было в промежутке между этими
двумя изданиями? На чем вы утвердились в Па­
стернаке?
Б.П.: Это была удивительная история. Попалась

мне книжка репрессированного и, как водится, реа­
билитированного рапповца Селивановского. Он
среди рапповцев грамотным считался. Листал я эти
казенные словеса — и вдруг на цитату напал, из Па­
стернака. Вот на эту, из «Спекторского»:
Про то, как ночью, от норы к норе,
Дрожа, протягиваются в далекость
Зонты косых московских фонарей
С тоской дождя, попавшею в их фокус.

Необычно сильное впечатление от этих слов вы­
зывалось, конечно, резким контрастом унылому
тексту рапповца. Это дало необходимый фон. Вот
так и приобщаются к стихам: к отдельным строч­
кам, к отрывкам. Стихи должны произвести шо­
ковое впечатление, тогда и полюбишь их и с ними
освоишься. Пастернак на фоне Пастернака не вы­
делялся, а на фоне Селивановского сразу заиграл.
Это было что-то вроде остранения. А оно для того
и существует, чтобы увидеть предмет, а не про­
сто узнать привычное и не затрагивающее полно­
ты внимания. Повторю свое главное касательно
стихов убеждение: стихи должны быть не школой,
а шоком. Как в известном романе: любовь выскочи­
ла на меня, как хулиган с ножом из-за угла. Только
так — никакого добросовестного прилежного изуче­
ния. Знаете, как в добропорядочные советские вре­
мена, когда сохранялись викторианские — именно
викторианские — паттерны воспитания, родите­
ли заставляли сына дружить вот с этой девочкой —
20 б

конский

глаз: пастернак

хорошая девочка, дочка хороших знакомых. Ред­
ко что-то из этого получалось, такая была тоска.
А потом увидишь какую-нибудь незнакомую дев­
чонку в трамвае или во дворе — и влюбился, хоть
и ненадолго. Полная самостоятельность и самодея­
тельность должна быть в делах любви, в том чис­
ле любви к книгам. Если Пастернака ввели сейчас
в школьные программы — пиши пропало.
Я, собственно, видел недавно один такой школь­
ный учебник, который, мне сказали, в России счита­
ется хорошим. Даже сделал об этом радиопрограм­
му. Да, были в том учебнике Пастернак, Цветаева,
Заболоцкий — и всё попроще, или ранние, или позд­
ние, чтоб понятно школярам было. А надо наобо­
р о т— чтоб непонятно, загадочно, чтобы заинтри­
говать. Дайте главу из «Крысолова», да посложнее
по ритму, вроде Райгорода. А из Пастернака не пейзажик попроще, а ребус какой, вот хоть «Мухи мучкапской чайной». Классное задание: определите,
где в этом стихотворении мухи. Пущай голову по­
ломают. Зато когда поймут — вот радость-то будет!
И.Т.:

Но текут и по ночам
Мухи с дюжин, пар и порций,
С крученого паныча,
С мутной книжки стихотворца.
Б.П.: И дальше, дальше, уже не прямо названные,

а метафорические:
Будто в этот час пора
Разлететься всем пружинам,
И жужжа, трясясь, спираль
Тополь бурей окружила.

Кто ж не видел летом, как мухи иногда такой спи­
ралью вокруг деревьев вьются. А узнают в стихах —
207

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

и стихи понравятся. Поймут, что эта спираль вме­
сто часовой пружины, и как в стихах все может
быть взаимозаменяемо. Что такое метафора, пой­
мут на ярком примере. Что жаркий день состоит
не из часов, а из мух. Лошадью бы себя почувство­
вали. Хол стомером.
Пыльный мак паршивым пащенком
Никнет в жажде берегущей
К дню, в душе его кипящему,
К дикой терпкой божьей гуще.

А это что такое, дети? Правильно, Вовочка,— это
чай. Вот так бы и учить класса с третьего. А не образ
Татьяны и Онегин лишний человек. Учитель в шко­
ле нынче лишний человек. А с ним и Пастернак.
Повторяю: литературу в школе не изучать надо,
а читать. Учиться читать.
7/. Г.:

Так как же вы читали Пастернака в этом про­
межутке между изданиями шестьдесят первого
и шестьдесят пятого года? Где книги доставали?

£.77.: Тот же Лениздат помог. Построили новое
здание Дома печати на Фонтанке, рядом с товстоноговским театром, в это здание въехали и Лен­
издат, и газета «Ленинградская правда», и моло­
дежная «Смена». А в «Ленинградской правде»
была очень неплохая библиотека, туда всех работ­
ников Дома печати пускали. У меня было впечат­
ление, что эта библиотека даже чисткам, похоже,
не подвергалась: я нашел в ней последнее прижиз­
ненное издание стихов Мандельштама — сборник
1928 года. Почитал, дал приятелям, Арьеву и До­
влатову, да и вернул в библиотеку. Довлатов возму­
щался: надо было спереть. Сказал: Боря, тебе пить
надо больше, а то очень уж ты хороший. Ну, а Па­
стернака из той же библиотеки я взял всерьез и на­
долго.
208

конский

глаз: пастернак

И.Т.: Сперли?
Б. 77.: Почти. Взял на длительное и постоянное упо­
требление и сдавать не собирался, да и не требо­
вали, других любителей Пастернака во всем Доме
прессы не нашлось. Замечательное было издание:
полный Пастернак, тридцать четвертого года из­
дания, с рисованным портретом автора.
И. 71: Да, середина тридцатых для Пастернака ста­

ла благодатным издательским временем — насколь­
ко полновесных книг стихов, с художественными
портретами Яр-Кравченко и Дмитровского, в су­
перобложках.
£.77.: Вот я его и изучал все это время — до шесть­
десят пятого года, когда сумел купить издание Биб­
лиотеки поэта. Стихи я к тому времени уже хоро­
шо знал, наизусть не меньше половины,— но в этом
издании набросился на статью Синявского, недав­
но посаженного. Хороша была статья, тон у нее был
совсем не советский. Какие-то дежурные совковые
слова были в предисловии от издательства, а у Си­
нявского ни слова постороннего, к делу не идущего.
И самая главная мысль сразу же была четко арти­
кулирована: не ищите в стихах Пастернака образа
автора, он спрятан, трансформирован в образах его
стихов, во всех этих рассветах, ливнях и лепечущих
садах. Субъект стихов Пастернака там, где обычно
помещают объект поэтического описания. Напри­
мер, не вы грозу снимаете, а она, сама гроза, делает
моментальные снимки.
Сто слепящих фотографий
Ночью снял на память гром.

Пастернак и был всем этим—ливнем, грозой, садом,
морем, степным закатом. Поэт в нем не действовал,
а «страдал» — в грамматическом смысле, в страда­
209

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

тельном залоге,— он подвергался действию, с ним
что-то происходило, и он радовался этому. Еще
в самом начале своего поэтического пути он это
свое свойство понял и даже теоретически сформу­
лировал — в статье «Несколько положений»:
Современные течения вообразили, что искусство
как фонтан, тогда как оно — губка. Они решили, что
искусство должно бить, тогда как оно должно всасы­
вать и насыщаться. Они сочли, что оно может быть
разложено на средства изобразительности, тогда как
оно складывается из органов восприятия.

Мне этот тезис всегда напоминал философию Эм­
педокла, утверждавшего объективность чувствен­
ных восприятий: не я вижу красное или синее,
а мир во мне их видит. В наше время на такие темы
писал Башляр. Но забудем про философию, как за­
был о ней сам Пастернак, убежавший из Марбур­
га от Когена. А если все-таки проецировать Па­
стернака на философию, то лучше всего вспомнить
Шеллинга, говорившего, что искусство — это орга­
нон философии. Органон значит орудие, в данном
случае метод. Произведение искусства моделиру­
ет бытие в его единстве сознания и бессознатель­
ного. Пастернак сюда ложится без зазора. Можно
и Канта вспомнить: гений — это разум, действую­
щий как природа. Пастернак и есть такая приро­
да и такой гений.
Синявский Синявским, и статья его безуслов­
но хороша, но еще в 1935 году Роман Якобсон пи­
сал об этом свойстве Пастернака, в статье «Заметки
о прозе поэта Пастернака». Вот основополагающее
суждение Якобсона:
Система метонимий, а не метафор — вот что прида­
ет его творчеству «лица необщее выражение». Его
лиризм, в прозе или в поэзии, пронизан метони­
мическим принципом, в центре которого — ассо­
210

конский

глаз: пастернак

циации по смежности. В противоположность тому,
что мы отметили для поэзии Маяковского, первое
лицо отодвигается на задний план. Но это лишь
иллюзорное пренебрежение «мной» («я»): вечный
лирический герой, несомненно, здесь. Его присут­
ствие стало метонимическим — так в фильме Чапли­
на мы, не видя прибывающего поезда, узнаем о нем
по отсветам, брошенным на лица персонажей: этот
невидимый, призрачный поезд каким-то образом
проходит между экраном и зрителями. Так в пастернаковском лиризме образы внешнего окруже­
ния оказываются отброшенными бликами, мето­
нимическими выражениями лирического «я» <...>
(Пастернак) не верит, чтобы искусство было спо­
собно на эпическую достоверность, чтобы оно мог­
ло открыть вид на внешний мир: слишком глубоко
он убежден в том, что лучшие произведения искус­
ства, повествуя о чем угодно, «на самом деле расска­
зывают о своем рождении». <...> Так обстоит дело
в стихах Пастернака и еще больше в его прозе, где
совершенно откровенный антропоморфизм захва­
тывает мир неодушевленных предметов: бунтуют
уже не герои, но окружающие вещи; неподвижные
очертания кровель любопытствуют; дверь затворя­
ется с тихой укоризной; повышенный жар, проис­
ходящий от усердия и преданности ламп, говорит
об их радости по поводу семейного сбора; и, когда
поэт получил отказ возлюбленной, «гора выросла
и втянулась, город исхудал и почернел». <...> пред­
почтительный его прием — упоминание какого-ни­
будь рода деятельности вместо самого действующего
лица; какого-то состояния, выражения или свой­
ства, присущего личности, на место и вместо самой
этой личности — и такие абстракции имеют тенден­
цию, развиваясь, объективироваться и приобретать
автономность».

Тут, пожалуй, нужно сказать что-нибудь элементар­
ное о метафоре и метонимии. Метонимия — такой
211

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

словесный образ, который вызывает ассоциации
по смежности, а метафора— ассоциации по сходству.
Насквозь метафоричен Маяковский. Самый яркий
(во всех смыслах!) пример — его Разговор с Солн­
цем. Поэт—сам Солнце, во всяком случае, равен ему.
Такого никогда не написал бы Пастернак: он нико­
гда не уподобляет мир себе, но всегда себя — миру,
всем его элементарным стихиям. (Собственно, эле­
мент в первоначальном значении и есть стихия.)
В приведенных словах Якобсона содержится не­
кое до времени несбывшееся пророчество: предска­
зание неудачи романа «Доктор Живаго». Это там,
где Якобсон пишет, что метонимия работает в про­
зе, если сюжет ее ослаблен или целиком отсутствует.
А «Доктор Живаго» тщится быть сюжетным, и даже
очень. Впрочем, мы будем говорить об этом позд­
нее. Сейчас же хочется привести пример пастернаковской метонимии в стихах. Кстати, Якобсон
тот же пример обнаружил в его прозе, в «Охранной
грамоте», где город почернел, когда поэт получил
отказ от возлюбленной. А вот как об этом в стихах,
в том же «Марбурге»:
Плыла черепица, и полдень смотрел,
Не смаргивая, на кровли. А в Марбурге
Кто, громко свища, мастерил самострел,
Кто молча готовился к Троицкой ярмарке.
Желтел, облака пожирая, песок.
Предгрозье играло бровями кустарника.
И небо спекалось, упав на кусок
Кровоостанавливающей арники.

Я, помню, многие годы этой арникой бредил. Для
меня она существовала исключительно в стихах
Пастернака, никакого предметного ее эквивалента
я не знал и знать не хотел. Потом, в Америке уже,
выяснил, что есть такое аптечное средство, помо­
гающее даже от ушибов. Швейцарского производ­
212

конский

глаз: пастернак

ства. Я это к тому говорю, что можно жить стиха­
ми в отсутствие прочих реалий. Вот так мы и жили
в Советском Союзе.
Я тут хочу себя процитировать, привести соб­
ственные слова из одной моей статьи о Пастерна­
ке. Я три их написал, большие, каждая в печатный
лист. Это из первой — «Частная жизнь Бориса Па­
стернака», написанной сразу по приезде в Америку,
летом 1978 года. Напечатана была поначалу в жур­
нале «Континент»:
Читаешь его стихи, смотришь на даты — страшные
годы; и думаешь, что не так уж страшны они были,
если по-прежнему шел снег, или парила весенняя
земля, или гремела гроза. Наивная аберрация: это
не снег шел, не гроза гремела, а Пастернак стихи
писал. Жизни — вокруг — не было, она сохранялась
только в стихах Пастернака. Мир был дан ему на со­
хранение. Удивительно ли, что, владея таким богат­
ством, он не очень нуждался в общении с людьми.

Это очень большая тема у Пастернака и в связи
с Пастернаком возникающая — ненужность, отсут­
ствие человека в его стихах. Это, конечно, не ми­
зантропия какая-нибудь, а свидетельство пребы­
вания поэта в стихиях бытия, непосредственного
с ними общения. В то же время нельзя здесь не ви­
деть некий сознательный выбор.
Об этом Пастернак писал в автобиографической
книге «Охранная грамота» 1931 года. Там он пишет,
что, заметив в своих ранних стихах сходство с Мая­
ковским, он решительно стал с этим бороться и со­
знательно изменил свою манеру.
Я отказался от романтической манеры. Так получи­
лась неромантическая поэтика «Поверх барьеров».
Но под романтической манерой, которую я от­
ныне возбранял себе, крылось целое мировоззрение.
Это было пониманье жизни как жизни поэта... Это
213

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

представленье владело Блоком лишь в теченье неко­
торого периода... Усилили его Маяковский и Есенин.
...вне легенды романтический этот план фаль­
шив. Поэт, положенный в его основанье, немыс­
лим без непоэтов, которые бы его оттеняли... эта
драма нуждается во зле посредственности, чтобы
быть увиденной, как всегда нуждается в филистер­
стве романтизм, с утратой мещанства лишающийся
половины своего содержанья.
Зрелищное понимание биографии было свой­
ственно моему времени.

Маяковский, таким образом, предстает у Пастерна­
ка показательным романтиком. Самый метафоризм
Маяковского понимается как романтическая черта:
это уподобление себя миру, гигантизм его образов.
Как написал однажды Пастернак, имя поэта стало
фамилией и темой стихов (о трагедии «Владимир
Маяковский»), А Пастернак прячется в стихах, упо­
добляясь бесчисленным образам природы. Удиви­
тельно это совпадение поэтики с самой экзистенци­
ей поэта, стихи как портрет автора.
Вот это отсутствие человека в стихах Пастерна­
ка сразу заметили все. Кто в порядке нейтральной
констатации, а кто и с неодобрением, как знак чу­
ждости поэта нашему социалистическому строи­
тельству. В советской критике был найден довольно
эффектный его образ: гениальный дачник. Но это
как бы и индульгенция была: что взять с дачни­
ка? В двадцатые годы, во всяком случае, это было
охранной грамотой.
Я. Г.: Эту кличку придумал, если я сейчас не путаю,
Корнелий Зелинский, впоследствии запятнавший
себя недостойным поведением, и именно в отноше­
нии Пастернака.
Б. 77.: Спорить особенно не буду, но что-то помнит­
ся, что про гениального дачника сказал критик Дми­
214

конский

глаз: пастернак

трий Горбов — приличный человек, потом ушедший
из советской критики, когда она стала родом ин­
квизиции, и занявшийся переводами с чешского —
чуть ли не всего Чапека перевел, благая часть.
Как бы там ни было, но Пастернак сам, от себя,
вне чьих-либо понуканий к концу двадцатых го­
дов стал пробовать себя за пределами чистой лири­
ки, делал опыты эпических сочинений. Первым та­
ким опытом была поэма «Высокая болезнь», но это,
конечно, не эпос, а заявка на эпос, «пикет в эпос»,
как сказал сам Пастернак. Но стихи его здесь при­
обрели совсем уж заумный характер. Он пытался
описать быт гражданской войны, а какой тогда мог
быть быт, сплошной абсурд. Вот этот абсурд и на­
растает в «Высокой болезни»:
Хотя, как прежде, потолок,
Служа опорой новой клети,
Тащил второй этаж на третий
И пятый на шестой волок,
Внушая сменой подоплек,
Что всё по-прежнему на свете,
Однако это был подлог,
И по водопроводной сети
Взбирался кверху тот пустой —
Сосущий клекот лихолетья,
Тот, жженный на огне газеты,
Смрад лавра и китайских сой,
Что был нудней, чем рифмы эти,
И, стоя в воздухе верстой,
Как бы бурчал: «Что, бишь, постой,
Имел я нынче съесть в предмете?»
И полз голодною глистой
С второго этажа на третий,
И крался с пятого в шестой.
Он славил твердость и застой
И мягкость объявлял в запрете.
Что было делать? Звук исчез
За гулом выросших небес,
215

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Их шум, попавши на вокзал,
За водокачкой исчезал,
Потом их относило за лес,
Где сыпью насыпи казались,
Где между сосен, как насос,
Качался и качал занос,
Где рельсы слепли и чесались,
Едва с пургой соприкасались.

Самое парадоксальное, что эта заумь — на самом
деле реалистические стихи, самый настоящий реа­
лизм, точный слепок кошмарного советского быта
гражданской войны. Тут и голодуха, и сыпной тиф,
и разрушенные, снегом занесенные железные до­
роги. Обратите внимание на слова «сыпь» и «че­
сались» — они вызывают образ тифа, разносимого
вшами. Повышенная экспрессивность этих стихов
только зримее и ощутимее делает эту, повторяю,
вполне реалистическую картину. Но человека тут,
действительно, нет — только фантомы вымерзаю­
щих и вымирающих квартир.
77. Т.: Человек здесь все-таки появляется, причем не
совсем обычный: это интеллигент, сам же вызвав­
ший революцию, а теперь от нее страдающий, но при
этом полный некоего мазохистического энтузиазма.

Б. 77.: Ну конечно: «А сзади, в зареве легенд,/Дурак,

герой, интеллигент <...> Печатал и писал плакаты/
Про радость своего заката». Эти строчки у Пастер­
нака понравились инстанциям, послужили справ­
кой о благонадежности.
Ну и еще один человек появляется в самом конце
поэмы — и не кто-нибудь, а сам Ленин. Очень ост­
ро, опять же экспрессивно зарисованный, что очень
и очень понравилось.
Он был как выпад на рапире.
Гонясь за высказанным вслед,
2

l6

конский

глаз: пастернак

Он гнул свое, пиджак топыря
И пяля передки штиблет.

Образ и острый, смело шаржированный, и все же
позитивный, можно сказать, уважительный. Этими
строчками Пастернак надолго приобрел себе имму­
нитет от политических преследований.
Я. Т.: Борис Михайлович, но ведь известно, что Па­
стернак очень старался преодолеть свою манеру,
скорее, даже тему своих стихов — ввести в них ис­
торию, современность, рассказать стихами об об­
щеизвестном, встать, так сказать, в строй советских
поэтов, воспевающих наши героические будни.
Ведь он написал все-таки «905 год» и «Лейтенанта
Шмидта».
Б . П . : Собственно, Пастернак даже первую зрелую
свою книгу «Сестра моя—-жизнь» был готов считать
вполне современной, запечатлевшей картины рево­
люции. Она имеет подзаголовок «Лето 1917 года».
Это ведь не просто хронологическая привязка,
не только датировка книги, но и ее тема одновре­
менно. Некоторые критики это заметили, напри­
мер Брюсов, написавший, что если в книге Па­
стернака нет прямых картин революции, то все же
она вся рождена нашим временем. Это, конечно,
аванс доброжелателя. Хорошо, я согласен, это кни­
га о революции, но как Пастернак понимал рево­
люцию? Чем была для него революция — политиче­
ским сдвигом или раскрытием подлинного миро­
порядка?
У Пастернака есть одно важное свидетельство
об этом; собственно, не одно, а множество, но возь­
мем вот это. Окончив «Охранную грамоту», Па­
стернак сопроводил ее письмом к Рильке, тогда уже
умершему; покойнику, надо полагать, пишут о са­
мом главном. И вот что Пастернак написал (текст
этот в «Охранную грамоту» включен не был):

217

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Едва ли сумел я как следует рассказать Вам о тех
вечно первых днях всех революций, когда Демуле­
ны вскакивают на стол и зажигают прохожих тостом
за воздух. Я был им свидетель. Действительность,
как побочная дочь, выбежала полуодетой из затво­
ра и законной истории противопоставила всю себя,
с головы до ног незаконную и бесприданную. Я ви­
дел лето на земле, как бы узнавшее себя, естествен­
ное и доисторическое, как в откровеньи. Я оставил
о нем книгу. В ней я выразил все, что можно узнать
о революции самого небывалого и неуловимого.

Вот эту побочную дочь, полуодетой выбежавшую
из затвора, хорошенько запомним: это важнейший
у Пастернака образ во всех его трактовках револю­
ции. Но вот еще важное: лето революции Пастер­
нак увидел естественным и доисторическим, как
откровение. У Пастернака масса таких высказыва­
ний об этом времени. Видимо, так бывает в нача­
ле всех революций, такая эйфория: люди торже­
ствуют не падение того или иного политического
строя, а как бы выпадение из истории, из культуры,
из культурной конвенции, которая ведь репрессивна.
Культура вообще репрессивна, читайте Фрейда. Или
даже Розанова: «Когда начальство ушло». Гимнази­
сты повскакивали с парт и закричали по-тарзаньи.
Бродского спросил интервьюер, какое американское
культурное влияние больше всего способствовало его
свободе. Он ответил: Тарзан. Но понятно, что ника­
кая революция этот первоначальный образ удержать
не может, вступают права социальной организации,
начинается реакция как естественное следствие ре­
волюции, и делается хуже, чем было позавчера, при
прежнем историческом порядке. Это закон всех ре­
волюций, их естество, их «анатомия».
Но случай Пастернака сложнее. Что бы ни зна­
чило лето 1917 года для русской или мировой ис­
тории, для Пастернака оно было связано с сугубо
личным переживанием: острой влюбленностью, все
218

конский

глаз: пастернак

стихи «Сестры моей — жизни» — дневник влюблен­
ного. Что такое состояние влюбленности, каждый
из нас знает: мир обновляется, становится небывало
ярким и как бы омытым некоей все проясняющей
влагой, мир видится как бы впервые. И вот у Па­
стернака произошло чудесное совпадение личного
воодушевляющего переживания с эйфорией первых
революционных дней, даже месяцев. В общем, лето
семнадцатого года, отнюдь не осень.
И. Г.: Мне случилось прочитать в одной книге о Па­

стернаке, что настроение «Сестры моей — жизни»
меняется в синхронном совпадении разладившей­
ся любви и не туда пошедшей революции.
Б.П.: Ну да: «Весна была просто тобой,/И лето —
с грехом пополам,/Но осень, но этот позор голубой/Обоев, и войлок, и хлам!». Это стихотворение
не вошло в «Сестру», но датируется тем же семна­
дцатым годом. Я бы все-таки воздержался от таких
буквалистских параллелизмов. Может быть, дело
совсем не в охлаждении любимой, а просто осень на­
ступила? Двойные рамы поставили, и между ними —
«гильзы задохшихся ос». Вообще, коли этот любов­
ный сюжет в подробностях обсуждается (а он об­
суждается), то не лишне сказать, что поэт добился
от любимой того, чего в таких случаях добиваются.
Любовь кончилась, наступил «Разрыв» (цикл из по­
следующей книги «Темы и варьяции»), но она от­
нюдь не была несчастной с начала до конца.

Снова, что ни ночь — степь, стог, стон
И теперь и впредь.

Верным и необходимым для понимания Пастер­
нака остается самый женский образ, лучше сказать
символ женщины как необходимый в его понима­
нии и трактовке революции. И здесь мы должны
пойти вглубь, в детство поэта.
219

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

И.Т.: О детство! Ковш душевной глуби!
Б.П.: Именно. Пора вспомнить пресловутых даго-

мейских всадниц. В «Охранной грамоте» Пастер­
нак писал:
...весной девятьсот первого года в Зоологическом саду
показывали отряд дагомейских амазонок. <...> пер­
вое ощущенье женщины связалось у меня с ощу­
щеньем обнаженного строя, сомкнутого страданья,
тропического парада под барабан. <...> раньше, чем
надо, стал я невольником форм, потому что слиш­
ком рано увидал на них форму невольниц.

Пастернаку было тогда одиннадцать лет — самое
время для запоминающихся сексуальных впечатле­
ний. Обнаженные всадницы подвергались дрессу­
ре. Самая радость бытия, открывшаяся подростку
в женщине, в женском теле, была омрачена эти­
ми барабанами, этим сомкнутым, невольническим
строем. И у Пастернака сформировалось стойкое
представление о несвободе, рабстве — как рабстве
женщины. Всякое освобождение есть в глубине
освобождение женщин. Революцию он увидел как
бунт женщины. И интересно, что эта бунтующая
женщина в романе в стихах «Спекторский» появ­
ляется в образе всадницы.
И. 7 : Причем не в кульминации, а еще в самом на­
чале — в изъятом самим Пастернаком отрывке, где
описывается «измученная всадница матраса».
Б.П.: Со «Спекторским» вообще вышел кон­
фуз. Это была еще одна попытка — после «905-го»
и «Лейтенанта Шмидта» — дать рассказ в стихах,
повествование, стихотворную повесть. Но с само­
го начала дело не пошло, и Пастернак придумал
совсем уж невообразимый трюк — часть действия
«Спекторского» дал в прозе, написав некую «По­
220

конский

глаз: пастернак

весть». И все равно рассказа, нарратива не получа­
лось, и вдруг Пастернак заметил, что он в одном
месте «Спекторского» сказал то, что хотел сказать,
именно стихами, и что тут естественный финал это­
го сочинения. Это известнейшие стихи и подлин­
ный, чаемый Пастернаком образ революции:
Вдруг крик какой-то девочки в чулане,
Дверь вдребезги, движенье, слезы, звон,
И двор в дыму подавленных желаний,
В босых ступнях несущихся знамен.
И та, что в фартук зарывала, мучась,
Дремучий стыд, теперь, осатанев,
Летит в пролом открытых преимуществ
На гребне бесконечных степеней.

И вот заря теряет стыд дочерний.
Разбив окно ударом каблука,
Она перелетает в руки черни
И на ее руках за облака.

И дальше:
Там по юрам кустились перелески,
Пристреливались, брали, жгли дотла,
И подбегали к женщине в черкеске,
Оглядывавшей эту ширь с седла.
При ней, за ней, обходом в тыл и с флангов,
Курясь ползла гражданская война,
И ты б узнал в наезднице беглянку,
Что бросилась из твоего окна.
По всей земле осипшим морем грусти,
Дымясь, гремел и стлался слух о ней,
Марусе тихих русских захолустий,
Поколебавшей землю в десять дней.
221

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Чего только ни видели в этой Марусе — и Марину
Цветаеву, и даже Ленина. А это трансформация тех
самых дагомейских всадниц.
Вот на этом и кончается незадавшийся роман
в стихах, так считал сам Пастернак, и еще одна до­
писанная глава — в сущности, отписка, даже и бес­
смысленная: вдруг появляется еще одна революцио­
нерка, на этот раз Ольга Бухтеева из начала романа,
та самая измученная всадница матраса. Главное, од­
нако,— та же самая связь революции с всадницей.
Бухтеева пересела с матраса на коня. Увы, такие шу­
точки невольно напрашиваются при мысли об этом
начисто неудавшемся романе в стихах. В котором,
конечно, масса замечательных стихов.
В общем, со «Спекторским» произошло то же,
что с «905-м» и «Лейтенантом Шмидтом»: все хо­
рошо, за исключением людей и конкретных исто­
рических событий. Цветаева написала о «Лейте­
нанте Шмидте»: человека нет, есть ветер и море.
И. 71: Но мы знаем, как Пастернак вышел из этой,

казалось бы, тупиковой ситуации: он написал ро­
ман в прозе, большой роман, можно сказать эпиче­
ский,— «Доктор Живаго».
Б.П.: И вот тут произошло, о чем вскользь упомя­

нул Роман Якобсон в статье о прозе поэта Пастер­
нака: его писательская манера может звучать толь­
ко во внесюжетной прозе, в прозе с ослабленным
сюжетом — как в «Детстве Люверс» и в «Охран­
ной грамоте». «Охранная грамота» тоже ведь кни­
га в сущности описательная, а не сюжетная, сюжет
появляется в конце не как авторское решение, а на­
вязанный реальным фактом — самоубийством Мая­
ковского.
Тут я должен опять упомянуть о собственных пастернаковских штудиях. Из трех моих статей о Па­
стернаке две посвящены «Доктору Живаго», при­
чем в одной я роман возношу до небес, а в другой
222

конский

глаз: пастернак

резко критикую. Приведу из первой статьи моти­
вировку приятия. Я писал в 1978 году:
В романе, наполненном крепкими описаниями
крепкого быта, картинами не желающей умирать
природы, вдруг появляются эти духи. Происходит
резкое нарушение стилистического единства. Это
воспринимается как эстетический срыв. На самом
деле таким способом автор выражает жизненный
конфликт, ставший содержанием романа. Разруше­
ние эстетической ткани должно выразить крах жиз­
ни, быта, культуры. Рушится культурный и соци­
альный космос. Роман — плач на реках Вавилонских,
страсти четырех Евангелий, Апокалипсис нашего
времени. Это библейское укрупнение масштабов вы­
водит роман из эстетического ряда, как описанное
в нем — из бытия. «Доктор Живаго» — роман конца.
Эстетизировать этот конец нельзя.
Выведя своего героя из бытового ряда, разорвав
его связи с окружающей жизнью, Пастернак дал вы­
сокую правду времени, не сводимую к удачам той
или иной биографии.

Я настолько люблю Пастернака, что пытался оправ­
дать у него все — так сказать, понять и простить.
Но эта статья, честно говоря, по прошествии вре­
мени, не столько о «Докторе Живаго», сколько
против большевиков и постылой советской жиз­
ни, из которой я только что вырвался. А ведь мне
роман не понравился с самого начала — еще ко­
гда я читал его самиздатскую машинопись в совке.
И опять же — есть чудесные места, пейзажи, лири­
ческие отступления, размышления о поэзии, са­
мые стихи, наконец, приписанные герою. Но ге­
роя нет, характеров нет — схемы и действия нет.
Герой просто-напросто раздражает, у него в сущ­
ности два занятия: падать в обморок и рожать де­
тей. Что касается пресловутой Лары — да, конечно,
это долженствует быть символом России, чуть ли
223

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

не из Блока: какому хочешь чародею отдай раз­
бойную красу. Но не получается даже проститутки,
хотя в замысле это было: Лара описывается во мно­
гих местах чуть ли не теми же словами, что пер­
сонаж «Повести» 1929 года проститутка Сашка.
Тут пастернаковский парадокс: он считал прости­
туцию высоким состоянием, всякая проституция
была у него религиозной. Я соответствующие па­
раллели проводил в третьем моем тексте о Пастер­
наке, который вы, Иван Никитич, знаете, ведь это
вы огласили его на конференции в Стэнфорде, для
которой я написал текст, но сам приехать не смог.
И.Т.: Как же, помню, доклад назывался «Доктор
Живаго: провал как триумф». Но в чем же, напом­
ните слушателям и читателям, элементы триумфа?
Б.П.: Это был персональный триумф Пастернака,
личное его высочайшее достижение — не в порядке
художественной прозы, а как некий экзистенциаль­
ный прорыв. Как известно, он готов был отвергать
все свое прежнее творчество, заявляя, что един­
ственно ценное из того, что он сделал за жизнь,—
«Доктор Живаго». Я в том докладе начал с этого
сюжета, дав в параллель Пастернаку еще двух ве­
ликих авторов — Пушкина и Набокова. Пушкин
впал в эйфорию, написав «Бориса Годунова», а На­
боков лучшей своей вещью считал «Лолиту», тогда
как и «Медный всадник» и «Дар» с «Приглашени­
ем на казнь» лучше, значительнее тех вещей, кото­
рые эти гении считали своими шедеврами, как Па­
стернак «Доктора Живаго». Тут я дал небольшой
экзистенциальный психоанализ, попытавшись объ­
яснить, почему это так было у Пушкина и Набоко­
ва; к ним возвращаться не буду, но про Пастернака
скажу. Он в своем романе окончательно построил
и осознал свою identity, идентичность, свой экзи­
стенциальный проект. Это проект был — христиан­
ство, «подражание Христу», он идентифицировал224

конский

глаз: пастернак

ся с Христом, осознал себя как новое воплощение
Христа. Помните, Живаго говорит друзьям: ваша
ценность будет в том, что вы жили в одно время
со мной. Попутно он дал окончательную разработку
своей извечной темы женщины, женского бунта, ре­
волюции как восстания угнетенной женственности.
Женщина, существующая в паре с Живаго — Хри­
стом, не может быть никем иным, как Магдалиной.
Можно сказать, что роман Пастернака — это Хри­
стос, склонившийся перед Магдалиной.
Почему Христос у отнюдь не церковного христиа­
нина Пастернака, у еврея Пастернака? Потому что он
не любил своего еврейства, считал его случайностью
происхождения, никакой этнической самоиденти­
фикации у него не было. В романе много говорит­
ся об этом, и неоднократно в письмах пастернаковских. После Христа невозможны государства и наро­
ды, а только личность, только человек. Христос для
Пастернака— еврей, которым не стыдно быть. Все мы
знаем, что эта тема у Пастернака встречала острую
критику, очень резко выразилась Лидия Гинзбург:
Пастернак, с его сквозной темой самоуничижения,
отрицания себя и своего творчества, страдал своего
рода мазохизмом, навязчивым чувством вины. Веро­
ятно, каким-то сложным образом это переживание
сочеталось с тайным чувством собственной ценно­
сти, неизбежным у большого созидателя ценностей
объективных. На антисемитизм он отвечал не гор­
достью или злобой, а реакцией первородной вины,
неполноценности, неудостоенности <...> Еврейское
происхождение было для Пастернака унижением,
а принадлежность к русскому национальному типу—
сублимацией.

Но подлинная сублимация у Пастернака — не рус­
ским быть, а христианином, быть Христом в кон­
це концов, реинкарнацией Богочеловека. И он чув­
ствовал, что это ему удалось, что об этом сказано
225

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

с не оставляющей сомнений определенностью. Был
сделан экзистенциальный выбор, принесена жертва,
Пастернак встал во весь рост, а не в обличье совет­
ского, неизбежно унижаемого и ограничиваемого
поэта. И ведь это сразу же поняли люди, выну­
жденные выступить против Пастернака. Чуковский
в дневнике приводит слова Константина Федина,
говорившего о назревающем скандале с романом
Пастернака; а роман, добавляет Федин, замечатель­
ный, в нем весь гордый, надменный, гениальный
Пастернак. Замечательная характеристика, прямо
в цель. Даже соблазн христианской гордыни отме­
чен: это ведь мотив из Легенды о Великом Инкви­
зиторе: Христос слишком хорош для людей, в этом
есть грех гордыни, говорит Инквизитор. И что зна­
чили по сравнению с этим новым самосознанием
Пастернака огрехи романа?
Должен сказать, что я и в первой моей, панеги­
рической статье о «Докторе Живаго» отмечал его
эстетические срывы, но счел это как бы неизбеж­
ной издержкой романа, написанного о конце бы­
тия, о всеобщей погибели Русской земли. Приводил
пример из статьи Достоевского: если б на следую­
щий день после Лиссабонского землетрясения
в местной газете появилось стихотворение «Ш е­
пот, робкое дыханье», то автора следовало бы бить.
Приведу свои тогдашние слова:
Оказалось, что в вещи крупного жанра нельзя сохра­
нить иллюзию торжествующей красоты. Большая
русская литература XX века должна быть эстетиче­
ски ущербной. В ней не может быть катарсиса. Угро­
жаемо не художественное творчество, а само бытие.
Поэтому литература должна быть чем-то бблыпим,
чем просто литература. Дело идет не о художествен­
ных приемах автора, а о том, быть ли ему живу.

И вот недавно я обнаружил одну серьезную работу,
объясняющую закономерность эстетической неуда­
226

конский

г лаз: пастернак

чи Пастернака в контексте христианской культуры.
Это статья Ольги Седаковой «Неудавшаяся епифания: два христианских романа — „Идиот" и „Док­
тор Живаго"».
Епифания значит богоявление. Седакова пишет,
что оба романа — о святости, а святой ушел из со­
временной жизни, он не вписывается в ее культур­
ные сюжеты, поэтому и роман о святом невозмо­
жен, не получается. (Очень рад тому, что «Идиот»
признан неудачей, это давняя моя мысль.) Резюме
Седаковой:
Можно задаться вопросом, почему же, собственно,
святость и святой исчезли из искусства нового вре­
мени? Быть может, это ограничения реализма, само­
го письма? Быть может, святость может изобразить
исключительно иератическое искусство, символизм
иконы, а не набросок с натуры? Однако простодуш­
ные новеллы «Цветочков» св. Франциска, в которых
реалистическая бытовая деталировка только усили­
вает очарование и убедительность образа «нового
человека», «беднячка Христова», опровергают та­
кое предположение.
Скорее уж святому нечего делать в сюжете но­
вой словесности: он вышел из того мира, в который
вписан сюжет: из мира, где главный интерес состав­
ляют судьба и характер. Ни первое, ни второе уже
не существенно для святого. Он не подвластен судь­
бе: а в новом искусстве, как в греческой трагедии,
то, чему мы сопереживаем, есть в конце концов ро­
ман человека с судьбой. И традиционное, едва ли
не единственное выражение судьбы в новой словес­
ности — любовная страсть.
И Достоевский, и Пастернак не отказались от вы­
полнения условий классического европейского ро­
мана, и это в определенном смысле обрекает их
на неудачу. «Совершенно хороший человек» ока­
зывается вовлечен в силовое поле судьбы. Его свя­
тость (и это можно сказать об обоих протагони­
12527

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

стах) — в его разоруженности. У него нет своей воли
(отмеченное Тоней полное безволие Юрия Жива­
го, фантастическая пассивность Мышкина, которым
на глазах читателя каждый пытается манипулиро­
вать), своего интереса. Это относится и к его отно­
шениям с героинями, которые никак нельзя описать
в духе «плотского искушения». Его увлекает состра­
дание. Но в конце концов он не только не спасает,
но губит свою Магдалину и гибнет сам (князь Мыш­
кин) — или не губит, но, как в обобщающем эту сю­
жетную линию «Доктора Живаго» стихотворении
«Сказка», сражает ее губителя — и после этого вме­
сте с ней впадает в сон, которому не видно конца.

Замечательный анализ, я только не могу согласить­
ся с одним пунктом: о чуждости доктору Живаго
плотских искушений. У Пастернака в самой его эк­
зистенциальной глубине образ женщины предстает
в полноте ее божественных — правильное слово! —
свойств. Это настоящий культ женщины, но вне ка­
толического контекста: Пастернак поклоняется
не Деве Марии, а именно Магдалине, это у него
восполнение Христа.
Я бы даже с полемическим перехлестом сказал,
что Пастернаку не столь важен Христос, как Магда­
лина. Распинаема на кресте — женщина. «Их потом
на кровельном железе так же распинают чердаки» —
и десятки подобных строк у Пастернака— что позд­
него, что раннего: всякого. У Пастернака — Христос
у ног Магдалины. Чувство вины перед женщиной,
благодарность за ее природные щедроты, которые
не окупить ничем, кроме воздаяния полной ме­
рой всемирного ее освобождения, возведения на не­
бесную высоту,— вот в каких тонах и красках ви­
дит Пастернак революцию в «Докторе Живаго»,
да и во всех своих сочинениях. И пастернаковскому Христу неведом тот «Иисусов грех», о котором
писал Бабель: посчитайте, сколько детей народил
в романе доктор Живаго.
228

конский

глаз: пастернак

И в заключение об одной вдруг вспомнившей­
ся параллели. Я сто раз писал о Герцене, но не разу
не поставил в связь с Пастернаком один его стран­
ный по всем меркам мотив. Это его социализм, ко­
торый он видел в двуединой задаче: раскрепоще­
ние плоти и освобождение женщины. Это у Герцена
от сен-симонистов, следов влияния которых никак
уж не найти у Пастернака. Остается предположить
тут совпадение образа России на психологической
глубине этих двух замечательных авторов. И сего­
дня задача та же самая; но снова и снова повторя­
ется сюжет пастернаковской «Сказки».
Конь и труп дракона —
Рядом на песке.
В обмороке конный,
Дева в столбняке.

Но сердца их бьются.
То она, то он
Силятся проснуться
И впадают в сон.
Сомкнутые веки.
Выси. Облака.
Воды. Броды. Реки.
Годы и века.

Одна из всех, за всех,
противу всех: Цветаева

if. Г.: Наши беседы, Борис Михайлович, при же­
лании можно упрекнуть в мужском шовинизме,
в «гендерном гэпе», как, я встречал, говорят нын­
че по-английски. За все время наших с вами пере­
дач героиней была одна только женщина, Ахматова,
да и то не сама по себе, а в паре с ее антагонистом
Маяковским.

Б. П.: Сразу же два замечания, Иван Никитич. С од­

ной стороны, не так и много в русской литерату­
ре женских имен, сопоставимых с несомненными
классиками мужеского пола. Говорю именно о клас­
сиках,—-современной литературы, где густо пошла
женщина, не касаюсь. Но кто, скажем, вам прихо­
дит в голову из заметных женщин русской литера­
туры, поэзии?
if. Г.: Каролина Павлова. Которой, кстати, восхи­
щалась наша сегодняшняя героиня Марина Цветае­
ва. Мирра Лохвицкая, скажем.
Б.П.: «Офиалчен и олилиен озерзамок Мирры
Лохвицкой./Лиловеют разнотонами станы тон­
ких поэтесс./Не доносятся по озеру шумы города
и вздох людской,/Оттого, что груди женские тут
не груди, а дюшесе...» Он же, то есть Северянин:
«Я сам себе боюсь признаться,/Что я живу в та­
кой стране,/Где четверть века центрит Надсон,/
А я и Мирра — в стороне». Нет, в сторону, в сторо­
ну Мирру вместе с Игорем.
230

ОДНА ИЗ ВСЕХ, ЗА ВСЕХ, ПРОТИВУ ВСЕХ: ЦВЕТАЕВА

И. Г.: Можно вспомнить Евдокию Ростопчину или

Анну Бунину. Но у нас сегодня Цветаева — одна,
стоящая всех литературных женщин.
Б.П.: А тут мое второе замечание, Иван Ники­
тич. Как-то не хочется зачислять Цветаеву в эту,
так сказать, гендерную группу. Разве о ней мож­
но сказать «поэтесса»? Нет — поэт и только поэт.
В самом слове «поэтесса», в этом его суффиксе
есть что-то жеманное, напрочь не идущее Цве­
таевой. Ибо главное свойство поэзии Цветаевой,
Цветаевой-поэта — сила, мощь, от ее стихов исхо­
дящая. Она сама это хорошо сознавала — не толь­
ко собственную силу, но вообще эту тему — жен­
щина-поэт. Она сказала однажды: женского во­
проса в поэзии нет, есть женские ответы. Давайте,
впрочем, приведем полностью этот пассаж из ста­
тьи ее о Брюсове (одна из вершин цветаевской
прозы):

...считая, что есть в поэзии признаки деления бо­
лее существенные, чем принадлежность к мужско­
му или женскому полу, и отродясь брезгуя всем,
носящим какое-либо клеймо женской (массо­
вой) отдельности, как-то: женскими курсами, су­
фражизмом, феминизмом, армией спасения, всем
пресловутым женским вопросом, за исключением
военного его разрешения: сказочных царств Пенфезилеи — Брунгильды — Марьи Моревны — и не ме­
нее сказочного петроградского женского батальо­
на. (За школы кройки, впрочем, стою.) Женского
вопроса в творчестве нет: есть женские <...> ответы,
как-то: Сафо —- Иоанна д’Арк — Св. Тереза — Беттина Брентано. Есть восхитительные женские вопли
(Lettres de M-elle de Lespinasse), есть женская мысль
(Мария Башкирцева), есть женская кисть (Rosa
Bonheur), но все это — уединенные, о женском во­
просе и не подозревавшие, его этим неподозрением —уничтожавшие (уничтожившие).
231

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Тут к слову можно вспомнить, что как раз с крой­
кой и шитьем у нее ничего не получалось, она пи­
сала об этом: как в математике: говорю да — и не по­
нимаю.
И.Т.: А помните стишок: «Не очень много шили
там,/И не в шитье была там сила».
Б.П.: Это Некрасов — о доме свиданий, маскиро­

вавшемся под модную мастерскую. Сила Цветае­
вой, сила ее стихов неоспорима. Это первое и глав­
ное свойство ее поэзии. И отсюда вот этот, мужской
что ли, их, стихов ее, характер.
И. Т.: Вы считаете, что можно так говорить о ее сти­
хах в целом? Ведь она поэт, прошедший немалую
эволюцию. В ее ранних стихах сколько угодно сти­
лизаций, всякого рода кокетливой игры. То она
ребенком притворяется, то какой-нибудь Кармен
(расхожий образ, штамп), то бабушкой, а то — гене­
ралом Двенадцатого года. Вообще: можно ли гово­
рить о единстве цветаевского творчества, о равности ее самой себе?
Б. 77.: Понятно, что все развивается, и поэзия, и поэ­
ты, и человек — попросту взрослеющий. Не надо за­
бывать, что первую книгу Цветаева выпустила в воз­
расте семнадцати лет. Какая ж там зрелость, какое
мастерство. Да, склонность и способность к стихо­
сложению несомненные. Но полно и всякого рода
безответственных игр: «Ты дал мне детство—лучше
сказки/И дай мне смерть в семнадцать лет!» Дело
не в том, что Цветаева, как положено всем и всему,
развивалась,— а в том, что находятся люди, предпо­
читающие ее ранние стихи, а поздние, зрелые — от­
казывающиеся понимать. Я с великим недоумением
прочитал однажды беседу двух поэтов о Цветаевой
(имена помню, но называть не буду), и вот один
поэт говорит: у Цветаевой был чудесный мальчи­
232

ОДНА ИЗ ВСЕХ, ЗА ВСЕХ, ПРОТИВУ ВСЕХ: ЦВЕТАЕВА

шеский альт, но она его потеряла. Огрубел, значит,
голос. Не мальчик, но вроде бы и не муж.
Так ведь у Цветаевой как раз есть стихотво­
рение об этом сорвавшемся мальчишеском голосе.
Не прочитать ли?

Я . Г.:

Б.П.: С удовольствием! Это одно из моих любимых

у нее стихотворений:
Нет, правды не оспаривай.
Меж кафедральных Альп
То бьется о розариум
Неоперенный альт.
Девичий и мальчишечий:
На самом рубеже.
Единственный из тысячи —
И сорванный уже.
В самом истоке суженный:
Растворены вотще
Сто и одна жемчужина
В голосовом ручье.
Пой, пой — миры поклонятся!
Но регент: — Голос тот
Над кровною покойницей,
Над Музою поет!
Я в голосах мальчишеских
Знаток... — и в прах и в кровь
Снопом лучей рассыпавшись
О гробовой покров.
Нет, сказок не насказывай:
Не радужная хрупь,—
Кантатой Метастазовой
Растерзанная грудь.
Клянусь дарами Божьими:
Своей душой живой! —
233

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Что всех высот дороже мне
Твой срыв голосовой!
И. Т.: Так что же, это стихотворение как раз о сры­

ве голоса, о некоем конце.
Б.П.: Но это ведь и о судьбе — о мучительном ро­
сте, о жизни как утрате и мучении, и о новых обре­
тениях. Можно и так понять: Муза, музыка — про­
тив поэта, против голоса. Не гармония с Музой,
не письмо под диктовку, а мучительная борьба. На­
писано в феврале 1923 года, уже в эмиграции, это
уже зрелая Цветаева — такая, какой до конца будет.
Что было мотором ее изменений? Да жизнь, ко­
нечно, в первую очередь. После Вечерних альбомов
и Волшебных фонарей — мировая война и револю­
ция. Изменилось всё и все. Вот как пишет о моло­
дой Цветаевой М. Л. Гаспаров:

На переходе от двух первых книг к «Юношеским
стихам» 1913-1915 гг. установка на дневник и на поэ­
тизацию быта не изменилась. Наоборот, она была
прямо продекларирована в известном предисловии
к сборнику «Из двух книг»: «Мои стихи — дневник,
моя поэзия — поэзия собственных имен... Закрепляй­
те каждое мгновение, каждый жест, каждый вздох...
Нет ничего неважного! Говорите о своей комнате:
высока она или низка, и сколько в ней окон, и ка­
кие на ней занавески, и есть ли ковер, и какие на нем
цветы?.. Все это будет телом вашей оставленной
в огромном мире бедной, бедной души». Эту про­
грамму Цветаева реализует, как всегда, не боясь даже
показаться смешной; вспомним в цикле «Подруга»:
Могу ли не вспоминать я
Тот запах White Rose и чая
И севрские фигурки
Над пышахцим камельком...
Мы были: я — в пышном платье
234

ОДНА ИЗ ВСЕХ, ЗА ВСЕХ, ПРОТИВУ ВСЕХ: ЦВЕТАЕВА

Из чуть золотого фая,
Вы — в вязаной черной куртке
С крылатым воротником...
Не меняется установка на поэтизацию быта, но ме­
няется сам поэтизируемый быт: прежний, детский
быт был готово-поэтичен и заданно-уютен (хотя бы
на долитературном уровне «Задушевного слова»),
из него шло в поэзию все; новый, взрослый быт хру­
пок, окружен враждебной жизнью и грозящей смер­
тью («улица мстит», по словам из письма 1917 г.),
из него в поэзию идет только избранное: красивое,
утонченное, воздушное. Так — в стихах 1913-1915 гг.,
с золотым фаем, генералами 1812 года, браслетами
с бирюзой и т.д. Перед Цветаевой открывалась ре­
альная опасность стать салонной поэтессой.

Конечно, нельзя сказать, что война и революция
сделали Цветаеву, что чисто тематические сдвиги
были причиной ее эволюции. Гаспаров потом го­
ворит, как менялась сама ее поэтика, менялся стих.
По-моему, новая Цетаева началась с двух скорей не­
удачных поэм — «Царь-девица» и «Молодец». Это
стилизованные русские сказки. Читать это очень
трудно, немалых усилий требует, причем усилий,
я бы сказал, невознаграждаемых. Эти вещи важны
не читателю, а поэту: Цветаева резко меняла стих
и словарь. Это тренировка поэта, насильственный
самого себя (самой себя) слом. Ее перестали удо­
влетворять прежние стихи, скатывающиеся в салонность.
И.Т.: Та же «Подруга».
Б.П.: А с этой «Подругой» полный скандал. Имею

в виду, конечно, не лесбийский сюжет, а то, как
нынешние вроде бы читатели и даже вроде бы
любители стихов—-ведь сайты создают! — ничего
в стихах не понимают, простейшего не разумеют.
235

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

В моих цветаевских книгах нет этого цикла, и я за­
глянул в сеть. Куча сайтов — и на всех одна вопию­
щая ошибка: первая же строчка в стихотворении,
цитированном Гаспаровым, грубо нарушена: вме­
сто «вспоминать» — «вспомнить». Надо: «Могу ли
не вспоминать я?» И рифма к этой строчке — «пла­
тье». Эти любительницы стихов не заметили даже,
что тут пропадает рифма, не говоря о сбое метра.
И. Т.: Почему вы думаете, что это женщины, люби­
тельницы, а не любители?
Б. 77.: Мужчины не заинтересовались бы этим сюже­
том, уверен. Но вот что удручает: как раз такая ран­
няя, «салонная» Цветаева обрела некоторую мас­
совость, куча романсов написана на ее стихи этого
периода, всякие там «Мне нравится, что вы больны
не мной» и прочее в том же роде. И я очень скеп­
тически отношусь к другой нынешней моде — чте­
нию Цветаевой со сцены. Вот Аллу Демидову вся­
чески нахваливают за такую деятельность. Но ведь
актеры совершенно не умеют читать стихи, они их
стараются разыгрывать.
И вот тут я хочу позабавить слушателей и чи­
тателей одной старинной страницей. В 1921 году
Б. М. Эйхенбаум издал исследование «Мелодика
русского лирического стиха», сопроводив его до­
полнением — небольшой статьей «О камерной де­
кламации». Всячески разъясняя и растолковывая,
что поэтическая и бытовая, даже эмоционально
окрашенная речь сильно разнствуют, что законы
произнесения стиха — совсем не те, что любой дру­
гой речи, Эйхенбаум приводил пример чтения сти­
хов Блоком, которого он слышал в те годы: Блок
читал глухо, интонационно однообразно, выделял
в стихе его ритм, ритмические членения, а не ре­
чевые, не синтаксические. Поэты настоящие всегда
так читают. Отсюда обывательское представление,
что они не умеют читать стихи, в отличие от акте­
236

ОДНА ИЗ ВСЕХ, ЗА ВСЕХ, ПРОТИВУ ВСЕХ: ЦВЕТАЕВА

ров — каковые не читают стихи, а именно их разы­
грывают.
Я . Т.: Евтушенко так читает — интонациями играет,
жестами, чуть ли не всеми членами тела шевелит.

Б.П.: Допускаю, что это кому-то нравится, Евту­

шенко вообще любимец публики, и он давно уже
не поэт, а поп-звезда. И собственно он не стихи
свои таким образом представляет, а самого себя —
он имеет на это право, заслужил, что называется.
Но, возвращаясь к нашей теме, вот что я хочу при­
вести из той давней работы Эйхенбаума: в одном
месте он показал, как не надо читать стихи, и при­
вел в связи с этим репетиционный урок Сергея Вол­
конского, бывшего в революционные годы препо­
давателем в странном тогдашнем заведении, так
называемом Институте живого слова. Волконский
(не тот ли, кстати, которому поклонялась Цветае­
ва, посвятившая ему цикл «Ученик»?)
Я . Г.:

Определенно тот

сам ы й.

Б.П.: Так вот, Волконский учил слушателей тому,
что стихи нужно читать, произносить как прозу.
Он доходил до абсурда: говорил, что в стихах есть
два элемента — метрический размер и рифма, ко­
торые мешают речи, ибо затемняют ее смысл, ло­
гику высказывания. То есть в стихе самое вредное —
сам стих. И вот какой наглядный урок Волконского
привел Эйхенбаум в той статье. Волконский по­
казывает, как надо читать стихотворение Пушки­
на, чтобы оно стало предельно понятно, не менее
ясно, чем обычная речь: надо, мол, мысленно под­
ставлять под стихи бытовую интонацию. И вот что
у него получалось:

Поэт, не дорожи любовию народной. (Катя, не иг­
рай моим перочинным ножиком.) (Уверяю тебя)
237

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Восторженных похвал пройдет минутный шум.
(Да то ли еще!) Услышишь суд глупца и смех толпы
холодной, но ты (не смущайся) останься (и) тверд,
(и) спокоен и угрюм. Ты (ведь) царь: (так) живи
один (вот тоже!). Дорогою свободной иди (не стес­
няйся), куда влечет тебя свободный ум (ну да), усо­
вершенствуя плоды любимых дум (и конечно),
не требуя (каких-то там) наград за подвиг благо­
родный. Они (же) в самом тебе, ты сам (а не они)
свой высший суд; всех строже оценить сумеешь ты
свой труд. Ты им доволен ли, взыскательный худож­
ник? (Предположите ответ: «доволен») Доволен?
(ну) так пускай толпа его бранит, и (даже) плюет
на алтарь, где твой огонь горит, и (если это ее те­
шит) в детской резвости колеблет твой треножник.
(Пускай себе, нам-то с тобой что до этого!)
И Эйхенбаум так подытоживает этот урок «живо­
го» чтения:
Стихотворение «преодолено». От него ничего
не осталось, кроме «логических» ударений и «обы­
денных» интонаций. Декламатору остается пожи­
мать плечами и изображать человека, которому
«ровным счетом наплевать» на сплетни окружаю­
щих его обывателей.
Мораль тут такая, если вообще нужна какая-ли­
бо мораль: можно быть достойнейшим, культур­
нейшим человеком — каким и был князь Сергей
Волконский, оставивший прекрасные четырехтом­
ные мемуары, замечательную эссеистическую кни­
гу «Быт и бытие»,— и при этом ничего не понимать
в стихах, начисто, наглухо быть лишенным поэти­
ческого слуха.
Я все это говорю к тому, чтобы лишний раз вы­
разить возмущение той профанацией цветаевских
стихов, которой их подвергают многочисленные ак­
трисы и актерки на десятках нынешних эстрад, ко­
238

ОДНА ИЗ ВСЕХ, ЗА ВСЕХ, ПРОТИВУ ВСЕХ: ЦВЕТАЕВА

торым, видите ли, потребовалась «реабилитирован­
ная» и канонизированная Цветаева.
И.Т.: Борис Михайлович, ваши филиппики по ад­

ресу актрис, дурно читающих Цветаеву, можно под­
крепить словами высшего авторитета. У Пушкина
есть такая заметка:
Жалуются на равнодушие русских женщин к нашей
поэзии, полагая тому причиною незнание отече­
ственного языка: но какая же дама не поймет стихов
Жуковского, Вяземского или Баратынского? Дело
в том, что женщины везде те же. Природа, одарив
их тонким умом и чувствительностию самой раздра­
жительною, едва ли не отказала им в чувстве изящ­
ного. Поэзия скользит по слуху их, не досягая души;
они бесчувственны к ее гармонии; примечайте, как
они поют модные романсы, как искажают стихи са­
мые естественные, расстроивают меру, уничтожают
рифму. Вслушивайтесь в их литературные суждения,
и вы удивитесь кривизне и даже грубости их поня­
тия... Исключения редки.

Вот какой политически некорректный текст!
Как насчет исключений?
Б.П.: Исключение, прежде всего, сама Цветаева,

реализовавшая и в этом случае свой девиз: «Одна
из всех, за всех, противу всех». Но она, конечно,
сама бы пришла в ужас от чтения ее стихов ныне­
шними любительницами изящного, как сказали бы
в старину. При этом самое интересное, что сама
Цветаева как раз в высшей мере неизящная, а на­
оборот, грубая, как футуристы, как молодой Па­
стернак (сам, кстати, футурист).
И еще одна пакость, пардон, другого слова
не найду, и не хочу искать, говоря о чтении Цве­
таевой с эстрады: так называемая музыка. Цветаеву
насобачились читать под музыку, делать из нее ме­
239

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

лодекламацию. Полнейшее непонимание! Как раз
Цветаева тем и характерна, что она, можно сказать
полностью, покончила с так называемой музыкаль­
ностью, мелодичностью стиха. Никакого кадан­
са, скорее барабанный бой ритмов. Если связывать
с Цветаевой какую-либо музыку, так исключительно
Стравинского, они конгениальны. «Весна Священ­
ная»— вот подлинная, настоящая, зрелая Цветаева.
Вы знаете, Иван Никитич, я постарался одолеть
книгу Адорно «Философия современной музыки»,
и кое-что, к удивлению своему, понял — именно
о Стравинском: он в музыке заменил временное по­
следование пространственным соположением. Ана­
логия — кубизм, конечно: плоскость не прикидыва­
ется объемом. И вот так же Цветаева: она не столько
сополагает слова, сколько выделяет их, особенно
то или иное слово вот в этих самых анжамбеманах.
Помните, мы говорили об Ахматовой: какой но­
востью в русской поэзии стал ее спотыкающийся,
угловатый, сбивающийся с дыхания стих. И как
она потом ушла от этого к напевности, к мелодии,
хотя бы торжественной, иератической. Тонкие зна­
токи формалисты с трудом скрывали, почти что
и не скрывали неодобрения такой эволюции. Так
вот, Цветаева идет в противоположном Ахмато­
вой направлении: начинает со всякого рода ме­
лодичностей и романсов, и постепенно — да ско­
рее, впрочем, резко — меняет манеру и переходит
к рубленому, скандированному стиху. Вот тогда
и пошли в ход анжамбеманы, без которых Цветае­
ва— не Цветаева. Интересно, что она иногда, и до­
вольно часто, кончает стих именно таким анжамбеманом, дальше ничего не добавляя, он так и висит,
символизируя не столько оконченность, как беско­
нечность — продолжение следует, пишите дальше,
если можете. Как у Хлебникова, обрывавшего чте­
ние словами «и так далее». Вот давайте «Наклон»
прочитаем, очень в этом отношении характерное
стихотворение.
240

ОДНА ИЗ ВСЕХ, ЗА ВСЕХ, ПРОТИВУ ВСЕХ: ЦВЕТАЕВА

Материнское — сквозь сон — ухо,
У меня к тебе наклон слуха,
Духа — к страждущему: жжет? да?
У меня к тебе наклон лба,
Дозирающего вер — ховья.
У меня к тебе наклон крови
К сердцу, неба — к островам нег.
У меня к тебе наклон рек,
Век... Беспамятства наклон светлый
К лютне, лестницы к садам, ветви
Ивовой к убеганью вех...
У меня к тебе наклон всех
Звезд к земле (родовая тяга
Звезд к звезде!) — тяготенье стяга
К лаврам выстраданных мо — гил.
У меня к тебе наклон крыл,
Жил... К дуплу тяготенье совье,
Тяга темени к изголовью
Гроба,— годы ведь уснуть тщусь!
У меня к тебе наклон уст
К роднику...
И. Т.: Борис Михайлович, вот в той статье Михаила

Гаспарова, что вы цитировали, говорится, что пе­
ремена в поэтике Цветаевой связана с ее театраль­
ным опытом, театральными опытами, лучше ска­
зать. Известно, что она одно время была близка
с актерами театра под руководством Вахтангова.
Гаспаров говорит буквально следующее:
Мы сказали, что для выработки этой поздней ма­
неры Цветаевой большое значение имел опыт пьес
и ролевой лирики. Теперь можно пояснить, чем
именно: искусством рефрена. В том промежуточном
периоде 1917-1920 гг. Цветаевой написано больше,
241

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

чем когда-либо, песен в собственном смысле слова,
и для пьес, и вне пьес (вплоть до самых знаменитых
...М о й м и л ы й , чт о т ебе я сд ел а л а ... и ...в о ч р е в е / Н е м а ­
т ер и н ск о м , а м о р ск о м ), и лирических стихотворе­
ний, ориентированных если не на песню, то на ро­
манс (они тоже выросли из «Юношеских стихов»:
«Мне нравится, что вы больны не мной...» написано
в 1915 г.). Песня у Цветаевой всегда с рефреном; а это
значит: центральным образом или мыслью стихо­
творения является повторяющаяся формула рефре­
на, а предшествующие рефренам строфы подводят
к нему каждый раз с новой стороны и тем самым
осмысляют и углубляют его все больше и больше.
Получается топтание на одном месте, благодаря ко­
торому мысль идет не вперед, а вглубь,— то же, что
и в поздних стихах с нанизыванием слов, уточняю­
щих образ.
Б.П.: Это безусловно верно в том смысле, что рефренное построение делается основным у зрелой
Цветаевой. Сам же М. Л. Гаспаров приводит вели­
колепный пример из «Федры» — сложный рефрен,
проходящий сквозь строфы. Он находит рефрены
и в тех ее ранних стихах, которые сам же готов был
считать салонными. Но в этом наблюдении, точнее
в этой цитате обойден тот сюжет цветаевской поэ­
тики, который связан как раз с резкой сменой ее
ритмов. И думаю, что театр тут был ни при чем,—
в этом самом театре как раз и требовалась деклама­
ция по заветам князя Волконского. Я говорил и по­
вторяю: мотором цветаевской эволюции была работа
над поэмами-сказками, как я уже говорил, неудо­
бочитаемыми, но эволюционно очень значимыми.
Цветаева начала понимать лад, склад, слог народной
речи, как он сложился в высших образцах народно­
го словотворчества — в пословицах и поговорках.
Помните, Иван Никитич, как Солженицын од­
нажды, году в шестьдесят пятом, напечатал в «Ли­
тературной газете» статью «Не обычай дегтем щи
242

ОДНА ИЗ ВСЕХ, ЗА ВСЕХ, ПРОТИВУ ВСЕХ: ЦВЕТАЕВА

белить, на то сметана». Там он ратовал за словес­
ную память, звал прислушаться к утраченному
строю древней, старой, традиционной речи. При­
водил примеры пословиц именно со стороны их
изысканного синтаксического строения: «Бедному
жениться — ночь коротка», или «Счастье мать, сча­
стье мачеха, счастье бешеный волк». Разве не слы­
шится здесь Цветаева?
Знакомец! Отколева в наши страны?
Которого ветра клясть?
Знакомец! С тобою в любовь не встану:
Твоя вороная масть.
Покамест костру вороному — пыхать,
Красавице — искра в глаз!
— Знакомец! Твоя дорогая прихоть,
А мой дорогой отказ.

Твоя дорогая прихоть, а мой дорогой отказ— это бук­
вально народное речение, известная поговорка (ко­
гда-то; кому сейчас, прости господи, известная?).
Но вы чувствуете, как она органически, без зазуб­
рины, без шва ложится в речь Цветаевой? Цветаева
в полном и чистейшем смысле слова — народна, она
народный поэт. А то, что поют с эстрады певички
и декламируют актриски,—эстрада и есть, масскульт.
Но с этим ничего не поделаешь, не запретишь
ведь каким-нибудь ведомственным распоряжением.

Я . Г.:

Б.П.: Так соответствующим начальникам это поди

и нравится — вот, мол, какие мы культурные, Цве­
таеву читаем и поем. Вы еще спляшите. Собствен­
но, ее «сплясал» Стравинский, «Весна Священная»,
мы уже говорили об этом.
И.Т.: Но если помнить опять-таки о рефренности

цветаевских стихов, так ведь не уйти от представле­
243

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

ния о музыкальности. Рефрен, попросту припев,—
это же песенная особенность.
Б.П.: Ну хорошо, давайте прочтем тот кусок из
«Федры», который цитирует Гаспаров для демон­
страции цветаевских рефренов:

Скажем или скроем?
В дреме или въяве?
Лежа, а не стоя,
Лежа, а не правя,
Всею поясницей
Вскачь и каждой жилкой —
Кто на колеснице
Отбыл, на носилках
Едет, старец аще...
Пьяный или сонный?
Только что — летящий,
Вот уже — несомый.
Молния! Двуколка!
Путь, лишь робким узок!
Бич, которым щелкал,
Спицы, оси, кузов Где? Проспал, возница,
Воз! В щепы, в опилки!
Кто на колеснице
Отбыл, на носилках
Едет, царства стержень
Свеж — в обитель нижню.
Только что несдержный,
Вот уже недвижный.
Так, как он вас холил Люди жен не нежут!
Кони, кони, кони,
Что же побережье
Целое — возницы
Вытерли затылком?
Кто на колеснице
Отбыл — на носилках
244

ОДНА ИЗ ВСЕХ, ЗА ВСЕХ, ПРОТИВУ ВСЕХ: ЦВЕТАЕВА

Едет — тыл ли льющий,
Вакхово ль точило?
Только что ведущий,
Вот уже — влачимый.

Рефрен есть, и какой! Не на одной, не на двух строч­
ках, а целыми строфами организованный. Но раз­
ве можно назвать это песней? Спеть, наконец? Если
это музыка, то никак уж не романс,— это именно
Стравинский.
Вот эта любовь, тяга, потребность к строгой по­
стройке стиха, к усложненным формам их строя
делают Цветаеву в поэзии самой настоящей фор­
малисткой. Как она пишет стихи? Стихи у нее на­
чинаются с однажды найденного слова, вокруг
которого начинают создаваться смежные словосо­
четания, из которых рождается образ. Вот простой
пример — стихотворение «В некой разлинованности нотной», из цикла «Провода». Речь идет о же­
лезной дороге. «В некой разлинованности нотной/
Нежась наподобие простынь...» Главное слово, об­
разовавшее стихотворение,— «простыня». А в кон­
це: «...Молодые женщины порою/Льстятся на та­
кое полотно». Самоубийство девушки на полотне
железной дороги сродни крови, пролитой на са­
мую обыкновенную простыню. Женская, девичья
судьба такая кровавая — вот что получается в ре­
зультате. Или, скажем, стихотворение из цикла
«Сны»: «В мозгу ухаб пролёжан,—/Три века до вес­
ны! /В постель иду, как в ложу:/Затем, чтоб видеть
сны...». Здесь игра на словах ложа — театральная
и ложе, на котором спят. Возникает образ сна, сно­
видения как театра. Вот так пишутся стихи. Они
возникают не столько от впечатлений окружающе­
го мира — хотя, конечно, и такое бывает! — сколько
из вслушивания в слово, в слова.
Я. Т.: Есть масса свидетельств поэтов о том, что сти­

хи появляются вначале как некий бессловесный
245

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

шум, в котором образуется ритм, а потом начина­
ют проступать слова.
Б.П.: Есть и другие свидетельства: Пастернак, на­

пример, говорил, что стихи у него зарождаются
от зрительного образа. Но у Цветаевой стихи шли
именно от слова. А ритм появляется опять из слов,
они задают размер стихотворения.
Те примеры, что я приводил,— простые. А вот
возьмем более сложный — стихотворение «В седи­
ну — висок». Кстати, очередной выразительный
пример ее рефренности. Но тут и другие наблюде­
ния возникают.
В седину — висок,
В колею — солдат,
— Небо! — морем в тебя окрашиваюсь.
Как на каждый слог—
что на тайный взгляд
Оборачиваюсь,
Охорашиваюсь.
В перестрелку —скиф,
В христопляску — хлыст,
— Море! — небом в тебя отваживаюсь.
Как на каждый стих—
Что на тайный свист
Останавливаюсь,
Настораживаюсь.
В каждой строчке: стой!
В каждой точке — клад.
— Око! — светом в тебя расслаиваюсь.
Расхожусь. Тоской
На гитарный лад
Перестраиваюсь,
Перекраиваюсь.
Не в пуху — в пере
Лебедином — брак!
Браки розные есть, разные есть!
246

ОДНА ИЗ ВСЕХ, ЗА ВСЕХ, ПРОТИВУ ВСЕХ: ЦВЕТАЕВА

Как на знак тире —
Что на тайный знак,
Брови вздрагивают —
Заподазриваешь?
Не в чаю спитом
Славы —дух мой креп,
И казна моя — немалая есть!
Под твоим перстом
Что Господень хлеб
Перемалываюсь,
Переламываюсь.

Сначала появился ритм — краткий, рваный, муж­
ской (мужские окончания слов). И вот эту грубую
однотонность Цветаева преодолевает не женски­
ми, даже не дактилическими, а гипердактиличе­
скими рифмами. А еще прием тот, что эти гипер­
дактилические слова берутся не только в рифму
с подобными, но подбираются группами, сходно
звучащими: оборачиваюсь — охорашиваюсь, оста­
навливаюсь — настораживаюсь, перестраиваюсь —
перекраиваюсь, перемалываюсь — переламываюсь.
И еще одна тонкость. Известно, что глагольные
рифмы современной поэзией не одобряются, но за­
прет можно обойти, наглядно, демонстративно
нарушив его, как здесь у Цветаевой — всё стихо­
творение пустив на глагольную рифму. Перевести
неумение в прием, как говорил Шкловский. Без
всякого сомнения, Цветаева начала стихотворение
с подбора этих слов, создала сначала раму — а в ра­
му уже вставляла другие слова. Вот это и есть фор­
мализм в самом точном смысле слова. А что каса­
ется рефрена, то он доведен до максимума: каж­
дая строфа — зеркальное повторение предыдущей,
но при этом слова разные.
И.Т.: А не опровергают ли вас слова самой Цве­
таевой из ее статьи о Брюсове? Приведя его строч­
ки «Быть может, все в жизни лишь средство/Для

247

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

ярко-певучих стихов,/И ты с беспечального дет­
ства/И щ и сочетания слов»,— процитировав эти
строки, она дальше пишет: «Слов вместо смыслов,
рифм вместо чувств... Точно слова из слов, риф­
мы из рифм, стихи из стихов рождаются!» То есть
в поэзии она утверждает не просто словотворчество,
а и что-то иное. Что же: смысл, эмоцию?
Сложное это дело — эмоциональность ис­
кусства. Начнем с бесспорного. Сочиняя стихи
в состоянии так называемого вдохновения, поэт
в высшей мере трезв, холоден, отнюдь не погло­
щен чувством, «чувствами». Помните определение
вдохновения у Пушкина?

Б .П .:

Конечно: «Вдохновение есть расположение
души к живейшему принятию впечатлений, след­
ственно к быстрому соображению понятий, что
и способствует объяснению оных. Вдохновение
нужно в поэзии как и в геометрии».
И .Т .:

Или известнейшее высказывание Томаса
Элиота: стихи пишутся не для того, чтобы выра­
зить эмоцию, а для того, чтобы избавиться от нее.
Или Малларме: настоящее искусство леденит. Или
Ницше: люди наивные полагают, что всякий вос­
торженный человек неминуемо начинает петь —
в точности то, что говорил Пушкин в приведен­
ных словах.
Б .П .:

То есть путают вдохновение с восторгом, как
говорил Пушкин дальше.

И . Т.:

Б .П .: Именно так. Стихи, настоящие стихи — это
что-то математическое, математически точное, ка­
кой же тут восторг, какой экстаз?
И .Т л

Ищи себе доверчивых подруг,
Не выправивших чудо на число.
248

ОДНА ИЗ ВСЕХ, ЗА ВСЕХ, ПРОТИВУ ВСЕХ: ЦВЕТАЕВА

Я знаю, что Венера —дело рук,
Ремесленник — и знаю ремесло.
Б.П.: Вот так — не чудо, не с неба упавшее, а ру­

кодельное, рукотворное. Число, расчет — а расчет
может быть только холодным. Другое дело, что
в читателе вызвать эмоцию стихи могут. Но како­
го рода эмоцию? Эстетическую. Эстетическое впе­
чатление способно эмоционально потрясти, даже
вызвать слезы. Я, например, всегда плачу в фина­
ле «Восьми с половиной» Феллини. А ведь в этом
финале нет ничего, скажем так, печального или
трогательного. Я не слюни и не сопли распускаю,
пригорюнившись, а восхожу на некую высоту вме­
сте с художником. Впечатляет — до слез — мастер­
ство, гениальное образное построение. Меня слеза
прошибает в тот момент, когда персонажи фильма
вскакивают на цирковой барьер и начинают кру­
житься. Это же, скорее, веселое действо, карна­
вал. Потрясает эмоционально именно искусство,
мастерство художественное. Или вот эти стихи
Цветаевой «В седину висок...». Читая их, плакать
не плачу, но мороз подирает по коже. То есть уже
в прямом смысле леденит! Вот эта строгая геоме­
трия словесного построения действует. А геоме­
трия, как известно, имеет дело с небом, несмотря
на свое название. У Цветаевой это ход расчислен­
ных светил, отнюдь не беззаконная комета. Это Бах,
астрономия, космос. Притом, что слова самые зем­
ные: седина, колея, солдат, хлеб.
И.Т.: Ну хорошо, с эмоцией, положим, выяснили.
А как быть со смыслом? Ведь Цветаева, опровер­
гая слова Брюсова, явно утверждала сверхсловес­
ный, то есть содержательный, как принято гово­
рить, характер поэзии. Тогда что же такое стихи,
поэзия в ее представлении? И что же такое поэт?
Вот вы говорите, что стихи Цветаевой — это ход рас­
численных светил, а не беззаконная комета; но ведь
249

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

у нее есть слова прямо противоположные. Поэты —
«лишние, добавочные», «не вписанные в окоем».
То есть как раз беззаконные кометы!
Б.П.: Это определяет поэтов по отношению к зем­

ному существованию, к быту, к повседневности.
Поэт в быту — комета беззаконная, а не в космосе,
не в божественном строе бытия. Именно так: поэт—
не в быте, а в бытии. А божественный строй, лад,
космос поэт как раз прозревает. Это, если угод­
но, традиционно-романтическое понимание поэ­
та, поэзии, вообще искусства в философии роман­
тизма. По Шеллингу: в художественном творчестве
воспроизводится структура космоса, бытия, «при­
роды». Или по Канту: гений — это разум, действую­
щий как природа. А гений, по Канту же, возможен
только в художественном творчестве, а не в науч­
ном, скажем, познании. Науке можно научить, а ху­
дожеству не научишь, это природное, бытийно вко­
рененное. А если вспомнить Гете— «демоническое».
У Гете демон не дух зла, а творческая одушевлен­
ность. Вообще термины добро и зло тут непри­
менимы, искусство, художество существует в иной
системе координат. Об этом и Пушкин говорил:
«поэзия выше нравственности или по крайней мере
совсем иное дело». И тут есть соблазн, который
Цветаева остро чувствовала. Она ведь сама была демонична, как и положено гению.
И.Т.: А Лев Толстой демоничен?
Б.П.: Еще бы! Об этом лучше всех написал Шестов

в книге о Толстом и Ницше. Потом уже и Томас
Манн о том же писал. В Толстом сколько угодно
так называемого ницшеанства. Простейший при­
мер: он знает, что Соня хорошая, а Наташа плохая,
но при этом любят Наташу, а не Соню, и сам Тол­
стой ее любит. Прославленный морализм Толсто­
го — это, как говорится в психоанализе, реактивное
250

ОДНА ИЗ ВСЕХ, ЗА ВСЕХ, ПРОТИВУ ВСЕХ: ЦВЕТАЕВА

образование. Он сам с собой борется, сознав внеморальность художества.
Цветаева в эссе «Искусство при свете совести»
именно об этом говорит: в бунте Толстого против
искусства интересно и значимо как раз то, что он
великий художник.

Я . Г.:

Б.П.: Та же проблема и перед Цветаевой возника­
ла— вот как раз в этом упомянутом вами эссе, кото­
рое я бы назвал трактатом. Эта попытка не то что
обуздать демонов, но дать себе отчет в природе ху­
дожественного творчества — и в какую-то связь как
раз с этикой его поставить.

Когда я пишу своего Мблодца — любовь упыря к де­
вушке и девушки к упырю,—я никакому Богу не слу­
жу: знаю, какому Богу служу. <...>Нужно различать,
какие силы im Spiel [в игре (н е м .)]. Когда же мы, на­
конец, перестанем принимать силу за правду и чару
за святость!

И у нее получилось что-то вроде того, что Томас
Манн писал: нравственное оправдание искусства —
в его мастерстве, требующем, по-другому и не ска­
жешь, трудовых усилий. Это чисто протестантская
установка, идущая у Цветаевой, безусловно, от ее
матери; я не знаю о ее вероисповедании, но по типу
она, мать Цветаевой, была образцовой протестант­
кой. Цветаева пишет:
Быть человеком важнее, потому что нужнее. Врач
и священник нужнее поэта, потому что они у смерт­
ного одра, а не мы. Врач и священник человеческиважнее, все остальные общественно-важнее. (Важ­
на ли сама общественность —другой вопрос, на него
вправе буду ответить только с острова.) За исклю­
чением дармоедов, во всех их разновидностях — все
важнее нас.
251

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Но при этом, продолжает Цветаева, я никогда не
откажусь от поэзии, ни на что другое свое место
не променяю. Поэзия есть нечто, все-таки под­
нятое над землей, пусть на сантиметр, но подня­
тое, то есть на этот же сантиметр, но приближен­
ное к небу. И если небо важно, если оно важнее,
то и поэт важнее и нужнее. Это понимание поэзии
как религиозного служения. Очень высокий, мак­
симально высокий критерий.
Конечно, этот трактат — «Искусство при све­
те совести» — собственное сочинение Цветаевой,
в высшей степени органичное для нее. Но мне вспо­
минается другое сочинение, приведем важнейшую
из него цитату:
Эта космическая основа искусства, его приобщен­
ность ко вселенской тайне, делает художника выра­
зителем первозданной сущности, которая и подска­
зывает, и нашептывает ему все то, что он повторяет
в своих произведениях. Тайная грамота мира бла­
годаря художнику становится явной. И поэтому,
вследствие этого происхождения от самых недр бы­
тия, все великие произведения искусства, кроме сво­
его непосредственного смысла, имеют еще и другое,
символическое значение. В своих глубинах недо­
ступные даже для своих творцов, они хранят в себе
этот естественный символизм, они развертывают
бесконечные перспективы и в земную, и в небесную
даль. Понять искусство в этой его многосторонно­
сти, истолковать хотя бы некоторые из его священ­
ных иероглифов,— вот что составляет одну из высо­
ких задач критика.

Это Юлий Айхенвальд, из теоретического введе­
ния к его книге «Силуэты русских писателей», не­
кий эстетический манифест, в свое время, в нача­
ле двадцатого века, наделавший много шума. След
этого текста есть у Цветаевой в ее трактате. Больше
скажу: она подписалась бы тут под каждым словом.
252

ОДНА ИЗ ВСЕХ, ЗА ВСЕХ, ПРОТИВУ ВСЕХ: ЦВЕТАЕВА

Это у Айхенвальда, своего рода «веховца», был пол­
ный и принципиальный разрыв с русской традици­
ей, рассматривавшей литературу как ответ на обще­
ственно-исторические вопросы или даже, в более
высоком понимании, как исследование человече­
ской души. Литература ориентирована не на мир
и даже не на человека, а на космические тайны.
И.Т.: Мне вспомнилось, как в набоковской «Ло­
лите» Гумберт Гумберт отвечает на приставание
Шарлотты, донимающей его вопросом о религии:
я верю в одухотворенность космоса.
Б.П.: Очень уместное замечание, пафос никогда

не лишне снизить иронией. Говорят, сейчас в Мо­
скве есть выражение «пафосный ресторан».
И, Т.: Борис Михайлович, а как вы поясните пере­

кличку Цветаевой с Кантом? Вы привели его фор­
мулу: гений — это разум, действующий как приро­
да, а Цветаева в «Искусстве при свете совести» го­
ворит: стихи, поэзия — это природа. Она читала
Канта, что ли?
Б. 77.: Так она сама все это поняла, став поэтом. Что

и доказывает: поэзия, вообще искусство может быть
средством гнозиса, познания. Причем познания,
само собой, не научного, а некоего высшего: она
дает то, что старые славянофилы и Владимир С о­
ловьев называли цельным знанием: знанием, ин­
туицией целостного бытия, вот этим самым его
моделированием в поэтическом опусе, в художе­
ственном артефакте. Но, конечно, такие полеты
в небесную высь не обходились без головокруже­
ния. «Мы Бога у богинь оспариваем/И девственни­
цу у богов». Конечно, не обошлось без некоего, так
сказать, смешения планов. Цветаева была необуз­
данным человеком, и она в себе эту необузданность
ценила. Помните эти вдохновенные слова в «Пуш­
253

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

кине и Пугачеве»: нет поэзии без преступления,
не преступил — не поэт.
И. 71: И другие есть:

Меня, например, судят за то, что я своего шестилет­
него сына не отдаю в школу <...>, не понимая, что
не отдаю-то я его именно потому, что пишу сти­
хи <...>
— А пишу-то такие стихи именно потому, что
не отдаю.
Стихи хвалить, а за сына судить?
Эх вы, лизатели сливок!
И вот эти слова с упоминанием сына и некоей де­
монстрацией вокруг не могут не напомнить ваше,
Борис Михайлович, давнее уже сочинение — ста­
тью о Цветаевой под названием «Солдатка». Вы
там написали, что Цветаеву связывали с малолет­
ним сыном неподобающие отношения, что миф
Цветаевой — Федра, инцест. Вы можете это сейчас
повторить? Разъяснить? Или, как говорят нынче,
ответить за базар?
Б.П.: Как вам известно, Иван Никитич, я сам сти­

хи пишу и даже с некоторых пор печатаю. Более
того: я любой текст, выходящий из-под моего пера,
готов рассматривать как художественное построе­
ние, меня словосочетания интересуют больше, чем
прямые смыслы, чем «информация». Так и та моя
статья — особенно та — в некотором роде стихотво­
рение.
И.Т.: Поставим вопрос по-другому, не столь за­
остренно на персоналиях. Просто: Цветаева и пол.
Что тут можно и нужно сказать? Вот хотя бы об ад­
ресате цикла «Подруга» и о тогдашнем цветаев­
ском скандале: едва родив ребенка — бросила и его,
и мужа, ушла жить к любимой женщине.
254

ОДНА ИЗ ВСЕХ, ЗА ВСЕХ, ПРОТИВУ ВСЕХ: ЦВЕТАЕВА

Б.П.: Это как в фильме Вуди Аллена, надпись на

майке: «Моя жена ушла от меня к другой жен­
щине». Мне знаете что, Иван Никитич, начина­
ет казаться? Что Цветаева была в каком-то смыс­
ле равнодушна к полу, это была для нее некая
замещающая метафора. Важным же, важней­
шим — было отношение к человеку, тому или дру­
гому, мужчине или женщине. Чувства, вызывае­
мые человеком. А пол — это было для нее чем-то
вроде разменной монеты. Ну принято у вас так,
значит принято. Так можно сказать: Цветаева была
в высшей степени эротична, но отнюдь не сексу­
альна. Она людей любила целостно, тотально, все­
ми силами души. И так же тотально разочаровы­
валась. Эти ее циклы влюбленностей — разрывов
не совпадали ни с какими сексуальными влечения­
ми или охлаждениями. Вот посмотрите, что она
пишет той же Парнок:
И еще скажу устало,
— Слушать не спеши! —
Что твоя душа мне встала
Поперек души.
И еще тебе скажу я:
— Все равно — канун! —
Этот рот до поцелуя
Твоего был юн.
Взгляд —до взгляда —смел и светел,
Сердце —лет пяти...
Счастлив, кто тебя не встретил
На своем пути.
Или еще:
Есть женщины.— Их волосы, как шлем,
Их веер пахнет гибельно и тонко.
Им тридцать лет. —Зачем тебе, зачем
Моя душа спартанского ребенка?
255

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Вы ощущаете полную, что ли, пассивность Цветае­
вой в этом дуэте? Это не ей нужно было, а Софье,
а она уступала. «Если так суждено меж людьми».
И. Та У Блока «Разве так суждено меж людьми?»
Б. Па Ну да, у него с эмфазой негативной, а у Цве­
таевой, если угодно, с жалобной.
Или вот другой пример возьмем, куда более вы­
разительный, да и более скандальный, если хотите.
Это из знаменитой тройственной переписки Па­
стернак — Рильке — Цветаева. Вот она пишет Риль­
ке 2 августа 1926 года:

Райнер, я хочу к тебе, ради себя, той новой, кото­
рая может возникнуть лишь с тобой, в тебе. И еще,
Райнер, <...> не сердись, это ж л, я хочу спать с то­
бою— засыпать и спать. Чудное народное слово, как
глубоко, как верно, как недвусмысленно, как точно
то, что оно говорит. Просто — спать. И ничего боль­
ше. Нет, еще: зарыться головой в твое левое плечо,
а руку — на твое правое — и ничего больше. Нет еще:
даже в глубочайшем сне знать, что это ты. И еще:
слушать, как звучит твое сердце. И — его целовать.

Пусть бросит в меня камень всякий плохо подумав­
ший. Здесь идет речь не о сексе. Это — письмо ре­
бенка к взрослому, Рильке для нее — явно отцов­
ская фигура. Спать в чьем-то присутствии — выс­
шая степень доверия. Это опять же спартанский
ребенок — тот, которого использовала София
Парнок.
Я. Та Сексуально эксплуатировала?
Б, Па Нет, в смысле Пастернака: «Он вашу сестру,

как вакханку с амфор, поднимет с земли и исполь­
зует». Сойдемся на этом: Парнок ее подняла— если
не с земли, то в некое воображаемое небо.
256

ОДНА ИЗ ВСЕХ, ЗА ВСЕХ, ПРОТИВУ ВСЕХ: ЦВЕТАЕВА

Вот почему, Иван Никитич, мне совершенно
не интересен разговор о Цветаевой в терминах сек­
суальных. Еще раз повторю: эрос для Цветаевой —
не секс, а предельная энергия общения. Это ведь
она сказала: оправдание всякого чувства в его, чув­
ства, максимуме.
И. 71: И «Повести о Сонечке» не хотите коснуться?
Б.П.: Должен сказать, что я эту вещь активно

не люблю. Опять же не по причине сексуальных
двусмысленностей, а потому, что в этой вещи Цве­
таева выступает не в своей роли. Роль у нее одна
и текст один: всегда и только монолог. А здесь
она в группе, в компании, в среде, одна из многих,
а не единственная. И у Цветаевой тут появляется
некий, что ли, сюсюк. Она вроде Стеньки Разина,
связавшегося с бабами. Нас на бабу променял. А еще
хуже баб — какие-то женственные мужчины, вроде
этого 3 ., которому она же говорит: «Юра, вас лю­
бят женщины: а вы хотите, чтоб вас уважали муж­
чины». Да еще какие-то юные поэты спят в обним­
ку, а она их матерински укрывает.
Не идет ей сентиментальничать, страшно не
идет,— она грубая, и должна быть грубой, это ее
поэтический и всякий иной эйдос. Тут ведь в этом
братском под шинелью объятии какая-то, прости
господи, поэзия возникает, какие-то пиитизмы. Это
как Маяковский говорил: Безыменский, вы бы по­
стриглись, а то вы на поэта похожи. А Цветаева ведь
писала стихи, неотличимые от прозы.
И. Г.: Это как понять? После всего того, что вы го­

ворили о ее стихах?
Б.П.: Я хочу сказать, что ее проза столь же тоталь­

но, словесно-тотально организована, как и ее стихи.
Это вообще вернейший критерий суждения о поэ­
те: посмотрите, как он пишет прозу. Самая плохая
257

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

проза у Евтушенко и Бальмонта. Умозаключение
отсюда к стихам не сложное. Зато какую прозу пи­
сал Мандельштам! И Пастернак— до «ДоктораЖи­
ваго», разумеется.
И. Г.: Какую для себя прозу вы выделяете?
Б.П.: Текст о Брюсове. Той же рукой написано,
тем же поэтом, теми же средствами — словесно. Ка­
кие она построения извлекает из трех слов: вол,
волк и воз! И над ними четвертое — воля.
Вот она приводит строчку Брюсова: «Вперед,
мечта, мой верный вол!» — и начинает:

О, не случайно, не для рифмы этот клич, более по­
хожий на вздох. Если Брюсов когда-нибудь был
правдив — до дна, то именно в этом вздохе. Из сил,
из жил, как вол — что это, труд поэта? Нет, мечта
его! Вдохновение + воловий труд, вот поэт; воловий
труд + воловий труд, вот Брюсов: вол, везущий воз.
Этот вол не лишен величия <...>
Три слова являют нам Брюсова: воля, вол, волк.
Триединство не только звуковое — смысловое:
и воля — Рим, и вол — Рим, и волк — Рим. Трижды
римлянином был Валерий Брюсов: волей и волом —
в поэзии, волком (homo homini lupus est [человек че­
ловеку волк, латп.]) в жизни.

if. Т.: И все-таки, Борис Михайлович, несмотря на
все ваши попытки представить Цветаеву как эстетку-формалистку, есть у нее и глубоко вкорененные,
родовые отличия русского поэта, русского писа­
теля. Тот же морализм, идущий, странно сказать,
из русской литературы. Я процитирую эссе Цветае­
вой «Мой Пушкин»:
У кого из народов — такая любовная героиня: сме­
лая — и достойная, влюбленная — и непреклонная,
ясновидящая — и любящая. <...>

258

ОДНА ИЗ ВСЕХ, ЗА ВСЕХ, ПРОТИВУ ВСЕХ: ЦВЕТАЕВА

Да, да, девушки, признавайтесь — первые, и по­
том слушайте отповеди, и потом выходите замуж
за почетных раненых, и потом слушайте призна­
ния и не снисходите до них — и вы будете в тыся­
чу раз счастливее нашей другой героини, той, у ко­
торой от исполнения всех желаний ничего другого
не осталось, как лечь на рельсы.
Б.П.: Да, поначалу кажется, что это мораль, при­
чем мораль, извлеченная из литературы, из русской
литературы, столько прославленной своей высокой
моральностью. Но ведь какой урок извлечен? О т­
каза— от любви, от счастья. Будешь следовать люб­
вям—ляжешь под колеса. Важнейший цветаевский
урок — отказа, отчуждения, расставания и разрыва.
Это ведь она говорила: я все вещи моей жизни пролюбила отказом, а не слиянием. Людей в ее жиз­
ни не было — был стол. «Да, был человек излюблен,
И сей человек был стол».

Три жизни: Эренбург

И. Т.: Борис Михайлович, вы как-то писали в статье
«Только детские книги читать» — это был такой мемуар книголюба о зарождении у подростка любви
к литературе,— что в послевоенное время в Совет­
ском Союзе, помимо классики, читать можно было
из доступных советских писателей только трех:
Горького, Алексея Толстого и Эренбурга. Автор вам
хорошо известный, я помню вашу небольшую изящ­
ную книжку о нем, которую я же, впрочем, и издал
(вместе с Товием Гржебиным) в 1993 году.
Б.П.: И я очень помню это. Хорошее было издание.

И об Эренбурге поговорю охотно. Потому что че­
ловек он был очень интересный. Писатель средний
(его собственная автохарактеристика), но жизнь
прожил интересную и посильно о ней рассказал.
Собственно, у него была даже не одна жизнь, а три.
Начинал он как вольный литератор, острый скеп­
тик, даже циником его называли и нигилистом, по­
том стал сталинским комиссаром, а после Сталина,
в эпоху, им же названную оттепелью, сделался не­
ким либеральным просветителем, вроде дореволю­
ционного земца.
Вот об этом и поговорим.
Хотя Горький и Алексей Толстой — писатели, не­
сомненно, более значительные, чем Эренбург, я бы
сказал — больше писатели, но он был в каком-то
смысле интереснее. Он брал материалом. Эренбург
от них отличался тем, что много писал о заграни­
це, о Европе. Вот, например, что можно прочесть
260

ТРИ

жизни:

ЭРЕНБУРГ

в романе «Буря» — волюминозное сочинение о вой­
не, удостоенное в 1946 году сталинской премии пер­
вой степени:
Вы хотите знать, что занимало Париж последние
двадцать лет? Сначала «кончилась последняя вой­
на», «мир навеки», мужские костюмы с бюстом
и в талию, фокстрот, новеллы Поля Морана «От­
крыто ночью», большевик — «человек с ножом в зу­
бах». Потом появляются кроссворды, репарации,
мулатка Жозефина Беккер сводит с ума сенаторов,
Ситроен расписывается на Эйфелевой башне, юве­
лир Месторино зарезал маклера, афера Устрика. По­
том кризис, парфюмер Коти — «Друг народа», такси-герлс, девица Виолетта Нозьер отравила папашу,
афера Ставиского, молодые шалопаи на пдощади
Конкорд жгут автобусы, дамы красят волосы в фио­
летовый цвет, торжественно открыли публичный
дом-модерн с древним названием «Сфинкс», пси­
хоанализ, сюрреалисты, Народный фронт, бастуют
даже могильщики. Потом разговоры о войне, пре­
мьера Жироду «Троянской войны не будет», проб­
ные затемнения, Мюнхен, иллюминация. И снова
разговоры о войне... Пора менять тему, лучше уж
сверхсюрреалисты или новая Виолетта с мышьяком.

Представляете, как это могло впечатлить подрост­
ка в послевоенном совке, в годы полного упадка
литературы, раздавленной ждановскими доклада­
ми о журналах «Звезда» и «Ленинград»? Музы­
ка, да и только! Все эти непонятные слова: такси-герлс, психоанализ, сюрреалисты, какие-то
Ставиский и Устрик, девица Виолетта Нозьер...
Любовь с первого взгляда! У Эренбурга в рома­
не «День второй» рабфаковец рассказывает лю­
бимой девушке, как он на строительстве Кузбас­
са услышал разговор американцев — консультантов
строительства. Иностранная речь казалась завлека­
тельной и чудесной как музыка. И парнишка под
261

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

впечатлением необычной речи сам захотел так го­
ворить — захотел писать стихи. Между прочим, это
правильно: еще Аристотель говорил, что поэтиче­
скому языку идет быть не совсем понятным, иера­
тическим. Эренбург, человек всячески литератур­
ный, такие вещи понимал.
Так вот и я подростком в этих процитирован­
ных словах увидел и услышал некую весть, пленил­
ся незнакомыми завлекательными словами. Оказа­
лось, что помимо послевоенного Советского Союза
существует другой мир — малопонятный и тем бо­
лее привлекающий.
А потом я раздобыл другую книгу Эренбурга —
сборник «Виза времени» 1931 года издания. Это пу­
тевые очерки Европы двадцатых годов — очень ин­
тересное время. Это было незабываемое чтение,
на всю жизнь оставившее впечатление. Я все время
ее перечитываю, она вошла примерно на две тре­
ти в девятитомник Эренбурга, вышедший в шести­
десятых годах, он у меня есть. Я и сегодня считаю
«Визу времени» лучшей книгой Эренбурга.
Я. Т,: Лучше «Хулио Хуренито»?

«Хуренито» — это не совсем художественная
литература, это нечто другое, особое, и мы сегодня,
надеюсь, еще об этом поговорим. А в «Визе» Эрен­
бург — художник, это книга стилистически очень
выразительная.
Ну вот давайте такой пассаж прочитаем — о бер­
линском кафе «Шоттенгамль» веймарской эпохи:
Б .П ,:

Приезжий должен посетить кафе «Шоттенгамль»
в Тиргартене. Это — не вульгарное питейное заве­
дение, это — памятник эпохи. Если целая полоса
германской истории становится понятной, когда
видишь угрюмый камень Аллеи побед, наши дни
оставят после себя это помпезное кафе. В нем не­
сколько этажей и много залов, на любой вкус: со ста­

262

ТРИ

жизни:

ЭРЕНБУРГ

ринным фарфором и с кубистическими фресками,
с романтическими уголками и американской дело­
витостью. <...>
В кафе помещается человек триста, и оно все­
гда полно. Глядя на танцы, дивишься уродству ног,
а также высокому качеству шелковых чулок. Еще
выразительнее— руки: они напоминают наивных за­
родышей и каменных валькирий. Пальцы едва-едва
намечены; эти короткие отростки, однако, массив­
ны и прочны, как замки сейфа. Когда такие паль­
цы присасываются к весьма добротной спине — это
полно физиологической мистики, и это в то же вре­
мя тривиальная банковская операция. Что сказать
о геометрии черепов, о жирах, о бритых затылках
и мельчайшем бисере глаз? Мне трудно представить
себе, что эти люди способны выдумывать, масте­
рить, создавать. Невеселое веселье как бы выходит
за пределы кафе «Шоттенгамль», может быть, даже
за пределы своего класса, рождая истинное недоуме­
ние: умница Марфа, почему же твой смех — только
вращение граммофонного диска?

Эренбург сравнивает посетителей кафе «Шоттенгамль» с персонажами Георга Гросса, давшего гро­
тескно выразительные образы Веймарской Герма­
нии — инвалидов недавней войны, скоробогачей,
проституток. Давайте еще процитируем, очень
уж текст хорош:
Творчество Гросса помогает нам разгадать глубо­
кую значимость кафе в Тиргартене. <...> Его дьяво­
лы имеют родословную. Они — не только социаль­
ный показатель. Они твердят о спертости воздуха
и о тяжести сердец. Они рождены в темных закро­
мах немецкой души. В этом их сила и их оправда­
ние. Не только калеки, но даже таксы Гросса живут
одной подпольной жизнью с таинственными банки­
рами, с семейственными проститутками и с масти­
тыми убийцами.

263

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Вот Эренбург в лучшем варианте. Он умеет уви­
деть, прочесть, угадать страны и времена. Это по­
рой рождает у него пророческий пафос. Мы чита­
ем в «Визе времени» о Германии и видим, что доб­
ром не кончится эта мистика, атмосфера Германии
в «Визе времени» апокалиптическая, еще одни ка­
нуны очередной катастрофы. Но вот как кончается
этот текст о кафе «Шоттенгамль» и его посетителях:
...тусклый огонек, мерцающий в этих глазах, всё же
сильнее сверкания люстр. Он опровергает басню
о животном довольстве. Если бы история судила
посетителей «Шоттенгамля», я мог бы выступить
их адвокатом. Я сказал бы: «Да, у этих людей было
все: мраморные стены и фонтаны, девять напитков
на букву «А» и четырнадцать на букву «Б», у них
были текущие счета и готовые на все любовницы.
Но они не знали простого человеческого счастья.
Они ломали пальцы, неистовствовали, сидя в удоб­
ных креслах, и возвращались домой если не с зама­
ранными кровью руками, то с тяжелой, зловещей
одышкой». И я верю, что мои подзащитные полу­
чили бы «заслуживают снисхождения» истории, как
получили его заточники Эскуриала и самоистязатели-персы.

Вот ведь Эренбург: он не только скептик и нигилист,
как его в двадцатые годы называли, но и добрый че­
ловек, даже сентиментальный на глубине.
Об этом — о его прикровенной сентименталь­
ности — не раз говорили даже недоброжелатель­
ные критики. Помнится, Ермилов в начале шести­
десятых годов, когда после скандала, устроенного
Хрущевым на выставке художников-авангардистов, делал наезд на его мемуары, он об этом сказал,
об эренбурговской сентиментальности. Еще помню
такую характеристику Эренбурга, опять же со сто­
роны, скорее, противника: «У него острый глаз
и жалостливое сердце». Пожалуй, об этом нужно
264

ТРИ

жизни:

ЭРЕНБУРГ

подробнее сказать. Была такая книга в начале три­
дцатых годов — «Большой конвейер», о строитель­
стве Сталинградского тракторного завода. Счита­
лась образцом производственной прозы, вообще
достижением советской литературы. Автора вро­
де бы Ильиным звали. Яков Ильин? Кажется, так.
Это был, конечно, мусор, но вот что интересно. Там,
в этой книге, есть секретарь парткома по фами­
лии Газган, и ему автор отдает свои литературные
и прочие соображения, это он говорит о жалостли­
вом сердце Эренбурга. Так этот Газган читает и ци­
тирует, с целью опровержения, двух авторов: Вик­
тора Дмитриева, талантливого, много обещавшего
молодого прозаика, покончившего с собой в возра­
сте двадцати пяти лет, и Эренбурга, книгу его очер­
ков «Белый уголь или слезы Вертера». И Дмитриев,
и Эренбург резко выделяются на сером фоне это­
го большого конвейера. Я, кстати, и Дмитриева по­
сле этого обнаружил и прочитал посмертную кни­
гу его сочинений с предисловием Льва Славина. Он
был автор типа Олеши. Это как у меня произошло
с Пастернаком, мы об этом с вами говорили: я его
увидел на фоне статей рапповского критика Селивановского, цитату из «Спекторского»,— и про­
зрел. А в «Большом конвейере» это были цитаты
из Эренбурга. Помню фразу «Готовится крестовый
поход манекенов» — о механическом перерожде­
нии западной культуры. И вот значит этот Газган
Эренбурга опровергает. Но победил, как известно,
Эренбург.
Ну а потом обнаружилась «Виза времени». Во­
обще культура — шило в мешке, ее не утаишь, рано
или поздно, замалчиваемая и забитая, она обна­
ружится, даст очередной ренессанс. Больше все­
го Эренбург писал в «Визе времени» не о Франции,
как ни странно, а о Германии. Об Англии очень хо­
роший цикл. Очень забавная была статья о Дании,
о чарах Копенгагена и о трезвых датских свиново­
дах. Был пропет иронический гимн свиному бо­
265

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

рову: это замечательное животное, у него все идет
в дело, даже детородный уд, которым смазывают
сковородки, изготовляя блинчики. Эренбург пи­
шет: огни Копенгагена — иллюзия, в изготовлении
которой главную роль сыграл уд покойного борова.
Вот этой статьи нет в девятитомнике. Но зато в од­
ной из статей об Англии снова вспоминаются дат­
ские свиньи:
Не будем говорить о Цейлоне, который самим гос­
подом создан для того, чтобы поставлять крепкий
душистый чай, на то Цейлон, колония. Но каково
назначение Норвегии? Вот тарелка; перед джентль­
меном вареная треска; каждое утро он ест треску.
Вся Норвегия только и живет что этими традиция­
ми тресколюбивого острова. После трески — яич­
ница со свиным салом. От Норвегии недалеко
до Дании. Государственный бюджет этой вполне
корректной страны, как и семейное счастье любо­
го датчанина, построены на священной потребно­
сти джентльмена после трески приступить к свино­
му салу.

Ну как было не влюбиться в эту книгу!
Еще в девятитомнике нет статей о Польше Пилсудского — большой был цикл, но, конечно, тема
устаревшая, и помнится, была еще статья о Чехо­
словакии, начинавшаяся словами: если ваша зна­
комая скажет «я вышла замуж за чехословака»,
не считайте это полиандрией, это всего лишь вы­
крутасы Версальского мира.
И.Т.: Теперь так уже не подумают, расстались Че­

хия и Словакия, причем весьма мирно, цивилизо­
ванно, не то что Россия с Украиной.
Б.П.: И не говорите. Эренбург еще в той статье

писал, что чехов считают славянскими немцами.
Та его статья называлась, помнится, «Тоска середи­
266

ТРИ

жизни:

ЭРЕНБУРГ

ны». Там была такая деталь: в пражском кафе нель­
зя сесть за столик, чтобы официант не завалил вас
газетами на нескольких языках. Это, по Эренбургу,
суррогат урбанной цивилизованности у нации, за­
стрявшей посредине Европы. Вообще же чехи — ка­
кие-то сплошные молчалины с главным признаком
умеренности и аккуратности. Статья была отнюдь
не комплиментарная.
Но вот что писал Эренбург позднее в мемуарах.
Через несколько дней после смерти Сталина он был
послан в Чехословакию с каким-то заданием, а в это
время как раз умер тамошний начальник Клемент
Готвальд — сразу же за Сталиным. Эренбург вспо­
минает о горе по Сталину и давке на его похоро­
нах— и говорит: здесь никто не плакал и не толкал­
ся. После многих исторических опытов по-новому
переосмысливались прежние наблюдения, умерен­
ность, аккуратность и прочая середина предстоят
уже достоинством.
Вообще «Виза времени» написана еще свобод­
ным человеком, без каких-либо признаков того, что
сейчас называют политической корректностью. По­
мню еще в том издании книги статью о Греции:
Эренбург прямо писал о вырождении народа, по­
путно высмеивая плохое греческое вино под на­
званием «мастика» и основной продукт греческого
экспорта — какую-то коринку. Эти люди не имеют
ничего общего с классической Грецией, с великой
античной культурой, это глубокие провинциалы,
и если в других странах нынешнее цивилизаци­
онное оскудение еще можно принять, то грекам
не прощаешь ничего — хорошо помню эти слова.
Но вот позднейшая статья о Греции, когда Эрен­
бург ездил туда по делам пресловутой борьбы
за мир: ничего подобного, все корректно и гладко.
Пишет уже не вольный литератор, а человек, наде­
ленный некоей командировочной миссией.
С другой стороны, можно подобные сдвиги объ­
яснить попросту возрастом. Эренбург писал в ме­
267

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

муарах: суждения пожилого человека напоминают
разношенную обувь.
77. Т.:

Давайте, Борис Михайлович, вернемся все же
к знаменитому «Хулио Хуренито». Мне интересно,
что вы об этой книге думаете.
Б. 77.: Эту книгу я тоже обнаружил еще в сталинское

время и читал подростком. Конечно, она произве­
ла впечатление, но не стала, так сказать, основопо­
лагающей в восприятии литературы. В ней нет того
стилистического блеска, который пленял в «Визе
времени». Вообще «Хуренито» как-то не проеци­
ровался на послевоенное время, все, что говори­
лось там о революции, не ложилось на позднюю
сталинщину. Это время было лишено какого-ли­
бо революционного пафоса, в том числе нигили­
стического, это была какая-то уродливая импер­
ская реставрация, империя без Пушкина и без
свободы. Но и картина революции, возникающая
из «Хуренито», отнюдь не заставляла ностальги­
ровать по ней. Понятно становилось, что был по­
гром и бестолковщина. «Хуренито» гораздо боль­
шее произвел впечатление, когда он был переиздан
в начале шестидесятых, в составе девятитомного
собрания сочинений Эренбурга. Мозги тогда у чи­
тателей несколько проветрились после Сталина,
более правильные масштабы обозначились. Впечат­
ляла прежде всего правильность диагнозов и про­
гнозов, данных в далеком 1921 году еще молодым,
но умудренным писателем.
Например, понимание им большевистской ре­
волюции, изначальный ее тоталитаристский ха­
рактер. Вот давайте такие слова вспомним — из той
главы, в которой Хуренито разговаривает с кресть­
янами, разгулявшимися в революцию.
Все интеллигенты вашей страны, и проклинающие
революцию, и жаждущие ее принять, все они хотят
268

ТРИ

жизни:

ЭРЕНБУРГ

поженить овдовевшего Стеньку Разина вместо пер­
сидской княжны на мудреной Коммунии. Глупцы!
Был один момент, живописный, правда, но краткий,
когда пути стихии и пути жаждущих эту стихию
использовать совпали,— осень семнадцатого года.
С тех пор прошло больше двух лет, и дух «разиновщины», разор, раздор, жажда еще немного поре­
зать для власти теперь то же, что для паровоза дро­
ва. Поленья не дают направления машине, они ее
кормят, правда, порой отсыревшие, замедляют ход
или, наоборот, развивают такой жар, что лопают­
ся котлы и машинист летит вверх ногами. Комму­
нистическая революция сейчас не «революционна»,
она жаждет порядка; ее знаменем с первой же ми­
нуты был не вольный бунт, а твердая система. А эти
буйствуют, томятся, хотят не то поджечь весь мир,
не то мирно расти у себя дубками на пригорке, как
росли их деды, но, связанные верной рукой, летят
в печь и дают силы ненавистному им паровозу.

И что еще крайне интересно в «Хуренито»: Эренбург показал, что не только крестьяне и прочее топ­
ливо ревпаровоза, но и сами большевики не по­
нимали истинного смысла производимой ими
революции. Большевиков в революции, писал
Эренбург, отличал крайний идеализм, они увере­
ны были, что произвели скачок из царства необ­
ходимости в царство свободы. Хуренито пытается
вправить им мозги и говорит следователю в главе
«Разговор о свободе в ВЧК»:
Дорогой товарищ, я ничуть не сомневаюсь, что
царство свободы когда-нибудь настанет (возмож­
но, тогда, когда будут истреблены последние люди
на нашей планете). Пока что мы именно вступаем
в царство откровенной необходимости, где наси­
лие не покрывается пошлой, сладенькой маской ан­
глийского лорда. Умоляю вас, не украшайте палки
фиалочками! Велика и сложна ваша миссия — при­

269

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

учить человека настолько к колодкам, чтобы они
казались ему нежными объятиями матери. Для это­
го вовсе не надо подходить осторожно, крадучись,
пряча колодки за спину. Нет, нужно создать новый
пафос для нового рабства. Мало соблазнять приго­
товишку дипломами, надо научить его радоваться
восьми годам — восьми векам, а может быть, тыся­
челетиям. Вы, кажется, несмотря на свою интелли­
гентность и пристрастие к цитатам, человек дело­
вой, энергичный. Оставьте же свободу сифилитикам
из монмартрских кабаков и делайте без нее то, что
вы, собственно говоря, и так делаете!

Это очень интересное суждение, и даже не в кон­
кретике своей, а, так сказать, в методологии. Хуренито, то есть Эренбург, обнажает здесь — и повсюду
в романе — то, что Маркс называл идеологически­
ми иллюзиями и призывал эти иллюзии разобла­
чать. Хуренито и есть такой разоблачитель, прово­
катор, Великий Провокатор, каким замыслил его
Эренбург.
И.Т.: Получается что-то вроде черной магии и ее

разоблачения.
Б.П.: Вот именно. Можно даже сказать, что Эрен­

бург, несмотря на весь свой прославленный скепсис,
больший большевик, чем сами большевики. Боль­
ший, вернее сказать, марксист. И здесь его роман
начинает сильно напоминать другую книгу, вы­
шедшую чудом в советские годы,— «Диалектику
мифа» А. Ф. Лосева. Он ведь был в этой книге чи­
стым Хуренито, конечно, более философски обра­
зованным, чем фельетонист Эренбург, как его по­
всеместно в те годы называли. Например, у Лосева
есть рассуждение о ненужности театров в комму­
нистической революции: если вы провозглашаете
равенство, то зачем вам Шаляпин, который поет
лучше других? Книга Лосева исключительно про270

ТРИ

жизни:

ЭРЕНБУРГ

вокативна, издевательская провокация. Дарю эту
мысль — о сходстве «Хуренито» с «Диалектикой
мифа» — какому-нибудь диссертанту.
Т.: Лосев, однако, в отличие от Эренбурга,
за свою книгу пострадал, был отправлен на Бело­
морканал.

Я.

2>.Я.: Время было уже другое — тридцатый, а не два­
дцать первый год.
И. 71: Но в общем выходит, что Эренбург не такой
уж и фельетонист.
Б.Я.: О фельетонности Эренбурга умные критики

говорили в связи не столько с его мыслями, сколько
стилем «Хуренито» и последующих его книг. Вот
давайте приведем слова Юрия Тынянова из его ста­
тьи «Литературное сегодня» 1924 года. Как показы­
вает дата, речь у Тынянова пойдет не только о «Хуренито», но и последующих романах Эренбурга:
У нас есть западные романы и один (пока) марси­
анский. Массовым производством западных рома­
нов занят в настоящее время Илья Эренбург. Его
роман «Необычайные похождения Хулио Хуренито» имел необычайный успех. Читатель несколько
приустал от невероятного количества кровопроли­
тий, совершающихся во всех повестях и рассказах,
от героев, которые думают, думают. Эренбург осла­
бил нагрузку «серьезности», в кровопролитиях
у него потекла не кровь, а фельетонные чернила,
а из героев он выпотрошил психологию, начинив
их, впрочем, доверху спешно сделанной филосо­
фией. Несмотря на то что в философскую систему
Эренбурга вошли и Достоевский, и Ницше, и Кло­
дель, и Шпенглер, и вообще все кому не лень,— а мо­
жет быть именно поэтому,— герой стал у него легче
пуха, герой стал сплошной иронией. С этими неве­
271

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

сомыми героями читатель катился за Эренбургом
с места на место и между главами отдыхал на газет­
ной соли. Читатель прощал Эренбургу и колоссаль­
ную небрежность языка — ему было приятно удрать
хоть на час из традиционного литературного угла,
в котором он стоял, на литературную улицу, где-то
граничащую с рынком. А Великий провокатор на­
поминал ему не до конца сжеванного Достоевско­
го, и кроме того открывалась еще одна любопыт­
нейшая тема для разговоров: гибель Запада. Этой
темой Эренбург не пренебрег ни в какой мере —
и тотчас выпустил экстракт из «Хулио Хуренито» —
«Трест Д. Е. История гибели Европы» — сокращен­
ное издание для школы. Регулятор был переведен
на самый быстрый темп. Европа гибла в каждой
главе — не погибал только сам герой, как невесо­
мый; читателю между очередными гибелями дава­
лась доза сентиментальности на тему о рыжей чел­
ке. Герои романа, впрочем, могли бы протестовать
против жестокого обращения; так, например, Вик­
тор Брандево, племянник французского президента,
в конце одной главы, смотря из танка стеклянными
глазами, зазевался — и автор через несколько глав
сделал его монахом, а еще через несколько глав —
анархистом. И герои могли бы резонно возразить,
что если из них вынута психология, то это не значит,
что их действия могут быть ничем не мотивированы.

Последняя фраза у Тынянова не совсем, по-моему,
уместна: ведь пойнт «Хуренито» и «Треста Д.Е.»
как раз в том, что лишенные психологии герои
легко перемещаются, давая возможность быстро­
го, легкого движения сюжета. В этом была не не­
брежность, а, если угодно, открытие, новая фор­
ма романа, прием. Эренбург был легким чтением,
тем не менее заставляющим задуматься как раз над
своей философией: умные мысли в «Хуренито»
были — и не в европейских главах, действительно
поверхностных, никак сегодня, да видимо и тогда
272

ТРИ

жизни:

ЭРЕНБУРГ

неинтересных,— а в русских, в разговорах Хуренито о большевиках и революции. Вот, например, что
говорит у него Ленин в главе «Великий инквизи­
тор вне легенды»: «Мы гоним людей в рай желез­
ными бичами».
И.Т.: Этих слов и этой главы тоже наверняка нет

в девятитомнике, так ведь?
Б.П.: Да, но такие слова не могли не запомнить­
ся даже пятнадцатилетнему подростку, читавшему
первое издание. Но вернемся к теме Эренбурга-писателя.
Другой тогдашний формалист Виктор Шклов­
ский эту фельетонную легкость стиля счел интерес­
ной, усмотрел в ней эволюционные литературные
возможности. В «Zoo» он писал, что о «Хуренито»
хочется думать, что роман можно сделать на газет­
ном материале, в газетном жанре точнее. Но там же
в «Zoo» есть другие слова об Эренбурге, очень важ­
ные: он из Савла не стал Павлом, он Павел Савлович и пишет «Звериное тепло».
Что тут имеется в виду? Эренбург ведь начинал
как поэт, и очень старался стать поэтом. Но поэт он
никакой, сейчас переиздавать его стихи (что было
сделано аж в «Библиотеке поэта») — пустая трата
энергии и бумаги.
И. 71: Марина Цветаева сказала об Эренбурге: ци­

ник не может быть поэтом.
Б.П.: Так-то оно так, но Эренбург, как я стараюсь

показать, был не совсем циником, он сохранял, так
сказать, чувства добрые. Стихи, конечно, пишутся
не от добрых чувств, и у Эренбурга не хватало про­
сто-напросто словесного мастерства. Опять уточ­
няю: словесное мастерство у него было и работа­
ло на другом, нежели требует поэзия, материале.
«Виза времени», повторяю, мастерски сделанная
273

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

книга как раз в своем словесном ряду. Но вот ведь
какой парадокс: писать хорошо о стране легче, чем
о человеке. Страна, я бы сказал,— это внешняя про­
екция человека, его экстериоризация и объекти­
вация, а вы попробуйте заглянуть в человеческое
нутро, вот это самое звериное тепло передать сло­
весно.
И. 71: Позвольте напомнить: «Звериное тепло» —

название книги стихов тогдашнего Эренбурга.
Б.П.: И ведь Эренбург пробовал углубить свое писа­
тельское мастерство уже не в стихах, которые бро­
сил писать в двадцатые годы, но и в романах. Таков
роман «Жизнь и гибель Николая Курбова» — о чекисте-идеалисте, не выдержавшем столкновения
идеологических схем с элементарными, то есть сти­
хийными, чувствами.
Давайте тут, Иван Никитич, продолжим цита­
цию той статьи Тынянова «Литературное сегодня»:

В «Жизни и гибели Николая Курбова» невесомый
герой сделался чекистом с поломанным крылом <...>
Курбов гибнет из-за трагического неприятия любви,
быта, нэпа, он «почтительнейше возвращает билет»,
что, кстати, не очень ново для философского рома­
на. У Эренбурга гибнут все герои. Их ломкость по­
разительна — это потому что природа их — не то ки­
нематографическая фильма, не то иллюстрации
к классикам.
И так же ломка любимая тема Эренбурга — Запад.
Запад у Эренбурга гибнет, и от него остается пу­
стое место, как у майора Ковалева от носа. Он гиб­
нет потому же, почему погиб и Курбов, и Иене Боот.
И напрасно, интересуясь точной датой, когда имен­
но и в сколько часов и минут погибнет Запад, бегут
на лекции Эренбурга: Запад —это литературный ге­
рой Эренбурга, а у него все герои гибнут — потому
что невесомы и умеют только гибнуть.
274

ТРИ

жизни:

ЭРЕНБУРГ

Невесомый герой в «Курбове» сломался, но сло­
мался вместе с ним и весь роман. Поэтому он покрыт
тушью ритма, наскоро взятого из Белого. На ритми­
ческих рессорах читатель вернее доходит до благо­
получного трагического конца. <...>
Роман Эренбурга — это отраженный роман, тень
от романа. Эренбурга читают так, как ходят в кине­
матограф. Кинематограф не решает проблемы теа­
тра. Теневой роман Эренбурга не решает проблемы
романа.

Старомодная добротность все-таки привлекает Ты­
нянова. Ностальгия по классике ощущается в этих
характеристиках. И кинематограф дается как си­
ноним пустого развлечения — за год до появления
«Броненосца Потемкина».
И, Т.: У Тынянова была еще одна статья об Эренбур-

ге, название которой прямо относит к легковесному
кино,—«200 тысяч метров Ильи Эренбурга». Изда­
тели хотели включить ее в известный сборник его
работ 1977 года, в котором была помещена и статья
«Литературное сегодня», но тут составителям ска­
зали, что дочь Эренбурга Ирина Ильинична будет
этим убита, и воздержались от воспроизведения.
Б.П.: Но эта статья с ее убийственным названием

все-таки упомянута в примечаниях к «Литератур­
ному сегодня» — куда широкий читатель не загля­
дывает, мелким шрифтом.
И, 71: А как вы, Борис Михайлович, относитесь к
«Курбову», о котором так подробно писал Тынянов?
Б.П.: Я эту вещь прочитал тоже году в пятьдесят
четвертом, где-то она мне попалась. Конечно, про­
извело, как сказал бы тогдашний Эренбург, при­
менявший для новаторства такой прием употреб­
ления неполных речевых оборотов. Например:
275

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

«Колбаса, столь издававшая» (тоже Тыняновым за­
мечено). Как раз в «Курбове» Эренбург попробо­
вал углубить героя, написать роман как бы настоя­
щий, с житейскими мотивировками, с психологией.
Вообще сделать свою прозу весомой, вязкой. Он
ведь что сделал? Героя, вот этого чекиста-идеалиста, моделировал геометрически, представил эта­
ким Спинозой с Лубянки,— и столкнул его уже
даже не с психологией, а с биологией. С любовью
то есть, с полом, сказать точнее. И оказалось, что
пол, древнейшие инстинкты сильнее истины, по­
строенной геометрическим методом, что кончат­
ся большевики на этом, на всяческой элементар­
ной житейщине. И Курбов, не в силах примирить
стройную догму с хаосом чувств, кончает самоубий­
ством. Это была, кстати, главная тема тогдашней
советской прозы — и у Олеши, и у Всеволода Ива­
нова, и у Алексея Толстого.
Вот давайте одно место прочитаем из «Курбова» — описание ни больше ни меньше как полово­
го акта:
Впрочем, Катя проявляла крайнее спокойствие.
Не успев еще подумать, что именно произошло, она
уже знала насыщенностью тела, отмиранием и тя­
готой: нечто важное. Лежала: наконец-то разрезан­
ная и прочитанная книга. Все двадцать с лишним
лет, демоны и Лермонтовы, Наумы, идеи, жертвен­
ная чесотка, поклоны только подготовка этого часа,
в каморке, над тазом с огурцом. Зачем ей какие-то
идеи?.. Предать себя, метаться, слабеть, но угол­
ком одним задернутого глаза все же видеть, как ми­
лый от радости чумеет, выгребает из вздорного ко­
мочка золотую жизнь. И, крепче сжав глаза, плавно
погружаясь в гудящую ночь, где только вспышки
искр, нежный фейерверк от слишком густой и теп­
лой мглы, Катя начинала видеть по-иному. Вре­
мя исчезало: минута длилась век, минута говори­
ла: будет век, века, века веков, ничто, минута. Мира,
276

ТРИ

жизни:

ЭРЕНБУРГ

то есть цвета, объема или веса, давно не существова­
ло. Жизнь, как в древнейший период, едва-едва ко­
пошилась в ее утробе. Начальное тепло, простейшие
растения, прикрепы клеточек, связь, сон. Постепен­
но это становилось все реальней и реальней. Тепло
твердело. Тогда Катя вдруг вспомнила: ведь будет
ребенок, сын! И это было столь диким ликованием,
что губы с всплеском раскинулись в улыбку.

Чувствуете, как Эренбург старается? Да ведь и не­
плохо это место получилось — вот так позднее он
«Визу времени» писал. Правда, тут же ужасные
«губы с всплеском раскинулись в улыбку».
И.Т.: А как вам понравилось: Катя проявляла край­

нее спокойствие?
Б.П.: Да уж, действительно. Но старался человек,
старался. Вот так же старательно Эренбург напи­
сал позднее еще один роман — «Лето двадцать пя­
того года». Но там «заретушировал» уже не рит­
мами Андрея Белого, а тогдашними французами,
вроде Пьера Мак-Орлана.
И. 71: А можно ли, по-вашему, найти у раннего

Эренбурга удачную художественно книгу?
Б.П,: Пожалуй, «В Проточном переулке» лучше

других. И знаете почему? Эренбург тут дал волю
своей сентиментальности, обнажил ее. В этой вещи
нет его прославленного скепсиса.
Но повторяю и подчеркиваю, что Эренбург ин­
тересен не художеством своим, а как умный наблю­
датель современности. Ее летописец, если угодно.
Во всяком случае, таким он был в двадцатые годы.
И есть у него еще одна книга, стоящая упоминания
в этом смысле,— эстетический трактат «А все-таки
она вертится!». На основе современного искусства,
в связи с ним Эренбург увидел основополагающую
277

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

черту эпохи — тоталитаристскую ее тенденцию. Чи­
таем:
Стремление к организации, к ясности, к единому
синтезу. Примитивизм, пристрастие к молодому,
раннему, к целине. Общее против индивидуально­
го. Закон против прихоти. Следовательно, не уходя
в рамки какой-либо секты, можно с уверенностью
сказать, что на Западе новое искусство кровно со­
пряжено со строительством нового общества, будь
то социалистическое, коммунистическое или син­
дикалистское.

Или фашистское, можно добавить. А вот черты иду­
щего общественного устройства:
Коллективизм. Синтетичность эмоций, форм, рит­
ма. Восприятие духовного аристократизма, эстетиз­
ма, избранничества, как скучной патологии. Омо­
ложение. Примитивизм, пожалуй, «варваризация»,
если это слово применимо к современным амери­
канцам, то есть при усовершенствовании всей мате­
риальной культуры, упрощение психологии. Отсю­
да бодрость и жизнерадостность, конец «изломам».
Борьба с загроможденностью не только психологи­
ческой, но и философской. Разгром мозгов. Свежая
струна идиотизма, влитая в головы читателей Берг­
сона и Шестова.

И вывод:
В целом первенствует сознание, что правильно
сконструированное искусство способно существо­
вать лишь в разумно организованном обществе.

Правильный диагноз, правильный прогноз. Вплоть
до того, что предугадан феномен масскульта в свя­
зи с американцами. И главное: высокое искусство
идущего времени дает модель организации обще­
278

ТРИ

жизни:

ЭРЕНБУРГ

ства — тоталитарную модель. Тут имеется в виду,
конечно и прежде всего, конструктивизм, и в Рос­
сии, кстати, а не только на Западе давший высокие
образцы. Весь Леф был об этом. Искусство двадца­
того века было порождено машиной, машинной ло­
гикой. Об этом Эренбург мог прочитать у Бердяева
еще в семнадцатом году, в его работе «Кризис ис­
кусства», но у него еще в ранние парижские годы,
судя по его мемуарам, были сходные инспирации:
Фернан Леже говорил, что искусство выживет, если
разгадает язык современности. А это и была маши­
на. Тоталитарный строй, тотальная организован­
ность были предугаданы, предустановлены машин­
ной логикой. В машине не должно быть лишних
частей, и человек, с его хаотическими чувствами
и неуправляемыми инстинктами, машине не ну­
жен. Сама попытка выстроить общество логиче­
ски-рационально дает в результате тоталитаризм.
Как сказала Ханна Арендт, тоталитарна сама логи­
ка, рацио, разум.
И, Т.: Это — отождествление авангарда и тоталитар­

ного строя — очень похоже на то, что пишет сегодня
Максим Кантор.
Б. 77.: Ну, он пишет уже по результатам, а Эренбург

предугадывал, прогнозировал. Эренбург по-шпенглериански устанавливал единство культуры опре­
деленной эпохи (его и называли кандидатом в рус­
ские Шпеглеры). Пикассо однажды сказал: я был бы
не против использовать государственную власть
для проведения своих художественных идей. Один
в один то же говорили русские футуристы, да одно
время они и были властью. Недолго, правда.
И что еще интересно: Эренбург как бы хочет спи­
сать на эпоху свою писательскую недостаточность,
свою, как сказал бы Зощенко, «маловысокохудожественность». Я, мол, не умею описывать человече­
ские чувства, но этого сейчас и не надо, это не тре­
279

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

буется. То же он писал в хорошей книге 1931 года
об Испании, но тогда уже весьма завуалированно:
на смену светскому искусству, хилому и печально­
му, должен прийти новый абсолютизм. Ведь это
мысли из «Все-таки она вертится!»
7/. Т.:

Но и самому Эренбургу пришлось отдать дань
этому хилому искусству. Я имею в виду то, что он
стал писать, решив стать окончательно на совет­
скую платформу, как тогда говорили. В очередной
раз посетив Советский Союз, побывав на сибирских
стройках, он написал свой производственный ро­
ман — «День второй», о строительстве Кузнецкого
комбината.
Б. 77.: «День второй» не совсем казенное сочинение.

В нем есть достаточно острые зарисовки. Вот, на­
пример, о советском затюханном переводчике, ко­
торого приглашает развлечься немецкая туристка,
ищущая в новой России некой экзотики:
Немка Эллен Штейн изучала постановку в Сою­
зе ритмической гимнастики. В Омске она высту­
пила с докладом о необходимости гармоническо­
го развития тела. Она презирала традиции, брак
и семью. Она искала нового человека. <...> Эллен
попробовала завести знакомство с вузовцами. Она
подозвала Ваську Смолина. Васька спросил: «У вас
в Германии какие автомобили — Форда или свои?»
Эллен раздраженно ответила: «Я ненавижу маши­
ны! Они убивают чувство. Мне куда милее ваши
лошадки». Тогда Васька не стал с ней разговари­
вать. Она пожаловалась Перепелкину: «У вас очень
грубая жизнь». Тот ответил: «Да». Эллен подума­
ла и шепнула: «Приходите вечером ко мне». Перепелкин сначала обрадовался. Потом он пошел
домой. Он поглядел на рваную рубашку — другой
у него не было. Подойдя к зеркалу, чтобы побрить­
ся, он увидел большую уродливую плешь. Он уныло
280

ТРИ

жизни:

ЭРЕНБУРГ

подумал: «Волосы лезут, а всё потому что мало жи­
ров...» Он зевнул и не стал бриться. Он был припи­
сан к плохому распределителю и ненавидел жизнь.
Он не пошел на свидание.

Ловкач Оренбург как всегда убивает двух зай­
цев — и советскую убогость показывает, и придурко­
ватость иностранцев для компенсации. Да эта сцена,
кстати, из прежних запасов извлечена — из «Хулио
Хуренито», глава «Слезы продкома». Но главное —
в «Дне втором» наличествует очередной Хуренито,
на этот раз студент Володя Сафонов, из хорошей
семьи, сын земского врача-либерала. Но Эренбург
избавляется от него, заставив покончить самоубий­
ством. И в мемуарах позднейших прямо говорит,
что это он себя так заставил замолчать.
Но перед тем как замолчать, вернее задуть
в ту же дудку, что и прочие советские писатели,
Эренбург в 1928 написал последний свой — имен­
но свой — роман, на этот раз прикрывшись исто­
рией. Это «Заговор равных» — о Бабёфе, последнем
революционере восемнадцатого века, вступившем
в борьбу с термидорианской директорией. Это был
последний идеалист Великой французской револю­
ции, а идеалист в революции и значит — фанатик,
изувер. Пафос Бабёфа, как и следует из названия
его организации — «Равные», был тотальное урав­
нение общества, долженствующее быть достигну­
тым деспотической его организацией. В общем оче­
редной утопический план, с такими непременными
чертами всех социальных утопий, как насильствен­
ное облагодетельствование заблудшего человече­
ства, в точности по ленинскому рецепту в «Хуре­
нито»: мы гоним людей в рай железными бичами.
Об этом Бабёфе еще Герцен писал в «Былом и ду­
мах» как о примере революционного деспотизма.
И как всегда, Эренбург ни на чьей стороне: он
и Директорию рисует остро сатирически, этих кор­
румпированных властью бывших революционеров,
281

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

в свое время с полным энтузиазмом казнивших ко­
роля и подавлявших народные восстания против
новой власти.
Этот роман Эренбурга интересен по одной при­
чине, естественно, не упомянутой ни в каких со­
ветских комментариях («Заговор равных» вошел
в девятитомник шестидесятых годов) — это несо­
мненная его реакция на судьбу Троцкого, вещь,
вдохновленная его падением. Бабёф, революцио­
нер-идеалист,— это субститут Троцкого у Эренбур­
га. Вполне естественно было увидеть внутрипар­
тийную борьбу большевиков как конфликт старых
идеалистов с нынешними термидорианцами. Сам
Троцкий, кстати, так ее и видел. Но он, как извест­
но, ошибался. Сталин, укрепившись у власти, от­
нюдь не впал в термидорианскую расслабленность,
а устроил новый виток революционного насилия —
коллективизацию. Обездоленных крестьян погна­
ли на строительство всяческих кузбасов. У Эрен­
бурга в «Дне втором» много таких лишенцев. Да эта
правда тогда и не скрывалась, большевики были аб­
солютно уверены в своей всемирно-исторической
правоте и своего режима не маникюрили. Маникюр
поздней начался, после Сталина.
И вы знаете, Иван Никитич, мне кажется, что
Эренбург сменил вехи и начал служить Сталину —
и за совесть, и за страх, — потому что он все-таки ре­
волюционеров предпочитал жуликам. Несмотря на
весь его скепсис, в нем сохранялся, как ни странно,
первоначальный юношеский идеализм, в свое вре­
мя приведший его в большевистское подполье.
И. Г.: Не думаю, Борис Михайлович, что в этом
с вами согласятся поклонники Эренбурга, если они
до сих пор сохранились. Тут они будут истово по­
вторять то, что он сам сказал в мемуарах: насту­
пал фашизм, и всякий порядочный человек не мог
не сделать выбора в пользу Советского Союза. Тут

282

ТРИ ж и з н и :

ЭРЕНБУРГ

и пойдут в дело Фейхтвангер, Ромен Роллан, Сте­
фан Цвейг и прочие гуманисты.
Б.П.: Притом что и они, как теперь обнаружилось

в опубликованных документах, отнюдь не были ло­
пухами, они достаточно ясно видели, что им Ста­
лин впаривает. Роллан, например, был возмущен
тем, что в СССР ввели смертную казнь с двенадца­
ти лет, да и Цвейг был достаточно скептичен. Прав­
ду они видели, но всё же немецкий фашизм был
для них страшнее. Пришлось примириться с та­
ким союзником, как позднее, во время войны уже,
Англия и США примирились. В чем, надо сказать,
и не ошиблись.
Ну а пока до большой войны не дошло, Эренбург
активно и, что называется, в охотку вовлекся в ма­
лую — испанскую. Главная его роль, думается, была
в том, что он давал в Москву достаточно ясную ин­
формацию — кто есть кто в Испании, что делают
анархисты, что троцкисты, а что генерал Асанья.
И. Г.: Ну, там был еще и Кольцов в качестве квали­
фицированного информатора. Как известно, оба
они попали в роман Хемингуэя «По ком звонит ко­
локол». Кольцов под именем Каркова дан очень со­
чувственно, а вот как описан Эренбург:

—- Карков,— окликнул его человек среднего роста,
у которого было серое, обрюзглое лицо, мешки под
глазами и отвисшая нижняя губа, а голос такой, как
будто он хронически страдал несварением желуд­
ка.— Слыхали приятную новость?
Карков подошел к нему, и он сказал:
— Я только что узнал об этом. Минут десять, не
больше. Новость замечательная. Сегодня под Се­
говией фашисты целый день дрались со своими же.
Им пришлось пулеметным и ружейным огнем усми­
рять восставших. Днем они бомбили свои же части
с самолетов.
283

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

— Это верно? — спросил Карпов.
— Абсолютно верно, — сказал человек, у которо­
го были мешки под глазами.— Сама Долорес сооб­
щила эту новость. Она только что была здесь, такая
ликующая и счастливая, какой я ее никогда не ви­
дал. Она словно вся светилась от этой новости. Звук
ее голоса убеждал в истине того, о чем она говори­
ла. Я напишу об этом в статье для «Известий». Для
меня это была одна из величайших минут этой вой­
ны, минута, когда я слушал вдохновенный голос,
в котором, казалось, сострадание и глубокая правда
сливаются воедино. Она вся светится правдой и доб­
ротой, как подлинная народная святая. Недаром ее
зовут la Passionaria.
— Запишите это,— сказал Карпов.— Не говорите
все это мне. Не тратьте на меня целые абзацы. Иди­
те сейчас же и пишите.
— Зачем же сейчас?
— Я вам советую не откладывать,— сказал Карпов
и посмотрел на него, а потом отвернулся.
Его собеседник постоял еще несколько минут
на месте, держа стакан водки в руках, весь погло­
щенный красотой того, что недавно видели его гла­
за, под которыми набрякли такие тяжелые мешки;
потом он вышел из комнаты и пошел к себе писать.

Что вы, Борис Михайлович, скажете?
Б.П.: Ничего хорошего не скажу. Я не знаю, какой

у Хемингуэя был зуб на Эренбурга, почему он такое
написал. Сам Эренбург, вспоминая в мемуарах Хе­
мингуэя, пишет о вполне добрых их отношениях,
и фотографии сохранились, где они вместе. Глав­
ная ложь этого описания — в наделении Эренбур­
га каким-то казенным пафосом. Впрочем, может
быть, Хемингуэй подает этот пафос как иронию, вся
сцена может быть иронична: не заливай мне баки,
сам все знаешь, сливай это читателям «Известий».
И потом не сильно верится, что Кольцов мог тре­
284

ТРИ ж и з н и : ЭРЕНБУРГ

тировать Эренбурга как малоценного подчиненно­
го. Эренбург мог подчиняться Сталину, но перед
Кольцовым шапку не ломал, я уверен.
Тут вот что я хочу сказать, пользуясь случаем.
Я не знаю, почему роман «По ком звонит коло­
кол» пользуется славой чуть ли не лучшего сочи­
нения Хемингуэя. По-моему, это роман всесторон­
не слабый и даже, сказал бы я, отчасти противный.
Хемингуэй своих героев, сражающихся в тылу
у франкистов, делает какими-то американскими
туристами. Они только тем и заняты, что спят с ба­
бами, которые им между делом готовят вкусную
хаванину. Какие бабы в тылу врага, какая жрачка?
В мозгах Хемингуэя, отважного путешественника,
смешались война и сафари — как, впрочем, и всю
его жизнь было. В испанском своем романе Хемин­
гуэй предстал в худшей своей ипостаси — неврасте­
нического подростка.
Знаете, Иван Никитич, что мне вспомнилось.
Поэт Арсений Тарковский не любил Пастернака
и однажды сказал о нем: он как деревенский па­
рень: девки сидят на завалинке, а он перед ними
на велосипеде восьмерки выписывает. В точности
Хемингуэй в своем «Колоколе».
Но, впрочем, мы не о Хемингуэе говорим, а об
Эренбурге, вернемся к нему. Собственно, уже го­
ворить осталось немного, позднейшие темы Эрен­
бурга — предмет хорошо известный его читателям
и почитателям в Советском Союзе. Его роль во вре­
мя войны особенно — тут он стал, смело можно ска­
зать, всенародно известным, почитаемым и люби­
мым. Тут его перо стало действительно штыком.
Несколько иной оценки требует его послевоен­
ная деятельность в рамках пресловутой борьбы
за мир — кампании казенной, инспирированной
Кремлем. Но после войны был один острый сюжет,
о котором сам Эренбург предпочитал не распро­
страняться. Он остался жив еще в одном повороте
советской истории — развязанной Сталиным после
285

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

войны антисемитской кампании, когда не только
дискриминировали евреев, но некоторых, и наи­
более видных, расстреляли: антифашистский ев­
рейский комитет. Не говоря уже о зловещем «деле
врачей», объявленном совсем незадолго до смерти
Сталина, в начале 1953 года. Опять же Эренбурга
не тронули — и даже вручили ему так называемую
международную сталинскую премию мира. На него
легла некая тень совсем уж зловещего соучастия,
прямо сказать — предательства. Причем,— и думаю,
для него это было особенно болезненно,— на Запа­
де так его в некоторых кругах начали трактовать.
Но по минованию времен и сроков все эти подозре­
ния рассеялись, конечно. Мы-то в Советском Сою­
зе ни в чем его не подозревали. У советских чита­
телей репутация его была безупречной.
И, 71: Насчет безупречности вам виднее, Борис Ми­

хайлович. Скорее, все же после Сталина, когда он
первым заявил о новых временах и даже дал им имя
«оттепель», а в начале шестидесятых начал печа­
тать свои знаменитые мемуары. Он выступил то­
гда в очень ему приличествующей роли храните­
ля культурного наследства, живой исторической
памяти.
Б.П.: Да, для молодежи тогдашней это было очень
душеполезное чтение.
И. 71: А вы разве тогда молодым не были?
Б.П.: Как я уже говорил, я давно уже Эренбурга

знал в прежних его деяниях, читал и «Хуренито»,
и «Визу времени», и «Курбова». Я видел, что в ме­
муарах Эренбург «уже не тот» — не острый умник,
а благонамеренный либеральный просветитель,
толкующий, что Чехов был хорошим человеком.
А это, согласитесь, мало для писателя — быть хоро­
шим человеком. Обруганный сегодня Хемингуэй
286

ТРИ

жизни:

ЭРЕНБУРГ

сказал о Достоевском: он был сукин сын,— но дал
понять, что писатель и должен быть таким.
У Набокова где-то: «Для писателя у него были
слишком добрые глаза» — сейчас не вспомню о ком.
Я . Г.:

Б. 17.: У Эренбурга глаза были не очень добрые,

но «дурного глаза» не было, это уж точно. На том
и сойдемся.

Серебряный голубь:
Андрей Белый

И. Т.: Имя Андрея Белого знакомо любому мало-

мальски читающему по-русски человеку, но вот
именно что знакомо, потому что дальше заглавий
беловских книг многие и не идут. Знавал я одного
литератора, считавшегося энциклопедистом (да и
вы его все знаете), так он роман «Петербург» нико­
гда не открывал, а ходил по жизни этаким мэтром.
Словом, о жизни Белого — каждый посмотрит в эн­
циклопедии, а вот о творчестве его, об идеях — тут
важно, мне кажется, послушать Бориса Михайлови­
ча Парамонова.
Б.Л.: О Белом очень трудно говорить — в нем нет

видимого центра, а некий хаос тем, поисков, ис­
поведаний. В нем, кажется, невозможно обнару­
жить системы, точки, вокруг которой можно ве­
сти квалификацию. Не знаешь, с чего начать,— его
очень много. Это при том, что сам Белый видел
у себя некий сквозной сюжет: поиск правильно­
го миропонимания, которое он, по собственному
убеждению, нашел в лице антропософии — мисти­
ческого учения Рудольфа Штейнера. Он даже пы­
тался художественное свое творчество подчинить
этой наконец-то найденной единственно правиль­
ной идеологии, написал антропософский роман
«Котик Летаев» и книгу квазипутешествий «Запис­
ки чудака». Эту последнюю книгу смешал с гря­
зью Осип Мандельштам, пристыдивший ею авто­
ра «Петербурга». А о «Котике Летаеве» подробно
писал Виктор Шкловский, доказывавший, что эта
288

СЕРЕБРЯНЫЙ

ГОЛУБЬ:

АНДРЕЙ

БЕЛЫЙ

вещь написана не по антропософским лекалам,
а вопреки им.
Я буду еще говорить об этом, но сначала еще одно
замечание общего порядка. Трудность, встречаемая
при подходе к Белому, связана не только с много­
образием его ни на что не похожего творчества,
но и с обликом самого человека. Он сам ускользал
от определений. Бердяев писал, что у него не было
личности: была чрезвычайно богатая индивиду­
альность, но не было личности, некого онтологи­
ческого ядра. И об этом говорил не только Бердя­
ев. Вот еще несколько суждений современников.
Федор Степун:
Быть может, вся проблема беловского бытия есть
вообще проблема его бытия, к а к человека. Подчас,—
этих часов бывало немало,— нечто внечеловеческое,
дочеловеческое и сверхчеловеческое чувствовалось
и слышалось в нем гораздо сильнее, чем челове­
ческое. Был он весь каким-то не «в точку» чело­
веком. <...> Одно никогда не чувствовалось в Бе­
лом— корней. Он был существом, обменявшим кор­
ни на крылья.

А вот как высказался о Белом Георгий Адамович,
увязавший с неопределимостью Белого и особен­
ности его творчества:
Белый мог быть ницшеанцем, социал-демократом,
мистиком или антропософом с одинаковой легко­
стью, с одинаковой искренностью: врывавшиеся
в его сознание идеи, результат чьего-нибудь дол­
гого и, может быть, дорого обошедшегося лично­
го творчества, выталкивали сразу всё, чем жил Бе­
лый до того, и в пустоте обосновывались с комфор­
том. Белый проверял их по книгам или догадкам,
но у него не было того духовного опыта, в свете ко­
торого можно было их по-настоящему рассмотреть.
Оттого, в конце концов, все им написанное и сказан­

289

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

ное,— кроме нескольких стихотворений—лишь «сло­
ва, слова, слова»... В лучшем случае,—это блестящая
импровизация. Ей придает значительность только
то, что сам Белый сознавал порочность своей неисце­
лимо поверхностной творческой натуры и, конечно,
этим сознанием терзался, пытаясь, как черт у Досто­
евского, воплотиться в какую-нибудь «семипудовую
купчиху»,— под конец жизни купчиха и явилась ему
в образе диалектического материализма и упрощен­
ного, ощипанного Лениным гегельанства.

Ну, диамат и Ленина вешать на Белого не стоило —
это была подцензурная уловка в предисловиях Бе­
лого к его трехтомной автобиографии, выходив­
шей при большевиках в конце двадцатых — начале
тридцатых годов, и никого эти реверансы в сто­
рону господствующей идеологии не обманывали,
главное—самих большевиков не обманывали, о чем
и написал Каменев в предисловии к третьему тому
этих воспоминаний «Между двумя революциями».
Говорят, что Белого хватил удар, когда он прочитал
это предисловие еще в гранках. И этот третий том
вышел уже после его смерти. Sic transit gloria mundi:
когда я читал мемуарный трехтомник Белого в биб­
лиотеке ЛГУ, то этого каменевского предисловия
не нашел, оно было вырезано. Восстановилась не­
кая поэтическая справедливость: сам Каменев ка­
нул бесследно, а Белый — остался; хоть в научных
библиотеках, а остался.
И. Т.\ Представительный том стихов Белого в серии

«Библиотека поэзии» вышел в середине шестидеся­
тых годов, а в 1981 году появилось научное издание
романа «Петербург».
Б.П.: А как же, я его приобрел в Нью-Йорке и по­
сылал экземпляры друзьям в Питер. Они благода­
рили за сказочный подарок — в СССР это издание
было не достать.

СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ: АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

И. Г.: Борис Михайлович, а вы согласны с теми сло­

вами Адамовича, что Белый был поверхностной
творческой натурой?
Б.П.: С поправкой — именно на то, что в Белом труд­

но было найти определяющее ядро, и это принима­
лось подчас за поверхностность. Более того: были
трактовки Белого как писателя юмористическо­
го, и с этим я в некоторой степени готов согласить­
ся. Только, пожалуй, его предполагаемый юмор от­
нес бы в рубрику иронии, романтической иронии,
которая, по словам Томаса Манна, есть взгляд, кото­
рый Бог бросает на букашку. Белый смотрел на эта­
пы своей видимой эволюции как на смену поверх­
ностей, одежд, подчас маскарадных. Он об этом
однажды даже большую философскую статью напи­
сал ■—«Эмблематика смысла». Белый отталкивался
от философии неокантианца Риккерта, силившегося
дополнить антиметафизическую установку учителя
и построить на основе кантианской гносеологии не­
кую если не метафизику, то аксиологию, и он, Риккерт, ввел понятие ценности как обоснования позна­
вательного акта. А Белый уже на этой новой основе
построил чуть ли не систему знаний, некую лестни­
цу, на которой каждая новая ступень обесценивала,
отбрасывала предыдущую. По поводу этой статьи
Бердяев сказал, что у логоса Белого нет отчества.
Но давайте приведем тут слова СвятополкаМирского, кажется, первым сказавшего о юмори­
стическом характере творчества Белого:
Мир Белого, несмотря на его более чем жизнеподоб­
ные детали, есть невещественный мир идей, в кото­
рый наша здешняя реальность лишь проецирует­
ся как вихрь иллюзий. Этот невещественный мир
символов и абстракций кажется зрелищем, полным
цвета и огня; несмотря на вполне серьезную, интен­
сивную духовную жизнь он поражает как некое мета­
физическое «шоу», блестящее, забавное, но не впол­
291

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

не серьезное. У Белого до странного отсутствует
чувство трагедии, и в этом он опять-таки совершен­
ная противоположность Блоку. Его мир — это мир
эльфов, который вне добра и зла, как та страна фей,
которую знал Томас Рифмач; в нем Белый носит­
ся как Пэк или Ариэль, но Ариэль недисциплини­
рованный и сумасбродный. Из-за всего этого одни
видят в Белом провидца и пророка, другие — ми­
стика-шарлатана. Кем бы он ни был, он разитель­
но отличается от всех символистов полным отсут­
ствием сакраментальной торжественности. Иногда
он невольно бывает смешон, но вообще он с необы­
чайной дерзостью слил свою наружную комичность
с мистицизмом и с необычайной оригинальностью
использует это в своем творчестве. Он великий юмо­
рист, вероятно, величайший в России после Гоголя,
и для среднего читателя это его самая важная и при­
влекательная черта. Но юмор Белого сперва озада­
чивает — слишком он ни на что не похож.

Мне кажется, что синтез понятий пророка и шар­
латана существует в традиционной русской фи­
гуре юродивого. И вот это понятие я бы обратил
к Белому. Он и сам это хорошо понимал. Вот луч­
шее, на мой взгляд, стихотворение из первой его
поэтической книги «Золото в лазури». Называется
«Жертва вечерняя»:
Стоял я дураком
в венце своем огнистом,
в хитоне золотом,
скрепленном аметистом,
один, один, как столб,
в пустынях удаленных,—
и ждал народных толп
коленопреклоненных...
Я долго, тщетно ждал,
в мечту свою влюбленный...
На западе сиял,
292

СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ: АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

смарагдом опаленный,
мне палевый привет
потухшей чайной розы.
На мой зажженный свет
пришли степные козы.
На мой призыв завыл
вдали трусливый шакал...
Я светоч уронил
и горестно заплакал:
«Будь проклят, Вельзевул лукавый соблазнитель,—
не ты ли мне шепнул,
что новый я Спаситель?..
О проклят, проклят будь!..
Никто меня не слышит...»
Чахоточная грудь
так судорожно дышит.
На западе горит
смарагд бледно-зеленый...
На мраморе ланит
пунцовые пионы...
Как сорванная цепь
жемчужин, льются слезы...
Помчались быстро в степь
испуганные козы.

Вот великолепный образчик беловского юмора. Это
травестийный Христос — весьма частый у Белого
образ, и не только в стихах, но и в лучшей его про­
зе, романе «Петербург», я об этом в своем месте
еще буду говорить. Впрочем, можно вспомнить еще
одно слово, применимое к Белому и самим Белым
бравшимся для самоопределения,— шут. Как в од­
ноименной балладе:
Есть королевна
В замке
И есть горбатый
Шут!
293

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ
И,

71: Но там же еще рыцарь появляется:

О королевна, близко
Спасение твое:
В чугунные ворота
Ударилось копье.
77.: А он и шут, и рыцарь одновременно. Рыцарь—
это реминисценция брюсовского «Огненного анге­
ла», в котором Белый, считается, выведен под ли­
чиной светоносного графа Генриха.
Но вот тут сразу же возникает вопрос: а не есть ли
все эти шутовские личины Белого в то же время
трагические маски? Смех Белого какой-то редуци­
рованный, это и не смех даже, а некая болезненная
гримаса. Белый смеется, как герой Гюго: человек,
который смеется. А отчего этот герой смеется, хо­
рошо известно: ему в детстве компрачикосы разре­
зали рот до ушей.
Б.

А ведь Виктор Шкловский сказал, что Андрей
Белый начал писать шутя: шуткой была его «Сим­
фония»— так называемая Вторая драматическая.
И .Т .:

Б .П .: Да, эта вещь построена не в развитие опреде­
ленной фабулы, а как смена и возвращение неких
отдельных мотивов — это музыкальное построение,
отсюда и определение жанра— симфония. Немного
похоже на одну из глав джойсовского «Улисса». Да,
конечно, это шутка, но я бы сказал — затянувшая­
ся шутка, что утомляет. Вообще юмор той эпохи —
начала прошлого века был тяжеловат. Отсюда все
эти кентавры в стихах Белого — целый цикл в сбор­
нике «Золото в лазури». Отсюда же и знаменитый
горбун (еще один горбун!), запустивший в небеса
ананасом — образ, так пленивший юношу Маяков­
ского. Но вот пример действительно легкого юмо­
ра из той же книги — стихотворение «Отставной во­
енный». Давайте процитируем кое-что оттуда:

294

СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ: АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

Вот к дому, катя по аллеям,
с нахмуренным Яшкой —
с лакеем,
подъехал старик, отставной генерал с деревяшкой.
Семейство,
чтя русский
обычай, вело генерала для винного действа
к закуске.
Опять вдохновенный,
рассказывал, в скатерть рассеянно тыча окурок,
военный
про турок:
«Приехали в Яссы...
Приблизились к Турции...»
Вились вкруг террасы
цветы золотые настурции.
Взирая
на девку блондинку,
на хлеб полагая
сардинку,
кричал
генерал:
«И под хохот громовый
проснувшейся пушки
ложились костьми батальоны...»
В кленовой
аллее носились унылые стоны
кукушки...

И так далее. В этом стихотворении юмор уже на
уровне строфики и системы рифмовки: рифмуют­
ся уже не строчки, а отдельные внутри строчек сло­
ва, отчего стихотворение принимает весьма стран­
ный графический вид, уже взывающий к юмору.
Мне это стихотворение иногда кажется источни­
ком всей последующей советской детской поэзии,
особенно у Маршака: вспомним «Дама сдавала в ба­
гаж...» Белый вообще любил этот прием неравно­
295

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

мерно рифмуемых строчек. Вот давайте еще один
пример приведем из «Золота в лазури». Стихотво­
рение называется «Серенада»:
Ты опять у окна,
вся доверившись снам,
появилась...
Бирюза, бирюза
заливает окрестность...
Дорогая,
луна — заревая слеза—
где-то там в неизвестность
скатилась.
Дорогая,—
о пусть
стая белых, немых лебедей
меж росистых ветвей
на струях серебристых застыла:
одинокая грусть
нас туманом покрыла.
От тоски в жажде снов нежно крыльями плещут.
Меж цветов светляки изумрудами блещут.
Очерк белых грудей
на струях точно льдина:
это — семь лебедей,
это семь лебедей Лоэнгрина —
лебедей
Лоэнгрина.

Вообще это не сильно на Белого похоже, слиш­
ком «красиво», что-то бальмонтовское здесь есть.
Но очень четко продемонстрирована эта его мане­
ра чуть ли не сплошной рифмовки составляющих
стихотворение слов. Так написана его позднейшая
поэма «Христос воскрес» — вещь, в которой рифму­
ется действительно каждое слово и графика совер­
шенно заслонила звук, отчего поэма приобрела со­
вершенно неудобочитаемый вид.

296

СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЫ АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

И.Т.: Считается, что эта поэма написана в пан­

дан «Двенадцати» Блока, та же тема — революция
и Христос. У вас это не вызывает желания провести
соответствующее сравнение?
Б.П.: Сравнивать нужно не столько эти поэмы,
сколько самих Белого и Блока. И сравнение это,
кажется, не в пользу Белого. На фоне предельной
серьезности, ответственности и жертвенной го­
товности Блока особенно контрастно выступают
шутовство и нравственная как бы невменяемость
Белого. «Двенадцать» — вот действительно жерт­
ва вечерняя, а не беловское юродство. До сих пор
спорят о смысле «Двенадцати»: откуда там Хри­
стос? Я и сам много об этом думал и писал, мно­
го чего написал, а сейчас прихожу к мысли, что
Христос «Двенадцати» — это сам Блок, принесший
себя в жертву, взявший на себя грехи революции —
грех революции. А Белый, как писала Цветаева, за­
ведя тебя на немыслимые высоты, вдруг отпустит
руку и нырнет в соседнюю братственную бездну,
а ты, значит, падай вниз. Степун писал, что весь
Белый «шелушится изменами». И не один Степун,
не одна Цветаева. Это его порода и природа гени­
ально схвачена на портрете Петрова-Водкина: ко­
сящие, лукавые, предательские голубые глаза.
И. Та История взаимоотношений Белого и Блока

вообще интереснейший сюжет, крайне характер­
но рисующий Белого. Друзья и чуть ли не братья —
и вот вдруг доходит до того, что Белый вызывает
Блока на дуэль. Дуэль, как мы знаем, не состоялась...
Б. 77.: Тут нужно опять вспомнить то стихотворение

Белого, в котором он выступает пародийным Хри­
стом — «Жертва вечерняя». Как видим, Белый го­
тов одновременно приносить жертвы и высмеивать
их, и не одно такое у него стихотворение. То есть
он не совсем серьезно относится к своим духовным
297

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

поискам. И в то же время он смертельно оскор­
бился, когда Блок в драме «Балаганчик» высмеял
мистические увлечения современников, да и свои
собственные. Всё это оказалось невсамделишным,
бумажным, кровь оказалась клюквенным соком. Бе­
лый счел это кощунством, ополчился на Блока се­
рией гневливых статей и в общем пребывал с ним
во вражде с 1907 по 1911 год. В чем тут дело? Поче­
му сам греша против мистических преувеличений,
Белый так остро воспринял это в другом, да еще
в лучшем друге? Мне кажется оттого, что увидел
собственные колебания и безответственность объек­
тивированными в другом, впервые, можно сказать,
ясно их разглядел и осознал. Злость на Блока была
формой проецированной вовне самокритики. Блок
в «Балаганчике» разоблачил беловские тайны.
И. Г.: Борис Михайлович, вам, как любителю и зна­
току психоанализа, тут и карты в руки.
Б. Пл Известно, что Белый счел себя влюбленным

в жену Блока Любовь Дмитриевну и долго морочил
ей голову, предлагая ей мужа оставить и с ним сбе­
жать. А она, бедная, совсем растерялась, еще и по­
тому, что Блок в качестве мужа тоже оставлял же­
лать лучшего. Их супружеские отношения, едва
и слабо начавшись, вскоре и прекратились. Но тут
ни в коем случае не следует забывать, что такой же
треугольник у Белого сложился раньше с Брюсовым
и Ниной Петровской — отношения, замаскирован­
ные средневековой фантастикой в романе Брюсо­
ва «Огненный ангел». Эта ситуация очень хорошо
известна в психоанализе и носит название «мотив
Кандавла». Кандавл — лидийский, что ли, царь, ко­
торый хвастался красотой своей жены перед на­
чальником стражи Гигесом и даже заставлял жену
продемонстрировать Гигесу ее наготу. В результа­
те жена (Клития, кажется, ее звали) сговорилась
с Гигесом, и они Кандавла убили. Фрейд объясняет
298

СЕРЕБРЯНЫЙ

голубь:

АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

это явление скрытой, латентной гомосексуально­
стью одного из членов треугольника: Кандавл, го­
товый поделиться женой с Гигесом, тем самым де­
монстрирует свой сексуальный интерес не к жене,
а к Гигесу. Вот то же и у Белого с Блоком и Брюсо­
вым.
В 1940 году в Советском Союзе вышла совершен­
но необычная книга — переписка Блока и Бело­
го. Сейчас такие материалы издаются многотомно
и тщательно комментируются, но в сороковом со­
ветском году это было крайне необычно. Это ин­
тереснейшее чтение, совершенно необходимое для
понимания той необычной и в общем болезненной
эпохи, которую называют русским серебряным ве­
ком. Блок и Белый со всей серьезностью обсужда­
ют темы Астарты и Софии-Премудрости. Или об­
мен вот такими письмами:
Блок пишет Белому 19 июля 1905 года:
Видел во сне, что мы с Тобой — в росистом и те­
нистом лесу — зашли вдвоем далеко и отстали
от остальных прогуливающихся. Тут я принял­
ся показывать Тебе, как я умею летать всячески­
ми манерами, и сидя и стоя на воздухе; ощущение
было приятное и легкое, а Ты удивлялся и зави­
довал. Так продолжалось долго и не хотелось пре­
рывать. Осталось воспоминание сладкое.

Белый Блоку, январь 1906 года:
Ласковая волна прилетела. Плеснуло в лицо Фин­
ским Заливом — морем. Ты был в лодке. Ты указывал
веслом на зорю; зоря была золотая. От весла капали
смоляные, искрящиеся капли. Сильными движения­
ми рук Ты оттолкнулся веслами, когда я прыгнул
в лодку с края земли. У меня закружилась голова.
Я лежал на дне лодки. Было приятно и радост­
но видеть оттуда Твой четкий профиль, обложен­
ный золотом. Это было золото зори. Ты указывал

299

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

путь. Было уютно в лодке с Тобою, милый, милый
брат. Это все я как бы увидел, и захотелось Тебя об­
нять—обнять и поцеловать. Море было беспредель­
ное и такое знакомое, сонное.
Потом мы увидели Ходящую по водам. Сейчас
я не знаю, видел или не видел я такой сон; но я знаю,
что у меня есть любимый брат. Какой я счастливый!
Согласитесь, Иван Никитич, что от людей, обмени­
вающихся такими письмами, женщинам не прихо­
дится много ждать.
И . Т.:

А кто, по-вашему, эта — идущая по водам?

77.: Вот тут начинается основной интерес сюжета.
Это, конечно, сублимированный образ женщины,
и одной из таких сублимаций была концепция Вла­
димира Соловьева о Софии Премудрости Божией
как душе мира, его идеальном проекте в Божьем миротворении, как женской ипостаси божества. Позд­
нее отец Сергий Булгаков в богословской разработ­
ке прямо объявил Софию четвертой божественной
ипостасью, дополнив таким образом божественную
Троицу, что и посчитали ересью; сегодня это понра­
вилось бы феминисткам, если б они интересовались
богословским углублением своей идеологии.
Надо сказать, что Белый в своей софиологии
впал в ересь уже и не богословскую, а просто довел
в общем житейскую ситуацию до абсурда. В его кру­
гу стали считать Любовь Дмитриевну земным во­
площением Софии Премудрости Божьей и строить
соответственный культ. Особенно усердствовал на­
ряду с Белым его друг Сергей Соловьев — племян­
ник философа и троюродный, кажется, брат Бло­
ка. Есть известная фотография: Белый и Соловьев
за столом, на котором лицом к зрителю две фото­
графии же — одна философа Владимира Соловье­
ва перед племянником, вторая — Любови Дмитри­
евны перед Белым, и он на нее указывает пальцем.
Б.

30 0

СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ: АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

Спрашивается: если это в самом деле земной об­
раз Софии, то как можно связывать с ним сексуаль­
ные инспирации и склонять носительницу этого
образа сбежать от мужа? Белый и Блок согласи­
лись же в том, что наделять Софию чертами зем­
ной женщины, тем более связывать с ней чувствен­
ные вожделения,— страшный грех.
Теперь — самое интересное. Из воспоминаний
Белого, и в первом их варианте, и впоследствии
во втором томе мемуарной трилогии, вся эта исто­
рия подается как шутка. Вот послушаем:
[Сергей Соловьев] начинал буффонаду: и мы по­
являлись в пародиях перед нами же сектою «блоковцев»; контуры секты выискивает трудолюбивый
профессор культуры из XX I-ro века; Соловьев ему
имя измыслил: то был академик философ Лапан,
выдвигавший труднейший вопрос: существовала ли
«секта», подобная нашей,— на основании: стихотво­
рений Блока, произведений Владимира Соловьева
и «Исповеди» Анны Шмит. Лапан пришел к выводу:
Софья Петровна Хитрово, друг Владимира Соловь­
ева, конечно же — не была никогда: С .П .Х .— сим­
волический знак, криптограмма, подобная перво­
христианской: С .П .Х .— есть София, Премудрость
Христова <...>.
Мы — хохотали.
Тогда разошедшийся в шутках Соловьев объявлял,
что ученик же Лапана, очень-очень ученый Пампан, продолжая лапановский метод, пришел к за­
ключению, что Блок никогда не женился: супру­
га по имени Любовь Дмитриевна не существовала;
и это легенда «блокистов»: у Блока София Мудрость
становится новой «Любовью», которая — из элевсинской мистерии в честь Деметры, «Дмитриевна» —
Деметровна.

Опять же, по нашим нынешним меркам, юмор тя­
желоватый, слишком уж ученый. Важно, однако,
3 01

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

то, что в круге Блока—Белого действительно это
мифологическое и религиозное вознесение Лю­
бови Дмитриевны было шутливым, пародийным.
Но символисты заигрались, приняли выдумку
и мистификацию за реальность — хотя бы и надмирного плана. Эта подмена, взаимообращаемость
различных планов и была важнейшим в так назы­
ваемом символизме. В действительности предла­
галось видеть знаки иных миров, искать «соответ­
ствия», и если это вполне возможно и даже необхо­
димо в поэзии, то совсем уж невозможно в земной
реальности, в быту. Я бы сказал: безвкусно. А сим­
волисты как раз и занимались такими подмена­
ми: установка была — не только и не столько сти­
хи писать, сколько преображать окружающее, ви­
деть действительность как некий намек на иные
миры. И себя видеть соответственно преображен­
ными. Это называлось теургия. Символисты были
великими мистификаторами — одновременно об­
манщиками и обманутыми.
И.Т.: Можно ли это сказать о всех символистах?

Или, например, о Блоке?
Б.П.: Блок в отличие от Белого не играл, а был
серьезен, смертельно серьезен. Он не был враль,
в отличие от Белого. И великим обманщиком, ми­
стификатором, мистическим интриганом был Вя­
чеслав Иванов. От них принципиально отличался
Валерий Брюсов, заявлявший, что символизм — ис­
ключительно литературное явление, а не теургия,
не жизнестроительство. Среди же философов мож­
но указать Бердяева, разделявшего эти теургиче­
ские инспирации. Так что дело если и началось
с шутки, то приобрело вполне серьезные культур­
ные контуры.
И как раз для Белого исключительно важна эта
линия — понимание поэзии, искусства вообще как
теургического задания. Об этом он писал во всех
302

СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ: АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

своих теоретических статьях, а таковых у него мно­
го, он любил теоретизировать, особенно после того,
как, окончив естественный факультет Московско­
го университета, поступил на филологический, где
тогда изучали философию, и очень серьезно занял­
ся философией. Вот несколько его высказываний
из этих статей:
Символизм подчеркивает примат творчества над со­
знанием, возможность в художественном творчестве
преображать образы действительности...
<...> весь грех позднейшего [после Ницше, Маллар­
ме, Вагнера] символизма заключался в нежелании
выйти из замкнутой литературной школы, а также
в утрированном желании отвернуться от этических,
религиозных и общекультурных проблем.
<...>идеал красоты — идеал человеческого существа;
и художественное творчество, расширяясь, неми­
нуемо ведет к преображению личности; Зарату­
стра, Будда, Христос столько же художники жизни,
сколько и ее законодатели; этика у них переходит
в эстетику, и обратно.
<...> последняя цель искусства — пересоздание жиз­
ни...
<...> культура превращает теоретические пробле­
мы в проблемы практические; она заставляет рас­
сматривать продукты человеческого прогресса как
ценности; самую жизнь превращает она в материал,
из которого творчество кует ценность.

Вот что наиболее значимо в этих словах, вот где са­
мый символизм: искусство, культура вообще тогда
оправданны, когда они строят не только эстетиче­
ские формы, но и формы бытия и особенно — пре­
ображают самого творца-художника, делая его об­
303

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

разом некоего человеческого совершенства. Еще
острее это сказано такими словами:
...единственная круча, по которой мы можем еще ка­
рабкаться,— это мы сами.
На вершине нас ждет наше я.

Эти основоположения символизма в трактовке Бе­
лого потому еще так важны, что вплотную подво­
дят к его позднейшей антропософии. Делается по­
нятным, почему он так увлекся этим мистическим
учением.
И. Т.: Что же привлекало в антропософии больших

русских людей — помимо Белого, — Михаила Чехо­
ва, великого актера, Максимилиана Волошина, его
первую жену Маргариту Сабашникову?
Б.П.: За Михаила Чехова особенно обидно. Он

в 1928 году эмигрировал исключительно из-за ан­
тропософии, чтобы припасть к источникам, ибо
в Советском Союзе заниматься такими делами ста­
ло опасно. Жаль, вообще-то ему ничего не мешало
остаться на родине, большевики его бы не трону­
ли, он был из золотого фонда, вроде Станиславско­
го. И был бы украшением русской сцены, а чем он
стал на Западе? Играл роли второго, а то и третье­
го плана в Голливуде. Помните, его показали нам
в фильме «Рапсодия» с Лиз Тейлор, он играл учи­
теля музыки. А Маргарита Сабашникова сама напи­
сала в мемуарной книге «Зеленая змея», как о ней
говорили в ее кругу: посмотрите, что сделала с ней
антропософия: она была гениальная девушка, а что
сейчас?
И.Т.: Но ведь нельзя же сказать, что антропосо­
фия помешала Андрею Белому? Он и антропосо­
фом став, писал лучшие свои произведения, напри­
мер «Петербург». И если она ему не мешала, то и
304

СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ: АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

нс помогала как писателю. Так зачем она вообще
ему понадобилась?
Вспомним ранее сказанное: цель искусства,
по Белому,— пересоздание бытия и построение об­
раза совершенного человека. И вот в учении Ру­
дольфа Штейнера он нашел, так сказать, верней­
ший путь к достижению этих целей, прямо ведущий
к цели, вне опосредствования искусством.
Я ни в коем случае не могу считать себя знатоком
антропософии. Хотя сейчас в сети немало выложе­
но сочинений Штейнера, Доктора, как его называ­
ли ученики. Впрочем, сами антропософы говори­
ли, что пишет он плохо, его воздействие происхо­
дит в личном общении, на лекциях или в беседах.
Так что залезать в Штейнера я пока не решился,
но почитал кое-что у его верного ученика Карена
Свасьяна.
Б .П .:

И , Т.: Карен Свасьян — это переводчик и коммента­
тор постсоветских изданий Ницше и Шпенглера?

Да. И читая его замечательные объемные пре­
дисловия к этим изданиям, я сразу же сообразил,
что он антропософ, хотя там никаких признаний
он не делал. Я обнаружил у него пунктуацию и сло­
вечки Андрея Белого: тот очень своеобразно упо­
треблял двоеточие и многоточие. Еще Свасьян за­
имствовал у Белого слово «обстание» — обстановка,
окружение.
Б .П .:

И . Т.:

Вы, Борис Михайлович, прямо как Деррида.

Стараюсь. Я и подумал: зачем Свасьяну эти
заимствования, если он не взял у Белого нечто
большее? Именно атропософию. И скоро Свасьян
в одной статье в «Литературной газете» (когда она
еще была приличным органом) прямо сказал, что
он антропософ.
Б .П .:

305

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Давайте для начала приведем ряд важных цитат,
а потом их истолкуем. Свасьян приводит слова са­
мого Штейнера:
Результатом этих исследований является, что исти­
на, как по обыкновению полагают, не есть идеальное
отражение чего-то реального, а свободное порожде­
ние человеческого духа, которого нигде не суще­
ствовало бы, если бы мы сами не производили его.

Вторая цитата из Штейнера:
В физическом мире вещи располагаются перед нами
без нашего содействия. [Но] ничто не появляется
перед нами в высших мирах, если мы сперва не пре­
доставляем в его распоряжение собственную душев­
ную субстанцию.

А вот что пишет сам Свасьян, говоря о своей опоре
на антропософию:
Под философией я понимаю мир, ставший сознани­
ем и осознающий себя в мышлении. Это понимание
очень близко к гегелевскому и в то же время крайне
далеко от него. Близко в том, что, по Гегелю, не фи­
лософия существует для того, чтобы объяснять мир,
а мир, чтобы становиться философией. Далеко по­
тому, что миру Гегеля, становящемуся философи­
ей, недостает последней воли стать человеком (кон­
кретным, фактическим, вот этим вот — если хотите,
самим Гегелем).

В чем тут философема? Это радикальное преодо­
ление идеализма: истина ищется за пределами
субъект-объектных отношений, само разделение
на познающий субъект и познаваемый объект пре­
одолевается. Познание идет не от субъекта к объ­
екту, а исходит из самого объекта, погруженного
в бытии. Акт познания происходит внутри самого

СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЫ АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

бытия. Бытие познает самое себя. Да, у Гегеля тоже
имело место это отождествление познающего и по­
знаваемого, но у него это происходило внутри со­
знания, которое становилось тем самым моделью
целостного бытия, самим бытием. Онтология Ге­
геля— панлогизм. Чаемое тождество происходило,
как говорил Гегель, в элементе духа. Бытие стано­
вилось философией, самим философом, филосо­
фом в элементе духа. А Штейнер видит на месте
этого познающего сознания, на месте гносеологи­
ческого субъекта, ставшего бытием, человека, взято­
го в его конкретной целостности, в единстве духов­
ной и чувственной его природы. Бытие становится
человеком и человек становится бытием, и чело­
век, таким образом, продолжает из себя мировую
эволюцию, дальнейшее становление бытия. Чело­
век делается моментом мировой, космической эво­
люции. Отныне из человека идет вектор бытийно­
го развития. Человек производит не только истину,
но само бытие — продолжает его творить на новой,
на своей основе.
У Свасьяна, как мне кажется, происходит не­
которая философская стилизация основной идеи
Штейнера. Штейнерианство все-таки не филосо­
фия, а мистика, антропософия — это учение, прак­
тическое научение человека приемам проникнове­
ния в глубины сокровенного мира. Он учил технике
такого проникновения, и тогда начинались все эти
разговоры об астральных планах бытия, имею­
щих соответствия с телесным составом человека,
и о одухотворении этого состава. Это уже мистиче­
ские техники. Понятно, что фактором дальнейшей
космической эволюции становится человек хотя
и в полноте своей духовно-чувственной природы,
но не эмпирический человек, а преображенный.
В чем заключалось это преображение, как оно
достигалось, мне отнюдь не ясно, я только уловил
философский мотив у Штейнера в подаче Свасья­
на и могу понять, чем антропософия привлекала
307

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Андрея Белого. Это был для него переход от худо­
жественной практики, в которой он ранее чаял те­
ургического преображения бытия, но неясно, как
этого можно достичь, как из форм искусства рожда­
ются формы нового, лучшего бытия,— переход к не­
посредственным техникам такого персонального
преображения. Вспомним у Белого прежнее: на вер­
шине нас ждет наше собственное «я». Предпола­
галось видимо, что антропософская община, со­
стоящая из таких возвысившихся людей, каким-то
образом будет способствовать преображению мира.
Есть интересный сюжет, связанный со Штейне­
ром: весной 1914 года он читал лекции в Хельсин­
ки, и туда приехали многие русские, был Бердя­
ев. Это вот тогда Штейнер предрек в ближайшее
время громадные события, жертвой которых падет
Россия. Бердяев пишет, что Штейнер его разочаро­
вал, он не нашел в нем философской культуры. Тем
не менее можно найти определенную перекличку
у Бердяева со Штейнером. Бердяев, похоже, у него
взял мысль о человеке как новом факторе космиче­
ской эволюции, об антропогенной Вселенной. Это
заветные мысли бердяевской философии творче­
ства. Действительно, одно из достижений челове­
ка, техника, играет сейчас такую роль, но пока что
активное вторжение человека в природу, во все­
ленную, в космос приносит плоды, скорее, нега­
тивные —*вспомним экологическую проблему, чтоб
не сказать кризис. И уж никак нельзя сказать, что
технический активизм преобразил в лучшую сторо­
ну самого человека. Как бы не наоборот.
Вообще же антропософия, как я ее уловил в пе­
редаче Карена Свасьяна, весьма напоминает глу­
бинную психологию, психоанализ в варианте Юнга:
цель психоаналитического лечения в школе Юнга
состоит в обретении человеком так называемой са­
мости, то есть некоей гармонии с миром, тоже свое­
образное преодоление субъект-объектной разорван­
ности бытия.
308

СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ: АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

И.Т.: Известно, что лечению у Юнга подвергался
соратник Белого по деятельности общества «Мусагет» Эмилий Метнер.
27. 77.:

Это был интересный эпизод. Заболевание
Метнера состояло в том, что он стал чувствовать
отвращение к музыке, не мог ее слышать вне стра­
даний. Вспомним, что у Эмилия Метнера был брат
Николай, выдающийся композитор. Вроде бы на­
метился некий сальерианский комплекс. Юнг вы­
лечил Эмилия Метнера от этого комплекса, но он
после этого стал абсолютно равнодушен к музыке,
то есть утратил одно из позитивных переживаний
культурного человека.
Но возвращаясь от юнгианства к антропософии
и от Метнера к Андрею Белому, можно сказать, что
антропософия если и не вывела Белого к неким чаемым вершинам, то и не помешала его художествен­
ному творчеству. Какой бы гениальной ни считали
Маргариту Сабашникову, но Белый был куда более
крупной фигурой.
77. 71: Обратимся к прозе Андрея Белого, которая
считается наиболее ценным в его литературном на­
следстве. Это прежде всего его романы «Серебря­
ный голубь» 1909 г°Да и «Петербург», написанный
в 1913 году, но отдельного издания дожидавшийся
до шестнадцатого года. Борис Михайлович, хоте­
лось бы вот о чем вас спросить: как вы относитесь
к категорическому заявлению Иосифа Бродского:
«Белый — плохой писатель. Точка»?

Б.П.: Я понимаю, что Белого можно не любить

и в определенный момент почувствовать, что
на него не стоит тратить время. Белого не столько
читать надо, сколько привыкнуть к нему, научить­
ся с ним жить, тогда он откроется в своей ценности.
Белый, странно сказать, писатель не очень умелый:
сюжеты его романов (кроме «Голубя»), я бы сказал,
309

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

неуклюжи, концы с концами не сведены. Белый
сам однажды сказал: «Произведения искусства на­
шей эры не суть Аполлоновы статуи, а клубки нас
пугающих и друг друга терзающих змей». Сюжет,
вернее фабула, у него не главное. Главное у Бело­
го — язык, плетение словес. Он мастер так называе­
мой орнаментальной прозы, которую сам и создал,
если не считать его предшественника Гоголя. Святополк-Мирский говорит, что Гоголя можно на­
звать орнаментальным писателем. В этом смысле
Белый оказал ни с чем не сравнимое влияние на со­
ветскую послереволюционную прозу двадцатых го­
дов, лучшего времени советской литературы.
И еще одно по поводу Бродского: как можно
называть плохим писателя, у которого то и дело
встречаются гениальные страницы? К числу силь­
нейших моих эстетических переживаний я отношу
главу из «Серебряного голубя», которая называет­
ся «Делание» (там две главы под таким названи­
ем, имею в виду первую). Там описано колдовское
действо сектанта столяра Кудеярова над его сожи­
тельницей Матреной, которую он опутывает каки­
ми-то световыми лучами, как паук муху, и эти лучи
начинают испускать жар, и какие-то огненные язы­
ки и клубы вылетают из избы. Четыре с полови­
ной страницы длятся эти словеса, настоящий тур
де форс русской словесности.
И.Т.: Значит, вы цените «Серебряный голубь»

выше других вещей Белого, выше «Петербурга»?
Б.П.: Пожалуй, что и так. «Серебряный голубь» бо­
лее значим духовно, для русского сознания, для рус­
ского самопознания более значим. Для феномено­
логии русского духа, можно сказать. Это книга о
великих соблазнах русского духа, о главном его со­
блазне — народопоклонничестве. Герой романа ин­
теллигент Петр Дарьяльский (важно, что Петр:
к Петру Великому отнесение, к отцу русского запад-

ЗЮ

СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ: АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

ничества) попадает в сети сектантов — «голубей»,
плененный бабой Матреной — сожительницей гла­
вы сектантов столяра Кудеярова. Кудеяров— старик,
бессильный за пределами своего мистического «де­
лания», и Петр ему нужен для того, чтобы от него
и Матрены родилось некое чудо-дитя, грядущий бог.
Дарьяльский понимает, что он попался и пропадет,
хочет убежать от сектантов, но они его убивают.
Вот лучшее резюме идейной значимости романа,
данное Николаем Бердяевым в статье, так и назван­
ной «Русский соблазн»:
Интеллигенты нового мистического образца ищут
в народе не истинной революционности, а истинной
мистичности. Надеются получить от народа не со­
циальную правду, а религиозный свет. Но психоло­
гическое отношение к народу остается таким же, ка­
ким было раньше: та же жажда отдаться народу <...>,
та же неспособность к мужественной солнечности,
к овладению стихией, к внесению в нее смысла. <...>
Сам Белый не в силах овладеть мистической стихи­
ей России мужественным началом Логоса, он во вла­
сти женственной стихии народной, соблазнен ею и от­
дается ей. <...> Белый — стихийный народник, <...>
вечно соблазненный Матреной, полями, оврагами и
трактирами, вечно жаждущий раствориться в рус­
ской стихии. Но чем меньше в нем Логоса, тем более
хочет он подменить Логос суррогатами — критиче­
ской гносеологией, Риккертом, методологией запад­
ной культуры. Там ищет он мужественной дисципли­
ны, оформляющей хаос русской мистической стихии,
предотвращающей распад и провал. Чем более его со­
блазняет Матрена, чем более тянет его раствориться
в мистической стихии России с ее жутким и темным
хаосом, тем более поклоняется он гносеологии, ме­
тодологии, научности, критицизму. <...> В критиче­
ской методологии и гносеологии так же мало Логоса,
как и в Матрене, и в Кудеярове. И нет такой методо­
логии, которой можно было бы овладеть Матреной.

ЭИ

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Сегодня с некоторым облегчением сознаешь, что
этот русский соблазн был преодолен, изжит рус­
ской интеллигенцией. Слишком уж выразительно
проявил себя русский народ в революции. Мужич­
ки за себя постояли, как говорил по другому поводу
Достоевский. А позднее, в сталинском ГУЛАГе ин­
теллигенты таким же подверглись бедствиям, что
и народ, так что чувство вины перед народом, этот
застарелый интеллигентский комплекс, ныне не су­
ществует. (Как ни странно, этот комплекс появился
на Западе в культурных кругах, но это к нашей теме
не относится.) Наконец, поняли то, о чем говорил
тот же Бердяев: нельзя отождествлять народ с про­
стонародьем, я, философ, тоже народ.
Но это мы сейчас вправе считать, что преодо­
лели эти соблазны, а Белый в свое время их так и
не преодолел. Он, например, приветствовал боль­
шевистскую революцию как некое глубинно-народ­
ное волеизъявление, за что его (вместе с Блоком)
критиковал Бердяев же в статье «Мутные лики».
Г.: Ну, а теперь «Петербург». Что, по-вашему,
нужно помнить об этом романе?

И.

Б .П .: Белый считал оба своих романа пророчественными: в «Голубе» он предсказал распутинщину, а в «Петербурге» азефовщину — революцию
как провокацию. В «Петербурге» неясно, кто столп
порядка, а кто революционер, это всего лишь мо­
роки сырых петербургских улиц. Даже Медный
всадник снова снимается с места, но преследует
не бедного Евгения, а забирается на чердак, где
прячется революционер Дудкин. Этот чердак явно
списан с жилища Раскольникова. Вообще говори­
ли, что если «Серебряный голубь» весь из Гоголя,
то «Петербург» из Достоевского. И я сказал бы, что
фантастика «Серебряного голубя» более, так ска­
зать, логична, его сюжет при всей его фантастич­
ности понятен. А в «Петербурге» сюжет ускользает,

З1^

СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ: АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

господствует неразличимое смешение лиц и собы­
тий. Считалось, что в «Голубе» противопоставле­
ны Восток и Запад, и роман говорит об опасности
их смешения. В «Петербурге» Восток и Запад даны
уже слитно, сенатор Аблеухов — татарских кровей.
Страсти и ужасы «Петербурга» неправдоподобны,
метафизически не различены. Революция пред­
стает в образе некоего красного домино — маска­
радного костюма, в который рядится сын сенатора
Николай Аблеухов, взявший на себя поручение ре­
волюционеров — убить собственного отца. Но сим­
волика красного домино опять же неясна, коли
в этом костюме Николай Аполлонович преследует
даму, в которую как бы безнадежно влюблен. Рево­
люционный импульс приобретает некую смутную
сексуальную коннотацию. Психологический драйв
романа «Петербург» вышел из метаний Белого
по городу Петербургу, когда он мутил свои отно­
шения с Блоками. Мы знаем из мемуаров Белого,
что он подчас соблазнялся мыслью убить Блока.
Все эти страсти нашли свое преломленное выра­
жение в романе. И как всегда у Белого апокалип­
тический пафос неразделим с шутовством, юрод­
ством. Чего стоит сцена, в которой Дудкин убивает
провокатора Липпанченко с помощью маникюр­
ных ножниц — и восседает на трупе в позе Петра
на коне. И еще один момент необходимо отметить,
как мне кажется, никем не отмечавшийся: в «Пе­
тербурге» опять же присутствует травестийный
Христос — это «провиантский поручик» Лихутин.
Так что при желании можно сказать, что «Петер­
бург» — наиболее юмористическое произведение
Андрея Белого. Роман нужно брать исключительно
в эстетическом ключе, никаких апокалиптических
пророчеств там нет. Вернее они не исполнились.
Сказать, что в России победил Восток, нынче ниче­
го не значит. Восток, если угодно, побеждает везде,
и атомные бомбы — «сардинницы ужасного содер­
жания» — есть даже в Корее. Тема Восток — Запад

3!3

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

стоит совершенно по-другому в эпоху глобализа­
ции. Доставить же чисто эстетическое наслажде­
ние «Петербург» может немногим: типично беловское сочетание гротескного юмора и тяжеловесно­
сти, в котором превалирует все же тяжеловесность.
Петербург, Петербург!
Осаждаясь туманом, и меня ты преследовал
праздною мозговою игрой: ты — мучитель жестоко­
сердый; ты — непокойный призрак; ты, бывало, года
на меня нападал; бегал я на твоих ужасных проспек­
тах и с разбега взлетал на чугунный тот мост, начи­
навшийся с края земного, чтоб вести в бескрайнюю
даль; за Невой, в потусветной, зеленой там дали —
повосстали призраки островов и домов, обольщая
тщетной надеждою, что тот край есть действитель­
ность и что он — не воющая бескрайность, кото­
рая выгоняет на петербургскую улицу бледный дым
облаков.
От островов тащатся непокойные тени; так рой
видений повторяется, отраженный проспектами,
прогоняясь в проспектах, отраженных друг в дру­
ге, как зеркало в зеркале, где и самое мгновение вре­
мени расширяется в необъятности эонов: и бредя
от подъезда к подъезду, переживаешь века.
О, большой, электричеством блещущий мост!
Помню я одно роковое мгновение; чрез твои сы­
рые перила сентябрёвскою ночью перегнулся и я:
миг, — и тело мое пролетело б в туманы.
О, зеленые, кишащие бациллами воды!
Еще миг, обернули б вы и меня в свою тень. Непо­
койная тень, сохраняя вид обывателя, двусмыслен­
но замаячила б в сквозняке сырого канальца; за сво­
ими плечами прохожий бы видел: котелок, трость,
пальто, уши, нос и усы.
Проходил бы он далее... до чугунного моста.
На чугунном мосту обернулся бы он; и он ничего
не увидел бы: над сырыми перилами, над кишащей
бациллами зеленоватой водой пролетели бы лишь

34

СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЫ АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

в сквозняках приневского ветра — котелок, трость,
уши, нос и усы.

Уже вернувшись в Россию из краткого пребывания
в Берлине, где его встретила и замечательно описа­
ла Марина Цветаева (смотри ее мемуарный очерк
«Пленный дух»), Белый написал серию романов
«Москва»: «Московский чудак», «Москва под уда­
ром» и «Маски». Эти вещи считаются крупной не­
удачей Белого, и не без основания: сюжет их со­
вершенно неправдоподобен. Но эстеты млеют над
ритмической прозой Белого, высшие образцы кото­
рой даны именно в «Москве».
Так — братец: всё юркает, спорит, юлит, рассужда­
ет о брате; занятен весьма: пиджачок — коротенек:
с протёртами — серенький, реденький, рябенький;
штаники в пятнах, в морщинах, с коленной заплат­
кой: сам штопал; серявый, дырявый носок на ноге:
лучше даже заметить, — над каменным ботиком,
а не штиблетом-гигантом, в котором нога замурова­
на прочно; пролысый, с клокастым ершом, и проседый, ерошит бородку: ерш, ежик — колючий, очка­
стый и вскидчивый.

Сам Белый говорил, что «Москва» — не столько
проза, сколько стихи, и требуют громкой читки,
декламационного произнесения.
И. Г.: Борис Михайлович, а что вы скажете о стихах

позднейшего Белого?
Б. 77.: Белый говорил Цветаевой, что он не поэт, ибо

может не писать стихов годами. Но вот в 1921 году
он создал свой поэтический шедевр — поэму «Пер­
вое свидание». Давайте я прочту оттуда описание
симфонического концерта. Детали: Василий Ива­
нович— это дирижер Сафонов, Гржимали — про­

34

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

фессор Московской консерватории и первая скрип­
ка московского филармонического оркестра.
Взойдет на дирижерский пульт,
Пересекая рой поклонов,
Приподымая громкий культ,
Ее почтенный жрец— Сафонов:
Кидаясь белой бородой
И кулаками на фаготы,—
Короткий, толстый и седой,—
Он выборматывает что-то;
Под люстры палочкой мигнув —
Душой, манжетом, фалдой, фраком
И лаком лысины метнув,—
Валторну поздравляет с браком;
И в строгий разговор валторн
Фаготы прорицают хором.
Как речь пророческая Норн,
Как каркнувший Вотанов ворон;
А он, подняв свою ладонь
В речитативы вьолончеля:
— «Валторну строгую не тронь,
она — Мадонна Рафаэля!»
И после, из седых усов
Надувши пухнущие губы
На флейт перепелиный зов,—
Приказ выкидывает в трубы;
И под Васильем Ильичом,
Руководимые Гржимали,
Все скрипоканты провизжали,
Поставив ноги калачом.
И.Т.: Пора подводить итоги. Так каково ваше ре­

зюме: Андрей Белый — живое лицо русской лите­
ратуры или целиком принадлежит ее истории? Го­
ворит ли он что-нибудь сегодняшнему сознанию?
Б. П.: А говорит ли что-нибудь вообще современно­

му сознанию литература? Но я все же думаю, что
316

СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ: АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

с течением времени откладываются какие-то веч­
ные ценности, существует русский Пантеон. Из это­
го Пантеона никакими силами и никаким временем
не удалить, скажем, Блока. Что же касается Ан­
дрея Белого, то он сегодня — писатель для литера­
туроведов и доживающих свой век эстетов. Это, так
сказать, не хлеб, а острая приправа или, допустим,
шампанское.
И. 71: Не водка?
Б.П.: Ни в коем случае. Водка, так же нужная, как
хлеб,— это Цветаева.

Монах и батюшка: Бердяев
и Булгаков

И.Т.: Бердяев и Булгаков — это своего рода пара.

В новом читательском сознании они соседи: по ка­
талогу эмигрантского книжного магазина, напри­
мер. По одновременному цензурному изъятию
из советской жизни и по одновременному же воз­
вращению в годы перестройки. А вы, Борис Ми­
хайлович, каким отношением связываете этих
двух русских мыслителей, бывших современника­
ми, людьми общей судьбы, можно сказать ровесни­
ками? Родились с разницей в три года, скончались
с разницей в четыре. Оба были высланы из совет­
ской России, оба умерли в Париже. Но это внешняя
связь. Как вы видите внутреннюю?
Б.П.: У них то еще общее, что они оба киевляне.

Бердяев происходил из аристократических кругов,
а Булгаков из церковных, отец у него был священ­
ник. Начинали они как единомышленники-мар­
ксисты, оба преодолели марксизм на почве фило­
софии Канта, оба пришли к религии. Потом резко
разошлись, явив полярные типы религиозно-фило­
софской мысли. Но поначалу действительно совре­
менники их воспринимали как некий единый тан­
дем. У Андрея Белого в мемуарах говорится, что их
в шутку считали единым персонажем и называли
иногда сдвоенной фамилией: Бергаков или Булдяев.
Оба они были ярчайшими представителями так на­
зываемого легального марксизма, вместе с Петром
Струве, который, между прочим, написал Мани­
фест российской социал-демократической партии.
318

монах

и

батюшка

: Бе р д я е в

и

Бу л г а к о в

А Бердяев молодым принимал участие в революци­
онном подполье, был арестован и сослан в Вологду.
Вместе с ним в вологодской ссылке были писатель
Ремизов, историк Щеголев и Луначарский. В пись­
мах Ленина той поры— конца 1890-х— есть такое за­
мечание: а правда ли, как говорят, что в философ­
ских спорах всех бьет Бердяев?
И. 71: На каком же поле бил всех Бердяев, если он

тогда считался марксистом?
Б.П.: Первая его книга, в которой он стоял в общем

на марксистских позициях, называлась «Субъекти­
визм и индивидуализм в общественной философии»
и была полемически заострена против лидера тогда­
шнего народничества Михайловского. Бердяев кри­
тиковал как Михайловского, так и упрощенное, по
его оценке, понимание марксизма. Тут лучше всего
дать его собственные слова, из автобиографии «Само­
познание», где он так говорит о своей первой книге:
Книга представляет опыт синтеза марксизма в кри­
тической форме с идеалистической философией
Канта и отчасти Фихте <...> Наиболее существенным
в моей книге было мое крепкое, основоположное убе­
ждение, что истина, добро, красота не зависят от ре­
волюционной борьбы, определяются не социальной
средой, а трансцендентальным сознанием. Я твердо
стоял на кантовском априори, которое имеет не пси­
хологический, а логический и этический характер.
Но психологическое сознание зависит от социальной
среды, от классового положения. Могут быть более
или менее благоприятные условия для усвоения ис­
тины и справедливости, вкорененных в трансценден­
тальном сознании. «Классовая истина» есть нелепое
словосочетание. Но может быть классовая ложь, ко­
торой и проникнуты буржуазные классы, причастные
к греху эксплуатации человека человеком. На этой
почве я построил идеалистическую теорию мессиан­
319

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

ства пролетариата. Пролетариат свободен от греха
эксплуатации и в нем даны благоприятные социаль­
но-психологические условия для проникновения ис­
тиной и справедливостью, определяемых трансцен­
дентальным сознанием. Выходило, что у рабочего
класса происходит максимальное сближение психо­
логического и трансцендентального сознания.
И. 71: Надо бы объяснить, что такое трансценден­

тальное сознание.
Б.П.: Это сверхличное сознание, сознание как нор­

ма, наличие которого предопределяет любое су­
ждение.
Целостность, тотальность марксизма тем самым
преодолевалась, вносились другие мотивы, в част­
ности этический, для чего требовалось обратиться к
нравственной философии Канта. Кант для Бердяе­
ва— как и для Булгакова— всегда был большим авто­
ритетом в философии, чем Маркс. Вот эта ревизия
марксизма началась как раз с усвоения тогдашними
легальными марксистами философии Канта.
Формулу этого процесса дал Сергей Николаевич
Булгаков, назвавший книгу своих статей 1903 года
«От марксизма к идеализму». Это и есть формула
умственного процесса, пошедшего в культурных ле­
вых кругах тогдашней России.
Тут у меня масса личных воспоминаний. Когда
меня приняли в аспирантуру на кафедру истории
философии, свое философское образование— совер­
шенно к тому времени отсутствовавшее — я начал с
чтения двух книг: вот этой книги Булгакова и сбор­
ника статей Бердяева Sub specie aetemitatis, что зна­
чит «с точки зрения вечности» (формула Спинозы).
И.Т.: Борис Михайлович, а откуда пришло само

знание о них, о Бердяеве и Булгакове? Ведь эти име­
на не то что дезавуировались, а просто не упоми­
нались, замалчивались даже в эпоху пресловутой
320

МОНАХ И БАТЮШКА: БЕРДЯЕВ И БУЛГАКОВ

оттепели, когда не шли дальше того, что Сталин
плохой, но Ленин хороший, надо вернуться к Ле­
нину, а не к какому-то там Булдяеву или Бергакову.
Б.П.: А я сборник «Вехи» к тому времени, то есть

к шестьдесят седьмому году, прочитал, в котором
две первые статья написаны как раз Бердяевым
и Булгаковым.
Я . Г.:

А о «Вехах» как узнали?

Б.П.: Мой опыт убедил меня, что культуру зада­

вить никогда до конца нельзя, как и религию, она
Bet равно где-то сохранится и на свет рано или

поздно вылезет. Это шило в мешке. О «Вехах»
я узнал из романа классика советской литерату­
ры Максима Горького «Жизнь Клима Самгина».
Там у него в четвертом томе читают и обсуждают
«Вехи», и мне запомнилась фраза: русский человек
не любит богатства. А «Самгина» я читал чуть ли
не в двенадцатилетнем возрасте. Ну и принятый
в аспирантуру — то есть получив доступ к богатей­
шей библиотеке университетской, санкт-петербург­
ской еще,— первым делом взялся за Бердяева и Бул­
гакова, изучал «Вехи» в алфавитном порядке.
Была еще одна книга Булгакова, которую я вни­
мательно читал,— «Два града. Исследования о при­
роде общественных идеалов». Одна из статей это­
го сборника называлась «Религия человекобожия
у Фейербаха». Это очень важный термин у Булгако­
ва—человекобожие. Булгаков и Бердяев разошлись
как раз на этом вопросе: первый счел, что у второго
в самом типе его мысли есть этот уклон к человеко­
божию, в сущности несовместимый с христианством,
к которому они оба пришли. Христос — Богочело­
век. Но человекобог — это нечто прямо противопо­
ложное христианству, некий, скажем так, демони­
ческий или «героический» уклон. Булгаков выде­
лял две эти противоположные экзистенциальные
321

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

позиции, два типа личности — героизм и подвижни­
чество. Об этом написана его статья в «Вехах». Вот
как он противопоставляет интеллигентский ради­
кальный максимализм, «героизм» — и потребный
тип мысли, психологии, поведения, норму которых
он видит в традиции православия:
Оборотной стороной интеллигентского максима­
лизма является историческая нетерпеливость, недо­
статок исторической трезвости, стремление вызвать
социальное чудо, практическое отрицание теоре­
тически исповедуемого эволюционизма. Напротив,
дисциплина «послушания» должна содействовать
выработке исторической трезвости, самообладания,
выдержки; она учит нести историческое тягло, ярем
исторического послушания, она воспитывает поч­
венность, чувство связи с прошлым и признательно­
сти этому прошлому, которое так легко теперь забы­
вают ради будущего, восстанавливает историческую
связь детей с отцами.
Напротив, чисто гуманистический прогресс есть
презрение к отцам, отвращение к своему прошлому и
его полное осуждение, историческая и нередко даже
просто личная неблагодарность, узаконение дурной
распри отцов и детей. Герой творит историю по сво­
ему плану, как бы начинает из себя историю, рассма­
тривая существующее как материал или пассивный
объект для воздействия. Разрыв исторической свя­
зи в чувстве и воле становится при этом неизбежен.

В этих словах Булгакова помимо всего прочего чув­
ствуется момент персонально-автобиографический:
это он о себе, о своем пути возвращения к вере от­
цов от соблазнов интеллигентского максимализма,
плоды которого все русские люди могли наблюдать
в событиях первой революции и ее крахе.
Г.: Да, что уж говорить о второй революции, точ­
нее победе большевиков. Реакция Булгакова на пере­

И,

322

МОНАХ И БАТЮШКА: БЕРДЯЕВ И БУЛГАКОВ

ворот была в том, что он принял священство и стал
отныне не Сергей Николаевич Булгаков, а отец Сер­
гий Булгаков.
Б. 77.: Но начнем о Булгакове с начала. Он учился в
семинарии, куда поступил по семейной традиции, но
ушел оттуда и поступил университет, там серьезно
занялся политической экономией — и не мог не вый­
ти к Марксу, тогдашней, конца девятнадцатого века,
русской новинке. Поехал в Германию для дальней­
шего углубления в марксизм, к носителям священно­
го огня — немецким социал-демократам,— и там на­
писал двухтомное исследование «Капитализм и зем­
леделие». Вывод его был: на материале сельского
хозяйства теория Маркса не подтверждается.
Ревизией политэкономии Маркса он не ограни­
чился — начал его философскую критику, так же, как
и Бердяев, через Канта. Вот об этом написаны те ра­
боты Булгакова, которые вошли в сборник «От мар­
ксизма к идеализму», вышедший в 1903 году. Там
в частности такой вопрос обсуждается: что такое ис­
торическая причинность? Можно ли вообще гово­
рить о причинности, то есть закономерном ходе со­
бытий в истории? Одна из статей Булгакова в этом
сборнике разбирает эту тему как раз по отноше­
нию к Марксу. Он рассказывает о книге немецкого
философа Штаммлера, который поставил вопрос:
можно ли создать партию содействия лунному за­
тмению?— коли мы знаем, что таковое произойдет
по естественным законам тогда-то и тогда-то, со­
вершенно точно исчисляется. Марксисты, социалдемократы, руководствующиеся философией Мар­
кса, напоминают таких, что ли, лунатиков. Ведь
по теории выходит, что социализм восторжеству­
ет с неизбежностью естественного процесса, есте­
ственно-исторического, как говорили марксисты.
Булгаков, тогда еще марксист, всячески исхитряет­
ся и выкручивается, чтобы совместить несовмести­
мое, но и ему это не удается. А такие неудачи тол­
323

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

кали его дальше, вели к дальнейшим анализам, это
и был путь от марксизма к идеализму.
Или еще: как отнестись к теории прогресса, при­
сутствующей у Маркса в форме учения о смене со­
циально-экономических формаций? И Булгаков
критикует саму теорию исторического прогресса
именно как естественного процесса, говорит о без­
нравственности самой этой теории: нельзя получить
нравственное удовлетворение при мысли, что мил­
лионы людей пали жертвой ужасов истории, что­
бы я всячески благодушествовал на их трупах, на­
слаждался наконец-то достигнутым прогрессивным
блаженством. Здесь у него намечается позднейший
переход к христианской философии истории, к те­
мам хилиазма и эсхатологии, к историческому апо­
калипсису. Это тема конца истории — только в пер­
спективе конца можно говорить о смысле истории.
Еще одна работа Булгакова называется «Апокалиптика и социализм», здесь он дает замечатель­
ную формулу: социализм есть апокалипсис натура­
листической религии человекобожия.
И вот оказалось, что ответить на все эти вопро­
сы можно, отнюдь не дожидаясь того, чтобы исто­
рический процесс сам на них ответил: можно уже
заранее сказать, что марксизм — построение, не вы­
держивающее уже чисто теоретической критики.
Не надо ни Ленина, ни Сталина, ни ГУЛАГа, чтобы
понять утопичность, ложность этих построений,
это можно увидеть заранее, так сказать априорно.
Вот хотя бы Канта освоив.
if. Т.: Но, согласитесь, Борис Михайлович, что силы,
действующие в истории, Канта не читают. Или вы
думаете, что Ленин, пройди он тот же философ­
ский искус, что Булгаков и Бердяев, не стал бы на­
стаивать на своем мировидении?
Б.П.: Конечно. Это же элементарно, это апеллиру­
ет к простой логике. Но человек, в том-то и дело,
324

МОНАХ И БАТЮШКА: БЕРДЯЕВ И БУЛГАКОВ

руководствуется в жизни не логикой, а некими аф­
фектами. И Ленин в том числе. Человека нельзя
свести к рацио, человек иррациональное существо.
А Ленин особенно, ему не до Канта, не до чистого
разума, господствующий его импульс— злоба.
Тут мне вспоминается Чичерин Борис Николае­
вич. Он еще в 1882 году выпустил книгу «Хозяйство
и социализм», математически точно показав, к ка­
ким последствиям приведет любая попытка претво­
рить в жизнь теорию социализма. Предсказал всю
советскую жизнь, до мелочей, например, что социа­
лизм будет царством бюрократии, отсталой эконо­
мики и всяческих недостач. Но ведь что интересно.
Рационалист, гегельянец Чичерин такой сделал вы­
вод: коли мы поняли, какой это абсурд и нелепи­
ца, то о социализме и говорить дальше не следу­
ет, и пытаться незачем, это чистая утопия. А ведь
попытались, да еще как! По полной программе,
по пунктам осуществили чичеринский кошмар.
Позднее Бердяев скажет: опыт истории показал как
раз осуществимость утопий.
И. 71: Эти слова Бердяева взял Олдос Хаксли для

эпиграфа к роману «Прекрасный новый мир».
Б.П.: Совершенно верно, и Бердяев знал об этом,
он читал Хаксли и где-то его упоминает. Но мы
об этом и говорим: даже Канта читать не надо,
а надо прочесть, скажем, Достоевского, чтобы по­
нять, на какие кунштюки способен человек даже
при ясном сознании и даже грамотный. Как в са­
мый момент торжества светлых идей объявится ре­
троградный джентльмен и одним ударом ноги раз­
рушит хрустальный дворец.
И. Т.: Сталин, к примеру.
Б.П.: Точно. Но Бердяев и Булгаков как раз к До­
стоевскому чутки были. Одна из статей булгаков­
325

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

ского сборника «От марксизма к идеализму» на­
зывается «Иван Карамазов как философский тип».
Бердяев позднее написал о Достоевском целую кни­
гу. А от Ленина Достоевский отскакивал.
Я . 71: «Архискверное подражание архискверному
Достоевскому». А в одном письме Ленин говорит,
что Достоевский напоминает ему об одном его жи­
тейском происшествии — как ему пришлось прове­
сти ночь с сошедшим с ума человеком.

Б.П.: Задача, таким образом, стояла: как выйти за

пределы рационального сознания — не способного,
доказал Кант, решать последние вопросы бытия,—
и при этом, так сказать, не сойти с ума, то есть со­
хранить реалистичность мышления и отношения
к жизни. И вот тут начинается подлинная тема, ка­
сательно нашей сегодняшней пары. Надо нам ре­
шить: кто из них обладал большим реализмом —
Бердяев или Булгаков.
Я . 71:

За кем осталось историческое поле, да?

Б. Я .: Сразу же скажу: ни за кем. Оба проиграли, ис­
тория пошла не так, как они хотели бы. Но нужно
решить, к кому из них можно обратиться за резер­
вами.
Я . 7 .:

То есть уже не история, а будущее?

Б .п .: Да, но давайте по порядку.

Одна из статей сборника «От марксизма к идеа­
лизму» посвящена Булгаковым Владимиру Соловь­
еву. Большая статья, шестьдесят с лишним страниц,
называется «Что дает современному сознанию фи­
лософия Владимира Соловьева». В конце концов
Булгаков перешел к религиозно ориентированной
философии, а потом и прямо к богословию под
влиянием Соловьева, его учения о Софии — Пре­
326

МОНАХ И БАТЮШКА: БЕРДЯЕВ И БУЛГАКОВ

мудрости Божией. Он, Булгаков, начал разраба­
тывать в русской философии так называемую софиологию, вариант некоего христианизированного
платонизма. Софиология или философия Всеедин­
ства — вообще основная линия в русской филосо­
фии, проложенная Владимиром Соловьевым, ей
следовали Булгаков, Флоренский — позднее оказав­
ший на Булгакова ни с чем не сравнимое влияние,
Карсавин, Франк. Это основная русская философ­
ская интуиция. Общая мысль всех этих построений:
мир божествен, коли он создан Богом в Его неиз­
реченной любви как Его подобие, в Его творческой
воле. Но это внутреннее божественное строение
мира существует лишь в потенции, невыявленным.
Божественным мир становится в эволюции природ­
ных, а потом социальных форм. История предста­
ет богочеловеческим процессом, в истории обра­
зуется Царство Божие. История и есть выявление
подлинного образа мира, как он был задан в Боже­
ственном замысле.
И. Г.: Да, тут уже поневоле забудешь о теории про­

гресса, осуществляемого движением социальноэкономических форм. Какой уж тут Маркс.
Б.П.: А вот и нет, Маркса Булгаков отнюдь не забы­

вает— и даже находит ему место в новой своей систе­
ме философского мышления. Он захотел в новом
свете посмотреть на экономику, первую свою спе­
циальность. И в 1912 году он выпустил книгу «Фи­
лософия хозяйства». Там много интересного. Хо­
зяйство Булгаков понимает теперь в религиозных
терминах, в свете той же софиологии. Хозяйство
тоже софийно — коли оно в максимальном своем
устремлении идет к той же целостной божествен­
ной правде, вносит свою лепту в воспроизведение
Божьего замысла о мире. Коли весь исторический
процесс софиен, богочеловечен, то и хозяйство под­
чиняется тому же замыслу, идет теми же путями.
327

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

И Булгаков задается вопросом: какой должна быть
философия хозяйства, на каком философском фун­
даменте она должна возникнуть? Тут явно не под­
ходит Кант, не знающий выхода за пределы рацио­
нального априори, оставляющий мир за границами
категорий разума как некую вещь в себе, на кото­
рую мы не можем влиять, да и знать ее не можем.
Не походит и Фихте с его максималистским Эго,
ни тем более Гегель, для которого весь мир высту­
пает как диалектическое движение идей, понятий.
И нужную философию, на которой можно стро­
ить рефлексию о хозяйстве, Булгаков находит в си­
стеме Шеллинга, в его философии тождества, го­
ворящей о всеобщей одушевленности мира в тех
или иных степенях, «потенциях». Этим дается единосущность человека и мира и, значит, возмож­
ность творческого воздействия человека на мир.
Что и есть труд, а в целом — хозяйство.
Но — и вот самое интересное! — Булгаков нахо­
дит возможным найти и для Маркса место в этой
своей софиологии хозяйства — тому самому эконо­
мическому материализму. Он связывает это с биб­
лейским проклятием, с обреченностью человека
на тяжкий и совсем уж не творческий труд. Маркс,
по его мысли, выражает вот этот возраст челове­
чества, изгнанного из рая и еще не проникшегося
руководительными творческими устремлениями.
Маркс, экономический материализм находит у Бул­
гакова частичное оправдание. Давайте процитиру­
ем кое-что из «Философии хозяйства», из самого
ее заключения:
Можно сказать, что экономического материализма
как философской системы до сих пор вовсе не было
и нет. Но это не уничтожает его значения в истории
мысли. <...> он есть первый опыт философии хозяй­
ства, в нем выходит на поверхность новая и, нам ка­
жется, рудоносная жила. Высказана яркая мысль,
пробуждена новая философская тревога <...> в эко­
328

монах

и

батюшка:

Бе р д я е в

и

Бу л г а к о в

номическом материализме остается еще особая жиз­
ненная правда, не теоретическая, но практическая,
моральная. <...> Под личиной холодного рацио­
нализма и теоретической жесткости в нем скры­
вается грусть человека о самом себе, тоска «царя
природы» в плену у стихии этой самой природы
равнодушной, даже враждебной. В этом скорбном
учении нашел выражение хозяйственный трагизм
человеческой жизни, и в его пессимизме есть глу­
бокая искренность и правдивость. Над человеком
тяготеет проклятие, говорит экономический мате­
риализм, ибо что же как не проклятие — эта неволя
разумных существ у мертвой, неосмысленной, чу­
ждой нам природы, эта вечная опасность голода,
нищеты и смерти. И это проклятие зависимости
от природы порождает новое, еще злейшее прокля­
тие, экономическое рабство человека человеку, веч­
ную вражду между людьми из-за богатства. Такова
тоска, которая слышится в экономическом материа­
лизме, и такова правда, облеченная в его научный
иероглиф. Эта та правда, которая высказана на пер­
вых же страницах книги бытия человеческого рода,
как слово Божьего гнева и Божьего суда над согре­
шившим человеком и всей тварью: «проклята зем­
ля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все
дни жизни твоей, тернии и волчцы произрастит она
тебе. <...> в поте лица твоего будешь есть хлеб, до­
коле не возвратишься в землю, из которой ты взят».

Вот видите, какой размах, поистине религиозный,
можно дать сызмальства знакомым и осточертев­
шим тезисам фарисейски-догматического толко­
вания старой и устаревшей, окостеневшей теории.
Я говорю о марксизме в его советской интерпрета­
ции. Поставленная в правильную систему любая
старая мысль заиграет живыми красками.
Эта книга Булгакова вызвала острую критику
у Бердяева. Приведем такое его суждение о «Фило­
софии хозяйства»:
329

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Сергей Булгаков в своей «Философии хозяйства»
своеобразно соединяет дух православия с духом
экономического материализма. Он Бога ощуща­
ет как Хозяина, мир как хозяйство. Даже небесное
имеет у него запах трудового пота. Но концепция
Булгакова очень показательна и интересна: в ней
оригинально изобличается сходство православно­
го и марксистского чувства мировой жизни как тя­
готы и бремени и сознания всякого дела в мире как
послушания.

Как вам это понравится — вот это усмотрение вну­
тренней связи между православным и марксист­
ским чувством жизни? Вот что такое подлинный
философский дискурс — игра в бисер, если угодно.
Это можно сравнить даже с поэзией, с метафорой
в поэзии: все можно приравнять всему. Обнару­
живаются парадоксальные связи в строении бы­
тия или в истории человечества.
Я вот что еще хочу сказать по поводу булгаков­
ской «Философии хозяйства». В ней разъяснена
одна ошибка Маркса как философа: он представил
политическую экономию как онтологию, то есть
учение о бытии в его последних основаниях. Это
даже не ошибка, а сознательный трюк. Об этом
подробнее говорил Булгаков в работе «Карл
Маркс как религиозный тип». Поэтому диалек­
тический процесс нельзя спроецировать на эконо­
мику. Диалектика, как объяснил Гегель, это всеоб­
щее, преодолевающее формы конечного. Полит­
экономия, экономика как таковая не может быть
всеобщим.
Можно еще добавить, что это стремление найти
диалектический процесс в экономических формах
Маркс перехватил у Прудона, который первым
дал образец такого построения в своей книге «Си­
стема экономических противоречий». А диалек­
тике Гегеля его обучил Бакунин. Отсюда такая не­
нависть Маркса к обоим — и Прудону, и Бакунину.
330

монах

и

батюшка:

Бе р д я е в

и

Бу л г а к о в

И. Т. : Это напоминает тему Набокова, которую мы

уже обсуждали — то его свойство, которое заставля­
ло его нападать с ненавистью на людей, высказав­
шихся раньше его на любимые его темы. Но я вот
какой вопрос хочу задать: а нельзя ли поставить
в эту связь сегодняшний факт слияния церковной
практики в России с политикой власти? Новое воз­
рождение если не религии, то роли православной
церкви в повседневной жизни России?
Б.П.: Ну, вроде бы марксизма в сегодняшней Рос­
сии нет, но обнаруживается традиционная связь
православного конформизма с монопольной ак­
тивностью государственной власти. Сейчас в Рос­
сии в каком-то смысле девятнадцатый век, причем
николаевская эпоха.
Но не будем длить такие параллели: аналогии
в истории попадаются, конечно, интересные, но ис­
тория тем и своеобразна, что ее события носят еди­
ничный, не повторяющийся характер. Сколько б вы
ни наступали на грабли, но каждый раз они по-но­
вому бьют в лоб.
Так что возвратимся к Булгакову и Бердяеву, сей­
час важный момент начинается. Бердяев весьма
резко критикует булгаковскую «Философию хозяй­
ства» и в связи с этим вообще весь строй его мыс­
ли. Булгаков возвращается к христианству, к пра­
вославию, говорит Бердяев, но этот возврат у него
отнюдь не пробуждает творческую инициативу,
а наоборот, возвращает к традиции, углубляет тра­
дицию — хотя бы средствами новейшей филосо­
фии. В мысли Булгакова, в последних основаниях
его философии — вот в этой софиологии — Бердяев
не видит творчески нового.
Он в 1916 году написал большую статью о Булга­
кове, о трансцендентном понимании им религиоз­
ных тем. Булгаков не видит интимной связи Бога
с человеком, проявляющейся именно в человече­
ском творчестве — любимая тема Бердяева. Дадим
331

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

цитаты из этой статьи; сначала Бердяев излагает
точку зрения Булгакова:
Булгаков очень последовательно отрицает творче­
скую природу человека и боится творчества как са­
танизма. <...> Источник отрицания творчества че­
ловека — в религиозном пафосе трансцендентной
дистанции между тварью и Творцом. В глубине
тварной природы нет источников творчества,— ис­
точники эти всегда лежат в трансцендентном по от­
ношению к тварной природе Творце. Творить не
дано из ничего, то есть из свободы, из глубины,—
дано лишь перераспределять данные элементы за­
мкнутой и завершенной тварной природы.
Притязание твари на самобытное творчество есть
сатанизм.

Действительно, в «Философии хозяйства» Булга­
ков писал:
Знание есть выявление того, что метафизически
дано, оно в этом не есть творчество из ничего, но
лишь воссоздание, воспроизведение данного, сде­
лавшегося заданным, и это воссоздание становит­
ся творчеством лишь постольку, поскольку оно есть
свободное и трудовое воспроизведение. Человече­
ское творчество не содержит поэтому в себе ниче­
го метафизически нового, оно лишь воспроизво­
дит и воссоздает из имеющихся, созданных уже эле­
ментов, и по вновь находимым, воссоздаваемым,
но также знакомым уже образцам. Творчество в соб­
ственном смысле, создание метафизически нового
человеку, как тварному существу, не дано и принад­
лежит Творцу. <...> Человеческое творчество созда­
ет не «образ», который дан, но «подобие», которое
задано, воспроизводит в свободном, трудовом, ис­
торическом процессе то, что предвечно есть, как
идеальный первообраз. И бунт твари против Твор­
ца, уклон сатанизма, метафизически сводится к по­
332

монах

и

батюшка

: Бе р д я е в

и

Бу л г а к о в

пытке стереть это различие, стать «как боги», иметь
все свое от себя.

И Бердяев так отвечает на это:
Булгаков — иудей, а не эллин. По типу своей рели­
гиозности он семит, а не ариец. Подобно древним
евреям, видение Бога поражает его, как ударом гро­
ма, опаляет огнем. Бог далек и страшен, увидевший
его подвергается опасности умереть. Бог не окры­
ляет человека, не возносит его вверх, не повышает
его творческой энергии, а дает прежде всего чувство
тварной низости и слабости, греховности, подав­
ляет, потрясает своим далеким величием. От ран,
нанесенных Богом, может излечить лишь София.
Интимно близкой, умиляющей и радующей может
быть лишь божественная женственность — София.
Это другая сторона религиозной природы Булга­
кова, смягчающая его древне-иудейский религиоз­
ный страх.

Интересно, что позднее, уже в эмиграции, в бого­
словских своих трудах отец Сергий разработал кон­
цепцию четвертой ипостаси Бога — именно Вечной
женственности, Софии.
Эта мысль, эта установка, эта философская тра­
диция, идущая от Платона (софиология, напоми­
наем,— это христианизированный платонизм), вы­
зывает у Бердяева страстную отрицательную реак­
цию, в которой выявляются темы его собственной
философии, как она сложилась к тому же 1912 году,
когда Булгаков опубликовал «Философию хозяй­
ства», а Бердяев написал книгу «Смысл творче­
ства» (опубликованную позже, в 1916 году). Основ­
ная мысль этой новой философии Бердяева— в кон­
статации и выделении трех мировых эпох: эпоха
закона, эпоха искупления и эпоха творчества. В про­
екции на Священную историю это иудейское законничество, христианство с его идеей искупления,
333

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

преодоления греховной природы человека, и ныне­
шняя творческая эпоха, которую можно назвать ан­
тропологической, ибо только сейчас призвано рас­
крыться человеческое творчество — не только в со­
зидании интеллектуальных или художественных
продуктов, но в поистине онтологическом размахе —
как созидание нового неба и новой земли.
Но прежде чем перейти к этим интимным мыс­
лям Бердяева, то есть к самому нерву его филосо­
фии, дадим из него такую цитату, направленную
опять же против Булгакова:
Пассивно ждут, что дыхание духа, Духа нового, на­
чнется в недрах церковных, начнется как нечто
трансцендентное им самим, над ними совершаю­
щееся, но сами не берут на себя почина, в своей соб­
ственной глубине ничего не раскрывают. Но всякое
религиозное движение начинается с имманентно­
го опыта, с имманентного творческого почина. Дух
дышит, где хочет, и дыхание Духа я должен пре­
жде всего ощутить в себе, в своей глубине, а не из­
вне, не от внешнего какого-то центра <...> Всякое
религиозное движение и религиозное возрождение
начинается с меня самого, и я не могу возложить
на других бремени и труда начинаний.

Вот и посмотрим, как Бердяев начинает от себя.
Взвесим его, как говорит отец Сергий, сатанизм.
Вот это его «человекобожие». Мягче сказать — мак­
симализм бердяевской философии. Бердяев, кста­
ти, единственный в России философ, выпадающий
из традиции философии Всеединства, он острый
персоналист— можно даже сказать, чуждый русско­
му духовному типу вообще.
Книге «Смысл творчества» Бердяев дал подза­
головок — «Опыт оправдания человека». Оправ­
дание человека — исключительно в его творчестве,
в созидании человеком нового, ранее небывалого.
Но творчеству человека грозит одна неизбежная
334

монах

и

батюшка:

Бе р д я е в

и

Бу л г а к о в

опасность: созданные им артефакты, ценности, до­
стижения существуют сами по себе — как ставшие,
далее не развивающиеся продукты культуры. В мир
приходит новое — продукты творческой деятельно­
сти человека, но самый мир не меняется, остается
прежним, разве что число культурных артефактов
увеличивается. Появляются Боттичелли и Микел­
анджело, но мир не меняется. И целью творчества,
говорит Бердяев, должно быть создание нового по­
рядка бытия, нового неба и новой земли.
Каковы же ресурсы для исполнения этой гран­
диозной, этой максималистской задачи? И тут мы
сталкиваемся с самым интересным у Бердяева: пу­
тем радикальной трансформации бытия, выхода
на новый онтологический уровень будет преобра­
жение пола. Максимальная его сублимация.
Конечно, слово «пол» не совсем удачно выбрано
Бердяевым: контекст его рассуждений требует более
высокого и значимого термина— Эрос. Естественно,
он употребляет и этот термин, вспоминает Платона
и его учение об Эросе. Знаком Бердяев в «Смысле
творчества» уже и с Фрейдом, упоминает его в двух
примечаниях к основному тексту «Смысла творче­
ства». Пол или Эрос у Бердяева — некая изначаль­
ная энергия бытия, которую можно растратить, так
сказать, впустую, но можно направить на достиже­
ние высших целей. В общем это то, что Фрейд назы­
вал сублимацией. «Смысл творчества» — весь о та­
кой сублимации.
Но тут, пожалуй, надо перейти к цитации. Бер­
дяев пишет необыкновенно выразительно, цитата
из Бердяева всегда украшает любой текст.
Пол несоизмеримо шире и глубже того, что мы на­
зываем в специфическом смысле половой функцией.
<...> пол есть стихия, разлитая во всем существе че­
ловека, а не дифференцированная его функция. <...>
Пагубной ошибкой было бы отождествлять, как это
нередко делают, пол с сексуальным актом. Отри335

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

цание сексуального акта есть огненное проявление
пола в человеке. Слабость и вялость сексуального
акта не есть еще показатель слабости и вялости пола
в человеке, ибо энергия пола, разлитая во всем суще­
стве человека, может иметь много проявлений и на­
правлений.

Вот тут скрыто некое признание, но не будем сра­
зу об этом. Выделим главную у Бердяева мысль —
о коренной дефектности пола в нашем бытии, имев­
шей причину в грехопадении, в утрате человеком
целостного андрогинного образа. Подлинный че­
ловек — не мужчина и не женщина, подлинный че­
ловек — андрогин, Муже-Дева, как неустанно по­
вторяет Бердяев. Эта инспирация у него идет
от немецкого мистика Якоба Бёме.
Жизнь пола в этом мире в корне дефектна и испор­
чена. Половое влечение мучит человека безысход­
ной жаждой соединения. Поистине безысходна эта
жажда и недостижимо соединение в природной по­
ловой жизни. Дифференцированный сексуальный
акт, который есть уже результат космического дроб­
ления целостного, андрогинического человека, бе­
зысходно трагичен, болезнен, бессмыслен. <...> со­
единение в сексуальном акте — призрачно, и за это
призрачное соединение всегда ждет расплата. <...>
Мимолетный призрак соединения в сексуальном
акте всегда сопровождается реакцией, ходом назад,
разъединением. После сексуального акта разъеди­
ненность еще больше, чем до него. <...> Не бессмер­
тие и вечность ждет личность в сексуальном акте,
а распадение в множественности рождаемых новых
жизней. Сексуальный акт закрепляет плохую беско­
нечность, бесконечную смену рождения и смерти.
Рождающий умирает и рождает смертное. Рожде­
ние всегда есть знак не достигнутого совершенства
личности, не достигнутой вечности. Рождающий
и рождаемый тленны и несовершенны. Деторожде-

ЗЗб

монах

и

батюшка

: Бе р д я е в

и

Бу л г а к о в

н и е - кара сексуального акта и вместе с тем искупле­
ние его греха. Рождение и смерть таинственно свя­
заны между собой в поле. Пол— не только источник
жизни, но и источник смерти. Через пол рождают­
ся и через пол умирают. Тление и смертоносный
распад вошли в мир через точку пола. С пола начи­
нает тлеть и распадаться личность человека, оты­
маться от вечности. <...> Сексуальный акт соверша­
ется в стихии рода, вне личности. Половое влечение,
владеющее человечеством, есть покорность лично­
сти стихии смертного рода.

Тут еще нет принципиально нового, первым писал
об этом Шопенгауэр, потом Вейнингер или русский
максималист Федоров, которого так ценил Бердя­
ев. Об этом же цикл статей Вл. Соловьева «Смысл
любви». Можно и нужно вспомнить любимого Бер­
дяевым Якоба Бёме, это Бёме писал о Муже-Деве
и об идеале андрогина. Таким во плоти явленным
андрогином Бердяев считал Христа.
Вспомним, что в «Смысле творчества» Бердяев
ставит как главный вопрос о новой мировой эпо­
хе, сейчас наступившей: после эпохи законничества
и искупления грядет эпоха творчества, антрополо­
гического взлета. Пишется об этом так:
Должно прямо сказать: в эпоху искупления, эпоху
новозаветную, новый, творческий пол не открыва­
ется. <...> Не могло быть в дотворческую мировую
эпоху сознано, что сама оргийность пола должна
быть преображена, выведена из родового круговоро­
та природы и направлена на творчество новой жиз­
ни, нового мира, а не истреблена.

И вот самое важное:
Мы живем в эпоху мирового потрясения родово­
го пола. Лишь теперь начинают выявляться окон­
чательные последствия того надлома в родовой ос­
337

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

нове пола, который внесен был христианством. Ко­
леблется ныне натурализм пола, «естественные» его
нормы. Кризис рода — самое мучительное в жизни
нового человечества, в кризисе этом рвется человек
к свободе из родовой стихии, к новому полу. Нико­
гда еще не были так распространены всякие укло­
ны от «естественного», рождающего пола, никогда
не было такого ощущения бисексуальности чело­
века. «Естественные», твердые границы женского
и мужского стушевываются и смешиваются. То, что
принято называть «извращениями» пола, утончает­
ся и углубляется. Становится возможной постанов­
ка вопроса о том, естествен ли рождающий, родовой
пол с его сексуальным актом? Не есть ли аномалия
сам сексуальный акт?

Обратим внимание на то, что слово «естествен­
ный» в этом пассаже Бердяев везде ставит в кавыч­
ки. Ну и вот, так сказать, программа-максимум:
Рождающий сексуальный акт, превращающий чело­
века в раба стихийно-женственного порядка приро­
ды, преображается в свободный творческий акт. По­
ловая активность направляется на создание мира
иного, на продолжение творения. Это гениально
провидел уже Платон. В половой энергии скрыт ис­
точник творческого экстаза и гениального прозре­
ния. Все подлинно гениальное — эротично. Но эта
творческая гениальность придавлена родовой сти­
хией, рождающим сексуальным актом. Сексуальный
акт по существу глубоко противоположен всякой ге­
ниальности, всякому универсальному восприятию
и универсальному творчеству, он — провинциален.
<...> Гениальность несовместима с буржуазно-устро­
енной половой жизнью, и нередко в жизни гения
встречаются аномалии пола. Гениальная жизнь
не есть «естественная жизнь». Глубокие потрясения
пола упреждают наступление новой мировой эпохи.
Новый человек есть прежде всего человек преобра­
зз8

МОНАХ И БАТЮШКА: БЕРДЯЕВ И БУЛГАКОВ

женного пола, восстанавливающий в себе андрогинический образ и подобие Божье, искаженное рас­
падом на мужское и женское в человеческом роде.
Тайна о человеке связана с тайной об андрогине.
И.Т.: Борис Михайлович, у человека, не каждый

день читающего такие тексты, возникает естествен­
ный вопрос (естественный без всяких бердяевских
кавычек): откуда такие мысли о новом порядке бы­
тия, о преображении пола? Эта вдруг ставшая мод­
ной фантазия об андрогине? Эти слова о глубоком
потрясении пола в наше время? И какое время име­
ется в виду — тогдашнее бердяевское, Серебряный
век?
Б.П.: Хороший вопрос! И не кажется ли вам, Иван

Никитич, что подобные слова Бердяева звучат не­
ожиданно злободневно — к нашему времени отно­
сятся не менее, чем к той уже баснословной эпохе
Серебряного века?
Уточняю и объясняю: эти обильно процитиро­
ванные слова написаны, скажем так, человеком
сексуально эксцентричным. Эта вражда к рождаю­
щему полу, то есть к обычной половой практике,
свидетельствует об этой самой эксцентричности.
Попросту говоря, это слова гомосексуала. Прятать
этот факт ни к чему, это было бы своего рода ли­
цемерием.
И. Г.: А разве сам Бердяев делал такие признания?
Б.П.: А его признания и не требуются, такие фе­

номены научились понимать у Фрейда. Мы здесь
имеем страстное тяготение к преодолению при­
родного порядка со стороны человека, в чем-то вы­
ключенного из порядка природы. И вот тут вопрос
о признаниях или тайнах. Возьмем современников
Бердяева и всех посетителей знаменитой «башни»
Вячеслава Иванова. Странные там происходили
339

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

собрания. Мужчины по кругу целовались, а жена
Вячеслава Зиновьева-Аннибал бросала апельсины
в председательствующего Бердяева. Впрочем, ни­
чего особенно неприличного не происходило. Поэт
Михаил Кузмин единственный из них не скрывал
своего гомосексуализма — напечатал повесть «Кры­
лья», где расставил точки над i. Скандал был шум­
ный, но сам Кузмин очень спокойно реагировал
на этот шум. Мережковский тогда написал: есть
люди, которые свой горб выдают за крылья. Так вот,
пафос Бердяева в цитированных словах, да и всей
его философии, если угодно: горб и есть крылья.
Иррациональность бытия, сказавшаяся в подобном
капризе природы, тем более заставляет вдумать­
ся в бытийный порядок, увидеть его неоднознач­
ность, многомерность, многоэтажность. Неокончательность, если угодно. И — тяготение ко всяческим
духовным надстройкам над этими бытийными реа­
лиями— или к фантазмам.
Отсюда основной мотив всей философии Бер­
дяева: примат свободы над бытием. Вот в такой, на­
пример, формуле:
Я не верю в твердость и прочность так называемого
объективного мира, мира природы и истории. Объ­
ективной реальности не существует, это лишь ил­
люзия сознания, существует лишь объективация ре­
альности, порожденная известной направленностью
духа. Объективированный мир не есть подлинный
реальный мир, это есть лишь состояние подлин­
ного реального мира, которое может быть измене­
но. Объект есть порождение субъекта. Лишь субъект
экзистенциален, лишь в субъекте познается реаль­
ность. <...> мир подлинно существует лишь в не объ­
ективированном субъекте. Уже категория бытия <...>
есть продукт объективации мысли. Употребляя тер­
минологию Канта, можно сказать, что бытие есть
трансцендентальная иллюзия. Перво-жизнь иная,
чем это бытие <...> Перво-жизнь есть творческий
340

МОНАХ И БАТЮШКА: БЕРДЯЕВ И БУЛГАКОВ

акт, свобода; носительницей перво-жизни являет­
ся личность, субъект, дух, а не природа, не объект
<...> Моя философия есть философия духа. Дух же
для меня есть свобода, творческий акт, личность,
общение любви. Я утверждаю примат свободы над
бытием.

Но это уже из окончательных, итоговых формули­
ровок, в конце жизни сделанных. А вот посмотрим,
что писал Бердяев непосредственно в эпоху «Смыс­
ла творчества». Как он видел, в чем он видел спосо­
бы преодоления материально-природной косности,
творческого освобождения духа? Ответ очень не­
ожиданный: в машине. Философема машины чрез­
вычайно важна у Бердяева. Он писал в 1916 году:
Смысл появления машины и ее победоносного дви­
жения совсем не тот, что представляется на пер­
вый взгляд. Смысл этот — духовный, а не матери­
альный. Сама машина есть явление духа, момент
в его пути. Обратной стороной машинизации и ма­
териализации жизни является ее дематериализа­
ция и одухотворение. Машина может быть понята,
как путь духа в процессе его освобождения от ма­
териальности. Машина разрывает дух и материю,
вносит расщепление, нарушает первоначальную ор­
ганическую целостность, спаянность духа и плоти.
И нужно сказать, что машина гибельна не столько
для духа, сколько для плоти. Машинность, меха­
ничность культуры распыляет плоть мира, убива­
ет органическую материю, в ней отцветает и поги­
бает органическая материя, родовая материальная
жизнь. Старый органический синтез материаль­
ной, плотской жизни в машине приходит к концу.
Рост техники во вторую половину XIX века — одна
из величайших революций в истории человечества.
Что-то надломилось в органической жизни челове­
чества, и началось что-то новое, все еще не до кон­
ца осознанное и опознанное. Быть может, после
341

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

этой войны будет лучше понятно, что случилось
с человечеством после властного вступления маши­
ны в его жизнь. <...> этот переход от органично­
сти дерева, от благоухающей растительности к ме­
ханичности машины, к мертвящей искусственности
должен быть пережит и прожит религиозно. Что­
бы воскреснуть, нужно умереть, пройти через жерт­
ву. И переход от органичности и целостности к ме­
ханичности и расщепленности есть страдальческий,
жертвенный путь духа. Эта жертва должна быть со­
знательно принята. Через нее лишь достигается сво­
бода духа. Машина есть распятие плоти мира, воз­
несение на крест благоухающих цветов и поющих
птиц. Это — Голгофа природы. В неотвратимом про­
цессе искусственной механизации природа как бы
искупает грех внутренней скованности и вражды.
Природный организм должен умереть, чтобы вос­
креснуть к новой жизни. И вот чудовища — машины
умерщвляют природную органическую целостность
и косвенно, мучительными путями высвобождают
дух из природной связанности. Сделался шаблон­
ным в религиозной мысли тот взгляд, что машина
умерщвляет дух. Но глубже та истина, что машина
умерщвляет материю и от противного способствует
освобождению духа. За материализацией скрыта де­
материализация. С вхождением машины в челове­
ческую жизнь умерщвляется не дух, а плоть, старый
синтез плотской жизни. Тяжесть и скованность ма­
териального мира как бы выделяется и переходит
в машину. И от этого облегчается мир.

Вот в таких взлетах и скачках мысли — от фанта­
зии о преодолении пола к утверждению духовно­
го смысла машины— лучше всего, острее всего ощу­
щается смелость мысли Бердяева, действительная
его философичность. Это еще один парадокс это­
го в высшей степени парадоксального мыслите­
ля: полет в какие-то надбытийные выси, макси­
малистская фантастичность — с одновременным
342

МОНАХ И БАТЮШКА: БЕРДЯЕВ И БУЛГАКОВ

проникновением в смысл происходящего, минут­
но-конкретного, вместе фантастичность и трез­
вость мысли. И вот самое для нас сейчас важное:
ведь картина, нарисованная здесь Бердяевым, вот
в этих его суждениях о преодолении пола и в гим­
не машине,— это же и есть нынешняя наиреальней­
шая реальность. Бердяев предвидел и уже в сущ­
ности описал наступление техногенной эры, когда
человек и его орудия стали значимым и едва ли уже
не первенствующим фактором космической эволю­
ции. Тут действительно осуществляется преодоле­
ние природы — и даже в поле. Пол коренным обра­
зом расщепился, функция деторождения перестала
быть его единственным содержанием и его моно­
полией. Отсюда парадоксальный факт, который
Бердяева как раз бы и не удивил, он его предвидел:
превращение гомосексуалиста в культурного героя
нашего времени. Гомосексуализм в контексте со­
временной культуры стал знаком и символом это­
го преодоления, сверхприродных содержаний жиз­
ни современного человечества.
И вот вместо того, чтобы понять такие темы,
увидеть подобные тенденции, в России устроили
охоту на ведьм, на пропаганду того же гомосек­
суализма. Протрите глаза! — новый мир уже сто­
ит на вашем пороге, а вы всё еще изгоняете чертей.
Давайте сделаем краткое резюме — о Бердяе­
ве и о Булгакове. Как их подытожить можно, в чем
увидеть их актуальность или, наоборот, устарелость
развивавшихся ими концепций. Вообще: как они
оба встают в контекст русской культуры?
Я . Г.:

Б.П.: Бердяев явно продолжает говорить что-то
современному сознанию, явно актуален — в темах
своих, одну из которых я попытался представить.
Но можно о нем сказать также, что как духовный
тип — тип религиозного экстремиста и максимали­
ста—он уже и не нужен ни России, ни современному
343

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

миру. Его эпоха прошла, кончилась, все эти штурмы
и дранги двадцатого века. Как духовный тип революционера-максималиста ныне он не востребован.
Он остается, конечно, глубоко, метафизически свя­
зан с бурями века, он их носил в себе: как Ницше но­
сил в себе судьбу Германии, так Бердяев носил в себе
судьбу России. Он говорил: октябрьскую револю­
цию я прожил как момент моей собственной судь­
бы. Эта способность в индивидуальной мысли нес­
ти темы века — признак гениальности.
Об отце Сергии Булгакове так не скажешь: он
весь осторожная реакция, здоровый умеренный
консерватизм. Он не менее остро, чем Бердяев, ви­
дел и предчувствовал все бури века, но они не вы­
зывали у него экстаза. Считать же его представи­
телем клерикальной реакции опять же нельзя: он
правильно говорил о необходимости консерватив­
но-церковной реакции на события всяческого «ге­
роизма», но очень осторожно говорил — и всячески
настаивал, что сама церковь должна существенно
измениться прежде чем взять на себя роль нацио­
нального духовного лидера. Нынешней агрессив­
ной церковности он бы ни в коем случае не одобрил.
И.Т.: Известно, что, встретившись с президентом

Ельциным, Солженицын как главный вопрос по­
ставил перед ним церковный: необходимость вер­
нуть Р П Ц в состав национальной жизни — как необ­
ходимый моральный противовес разнуздавшейся
тогда в России свободе. А влияние на Солженицы­
на мысли о.Сергия Булгакова неоспоримо, он и сам
об этом говорил.
Б.П.: В этой своей инициативе Солженицын более
чем преуспел: Ельцин тут же наделил церковь мо­
нополией на табачную торговлю.
И. 71: Всё как у Розанова: где немец капнет, там рус­
ский плеснет.
344

Философия конца: Соловьев

И. 71: Странно было бы, Борис Михайлович, спра­

шивать, почему вы выбрали Владимира Соловье­
ва. И я задам вопрос по-другому: что вам кажется
в Соловьеве актуальным, важным, как вы включае­
те его в русскую культурную историю? И чем он мо­
жет быть интересен сегодняшнему русскому чело­
веку?
Б.П.: Конечно, Владимир Сергеевич Соловьев в со­

временном культурном сознании отошел от перво­
го плана. Его знают специалисты-философы, люди,
интересующиеся историей русской философии,
в которой он, занимает, пожалуй что, первое ме­
сто. Соловьев — первый русский философ, создав­
ший свою систему. Профессионалы, конечно, были
и до него, например, Юркевич, один из его учите­
лей,— тот самый, который в одной статье уничто­
жил доморощенное философствование Чернышев­
ского.
И. 71: Да, о Юркевиче Набоков вспоминает в рома­

не «Дар», в главе о Чернышевском.
Б.П.: Да, вот именно эту констелляцию уместно

вспомнить. Набоков, разоблачающий Чернышев­
ского,— это писатель, сформированный в культур­
ной линии, идущей от Соловьева, а не от Чернышев­
ского. Чернышевский, Писарев, раньше Белинский,
на культурном безрыбье считавшиеся в России фи­
лософами, слов нет, создали в России традицию —
345

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

но традицию, обернувшуюся в конечном итоге по­
громом культуры. Тогда как от Соловьева можно
вести линию знаменитого русского религиозно­
культурного ренессанса начала двадцатого века.
Именно тогда Соловьев стал иконой и знаменем.
Его имя называлось всегда и только вместе с име­
нами Льва Толстого и Достоевского, это были три
кита новой культурной эпохи. Поэзия символизма,
ново-идеалистическая философия, сборник «Вехи»
как некий пик—-вот атмосфера этой новой культур­
ной эпохи, начало которой, вне всякого сомнения,
можно вести от Владимира Соловьева. Он всячески
прославлялся, выдвигался на первый план людьми
новой культуры. Скажем, созданное в Москве Ре­
лигиозно-философское общество было имени С о­
ловьева. Выпускались сборники памяти Соловьева,
в них участвовали лучшие тогдашние философы —
Бердяев, Сергей Булгаков, Франк, Эрн. Сергей Бул­
гаков в начале века написал большую статью «Что
дает современному сознанию философия Владими­
ра Соловьева» — и выступал с докладами на осно­
ве этой статьи в разных городах России. Эта статья,
кстати, и по сегодня лучшее пропедевтическое чте­
ние к теме Соловьева, отличное введение в его фи­
лософию.
71: Я, признаться, эту работу Сергия Булгакова
не читал, но прочел книгу Алексея Лосева.

И.

Б,

77. : Книга Лосева— весьма объемистое сочинение,

два тома, с нее начинать тяжеловато. Но, конеч­
но, это чрезвычайно ценное исследование, и, что
особенно ценно, книга вводит в эпоху Соловьева,
так и называется «Владимир Соловьев и его вре­
мя». Соловьев взят в его отношении к Льву Тол­
стому, Розанову, Леонтьеву, Ницше, Мережковско­
му, к современным ему академическим философам
или, скажем, богословам официальной церкви. Или
к поэзии символизма, к Брюсову, Бальмонту, Блоку.
346

ФИЛОСОФИЯ

к он ца: соловьев

Широкая культурная панорама. Вообще это было
удивительное событие — выход этой книги А. Ф. Ло­
сева в советское время, в 1983-м, кажется, году.
И.Т.: У книги Лосева было два воплощения: в 1983-м

вышло малое издание, скажем — книжечка, вот ее
я и читал на скамейке в Михайловском, поджидая
группу туристов. Дело в том, что тираж этого ма­
лого варианта был сознательно властями загнан
в провинцию. Не уничтожен, поскольку нашлись
защитники книги, а именно загнан. Продавалась
она где-то в Барнауле, в заготконторах на Алтае,
чуть ли не в обмен на кедровые орешки и рога ар­
харов. А вы, конечно, имеете в виду большое, пол­
ное издание.
Б.П.: Книга Лосева написана так, будто не суще­
ствует никакой советской власти, совершенно не­
принужденно, на голубом глазу, как сейчас говорят,
цитируются эмигранты Бердяев, Булгаков, Мереж­
ковский — или не упоминавшийся в советской ли­
тературе Розанов, в одном месте названный «совер­
шенно гениальным человеком» (хотя, ясно видно,
Лосев Розанова не любит и в другом месте называет
анархиствующим декадентом). А лично я был удив­
лен и, слов нет, польщен тем, что А. Ф. Лосев меня
упомянул в положительном контексте, сославшись
на автореферат моей диссертации «Славянофиль­
ство и кризис русской религиозной философии», за­
щищенной в 1971 году. Конечно, интерес маститого
патриарха к моей скромной работе, его сочувствен­
ный отзыв был связан с тем, что я одним из первых
написал о Соловьеве во вполне корректном тоне,
дал по возможности адекватное описание некото­
рых тем его философии, без привычной тогда брани
по адресу реакционных идеалистов и церковников.
Считалось, что философский идеализм и религиоз­
ные интересы —*это показатели культурной и поли­
тической реакции, и сомневаться в этом не дозво­
347

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

лялось. Но как раз Соловьев был отчетливым ли­
бералом, чуть ли не левым, критиком застойного
церковного православия и, что называется, светлой
личностью. Он однажды в публичном докладе за­
явил, что христианский прогресс в наше время осу­
ществляют не церковники, а революционеры.
Вообще подобные темы, имена и сюжеты в рус­
ском культурном прошлом в советское время скорее
замалчивались, и только постепенно и осторожно
начинали всплывать как раз где-то к семидесятым
годам. Но это советские дела, можно сказать, сов­
ковые, а в русском историческом контексте имен­
но философски-религиозный синтез, расширение
культурных рамок за пределы нигилистической
традиции грубого материализма шестидесятников,
выход в широкое культурное поле, разрыв с куль­
турным утилитаризмом, со всем тем, что Бердяев
в «Вехах» назвал народническим мракобесием,—
вот что было новым и ценным, вот что было рели­
гиозно-культурным ренессансом начала двадцато­
го века. Кратчайшая формула этой новации как раз
такова — Соловьев вместо Чернышевского.
Но — в этом не то что нынешний, а непрехо­
дящий интерес в судьбе Владимира Соловьева,—
то обстоятельство, что он и на своем своеобразном,
новом, небывалом ранее в России пути продемон­
стрировал всю ту же русскую судьбу. Это можно
назвать срывом русского пути. Что-то начиналось,
что-то хорошее — а кончилось плохим. Раскрылись
горизонты — и уперлись в тупик. Начиналось опти­
мистической надеждой, а обернулось катастрофой
и предчувствующим сознанием катастрофы. Опти­
мизм исторического пути культурно молодой на­
ции обратился интуицией трагического конца. Ра­
достное начало и трагический конец — вот судьба
Соловьева, русская судьба.
Тут можно и нужно привести слова А. Ф. Лосе­
ва — некое краткое резюме долгого нам предстоя­
щего разговора о Соловьеве:
348

ФИЛОСОФИЯ

конца

:

соловьев

...одна идея, которую можно с полным правом счи­
тать для Вл. Соловьева окончательной, итоговой
и заключительной,— то, что можно назвать фило­
софией конца. В течение всей своей жизни Вл. Со­
ловьев только и знал, что наблюдал концы. <...> мы
не ошибемся, если вообще назовем всё мировоззре­
ние Вл. Соловьева не иначе как философией конца.

Вот это положение мы и будем разворачивать в ходе
предстоящей беседы. Ну, а начать надо с краткой
биографической справки. Владимир Сергеевич С о­
ловьев родился в Москве в 1853 году. Отец его — зна­
менитый русский историк Сергей Михайлович С о­
ловьев. Мать происходила из украинского рода,
числившего в своих предках философа Сковороду.
Старший брат Владимира Соловьева Всеволод С о­
ловьев был автором в свое время весьма популяр­
ных исторических романов.
И.Т.: Да, они в постсоветское время вовсю переиз­

даются.
2>. 77.: Нужно еще упомянуть сестру Поликсену Сер­
геевну, довольно известную в свое время поэтессу,
бывшую в числе предтеч позднейшего поэтического
декаданса — если брать последний термин не в уни­
чижительном смысле, а как ходовое одно время обо­
значение новой символистской поэзии. Поликсена
Соловьева писала под псевдонимом Аллегро, темы
ее стихов можно назвать сапфическими. Но и сам
Владимир Соловьев был очень интересным поэтом,
вот уж точно предшественником поэзии символиз­
ма. Молодой Блок от него в колоссальной зависимо­
сти, его Прекрасная Дама в сущности перепев одной
из тем Соловьева — даже не поэзии его тем, а фило­
софии. Мы об этом будем еще говорить.
Я . Г.: А ведь символизм (колыбельного этапа) С о­
ловьев резко критиковал. И остроумно. Критико­
349

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

вал не только в рецензиях, но и в стихотворных па­
родиях. Особенно от него досталось начинающему
Брюсову.
Б.П.: Соловьев вообще был остряк, каламбурист,
человек, скорее, веселый, несмотря на внешний мо­
нашеский образ и аскетический тип личности.

И. Г.: Выпить при этом был не дурак.

Да, и Лосев в своей книге один из пунктов в
разделе о личности Соловьева назвал «О винопи­
тии». Это прелестное старинное слово сейчас на ком­
пьютере просто не напишешь — сразу же заподозри­
вается и подчеркивается красной чертой, нет такого
слова в компьютерном тезаурусе. И вообще, Алексей
Федорович Лосев старинный человек, «с раныпего
времени», как сказал бы Паниковский. Не нам чета,
сколько бы мы диссертаций ни защитили.
Некоторые внешние вехи жизни Соловьева.
Окончив московский университет в 1874 году, за­
щитил магистерскую диссертацию на тему «Кризис
западной философии. Против позитивизма». Эта
защита стала заметным событием московской ин­
теллектуальной жизни, и о молодом философе за­
говорили как о гении. После этого Соловьев уехал
на Запад для усовершенствования и подготовки
к профессорскому званию. Жил в Лондоне, изучал
в библиотеке Британского музея всякие сложные
предметы, вроде философии гностиков и иудей­
ской Каббалы, потом сорвался в Египет, где про­
изошло некое удивительное в его жизни событие —
впрочем, не в первый раз, а в третий — в египет­
ской пустыне ему явилось видение Небесной Софии
Премудрости Божией. Он позднее написал об этом
поэму «Три свидания». О Софии нам много сего­
дня придется говорить. Вернувшись, Соловьев на­
чал преподавательскую деятельность в Петербург­
ском университете, но вскоре прекратил ее по очень
Б.П.:

350

философия

конца

:

соловьев

интересной причине: он выступил в защиту царе­
убийц 1 марта, призвал нового царя помиловать их,
отпустить с миром. Кстати, Соловьева отнюдь не
уволили из университета, он сам ушел, посчитав,
что такое его вольномыслие несовместимо с госу­
дарственной службой. Он продолжал читать фи­
лософские предметы на разного рода частных Выс­
ших курсах, выступал и с популярными лекциями,
одним из циклов таких лекций были его «Чтения
о Богочеловечестве» — важнейшая, считают многие,
репрезентация его философии. Но, в общем, вось­
мидесятые-девяностые годы для Соловьева — это
деятельность свободного публициста. Одно вре­
мя усиленно хлопотал о соединении христианских
церквей, писал об этом, но эти его сочинения за­
прещала в России церковная цензура, и он изда­
вал их на Западе, репрессиям за это, понятное дело,
не подвергаясь. Написал книгу «История и будущ­
ность теократии», сформулировав в ней свою тео­
кратическую утопию, от которой в общем и целом
отказался, поняв ее несбыточность. Чтобы потом
к этому не возвращаться, дадим сейчас основную
его мысль. Теократия — религиозно определяемое
государственное устройство — должна быть созда­
на объединением христианского ныне расколото­
го мира. Главные фигуры такого устроения — царь,
первосвященник и пророк. Элемент священства
в такой свободной теократии будет представлен
римским престолом, царство— русским царем, про­
роческая миссия по определению свободна. Утопия
Соловьева развернута универсалистски, не знает на­
циональных ограничений.
Начав в академических и церковных кругах, С о­
ловьев постепенно перешел в лагерь либералов-западников, напечатав в либеральном журнале «Вест­
ник Европы» серию остро полемических статей,
критикующих эпигонов славянофильства. Эти ста­
тьи собраны в книгу «Национальный вопрос в Рос­
сии»— если подумать, самое живое на сегодняшний
351

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

день сочинение Соловьева: хоть сейчас печатай
против нынешних консервативных националистов,
певцов «русского мира». Писал и печатал стихи,
вышедшие при его жизни тремя изданиями.
Бедный друг, истомил тебя путь,
Темен взор, и венок твой измят,
Ты войди же ко мне отдохнуть.
Потускнел, догорая, закат.
Где была и откуда идешь,
Бедный друг, не спрошу я любя;
Только имя мое назовешь —
Молча к сердцу прижму я тебя.
Смерть и Время царят на земле —
Ты владыками их не зови;
Всё, кружась, исчезает во мгле,
Неподвижно лишь солнце любви.

Умер Владимир Соловьев совсем не старым чело­
веком сорока семи лет, в имении Узкое своих дру­
зей и учеников князей Трубецких, Сергея и Евге­
ния. Евгений Трубецкой написал о нем двухтомную
книгу. В этом Узком потом разместили дом отдыха
Академии наук, где сохранялся, говорили, до недав­
него времени диван, на котором он умер.
Приступим теперь к философии Соловьева. Еще
в той магистерской диссертации он отметил тупик,
в который зашла западная философия и поставил
вопрос о выходе из этого тупика на путях так на­
зываемого цельного знания. Предпосылки таково­
го Соловьев увидел в мысли ранних славянофилов,
у Ивана Киреевского и Хомякова. Потому считает­
ся, что Соловьев на первых своих путях был славя­
нофилом.
Что такое цельное знание? Существуют, как из­
вестно, два главных пути, два метода философство­
вания: эмпирический и рациональный. Но эмпи­
рическое знание по определению не может про­
никнуть в сферу духовной жизни: как ни старайся,
352

философия

к он ца: соловьев

а из данных чувственного опыта никак не вывести
духовные явления, об этом и шла пря Канта с ан­
глийскими эмпириками, давшая в результате уче­
ние самого Канта об априорности, то есть незави­
симом, самостоятельном существовании познава­
тельных форм, организующих чувственный опыт
в то, что называется знанием. Но у Канта из обла­
сти достоверного знания ушли главные темы ду­
ховного бытия, трактовавшиеся традиционной ме­
тафизикой: что такое дух, существует ли Бог, мож­
но ли полноту человеческого существования свести
исключительно к чувственному опыту? Скажем, от­
куда истекает нравственность? Свободен ли человек,
или он раб земного плена? На эти вопросы нель­
зя ответить в пределах опыта, доказывал, и доказал
Кант,— теоретический или «чистый» разум не дает
на них ответа, и таким образом невозможна ника­
кая метафизика. И Кант, знающий, что вне перечис­
ленных вопросов духовного существования вообще
нельзя мыслить философию, что достоверное зна­
ние — это только наука, еще уже — математическое
естествознание,— Кант постулировал существова­
ние иного, кроме чистого, разума: так называемый
практический разум. Практический разум у Кан­
та— это нравственное сознание, неотделимое от че­
ловека как духовного существа. И вот эти вечные
вопросы о последних основаниях бытия Кант вы­
вел из области достоверного знания, но сделал их
предпосылками нравственного сознания, его по­
стулатами: Бог, свобода, бессмертие души. Получи­
лась дуалистическая философия, разорвавшая на­
двое картину мира и сознания. И вот после Кан­
та Гегель, желая преодолеть этот дуализм, объявил
единым миротворящим принципом само логиче­
ское сознание: оно уже не ограничивается органи­
зацией чувственного опыта, как у Канта, но в своем
самодвижении создает мир, проясняет его истину.
Мир и есть мысль, понятие, идея, а природа и че­
ловеческая история — это формы ее инобытия, ко­
353

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

торое мысль сбрасывает, как змея чешую, приходя
в итоге к самой себе как устроительнице мира. Мир
адекватно существует лишь в элементе духа, гово­
рит Гегель, это и есть истина бытия. Философия Ге­
геля— это панлогизм, логический монизм: нет бы­
тия за пределами мысли, мысль основа и венец все­
го. В мысли открывается целостность бытия — вот
главный момент у Гегеля, вот что нужно всячески
подчеркивать: истина, последняя истина всегда це­
лостна или, как говорит Гегель, конкретна, ибо кон­
кретное у него и есть целостное, «сращенное», если
исходить из словарной этимологии. А всякие част­
ные истины, наоборот, абстрактны. Абстрактный
значит отвлеченный от целостности, частичный.
Поясняющий пример: если мы говорим, что исти­
на конкретна, это не значит, что дважды два четы­
ре — истина, истиной будет в этом случае сама таб­
лица умножения во всех ее рядах.
Я остановился на этой школьной премудрости
для того, чтобы ясней стала громадная зависимость
философии Соловьева как раз от Гегеля, от идеи це­
лостности истины. Это ясно уже на терминологи­
ческом уровне: Соловьев называет свою систему
философией Всеединства. Но это всеединство, эту
целостность он усматривает не в логическом поня­
тии, как Гегель. Не нужно большой мудрости, что­
бы увидеть искусственность системы Гегеля: мир
не создается понятием, идеей, целостность бытия
обнаруживается не в систематизирующем понятии
и не в системе понятий, а в живом опыте, который
Соловьев называет мистическим. То есть он устанав­
ливает уже три познавательных принципа: эмпири­
ческое, рациональное и мистическое. И нужно ра­
зобраться, что же Соловьев именует мистическим
опытом. Мистикой обычно называют иррациональ­
ные переживания, в которых обнаруживается пол­
нота Бытия, Бог, с которым в некоем экстазе слива­
ется медиум. Мистический опыт, существование ко­
торого нельзя опровергнуть, ибо он зафиксирован
354

философия

к он ца: соловьев

многочисленными свидетельствами, характеризу­
ется как раз вот этим ощущением слияния с полно­
той бытия, человек вмещает мир, ощущает единство
с его Творцом. То есть, если помнить эту характе­
ристику мистики, то Всеединство в философии С о­
ловьева есть то же, что целостность Гегеля как исти­
на бытия, но взятая не в логическом своем выраже­
нии, а как живая интуиция этой целостности в акте
веры. Тут вера берется не в смысле религиозного
убеждения той или иной конфессии, но как не вы­
водимая из чего-либо убежденность, уверенность
в существовании мира в его единстве. Вот, между
прочим, признак связи Соловьева с ранним славя­
нофильством: этот же принцип веры как неискоре­
нимого свидетельства бытия, данного в непосред­
ственном опыте, был сформулирован у Хомякова.
if. Т.: Все это напоминает (мне, во всяком случае)
цитату из Ильича, назойливо висевшую над доской
в классе по обществоведению: «Материя есть объек­
тивная реальность, данная нам в ощущении», и так
далее. Я правильно понимаю, что Ленин говорил
о том же самом?
Б. 77.: Видимое сходство есть, но в принципе это раз­

ные положения. У Соловьева речь идет не о мате­
рии, а о бытии как таковом в его непосредственной
целостности. Констатация объективности чего-то
данного еще не есть материализм, нужно еще уста­
новить характер этой объективной данности, ка­
ковая может быть и духовной сущностью. Вообще
Ильич, надо признать, ловко отмежевался от того,
чем считался материализм, непременно связывав­
шийся с грубой вещественностью, у него получи­
лось, что и невещественная энергия тоже матери­
альна.
Но говоря о философии Соловьева, все время
нужно держать в памяти эту его установку на ин­
туицию целостного бытия, что он называет мисти­
355

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

ческим опытом и что формально сближает его с Ге­
гелем, можно сказать, прямо идет от Гегеля. Как
пишет Лосев, представляя этот сюжет соловьевской
философии:
Истина для нас возможна только в том случае, если
мы будем признавать всю действительность, беря ее
в целом, то есть максимально обобщенно и макси­
мально конкретно. Это значит, что истина есть су­
щее, взятое в своем абсолютном единстве и в сво­
ей абсолютной множественности. Другими словами,
истина есть сущее всеединое.

И Лосев тут же говорит, что эта формула у Соловь­
ева — не что иное, как воспроизведение положе­
ний философской классики, то есть подразумева­
ет именно Гегеля.
Не нужно непременно подчеркивать в этом жи­
вом ощущении единства, целостности бытия мисти­
ческую сторону: нет, Соловьев очень даже профес­
сионально, с полным владением диалектикой поня­
тий дает логическую дедукцию этого Всеединства,
выступающего предметом цельного знания. Но не
будем углубляться в подробности, они слишком спе­
циальны. Лучше приведем такие слова Соловьева:
Предмет мистической философии есть не мир явле­
ний, сводимых к нашим ощущениям, и не мир идей,
сводимых к нашим мыслям, а живая действитель­
ность существ в их внутренних жизненных отноше­
ниях; эта философия занимается не внешним по­
рядком явлений, а внутренним порядком существ
и их жизни, который определяется их отношением
к существу первоначальному.

Еще понятнее это в формулировке Лосева:
Под мистической философией он понимает попро­
сту всеобщую органическую действительность. Его
356

философия

к он ца: соловьев

мистицизм есть просто теория бытия и жизни как
всеобщего и целостного организма. Эту целостность
он также зовет всеединством. Цельное знание явля­
ется у него не чем иным, как строгой системой ло­
гических категорий. Он называет это мистикой. Для
него это некая «органическая логика».

Лосев говорит о главном несоответствии Соловье­
ва христианскому богословию: у него нет отличия
Творца от твари, ибо всё исходит из сущего, из это­
го всеединства. Это уклон к пантеизму. В христиан­
ском богословии Бог создает мир из ничего. Этого
никак не может вместить и убедительно предста­
вить никакая философия, то есть получается, что
богословская рефлексия, оправдание богословия
философией в принципе невозможны. Этим са­
мым сама возможность того универсального синте­
за, который старался придать своей философии С о­
ловьев, делалась сомнительной. Цельного знания
не получалось — научное познание, философская
рефлексия и богословское умозрение оставались
разъятыми. Цельное знание оказывалось такой же
утопией, как свободная теократия, объединяющая
христианские конфессии, религиозную и светскую
власть.
Но говоря об утопии и утопичности, в то же
время нельзя забывать, что Соловьев сделал не­
сколько очень впечатляющих предсказаний, бук­
вально пророчеств.
Я . Г.:

Б . Я .: Не будем забегать вперед, мы еще не покончи­
ли с философскими сюжетами Соловьева. И самым
интересным из них — его учением о Софии. София
в традиционной богословской терминологии — это
Премудрость Божия. У Соловьева этот термин под
влиянием философии неоплатонизма начинает иг­
рать смыслообразующую роль в его картине мира.
При этом сам термин София так и не получает од­
357

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

нозначного определения, остается смутным, рас­
плывчато многосмысленным.
Неоплатоническая философия объясняет созда­
ние мира Богом как любовный акт. Бог хочет в сво­
ей всеблагости создать свое другое, наделив это
другое полнотой божественного смысла. Он в акте
божественной эманации выделяет из себя мир,
природный и человеческий. Так что мир является
в Боге, что и есть упомянутый пантеизм, не любез­
ный церковным богословам. Соловьев пытается из­
бежать этого пантеизма, говоря: Бог есть всё, но всё
не есть Бог. В акте сотворения мира начинается бо­
гочеловеческий процесс: человек, история челове­
чества есть восхождение к идеальному образу мира,
которым он зародился в мысли Бога, в Премудро­
сти Божией. Цель истории — обретение человече­
ством божественной полноты, высшего единства
в истине, благе и красоте. Так что историософия
Соловьева — оптимистическая историософия, он
постулирует принципиальную достижимость этой
высшей цели, как бы ее запрограммированность
в замысле Бога о человеке. Разъединенный в эмпи­
рическом своем облике мир в высшей точке сво­
его исторического движения объединится в боже­
ственном всеединстве. Всеединство, так образом,
не данность, а заданность, но Соловьев верит в его
осуществление. Человек, человечество осуществит
софийную полноту. Буквально: «София есть иде­
альное, совершенное человечество, вечно заклю­
чающееся в цельном божественном существе или
Христе».
Само понятие Софии, повторяю, остается у С о­
ловьева крайне неопределенным. Соловьев накап­
ливает, множит определения. София, например,—
это тело Божие, то есть мир, Вселенная в идеальной
ипостаси. Логос, Христос тоже иногда именуют­
ся Софией. Или это конкретное выражение его об­
щей концепции всеединства. Далее — София быва­
ет тварная и нетварная. По словам Лосева:
35 »

философия

к он ца: соловьев

Одна София — это материально-телесная осуществленность самого Абсолюта, неотличимая от него
в его субстанциальности, совсем другая — та, кото­
рая возникает в инобытии, есть нечто сотворенное —
космос и человечество <...> София есть идеальное,
совершенное человечество, вечно заключающееся
в цельном божественном существе или Христе.

То есть София не только космична, но и человечна.
Софийно человечество — как некое всеединство лю­
дей, причем взятое в конкретном, единичном обра­
зе, как субъект. Этот субъект предстает в женском
образе, это Вечная Женственность как идеальный
образ природы и человека. Тут опять дадим Лосе­
ва: София — это
такая Вечная женственность, которая одинаково
представлена и как небесная лазурь, и как лик лю­
бимой женщины одновременно <...> София впервые
переживается как возлюбленная, как вечная подру­
га, как существующая в бесконечности и как предмет
интимного стремления философа-поэта, несмотря
на всю бесконечность софийного охвата.

Вот это самое интересное, тут мироощущение С о­
ловьева, при всем его желании дать ему синте­
тический размах, включающий и рациональную
определенность, предстает уже самой настоящей,
а не иносказательной мистикой. И такой мисти­
ческий опыт, опыт визионера у Соловьева был, он
о нем рассказал в поэме «Три свидания». В египет­
ской пустыне, куда он сбежал из Лондона, повину­
ясь некоему таинственному зову, он узрел лик С о­
фии, Вечной Женственности.
И долго я лежал в дремоте жуткой,
И вот повеяло: «Усни: мой бедный друг!» —
И я уснул; когда ж проснулся чутко,
Дышали розами земля и неба круг.
359

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

И в пурпуре небесного блистанья
Очами полными лазурного огня
Глядела ты как первое сиянье
Всемирного и творческого дня.
Что есть, что было, что грядет вовеки —
Всё обнял тут один недвижный взор...
Синеют подо мной моря и реки,
И дальний лес, и выси снежных гор.
Всё видел я, и всё одно лишь было,—
Один лишь образ женской красоты...
Безмерное в его размер входило,—
Передо мной, во мне — одна лишь ты.
О лучезарная! Тобой я не обманут:
Я всю тебя в пустыне увидал...
В моей душе те розы не завянут,
Куда бы ни умчал житейский вал.
Один лишь миг! Видение сокрылось —
И солнца шар всходил на небосклон.
В пустыне тишина. Душа молилась,
И не смолкал в ней благовестный звон.
И.Т.: «Очами, полными лазурного огня» — это же
Лермонтова строчка.
Б.П.: А Соловьев этого и не скрывал — дал к ней
сноску, ссылку на Лермонтова. То есть этот доку­
мент соловьевского мистицизма кроме того еще
свидетельство его неиссякаемого юмора. Напри­
мер, эти вот цитированные стихи завершаются та­
ким станцем: «Дух бодр! Но всё ж не ел я двое
суток,/И начинал тускнеть мой высший взгляд.
Увы! /Как ты ни будь душою чуток,/А голод ведь
не тетка, говорят». Соловьев как бы не относится
серьезно к своим переживаниям. Это очень говорит
в его пользу, очеловечивает его образ, он не носился
с собой. У следовавших по его путям символистов
уже не найти такой легкости в презентации их вы­
соких видений. Блок, например, смертельно серь­
езен, его Прекрасная Дама — вариант и модификазбо

философия к он ца: соловьев

ция соловьевской Софии — всегда и только предмет
благоговейного поклонения.
И. 71: Но мы знаем, что Прекрасная Дама в даль­

нейшей разработке этого образа превратилась
у Блока в проститутку. Это ли не юмор!
Б.П.: Пожалуй, и не юмор, а горькая насмешка

над собой — и вообще над верованиями мистиче­
ского символизма. Это обозначилось у Блока уже
в «Балаганчике», где жертвенная кровь оказывает­
ся клюквенным соком. И как взвился на это Андрей
Белый, правоверный соловьевец. Его «Золото в ла­
зури»—-тоже ведь «софийное» сочинение, эти крас­
ки — на софийных иконах русских соборов.
И.Т.: Борис Михайлович, в одной из наших преж­

них бесед, когда мы говорили как раз об Андрее Бе­
лом, вы его трактовали шутом, клоуном символизма.
Б.П.: Так ведь весь этот сюжет — соловьевская кар­

тина мира, идущего к единению с Божественной
полнотой,— в исторической ретроспективе пред­
стает некоей диаболической насмешкой — над Рос­
сией, над русской высокой культурой. Религиоз­
но-культурный ренессанс, русский Серебряный век
обернулся катастрофическим срывом, культурным
погромом, рессантиментом черни.
И главное, что эта насмешка обозначилась
уже при жизни самого Соловьева в одной исто­
рии, с ним связанной. Была такая Анна Николаев­
на Шмит, старая девушка, репортер газеты «Ни­
жегородский листок», где работал тогда молодой
Алексей Пешков, будущий Максим Горький. Он
оставил замечательный мемуар о ней, вошедший
в его книгу «Заметки из дневника. Воспоминания».
Об Анне Шмит действительно стоило вспомнить
и написать: она была многолетней корреспондент­
кой Владимира Соловьева, и не только горячей сто­

361

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

ронницей его философии, но и чем-то неизмеримо
бблыпим, хотя и в фантастическом плане: она счи­
тала себя земным воплощением Софии Премудро­
сти Божией, важнейшим персонажем философии
Соловьева, который в ее представлении был новым
явлением Христа. В то же время Анна Шмит собра­
ла вокруг себя кружок совсем простых людей, была
в нем проповедницей, кем-то вроде руководитель­
ницы потенциальной секты.
Молодой Горький познакомился с одним членом
этого кружка — пожарным Лукой Симаковым, назы­
вавшим Анну Шмит мамашей,— и так описывает их
первую беседу:
В темненьком трактире, навалясь грудью на стол, он
глухим голосом поучал меня:
— По-твоему— как надо Христа понимать? ... Хри­
стос — это лёгость!
Лёгостью зовется тонкая веревка, с грузом на кон­
це; ее матросы пароходов бросают на пристань, под­
чаливая к ней.
— Не то-о! — с досадой сказал Лука.—Лёгость—лёг­
кость, понял? Христос — лёгкость, с ним жить легко.
Насчет чалки — это подходящее,— причаливай через
Христа к истинной вере. Только — ты пойми! — Хри­
стос не естество и не существо, он просто одно слово...
— Логос?
Симаков удивленно вскричал:
— Во-от!
И еще подвинулся ко мне, спрашивая:
— Откуда знаешь? Кто научил? Мамаша? <...>
А слово ты это никому не говори, особенно чтобы
попы не услыхали,— попам оно яд...
Потом он сообщил мне, как великую тайну, что
Христос — жив, живет в Москве, на Арбате.
— Это все выдумано попами, будто он на кресте
помер, а после воскрес, вознесся, нет; — он на земле,
около людей. Слово — не убьешь! Вот я тебе говорю
слово — да, а ты его убей! Понял?

философия к он ца: соловьев

Потом Горький описывает свой разговор с самой
Анной Шмит:
Мы пили чай с вишневым вареньем и сушками —
я знал, что это любимое лакомство Анны Никола­
евны. А к полуночи я узнал, что старенькая, забав­
ная репортерша провинциальной газеты Анна
Шмит — воплощение одной из жен-мироносиц, ка­
жется — Марии Магдалины, которая, в свою оче­
редь, была воплощением Софии, Вечной Премуд­
рости. <...>
Я сидел опустив голову, стараясь не видеть, как
это воплощение, разламывая сушки, поддевая их ро­
гульками липкие ягоды варенья, обсасывает их тон­
кими губами; смешно было слушать, как сушки хру­
стят на зубах.
Но — предо мною сидел незнакомый мне человек,
он говорил очень складно, красиво уснащал речь
свою цитатами из творений отцов церкви, говорил
о гностиках, о Василиде и Энойе; голос его звучал
учительно и властно, синие зрачки глаз расшири­
лись и сияли так же ново для меня, как новы были
многие мысли и слова. Постепенно все будничное
и смешное в этом человеке исчезло, стало невидимо,
и я хорошо помню радостное и гордое удивление,
с которым наблюдал, как из-под внешней серенькой
оболочки, возникают, выбиваются огни мышления
о зле жизни, о противоречии плоти и духа, как уве­
ренно и твердо звучат древние слова искателей со­
вершенной мудрости, непоколебимой истины.

Потом Шмит заговорила о Соловьеве, прочитала
Горькому несколько отрывков из его писем.
Она именовала Соловьева хрустальным сосудом
Логоса, святым Граалем, величайшим сыном века
и — ребенком, который, плутая в темной чаще гре­
ха, порою забывает невесту и матерь свою — Софию,
Предвечную Мудрость.

збз

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

— Понимаете? Невесту и мать...»
Понизив голос, она рассказывала, как тайну:
— Его соблазняют люди, но еще более настойчи­
во— черти. Он знает это. В одном письме он пишет,
что черти заглядывают в окна к нему, а один даже
спрятался в сапог и всю ночь сидел там, дразнил­
ся, шумел...

Потом Горький еще раз встретился с пожарным Лу­
кой Симаковым, который сказал, что не понравил­
ся он мамаше, «не велела она говорить с тобой».
Но минуты через две, прижимая меня тяжким те­
лом своим в угол казарменной клетки, где он жил,
пожарный шептал:
— Христос прячется от попов, попы его зааре­
стовать хотят, они ему враги, конечно! А Христос
скрылся под Москвой, на станции Петушки. Скоро
все будет известно царю и вдвоем они неправду раз­
воротят в трое суток! Каюк попам! Истребление!

Горький потому и вспомнил в начале двадцатых
годов Анну Шмит, что имя ее стало известно в ин­
теллектуальных кругах вскоре по смерти Соловьева.
Сергей Булгаков писал о ней, издал одну ее руко­
пись. Друзья Соловьева знали о ней еще при жиз­
ни его и свидетельствуют, что ее активность весьма
смутила философа. Конечно, А. Н. Шмит не была
шарлатанкой и авантюристкой, но такое букваль­
ное восприятие и инсценировка тем соловьевской
философии бросало косвенный и не очень благо­
приятный свет на эту философию. Кровь действи­
тельно делалась клюквенным соком, высокодумье
оборачивалось фарсом.
После смерти Соловьева Шмит являлась к Бло­
ку в деревню и в редакцию журнала «Новый Путь»,
орган тогдашних «декадентов». Георгий Чулков,
бывший секретарем редакции журнала, оставил та­
кое воспоминание:
Зб 4

ФИЛОСОФИЯ

к он ца: соловьев

Она явилась как бы живым предостережением всем,
кто шел соловьевскими путями <...>. Вокруг «веч­
но-женственного» возникали такие марева, что кру­
жились не только слабые головы, но и головы до­
статочно сильные. И «высшее» оказывалось порою
«бездною внизу». Старушка Шмит, поверившая
со всею искренностью безумия, что именно она во­
площенная София, и с этой странною вестью явив­
шаяся к Соловьеву незадолго до его смерти — это ли
не возмездие мистицисту, дерзнувшему на свой риск
и страх утверждать новый догмат.
И. 71: А, знаете, Борис Михайлович, вот читая этот

горьковский отрывок, я вспомнил нашу с вами дав­
нюю программу о Венедикте Ерофееве. Вы еще го­
ворили, что Веничка, должно быть, знал этот текст,
откуда и вышло его знаменитое сочинение, где его
христоподобный персонаж едет из Москвы в Пе­
тушки и никак доехать не может. Можно сказать,
что здесь дана гротескная реинкарнация Владими­
ра Соловьева?
Б. 77.: Да, и для этого даже не надо знать его филосо­
фию, достаточно прочитать текст Горького. И ведь
текст Ерофеева — трагическое сочинение: правед­
ник в шутовском обличии алкоголика (вспомним
«винопитие» Соловьева) до Петушков, своего убе­
жища, не доехал, а в Москве принял мученическую
смерть. Книга Ерофеева очень естественно ложит­
ся в контекст Соловьева.
И.Т. : А это правда, что Соловьев чертей видел?
2>.77.: Об этом писали современники Соловьева,
с которыми он был близок, он этих происшествий
не скрывал. Самый известный случай: во время
плавания на пароходе по Эгейскому морю Соловь­
ев вошел в каюту и увидел, что на койке черт сидит.
Соловьев осенил его крестным знамением и сказал:
365

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Христос воскрес! А черт ответил: Христос-то вос­
крес, а тебя я все-таки доконаю. Спутники Соловь­
ева, вошедшие позднее в его каюту, увидели его ле­
жащим на полу без сознания.
Но все-таки Соловьев был необыкновенный че­
ловек, не терявший юмора даже в таких отчаянных
ситуациях. Во всех перипетиях оставался верным
паладином своей Дамы, Софии Вечной Женствен­
ности. У него есть стихотворение «Вечная Женствен­
ность», по-немецки озаглавленное Das Ewig-Weibliche, и подзаголовок его — «Слово увещательное
к морским чертям». Поэтическое переложение за­
ветной философской мысли дано как разговор с чер­
тями, вроде как свидетелями свиданий самого фило­
софа с Лучезарной Девой. Он обращается к чертям:
Помните ль розы над пеною белой,
Пурпурный отблеск в лазурных волнах?
Помните ль образ прекрасного тела,
Ваше смятенье, и трепет, и страх?

Но черти, получается, не смирились перед Боже­
ственным образом:
Та красота своей первою силой,
Черти, недолго была вам страшна;
Дикую злобу на миг укротила,
Но покорить не умела она.
В ту красоту, о коварные черти,
Путь себе тайный вы скоро нашли.
Адское семя растленья и смерти
В образ прекрасный вы сеять могли.

Поэт верует, однако, в конечную победу светлой
силы и говорит чертям:
Знайте же: вечная женственность ныне
В теле нетленном на землю идет.
В свете немеркнущем новой богини
366

философия к он ц а: соловьев

Небо слилося с пучиною вод.
Всё, чем красна Афродита мирская,
Радость домов, и лесов, и морей,—
Всё совместит красота неземная
Чище, сильней, и живей, и полней.

И самый конец стихотворения опять же юмори­
стичен:
Гордые черти, вы всё же мужчины,—
С женщиной спорить не честь для мужей.
Ну хотя б только для этой причины,
Милые черти, сдавайтесь скорей.

Но юмор юмором, а все же впечатление от этих сти­
хов остается тяжелое. Само чудачество тяжелое.
Непорядок ощущается в жизни философа, какая-то
болезненная дисгармония проступает в его облике.
Получается, что эти черти — как бы проекция в ви­
зуальном образе собственных его переживаний.
Я . Г.: Борис Михайлович, а что бы сказал об этих
особенностях Соловьева известный венский доктор?

Б . Я .: Дедушка Зига обратил бы внимание на адское
семя растленья и смерти, посеянное чертями в пре­
красный образ. Какая-то не вполне пристойная пер­
сонализация ощущается в этом соположении.
Соловьев знал об этих своих соблазнах и в пре­
дисловии к третьему изданию его стихов писал:

Не вносится ли здесь женское начало в само Боже­
ство?.. перенесение плотских, животно-человече­
ских отношений в область сверхчеловеческую есть
величайшая мерзость и причина крайней гибели
(потоп, Содом и Гоморра, «глубины сатанинские»
последних времен. <...> поклонение женской при­
роде самой по себе, то есть началу двумыслия и без­
различия, восприимчивому ко лжи и ко злу не ме­
367

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

нее, чем к истине и добру, есть величайшее безумие
и главная причина господствующего нынче раз­
мягчения и расслабления. <...> Но чем совершен­
нее и ближе откровение настоящей красоты, одеваю­
щей божество и его силой ведущей нас к избавлению
от страдания и смерти, тем тоньше черта, отделяю­
щая ее от лживого ее подобия — от той обманчивой
и бессильной красоты, которая только увековечива­
ет царство страданий и смерти.

Это ведь не только о стихах своих говорит здесь Со­
ловьев, но и о всей своей философии, об этой моде­
ли любовного порождения вселенной в соединении
Бога с его Другим, с вечной ипостасью Женствен­
ности. Сама философия Соловьева, сама его космо­
логия эротична. Все это, конечно, не он сам приду­
мал, это модификация старинного неоплатонизма,
но эта тончайшая философская разработка бого­
словских в сущности тем вызывала острое неприя­
тие как раз у представителей церковной традиции.
И не у обскурантов каких-нибудь, а у серьезных цер­
ковных мыслителей. Например, у протоиерея Флоровского, автора фундаментальной книги «Пути
русского богословия». Он пишет:
Начало 90-х годов было для Соловьева временем са­
мого нездорового эротического возбуждения, време­
нем страстной теософической любви, «обморок ду­
ховный». С этим опытом и связаны его известные ста­
тьи о «Смысле любви». Это какой-то жуткий оккульт­
ный проект воссоединения человечества с Богом чрез
разнополую любовь <...> Здесь открываются какие-то
жуткие просветы в мистический опыт Соловьева.

Вот об этом сочинении Соловьева, о цикле статей
«Смысл любви» непременно поговорить надо. Бер­
дяев необыкновенно высоко оценил «Смысл люб­
ви», говорил, что ничего лучшего на эту тему он
не знает. Процитируем Бердяева:
368

философия к он ца: соловьев

Соловьев писал так, как будто бы ему были неведо­
мы бездны, не знал он противоречий, все было в нем
благополучно. Но мы знаем, что Владимир Соловьев
был глубоким мистиком, что он антиномичен в сво­
ем религиозном опыте, парадоксален в своей жиз­
ни, что не было в нем благополучия. Мы знаем, что
был дневной и был ночной Соловьев. Слишком ясно
для нас становится, что в философско-богословских
своих схемах Соловьев себя прикрывал, а не раскры­
вал. Настоящего Соловьева нужно искать в отдель­
ных строках и между строк, в отдельных стихах и не­
больших статьях. Гениальность его наиболее отра­
зилась в стихах, в «Повести об антихристе», в таких
удивительных статьях, как «Смысл любви» и «Поэ­
зия Тютчева». <...> Большие, наиболее прославлен­
ные работы Соловьева по философии, богословию,
публицистке — блестящи, талантливы, для разных
целей нужны, но не гениальны, не говорят о по­
следнем, рационально прикрывают иррациональ­
ную тайну жизни Владимира Соловьева.

В этих статьях по существу дан краткий конспект
всей философии Соловьева, Соловьев in nuce. Речь
идет об идеальном образе бытия, о Софии той же
в конце концов,— как они даны в повседневном че­
ловеческом опыте. Любой человек знает эти про­
светы в вечность — таков он в состоянии любви.
Но любовь не просто идеализация любимого чело­
века, усмотрение его в истине и красоте,— это есте­
ственный путь к высшим образам бытия, в любви
происходит одухотворение в красоте самого мира.
И таким образом любовь становится образом Все­
единства, путем ко Всеединству, в ней открывается
мир как истина, добро и красота.
Истина как живая сила, овладевающая внутренним
существом человека и действительно выводящая его
из ложного самоутверждения, называется любовью.
<...> Любовь — начало видимого восстановления об­
369

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

раза Божия в материальном мире, начало воплоще­
ния истинной идеальной человечности. Но этот ду­
ховно-физический процесс восстановления образа
Божия в материальном человечестве не может со­
вершиться сам собою, помимо нас.
Сила любви в индивидуальном существовании ока­
зывается кратким экстазом, чем-то преходящем,
воспринимается как пустоцвет, скоропреходящая
иллюзия. Как сохранить любовь в качестве истин­
ного образа бытия? Она не должна быть индиви­
дуальным переживанием или экстазом любящей
пары, «эгоизмом вдвоем», как говорит Соловь­
ев. Спасение истинного образа индивидуальности
и мира возможно только через жертву эгоизмом.
Любовь не может быть эгоизмом вдвоем: она мо­
жет спасти мир, дать ему последнюю чаемую форму,
то есть у любви поистине вселенская задача: спасе­
ние мира, в пределе — окончательная победа над
царством смерти как законом неподлинного мира.
Преодоление материи, победа над смертью— уже
не в порядке психологической идеализации, а как
реальное совместное дело всего человечества. Вот
окончательная формула Соловьева:
Чтобы наполниться абсолютным содержанием (ко­
торое на религиозном языке называется вечной
жизнью или царствием Божиим), сама человече­
ская форма должна быть восстановлена в своей це­
лости. В эмпирической действительности человека
как такового вовсе нет — он существует лишь в опре­
деленной односторонности и ограниченности, как
мужская или женская индивидуальность <...> Но ис­
тинный человек в полноте своей идеальной лично­
сти, очевидно, не может быть только мужчиной или
только женщиной, а должен быть высшим един­
ством обоих. Осуществить это единство или создать
истинного человека как свободное единство муж­
ского и женского начала, сохраняющих свою фор­
3 70

философия к он ца: соловьев

мальную обособленность, но преодолевших свою
существенную рознь и распадение, это и есть соб­
ственная ближайшая задача любви.

Вот максимальная задача, вот максимум филосо­
фии Соловьева, предельное ее задание. Целостный
человек не может быть мужчиной или женщиной,
само слово «пол» в русском языке указывает на не­
полноту этих ликов бытия. Пребывание в половой
разделенности есть пребывание на путях смерти,
говорит в одном месте Соловьев. И этот целостный
человек должен окончательно покорить природу,
подчиненную закону смерти. Здесь у Соловьева не­
сомненная инспирация Федорова, федоровского
утопизма, порывание уже не к идеальным ликам
Всеединства, а к прямо материальной победе над
смертью. Понятно, почему это так нравилось Бер­
дяеву— эта работа Соловьева, «Смысл любви»: все
тот же андрогинизм и предельная программа побе­
ды над бытием. Максимальный утопизм этой ветви
русского философствования.
Нам осталось сказать немногое о Соловье­
ве—только кратко коснуться последнего его и очень
в свое время нашумевшего сочинения «Три разго­
вора с Краткой повестью об антихристе».
Собственно, самое важное в этом обширном со­
чинении дано в первой же его фразе:
Есть ли зло естественный недостаток, несовершен­
ство, само с собой исчезающее с ростом добра, или
оно есть действительная сила, посредством соблаз­
нов владеющая нашим миром, так что для успеш­
ной борьбы с нею нужно иметь точку опоры в ином
порядке бытия?

Это очень важно для Соловьева, здесь он ставит
под знак вопроса всё содержание своей филосо­
фии, свой историософский оптимизм, трактовав­
ший космическое бытие, равно и человеческую ис­
371

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

торию как путь к обретению полноты Всеединства,
обретение миром и человеком идеального, «софийного» образа, каковым мир пребывает в Боге и бу­
дет восстановлен на путях развития человечества.
Это отмечали все критики софиологической шко­
лы, пошедшей от Соловьева: в этой схеме нет по су­
ществу свободы, в мире не создается ничего нового,
он просто обретает свой предвечный образ. В связи
с этим критики отмечали нечувствие Соловьевым
проблемы зла: для него зло — всего лишь нехват­
ка добра, некая пустота в картине мира, а не само­
стоятельная субстанциальная сила. Самое большое
сочинение Соловьева — нравственная философия
разработана в книге, называющейся «Оправдание
добра»: оправдание, то есть торжество, триумфаль­
ное шествие добра. И вот задаваясь теперь этим во­
просом о зле, Соловьев ставит многозначительный
вопросительный знак: не есть ли зло самостоятель­
ная сила бытия? И отвечает на него положитель­
но — демонстрируя зло как истинный путь челове­
ческой истории, в которой не торжествует добро,
не стяжается Царство Небесное. История кончает­
ся эсхатологическим провалом, примирение начал
происходит за гранью земного бытия.
Прав был Лосев, написавший: «В течение всей
своей жизни Вл. Соловьев только и знал, что на­
блюдал концы».
i f . Г.: Борис Михайлович, а ведь в этих соловьевских разговорах затрагиваются темы, страшно ак­
туальные для наших дней. Надо бы как-то их упо­
мянуть.

Б. 77.: Да, тут сказалось пророческое начало в С о­
ловьеве. Один из кошмаров, владевших им,— от­
нюдь не черти, а то, что тогда называлось желтой
опасностью. Каковая в русском случае реализова­
лась четыре года спустя после смерти Соловьева:
японская война и поражение в ней России. Но он
372

ФИЛОСОФИЯ

к он ц а: соловьев

глядел дальше, говорил, что эта опасность — давле­
ние Востока на Европу, на весь христианский мир,
конечное его завоевание Японией и Китаем. И еще
одна подробность леденящая: он пишет, что завое­
вание христианского мира с Востока облегчится
тем, что Европа, христианский мир будет ослаблен
войной с исламом. Но, надо уточнить, тогдашним
исламом была для Соловьева Оттоманская импе­
рия, с которой в его время никак не могла сладить
Европа.
Я. Г.: А ведь у Соловьева было еще одно пророче­
ство: экологическое беспокойство.
Б.П.: Да, он много говорил и писал о том, что ов­

раги сжирают землю. Об этом и Чехов писал, док­
тор Астров у него призывает заниматься лесонаса­
ждениями. Кстати, о Чехове в связи с Владимиром
Соловьевым, одна подробность, которой жалко
пренебречь. В записных книжках Чехова есть та­
кая запись: философ Соловьев всегда носит при
себе чернильный орешек, полагая это радикальным
средством от геморроя.
Ну и еще одна бытовая подробность: от Соловь­
ева, современники вспоминают, всегда исходил за­
пах скипидара.
Я. 71: Скипидар в те времена, вроде бы, употреблял­
ся как наркотическое снадобье.
Б.П.: Ну, как-то неудобно кончать такой прозой

разговор о главном русском философе. Давайте
что-нибудь еще из стихов его возьмем. Ну вот хоть
это — тоже о Востоке и Западе и о России:
Панмонголизм! Хоть слово дико,
Но мне ласкает слух оно,
Как бы предвестием великой
Судьбины божией полно.
373

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Когда в растленной Византии
Остыл божественный алтарь
И отреклися от Мессии
Иерей и князь, народ и царь,—
Тогда он поднял от Востока
Народ безвестный и чужой,
И под орудьем тяжким рока
Во прах склонился Рим второй.
Судьбою павшей Византии
Мы научиться не хотим,
И всё твердят льстецы России:
Ты — третий Рим, ты — третий Рим.
Пусть так! Орудий божьей кары
Запас еще не истощен.
Готовит новые удары
Рой пробудившихся племен.
От вод малайских до Алтая
Вожди с восточных островов
У стен поникшего Китая
Собрали тьмы своих полков.
Как саранча, неисчислимы
И ненасытны, как она,
Нездешней силою хранимы,
Идут на север племена.
О Русь! забудь былую славу:
Орел двухглавый сокрушен,
И желтым детям на забаву
Даны клочки твоих знамен.
Смирится в трепете и страхе,
Кто мог завет любви забыть...
И Третий Рим лежит во прахе,
А уж четвертому не быть.

Академия надписей:
Мандельштам и Лившиц

И, Г.: Опять у нас, Борис Михайлович, поэты идут

парой.
2>. П.: Мандельштам бы сказал — двоицей.
И. Т

Или двойчаткой.

Б.П.: Да, это характерно для его творчества поэти­
ческого: он часто не мог закончить стихотворение,
поставить точку — из него, из этого стихотворения,
росло второе, а то и третье. Особенно к концу его
жизни и работы это у него происходило, в Воро­
нежских стихах.
И. Т.: Но не только. Есть у Мандельштама один зна­

менитый пример — два его стихотворения про се­
новал и звезды. Каждое из них по отдельности —
не до конца понятно, а в соединении становятся
ясными. Он их в книге как раз вместе и поставил.
Я не знаю, с каких пор
Эта песенка началась —
Не по ней ли шуршит вор,
Комариный звенит князь?
Я хотел бы ни о чем
Еще раз поговорить,
Прошуршать спичкой, плечом,
Растолкать ночь, разбудить.
Раскидать бы за стогом стог,
Шапку воздуха, что томит;
375

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Распороть, развязать мешок,
В котором тмин зашит.
Чтобы розовой крови связь,
Этих сухоньких трав звон,
Уворованная нашлась
Через век, сеновал, сон.

Читатели недоумевали, даже такие всепонимающие, как Ю. Н. Тынянов. Но взглянув в низ стра­
ницы, видели продолжение, и все вставало на место:

Б.П.:

Я по лесенке приставной
Лез на всклоченный сеновал,
Я дышал звезд млечной трухой,
Колтуном пространства дышал.
И подумал: зачем удить
Удлиненных звучаний рой,
В этой вечной склоке ловить
Эолийский чудесный строй?
Звезд в ковше медведицы семь.
Добрых чувств на земле пять.
Набухает, звенит темь
И растет и звенит опять.
Распряженный огромный воз
Поперек вселенной торчит.
Сеновала древний хаос
Защекочет, запорошит...
Не своей чешуей шуршим,
Против шерсти мира поем.
Лиру строим, словно спешим
Обрасти косматым руном.
Из гнезда упавших щеглов
Косари приносят назад,—
Из горящих вырвусь рядов
И вернусь в родной звукоряд.
Чтобы розовой крови связь
И травы сухорукий звон
Распростились одна — скрепясь,
А другая — в заумный сон.
376

АКАДЕМИЯ НАДПИСЕЙ: МАНДЕЛЬШТАМ И ЛИВШИЦ

И. Т.: Эти стихи любил и выделял у Мандельштама

Маяковский.
Б. 77.: Понятно почему, тут такой футуристический

рваный ритм. У Мандельштама у самого раннего по­
добный ритм встречался, еще в 1911 году: «Сегодня
дурной день,/Кузнечиков хор спит,/И сумрачных
скал сень/Мрачней гробовых плит». Но вернемся
к «Сеновалу». Второе стихотворение все поставило
на места: в звездную ночь поэт влез на сеновал. И от­
сюда пошло уподобление сена и звездного неба. Так
Большая Медведица стала громадным возом, стоя­
щим посреди неба. Путаница сена и метафорически
родная путаница звезд, еще не вставших в стройный
ряд в сознании поэта. Но он и не хочет их астро­
номически выстраивать, ему дорого это уподобле­
ние живого хаоса сеновала и неба. Небо становится
чем-то хозяйственно близким, домашне интим­
ным — как сено. А тут еще комариный звенит князь,
и звезды тоже звенеть начинают: как же им не зве­
неть, они ж золотые! Стихи возникают как внутрен­
не организованный хаос, вернее хаос претворяется
в строй,— а это и есть стихописание, это и есть поэ­
зия. Люди понимающие знают: в стихах, в настоя­
щих стихах, все равно всему. Стихотворение, опус —
это организация целого, или даже так — целостная
организованность. В любом стихотворении поэт хо­
чет представить мир, весь мир.
И. Т.\ Но вот тут как раз Мандельштаму понадобил­

ся второй текст для создания такой целостности, он
в одном стихотворении не удержался. Вы ведь лю­
бите мысль Шеллинга, на которую и сейчас сосла­
лись: что произведение искусства — это микрокосм,
моделирующий бытийную целостность. Но разве
Мандельштам из этой модели не выбивается? Он
весь незаконченный, двоящийся в своих двойчат­
ках, троящийся в тройчатках или нарочито не за­
конченный. Даже свои вполне законченные сти­
377

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

хи он любит сокращать, выбрасывать из них целые
строфы, а в других стихотворениях внутри строф
целые строчки заменять точками, как в раннем сти­
хотворении «Ода Бетховену». Может быть, в поэ­
тике Мандельштама едва ли не основное — фраг­
мент, недописанный текст?
Б.П.: Пожалуй, здесь вместо Шеллинга надо Бер­

дяева вспомнить, говорившего, что творческий акт
важнее самого продукта творчества, он не объекти­
вируем, сохраняет живую бытийственную пульса­
цию. И не только поэтика Мандельштама значима,
если мы правильно о нем говорим, но вся его жизнь
способствовала этой поэтике. Писал урывками,
в ссылках, на разных своих кочевьях, не имея, где
преклонить головы. Многое не сохранилось, а сохра­
нилось— так опять же в отрывках. Многое дописать
не успевал — вот как последнюю свою итоговую ра­
боту «Стихи о неизвестном солдате». Текстологи так
и не могут согласиться, как надо выстраивать и чи­
тать этот текст, где в нем начало, середина и конец.
И еще одно немаловажное обстоятельство.
В «Разговоре о Данте» Мандельштам написал, что
стихотворение должно сохранять в себе энергию
и жар черновика. И кажется, в свои вещи Мандель­
штам включал строчки черновиков, в том же «Не­
известном солдате» их различить можно.
Так не только отдельное стихотворение, как ци­
тированный «Сеновал», но и чуть ли не всего Ман­
дельштама можно представить таким неокончен­
ным горячим черновиком.
И. Г.: И в прозе тоже. Он пишет в «Египетской мар­

ке»: рисуйте на полях рукописи коней или женские
головки, это тоже текст, подчас лучший, чем беловик.
Подать вещь неостывшей, горячей, с пылу с жару.
Б.П.: И еще к тому же. Мандельштам любил гово­

рить: я пишу пропущенными звеньями. Уже в гото­
37 »

АКАДЕМИЯ НАДПИСЕЙ: МАНДЕЛЬШТАМ И ЛИВШИЦ

вом тексте выбрасывал слова, стоявшие как раз на ме­
сте, делая текст энигматичным, загадочным. Так он
писал «Грифельную оду» — самое сложное, едва по­
нятное его сочинение. Киты филологии ломают го­
ловы над «Грифельной одой» — Гаспаровы Борис и
Михаил, Сегал, Омри Ронен, Тарановский, Семенко.
И.Т.: Вот именно Ирина Семенко, исследовавшая
сохранившийся черновик «Грифельной оды», как
раз и обнаружила этот трюк Мандельштама: как
он, выбрасывая слова и нарушая семантические,
смысловые связи, превратил стихотворение в та­
кую энигму.
Б.П.: При этом Мандельштам как ни в чем не бы­

вало заявлял: я смысловик.
И. Т.: Мне очень нравится образ наследия Мандель­

штама как поруганного кладбища: памятные кам­
ни наполовину повержены, и только на некоторых
можно что-то разобрать. Во Французской Академии
есть отделение, которое называется Академия над­
писей. Вот это Мандельштам.
Б.П.: А я даже думаю, Иван Никитич, что эта писа­
тельская стратегия Мандельштама выстраивалась
им сознательно в полном соответствии, можно бы
даже сказать в гармонии с его судьбой, которую он
очень остро ощущал как неблагополучную, не имею­
щую счастливого завершения, пристойного «клас­
сического» конца. Похоже, что на мирный конец он
никогда не рассчитывал — с самого начала, еще по­
мимо всяких большевиков. Вспомним вот этот пас­
саж из «Египетской марки», в которой автор при­
крывается выдуманной фигурой некоего Парнока—
потомка маленьких людей русской литературы.

Выведут тебя когда-нибудь, Парнок,— со страшным
скандалом, позорно выведут — возьмут под руки
379

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

и фюить — из симфонического зала, из общества рев­
нителей и любителей последнего слова, из камер­
ного кружка стрекозиной музыки, из салона ма­
дам Переплетник— неизвестно откуда,— но выведут,
ославят, осрамят...

«Египетская марка» вышла в свет в 1927 году, ко­
гда ничего как будто Мандельштаму не грозило.
Но у него уже присутствует это самосознание жерт­
вы. Там есть одна деталь повторяющаяся: у Парнока не ноги, а овечьи копытца. У Мандельштама
и раннего, и позднего, всякого наблюдается этот
постоянный мотив — овцы. Еще в «Камне» есть сти­
хотворение про овечье стадо. А вот это замечатель­
ное: «Пусть заговорщики торопятся по снегу/Ота­
рою овец...» И там же: «Тихонько гладить шерсть
и ворошить солому...» Это явным образом жерт­
венный барашек из библейского рассказа об Авраа­
ме и Исааке. Только Мандельштам как бы чувствует,
что никакой подменной жертвы не будет, что его
самого заклают. Это где-то на самой глубине у него.
И.Т.: И в финале «Путешествия в Армению» по­
являются овечьи кошары — перед самым трагиче­
ским финалом о царе Аршаке, погибающем в плену
у ассирийца. А на каком фоне появляется в «Еги­
петской марке» этот процитированный нами пас­
саж: Парнок видит самосуд революционной тол­
пы, жертву ведут топить в Фонтанку. Так что герой
«Египетской марки» не социальную свою неполно­
ценность ощущает — выведут, мол, из квази-светского салона,— а угрозу, нависшую над каждым. Вот
это и есть главный итог, главный тон революции.
Б. Я.: Пресловутая ее «музыка», которую призывал
слушать Блок. Да, вот это, пожалуй, нужно выде­
лить у Мандельштама, здесь открывается единство
его поэтики и его судьбы: отсутствие иллюзии клас­
сического завершения, гармонического конца.
380

АКАДЕМИЯ НАДПИСЕЙ: МАНДЕЛЬШТАМ И ЛИВШИЦ

Хотя и храбрился, как в стихах на новый 1924
год: «Чего тебе еще? Не тронут, не убьют».
И.Т.: Я предлагаю вспомнить одну работу о Ман­

дельштаме, написанную еще в 1929 году, но то­
гда не напечатанную, а появившуюся уже в наше,
постсоветское время. Работа, мне кажется, исклю­
чительной важности. Ее автор Борис Бухштаб,
впоследствии профессор различных питерских гу­
манитарных вузов. А тогда ему было еще 25 лет.
Бухштаб принадлежал (вместе с Лидией Гинзбург,
они всю жизнь дружили) к поколению младоформалистов — студентов Ленинградского института
истории искусств. Многообещающее было поколе­
ние, которому не дали развернуться.
Б.П.: Да, я тоже справился о Бухштабе в сети: пи­
сал всю жизнь о таких предметах, как стихи Добро­
любова, или о Некрасове, о котором было написа­
но больше чем надо (и в основном не то, что надо).
А ранняя работа его о Мандельштаме совершенно
замечательное произведение. Он дал стопроцент­
но верную формулу поэзии Мандельштама — клас­
сическая заумь.
Вы вспомнили эту работу, так и дайте ее репре­
зентацию.

Я. Г.: Бухштаб в начале напоминает, что Мандель­
штама считают «неоклассиком», видят в его поэзии
торжественный одический строй старинной рус­
ской поэзии, державинскую традицию.
Б. 77.: Да, да, вот и Цветаева ему писала: «Что вам,

молодой Державин, мой невоспитанный стих».
Я. Г.: Конечно, это справедливо для Мандельшта­
ма эпохи «Камня», его первой книги. Но Бухштаб
писал свою работу в двадцать девятом, ориенти­
руясь на последнее, двадцать восьмого года, изда­
381

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

ние стихов Мандельштама, в которое были включе­
ны и Tristia, и стихи 1921-25 годов. А это уже совсем
другой Мандельштам, он очень резко сменил поэ­
тику после «Камня». Но Бухштаб обращает внима­
ние еще на одно обстоятельство: в различных из­
даниях своих стихов, в том числе ранних, вот этих
«классицистических», Мандельштам часто убирал,
а то и вставлял разные строфы. При этом стихи
как бы не менялись, продолжали звучать как це­
лое. Это и говорит о том, что Мандельштама нельзя
считать классиком, классицистом, ибо стихи тако­
го склада существуют в целостности своего построе­
ния, в них нет лишних строф и строк, да и добавить
к ним ничего нельзя, не нарушая их целостного
строя. А вот Мандельштам делает и то, и другое.
То есть у его стихов никогда и не было установки
на классическую завершенность, поэтика Мандель­
штама — это поэтика фрагмента.
Б.П.: Так и о Тютчеве говорили: с одной стороны,
одический звук, с другой стороны — фрагментар­
ность. Тынянов об этом писал.
И.Т.: А с Тютчевым, кстати, самого Мандельштама

не раз сравнивали, и он сам говорил о своей глубо­
кой любви к нему.
И еще одно очень важное у Бухштаба. Он говорит
об ослаблении смысловой связи в стихах Мандель­
штама. Единство его стихам придает их лексиче­
ская окраска. Мандельштам любит слова торже­
ственные, важные, архаически звучащие — причем,
всегда, и в «Камне», и в позднейших стихах. Во­
обще Мандельштам считал, что слово не сводится
к его прямому смысловому значению, и здесь был
явный отход Мандельштама от принципов того са­
мого акмеизма, к которому он вроде бы принадле­
жал. В одной статье акмеистического периода он
писал, что слово не равно означаемому предмету,

382

АКАДЕМИЯ НАДПИСЕЙ: МАНДЕЛЬШТАМ И ЛИВШИЦ

оно ищет этот предмет, по пути множа свои смыс­
лы, оттенки смысла.
Б.П.: Эти его слова — о многозначности слова по­

мимо его прямого смысла — один в один теория
Тынянова, его «Проблем стихотворного языка»:
поэзия живет боковыми значениями слова. Но, ко­
нечно, здесь не следование поэта сторонней теории,
а теория, построенная на конкретных наблюдениях
за стихом.
И, Т.: Слово ищет свой «милый дом», писал Ман­

дельштам в той статье. Но тут я хочу прямо проци­
тировать статью Бухштаба:
В этом почти свободном от «обозначения предмета»
слове наряду с фонетической окраской ярко высту­
пает лексическая окраска <...> Лексическая окрас­
ка у Мандельштама очень четкая. Его лексика так­
же опирается на общее ощущение «классической
эпохи» русского стиха, а в частности — торжествен­
но архаична, риторична. (Любовь к старинным сло­
вам: гульбище вместо гуляние, жена вместо жен­
щины, муж вместо мужчины). <...> инвентарь его
поэзии: колесницы, квадриги, праща, свирель, па­
лица, светильник, факел, форум, акрополь, дароно­
сица, псалмопевец, вертоград, квадрига. Это клас­
сика, но берутся эти слова в ином строе стиха. <...>
Такие стихотворения вне законов предметной
связи комбинируют «любимые слова» сильной лек­
сической окраски. Единство слова, тождество его
у Мандельштама не в его значении, а в его лексиче­
ской окраске. Когда мы читаем «Медуницы и осы
тяжелую розу сосут» и «На радость осам пахнут ме­
дуницы»,— мы узнаем постоянное у Мандельштама
слово с яркой лексической окраской, и нам обыч­
но не приходит в голову, что это не то же слово,
что «медуницы» в первом случае обозначают пчелу,
а во втором — растение.

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

И р о т еще чрезвычайно важная особенность Ман­
дельштама: он эту архаику чрезвычайно произ­
вольно комбинирует. Начинает говорить о Елене
Прекрасной, и вдруг оказывается, что она сидит
за прялкой Пенелопы. Или в том же стихотворе­
нии («Золотистого меда струя из бутылки текла»)
Одиссей оказывается искателем золотого руна. Или
в другом стихотворении у Мандельштама пчелы
Персефоны мед претворяют в солнце. Создает­
ся впечатление, пишет Бухштаб, что тут имеется
в виду какой-то древнегреческий миф, но такого
мифа на самом деле нет. Вот это и есть нарушение
семантической связи. Слова у Мандельштама суще­
ствуют вне контекста и вообще семантически ослаб­
лены. Ему важен не смысл, а звук. Слово как тако­
вое, как говорили футуристы, пропагандировавшие
несмысловое слово, заумь. И Бухштаб называет поэ­
зию Мандельштама классической заумью.
Б.П.: То есть не дыр, бул, щыр Крученыха, а Персефона, Елена, Одиссей, Язон, но взятые вне смысло­
вого контекста. Мандельштам свободно тасует сло­
ва яркой лексической окраски.
И. Т.: И вот еще одна важная особенность, цитирую

Бухштаба:
Выделенное слово — «слово как таковое» — это сло­
во автономное в смысловом отношении. Роль кон­
текстов в создании значений у Мандельштама очень
слаба. Между словами (или устойчивыми комплек­
сами слов) как будто стоят перегородки, и смысл
не возникает из всего контекста — он мозаичен.

Или в стихотворении «Декабрист», последняя
строчка «Россия, Лета, Лорелея»:
«Лета» здесь не символ, не река забвения, она репре­
зентирует античную стихию, как «Лорелея» герман-

384

АКАДЕМИЯ НАДПИСЕЙ*. МАНДЕЛЬШТАМ И ЛИВШИЦ

скую. Оторванные от контекста и педализирован­
ные слова вносят с собой свои контексты, открывают
и включают в стихотворение целые ряды культур.
Мандельштам говорит словами культуры, эпоха­
ми. В его стихах эпохи культуры, легшие пластами
в языке, предстают перед сознанием.
Б.П.: Я бы подкрепил этот блестящий анализ еще
одним, сходным наблюдением над прозой Ман­
дельштама, которая, на мой взгляд, мало чем от­
личается от его поэзии. Это из статьи Н.Я. Берков­
ского «О прозе Мандельштама», тогда же, в конце
двадцатых годов написанной:

Перед Мандельштамом трехмерный мир культурных
ценностей, дознаваться, доискиваться до изнанок не­
зачем— все уже опознано и окрещено словом. <...>
Мандельштам работает в литературе, как на мо­
нетном дворе. Он подводит к грудам вещей и дает
им в слове «денежный эквивалент», приводит мате­
риальные ценности, громоздкие, занимающие пло­
щадь, к удобной монетной аббревиатуре. Образы его
«монетны» — в этом их суть. <...>
Существо манделыптамовского письма — «историософичность»: быт у Мандельштама не как этно­
графия вне места, времени, а как факт истории с точ­
ной датой, с точным стилем. Своеобразным методам
«родовой», историографической фиксации бытовых
фактов, быть может суждена немалая влиятельность.

Разница со стихами разве что в том, что в стихах
сами эти культурные знаки суть содержание, сам
текст в его самовитом слове, а в прозе конкретный
быт берется в его культурной проекции, соотносит­
ся с культурным контекстом.
И.Т.: А мы не запутаем наших слушателей-читателей такими сложными сопоставлениями? Что тут
первично, что вторично у Мандельштама?
38 5

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Б. 77.: Ну хорошо, давайте возьмем еще один при­

мер, довольно простой: стихотворение Мандель­
штама «Домби и сын»:
Когда, пронзительнее свиста,
Я слышу Английский язык—
Я вижу Оливера Твиста
Над кипами конторских книг.
У Чарльза Диккенса спросите,
Что было в Лондоне тогда:
Контора Домби в старом Сити
И Темзы желтая вода...
Дожди и слезы. Белокурый
И нежный мальчик Домби-сын.
Веселых клерков каламбуры
Не понимает он один.
В конторе сломанные стулья,
На шиллинги и пенсы счет;
Как пчелы, вылетев из улья,
Роятся цифры круглый год.
А грязных адвокатов жало
Работает в табачной мгле —
И вот, как старая мочала,
Банкрот качается в петле.
На стороне врагов законы:
Ему нельзя ничем помочь!
И клетчатые панталоны,
Рыдая, обнимает дочь.

Вот как объясняет это стихотворение, демонстри­
руя на нем излюбленные приемы Мандельштама,
М. Л. Гаспаров:
Поэтика реминисценций с ее вниманием к опорным
ассоциативным точкам побуждала поэта сделать
следующий шаг — к пропуску связующих звеньев ме­
386

АКАДЕМИЯ НАДПИСЕЙ: МАНДЕЛЬШТАМ И ЛИВШИЦ

жду опорными образами. <...> Стихотворение «Домби и сын» представляет собой набор образов: свистя­
щий язык, грязная Темза, дожди и слезы, контора
и конторские книги, табачная мгла, «на шиллинги
и пенсы счет», судебная интрига, железный закон,
разорение и самоубийство. Все образы — диккенсов­
ские, но к роману «Домби и сын» они не сводимы.
Оливер Твист — персонаж из совсем другого рома­
на; в конторе он никогда не работал; Домби-сын
с клерками не общался; судебной интриги в «Дом­
би и сыне» нет; банкрот в петле явился скорее все­
го из концовки третьего романа «Николас Никльби»; но любвеобильная дочь опять возвращает нас
к «Домби и сыну». Получается монтаж отрывков,
дающих как бы синтетический образ диккенсовско­
го мира,— все связи между ними новые. Читатель,
воспринимая их на фоне заглавия «Домби и сын»,
ощущает все эти образные сдвиги с особенной ост­
ротой. «Домби и сын» — легкое стихотворение для
«Нового Сатирикона», но мы увидим, какое серьез­
ное развитие получила эта поэтика пропущенных
звеньев у Мандельштама в дальнейшем. И не толь­
ко в стихах, но и в прозе, где у него почти невозмож­
но уследить за сюжетом; и даже в обиходной речи:
«Ему казалось, что звенья между высказываемыми
положениями ясны собеседнику так же, как ему са­
мому, и он их пропускал. Он оказывал собеседнику
доверие, поднимая его до себя...» — вспоминал Геор­
гий Адамович, один из младших поэтов-акмеистов.

Вот это и есть классическая заумь или мышле­
ние культурными пластами без видимой их связи
у Мандельштама.
Вообще-то говоря, в современной поэзии — счи­
тая современность с начала двадцатого века — это
общее явление: ослабление семантической, смыс­
ловой связи в стихах. В России это уже у симво­
листов началось. Поэзия приблизилась к музыке —
и не в смысле, скажем, Бальмонта, имитировавшего
387

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

всяческую «напевность», а в смысле Шопенгауэра.
Музыка, говорил Шопенгауэр, это единственное
из искусств, в котором форма неотличима от со­
держания. Действительно, можно ли сказать, о чем
музыка, что говорят ее звуки? Да ничего не говорят,
ни о чем не говорят — кроме самих себя. Можно
назвать оркестровую сюиту «Ромео и Джульетта»,
а можно никак не называть, и от этого в ней ничего
не изменится. Так называемая программная музы­
ка, то есть написанная как бы о чем-то,— это иллю­
зия или, в лучшем случае, ни к чему не обязываю­
щая ассоциация. Так и современная поэзия стала
не рассказом о чем-то и не описанием каких-то или
чьих-то эмоций, а звуком, звучащим словом. И как
раз у Мандельштама это сильнее всего сказывает­
ся и ощущается. В этом смысле его и акмеистом
называть не следовало бы: акмеисты ведь провоз­
глашали конкретность и вещность как язык поэ­
зии, ее, так сказать, посюсторонность, а не отсылку
к каким-то надмирным соответствиям, как симво­
листы.
И, Т.: Нужно, однако, оговорить, что Мандельштам

не сразу стал таким «звуковиком». В ранних стихах,
во всей его первой книге «Камень» он несомненный
акмеист. Одно стихотворение из «Камня» Гумилев
даже назвал манифестом акмеизма:
Нет, не луна, а светлый циферблат
Сияет мне — и чем я виноват,
Что слабых звезд я ощущаю млечность?
И Батюшкова мне противна спесь:
«Который час?»,— его спросили здесь,
А он ответил любопытным: «вечность».

Не луна, а вокзальные часы, столь важное имен­
но на вокзале точное время, а не вечность. Луна
не нужна, как все прочие пиитизмы. Это и есть ак­
меизм.
388

АКАДЕМИЯ НАДПИСЕЙ: МАНДЕЛЬШТАМ И ЛИВШИЦ

Б.П.: Конечно, это так. Но уже в Tristia, во Второй

книге перед нами предстает совершенно иной поэт.
Скачок невероятный. Никакого строгого лада, ни­
какой классики — а лепет, лопотание, какая-то глос­
солалия.
На страшной высоте блуждающий огонь!
Но разве так звезда мерцает?
Прозрачная звезда, блуждающий огонь —
Твой брат Петрополь умирает.
На страшной высоте земные сны горят,
Зеленая звезда летает.
О, если ты звезда — воды и неба брат —
Твой брат Петрополь умирает.
Чудовищный корабль на страшной высоте
Несется, крылья расправляет...
Зеленая звезда в прекрасной нищете
Твой брат Петрополь умирает.
Прозрачная весна над черною Невой
Сломалась, воск бессмертья тает...
О, если ты звезда — Петрополь, город твой,
Твой брат, Петрополь, умирает!

О чем эти стихи? Можно, конечно, натужась, ска­
зать (особенно посмотрев на дату — восемнадца­
тый год), что это о большевиках, убивших русскую
культуру, Петроград как символ погибшей импе­
рии. Но ведь это натяжка. Стихи существуют сами
по себе — именно как юродивое бормотание. Вспо­
минается образ поэта из платоновского диалога
«Ион»: поэт как одержимый. Какой-то дервиш,
кружащийся на месте, какое-то радение хлыстов­
ское. «Накатил дух», как говорили хлысты.
Смотрите: стихи сделаны почти из ничего, в них
только несколько слов: звезда, Петрополь, огонь,
воды и неба брат, умирает. Никакой информации
в них нет, они сами по себе, сами в себе, вещь в себе.
Смысл превратился в звук. В стихах исчезла смыс­
ловая протяженность, смысловая развернутость. Так
389

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

сказать, не «6» после «а», но сразу весь алфавит, про­
износимый в произвольном беспорядке.
Мемуарист сохранил нам образ поэта, сочиняю­
щего стихи. Цитируем «Сентиментальное путеше­
ствие» Виктора Шкловского:
По дому, закинув голову, ходил Осип Мандельштам.
Он пишет стихи на людях. Читает строку за строкой
днями. Стихи рождаются тяжелыми. Каждая строка
отдельно. И кажется все это почти шуткой, так на­
гружено все собственными именами и славянизма­
ми. Так, как будто писал Кузьма Прутков. Это сти­
хи, написанные на границе смешного.
Возьми на радость из моих ладоней
Немного солнца и немного меда,
Как нам велели пчелы Персефоны.
Не отвязать неприкрепленной лодки,
Не услыхать в меха обутой тени,
Не превозмочь в дремучей жизни страха.
Нам остаются только поцелуи,
Мохнатые, как маленькие пчелы,
Что умирают, вылетев из улья.
Осип Мандельштам пасся, как овца, по дому, ски­
тался по комнатам, как Гомер.
Человек он в разговоре чрезвычайно умный. По­
койный Хлебников назвал его «мраморная муха».
Ахматова говорит про него, что он величайший
поэт.
Мандельштам истерически любит сладкое. Живя
в очень трудных условиях, без сапог, в холоде, он
умудрялся оставаться избалованным.
Его какая-то женская распущенность и птичье
легкомыслие были не лишены системы. У него на­
стоящая повадка художника, а художник и лжет
для того, чтобы быть свободным в единственном
своем деле,— как обезьяна, которая, по словам ин­
дусов, не разговаривает, чтобы ее не заставили
работать.
390

АКАДЕМИЯ НАДПИСЕЙ: МАНДЕЛЬШТАМ И ЛИВШИЦ

Самые важные здесь слова — о том, что вся­
кая строчка отдельно. То есть — не ищите связно­
го смысла, мифа о пчелах Персефоны, претворяю­
щих мед в солнце,— нет такого мифа.
Это закон: все равно, какие слова говорить
и ставить, важно, чтоб они выразительно звучали.
Стихи — не учебник истории или даже литерату­
ры. Бродский пишет Парменид вместо Гераклита,
и стихи от этого хуже не становятся. Стихи суще­
ствуют помимо общеобязательного смысла. Нико­
гда не ищите в них информации, тем паче — ми­
ровоззрения поэта или его мнений об отдельных
предметах и событиях. Поэты не так и не о том
пишут. Если же начинают высказывать мнения,
то получается Евтушенко, променявший свой поэ­
тический дар на любовь либеральной интелли­
генции.
И, Г.: А можно ли сказать, что стихотворение Брод­
ского «На независимость Украины» не выражает
его мнения?
Б. 77.: Можно и должно! Это не политика, а сплошь
литература. Это Бродский перекликается с Пушки­
ным, с его «Клеветникам России». Так же, как в сти­
хах «На смерть Жукова» идет перекличка с Держа­
виным, с его «Снигирем», написанным на смерть
Суворова.
Мораль: когда читаешь стихи, не следует думать
об Украине.
Бродскому было наплевать на любовь либераль­
ной интеллигенции.
И. Т.: Любопытно, Борис Михайлович, что в этих
словах Шкловского о Мандельштаме опять овца
появляется.

£.77.: Да, недолго ему оставалось бродить по ком­
натам и даже по полям.
391

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Еще не умер ты. Еще ты не один,
Покуда с нищенкой-подругой
Ты наслаждаешься величием равнин,
И мглой, и холодом, и вьюгой.

Мандельштам говорил: только в России к поэзии
относятся серьезно — за нее убивают. Сам подвел
итог теме жертвоприношения.
Я помню, какое потрясающее впечатление произ­
вели эти строки — о наслаждении мглой и холодом
и вьюгой, когда они попались нам в американском
издании Мандельштама (ходило такое по рукам уже
в конце шестидесятых годов). Потом мы узнали сло­
ва Мандельштама жене: хорошо все, что жизнь.
А сказаны они были вот по какому поводу.
У Мандельштама есть стихотворение «День стоял
о пяти головах...», и в нем такие строчки:
Чтобы Пушкина чудный товар не пошел по рукам
дармоедов,
Грамотеет в шинелях с наганами племя
пушкиноведов —
Молодые любители белозубых стишков.

И вот из мемуаров вдовы мы узнали, что эти мо­
лодые любители — конвой, сопровождавший Ман­
дельштама в ссылку в Чердынь, а он им по дорогое
читал Пушкина.
И.Т.: Борис Михайлович, я вот какую тему хочу

по этому поводу поднять. Существует мнение, что
Мандельштам в поздних своих, Воронежских сти­
хах пытался стать на новые позиции, примирить­
ся с советской властью. Этому свидетельство —
и «Ода», посвященная Сталину, и другие стихи.
Кстати, первые робкие и всячески выдержанные
публикации Мандельштама в послесталинское вре­
мя начались именно с таких текстов: «Я жить хочу,
дыша и болыыевея» и прочих. И вот это мнение
392

АКАДЕМИЯ НАДПИСЕЙ: МАНДЕЛЬШТАМ И ЛИВШИЦ

высказывает Михаил Гаспаров. Мысль о том, что
Мандельштам был и до конца оставался антисовет­
ским поэтом, он назвал мифом:
Этот миф о Мандельштаме нашел первое неуклюжее
свое воплощение в комментариях к первым загра­
ничным публикациям его поздних стихов (в амери­
канском собрании сочинений), а завершенное —
в такой замечательной книге, как «Воспоминания»
Н.Я. Мандельштам. Н.Я. Мандельштам никоим об­
разом не была пассивной тенью своего мужа. Она —
самостоятельный и очень талантливый публицист,
написавший обличительную книгу против советско­
го тоталитарного режима и его идеологии. В этой
книге она пользовалась как аргументами судьбой
мужа и его высказываниями. Разумеется, подбор
этих аргументов односторонен: это публицистиче­
ская книга, а не запасник сведений для исследова­
телей Мандельштама. <...> Когда она сталкивалась
с фактами, которые противоречили ее концеп­
ции,— с «Одой», прежде всего,— она представляла
их не то что как неискренность, но как насилие поэ­
та над собой, и умела описывать это героическое са­
моистязание Мандельштама очень выразительно.
Б.П.: Гаспаров по-своему выстраивает путь поэта:

В 1933 г. — эпиграмма на Сталина как этический вы­
бор, добровольное самоубийство, смерть художника
как «высший акт его творчества» (по старому выра­
жению самого Мандельштама). Он шел на смерть,
но смерть не состоялась, вместо казни ему была на­
значена ссылка. Это означало глубокий душевный
переворот — как у Достоевского после эшафота. Несостоявшаяся смерть ставила его перед новым эти­
ческим выбором, а благодарность за жизнь опреде­
ляла направление этого выбора <...>
Все его ключевые стихи последних лет — это сти­
хи о приятии советской действительности. В начале
393

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

этого ряда — программные «Стансы» 1935 г. и смеж­
ные стихотворения, которые потом Н. Я. Мандель­
штам раздраженно вычеркивала из его тетрадей.
<...> Среди этих стихов есть очень сильные — как
«Ода», которую И. Бродский прямо называет гени­
альной; есть очень слабые <...>, но считать их все
неискренними или написанными в порядке самопринуждения невозможно. Трагизм судьбы Ман­
дельштама от этого становится не слабее, а силь­
нее: когда человека убивают его враги, это страшно,
а когда те, кого он чувствует своими друзьями, это
еще страшнее. Ощущение этого трагизма всюду
присутствует в этих поздних, приемлющих стихах
Мандельштама — от этого они так сложны и глубо­
ки и так непохожи на официозную советскую поэ­
зию. Но они себя ей никогда не противопоставля­
ют <...>.
Ни приспособленчества, ни насилия над собой
в этом движении нет — есть только трудная и слож­
ная логика поэтической мысли.

Да, интересная возникает картина: Сталин мог по­
лучить второго Достоевского. Одного этого пред­
положения ради стоило выстраивать такую аргу­
ментацию. Но я здесь ничью сторону брать не хочу:
ни Гаспарова, ни его оппонентов. Я уже в этой бе­
седе заявил свою позицию: не бывает стихов о чемнибудь, ни против чего-нибудь. И в Воронежских
стихах Мандельштама я прежде всего — да и един­
ственным образом — вижу стихи довлеющие себе.
Это все тот же известный нам Мандельштам: пти­
ца певчая, щегол, как он стал себя называть. Хоро­
шо, давайте возьмем вот эти стихи — несомненно,
включающие некоторые советские реалии:
Обороняет сон мою донскую сонь,
И разворачиваются черепах маневры —

Их быстроходная, взволнованная бронь
И любопытные ковры людского говора...
394

АКАДЕМИЯ НАДПИСЕЙ: МАНДЕЛЬШТАМ И ЛИВШИЦ

И в бой меня ведут понятные слова —
За оборону жизни, оборону
Страны-земли, где смерть уснет, как днем сова...
Стекло Москвы горит меж ребрами гранеными.
Необоримые кремлевские слова —
В них оборона обороны
И брони боевой — и бровь, и голова
Вместе с глазами полюбовно собраны.
И слушает земля —другие страны — бой,
Из хорового падающий короба:
— Рабу не быть рабом, рабе не быть рабой,—
И хор поет с часами рука об руку.

Советские реалии легко усматриваются: это поэт
слушает московское радио («хоровой короб»), бьют
кремлевские часы, поют гимн (тогда еще «Интер­
национал», который «слушает земля»), и возника­
ют смежные зрительные образы: парад на Красной
площади, танки, идущие по ней («черепахи, разво­
рачивающие маневры», и замечательная «взволно­
ванная бронь»). Можно даже догадаться о «стек­
ле Москвы меж ребрами гранеными»: это, должно
быть, гостиница «Москва», тогдашний новострой.
Ну и что здесь важнее: эти советские реалии, само
появление которых должно вроде бы свидетель­
ствовать лояльность поэта, или все тот же звук манделыптамовского стиха? По мне — второе. Это все
та же «классическая заумь». Хорошо, можно ска­
зать — советская заумь. Все тот же вертящийся дер­
виш. И когда, например, видишь слова: «Да, я лежу
в земле, губами шевеля» — думаешь не о Воронеж­
ской ссылке и даже не о владивостокском пере­
сыльном лагере, а о стихах, вот об этом самом сти­
хе, об этой строчке. Для такой строчки не нужен
дополнительный житейский резонанс. Вот тем-то
Мандельштам и выше, и сильнее Сталина — от него
вот что осталось, а не проклятия или даже славо­
словия соотечественников.
395

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

И. 71: Ваши слова, Борис Михайлович, в данном
случае подтверждаются свидетельством, оставшим­
ся от самого Мандельштама: это из писем Сергея
Рудакова, бывшего в воронежской ссылке вместе
с Мандельштамом и записывавшего за ним букваль­
но каждое слово:

Сказал «Я лежу», сказал «в земле» — развивай тему
«лежу», «земля». Только в этом поэзия. Сказал ре­
альное, перекрой более реальным, его — реальней­
шим, потом сверхреальным. Каждый зародыш дол­
жен обрастать своим словарем, обзаводиться сво­
им запасом <...>, перекрывая одно движенье другим.
Будь рифма, ритм <...> все недостаточно, если нет
этого. Получится канцелярская переписка, а не сти­
хи. Надо не забывать, что был Хлебников, что у ме­
ня были хорошие стихи <...> Этого правила не пони­
мали некоторые акмеисты, их последыши, вся петер­
бургская поэзия, вся официальная советская поэзия!..
Б.П.: Да, вот это самое важное: стихи делаются

из слов, обрастает своим словарем каждый заро­
дыш. Если нет такого органического «прозябания»
слов — то нет и стихов. И недаром Мандельштам
здесь своего любимого Хлебникова вспомнил: он
говорил, что у Хлебникова после каждых четырех
строчек начинается новое стихотворение, то есть
стихи развертываются чисто словесно, а не темати­
чески. И вот отсюда же это свойство его, их, Ман­
дельштама и Хлебникова, стихов: способность жить
одной строчкой.
И. Т.: «Сколько скуки в скоке скалки» — Хлебников.
Б. 77.: Не совсем уместный пример: здесь автоном­

ность строки создается сплошной аллитераци­
ей, я имею в виду несколько иное. Вот так скажу:
можно не понимать, о чем стихи Мандельштама
те или иные, что в них сказано, о чем, но достаточ­
396

АКАДЕМИЯ НАДПИСЕЙ: МАНДЕЛЬШТАМ И ЛИВШИЦ

но запомнить и полюбить одну строчку— и оно уже
живо. И эту строчку полюбившуюся тоже ведь по­
нимать не надо. Ну вот пример: «Железной нежно­
стью хмелеет голова». Я не понимаю, что это такое,
и контекст стихотворения этого не проясняет.
И.Т.: А давайте его прочтем, оно небольшое:

Разрывы круглых бухт, и хрящ, и синева,
И парус медленный, что облаком продолжен,—
Я с вами разлучен, вас оценив едва:
Длинней органных фуг, горька морей трава —
Ложноволосая,— и пахнет долгой ложью,
Железной нежностью хмелеет голова,
И ржавчина чуть-чуть отлогий берег гложет...
Что ж мне под голову другой песок подложен?
Ты, горловой Урал, плечистое Поволжье
Иль этот ровный край — вот все мои права,—
И полной грудью их вдыхать еще я должен.

Я берусь истолковать это стихотворение, причем не
только в собственном его контексте, но и в контек­
сте с другими Воронежскими стихами — и увидеть
в них общую тему. В стихотворении ясны морские
реминисценции, воспоминание о море, о встречах
поэта с морем когда-то, и нынешняя тоска по морю
в этом «ровном краю», то есть на воронежской рав­
нине. И тут вспоминается стихотворение «День сто­
ял о пяти головах» с его рефреном: «На вершок бы
мне моря, на игольное только ушко», отсюда же
и Урал с Поволжьем, куда его тогда везли в Чердынь. Это стихи о тоске ссыльного, печальные эле­
гии Овидия. Это единая тема Воронежских стихов.
Да вот хоть такое четверостишие сюда подставить:
Лишив меня морей, разбега и разлета
И дав стопе упор насильственной земли,
Чего добились вы? Блестящего расчета:
Уст шевелящихся отнять вы не могли.
397

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Б. П.: Иван Никитич, я же не спорю с тем, что в сти­

хах, даже самых сложных и, так сказать, самодовлею­
щих, имеется общеобязательный смысл (ну, не все­
гда общеобязательный). Но ведь сказать: я сослан
в Воронеж и тоскую по морю — это же еще не сти­
хи. Вот это я имею в виду, когда говорю о том, что
стихи не исчерпываются своей темой, какой бы тема
ни была—хоть понятная, хоть загадочная. Я смотрю,
как сделаны стихи, как строчка за строчку и слово
за слово цепляются. Понятно, что оксюморон «же­
лезная нежность» идет от «ржавчины» в соседней
строчке: «И ржавчина чуть-чуть отлогий берег гло­
жет». Но это же связь именно слов, а не впечатлений
когда-то бывших: слова «железный» и «ржавчина»
связаны сильнее, чем любые зрительные реминис­
ценции, если они даже имели место. А как органи­
чески появляется слово «ложь»! Ну да, ложь — это
то, что поэт вообще должен жить в ссылке, вдали
от любимых мест. Но словесно это идет от слово­
сочетания «морей трава». «Длинней органных фуг,
горька морей трава Ложноволосая — и пахнет дол­
гой ложью». Тут надо бы траве быть долговолосой,
коли она длинна, длинней органных фуг, но поэт
называет ее ложноволосой — и это вызывает «дол­
гую ложь»: долгую ссылку, если угодно. Вы видите,
как связаны слова: длинная, долгая, ложная, ложь,
не говоря уже о связи слов «горькая» и «пахнет».
А ржавчина и железо еще аллитерируют с ложью.
Это вот и есть то, о чем Мандельштам говорил Ру­
дакову: каждый зародыш должен обрастать своим
словарем. Поэт раньше всего и главным образом —
слова, мастерство слова. И дело даже не в том, како­
ва лексика поэта — главное, как он со своими слова­
ми управляется, какие из них фигуры составляет.
И.Т.: И вот тут наконец можно Бенедикта Ливши­

ца вспомнить — поэта, бывшего весьма похожим
на Мандельштама, об этом в свое время говори- *
ли как о непреложном факте. В той же статье Бух398

АКАДЕМИЯ НАДПИСЕЙ: МАНДЕЛЬШТАМ И ЛИВШИЦ

штаба о поэзии Мандельштама как классической
зауми есть упоминание о Бенедикте Лившице как
поэте манделыптамовской школы — и в частности,
по признаку любви к архаическим словам. Но если
Мандельштам берет просто русские слова в их ар­
хаическом варианте — например, гульбище вме­
сто гулянье,— то Лившиц удаляется уже в глубо­
кую античность, к грекам и римлянам. У него в ход
идут такие слова, как алмея, гимен, атанор, орихалк. Но давайте процитируем еще раз статью Бухштаба — то место, где он говорит о Лившице.
В современной поэзии есть «манделыптамовские сло­
ва», и употребление этих слов заставляет соотносить
стихи со стихами Мандельштама. Так попали в плен
Мандельштаму Вагинов и Бенедикт Лившиц. Лив­
шиц, кажется, в безвыходном плену, а между тем его
стихи строятся, собственно, не на тех же принци­
пах, как манделыптамовские. У него близкая к ман­
делыптамовской лексическая окраска, он употреб­
ляет те же или той же принадлежности слова, что и
Мандельштам; между тем у него нет манделыптамов­
ской выветренности основных признаков значений.
Когда он пишет: «И только мерно заполняет соты
Благоуханный и прозрачный мед»,— это не мандельштамовские «прозрачный» и «мед». Поэтому имена
и предметы, входящие в стихи Лившица, придают им
характер эрудиционности, чего нельзя сказать о сти­
хах Мандельштама. Мандельштам, говоря о совре­
менной поэзии и, очевидно, имея в виду свою, срав­
нивает ее с глоссолалией. Это у него именно «глоссалалический» принцип подражания строю чужого
языка, когда речь кажется чужой, будучи заумной.
Б.П.: Мы привычно связываем заумность в поэзии
с футуристами, чаще всего с серьезным Хлебнико­
вым, а не шутейным Крученыхом. Но интересно, что
Бенедикт Лившиц был горячим поклонником Хлеб­
никова, можно сказать, его учеником. Он, уже выпу­
399

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

стив первую книгу стихов «Флейта Марсия», при­
мкнул к футуристам, был сподвижником Бурлюков,
вообще близким у них человеком. Бурлюк и познако­
мил его с рукописями Хлебникова. И вот как он пи­
шет об этом в своем замечательном мемуарном про­
изведении «Полутораглазый стрелец», вышедшем
в 1933 году, уже на излете свободной литературы:
Если бы доломиты, порфиры и сланцы Кавказско­
го хребта вдруг ожили на моих глазах и, ощерив­
шись флорой и фауной мезозойской эры, подступи­
ли ко мне со всех сторон, это произвело бы на меня
не большее впечатление. Дыхание долговремен­
ного слова пахнуло мне в лицо <...>. Я стоял ли­
цом к лицу с невероятным явлением. Гумбольдтовское понимание языка как искусства находило себе
красноречивейшее подтверждение в произведениях
Хлебникова, с той только потрясающей оговоркой,
что процесс, мыслившийся до сих пор как функция
коллективного сознания целого народа, был вопло­
щен в творчестве одного человека.

В первой своей книге «Флейта Марсия», да в сущ­
ности во всех других, Бенедикт Лившиц был поэтом
парнасского, так сказать, склада, умелым и холод­
новатым классицистом — и вот именно эта сторона
его стихотворчества заставляла читателей и кри­
тиков вспоминать о Мандельштаме периода «Кам­
ня». Но под влиянием Бурлюка и Хлебникова он
объявил себя футуристом.
В чем тут было дело, объясняет все тот же неза­
менимый М. Л. Гаспаров. У него есть две работы —
«Бенедикт Лившиц: между стихией и культурой»
и вторая «Петербургский цикл Бенедикта Ливши­
ца». Гаспаров исходит из того бесспорного фак­
та, самим Лившицем растолкованного в мемуарах,
что он хотел внести в новую русскую поэзию прие­
мы кубистической живописи. И вот тут на короткое
время он утратил весь свой «классицизм». В футу­
400

АКАДЕМИЯ НАДПИСЕЙ: МАНДЕЛЬШТАМ И ЛИВШИЦ

ристических сборниках стали появляться такие его
тексты, как «Тепло» и «Люди в пейзаже». Стоит
процитировать кое-что из второго:
Долгие о грусти ступаем стрелой. Желудеют по ка­
наусовым яблоням, в пепел оливковых запятых, уз­
кие совы. Черным об опочивших поцелуях медом
пуст осьмигранник и коричневыми газетные астры.
Но тихие. Ах, милый поэт, здесь любятся не безвре­
меньем, а к развеянным облакам. Это правда: я уже
сказал. И еще более долгие, оцепленные былым, гиацинтофоры декабря.

Гаспаров пишет, что этот текст похож на картины
аналитического кубизма, выхватывавшего из изо­
бражаемых гитар, газет и бутылок отдельные дета­
ли, связанные самым произвольным образом. Вот
так же Лившиц разрушает словосочетания, порядок
грамматического согласования слов. «Люди в пейза­
же» сразу же завоевали скандальный успех, над Лив­
шицем всячески измывались газетчики. Вот что, на­
пример, написал самый культурный из них — Кор­
ней Чуковский:
Напрасно насилует себя эстет и тайный парнасец г. Бе­
недикт Лившиц, совершенно случайно примкнувший
к этой группе. Шел бы к г. Гумилеву! На что же ему,
трудолюбцу, «принцип разрушенной конструкции»!
Опьянение отличная вещь, но трезвый, притворив­
шийся пьяным, оскорбляет и Аполлона и Бахуса.

В самом деле, Лившицу к лицу куда более внятные
тексты, при этом, правда, наполненные по-манделыптамовски архаичной лексикой.
Из двух цветочных половин
Я выбрал царствие пчелиной,
И — как Адам в кругу — один
Замкнут созревшею долиной.
401

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

О, полурай, где нежный шаг
Еще не источает ковы,
Где ангелоподобный враг
Хранит мой облик лепестковый!
Слегка согбенное дитя,
Приникшее к благоуханным
Оградам, падай, очертя
Чело мое венком медвяным!
И. Т.: Если это и футуризм, то скорее эго-, а не ку-

бофутуризм, Северянин скорее, а не Хлебников.
Б.П.: Да, преклонение Лившица перед Хлебни­

ковым осталось чисто вербальным. Но, как по­
казывает Гаспаров, настоящая задача у Лившица
была — из стихийности футуристов сделать аван­
гард наподобие западного, в данном случае фран­
цузского. А для этого надо в свою очередь к высо­
кой культуре привить дичок стихии. В принципе
задание было правильным и вполне осуществимым.
Но самому Лившицу это не удалось,— удалось Мая­
ковскому. Раннему, конечно, досоветскому.
И.Т.: В мемуарах «Полутораглазый стрелец» Лив­

шиц очень тепло пишет о Маяковском.
Б.П,: Я бы сказал даже не тепло, а благоговейно.

Причем, было это в 1933 году, когда Маяковского
еще не начали канонизировать.
В общем, повторим, футуриста из Ливши­
ца не вышло и выйти не могло, что понимал еще
в 1912 году Корней Чуковский. Но из него вышел не­
кий вариант Мандельштама. Зрелый Лившиц— это
Мандельштам эпохи «Камня». Даже и тематически.
Темой Лившица стало уже не примирение стихии
и культуры в некоем эстетическом синтезе, а их из­
вечное противоборство. Символом и живым приме­
ром такого противостояния был Петербург. И Бе­
недикт Лившиц стал певцом Петербурга.
402

АКАДЕМИЯ НАДПИСЕЙ: МАНДЕЛЬШТАМ И ЛИВШИЦ

И.Т.: Да, у него есть большой цикл о петербург­
ских памятниках, памятных местах, всем извест­
ных культурных достопримечательностях — прямо
по списку: Дворцовая площадь, Летний сад, Новая
Голландия, Марсово поле, Исаакиевский собор, Ка­
занский собор... Всего двенадцать текстов.
Б. 77.: Есть и Адмиралтейство. Как и у Мандельшта­

ма в «Камне». А вот давайте, Иван Никитич, в за­
ключение прочтем оба Адмиралтейства — Мандель­
штама и Лившица. Я читаю Лившица:
Речным потворствуя просторам,
Окликнут с двух концов Невой,
Не мог не быть и стал жонглером
И фокусником зодчий твой.
Угасшей истины обида
В рустах глубоко залегла:
Уже наперекор Эвклида
Твои расправлены крыла.
И два равно прекрасных шара
Слепой оспаривают куб,
Да гении по-птичьи яро
Блюдут наличника уступ.
И разве посягнет лунатик
Иль пятый в облаке солдат
На воинохранимый аттик,
Навеки внедренный в закат,
Когда в дали, где зреет пена,
Где снов Петровых колыбель,—
Единственна и неизменна
Иглы арктическая цель.
И.Т.: А вот Мандельштам:

В столице северной томится пыльный тополь,
Запутался в листве прозрачный циферблат,
И в темной зелени фрегат или акрополь
Сияет издали воде и небу брат.
403

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Ладья воздушная и мачта-недотрога,
Служа линейкою преемникам Петра,
Он учит: красота не прихоть полубога,
А хищный глазомер простого столяра.
Нам четырех стихий приязненно господство,
Но создал пятую свободный человек:
Не отрицает ли пространства превосходство
Сей целомудренно построенный ковчег?
Сердито лепятся капризные медузы,
Как плуги брошены, ржавеют якоря —
И вот разорваны трех измерений узы
И открываются всемирные моря.

Фламандец: Алексей Толстой

Я. 71: Борис Михайлович, расскажите, пожалуйста,
о своей истории чтения Алексея Толстого. Чем он
вам интересен?
Б . Я.: Алексея Толстого я начал читать аж в детстве,
лет с десяти, и не только «Золотой ключик» или
«Детство Никиты», или, скажем, «Аэлиту». Или
«Гиперболоид инженера Гарина». То есть все это
тоже читал, конечно, но первой книгой было его
избранное 1946 года, кажется,— книга, отпечатан­
ная в завоеванном Лейпциге, в знаменитых его ти­
пографиях, и на тончайшей (но при этом плотной)
бумаге, что позволило в небольшой по формату
том включить очень многие вещи, причем едва ли
не в большинстве еще дореволюционные. Книга
«Под старыми липами» полностью вошла, со все­
ми этими чудаковатыми героями, Мишукой Налымовым, тетушкой Туреневой и поповой племянни­
цей Раиской. (Там еще одна Раиса была, в повести
«Приключения Растёгина», зверь-женщина.) Самое
интересное в этом чтении было то, что прочитанное
навсегда запомнилось. Я почти наверное могу ска­
зать, что с той поры ничего из того тома не перечи­
тывал, но вот поди ж ты, помню. Как можно забыть
Мишуку, сказавшего скотнице своих врагов: «Баба,
отрежь у коровы сиськи, три рубля дам». Или в ран­
нем романе «Чудаки» таких персонажей, как ста­
рая, но сластолюбивая генеральша, или сам генерал,
утопивший в реке весь свой урожай, когда на ба­
заре сговорились не давать ему настоящей цены.

405

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Или как генеральша задумала найти клад Мазепы,
в чем ей помогала жуликоватая монахиня Павлина
из ближнего монастыря, или настоятельницу это­
го монастыря по имени мать Голендуха. Или как
генеральша, выдавая замуж племянницу Сонечку,
сумела рассмотреть мужские стати жениха Николая
Николаевича Смолькова: по совету той же Павли­
ны ему напустили в постель блох, и он среди ночи
стал срывать с себя белье, а генеральша в замочную
скважину подглядывала. Или питерскую любовни­
цу Смолькова гулящую девку по прозвищу Мунька Варвар. Все они навсегда запечатлелись в памя­
ти. В чем секрет? Они необыкновенно живые, пла­
стически выразительные, их так же нельзя забыть,
как встреченного когда-то настоящего, живого че­
ловека, чем-то поразившего. Талант Алексея Тол­
стого — прежде всего талант рассказчика. И расска­
зы его даже не то чтобы смешные, юмористические,
но гротескные, даже абсурдистские. По некоторым
свидетельствам современников, он обладал также
талантом устных рассказов. Эренбург вспоминает
два таких: о дьяконе, вмещавшем в рот бильярдные
шары, и о горничной, подавшей суп в ночном горш­
ке. Но и в том, и в другом жанре, и в письменном,
и в устном хорошего рассказчика определяют два
первостепенных качества: острый глаз и чуткое ухо.
Много позднее я прочел в статье молодого Кор­
нея Чуковского такую характеристику Алексея Тол­
стого, остроумно подытожившего эту сторону тол­
стовского таланта, эту его гротескность. Дело в том,
писал Чуковский, что все его герои— дураки. Тек­
стуально:
Мы и не подозревали, что глупость людская мо­
жет быть столь обаятельна. <...> Он изгнал из этой
жизни рацио, логос,— и что же! — жизнь осталась
всё так же прекрасна, женщины всё так же мечта­
тельны, мужчины страстны, поэзия осталась поэ­
зией, любовь — любовью, а люди — лунатики в слад­
406

фламандец

: Ал е к с е й

толстой

ком дурмане, в тумане, в бреду еще больше влекут
и чаруют, а разум для них проклятие, разум их ги­
бель и смерть.

Вот после этого и говори о так называемом реализ­
ме. Для того чтобы дать человека живым, совсем
не требуется соответствия жизненной правде. Нель­
зя же сказать, что в жизни существуют только ду­
раки. Так видит жизнь, так видит людей писатель
Алексей Толстой— это его индивидуальный дар под
таким углом, в такой атмосфере подать текст.
Кстати сказать, вопрос о дураках у Алексея Тол­
стого помимо чисто содержательного момента со­
держит еще один — формальный, важный в пла­
не литературной эволюции. Об этом писал Виктор
Шкловский еще до того, как Алексей Толстой вер­
нулся к большой эпической форме:
Что такое глупый человек у Алексея Толстого?
Это занимательность действия при отсутствии
психологической мотивировки или при парадок­
сальности ее. <...>
Примерный путь Толстого может быть намечен
так: от «глупого» героя, мотивирующего занима­
тельность подробностей и изменяющего обычную
психологию традиционной формы, через попыт­
ку фантастического романа — к авантюрной пове­
сти без героя.

Авантюрная повесть, о которой говорит здесь
Шкловский,— это «Ибикус, или Похождения Не­
взорова», тогдашняя новинка (статья Шкловско­
го написана в середине двадцатых годов). И в ней
есть еще одна характеристика Алексея Толстого, ко­
торую хочется привести:
Полный, рослый, похожий на пышно взошедший
и непропеченный ситный, Алексей Толстой как буд­
то представляет сейчас собой старые традиции рус­
407

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

ской литературы. Превосходный, чистый и плавный
русский язык, знание быта делают его для широких
читательских масс тем же, чем служил для москов­
ского зрителя Малый театр, для ленинградского —
Александринка.
Тут даже помогает имя и фамилия: Алексей Тол­
стой; и кажется, что это он написал «Царя Федо­
ра Иоанновича» и «Князя Серебряного». Полный
и бритый, с баритоном и привычной литературной
фамилией, Алексей Толстой как будто судьбой пред­
назначен для того, чтобы от него, как от неподвиж­
ного камня, отсчитывали путь, пройденный русской
литературой. К счастью для писателя, это — иллю­
зия. Алексей Толстой изменяется, и очень быстро.
И, кроме строения фразы, скоро в нем не останется
ничего традиционного.

И дальше Шкловский пишет как раз о том, что Тол­
стой отходит от традиции психологической прозы.
Повторяю, это было написано в середине двадцатых
годов, когда Шкловский был уверен в естественной
эволюции русской литературы и предсказывал от­
мирание традиционных форм. Теперь мы знаем, что
эволюция эта была не совсем естественной, а задан­
ной идеологическими требованиями к литерату­
ре со стороны большевистского режима, и Алексей
Толстой, в частности, как раз вернулся к традицион­
ный романным формам. Но «Князя Серебряного»
он не написал, а написал «Петра Первого».
И. Т.: Борис Михайлович, вы говорите только о ран­

них вещах Алексея Толстого, а разве не было в той
книге Избранного, о которой вы рассказываете,
более поздних его вещей? Или вам они не запо­
мнились?
Б.П.: Были, и еще как запомнились. Три расска­

за двадцатых годов особенно: «Черная пятница»,
«Древний путь» и «Простая душа». «Черную пят­
408

фламандец

: Ал е к с е й

толстой

ницу» с ее темой русских эмигрантов в Берлине пе­
риода инфляции почему-то называют юмористиче­
ским рассказом. Не знаю, не думаю. Это опять же
гротеск. Да и какой же юмор, если в финале глав­
ный персонаж застреливается, этот незабываемый
Адольф Задер с его тремя автобиографиями. А рус­
ские каковы! — полковник Убейко, писатель Кар­
тошин, его ревнивая жена Мура, красавица Соня
Зайцева, к которой сватается Адольф Задер, про
которую помнится: Соня встала из-за стола и по­
шла в гостиную, шевеля бедрами значительно боль­
ше, чем требуется для прохода из одной комна­
ты в другую. А про племянницу хозяйки пансиона
фрау Штубе, не выдержавшую Сониной конкурен­
ции: она пожелтела и похудела, как москит. И ведь
навсегда в память запало, с детского возраста, с де­
сяти лет. «Черная пятница» не юмор, а опять же
гротеск, она очень похожа на рисунки Георга Грос­
са. Я до сих пор помню такой диалог:
— Положение крайне тяжелое,— отчетливо сказал
Убейко <...>.— Ответственность перед членами се­
мьи удерживает от короткого шага. Смерти не бо­
юсь. Был в шестнадцати боях, не считая мелочей.
Смерть видел в лицо. Расстрелян, закопан и бежал.
— Мой принцип,—сказал Адольф Задер,— никогда
не оказывать единовременной помощи.
— Не прошу. Не в видах гордости, но знаю, с кем
имею дело. Хочу работать. Разрешите вкратце вы­
яснить обстановку. В тридцати километрах от Бер­
лина у меня семья,— супруга и четыре дочки, млад­
шей шесть месяцев, старшая слабосильна, в чахотке,
две следующие хороши собой, в настоящих услови­
ях только счастливой случайностью могут избежать
института проституции.

Этот поразительный «институт проституции» дей­
ствительно смешон. Но если это и юмор, то черный.
«Черная пятница», черный юмор.
409

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Рассказ «Древний путь» — про умирающего
французского офицера, который плывет на ро­
дину на одном корабле с русскими эмигрантами,
по маршруту Одиссея и древних пелазгов. Это уже
не юмор и не гротеск, а трагедия. И столь же траги­
чен рассказ 1919 года «Простая душа», вещь, по-мо­
ему, лучшая у Алексея Толстого, не хуже, чем клас­
сический одноименный рассказ Флобера. Есть даже
некоторое сюжетное сходство — и Флоберова слу­
жанка, и Катя-портниха теряют жениха, но Фелисите в давнем прошлом, а Катя вот сейчас, в ок­
тябре семнадцатого года, в Москве. Этот рассказ
стоило бы целиком прочитать сейчас, но нельзя, да­
вайте выборочно процитируем:
Катю, портниху, не знали? Очень хорошая была
портниха и брала недорого. А уж наговорит, быва­
ло, во время примерки, пока с булавками во рту пол­
зает по полу,— прикладывает, одергивает,—узнаете
все, что случилось захватывающего на Малой Мол­
чановке. А если начнете бранить,— отчего обещала
и не принесла платье,— заморгает глазами:
— Верю, верю, мадам, вы совершенно вправе сер­
диться.
Катя — девушка любвеобильная и постоянно
в чувствительных романах, но кто ее упрекнет? Она
девушка холостая, самостоятельная. Вот она учит
модным танцам горничную Капитолину, и вдвоем
бегут они на круг, где вечером играет оркестр Фанагорийского полка. Не успели добежать — возника­
ет юнкер: разрешите пригласить на вальс? И только
под утро возвращаются домой, и долго еще вздыха­
ют засыпая.

А потом следует сцена потрясающей пластической
выразительности — хоть в кино снимай. (Я знаю,
кто бы мог сделать адекватный фильм на основе
«Простой души» — Андрей Кончаловский.)

410

фламандец

: Ал е к с е й

толстой

В то лето фанагорийцы ушли на войну. Утром рано
заиграли трубы в лагерях, и барышни, швейки, гор­
ничные, кто в туфлях на босу ногу, кто в накинутой
на рубашку шали, простоволосые, иные заплакан­
ные, и все — печальные, собрались на поле.
Медленно, длинной пылящей колонной уходили
фанагорийцы. На спинах до самого затылка навью­
чен скарб, штыки торчат щетиной, топают тяжелые
сапоги, лица строгие, разве крикнет с края кто по­
моложе: «Эй вы, голубки, прощайте!»
Верхом на смирной кобыле — командир, усатый
с подусниками, сидит бодро, глаз не видно из-под
бровей. У стремени его шагает командирша, загоре­
лая женщина с мальчиком на руках.
Вдруг высокий голос запел: «Взвейтесь, соколы,
орлами»,— и густая, тысячеголосая грудь подхва­
тила песню. Заплакали женщины, побежали дети
вслед. И колонна потонула вдали, в пыли.
Ушли — и назад не вернулся ни один.

Начались у Кати скучные будни, скукожилась
жизнь, печально всюду.
Троих Катя проводила на вокзал за это время. Не­
веселая была любовь ни с одним, больше от жалости
бегала видаться <...>
Проводит, поскучает, потом прочтет в газетах:
убит на поле славы.
Шьет у окна Катя, мелькает иголкой и думает:
«Где это поле славы, где столько народу побито? По­
сидела бы у этого поля, поплакала».

И вот наступает революция. Доктор Бондарев,
на жену которого работает Катя, поздравляет
Катю, трясет ей руку: вы теперь гражданка свобод­
ной России! Наступает радостное лето, Катя вме­
сте с другими ходит на митинги — и знакомится
с Сергеем Сергеевичем: вот она, настоящая любовь!
Милый человек, он читает ей историю Француз­

411

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

ской революции: ну, что вы скажете, Катя, о Ма­
рате? — Бог с вами, Сергей Сергеич, он такой кро­
вожадный!
За летом осень, и вот октябрь. Поздним вече­
ром стучатся к ней в окно — трое в солдатских ши­
нелях и среди них Сергей Сергеевич — просят на­
поить их чаем. Потом уходят в ночь, в шум долгого
боя. Не выдержала Катя, схватила чайник, побежа­
ла разыскивать Сергея Сергеевича.
Катя охнула, закричала:
— Сергей Сергеевич, где вы?
Ее не захотели слушать, прогнали, и вдогонку
хриплый голос из канавы крикнул:
— Не туда идешь, дура, он — около Чичкина лежит.
Сергей Сергеевич лежал около лавки Чички­
на, у самой стены. Шинель на нем коробилась, как
неживая, пыльная. Голова закинута навзничь, рот
приоткрыт, из темени по асфальту растекалась тем­
ная лужа.
Катя присела около него и долго, долго гляде­
ла в лицо. Оно было не то —любимое,— не его лицо.
Прах оскаленный. Потом она взяла чайник и пошла
обратно. Сняла с плеч, накинула на голову платок,
опустила его на глаза.
Вечером на седьмые сутки Москва погрузилась
в желтоватый туман. Затихли выстрелы. Провыл
последний снаряд из тумана. И кончилось сраже­
ние.
Утром Катя вышла купить молока. На перекрест­
ке стоял бородатый решительный мужчина в шля­
пе, рослый, с черными от пороха руками,— выда­
вал пропуска. Госпожа Бондарева,— за эту неделю
сморщилась, как гриб,— подошла к Кате, шепнула:
— Смотрите, милая моя, какой стоит с бороди­
щей,— как же нам жить-то теперь?..
И. Т.: Борис Михайлович, а не было в том издании

вещей на советскую тему?
412

фламандец

: Ал е к с е й

толстой

Б.П.\ Был один странноватый рассказ под названи­

ем «Василий Сучков» — про шпиона. Но шпион ка­
кой-то странный: к нему на дом ходит некий финн
и открыто его вербует. Жена Сучкова догадывается
об этом и говорит ему: Василий, ты шпион. Тогда он
ее убивает. Нельзя сказать, что удачное сочинение,
но опять же запомнилось. Были уже поздние, вре­
мен войны «Рассказы Ивана Сударева». Но вот чего
в томе не было — это двух больших рассказов, очень
нашумевших в двадцатые годы: это «Гадюка» и «Го­
лубые города». Тема общая тогда для советской мо­
лодой литературы, навеянная атмосферой нэпа:
люди, вышедшие из гражданской войны, не могут
примириться с новыми временами, со всеобщей, так
сказать, демобилизацией, даже с обуржуазиванием
части госаппарата (употребляю советскую лекси­
ку тех лет). В более адекватных терминах эту тему
определяли как капитуляцию планирующего разу­
ма перед стихией бытийных инстинктов, и в этом
качестве подобная литература осуждалась офици­
альной критикой. Но тогда так и об этом писала
вся пристойная литература. Можно назвать «Вор»
Леонова, «Особняк» Всеволода Иванова, да и «За­
висть» Олеши сюда можно отнести. «Гадюка» вещь
эффектная. Молодая девушка из хорошей семьи по­
падает к красным и влюбляется в комиссара, кото­
рый вскоре погибает. Героиня так и остается всю
войну девственницей. Потом она приезжает в Мо­
скву, поступает на советскую службу, где вызывает
всеобщую ненависть своими дикими партизански­
ми манерами и демонстративно неухоженной вне­
шностью, всё еще в кожанке ходит и в солдатских са­
погах. Помню, начинается рассказ с описания того,
как героиня моется по утрам на коммунальной кух­
не под краном — быт, что и говорить, звериный.
И вот на службе появляется новый начальник, в ко­
торого она опять же влюбляется — и начинает сле­
дить за собой, обзаводится новой одеждой, духами
и прочее. А у начальника роман с хорошенькой се­
413

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

кретаршей Сонечкой, он, так сказать, осуществля­
ет на практике лозунг: они устали, они хотят отдох­
нуть (то есть и сам вроде как поддался расслабляю­
щей атмосфере нэпа). И в этом новом своем обличье
героиня (Ольга ее имя, причем автор всюду называ­
ет ее Ольга Вячеславовна, на старинный манер, как
и положено величать людей приличных) — она вы­
зывает ревность и ненависть Сонечки, которая ее
оскорбляет, называя полковой шлюхой и венеричкой. Тогда Оля убивает ее — застреливает из сбере­
женного с войны нагана.
«Гадюка» имела сенсационный успех, над герои­
ней повести устраивали общественные суды, была
тогда такая мода: осудить или оправдать героиню?
Думаю, что в основном оправдывали. Нэп нэпом,
но навыки революционного правосудия оставались
в силе.
«Голубые города» в этом же духе, и даже, так ска­
зать, драстичнее. Герой, которому в горячке и чаду
гражданской войны всё мерещились какие-то го­
лубые города коммунистического светлого буду­
щего, после войны попадает в уездное захолустье,
продолжающее жить по старинке, по-обыватель­
ски. Тогда герой поджигает город. Помню, когда
читал, опять же школьником еще, то весьма него­
довал на этого идеалиста: очень уж завлекатель­
но была описана тогдашняя жизнь, все жили в соб­
ственных домах и по вечерам лежали в своих садах
под яблонями. Чего еще этой суке надо?
И.Т.: А «Ибикус» был в том запомнившемся вам со­

брании?
Б.П.: Нет, не было, его прочел позднее, но тоже
еще школьником. И надолго — навсегда — попал
под обаяние этой вещи. Некоторые считают, что
это вообще лучшее сочинение Алексея Толстого.
В Дневниках Чуковского записан один разговор
с Тыняновым, который говорил, что Толстой лучше

44

фламандец

: Ал е к с е й

толстой

всего пишет, когда не старается, а как Бог на душу
положит. Поэтому «Ибикус» хорош, а «Хождение
по мукам» никуда не годится. Повторяю, это Тыня­
нов говорил, вообще не любивший Алексея Толсто­
го. Но, действительно, «Ибикус» и вне всяких срав­
нений хорош. Это старый добрый сочный Алексей
Толстой. Там есть куски, которые хочется на па­
мять выучить, как стихи. Например, такой кусок
(мелкий служащий Невзоров пристрастился читать
в газетах светскую хронику):
Бывало, купит «Петербургскую газету» и прочтет
от доски до доски описание балов, раутов и благо­
творительных базаров. «У графа такого-то на чашке
чая парми присутствующих: княгиня БелосельскаяБелозерская, графиня Бобринская, князь и княгиня
Лобановы-Ростовские, светлейший князь Салтыков,
князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон...»
Графини представлялись ему с черными бровя­
ми, среднего роста, в кружевных платьях. Княги­
ни — длинные, блондинки, в платьях электрик. Ба­
ронессы — рыжеватые и в теле. Граф —- непременно
с орлиными глазами. Князь — помягче, с бородкой.
Светлейшие — как бы мало доступные созерцанию.

Мне тут особенно нравится эта чашка чая «парми».
«Парми» по-французски — это «среди», «между».
А получается, что так вообще этот журфикс назы­
вается — чашка чая «парми», самостоятельное по­
нятие, вроде файф-о-клока. Который, кстати, тоже
в этом описании присутствует в незабываемой фра­
зе: «Происходил файф-о-клок».
«Ибикус» — авантюрный роман, роман приклю­
чений этого самого Невзорова во время граждан­
ской войны и на первых порах эмиграции. Ори­
гинальность вещи в том, что эти нелегкие времена
даны в юмористическом ключе. Это очень смелый
стилистический ход—дать историческую трагедию
в форме плутовского романа. Еще и еще раз на этом
415

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

примере убеждаешься, что никакого реализма в ли­
тературе не надо; или скажу мягче: можно и без
реализма обойтись в создании литературного про­
изведения. Толстовский Невзоров предшествен­
ником своим имеет Чичикова, а в будущей про­
екции — Остапа Бендера. Самое знаменитое место
«Ибикуса» — это изобретение тараканьих бегов,
«русской национальной игры», как ее рекламиру­
ют авантюристы Невзоров и Ртищев.
Борис Михайлович, все-таки вещи Толсто­
го после возвращения его из эмиграции, основные,
капитальные его вещи,— это не рассказы и не пье­
сы (некоторые из которых, как вам известно, име­
ли громадный успех, например, «Заговор импера­
трицы»), это романы: «Петр Первый» и трилогия
«Хождение по мукам». Что, по-вашему, можно ска­
зать об этом — основном — массиве его сочинений?
И .Т .:

Б .П .: На мой взгляд, нужно все-таки помнить, что
Алексей Толстой не с этого начал, вернувшись из
эмиграции. Приехал он с «Аэлитой», написанной
еще в Берлине, издал тот же «Ибикус», написал
«Гиперболоид инженера Гарина». Недоброжела­
тель его Тынянов в дневниковых записях Чуков­
ского говорит, что «Гиперболоид» провалился.
Не знаю, не уверен, по-моему, это был хит, роман
бессчетно переиздавался. Был даже сделан мини-се­
риал в послесталинское уже время. И таким же хи­
том было «Детство Никиты».
И . Г.:

Тоже написанное еще в эмиграции.

Б .П .: Да, но сразу же публиковавшееся в СССР и
тоже постоянно переиздававшееся. Я, кстати, чи­
тал в одной книге об Алексее Толстом, что это во­
обще лучшие его вещи: «Аэлита», «Детство Ники­
ты» и «Золотой ключик». Массовый читатель знал
Алексея Толстого именно по этим вещам, а «Петр»

416

фламандец:

Ал е к с е й

толстой

и «Хождение по мукам» писались долго, издава­
лись частями и были канонизированы уже позднее.
«Аэлита», кстати, тоже была экранизирована, еще
во времена немого кино. Там, кажется, играл Иль­
инский.
И.Т.: И все-таки выскажитесь по поводу «Петра»

и «Хождения по мукам». Вот недавно первая часть
трилогии была издана в серии «Литературные па­
мятники», а это уже канон, это классика. Согласны
вы с таким решением?
Б. 77.: Ну, Алексей Толстой, по глубокому моему убе­

ждению, классик и без этих канонизированных еще
в советское время сочинений. Издание же ныне­
шнее «Хождений по мукам» целесообразно, прежде
всего, по текстологическим соображениям. Ведь
первый роман трилогии «Сестры», написанный
в эмиграции, и не в Берлине, а в Париже, когда
Алексей Толстой был далек еще от последующего
«сменовеховства», был откровенно антисоветским
и подвергся в С С С Р значительнейшей переработке.
Конечно, этот первоначальный вариант интересно
прочесть в нынешнем научном издании. При этом
ведь считается, что «Сестры» даже и в переработ­
ке советской — лучшая часть трилогии. Понятно,
почему она была наиболее интересной советским
читателям, например, мне четырнадцатилетнему:
там же описывалась дореволюционная еще жизнь,
причем, столичная, петербургская. Говорили, что
прототип поэта Бессонова — Александр Блок, и ко­
рили автора за такое снижение образа великого
поэта. Тут я хочу сказать о моем самостоятельном
исследовании этой темы в одной статье. Блок был,
как можно догадаться, мизогином, женоненавист­
ником, его многочисленные романы — миф. И одна
сцена в «Сестрах», мне кажется, этот миф как раз
разоблачает: а почему, собственно, Елизавета Киевна, проведя ночь с Бессоновым, испытывает к нему
417

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

отвращение? Это дано опять же с толстовским юмо­
ром, но дело не в манере описания, а в самой ситуа­
ции, недвусмысленно представленной.
Но я могу понять, почему «Сестры» в любом ва­
рианте вызывали недовольство высоколобых чита­
телей, которые были еще живы в начале двадцатых
годов: они помнили атмосферу недавнего Серебря­
ного века и знали, что она была гораздо сложнее
и значительнее, чем это описал Алексей Толстой.
С этим можно согласиться: Толстой был здоровым,
полнокровным человеком, и талант у него был та­
кой же, он по природе своей был чужд всяческо­
го декаданса. А ведь пресловутый Серебряный век
и был самым настоящим декадансом. Это было бо­
лезненное время — культурно болезненное. Другое
дело, что болезнь может очень утончить жизненное
восприятие и культурное творчество, об этом мно­
го и убедительно писал Томас Манн. Обратим вни­
мание, что декадентские типы, коли они появляют­
ся у раннего, дореволюционного Толстого, всегда
даны иронически. И тут нужно вспомнить велико­
лепного его «Калиостро», повесть, имеющая вто­
рое название «Лунная сырость»: это искусно заши­
фрованное изображение Серебряного века, с его
декадентами, влюбленными в старинные портреты
и мнящие их оживить, не замечая живых женщин.
Впрочем, Шкловский в той статье двадцатых годов
говорил, что влияния на Толстого модернистской
литературы нужно учитывать.
У него есть забавный рассказ «Фавн»: в петер­
бургских туманах молодой конторской девушке яв­
ляется этот античный персонаж из тогдашнего ре­
пертуара, но фавн этот — здоровенный мужичина,
и девушка, даже убедившись, что это был сон, удив­
ляется: почему это так реальны были некоторые
ощущения во время этого ее знакомства? Мне ка­
жется, это навеяно прозой Анри де Ренье, которая
так восхищала молодого Алексея Толстого, о чем он
сам писал в автобиографии.
418

фламандец:

Ал е к с е й

толстой

Но ведь и вторая часть трилогии — «Восемна­
дцатый год» — вещь, отнюдь не лишенная опреде­
ленного интереса, и вещь далеко не казенная. Я по­
мню, что в скудном комментарии к десятитомнику
Алексея Толстого, который у меня был, приводи­
лись некоторые документы — переписка автора
с редактором «Нового мира» Полонским, где Тол­
стой отстаивал свое видение событий. Недоволь­
ство вызывал характер описания белых, знаменито­
го Ледяного похода. Генерал Корнилов дан весьма
сочувственно. Надо полагать, в нынешнем научном
издании соответствующие документы расширены,
история написания спорного, по советским меркам,
романа предстает полнее.
И знаете, что еще? Мне кажется, очень кажет­
ся, что эти главы «Восемнадцатого года» — «белые»
главы — сильно повлияли на молодого Солженицы­
на, задумавшего свой будущий роман о революции
еще школьником. Лучшего, так сказать, источника
для таких мыслей у него в то время, перед войной,
быть не могло, кроме как толстовский «Восемна­
дцатый год».
И. 71: А «Тихий Дон»?
Б.П.: «Тихий Дон» это другое, там белых нет, там

казаки. Казаки совсем не были антисоветски на­
строены с самого начала, это политика большеви­
ков их толкнула на временный (и весьма шаткий)
союз с белыми. Казаки очень хотели держать ней­
тралитет. Тут, при чтении «Восемнадцатого года»,
импульс у Солженицына родился, я почти уверен.
Ну, а «Хмурое утро» вещь уже не живая, наду­
манная, в советском каноне сделанная. Но вот что
я хотел бы самым решительным образом подчерк­
нуть — «Хождение по мукам» было, безусловно, ма­
гистральным произведением советской литерату­
ры сталинского периода, историко-литературное
значение этого сочинения велико. Вспоминается
419

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

одно мемуарное свидетельство, из первой книги
Н.Я. Мандельштам: Катаев говорил в конце три­
дцатых годов: «Сейчас надо писать Вальтера Скот­
та». Так Вальтер Скотт уже и был написан — «Хо­
ждение по мукам».
if. Г.: Уже написан Вальтер. А «Петра Первого»
тоже в таком же ключе трактовать можно, по-вашему?
Б.П.: Да, конечно. Хотя эта тема, как известно, воз­

никла у Алексея Толстого еще до большевиков —
в рассказе семнадцатого года «День Петра». Тут
не обошлось без влияния Мережковского с его ис­
торическими романами. Но что бы мы ни говорили
о толстовском «Петре», это куда лучше Мережков­
ского. У того была историко-культурная схема в его
трилогии, обычная, настрявшая его схема: хри­
стианство и язычество, дух и плоть, земля и небо
и прочие дихотомии, исторический материал под
эти схемы подгонялся. А у Алексея Толстого кни­
га вышла живая, и сам Петр живым. Тут дело в та­
ланте автора. Мережковский был высококультур­
ным начетчиком, а Алексей Толстой — писателем,
высокоталантливым писателем.
И. 71: Борис Михайлович, значит, по-вашему, мож­

но сказать, что в «Петре Первом» не было априор­
ного задания, идеологического задания? Что эта
вещь бесспорная, никакой идеологией не замаран­
ная? Хоть сейчас переиздавай?
Б.П .: Так уже и переиздают, вот у меня на столе
лежит издание Захарова, 2004 год. Но нынче это
не критерий — есть в книге советские следы или нет.
Вы видели рекомендованный для школьного чте­
ния список ста лучших русских книг?
И. Г.: Видел, как же.
420

фламандец:

Ал е к с е й

толстой

Б.П.: Это же черт знает что. Сколько там густого

совка. Более того: рекомендованы так называемые
национальные эпосы народов С С С Р . Им все еще ме­
рещится призрак империи. Я уже не говорю о том,
что эти эпосы в основном сочинялись московскими
переводчиками.
И. Т.: Но «Петр Первый» в этом списке есть.
Б.П,: Конечно, «Петру Первому» в любом списке

русских книг подобает законное место. Это лите­
ратура, а не идеологический артефакт. Но все-таки некий идеологический сюжет в истории напи­
сания «Петра Первого» присутствует, не очень
сейчас и ясный, вернее совсем неясный. Нужно по­
мнить некоторые тонкости советской культурной
истории. Толстовский «Петр» связан с темой ис­
торической школы Покровского. Покровский — ис­
торик-марксист, причем он был профессионалом,
доцентом Московского университета еще до рево­
люции, и марксистом он был еще до революции
(как в литературоведении дореволюционными еще
марксистами были Фриче и Коган). Покровский
дал свою «Историю России в самом кратком очер­
ке», построив эту историю в методологии, лучше
даже сказать манере очень упрощенного экономи­
ческого материализма. История России сводилась
к динамике хлебных цен, из нее были изгнаны со­
бытия и лица. Голая схема. Это понравилось Лени­
ну, написавшему хвалебный отзыв, и Покровский,
естественно, стал главным советским историком,
под его началом все в подобном роде стали писать,
в том числе будущий академик Нечкина.
И вот получилось так, что Сталин решил с этой
школой покончить. Почему? На этот вопрос очень
интересно ответил Милюков из эмиграции, я чи­
тал его статью в журнале «Современные запис­
ки». Надо к тому же вспомнить, что сам Милюков
был историком немалым (кстати сказать, специа­
421

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

листом по Петру). Милюков напомнил, что в схеме
Покровского Россия давно уже была буржуазным
обществом, и социалистическая революция в ней
произошла в полном согласии с марксистским ка­
ноном: созрели, мол, все условия. В таком случае
получалось, что вроде как никакой специальной за­
слуги большевиков в том и не было: яблочко само
упало в руки. И это задним числом бросало неже­
лательный свет на политику Сталина. Вспомним,
что отказ от школы Покровского состоялся в нача­
ле тридцатых годов, когда уже прошла коллекти­
визация. Получалось, что Сталин волюнтарист, как
позднее стали говорить о Хрущеве, что он насиль­
нически нарушает объективные законы истории,
определяемые экономикой. И Сталину понадоби­
лось увидеть в истории, в русской истории другой
сюжет — не внеличностный ее характер (как и надо
по Марксу или, по крайней мере, по Покровскому),
а именно волевой, подчеркнуть активную роль лич­
ности в истории. То есть вернуть в историю собы­
тия и людей, великих государей в первую очередь.
И вот тут Алексей Толстой со своим Петром
очень пришелся кстати. Как говорится, оказался
в нужном месте в нужное время—даже, может быть,
и без собственных сознательных усилий (тут важна
хронология написания «Петра», первого присту­
па к роману и прочее, чтобы установить, что было
сначала, а что потом). В любом случае Алексей Тол­
стой попал в яблочко. Но он и вообще был удачник.
И. 71: Можно вспомнить Георгия Федотова, сказав­

шего о первом советском школьном учебнике исто­
рии после разгрома школы Покровского: это учеб­
ник, написанный для Пугачева Швабриным.
Б.П.: Это очень остроумно, но не совсем точно.

Во-первых, Сталин не был Пугачевым, как раз ис­
торию он хорошо знал (как и Гитлер). И потом, что
касается Алексея Толстого, если брать его в этом
422

фламандец:

Ал е к с е й

толстой

контексте, то вот уж кто не Швабрин. Он даже
и не Гринев, а покрупнее фигура. Скорей нужно
вспомнить самого Пушкина — не как поэта, конеч­
но, а как историка, писавшего историю Пугачева
и работавшего над историей Петра. Я не провожу
прямого сравнения двух русских писателей, а толь­
ко указываю масштаб, в котором нужно рассматри­
вать этот сюжет.
Вы знаете, Иван Никитич, мне вспомнилось
одно место из повести Тынянова «Малолетный Витушишников»: Булгарин говорит, сравнивая себя
с Пушкиным: оба трудились, оба старались угодить
начальству — и добавляет про себя: только одному
повезло, а другому шиш. Опять же, не подумайте,
что я сравниваю Алексея Толстого с Булгариным:
«Петр Первый», да и все им написанное,— это не
«Иван Выжигин».
И. Т.: Вы можете представить Алексея Николаеви­
ча Толстого оставшимся в эмиграции? Что из него
получилось бы?
Б.П.: На этот вопрос давно уже и лучше кого-либо
ответила Марина Цветаева в одном эмигрантском
журнале, когда Толстой уже возвратился в Россию,
что вызвало большой шум в эмиграции и массу не­
лестных откликов и характеристик. Цитируем:

Родина не есть условность территории, а непрелож­
ность памяти и крови. Не быть в России, забыть Рос­
сию — может бояться лишь тот, кто Россию мыслит
вне себя. В ком она внутри — тот потеряет ее лишь
с жизнью.
Писателям типа Алексея Николаевича Толстого,
то есть чистым бытовикам, необходимо — ежели пи­
сание им дороже всего — какими угодно средствами
в России быть, чтобы воочию и воушию наблюдать
частности спешащего бытового часа.

423

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Лирикам же, эпикам и сказочникам, самой при­
родой творчества своего дальнозорким, лучше ви­
деть Россию издалека — всю — от князя Игоря до Ле­
нина— чем кипящей в сомнительном и слепящем
котле настоящего.

Замечательные слова — и вообще, и касательно
Алексея Толстого в частности. Но совершенно не­
обходимо сравнить эти слова с реальным ходом со­
бытий в его уже советской жизни. Тогда получается,
что всё, ею сказанное, относится именно к Толсто­
му, без выделения его в какую-либо рубрику.
Бытовик—да, пока что примем эту характеристи­
ку Алексея Толстого, помня, однако, что быт у него,
как мы уже говорили, чаще всего гротескно прелом­
лен, и Шкловский в упоминавшейся статье как раз
оспаривал его отнесение к бытовикам, к реалистам.
Вспомним также, что, вернувшись в Россию, Тол­
стой меньше всего писал о новом быте, меньше всего,
словами Цветаевой, о нынешнем кипящем и слепя­
щем дне. Тут два только исключения, мы уже гово­
рили о них,—«Гадюка» и «Голубые города». После
этого современность советская уходит из творчества
Алексея Толстого. Давать ее реалистическую, «быто­
вую» картину становилось уже невозможным в со­
ветских условиях, мешала цензура. И если не счи­
тать лирики (только в молодости он писал стихи),
то советский Толстой — это как раз эпик и сказоч­
ник. Эпос, понятно, «Петр» и «Хождение по му­
кам», а сказки или фантастика — и «Аэлита», и «Ги­
перболоид инженера Гарина», и «Золотой ключик».
Алексей Толстой оказался куда сложнее и шире той
характеристики, которую ему походя дала Цветаева.
И. Т.: Долгое время изучать Алексея Толстого стес­

нялись. Мне кажется, что исследователи боялись
запачкаться об одного из создателей советской
идеологии. Вы согласны, что это говорит в пользу
литературоведов? Что этическая сторона дела для

424

фламандец:

Ал е к с е й

толстой

них оказалась важней эстетической? Давайте срав­
ним поведение Алексея Николаевича с поведением
других литераторов в сталинскую эпоху.
Б. 77.: Не секрет, что об Алексее Толстом многие го­

ворили плохо, считали его поведение профанаци­
ей высокого облика русского писателя, в его случае
как раз облика исторически и биографически пре­
емственного, законно унаследованного (вспомним
слова опять же Шкловского) — и тем самым взывав­
шего, так сказать, к несению священного огня. Я-то
считаю, что такие высокие образы вообще не дол­
жны ассоциироваться с литературой: литература —
это ремесло, а не священное служение. Как сказал
поэт: красота — не прихоть полубога, а хищный гла­
зомер простого столяра. Вот этот глазомер Толсто­
му не изменял. А мораль? Мораль художника — это
его мастерство. Так что я склонен вообще не обсу­
ждать эту тему: где и когда Алексей Толстой сказал
или сделал что-нибудь не так и не то. Больше того:
сколько ни читаешь о нем — ничего худого не об­
наруживается. А добрые дела засвидетельствованы,
например спасение Белинкова едва ли не от смерт­
ной казни. Шкловский тоже в этом спасении уча­
ствовал, за что Белинков и отплатил ему потоками
грязи.
Конечно, Алексей Толстой занимал привиле­
гированное положение — тем еще выгодное, что
от него не требовали никаких прямых политиче­
ских акций. Написать статью о московских процес­
сах — максимум. А что такое эти статейки — хорошо
известно: контора пишет. Да и бумаги соответ­
ствующие подписывали все — даже Платонов.
Мне думается, что в негативном отношении
к Алексею Толстому немалую роль сыграла — за­
висть, озлобленность удачником. Даже высококуль­
турный Тынянов не был чужд подобным реакциям.
Ахматова назвала его «очаровательным негодя­
ем». Тут важно, что очаровательный. А негодяем
425

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

он не был — он был циником. А циник — это чело­
век, правило которого: живи и давай жить другим.
Булгариным он не был, но по службе ему по­
везло.
И. Т.: Ну, хорошо, а история с пьесой «Заговор им­

ператрицы», с Дневником Вырубовой, который они
подделали вместе с историком Павлом Щеголе­
вым? Опять «очаровательный»?
Б.П.: Мне кажется, это делалось исключительно
от полнокровия, от любви к литературным ми­
стификациям, пастишам. Он же хорошо помнил
историю Черубины де Габриак, сам секундантом
был у Волошина на дуэли с Гумилевым. Вы знае­
те, Иван Никитич, я в детстве застал этот старый
журнал «Минувшие годы», где печатался Дневник
Вырубовой и по своей детской привычке совать
нос в любую книгу — прочитал. Не помню ничего,
кроме одной детали, но какой: император Нико­
лай Второй, пишет якобы Вырубова, любил наблю­
дать совокупление свиней. Я потом узнал, что это
фальшивка (мне поведал о том профессор Окунь
с истфака ЛГУ), но я подумал: а какая талантли­
вая фальшивка, какой фламандский образ. Алексей
Толстой и был фламандец.
И. 71: Именно так он дан на известном портрете

Кончаловского.
Б. П.: Завистники даже этот замечательный портрет
старались использовать к вящему бесчестию Тол­
стого. Аргумент был такой — не раз его слышал: по­
смотрите на дату — 1941 год (некоторые прибавля­
ли — 42-й), вся страна страдает, погибает на фронте
и голодает в тылу, а этот расселся среди антиквар­
ной хаванины. Так война началась в конце июня,
было еще шесть месяцев мирной жизни. Вот тогда
Толстой и позировал Кончаловскому.
426

фламандец:

Ал е к с е й

толстой

И я скажу, что общего у них — Толстого и Кон­
чаловского, какой культурный урок дают они по­
мимо их большого художества. Это люди, которые
сумели построить и сохранить культурные гнезда —
свои семьи сделать такими культурными гнездами,
заповедниками эстетически выразительной жизни.
В свое время в сборнике «Вехи» об этом писали:
один из недостатков русской интеллигенции — ее
безбытность. А культура всегда хранится и при­
умножается в семье, там создаются и наследуются
необходимые традиции. Вот это наследие Алексея
Толстого едва ли не важнее его писательства. Хо­
рошо, что в России среди всех ее лихолетий сохра­
нились эти культурные гнезда и зерна — и не толь­
ко сохранились, но уже и проросли в следующих
поколениях.

Футурист: Шкловский

И. 71: Шкловский был не единственным литера­
тором в семье. Родной брат его отца — Исаак Вла­
димирович Шкловский — известный эмигрант­
ский публицист, критик и этнограф — выступал
под псевдонимом Дионео. Старший брат Виктора
Шкловского — Владимир — филолог и преподава­
тель французского языка — расстрелян в 1937-м.
Виктор Борисович учился на историко-фило­
логическом факультете Петербургского универси­
тета у Крачковского и Бодуэна де Куртенэ, воевал
добровольцем на Первой мировой, служил в пе­
тербургской Школе броневых унтер-офицеров-инструкторов, стал одним из зачинателей ОПОЯЗа,
объединившего теоретиков формальной школы;
ввел термин «остранение».
После Февральской революции — помощник ко­
миссара Временного правительства на Юго-За­
падном фронте, получил Георгиевский крест 4-й
степени из рук Лавра Корнилова; организовывал
в Персии эвакуацию российских войск и вернулся
с ними в Петроград в начале 1918 года.
Работал в Художественно-исторической комис­
сии Зимнего дворца и активно участвовал в анти­
большевистском заговоре эсеров. Когда заговор был
раскрыт, Шкловский бежал в Саратов, где скрывал­
ся в психиатрической больнице и размышлял над
теорией прозы. Затем — в Киеве — служил в автопанцирном дивизионе (по-нынешнему— мотобронированном) и участвовал в неудачной попытке сверже­
ния гетмана Скоропадского.
428

ФУТУРИСТ: ШКЛОВСКИЙ

Выполняя просьбу знакомой, уговорившей его
доставить крупную сумму денег в Петроград, до­
брался почти до самой Москвы, но был узнан аген­
том Ч К и, спасаясь от ареста, на ходу выпрыгнул
из поезда. После этого встретился с Максимом
Горьким, который ходатайствовал за него перед
Свердловым. Шкловский решил больше не уча­
ствовать в политической деятельности, вернул­
ся в Петроград и преподавал теорию литературы
в Студии при издательстве «Всемирная литера­
тура», стал профессором Российского института
истории искусств. Активно печатался, участвовал
в собраниях группы «Серапионовы братья».
Но в начале 1922 года начались аресты эсеров,
и Шкловский бежал в Финляндию. Его жену Васи­
лису арестовали в качестве заложницы и освободи­
ли только за 200 рублей золотом, которые внесли
Серапионовы братья.
Шкловский тем временем жил в Берлине, где
издал мемуарную книгу «Сентиментальное путе­
шествие».
Он вернулся в сентябре 1923-го, жил в Москве,
был близок к футуристам и Маяковскому, стал од­
ним из лидеров « Л Е Ф а » . На него нападали идеоло­
ги Р А П П а . Он каялся, переходил на исторические
и мемуарные темы, написал несколько литератур­
ных и художественных биографий.
Скончался 5 декабря 1984 года.
Я намеренно ничего не говорю об идеях и кон­
цепциях Шкловского: об этом сегодня я буду рас­
спрашивать вас, Борис Михайлович. Вы ведь цени­
те Шкловского и вне всяких юбилеев, правда?
2>.77.: Да, Виктора Борисовича Шкловского забы­
вать не следует и помнить о нем не только в связи
с юбилейными датами. Его помнить надо всегда:
это подлинный золотой запас русской литерату­
ры. Причем когда и говорить о нем как не сейчас.
Шкловский прожил долгий век и умер, что назы­
429

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

вается, в своей постели, но долгая его жизнь — де­
вяносто один год — все же не дала ему развернуться
по-настоящему. Ш кловского ликвидировали —
не в физическом смысле, конечно, и слава богу,—
но вывели из русской литературы, из русской куль­
туры году этак в тридцатом, когда он выступил
с самопокаянной статьей «История одной научной
ошибки». В этой статье он отрекался от своего ду­
ховного детища — формальной школы в литерату­
роведении.
И.Т.: И Шкловский ведь был отнюдь не один,

к школе формалистов примыкали такие ученыефилологи, как Юрий Тынянов, Борис Эйхенба­
ум, Борис Томашевский, в какой-то степени Вик­
тор Жирмунский, не говоря уже о Романе Якобсоне,
который, правда, довольно рано оказался за грани­
цей. Причем отнюдь не эмигрантом, а по линии со­
ветского Красного креста и всячески поддерживая
деликатные контакты с советскими дипломатами
(Чехословакия тогда Советского Союза не призна­
вала и посольства в Праге попросту не было). Якоб­
сон долго еще сохранял связи с родиной, а после
Сталина не раз и приезжал в Москву.
Б.П.: Были еще и так называемые младоформалисты — из числа учеников Тынянова и Шкловского,
учившихся в Ленинградском институте истории ис­
кусств. От этой молодой поросли осталась Лидия
Яковлевна Гинзбург — отсиделась в медвежьих уг­
лах вроде Петрозаводского университета, а в новое
время продемонстрировала никуда не ушедшие ис­
следовательские силы и качества. Это уже не фор­
мализм в точном смысле слова, но очень квалифи­
цированная научно-филологическая работа. Все
эти годы она писала в стол, иногда что-то с купю­
рами печаталось, например «Записки блокадного
человека» (Лидия Яковлевна — ленинградская бло­
кадница).
430

футурист:

ШКЛОВСКИЙ

Я . Г.: Да, и еще один чин, через которого «проходи­
ла» эта книга, сказал: «Что-то очень много говорят
здесь о еде».

Б.П.: Но уже в постсоветское время Гинзбург из­

дала все, что хотела. Две такие книги можно на­
звать — «Человек за письменным столом» и «Запис­
ные книжки. Воспоминания. Эссе», и я сегодня буду
цитировать оттуда — и всё о нашем сегодняшнем
персонаже Викторе Борисовиче Шкловском.
Борис Михайлович, записи Лидия Яковлевны
о Шкловском, конечно, бесценны, но всё же это
«дней минувших анекдоты». А вы как видите мо­
лодого Шкловского — во всей его бычьей силе и на­
поре?
Я . Т.:

Б. Я . : Да, есть что рассказать о молодом Ш кловском —

и в научном плане, и в историко-литературном, и о
художественных его произведениях, среди которых
есть настоящий шедевр русской литературы.
Я . Г.:

Какой именно? «Zoo, или Письма не о любви»?

Б.П.: Безусловно, но не только «Zoo» следует чис­
лить среди художественных заслуг Шкловского.
Очень хороша его мемуарная книга «Сентименталь­
ное путешествие», написанная в эмиграции (где он
был недолго, года полтора всего). Да и «Третья фаб­
рика» хорошая книга, хотя ее принято ругать, при­
чем ругают люди достойные, вроде Н.Я. Мандель­
штам; считается, что он в этой книге капитулировал,
«капитулировался», как написано у самого Шклов­
ского.
Но все-таки, Иван Никитич, мне хочется начать
разговор о Шкловском в мемуарном ключе — соб­
ственными воспоминаниями поделиться.
Я . Г.:

Вы были знакомы с Виктором Борисовичем?
431

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Б.П.: Не совсем, но по телефону однажды разго­

варивал. Было это в середине семидесятых годов,
я был преподавателем ЛГУ, грыз Канта и Гегеля,
и вот обнаружил, что можно из Гегеля объяснить
теорию формального литературоведения. А толк­
нула меня на это та же самая «Zoo» — книга, от ко­
торой я сошел с ума. Нельзя было не видеть, что эта
книга являет собой образец литературного построе­
ния в его самодовлеющей замкнутости. Шкловский
сам объяснил в предисловии к первому берлинско­
му изданию книги, как она писалась и написалась.
Было задумано дать серию людей русского Берли­
на, тогдашней эмиграции. Захотелось связать книгу
единым сюжетом — появилась идея писем. Какова
обычная мотивировка для романа в письмах? Раз­
лука, любящие не видят друг друга. Шкловский это
модифицировал: разлуки с любимой нет, но она за­
прещает ему писать о любви. И тут книга стала пи­
сать себя сама, говорит Шкловский. Все описания,
все фрагменты русского Берлина предстали мета­
форой, иносказанием любви.
Книга настолько хороша, что нельзя не процити­
ровать большими кусками. Я выбрал Письмо Два­
дцать Пятое:
О весне, Prager Diele, Эренбурге, трубках, о времени,
которое идет, губах, которые обновляются, и о серд­
це, которое истрепывается, в то время, как с чужих
губ только слезает краска. О моем сердце.
Уже градусов семь тепла. Осеннее пальто обрати­
лось в весеннее. Зима проходит, и что бы ни случи­
лось, меня не заставят претерпеть эту зиму сначала.
Будем верить в свое возвращение. Весна приходит.
Ты мне сказала, что у тебя весной такое впечат­
ление, как будто ты что-то потеряла или забыла
и не можешь вспомнить что.
Весною в Петербурге я ходил по набережным
в черной накидке. Там белые ночи, а солнце вста­
ет, когда мосты еще не наведены. Я много находил
432

футурист:

шклов ский

на набережных. А ты не найдешь, ты только суме­
ла заметить потерю. Иные набережные у Берлина.
Они тоже хороши. Хорошо по берегу каналов хо­
дить в рабочие кварталы.
Там расширяются местами каналы в тихие гавани
и подъемные краны нависают над водой. Как дере­
вья. Там, у Hallesches Тог, еще дальше места, где ты
живешь, стоит круглая башня газовых заводов, как у
нас на Обводном. К тем башням, когда мне было во­
семнадцать лет, я провожал любимую каждый день.
Очень красивы каналы и тогда, когда по берегу их
идет высокий помост железной городской дороги.
Я уже вспоминаю, что потерял.
Слава Богу, весна.
Из Prager Diele вынесут на улицу столики, и Илья
Эренбург увидит небо.
Илья Эренбург ходит по улицам Берлина, как
ходил по Парижу и прочим городам, где есть эми­
гранты, согнувшись, как будто ищет на земле то,
что потерял. Впрочем, это неверное сравнение —
не согнуто тело в пояснице, а только нагнута голо­
ва и скруглена спина. Серое пальто, кожаное кепи.
Голова совсем молодая. У него три профессии: i) ку­
рить трубку, 2) быть скептиком, сидеть в кафе и из­
давать «Вещь», з) писать «Хулио Хуренито».
Последнее по времени «Хулио Хуренито» назы­
вается «Трест Д. Е.». От Эренбурга исходят лучи,
лучи эти носят разные фамилии, примета у них та,
что они курят трубки.
Лучи эти наполняют кафе. В углу кафе сидит сам
учитель и показывает искусство курить трубку, пи­
сать романы и принимать мир и мороженое со скеп­
тицизмом.
Природа щедро одарила Эренбурга — у него есть
советский паспорт.
Живет он с этим паспортом за границей. И ты­
сячи виз.
Я не знаю, какой писатель Илья Эренбург.
Старые вещи нехороши.
433

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

О «Хулио Хуренито» хочется думать. Это очень
газетная вещь, фельетон с сюжетом, условные типы
людей и сам старый Эренбург с молитвой; старая
поэзия взята как условный тип.
Роман развертывается по «Кандиду» Вольтера,
правда, с меньшим сюжетным разнообразием.
В «Кандиде» хорошо сюжетное кольцо: пока
ищут Кунигунду, она живет со всеми и стареет. Ге­
рою достается старуха, вспоминающая о нежной
коже болгарина.
Этот сюжет, вернее, критическая установка на то,
что «время идет» и измены совершаются, обрабаты­
вался уже Бокаччо. Там женщина-невеста перехо­
дит из рук в руки и, наконец, достается своему мужу
с уверениями в девственности.
А по дороге она узнала не одни только руки. Эта
новелла кончается знаменитой фразой о том, что
губы не убывают, а только обновляются от поцелуев.
Но ничего, я вскоре вспомню, что забыл. У Эренбурга есть своя ирония, рассказы и романы его
не для елизаветинского шрифта. В нем хорошо то,
что он не продолжает традиций великой русской
литературы и предпочитает писать «плохие вещи».
Прежде я сердился на Эренбурга за то, что он, об­
ратившись из еврейского католика или славянофила
в европейского конструктивиста, не забыл прошлого.
Из Савла он не стал Павлом. Он Павел Савлович
и издает «Звериное тепло».
Он не только газетный работник, умеющий собрать
в роман чужие мысли, но и почти художник, чув­
ствующий противоречие старой гуманной культуры
и нового мира, который строится сейчас машиной.
Меня же из всех противоречий огорчает то,
что пока губы обновляются — сердце треплется, и то,
что забыто, истрепывается вместе с ним, неузнанное.
И.Т.: Но ведь там, Борис Михайлович, был еще
один сквозной образ, от которого книга и название
свое получила.
434

футурист:

шклов ский

Б.П.: А как же — зверинец, зоосад, Zoo, а в зооса­

де главный персонаж орангутан, обезьян, как на­
зывает его Шкловский. Обезьяна лишили пары,
и вот он в клетке берлинского зоосада развлекает
себя, чем может. Вот главный образ русской бер­
линской эмиграции. Мы теряем своих женщин, го­
ворит Шкловский.
Но я не об эмиграции берлинской и не об оран­
гутанах, и не об Эльзе Триоле — адресате этих писем
хочу сказать. Мне книга предстала как некий ми­
крокосм, она заключена в себе, имманентна. Имен­
но таким должно быть произведение искусства
в теориях немецких классических философов, ко­
торых я тогда штудировал. Гегель относил искус­
ство к одному из трех типов абсолютного знания,
наряду с религией и философией. Абсолютным зна­
нием он называл такое знание, которое не берет
своего предмета извне, а полагает его в собствен­
ном самодвижении. Вот таким совершенным ар­
тефактом я увидел книгу Zoo. Там не было ни Али,
ни Шкловского, ни Эренбурга с Гржебиным, ни Ан­
дрея Белого с Хлебниковым, ни Романа Якобсона
с Петром Богатыревым,— а была книга, некое по­
строение, в котором они все представляли момен­
ты саморазличения этого целостного космоса кни­
ги. Вот тут, на этом примере я понял, что не бывает
литературы «О», о чем-то, литература, книга, стоя­
щая такого названия, всегда и только существует
в себе и для себя. Это один из образов, лучше ска­
зать, одна из моделей мира, космоса опять же. Это,
как сказал бы тот же Гегель,— универсальная кон­
кретность. По Гегелю, конкретное и есть всеобщее.
Ну а после такого живого опыта, да еще поняв
Гегеля, следующим шагом было вполне естествен­
но дать соответствующую философскую интерпре­
тацию формальной школы. Я это и сделал. И на­
писал статью под названием: «Формализм — метод
или мировоззрение?» И недолго думая послал ее
Шкловскому в Москву (сам я тогда в Питере жил).
4 35

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

И. Т.: Значит, у вас были контакты?
Б.П.: В том-то и дело, что никаких. Я просто-на­

просто узнал телефон мосгортелефонной справ­
ки и спросил у телефонистки нужные мне данные.
Она переспросила: какой это Шкловский, писатель?
Я был приятно удивлен толковостью московских те­
лефонисток. И адрес дала, и номер телефона.
Статью послал, но ответа не было. Тогда решился
позвонить. Подошла жена, сказала, что Виктор Бо­
рисович спит. Это днем было, но я знал из Шклов­
ского, что он много спит. И среди дня добирает.
Следующий раз позвонил, и он сам взял трубку.
Говорил энергично и напористо. Сказал: я прочи­
таю вашу статью. Этого я так и не дождался, уехал
из России. Но статья та, помимо моего намере­
ния, спустя некоторое время появилась в теорети­
ческом журнале НЛО, номер 14 за 1995 год, это была
престижная публикация. Полагаю, что туда ее пе­
редал Иосиф Бродский, у которого было на руках
несколько моих сочинений, в том числе «Портрет
еврея». Это Лев Владимирович Лосев такую мне ко­
миссию составил. Тогда же я встретился единствен­
ный раз с гением. Он сказал: Вы написали прият­
ную статью. Значит, по-вашему, еврей есть некая
экзистенциальная норма.
И. Г.: Чему же была посвящена та статья о Шклов­
ском?
Б.П.: Называлась она «Формализм — мировоззре­

ние или метод?» Я тогда доказывал, что формаль­
ная школа в литературоведении не просто метод,
а именно мировоззрение. Мировоззрение это мож­
но назвать старинным термином эстетизм, что
и сделал, между прочим, давний оппонент форма­
листов В. М. Жирмунский.
В чем тут дело? Формалисты, и Шкловский
главным образом, подчеркивали, что литератур­
436

футурист:

ШКЛОВСКИЙ

ное произведение построено целиком, в нем нет
неорганизованного материала, а если такой и есть,
то значит, литературное произведение не удалось.
Вообще, строго говоря, в литературном произведе­
нии и нет материала, вернее он есть, конечно, но то­
тально преобразован в стиле. Шкловский любил
такой пример приводить. Страхов спросил Тол­
стого, как он может вкратце сформулировать ро­
ман «Анна Каренина», о чем там идет речь. И Тол­
стой ответил: чтобы сказать, о чем это написано,
я должен был бы написать этот текст наново, сло­
во за словом. Произведение искусства невозможно
рассказать «своими словами», вернее как раз чужи­
ми словами, оно существует только в целостности
собственного словесного построения.
И. Г.: Почему все-таки в лексиконе советской идео­
логии начиная с тридцатых годов слово «форма­
лизм» стало ругательством, более того — неким вол­
чьим паспортом, желтым билетом?

£.77.: Началось все это давно, задолго до Стали­
на и коммунистической эстетики. Это застарелый
предрассудок: что вот есть, мол, содержание, некий
предмет, некое событие — и есть рассказ об этих со­
бытиях и содержаниях. Рассказ — это и есть фор­
ма, а материал события, событийная часть — со­
держание. Так вот, говорили формалисты, такое
толкование литературы устарело и не выдержи­
вает никакой критики. Так называемая форма —
это не упаковка так называемого содержания, а не­
что более сложное и органическое. Форма, говорил
Шкловский (идя в этом, между прочим, за Геге­
лем) — это закон строения предмета. Эту цитату он
из Плеханова выловил, но тот-то взял у Гегеля.
Я . Г.: Позвольте, я встану на позицию обыденного
сознания: ведь всякий читатель скажет, что у ро­
мана «Война и мир» есть содержание, есть пред­

4 37

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

мет, взятый из русской истории, а не придуманный
Львом Толстым.
Б. П.: Именно на эту тему написал Шкловский свою

книгу «Матерьял и стиль в романе Толстого „Вой­
на и мир“». Никто не будет спорить, что война
1812 года действительно была и что она стала темой
толстовской эпопеи. Но та война, что на страницах
Толстого, и та, что была описана, например, Сер­
геем Глинкой,— разные сущности. «Война и мир»
Толстого — это книга о 1812-м годе, и как таковая
она не есть снимок этой войны, ее летопись. Мате­
риал книги — любой материал — в художественной
конструкции подвергается своеобразному искрив­
лению, преображению, трансформации. Шклов­
ский приводил доходчивый пример: мы не можем
сделать фильм, если при передаче определенного
предмета не лишим его объема. Так в искусстве во­
обще— нельзя втащить вещь на экран, не лишив ее
третьего измерения.
Возьмем тот же пример, с которого начали,—
«Zoo, или Письма не о любви». Все знают, что у ад­
ресата этих писем есть реальное имя и реальная
биография. Это Эльза Триоле. И вот тут начина­
ются сплошные недоразумения. Книгу Шкловского
хотят представить как письма неудачливого любов­
ника и вообще вывести ее за сексуальный контекст.
И ведь никто иная, как сама Лидия Яковлевна
Гинзбург, младоформалистка, ученица Шкловско­
го, которой бы и карты в руки,— так и она лепечет
неподобное: в русской литературе не было более це­
ломудренной книги! Плюнуть и растереть! — как
говорил Василий Иванович Чапаев. «Аля», которой
адресованы письма,— это не реальный персонаж,
а выдуманный. Некий джокер, с которым играет
умелый автор. Более того, в одном месте Шклов­
ский дает разгадку: приведя одно из писем Али —
о горничной Стеше, он это письмо в тексте книги
перечеркивает красным, как бы подвергает цензур­
438

футурист:

шкло в с кий

ному выбросу. Что долженствует означать: не ищи­
те в книге биографии живых людей. А все прочие
Алины письма написаны самим Шкловским.
И.Т.: Эренбург пишет в мемуарах, как Горький,

по выходе «Zoo», сказал, что ему понравились
письма женщины, и это, мол, стало рождением пи­
сательницы Эльзы Триоле.
Б. 77.: Не грех было Горькому ошибиться, если оши­

бались даже прямые ученики Шкловского. Я у него
в учениках не был, но, увидев перечеркнутое крас­
ным письмо, сразу сообразил, в чем дело.
В этом и состоит обаяние книги, она замкнута
на себя, она говорит только о себе — как и должны
говорить подлинные книги.
Тут не могу не вспомнить, почему я собственно
в давние уже годы принялся за Шкловского. Я про­
читал «Фальшивомонетчики» Андре Жида и по­
чти одновременно Тетралогию об Иосифе Томаса
Манна. Вот пример замкнутых на себя книг. То­
гда и стал шевелиться во мне ранее уже читанный,
но не совсем понятый Шкловский. Потом сюда
я попытался подверстать недоконченных «Бувара
и Пекюше» Флобера— по принципу исчерпанности
материала. Материал и должен быть исчерпанным
в художественном построении — тотально преобра­
зованным. Не совсем, конечно, так, как у Флобера —
не в количественном иссякновении. Бувар и Пекю­
ше, как вы помните, хотят энциклопедию создать.
А это необязательно. Вполне достаточно написать,
скажем, «Подлинную жизнь Себастьяна Найта» —
вот книга, сделанная по Шкловскому. Вернее: кни­
га, которую Шкловский назвал бы совершенной.
Там сошлись и взаимно растворились рассказчик,
герой и книга.
А вот «Красное колесо» сюда никак не подвер­
стать. Материал висит неподъемной многопудовой
глыбой — и ни в какое отношение к сюжету не стал.
439

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Притом что сам по себе материал необыкновенно
интересен.
И.Т.: А фактографическая сторона «Zoo»?
Б.ГГ.: Об этом с не оставляющей сомнений ясно­
стью было сказано в записях А. П.Чудакова, близко­
го к Шкловскому в его последние годы. Там после
одного происшествия Эльза говорит Шкловскому:
я и не думала, что ты такой профессионал. Так что
литература отдельно, жизнь отдельно. Вроде мух
и котлет.
И. Т.: Что же у Ш кловского все-таки — метод и что —

мировоззрение?
Б.П.: Знаете, Иван Никитич, есть старая философ­
ская ошибка, о ней еще Виндельбанд писал: пре­
вращать метод в мировоззрение. Этим больше всего
и грешили философы. Как же быть в случае Шклов­
ского, который никак уж не философ? Но фило­
софскую привязку формальному литературоведе­
нию давали, и не раз. Тут до Гегеля не доходили
(один я дошел), но много говорили о Канте и нео­
кантианстве. Это вполне логично, априорность
формы, как у Канта априорность времени, про­
странства и логических категорий, организующих
связность опыта. Формалисты тоже ведь говори­
ли, что искусство строится определенными прие­
мами, то есть как бы априорными, уже до материа­
ла искусства существующими. Вот как очень внятно
было это сформулировано в книге Павла Медведе­
ва (за которым, говорят, стоял М. Бахтин):

С точки зрения последовательного формалиста,
внешние социальные факторы могут вовсе уничто­
жить литературу, стереть ее с лица земли, но они
не способны изменить внутреннюю природу этого
факта, который, как таковой, внесоциален.
440

футурист:

ШКЛОВСКИЙ

Это вроде пресловутого советского спора дар­
винистов с генетиками. Генетика, как известно,
продажная девка империализма. Тут, конечно,
не генетика, да и не литература: речь идет о струк­
турированности самого мира, бытия, речь о веч­
ной истине платонизма. (Я не берусь, естественно,
обсуждать, как это соотносится с новейшей теори­
ей хаоса.) Формалисты, кстати, в спорах с социоло­
гами, называвшими себя марксистами, ссылались
как раз на это обстоятельство: у них, у марксистов,
получается — раз немножко изменилась социаль­
ная обстановка, так немножко должна измениться
и литература. Тогда и шли эти печально знамени­
тые споры — какую классовую привязку можно дать
тому или иному русскому классику? Считалось, что
Гоголь — выразитель психоидеологии мелкопомест­
ного дворянства, а Пушкин — крупнопоместного,
но обедневшего. Впрочем, среди социологов, ста­
рой еще дореволюционной школы, попадались
люди грамотные, например Переверзев, с которым
Шкловский дискутировал почтительно.
Вот формалисты и говорили в применении к ли­
тературной теории о чем-то вроде генов (у Шклов­
ского буквально, в статье «Душа двойной шири­
ны», вошедшей в его знаменитый сборник 1928 года
«Гамбургский счет»).
И.Т.: Его формула «искусство как сумма прие­

мов» — это пример генетического подхода к лите­
ратуре?
Б.П.: Генетический код, по-нынешнему, а сумма

приемов, пожалуй, что и геном. Но тут, конечно,
возникала одна проблема, возникающая всегда, ко­
гда речь заходит об отношении структуралистских
подходов с эволюционными. У Шкловского был от­
вет на это. Он говорил, что в литературе происхо­
дит своеобразное похищение сабинянок, искусство
растет краем, забирая дальнейшие области внешне­
441

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

го материала. В материале никогда не будет недо­
статка, ибо жизнь безгранична,— вопрос в том, что­
бы новый материал в свою очередь был преломлен
художественно.
И, Т.: Речь все время идет о методе. А где же миро­

воззрение?
Б.П.: Мировоззрение, как ни странно, все-таки

было, даже если сам Шкловский его не деклариро­
вал. Я, кажется, уже говорил, что В. М. Жирмунский
назвал формалистическое литературоведение отго­
лоском старого эстетизма. А потом и другие знато­
ки теории подключились к делу: я видел в одной
литературоведческой хрестоматии (изданной еще
в С С С Р с грифом «для научных библиотек») от­
несение формализма к так называемой эмотивной
теории искусства. Это очень хорошо соотносится
с Шкловским. Ведь именно он говорил, что цель
искусства— дать обновленное переживание бытия.
И, Т.: Остранение, видение и узнавание...
Б.П.: Начнем с остранения. Это главный прием

искусства, по Шкловскому. Для чего вообще суще­
ствует искусство? — спросим еще раз. Дело в том,
что в повседневной жизни бытие стирается, пере­
стает быть ощутимым. Автоматизируется. Шклов­
ский пишет: «Так пропадает, в ничто вменяясь,
жизнь. Автоматизация съедает вещи, платье, ме­
бель, жену и страх войны». Вместо видения вещи
происходит всего лишь ее узнавание. Вот как мы
читаем текст на знакомом языке, даже не дочиты­
вая отдельных слов — уже знаем, какое слово будет.
И вот как на чужом языке, замечу в скобках, чте­
ние совсем иной характер имеет: я, например, по­
стоянно вижу опечатки в английских текстах, даже
там, где их, в сущности, быть не должно: скажем,
в статьях «Нью-Йорк Таймс».
442

футурист:

шкло в с кий

Да, так что такое остранение? Это способ дать
многажды встречавшуюся и автоматически узнавае­
мую вещь — неожиданной, странной, как бы впер­
вые увиденной. Ну, и тут надо дать знаменитую
цитату— из статьи Шкловского «Искусство как
прием»:
И вот для того, чтобы вернуть ощущение жизни,
почувствовать вещи, для того, чтобы сделать ка­
мень каменным, существует то, что называется ис­
кусством. Целью искусства является дать ощущение
вещи как видение, а не как узнавание, приемом ис­
кусства является прием «остранения» вещей и при­
ем затрудненной формы, увеличивающей трудность
и долготу восприятия, так как воспринимательный
процесс в искусстве самоцелей и должен быть про­
длен: искусство есть способ пережить делание вещи,
а сделанное в искусстве не важно.

В последних словах явный перехлест молодо­
го увлеченного теоретика: сделанное в искусстве
не важно. Как раз и важно, коли вне искусства мы
лишены способности свежего переживания вещей.
Пойнт тут в том, что, читая «Войну и мир», мы
не с историей знакомимся, а с ее художественной
интерпретацией, когда эта интерпретация важнее
самой истории. А если вас интересует в истории
сама история — пишите «Красное колесо», только
не разжижайте портреты исторических персона­
жей и стенограммы думских прений выдуманны­
ми героями.
И . 71: Можете дать пример приема остранения,
чтобы почувствовать, что именно хочет сказать
Шкловский?
Б .П .: Самые знаменитые примеры остранения
Шкловский дает из Толстого. Это, в частности, сце­
на оперы, как она воспринимается влюбленной На­

443

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

ташей Ростовой, в «Войне и мире», и описание бо­
гослужения в «Воскресении».
На сцене были ровные доски посередине, с боков
стояли крашеные картины, изображавшие деревья,
позади было протянуто полотно на досках. В середи­
не сцены сидели девицы в красных корсажах и белых
юбках. Одна, очень толстая, в шелковом белом пла­
тье, сидела особо, на низкой скамеечке, к которой был
приклеен сзади зеленый картон. Все они пели что-то.
Когда они кончили свою песню, девица в белом по­
дошла к будочке суфлера, и к ней подошел мужчина
в шелковых, в обтяжку, панталонах на толстых ногах,
с пером и кинжалом, и стал петь и разводить руками.
Мужчина в обтянутых панталонах пропел один,
потом пропела она. Потом оба замолкли, заиграла
музыка, и мужчина стал перебирать пальцами руку
девицы в белом платье, очевидно ожидая опять так­
та, чтобы начать свою партию вместе с нею. Они
пропели вдвоем, и все в театре стали хлопать и кри­
чать, а мужчина и женщина на сцене, которые изо­
бражали влюбленных, стали, улыбаясь и разводя ру­
ками, кланяться. <...>
Во втором акте были картины, изображающие
монументы, и была дыра в полотне, изображающая
луну, и абажуры на рампе подняли, и стали играть
в басу трубы и контрабасы, и справа и слева вышло
много людей в черных мантиях. Люди стали махать
руками, и в руках у них было что-то вроде кинжа­
лов; потом прибежали еще какие-то люди и стали та­
щить прочь ту девицу, которая была прежде в белом,
а теперь в голубом платье. Они не утащили ее сразу,
а долго с ней пели, а потом уже ее утащили, и за ку­
лисами ударили три раза во что-то металлическое,
и все стали на колени и запели молитву. Несколько
раз все эти действия прерывались восторженными
криками зрителей.
Но вдруг сделалась буря, в оркестре послыша­
лись хроматические гаммы и аккорды уменьшенной
444

футурист:

шкло в с кий

септимы, и все побежали и потащили опять одного
из присутствующих за кулисы, и занавесь опустилась.

Как видим, вместо оперы в ее содержательном на­
полнении описывается механизм театрально­
го представления. Происходит резкий семантиче­
ский сдвиг, значимый план уходит на второе место,
а на первое выдвигается вещная оболочка. Это мо­
тивировано рассеянностью Наташи, невесты князя
Андрея, за которой напористо ухаживает Анатоль.
Опера десублимируется, из нее уходит культурный
смысл и обнажается грубая изнанка сценической
машинерии. Это производит впечатление сатиры.
И действительно, игра с приемом остранения как
раз у Толстого чаще всего служит сатирическим це­
лям. Самым, так сказать, скандальным случаем ста­
ло описание богослужения в романе «Воскресение».
Это тоже довольно пространное описание, но я вспо­
мнил сходный случай у другого очень хорошего пи­
сателя Леонида Добычина, буквально одна фраза,
«Из церкви вышел служка с медным чайником — по­
шел за кипяченой водой для причастия».
Литература невозможна без таких вот шоко­
вых ударов, кратких, как разряд электрическо­
го тока. Она не может быть простым описанием,
но описанием преобразующим, именно как гово­
рил Шкловский: выведением вещей из автоматиз­
ма восприятия.
Вообще же нельзя сказать, что это именно Тол­
стой придумал прием остранения или единствен­
ный его использовал. Существует старая литера­
турная традиция, дающая описание тех или иных
событий, стран, людей сторонними свидетелями,
чужаками. Таковы, например, «Персидские пись­
ма» Монтескье или многие вещи Вольтера. Увидев
реальность свежим глазом, мы вдруг обнаружива­
ем ее, скажем мягко, условность. Культура вообще
насквозь условна, конвенциональна, носит дого­
ворный характер, и в эпоху кризисов этот договор
445

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

меняется. Что касается Толстого, он однажды на­
рушил конвенцию особенно остро, дав описание
барского дворянского быта глазами лошади,— это
«Холстомер». Вещь гениальнейшая.
Я. 71: Борис Михайлович, но если принять то, что
вы говорите об условности, конвенциональности
культуры, то ведь тогда Шкловского, разоблачив­
шего на теоретической базе многие культурные
условности, можно причислить к революционерам.
Б.П.: Как и самого Толстого, которого он так лю­

бил и так любовно исследовал. О Толстом было ска­
зано совершенно правильно как о разоблачителе
всех и всяческих масок. И Толстой в глубине анар­
хист, культурный нигилист. А это и есть предусло­
вие всякой революции.
Что же касается Шкловского, то он был револю­
ционером не только в эстетической теории, но при­
нимал очень активное участие в русской револю­
ции. В февральские дни это именно ему пришло
на ум вывести на улицу грузовики и броневые ав­
томобили: он служил тогда в броневом дивизионе,
гараж которого помещался в Ковенском переулке.
Шкловский писал позднее— да в том же «Zoo», что
русские бунты были стоячими и потому терпели
поражения, а здесь революция вылетела на крыль­
ях автомобилей и победила.
Я. 7.: Позднее Шкловский был связан с эсерами,
принимал активное участие в антибольшевистском
подполье, почему в конце концов ему и пришлось
уйти в эмиграцию по льду Финского залива. Это
чудо, что он остался жив и цел в сталинское время:
кому-кому, а уж Шкловскому точно можно было
многое инкриминировать.
Б.П.: Сначала амнистировали по делу эсеровского

центра (где имя Шкловского не раз упоминалось),

446

ФУТУРИСТ: ШКЛОВСКИЙ

а потом как-то забыли о нем, миновала его полоса
Большого террора тридцатых годов. Он даже весь­
ма активно печатался, работал в кино, одну книж­
ку даже неплохую написал о Маяковском, к деся­
тилетию его смерти, но все это было уже не то. Еще
в книжке «Третья фабрика» вскоре по возвраще­
нии из эмиграции написал о себе: «Живу тускло,
как в презервативе». Но как раз в этой книге он сде­
лал попытку, как тогда говорили, перейти на плат­
форму советской власти, «капитулироваться», как
он сам это назвал. Тут была у него определенная ло­
гика, связанная с самой сутью формалистической
теории. Безразлично, каким материалом напол­
нять искусство, хоть бы и революционным,— ведь
в искусстве, по Шкловскому, решает не матери­
ал, а стиль. Советское, революционное задание от­
нюдь не всегда мешает искусству. Живой пример
был — фильм Эйзенштейна «Броненосец Потем­
кин», о котором Шкловский много и восторженно
писал. В «Третьей фабрике» он так говорил: худож­
ник и цензура — как два бойца в боксе, но у боксе­
ров должен оставаться просвет для маневра и уда­
ра. В общем, Шкловский совсем уж не был против
цензуры, он говорил, что цензура может способ­
ствовать поиску нестандартных художественных
решений. И, между прочим, в позднем уже совет­
ском искусстве мы находим пример такой высоко­
художественной игры с цензурой.
И. 7 : Юрий Трифонов?
Б.П.: Да, и о нем правильно говорили, что он пре­
образовал цензурное давление в художественную
форму.
Но в общем и целом жизнь пошла у Шкловско­
го, по его же словам, тусклая. Правда, сам он оста­
вался человеком в высшей степени ярким, художе­
ственно организованным, если можно так сказать.
Он ведь был не только автором, писателем, деяте­
447

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

лем русской литературы, но и становился подчас ее
персонажем.
И, 71: Да-да, он ведь описан в «Скандалисте» Ка­

верина, а кроме того, в «Сумасшедшем корабле»
у Ольги Форш появляется, и еще, если я не путаю,
в романе Всеволода Иванова «У».
Б.П.: Ивановский роман, признаюсь откровенно,
я прочитать не мог, тем более разобраться в системе
его персонажей. Это очень энигматическая книга,
в которой, кажется, разобрался только Александр
Эткинд, увидевший в ней зашифрованную историю
советского психоанализа.
Высказывалось также мнение, что Сербинов из
платоновского «Чевенгура» навеян как бы Шклов­
ским, но «Чевенгур» вещь настолько фантастически-символистская, настолько вне реального ма­
териала существующая, что никаких живых людей
я бы искать в ней не стал.
Гораздо интереснее мемуарная, устная шкловскиана, которая собиралась и записывалась людьми, пони­
мавшими, с какого рода человеком они встречаются
в лице Шкловского. Я упоминал о записях А.П.Чудакова насчет Эльзы Триоле, можно еще одну при­
вести. Шкловский рассказывал Чудакову, как на од­
ном диспуте двадцатых годов на формалистов очень
нападал молодой поэт и переводчик Державин, при­
вязавшийся к слову «импотенция». «Импотентный
метод формалистов», «импотентная статья Шклов­
ского»... Шкловский не выдержал и сказал с места:
Вот в зале присутствует ваша жена, спросите ее, ка­
кой я импотент. Скандал был страшный, вспоминал
Шкловский. — А как жена Державина отреагирова­
ла?— спросил Чудаков.— Она громко рассмеялась.
И. Т.: Борис Михайлович, вы обещали привести не­

которые записи Лидии Яковлевны Гинзбург каса­
тельно Шкловского.

448

ФУТУРИСТ: ШКЛОВСКИЙ

Б.П.: Да, непременно. О нем она сказала в своих

дневниках: его так много здесь не потому, что он
самый значительный, а потому что он самый сло­
весный. Он говорил афоризмами и парадоксами —
просто не умел говорить по-другому. Он не мог, на­
пример, сказать фразу типа: «Я еще должен зайти
сегодня к Всеволоду Иванову»,— пишет Гинзбург.
Тотально литературно-организованная речь. Между
прочим, такая речь была у Довлатова; людям, знав­
шим его, вспоминать о нем интересней, чем его чи­
тать. Я вспоминаю рассказ Довлатова о встрече его
именно с Шкловским. Мне в передаче Довлатова за­
помнилась фраза Шкловского о чем-то неинтерес­
ном: «Это все равно, что жевать спичечный коробок».
Но тут нужно привести что-нибудь из Шклов­
ского, авторизованного Лидией Гинзбург. Ну, та­
кое, например:
«Вы написали мне упадочное письмо. Какую-то по­
весть о бедной чиновнице»,— сердито сказал мне
Шкловский по поводу письма, в котором говори­
лось о вторых и третьих профессиях человека, ли­
шившегося первой. В последний же раз при встрече
В. Б. сердился на то, что я не ответила ему на пись­
мо.— Безобразие! Вы отнеслись к этому как к лите­
ратуре и собирались писать мне историческое пись­
мо; надо было ответить открыткой.
В. Б. угадал — я не написала ему «историческое
письмо», но обдумывала его несколько дней.

Или такое:
Для Шкловского мои статьи чересчур академичны.—
Как это вы, такой талантливый человек, и всегда пи­
шете пустяки.— Почему же я талантливый человек?—
спросила я, выяснив, что все, что я написала,— пло­
хо.— У вас эпиграммы хорошие и записки, вообще
вы понимаете литературу. Жаль, жаль, что вы не то
делаете.
449

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Здесь чувствуется тогдашний Шкловский, середи­
ны двадцатых годов, когда он пропагандировал ма­
лые формы и установку на материал. Тогда фор­
малисты называли лучшей вещью Горького книгу
«Заметки из дневника. Воспоминания». А «Жизнь
Клима Самгина» Шкловский сердито бранил.
Горький печатал Самгина разными кусками и всю­
ду, даже в газете. И вот Шкловский пишет о пол­
ном несоответствии горьковского романа материа­
лу газеты:
Ловят сома из номера в номер. Изменяет Фын-ЮйСян, происходят события в Ухане, в Вене револю­
ция, а сом все еще ловится. Это совершенно комич­
но по несовпадению темпа романа с темпом газеты,
в которой он печатается. Не может же быть, что­
бы человек, прочитавший о событиях в Вене или
о каких-нибудь событиях такого характера, спросил:
«Ну а что сом? Поймали его или нет?» Сома не пой­
мали, и вообще оказалось, что мужики обманывают
интеллигенцию.
Но этого еще мало, и Шкловский добивает Горь­
кого:
Я не против самого романа Горького. <...> Но если
возражать против сома по существу, то можно ска­
зать, что сом этот произошел от рыси из «Кресть­
ян» Бальзака. Там так же ловили несуществующую
рысь, и так же крестьяне обманывали интеллиген­
цию. Таким образом, сом, плавающий на страницах
газеты,—сом цитатный.
Но это пример литературный, а мы говорим о мар­
гиналиях Шкловского. Очень интересны записи
соседей Шкловского по квартире на Аэропортов­
ской улице поэта Владимира Лившица и его жены.
Шкловский рассказывает:

450

футурист:

шкло в с кий

Был случай, когда, выйдя из себя, я загнал в угол пе­
репуганного редактора, вытащил из его служебного
письменного стола и разорвал все бумаги, а ящики,
чтобы утолить ярость, продавил каблуками.
i f . Г.: Как раз этот случай описан у Каверина в
«Скандалисте».

Б. #.: Тогда другой:

В одном издательстве мне долго не выплачивали
мой гонорар, водили за нос. Однажды, после оче­
редного отказа, я вышел из терпения и в кабине­
те директора издательства стал молча скатывать
большой ковер, покрывавший пол кабинета. Дирек­
тор онемел. Я скатал ковер, взвалил рулон на плечо
(силы тогда хватало) и понес его из кабинета. Что вы
делаете? — завопил директор.—-Уношу ковер в пога­
шение вашего долга... Мне заплатили наличными.

Но самый могучий образчик устной шкловскианы
мне встретился в мемуарах критика Бенедикта Сарнова. Евтушенко напечатал в «Литературной газе­
те» стихотворение «Бабий Яр». Как мы все помним,
это была литературная сенсация. Сарнов описыва­
ет, как на квартире у Шкловского кипел и нака­
лялся многочасовой спор, причем Сарнов, не лю­
бивший Евтушенко, нажимал на то, что даже это
по всем меркам благородное произведение — еще
один пример вечной евтушенковской проституции.
Тогда Шкловский внес в вопрос некоторую ясность:
«Товарищи, мы не должны забывать, что в самой ос­
нове любви и проституции лежит нечто сходное».
Или вот еще такой афоризм: нет правды о цве­
тах, есть ботаника.
if . Т.: Пора, кажется, резюмировать нашу тему. Или
у вас, Борис Михайлович, еще какие-нибудь по­
дробности всплывут?

451

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Б. 77.: Вот что надо бы еще вспомнить — как Ш кловский растолковал знаменитый роман Лоренса Стер­
на «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, эсквайра».
Это совершенно необычная книга, ни на что не по­
хожая. Она рассказывается по принципу «В огоро­
де бузина, а в Киеве дядька». Любая самомалейшая
сюжетная линия, чуть появляясь, сейчас же загова­
ривается десятками не идущих к делу отступлений.
Пересказать эту книгу совершенно невозможно,
никак нельзя сказать, о чем она. Но вот Шклов­
ский и сделал на этом примере свое коперниканское открытие. Роман Стерна, доказал он, явля­
ет собой чистую форму романа как определенным
образом построенного текста. Это схема романа,
чертеж, дающий романную конструкцию в чистом
виде. Своеобразие Стерна в том, что он лишает по­
вествование сюжетных мотивировок. На этом ма­
териале можно изучать построение всех романных
форм.
Чтобы тут в чем-то разобраться, нужно говорить
еще много и долго. Но у нас, у русских читателей,
есть пример таким образом построенного литера­
турного произведения. Кстати, его сам Шкловский
обнаружил и провел соответствующие параллели.
Это пушкинский «Евгений Онегин». В нем систе­
ма героев и сюжетных связей чисто условна, гово­
рить о характерах Онегина, Татьяны или Ленского
всерьез невозможно. Сюжет «Евгения Онегина» —
это само движение словесной массы. В тексте «Оне­
гина» главное — отступления, а не рассказ событий.
Вообще единство романического героя — это миф,
говорил Шкловский.
И.Т.: А нам, бедным школьникам, всё втолковыва­
ли и разъясняли образы Татьяны русской душою
и лишнего человека Онегина.
Б. 77.: Да и сейчас толкуют и разъясняют. Вообще
литературу в школе надо не объяснять, а просто чи­

452

футурист:

шкло в с кий

тать. На уроках чтения показывать красоту и строе­
ние текстов.
Я. Г.: Все это, конечно, очень далеко от сегодня­

шней школы, даже и высшей, не только средней.
Преподавание литературы все еще кустарное заня­
тие. Но и другой вопрос закономерно поднимается:
а можно ли такое преподавание сделать научным?
Шире: возможно ли литературоведение как стро­
гая наука? И в связи с этим — научен ли сам Шклов­
ский? Сделал ли он из литературоведения науку?
Б*П.: Мне вспомнился забавный диалог из аме­

риканской комедии. Два жулика разговаривают.
Первый говорит: ты мне доверяешь? Второй: если
сказать дипломатично — нет. Так и с литературове­
дением как наукой. Методы могут быть сколь-угод­
но научными, но ими сам предмет исследования,
то есть литература, не охватывается.
Шкловский, что называется, поверял алгеброй
гармонию. Между тем по натуре своей он был
не Сальери, а, скорее, Моцарт. Так я и назвал одну
мою статью о нем: «Моцарт в роли Сальери». Пе­
ресказывать эту статью уже незачем, приведу толь­
ко одну цитату из нее: это из книги Бориса Ми­
хайловича Энгельгардта, замечательного ученого,
умершего в ленинградскую блокаду. Вот что он пи­
сал в книге 1927 года «Формальный метод в исто­
рии литературы»:
В формализме мы наталкиваемся не на границы
данного метода, а на границы самой науки. Форма­
лизма не приемлют, потому что в современных на­
уках о духе (в терминах Риккерта), в отличие от со­
временного естествознания, все еще господствует
алхимический подход. К формализму как литера­
туроведению, как к отрасли наук о духе относятся
так же, как прежние натуралисты относились к но­
вому естествознанию. Современное естествознание,
453

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

за исключением нескольких чисто описательных
наук, далеко отошло от конкретного явления. Оно
безжалостно кромсает, режет и расчленяет живой
и целостный факт, изучая в изолированном виде со­
ставные его элементы: чем чище и полнее изоляция,
тем для него лучше.

Произведение искусства — всякого, не только ли­
тературы — являет пример целостного духовно­
го явления. Предмет искусства именно «алхимичен», его не разложить аналитическими методами.
А Шкловский, формалисты вообще хотели, пыта­
лись сделать литературоведение наукой. Они мно­
гое поняли и открыли в литературе, объяснили
многое раньше непонятое. Но если б можно было
до конца понять художественное произведение тем
или иным методом,— тогда можно было бы тем же
методом его создать, сконструировать, вывести
из небытия. А это уже утопия. Искусство создает­
ся целостным духом, или, как сказали бы в старину,
гением. Гений — это разум, действующий как при­
рода, говорил Кант. И он же говорил: я могу по­
стигнуть движение звезд, но не в силах самостоя­
тельно создать малейшую травинку. А искусство,
как известно, не на небе, а в траве, по словам Па­
стернака.
Нет правды о цветах, есть ботаника. Форма­
лизм— это ботаника. А Шкловский помимо этого
был еще и цветком.

Плевок в пасть льва:
Михаил Булгаков

Б.П.: Невеселая судьба была у Булгакова. Он опуб­
ликовал при жизни и поставил на сцене едва ли по­
ловину своих работ. Роман «Мастер и Маргари­
та» появился в печати только в 1966 году, двадцать
шесть лет после его смерти. Так же и незакончен­
ный «Театральный роман». Из пьес долго шла лишь
«Дни Турбиных». Спектакль был снят, продержав­
шись всего один сезон в репертуаре Московского
художественного театра, но спустя несколько лет,
в 19352 году, возобновили после личного распоряже­
ния Сталина, полюбившего этот спектакль.
И, 7.: Известно, что Сталин посетил этот спектакль
четырнадцать раз, а Николаю Хмелеву, исполняв­
шему роль Алексея Турбина, сказал: мне даже ваши
усики снятся.
Б. 77.: Да, эта тема— Булгаков и Сталин— чрезвычай­

но интересная, можно сказать основная и в жизни,
и в творчестве Булгакова. Вот мы и поговорим о ней
сегодня, не торопясь и со вкусом. Роман «Мастер
и Маргарита» — о тайной, так сказать, интимной свя­
зи художника с Дьяволом — главная вещь Булгако­
ва. Но при жизни он прославился другими своими
сочинениями. Он публиковался всего несколько лет,
начав в 1921 году газетными фельетонами и мелкими
рассказами, написав их довольно много.
И. 7.: В любом разговоре о Булгакове принято упо­

минать, что он работал в железнодорожной газете
4 55

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

«Гудок», в которой начинали многие звезды совет­
ской литературы — Катаев, Олеша, Ильф и Петров.
Б.П.: В «Театральном романе» его герой-писатель,

вспоминая свою газетную работу, говорит, что он
ее ненавидел. Что касается самого Булгакова, то из­
вестны его слова, что он тратил на эту работу не бо­
лее получаса рабочего времени. Так что никакой
школой «Гудок», скорее всего, не был, это совет­
ский миф. Гораздо важнее, по-моему, тот факт,
что Булгаков сотрудничал в сменовеховской газе­
те «Накануне». Эта эмигрантская газета выходила
в Берлине, но в начале двадцатых годов имела фи­
лиал в Москве, тогда это еще было возможно. Ее из­
давала группа эмигрантов, провозгласившая курс
на примирение с советской властью, ратовавшая
за возвращение в С С С Р . И вожди этой группы дей­
ствительно вернулись. Посадили их не сразу, а не­
сколько погодя, уже в тридцатые годы. В общем,
за что боролись, на то и напоролись.
И.Т.: Одним из немногих, кто избежал печальной

участи, был Алексей Толстой, выведенный и высме­
янный Булгаковым в «Театральном романе» под
именем Измаила Александровича Бондаревского.
Б. 77.: Эта газетная поденщина давала Булгакову ка­

кой-то заработок, да и перо упражнял, но серьез­
ная работа шла не там. Он в эти годы написал ро­
ман «Белая гвардия», частично опубликованный
в журнале «Россия», и несколько острых сатириче­
ских вещей — «Дьяволиада», «Роковые яйца», «Дом
13 — Эльпит-Рабкоммуна». Эти вещи даже отдель­
ным сборником вышли.
И.Т.: В сборнике, названном по первой вещи «Дья­

волиада», был еще рассказ «Китайская история»
и осовремененные «Похождения Чичикова» — Чи­
чиков в советской России. На литературных вече­
456

ПЛЕВОК В ПАСТЬ ЛЬВА: МИХАИЛ БУЛГАКОВ

рах Булгаков всегда этот текст читал с громадным
успехом.
Б.П.: Я эту книгу держал в руках и читал, раритет
такой, сохранившийся до моих времен, в шести­
десятые годы. Когда потом прочитал нелегально
ходивший сборник «Из глубины», то статья Бер­
дяева «Духи русской революции» сразу напомни­
ла об этой юмореске Михаила Булгакова. Бердяев
там писал, что советская социалистическая эконо­
мика — реализация сценария «Мертвых душ». Он
имел в виду, конечно, эпоху так называемого воен­
ного коммунизма, потом, в тридцатые годы, в эпоху
пятилеток, другая модель уже действовала в совет­
ской экономике, но Павел Иванович вспомнился
уже в постсоветские времена, со всеми этими дол­
говыми аукционами, олигархами и прочими реа­
лиями — или фантомами. Фантомы и были реалия­
ми, а это и есть Гоголь.
И.Т.: И Булгаков.
Б.П.: И Булгаков. Еще необходимо сказать о его

пьесах: это ведь не только стоящие на особицу «Дни
Турбиных», но и две сатирических комедии: «Зой­
кина квартира» и «Багровый остров». В «Зойки­
ной квартире» представлен бардачок для советско­
го начальства, приучающегося к хорошей жизни.
Меня там до слез смешит такой диалог (примерно):
Володя! Тебя ж расстреляли в Баку в девятнадца­
том году! — Ну и что? Разве человек, расстрелян­
ный в Баку в девятнадцатом, не может появиться
в Москве в двадцать третьем? А «Багровый ост­
ров» формально очень интересная пьеса, это спек­
такль в спектакле: актеры ставят пьесу, которую
примет или не примет начальник из реперткома,
он ее не принимает, и они ее на ходу переделыва­
ют. Этот прием потом у Булгакова взял Маяков­
ский для своей «Бани».
457

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ
И,

71: Не говоря о том, что сам Булгаков взял его

из «Гамлета».
Все три пьесы Булгакова с громадным успе­
хом шли. Так что можно сказать: он даже как бы
преуспевал до конца двадцатых годов.

Б .П .:

71: Притом что эти эфемерные успехи сопрово­
ждались самой настоящей травлей Булгакова в со­
ветской печати. Позднее Булгаков в своем пись­
ме советскому правительству приводил статистику:
он собрал альбом газетных вырезок с рецензиями
на него, триста штук, из них ругательными были
двести девяносто восемь.
И.

Б .П .: Да, это известные цифры. Но вот меня, знае­
те, Иван Никитич, что интересует: в какую рубри­
ку включил Булгаков статью о нем Виктора Шклов­
ского—-о его повести «Роковые яйца». А давайте-ка
приведем кое-что из этой статьи, она была пере­
печатана в итоговом сборнике Шкловского, вы­
шедшем уже после его смерти в первые перестро­
ечные годы. Напомним только, о чем эта повесть.
Ученый нашел некий луч жизни, который ускоря­
ет развитие живых организмов и дает им непрекращающийся рост. Это изобретение взято у него
какими-то людьми в кожанках — чекистами, надо
думать, и по ошибке использовано не для куровод­
ства, а направлено на змеиные яйца. Вывелись гро­
мадные анаконды и направились в поход на Мо­
скву. Их, однако, уничтожает мороз, неожиданно
ударивший в августе. Итак, читаем Шкловского:

Возьмем один из типичных рассказов Михаила Бул­
гакова «Роковые яйца».
Как это сделано? Это сделано из Уэллса.
Общая техника романов Уэллса такова: изобрете­
ние не находится в руках изобретателя. Машиной
владеет неграмотная посредственность. Так сдела­
458

ПЛЕВОК В ПАСТЬ ЛЬВА: МИХАИЛ БУЛГАКОВ

ны: «Война в воздухе», «Первые люди на Луне»»
и «Пища богов». В «Борьбе миров» посредствен­
ность не владеет вещью, но вещь описывается имен­
но средним человеком, не могущим ее понять.
Теперь детально посмотрим «Пищу богов».
Два ученых открывают вещество, примесь кото­
рого к пище позволяет росту молодого животного
продолжаться вечно. Они делают опыты над цып­
лятами. Вырастают огромные куры, опасные для
человека.
Одновременно один посредственный врач украл
пищу. Он не умел обращаться с ней. Пища попала
к крысам. Крысы стали расти. Стала расти гигант­
ская крапива. Человечество стало терпеть неисчис­
лимые убытки.
Одновременно растут и добрые великаны, потом­
ки ученых. Им пища пошла впрок. Но люди ненави­
дели и их. Готовится бой.
Здесь кончается роман Уэллса.
Роман или рассказ Булгакова кончился раньше.
Вместо крыс и крапивы появились злые крокодилы
и страусы. Самоуверенный пошляк-ученый, похи­
тив пищу, вызвал к жизни силы, с которыми не мог
справиться, заменен самоуверенным «кожаным че­
ловеком».
Произведена также контаминация, то есть соеди­
нение двух тем в одну. Змеи, наступающие на Мо­
скву, уничтожены морозом.
Вероятно, этот мороз возник следующим образом.
С одной стороны, он равен бактериям, которые уни­
чтожили марсиан в «Борьбе миров». С другой сто­
роны, этот мороз уничтожил Наполеона.
Вообще, это — косность земли, взятая со знаком
плюс.
Я не хочу доказывать, что Михаил Булгаков пла­
гиатор—он способный малый, похищающий «Пищу
богов» для малых дел.
Успех Михаила Булгакова — успех вовремя приве­
денной цитаты.
459

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Статья, конечно, злая. Но это не вульгарная совет­
ская ругань, это — тонкий литературный разговор.
Шкловский не говорит, что анаконды — это боль­
шевики, выкормленные попустительством либе­
ральной народолюбивой интеллигенции,— а это из­
влечь из повести Булгакова, конечно, можно, да и
должно. Но это было бы прямым доносительством,
а Шкловский говорит о литературе, о литературных
источниках этой вещи Булгакова. Я думаю, что Бул­
гаков не очень был рад этому разбору, этому в выс­
шей степени профессиональному суждению.
И. Г .: Здесь, вероятно, выражена личная неприязнь

Шкловского к Булгакову. И для этого у него были
основания: Шкловский выведен в «Белой гвардии»
в очень некомплементарном освещении — в обра­
зе Михаила Семеновича ШПолянского — неко­
его столичного сноба и авантюриста. Шкловский
и Булгаков были в Киеве в одно время — в период
правления гетмана Скоропадского, опиравшего­
ся на немецкую оккупационную армию. Булгаков,
несомненно, знал мемуарную книгу Шкловского
«Сентиментальное путешествие», где он говорит
о своем участии в антигетмановском подполье —
как он вывел из строя броневой батальон, воевав­
ший против Петлюры. Тут помогла Шкловскому
его военная специальность: он с 1914 года на воен­
ной службе состоял в автомобильных подразделе­
ниях.
Б.П.: Кстати, в февральскую революцию это он вы­

вел на улицу бронемашины из гаража в Ковенском
переулке. У меня с этим связаны личные воспомина­
ния: я одно время жил в этом переулке, и гараж этот
был еще цел на углу Ковенского и Надеждинской
улицы, переименованной в Маяковского. Шклов­
ский в «Zoo» писал, что революции в России были
стоячими, потому и проигрывались, а тут револю­
ция поехала, понеслась на крыльях автомобилей.
460

ПЛЕВОК В ПАСТЬ ЛЬВА: МИХАИЛ БУЛГАКОВ

Но, конечно, широкий диапазон профессий и за­
нятий Виктора Борисовича Шкловского вызывал
смешанные чувства. Давайте прочитаем это его
описание в «Белой гвардии»:
Михаил Семенович был черный и бритый, с бархат­
ными баками, чрезвычайно похожий на Евгения Оне­
гина. Всему Городу Михаил Семенович стал известен
немедленно по приезде своем из города Санкт-Пе­
тербурга. Михаил Семенович прославился как пре­
восходный чтец в клубе «Прах» своих собственных
стихов «Капли Сатурна» и как отличнейший орга­
низатор поэтов и председатель поэтического орде­
на «Магнитный Триолет». Кроме того, Михаил Се­
менович не имел себе равных как оратор, кроме того,
управлял машинами как военными, так и типа гра­
жданского, кроме того, содержал балерину оперного
театра Мусю Форд и еще одну даму, имени которой
Михаил Семенович, как джентльмен, никому не от­
крывал, имел очень много денег и щедро раздавал их
взаймы членам «Магнитного Триолета»;
пил белое вино,
играл в железку,
купил картину «Купающаяся венецианка»,
ночью жил на Крещатике,
утром в кафе «Бильбокэ»,
днем — в своем уютном номере лучшей гостини­
цы «Континенталь»,
вечером — в «Прахе»,
на рассвете писал научный труд «Интуитивное
у Гоголя,
гетманский Город погиб на три часа раньше, чем
ему следовало бы, именно из-за того, что Миха­
ил Семенович второго декабря 1918 года вечером
в «Прахе» заявил следующее:
— Все мерзавцы. И гетман и Петлюра. Но Петлю­
ра, кроме того, еще и погромщик. Самое главное,
впрочем, не в этом. Мне стало скучно, потому что
я давно не бросал бомб.
461

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Как хотите, Иван Никитич, а я не могу принять
это описание как адекватное Шкловскому. Изо­
бражен какой-то эстетствующий декадент, и аксес­
суары все из Игоря Северянина, из эго-футуризма.
А Шкловский был настоящий футурист, кубо-футу­
рист. И баки не носил. Ему Пикассо впору, а не ку­
пающаяся венецианка. Что касается интуитивного
у Гоголя, то такое мог бы писать, скажем, Айхенвальд, а никак не глава школы формального лите­
ратуроведения. Шкловский смещен в этом описа­
нии, исковеркан. У него были причины разозлиться
на Булгакова.
Но это все, как говорили в пушкинские време­
на, «личности». А вот принципиальный пункт:
Шкловский пишет, что Булгаков берет косность
бытия со знаком плюс, тогда как он, Шкловский,—
революционер, борец со старым, с косностью,
с привычным укладом жизни и искусства. Он ре­
волюционер не только по программе, но и по тем­
пераменту. А Булгаков — традиционалист, кон­
серватор, если угодно. Он за привычное, за быт,
за уют, за шелковые абажуры и за кремовые зана­
вески. В этом пафос его «Белой гвардии»: не нужно
убегать от абажура, от привычного в неизвестное,
добра не будет. Конечно, это реакция на револю­
ционные события, на развал и разлом привычной
жизни. Булгаков видит, что, так начавшись, ничем
хорошим не кончится.
М.О.Чудакова, исследователь и лучший, пожа­
луй, знаток Булгакова, так и пишет: что главное
у Булгакова, в строе его мировоззрения,— ориен­
тация на норму. Его пафос — жить в норме, то есть
нормально, несмотря ни на что, несмотря ни на ка­
кие революции. По правилу профессора Преобра­
женского: не мочиться мимо унитаза.
И. Г.: Что сказывалось у Булгакова и в бытовых ме­
лочах, например в одежде. Он всегда был коррект­
но одет. Его сверстники даже готовы были это счи­
462

ПЛЕВОК В ПАСТЬ ЛЬВА: МИХАИЛ БУЛГАКОВ

тать провинциализмом — например, пристрастие
к галстукам-бабочкам.
Б.П.: Так Катаев считал, и написал об этом в своем
«Алмазном венце». Этот рвач хочет задним числом
представить себя вольной богемой, а сам говорил
Бунину: я готов убить, чтоб у меня была хорошая
шляпа и обувь.
Кстати сказать, как раз Булгаков умел свою вне­
шнюю корректность оживить эксцентричной ху­
дожественной деталью: например, носил иногда
монокль. Тоже ведь демонстрация: ориентируюсь
не на ваши кожанки, а на английского лорда, тем
более что как раз тогда швондеры устраивали шум­
ные демонстрации: не боимся буржуазного звона,
ответим на ультиматум Керзона! Лорду в морду!
И. Т Борис Михайлович, а какое место вы отводи­
те «Белой гвардии»? Я к тому, что эта вещь читате­
лями Булгакова нынешними как-то мало вспомина­
ется — в основном в связи с пьесой «Дни Турбиных»
с ее сенсационной историей, затмившей историю
самого романа, которого переделкой она и была.
Б.П.: И переделкой значительно упрощенной, сгла­
женной. А роман хорош. Добротно реалистический,
без позднейшей булгаковской чертовщины. Воло­
шин тогда написал, что со времени Достоевско­
го и Толстого не было таких многообещающих де­
бютов. И знаете, Иван Никитич, что я подумал,
к нашему разговору ее перечитав? Что вспомнил?
Солженицынское «Красное колесо». Невольно
сравниваешь два этих сочинения о революции —
и в пользу Булгакова, конечно. Солженицын сде­
лал ошибку в самом своем замысле: он задумал в ху­
дожественном произведении взять весь материал
революции, о всех ее ходах написать. Но в худо­
жественном произведении отнюдь не требуется ис­
черпание материала. А что сделал Булгаков? Опи­

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

сал только эпизод петлюровщины в Киеве, даже
до большевиков не дошел — они маячат на краю
романа, в виде подошедшего к Киеву броненосца
«Пролетарий». И все, и ничего больше не надо, кар­
тина ясна и без большевиков, и понятно, что с ними
будет еще хуже. То есть он использовал прием мето­
нимии, представил целое как часть. К тому же это
дало возможность избежать вящих придирок цен­
зуры. Это потом Юрий Трифонов научился блестя­
ще использовать: как бы самому держать цензуру,
недоговаривать, и этот минимализм давал острый
художественный эффект.
Кстати, раз уж я вспомнил Солженицына, то не­
гоже ограничиваться негативной оценкой. Вспо­
мним «Ивана Денисовича»: это написано так же,
как «Белая гвардия». Взят «детский» (по словам
Шаламова) лагерь и описан «легкий» день. Вот,
между прочим, и название напрашивается: вместо
«одного дня» хорошо бы «Счастливый день Ивана
Денисовича».
И, Т.: Но тогда это бы издевкой прозвучало. Вы уже
упоминали профессора Преображенского и Швондера, персонажей «Собачьего сердца». Надо бы
остановиться на этой повести, тем более что имен­
но с нее начинается непечатный, неподцензур­
ный, запрещенный Булгаков. Эта вещь была у него
изъята при обыске в 1926 году вместе с дневниками.
Дневники потом вернули, а рукопись повести нет.
Все-таки это этап, этапная вещь: первая запрещен­
ная и изъятая. Потом много было запретов, если
не изъятий, но первый случай должен был особен­
но запомниться.
Так вот вопрос такой: достиг ли Булгаков в «Со­
бачьем сердце» некоей до того не взятой высоты?
Сказал ли больше, чем обычно говорил до этого?
Вот все-таки «Роковые яйца» напечатали, а «Со­
бачье сердце» и до издателей и до цензуры не
дошло.
464

ПЛЕВОК В ПАСТЬ ЛЬВА: МИХАИЛ БУЛГАКОВ

Б.П.: Конечно, в «Собачьем сердце» Булгаков го­

ворит уже прямо. Ну не совсем, конечно, прямо,
фантастическая оболочка и в этом сюжете присут­
ствует, но роковые яйца можно было списать на не­
вольную ошибку контролирующих органов, а тут
уже так и задумано, в самом проекте заключено:
сделать из собаки человека. Это ведь так называе­
мая пролетарская революция. Мораль совершен­
но ясна, так и выпирает: из хама не сделаешь пана.
Собака не всегда друг человека, а только тогда, ко­
гда она и есть собака, без дальнейших претензий
на повышение по эволюционно-исторической лест­
нице. Приходит Шариков и мочится мимо унита­
за. А учит его этому Швондер, развивающий у него
классовое сознание. И в сознании этом только один
тезис: все отнять и поделить.
И. Т.\ Но ведь тут вот какая тонкость есть: собаку

превращает в человека все-таки не Швондер, а про­
фессор Преображенский. Не есть ли это еще одна
мишень булгаковской сатиры? Собственно, вы уже
это и сказали раньше: что народолюбивая интел­
лигенция сама во всем виновата, это ведь она пре­
жде всяких швондеров создала миф о народе-страстотерпце, о вине интеллигенции перед народом
и о долге ее эту вину искупить.
Б.П.: Да, конечно. Это ведь задолго до всяких боль­

шевиков уже было символом веры русской интел­
лигенции, это первым написал Лавров в своих
«Исторических письмах» — о вине перед народом,
вернее о долге перед народом, трудами которо­
го создан некий избыток благ, которыми мы, ин­
теллигенция, воспользовались для своего просве­
щения, и вот теперь мы этот долг народу должны
вернуть, освободив его от всяческих эксплуатаций.
Так что виноват во всем не Шариков, а профессор
Преображенский, инициатор утопического проек­
та. Социализм придумали не рабочие, а интелли­
465

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

генты — вольно или невольно напоминает Булгаков.
Он, правда, реабилитирует, так сказать, Преобра­
женского: тот ведь и вернул Шарикова в первона­
чальное состояние. Но это плохое утешение, в жиз­
ни так не получится, джинн выпущен из бутылки,
и обратно его не загнать, выдавленную зубную па­
сту в тюбик не вернуть.
Но этот смысловой слой у Булгакова не особен­
но и воспринимался, о вине перед народом как раз
швондеры и не думали, а думали о том, как еще
уплотнить профессора, еще одну комнату у него от­
тяпать. Швондеры и в повести Булгакова увидели
только одно — высмеивание пресловутой диктату­
ры пролетариата, а этого было вполне достаточно,
и даже с избытком, чтобы повесть запретить, изъ­
ять, не допустить к обнародованию.
И. Г.: Борис Михайлович, а ведь с этим сочинени­
ем Булгакова связан еще один сюжет, и не русский
уже, а, так сказать, международный. Один совет­
ский эмигрант, преподававший русскую литерату­
ру в американском колледже и читавший со студен­
тами «Собачье сердце», с ужасом обнаружил, что
симпатии его учеников на стороне Шарикова, а не
профессора Преображенского. Их аргумент: а ка­
кое право имел профессор делать из собаки челове­
ка? Он же ее не спрашивал. Понятно, что и не мог
спросить, потому что собака и не ответила бы, но тут
американские студенты, совершенно ясно, другое
имели в виду: они не могут воспринять Шарикова
как отрицательный персонаж, он для них не хуже
профессора. Даже больше: профессор хуже, он
не имеет права задаваться перед Шариковым и счи­
тать его низшим существом. Это не демократич­
но, а у нас в Америке демократия, так что не лезьте
к нам со своим Булгаковым. Эмигрант, бывший со­
ветский интеллигент-гуманитарий, был поражен.
И вот такой к вам вопрос, Борис Михайлович:
на чью бы вы сторону встали в этой контроверзе?
466

ПЛЕВОК В ПАСТЬ ЛЬВА: МИХАИЛ БУЛГАКОВ

Б.П.: Я бы прежде всего сказал о том, что в Амери­

ке сюжет Булгакова непонятен, потому что он невоз­
можен, его никак нельзя спроецировать на амери­
канскую жизнь. В Америке нет Шариковых, человек
может занимать низшую ступеньку на социальной
лестнице, но это не делает его хамом. Меня однажды
поразили слова американского парнишки, сказав­
шего: я не достаточно сообразителен, чтобы учиться
в колледже. И видно было, что это не вызывает у него
никакого комплекса неполноценности и не ведет ни
к какому рессантиману. То есть он не будет претен­
довать на квартиру профессора Преображенского.
В том квартале, где он поселится, будет всего доста­
точно для пристойной жизни — и стол, и дом, и горя­
чая вода.
И.Т.: А нет ли все-таки новейших неких тенденций,
обостряющих социальную обстановку в свободном и
в целом преуспевающем мире? Я готов допустить, что
в Соединенных Штатах это не так чувствуется, как в
Европе, но в Старом свете от таких мыслей убежать
уже не удается. В Европе сейчас на постоянном жи­
тельстве — отнюдь не беженцы! — сорок четыре мил­
лиона мусульман, и не особенно они ассимилируются.
Б.П.: Увы, это так: европейская, да и американская
либеральная интеллигенция страдает тем же ком­
плексом вины перед младшей братией. Это идет
от колониального прошлого в Европе и расового не­
равенства в Америке. Но в Америке это как-то в об­
щем и целом рассасывается, потому что Соединен­
ные Штаты и больше и богаче европейских стран.
А в Европе, конечно, беда. Ее комплексующая левая
интеллигенция в ту же воронку засасывается, что
русская с ее народолюбием.
Впрочем, Иван Никитич, давайте к Булгакову не­
посредственно вернемся. А вернуться можно и необ­
ходимо только к одному— к «Мастеру и Маргарите».
Поговорим о таинственном романе. Это Солжени­

467

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

цын так его назвал, сетуя в своем мемуарном «Те­
ленке», что ведущий критик «Нового мира» Лак­
шин написал о романе обширную статью, да так его
и не разъяснил, таинственный роман.
И .Т .: Лакшин — критик добролюбовской школы
так называемой реальной критики, что сам охотно
и с гордостью признавал, и роман Булгакова был
ему явно невподым, если употребить опять же солженицынское словцо.

Безусловно, таинственный роман невозмож­
но редуцировать к каким-то общественно-поли­
тическим проблемам или сделать его поводом
к осторожной критике актуальных недостач. Сам
Булгаков в том известном письме советскому прави­
тельству, после которого ему позвонил Сталин, на­
зывал себя писателем мистическим. Это очень важ­
но: не сатира, а мистика у него основное. Но само
это слово, это понятие очень уж расплывчато:
мистика потому и мистика, что в ней ни концов,
ни начал — не найти. Тут другое слово напрашива­
ется, более, так сказать, понятное: миф. Булгаков
работает уже с устоявшейся культурной мифологи­
ей. Мифическая, мифологическая проекция «Ма­
стера и Маргариты» в первую очередь — «Фауст»,
причем как гетевский, так и оперный, «Фауст» Гуно.
Б .П .:

И.

71: Опера эта во многих вещах Булгакова при­

сутствует, очень выразительно, например, в «Теа­
тральном романе», где к Максудову, решившемуся
на самоубийство, является под звуки оперы с ниж­
него этажа Мефистофель — редактор Рудольфи, бе­
рущийся издать его роман. Причем, заметая как бы
следы, требует убрать из рукописи слова «апока­
липсис», «архангелы» и «дьявол».
В том письме правительству Булгаков гово­
рит, что доведенный до отчаянья травлей в прес­

Б .П .:

468

ПЛЕВОК В ПАСТЬ ЛЬВА: МИХАИЛ БУЛГАКОВ

се он сжег рукопись романа о Дьяволе. То есть рас­
крывается перед начальством, играет в открытую:
да, вот я такой мистик. Это очень эффективный
прием: не хитрить с начальством, не юлить, а гово­
рить смело и прямо. Я очень люблю одно высказы­
вание Стейнбека: если хочешь укротить льва, плюнь
ему в пасть.
Итак, Фауст как мифологическая проекция ро­
мана. А в нем фигура дьявола, Мефистофеля не ме­
нее важна, чем фигура заглавного героя. И эпигра­
фом к роману Булгакова ставит слова Мефистофеля:
я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно со­
вершает благо.
Тут пойнт не в том, что булгаковский Воланд на­
казывает врагов Мастера и самому ему дарует некий
покой. Поэтому не стоит видеть в образе Воланда
Сталина, якобы устроившего Булгакову его дела.
Ничего он толком не устроил: ну взяли на штат­
ное жалование в М Х А Т , ну вернули на сцену «Дни
Турбиных». Это же совсем не решало проблем Бул­
гакова: его по-прежнему не пускали ни в печать,
ни на сцену. Написал биографию Мольера — не взя­
ли, пьесу о Мольере — сняли после семи представле­
ний. А сколько у него других пьес зарубили. «Иван
Васильевич», скажем, пустячок, но вот «Адам
и Ева» прекрасная пьеса. И пьеса о Пушкине «По­
следние дни» не пошла.
Пошла после смерти Булгакова, в сороковых
годах, но тоже быстро была снята.

Я . Г.:

Б. Я .: Ну вот, и после смерти шпыняли. О «Батуме»
уж не говорю. И вот что нужно еще подчеркнуть:
судьбу Булгакова не надо ставить в контекст той ча­
стичной культурной реабилитации, которая нача­
лась во второй половине тридцатых годов, когда
уцелевшую культурную элиту начали даже как бы
холить, выдавать квартиры, дачи и ордена. Булгако­
ву, конечно, хотелось видеть себя в этом контексте.
469

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Вот очень интересная деталь: когда Сталин разгро­
мил историческую школу Покровского с его вуль­
гарным экономическим материализмом и объявлен
был конкурс на написание курса русской истории,
то Булгаков какое-то движение сделал, хотел по­
началу принять участие в этом конкурсе. Опять же
из этого мало что получилось. Г. П. Федотов ска­
зал: новый сталинский учебник русской истории
написан Швабриным для Пугачева. Нельзя Стали­
на считать спасителем или, помягче, доброжелате­
лем Булгакова, и не надо искать его в романе: что
вот, мол, Сталин начал гнобить врагов Булгакова,
все эти Р А П П ы и школы Покровского, и тем самым
Булгакова спас, и это отразилось в романе, и зна­
чит Воланд вроде как Сталин. Не нужно думать, что
разгром Маргаритой дома Драмлита это аллегори­
ческое описание тридцать седьмого года, когда Ста­
лин начал уничтожать старых большевиков. А Бул­
гаков вроде как ему подыгрывал: так их, гадов!
И. Г.: Что-то вроде этого можно увидеть разве что

в некоторых местах дневника жены Булгакова.
Б.П.: Конечно, можно было Булгакову увидать

в этом процессе некую, как говорится, поэтическую
справедливость. Но в романе этого нет. Я бы даже
сказал, что персонификация зла в образе Воланда
не так уж и важна в романе. Важно другое: сама не­
различимость добра и зла как в жизни, так и в твор­
ческом процессе. А вот это и есть ход к мифу. Сам
миф, важнейшее в структуре мифического созна­
ния, каковое так роскошно представлено в романе
«Мастер и Маргарита».
Давайте тут приведем слова Б. М. Гаспарова, на­
писавшего две важнейшие работы о Булгакове —
«Из наблюдений над мотивной структурой романа
М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита» и «Новый
Завет в произведениях М. А. Булгакова». Из пер­
вой работы:
470

ПЛЕВОК В ПАСТЬ ЛЬВА: МИХАИЛ БУЛГАКОВ

Недискретность и пластичность объектов повест­
вования тесно связана с такой же недискретностью
и пластичностью их оценки. Добро и зло, гранди­
озное и ничтожное, высокое и низкое, пафос и на­
смешка оказываются неотделимы друг от друга.
Одни состояния переливаются в другие, перерас­
пределяются в самых различных сочетаниях так же,
как и сам мир, о котором повествуется. Синкретизм
и поливалентность мифологических ценностей пол­
ностью соответствуют способности мифа к беско­
нечным перевоплощениям. Однозначность оценок,
отделение одного качества от другого здесь так же
неуместны, как и членение реальности на дискрет­
ные, исторически сменяющие друг друга события,
и в этом отношении миф противостоит гуманизму
европейской постренессансной культуры, так же как
и историческому мышлению данной эпохи.

Вот тут сказано важнейшее о романе. Попробуем ра­
зобраться. Сила романа в том, что автор взял сюжет,
проецирующийся на любую историческую ситуацию,
вневременной сюжет. Вот почему говорится о пре­
одолении дискретности новоевропейского сознания.
В мифе нельзя делить время, говорить, например,
о прогрессе, о создании нового в историческом дви­
жении. Миф обращает к вечным сюжетам, постоян­
но пребывающим в культурном ареале. Основной
миф «Мастера и Маргариты»— Фауст, то есть сделка
творческой личности с дьяволом. Тем самым преодо­
левается различение добра и зла, они отбрасываются
как абстрактные моменты целостного мировидения.
И значит мифическое сознание приобретает свой­
ства диалектики. Что такое диалектика, как ее харак­
теризовал Гегель? Это процесс, в котором всеобщее
преодолевает формы конечного. Это то, что Гегель
называл тотальной конкретностью. В ней нет полю­
сов добра и зла, вообще никаких полюсов, а движу­
щаяся целостность, тотальность. Не полюса, а сфе­
ра, круг, движение по кругу. А такое круговое дви­
471

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

жение и есть миф. Когда Гегель говорит, что истина
конкретна, он именно это имеет в виду: истина от­
крывается как целостность, вот эта самая тотальная
конкретность. Становясь на полюс добра, мы отнюдь
не приближаемся к истине, а отходим от нее. Попро­
сту говоря, в мире, в целостности бытия есть не толь­
ко добро, но и зло. Добро абстрактно, то есть частич­
но, как и зло. И если мы целостность бытия, то есть
истину, назовем Богом, то этот Бог отнюдь не добр,
не благостен. Бог трансгрессивен, как говорит Жорж
Батай. Богоявление и есть конституирование зла, вот
эта самая трансгрессия.
Можно по этому поводу вспомнить один русский
сюжет, очень сюда ложащийся,— бунт Белинского
против Гегеля. Его, Белинского, ученые друзья, Ба­
кунин, Катков, Боткин, объяснили ему Гегеля вот
так, как я сейчас об этом говорил: что правильно по­
нятый Гегель не обещает райских кущ, достигаемых
в так называемом прогрессе. Что движение диалек­
тическое идет по костям людей и народов. Вооб­
ще нельзя говорить, что Гегель якобы дал углублен­
ную философскую трактовку феномену развития.
Движение в диалектическом процессе идет по кру­
гу, это безысходное вращение, вечно повторяющее
излюбленный сюжет отвержения форм конечного.
То есть, проще говоря, гармоническая истина, то­
тальная конкретность возникает из стонов и криков
страдающих единиц. И вот тут Белинский взбунто­
вался и выкрикнул свои знаменитые слова: благода­
рю покорно, Егор Федорович, мне такая гармония
не нужна за счет страдания других. Из этого бунта,
считается, вырос Достоевский с его Иваном Кара­
мазовым, возвращающим Богу билет: не стоит хру­
стальный дворец, то есть образ идеального будуще­
го, слезы единственного ребенка, коли она нужна
для построения этого хрустального дворца.
И. Т.: Борис Михайлович, а ведь у Набокова есть та­

кое понимание этой темы. Помните, в «Даре», в гла­
47 2

ПЛЕВОК В ПАСТЬ ЛЬВА: МИХАИЛ БУЛГАКОВ

ве о Чернышевском, он говорит, что пресловутая
спираль, якобы репрезентирующая прогресс, на са­
мом деле тяготеет к образу круга, сферы.
Б.77.: Совершенно верно! И что интересно: не ду­

маю, будто Набоков так уж разбирался во всей этой
гегельянщине, но он был художник, у него была ху­
дожественная интуиция. А художественное созна­
ние, говорит тот же Гегель, есть одна из форм так
называемого абсолютного сознания, то есть ему от­
крыта эта диалектическая истина, преодолеваю­
щая абстрактность всякого морализма. По-друго­
му и сильнее: художник не различает добра и зла.
Пушкин: поэзия выше нравственности или по край­
ней мере нечто совсем другое. Или Толстого взять:
когда он художник, ему мораль ни к чему, он любит
плохую Наташу, а не хорошую Соню, и Анну Каре­
нину больше, чем моралиста Левина. И если Анна
погибает, то не оттого, что она плохая, а потому,
что Толстой начинает ломать в себе художника, со­
знает греховность художественного сознания, отсю­
да все его дальнейшие загибоны. А художественное
сознание не греховно, оно выше различения добра
и зла, по ту сторону добра и зла, как сказал фило­
соф-художник. Вот это и есть тема дьявола, соблаз­
на творческой личности дьяволом.
Но давайте поставим точки над i: художника
и не надо соблазнять, он в самом себе носит это­
го дьявола — наряду в Богом, конечно. Гете, автор
«Фауста», называл это демоном. Это у него не дух
зла, а носитель творческой энергии. Еще яснее: ху­
дожник знает, что бог и дьявол — это абстрактные
моменты Творца, что Творец в полноте своей—-а Он
и есть всяческая полнота— это единство добра и зла.
И. Г .: Но ведь в романе Булгакова художник-творец
дан отнюдь не в таких демонических тонах. Мифи­
ческий прообраз Мастера — Иешуа, не распоряди­
тель демонских сил, а их жертва. Да, имеет место
473

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

мифическое продление, претворение биографии
писателя, но Булгаков представляет себя в образе
именно страдающего праведника.
Б.П.: Верно. Метасюжетом «Мастера и Маргари­
ты» выступает не только «Фауст», но и Евангелие.
Но вот как об этом пишет Б. М. Гаспаров:

...мифологический сюжет, на котором различным об­
разом проецируются практически все произведения
Булгакова, представляет собой сращение трех основ­
ных элементов — Евангелия, Апокалипсиса и «Фауста».
Центральное место в этом метасюжете занима­
ет герой, являющийся двойником самого писателя
не только потому, что в его образе обычно отражены
психологические черты и жизненные впечатления ав­
тора, но и в силу того, что Булгаков постоянно созна­
тельно выстраивает параллели между своей жизнью
и жизнью своих героев, мифологизируя элементы сво­
ей биографии в соответствии с категориями своего ху­
дожественного мира. Этот герой окружен не просто
враждебным миром, но миром, который метафизиче­
ски противостоит ему как царство сатаны. Он чувству­
ет себя брошенным в этот мир всемогущей высшей
силой, которая наблюдает за ним и в любой момент
может оказать чудесную помощь, но которая оказыва­
ется также способной отречься и предать его, обрекая
на гибель. Сам герой обладает чудотворным творче­
ским даром, который делает его своего рода двойни­
ком возвышающейся над ним всемогущей силы. Бла­
годаря этому дару герой создает свое изобретение или
художественное произведение, которое в свою очередь
является как бы его двойником и которое он тоже по­
сылает во враждебный мир и оказывается не в силах
спасти, как сам он был послан со своей миссией и по­
кинут верховной силой.

Тут очень впечатляюще и доказательно представ­
лен Булгаков в единстве своей биографии и твор­
474

ПЛЕВОК В ПАСТЬ ЛЬВА: МИХАИЛ БУЛГАКОВ

чества, вот это способность большого художника
мифологизировать собственную жизнь, увидеть —
и главное представить! — ее в тонах некоей обще­
значимой мистерии. В сущности это и есть гениаль­
ность и путь к вечной славе — репрезентация самого
себя в образе мифа. Биография художника, претен­
дующего на славу и память потомков, важна не ме­
нее его творчества. Сама биография должна быть
художественной. И такова она у Пушкина, у Тол­
стого с его уходом, у Маяковского, у Мандельшта­
ма, у Бродского. У Цветаевой само собой.
Я. Та Не забудем и Блока.
Б.П а Т о ч н о ! Э т о уж почище, чем у Булгакова: Хри­
стос объединен с бандитами-красногвардейцами. Ка­
кие тут полюса, какое уж добро и зло. Глазу худож­
ника является бытие в его целостности, вот в этой
самой гегелевской тотальной конкретности. Кстати,
о Гегеле. Несмотря на рационалистическую поверх­
ность его философии, в глубине он художник, точ­
нее — он вырос в немецкой романтической школе,
ему свойственно художественное сознание. Его диа­
лектика— это модификация романтической иронии,
отвергавшей любые конечные образования в каче­
стве истинных. Истина как процесс, а не результат —
эта гегелевская формула и есть переодетая роман­
тическая ирония. Томас Манн: ирония — это взгляд
Бога на букашку. Или еще такая формула Н.Я. Бер­
ковского, лучшего в России знатока немецких ро­
мантиков: романтическая ирония — это бунт леса
против мебели. Но это и есть художественное созна­
ние. Булгаков в «Мастере и Маргарите» демонстри­
рует высший его образец. А это и есть демоничность
художественного сознания, демон гетеанский.
И к этому еще одна цитата из Гаспарова:

Если двойственная сущность главного героя <...> де­
лает его героем «апокрифического» Евангелия <...>,
47 5

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

то аналогичный характер его верховного двойни­
ка придает последнему симультанные черты БогаТворца и Мефистофеля. Это в свою очередь окра­
шивает в инфернально-демонические тона главного
героя, и его миссия, и покровительство высшей силы
приобретает фаустианский характер договора с са­
таной...

Блок тут тоже вспоминается, особенно эта исто­
рия со статьей некоего петербургского священни­
ка, трактовавшего Блока как богоотступника и пре­
льстительного беса. Эта статья, предположительно,
была написана Павлом Флоренским, попала за гра­
ницу и была напечатана в бердяевском философ­
ском журнале «Путь». И сам Бердяев высказал­
ся по этому поводу. Он сказал, что такой подход
к художественному творчеству вообще ставит его
под сомнение и не должен быть терпим. Ибо твор­
чество, написал Бердяев, связано не со святостью,
творчество связано с грехом.
И.Т.: Но ведь мифическая проекция романа — не
только «Фауст», но и Евангелие, как сказано в толь­
ко что приведенной цитате. Куда Иешуа романного,
то есть Христа, поставить, как его трактовать в этом
апокрифическом Евангелии?

Б. 77.: Тут уж в нашем богословии не обойтись без
Троицы. Христос — вторая ипостась Бога, Бог-Сын.
И это Бог распинаемый, страдающий. Вспомним
Батая: богоявление как трансгрессия, явившись
в мир, Бог как бы проявляет таящееся в нем зло.
И. Г .: А в ком «в нем» — в Боге или в мире?
Б.П.: А это одно: Бог существует и в творении,

и в страдании. Вспомним Юнга: Христос как сим­
вол самости, единства добра и зла. Он не прино­
сит в мир зло, но выявляет, проявляет его. Но есть
476

ПЛЕВОК В ПАСТЬ ЛЬВА: МИХАИЛ БУЛГАКОВ

еще понятие искупления, то есть Святого Духа, тре­
тья ипостась Бога. Есть творение и есть творчество,
творчество человека. Оно искупает, преодолева­
ет зло мира. Это и есть Булгаков, сумевший в сво­
ем произведении эту Троицу как бы и представить,
явить пораженному и порадованному читателю.
И вот что тут нужно заодно сказать, Иван Ники­
тич: надо положить конец разговорам, каким-то не­
ясным, темным сплетням о каком-то якобы участии
Булгакова в каких-то сатанинских культах. Чушь
это собачья. Эти разговоры пошли именно в связи
вот с той метафизикой творчества, о которой я пы­
тался говорить,— о соучастии, о причастии худож­
ника целостному бытию, о позиции по ту сторону
добра и зла. Вот об этом гетеанском демонизме ху­
дожника — о том «даймонионе», который сказал
Сократу: Сократ, слушай музыку. Само художество
есть дело подозрительное, темное. Читатели «Ма­
стера и Маргариты» это почувствовали, но будучи
людьми, в массе своей философски необразован­
ными, не смогли понять и поставить в правильный
контекст, представили тему в каком-то дурно объ­
ективированном образе: мол, сатанинскому куль­
ту Булгаков был причастен, какие-то оккультные
силы задействовал.
Между тем этот сюжет можно и еще одной гра­
нью повернуть, коли уж мы говорим о неразличенности добра и зла в художественном сознании. То­
маса Манна можно по этому поводу вспомнить.
71: Вы имеете в виду его «Доктора Фаустуса»?
Или, может быть, его эссе «Оккультные пережива­
ния»?

И.

Б .П .:

Нет, другое его эссе — «Братец Гитлер». Ко­
нечно, «Доктор Фаустус» в этой теме — демоничность гения, гений и злодейство — чрезвычайно
важен, но об этом сочинении вскользь говорить
нельзя. Но интересно, что в «Братце Гитлере» То477

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

мае Манн примеривается к этой теме. Ему-то, То­
масу Манну, эти соблазны давно ведомы, он давно,
можно сказать изначально, чуял в художестве глу­
бины сатанинские. Но феномен Гитлера и первона­
чальных его триумфальных успехов эту тему в нем
провокативно оживил. Он с этого и начинает: ни­
какая ненависть к Гитлеру не может заслонить жгу­
чего к нему интереса. И Томас Манн ставит вопрос:
можно ли этого человека назвать гением?
Любовь и ненависть — сильные чувства; однако
не принято считать сильным чувством ту форму
их проявления, когда любовь и ненависть своеоб­
разнейшим способом соединяются друг с другом,—
интерес. <...> Все это поистине неслыханно, ново
и поражает своим размахом; и невозможно взирать
на это явление без некоторого смешанного с омер­
зением восхищения.

Дальше он обращается к индивидуальной психоло­
гии — и находит у себя, в своей биографии худож­
ника, нечто общее с Гитлером. Общее с природой
художника — неумение заняться чем-либо почтен­
ным и продуктивным, «отказ от всякой разумной
и достойной уважения деятельности», «мечта уви­
деть мир дрожащим от страха, исходящим любо­
вью, поклонением, стыдом у ног некогда отвер­
женного...» Томас Манн предается фольклорным
и литературным реминисценциям: Гитлер — гадкий
утенок, обернувшийся лебедем, Ганс, получивший
принцессу, Зигфрид, разбудивший Брунгильду. Во­
обще его деятельность — это некое «выродившееся
вагнерианство». Тут даже Вагнера своего любимого
он дезавуирует и вспоминает, что Готфрид Келлер
назвал его «парикмахером и шарлатаном». И да­
лее текстуально:
Брат... Не такое уж удовольствие иметь столь по­
стыдного брата; он действует на нервы, от такого

478

ПЛЕВОК В ПАСТЬ ЛЬВА: МИХАИЛ БУЛГАКОВ

родственника хочется бежать подальше. И все же
я не хочу закрывать глаза на это родство, ибо — еще
раз: лучше, честнее, веселее и плодотворней нена­
висти будет узнавание самого себя, готовность со­
единить себя с тем, кто заслуживает ненависти,
пусть даже это чревато опасностью разучиться го­
ворить «нет». Меня это не пугает,— да и вообще мо­
раль, поскольку она стесняет стихийность и наив­
ность жизни, отнюдь не обязательно дело худож­
ника <...>
Я спрашиваю себя, достаточно ли еще сильны суе­
верные представления, которыми обычно окутано
понятие «гений», чтобы помешать назвать наше­
го друга гением. Почему же нет, если это доставит
ему радость?
Томас Манн все время помнит и повторяет, что под­
линно гениальное всегда смешано с низом, с адом,
оно теллурично. Мораль здесь ни при чем. И еще:
Гений означает качество, а не ранг, не степень до­
стоинства <...> Я оставляю открытым вопрос, ви­
дела ли история человечества подобный случай
«гения» на столь низкой моральной и духовной
ступени и наделенного такой притягательной си­
лой, как тот, ошеломленными свидетелями кото­
рого мы являемся<...> Всеобщий упадок нынешней
Европы, наше время обезобразило столь многое: на­
циональную идею, миф о социализме, философию
жизни, власть иррационального, веру, юность, ре­
волюцию. И вот теперь она подарила нам карика­
туру на великого человека —нам ничего не остается,
как примириться с исторической судьбой —быть со­
временниками гения на таком уровне, с такими воз­
можностями самооткровения.
Опять же не будет вспоминать «Доктора Фаустуса»,
слишком далеко заведет, но вспомним небольшую
новеллу Томаса Манна «Марио и волшебник»: фо­
479

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

кусник-гипнотизер завораживает публику, застав­
ляя жертвы своего искусства постыдно обнажать­
ся перед зрителями. Еще одна фраза из Т. Манна:
«Духовно неконтролируемое искусство — это чер­
ная магия». Как тут не вспомнить сцену в театре
Варьете и сеанс черной магии в «Мастере и Мар­
гарите».
И. Т.: Борис Михайлович, так что же у нас получа­
ется, как же расставить точки и запятые? Булгаков
получается одного поля ягода с черными магами
и — в его случае — со Сталиным, коли Томас Манн
готов себя видеть братом Гитлера? Так кто есть кто
в конце концов? Хочется какой-то все же опреде­
ленности.
Б.П.: А так и надо. В художественном сознании,

в картине мира, построяемой художником, все свя­
зано со всем, нет четкой определенности, нет полю­
сов, есть демонстрируемая и переживаемая целост­
ность. Так сказать, единство светлой и темной силы,
Бога и дьявола, если хотите.
И вот тут вспомним пьесу Булгакова «Батум»,
на которую он так рассчитывал в деле завоевания
окончательных симпатий вождя. В этой пьесе он
отождествил себя со Сталиным. Впрочем, не пря­
мо, а в градации неких опосредований. Сталин
в пьесе дан как Христос: арестованный, он подвер­
гается бичеванию, конвой бьет его шашками. Спо­
движники считают его умершим, но вот он появ­
ляется на конспиративной квартире — воскресает.
И рассказывает, как он провалился в прорубь и вы­
брался из нее: тот же мотив чудесного спасения.
То есть если в «Мастере и Маргарите» герой ото­
ждествляется с Христом, то в «Батуме» отожде­
ствлен с Христом Сталин, а две величины, равные
третьей, равны между собой. Вот выше этого в по­
нимании творческих бездн Булгаков не поднимал­
ся. Да, это был соблазн, дьявольское искушение.
480

ПЛЕВОК В ПАСТЬ ЛЬВА: МИХАИЛ БУЛГАКОВ

И.Т.: И получается, что Сталин, отвергнув эту пье­

су, тем самым Булгакова как бы спас от этого по­
следнего искушения.
Б.П.: Получается, что так. И запутавшемуся в этих
сетях Булгакову не осталось ничего, кроме как уме­
реть. Что и произошло.
Я хочу сейчас сказать, что случай Булгакова, вот
эта тема искушения дьяволом, не был в России еди­
ничным. Таков же случай Гоголя. Мережковский
об этом много и с эмфазой писал — о двух безднах,
которые — одно, о зеркальности миров вышнего
и нижнего. Но все-таки хотел именно определить­
ся. И в книге о Гоголе, в первых изданиях назван­
ной «Гоголь и черт», об этом выразительно пишет­
ся. Мережковский приходит к выводу, что красота
зла и величие дьявола — обман, и художник, под­
давшийся этому обману, гибнет, такова, мол, судьба
Гоголя. Художник готов видеть Наполеона, а ока­
зывается—Чичиков. Давайте процитируем Мереж­
ковского:

Главная сила дьявола — умение казаться не тем, что
он есть. Будучи серединой, он кажется одним из двух
концов — бесконечностей мира, то Сыном-плотью,
восставшим на Отца и Духа, то Отцом и Духом, вос­
ставшими на Сына-плоть; будучи тварью, он кажет­
ся творцом; будучи темным, кажется Денницею; бу­
дучи косным, кажется крылатым; будучи смешным,
кажется смеющимся. Смех Мефистофеля, гордость
Каина, сила Прометея, мудрость Люцифера, свобо­
да сверхчеловека — вот различные в веках и народах
«великолепные костюмы», маски этого вечного по­
дражателя, приживальщика, обезьяны Бога. Гоголь,
первый, увидел черта без маски, увидел подлин­
ное лицо его, страшное не своей необычайностью,
а обыкновенностью, пошлостью; первый понял, что
лицо черта есть не далекое, чуждое, странное, фан­
тастическое, а самое близкое, знакомое, реальное
481

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

«человеческое, слишком человеческое» лицо, лицо
толпы, лицо, «как у всех», почти наше собственное
лицо в те минуты, когда мы не смеем быть сами со­
бой и соглашаемся быть «как все».
Два главных героя Гоголя — Хлестаков и Чичи­
ков — суть два современных русских лица, две ипо­
стаси вечного и всемирного зла — «бессмертной
пошлости людской». По слову Пушкина, то были
двух бесов изображенья.
Вдохновенный мечтатель Хлестаков и положи­
тельный делец Чичиков — за этими двумя противо­
положными лицами скрыто соединяющее их третье
лицо черта «без маски», «во фраке», в «своем соб­
ственном виде», лицо нашего вечного двойника...

Из этого противоречия, из этой соблазнительной
мысли о тождестве художника и тирана, из этой
мучительной диалектики можно выйти достаточ­
но просто, если вспомнить, что художник действу­
ет, как сказал бы тот же Гегель, в элементе духа.
Бездны и провалы бытия он представляет в идеаль­
ной картине, а не в земной реальности, что пытает­
ся делать тиран, причем современный тиран, эпо­
хи восстания масс. Тоталитарный тиран тоже ведь
старается быть художником, то есть сделать, пред­
ставить, имитировать реальность в форме художе­
ственного произведения, то есть воплотить идеал —
вневременной, трансцедентный идеал. Создать рай
на земле, и коли это не удается, и не может удать­
ся, то внедрить искусственную картину такого рая.
Это и есть социалистический реализм — не соответ­
ствующие поделки сталинских кустарей, а сам этот
проект совершенства, искусственно имитируемый
в пропагандистском образе светлого социалисти­
ческого царства, в котором даже нет наводнений,
землетрясений и авиационных катастроф. Непросиянная плоть в масках духа. Тоталитаризм — ими­
тация, лучше сказать, карикатура художественной
деятельности.
482

ПЛЕВОК В ПАСТЬ ЛЬВА: МИХАИЛ БУЛГАКОВ

Вот эту черную магию в конечном счете де­
монстрирует и разоблачает Булгаков. И кончим
этот разговор опять же цитатой из Томаса Манна,
из того же «Братца Гитлера»:
Искусство, конечно, не есть один лишь свет и дух,
но оно и не сплошное мутное варево, слепое по­
рождение теллурической преисподней <...> худо­
жество будущего осознает и покажет себя как бо­
лее просветленное волшебство, подобно крылатому
Гермесу, любимцу луны, оно будет посредником ме­
жду духом и жизнью. Но и само по себе посредни­
чество есть дух.

De profundis: Солженицын
и Бродский

И. Т.: Как сопоставлять будем, Борис Михайлович,—

по контрасту или, наоборот, по близости, сходству?
У Льва Лосева было эссе «Солженицын и Бродский
как соседи».
Б.П.: Принцип сопоставления, соположения — мас­

штаб, масштабность обоих, величественность, гран­
диозность. Тут уже о противопоставлении, об анта­
гонизме говорить не следует. Цветаева сказала: на
предельной высоте иерархии уже нет, первого-вто­
рого нет. Но мне видится не только соположенность
по масштабу, но и осязаемая их последовательность,
в некоем историческом плане. Это тезис— антитезис,
да, но здесь угадывается и синтез, чается, так скажу.
Можно говорить о развитии, о движении русской ду­
ховности на этих примерах. Допустим, если Солже­
ницын—догматическое богословие отцов церкви, то
Бродский, скажем,—диалектическая теология Барта.
Впрочем, не настаиваю на этих параллелях.
Начнем с Солженицына по старшинству, что
ли,— в простой хронологии: старше годами.
И.Т.: А знаете, Борис Михайлович, что любопытно,

это я не сразу осознал: в литературе они появились
почти одновременно, Бродский даже и несколько
ранее: уже ходил в самиздате, когда в 1962-м по­
явился «Один день Ивана Денисовича».
Б.П.: Кстати, примерно тогда же был однажды на­

печатан и Бродский, после того, как возвратили его
484

DE PROFUNDIS: СОЛЖЕНИЦЫН И БРОДСКИЙ

из ссылки, в каком-то альманахе, «Молодой Ленин­
град», кажется. В частности, первое стихотворение
из важного у него цикла на смерть Томаса Элиота.
И.Т.:

Аполлон, сложи венок,
Положи его у ног
Элиота, как предел
Для величья в мире тел.
Б.П.: Вот-вот. Но начнем с Солженицына.

Сразу же и решительно нужно оговорить: о Сол­
женицыне невозможно толковать только как о писа­
теле. Солженицын — русский духовный тип, некий
интеграл русской духовности. Тип глубоко тради­
ционный, но выступивший в эпоху глубочайшего
слома русской жизни, коренной ее мутации. О т­
сю д а-сто л ь бросающиеся в глаза несоответствия
Солженицына, самого типа его мысли и, если хо­
тите, художества нынешней ситуации, и не только
русской, но и мировой. И вот в Бродском происхо­
дит слом этого русского интеграла, чтобы не ска­
зать стереотипа.
И.Т.: А что вы имеете в виду, говоря о проекции
Солженицына на современную мировую ситуацию?
Б.П.: Тут один только документ достаточно вспо­

мнить — его Гарвардскую речь летом 1978 года.
Это же была отходная Западу. Демонстративное
пророчество его конца.
И.Т.: Но там много «если». Гарвардская речь вы­

держана в условной форме: «Если Запад не опо­
мнится, не противостанет наступающему коммуниз­
му», и так далее.
Б.П.: Да, это так, но сама картина современной за­

падной жизни была дана в апокалиптических тонах.

485

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Запад, каким он есть, не справится с коммунизмом,
не сумеет ему противостать. Вот давайте хоть такой
отрывок процитируем:
Падение мужества — может быть самое разительное,
что видно в сегодняшнем Западе постороннему взгля­
ду. Западный мир потерял общественное мужество
и весь в целом и даже отдельно по каждой стране,
каждому правительству, каждой партии, и уж конеч­
но,— в Организации Объединенных Наций. Этот упа­
док мужества особенно сказывается в прослойках пра­
вящей и интеллектуально-ведущей, отчего и созда­
ется ощущение, что мужество потеряло целиком всё
общество. Конечно, сохраняется множество индиви­
дуально-мужественных людей, но не им доводится
направлять жизнь общества. Политические и интел­
лектуальные функционеры выявляют этот упадок,
безволие, потерянность в своих действиях, выступле­
ниях и еще более — в услужливых теоретических об­
основаниях, почему такой образ действий, кладущий
трусость и заискивание в основу государственной по­
литики,— прагматичен, разумен и оправдан на любой
интеллектуальной и даже нравственной высоте. <...>
напоминать ли, что падение мужества издревле счи­
талось первым признаком конца?

И главной причиной такого положения Солженицын
назвал самые основы современного демократическо­
го мировоззрения — хотя бы так, как это афористич­
но выражено в американской Декларации Независи­
мости: человеку свойственна свобода и стремление
к счастью. Вот эта общегуманитарная установка —
улучшить и облегчить жизнь человека — в конечном
счете оборачивается тем самым падением мужества
и готовности защищать свою благополучную жизнь,
о чем говорил Солженицын. Еще цитатой:
Даже биология знает, что привычка к высоко-бла­
гополучной жизни не является преимуществом для

486

DE PROFUNDIS: СОЛЖЕНИЦЫН И БРОДСКИЙ

живого существа. Сегодня и в жизни западного об­
щества благополучие стало приоткрывать свою гу­
бительную маску.

Эта речь, как известно, вызвала остро негативную
реакцию американцев. Можно даже сказать, что
с нее начался некий упадок его авторитета на Запа­
де. Он явил духовный тип, давно изжитый на Запа­
де,— тип морального проповедника, пророка Иере­
мии, бичевателя общественных и личных пороков.
Запад прожил слишком богатую и многообразную
историю, чтобы убедиться в несоответствии такого
типа требованиям гуманитарного прогресса.
Но, конечно, главный пункт неприятия был
в той мысли, что Запад слаб и осужден на пораже­
ние. И вот тут-то Солженицын и споткнулся в сво­
ем пророчестве: он почему-то не хотел увидеть, что
коммунизм, несмотря на его внешнюю как бы агрес­
сивность, уже кончается, что сроки подошли и он
не сегодня-завтра обрушится. Слабости Запада пре­
увеличивал, а слабость коммунизма не разглядел.
Т.: Но ведь можно сказать, что Америка как раз
была разбужена этой речью, и она повлияла на по­
литическое руководство страны. Тут обычно указы­
вают на Рейгана.
Я.

Б.П.: Да, помнится, как в одном последующем ин­
тервью Солженицын сказал, что нынешний пре­
зидент Рональд Рейган и Папа Иоанн Павел Вто­
рой — чудеса Божьи, посланные нам во спасение.
Про Папу говорить не буду, памятуя риториче­
ский вопрос товарища Сталина: а сколько у Папы
Римского дивизий? — но о Рейгане нужно сказать,
что появление такого типа политика вызвано было
не Божьим чудом и не речью заезжего писателя,
а всей обстановкой американской политической
жизни, и не только политической — а всем стро­
ем свободной демократии с ее принципом обрат­
487

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

ной связи, то есть с умением учитывать и исправ­
лять допущенные ошибки. Рейгана привел к власти
не моральный пафос Солженицына, а реакция аме­
риканского общества на правление слабого прези­
дента Картера. Как раз во время Картера Солжени­
цын произнес эту речь. То есть дело не в той или
иной руководящей личности, а в самом механиз­
ме демократического общества, в нужный момент
избирающего нужную политику. Демократия — са­
морегулирующий, то есть живой, механизм, скорее
организм, и рано его хоронить.
И.Т.: По-вашему, Борис Михайлович, Солжени­

цын не сумел как следует понять Запад, на запад­
ном примере обнаружил неадекватность своего
духовного типа для Запада. А как относительно
России? Нужен ли России такой пророк Иеремия?
Востребован ли он нынешней русской, российской
жизнью?
Б.П.: Тут нужно вспомнить приезд Солженицына

в Россию и полный его провал в качестве авторите­
та, способного направлять русскую жизнь. Не толь­
ко выступление его в Думе вспомнить, но и его те­
левизионные беседы, в которых он являл тот же
образ морального проповедника. И вот выясни­
лось, что его проповедь никому не нужна, его по­
зиция чужда — как верховным думакам, так и рядо­
вым телезрителям.
И что еще очень интересно. Солженицын очень
старательно, я бы сказал артистически обставил —
поставил! — свое возвращение в Россию. Явиться
не с Запада, а с Востока, через Магадан и оттуда
начать неторопливое, как бы инспекторское путе­
шествие по России поездом. Это была некая заявка
на роль не только ревизора, но и руководителя рус­
ской жизни, духовного руководителя. Думаю, что
на роль политическую он не претендовал, но ви­
дел позицию такого духовного наставника — как бы
488

DE PROFUNDIS: СОЛЖЕНИЦЫН И БРОДСКИЙ

и конститурированной, введенной в строй русской
жизни. Об этом он и говорил в статье «Как нам об­
устроить Россию»: намечал некий «совестной со­
вет», имеющий последнее слово в решении жизнен­
но важных для страны вопросов.
Тогда и заговорили о русском аятолле. Так его
назвал Ефим Григорьевич Эткинд. Но были и дру­
гие суждения, более как бы веселые. Появилась ста­
тья Александра Минкина «Солженицын опоздал
на самолет». Опоздал потому, что расставлял точ­
ки над «ё».
Я. Г.:

Б.П.: Я тогда же слышал несколько записанных

на радио высказываний Солженицына, и мне по­
казалось, что эта статья ему понравилась, он весе­
ло засмеялся, когда его спросили, как он к ней от­
носится.
Но в общем и целом ассоциация от этой поезд­
ки возникала однозначная: вот приедет барин, ба­
рин нас рассудит. Солженицын обладал вот этим
режиссерским талантом помимо писательского —
умел себя поставить. Его борьба с советской вла­
стью— отнюдь не спонтанный порыв, а очень умело
срежиссированный спектакль. О том, как его Сол­
женицын ставил, можно прочесть в книге «Бодался
теленок с дубом», одной из интереснейших у него.
И.Т.: А ведь эта книга далеко не всем понравилась.

Многие назвали ее нескромной.
Б.П.: А писатель, художник и не должен быть
скромнягой. Помню, как Эренбург высмеивал сло­
восочетание «скромное новаторство». Вообще пи­
сатель, поэт становится знаменитым и значимым,
когда вокруг него создается миф. Чаще всего он его
не сам создает, миф всегда — продукт коллективно­
го творчества на уровне коллективного бессозна­
тельного. Можно даже сказать, что сначала появ­
489

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

ляется миф, а потом поэт. Так было с Пушкиным,
с Маяковским. Так же возник Бродский: слух о нем
стал ходить и расходиться еще до того, как он на­
писал что-то по-настоящему значительное. То есть
сначала появился поэт, а потом стихи. Ну и боль­
шевики добавили со своим судом над тунеядцем.
А случай Солженицына выпадает из ряда, вы­
бивается, выламывается. Он сам сделал свой миф.
А так ли это стопроцентно? Ведь слава нача­
лась с публикации «Ивана Денисовича». А это было
именно коллективной работой. Не будь Твардов­
ского и «Нового мира», а до этого тюремного дру­
га Копелева,— никто бы не напечатал.
И .Т .:

Это так, но очень скоро Солженицына стали
зажимать и взяли линию на его удаление из лите­
ратуры. Не будем печатать — забудут. И ведь так бы
и получилось, если б Солженицын дал себя забыть.
Но он не дал. И это было сознательной его установ­
кой: забирать всякий раз нотой выше, скандалить,
греметь. Это была именно режиссура, причем гени­
альная.
Б .П .:

Борис Михайлович, но ведь такую позицию
называли и по-другому, и сделал это человек до­
стойнейший — Варлам Шаламов. Напомню его
слова:
И , Та

Почему я не считаю возможным личное мое сотруд­
ничество с Солженицыным? Прежде всего, пото­
му, что я надеюсь сказать свое личное слово в рус­
ской прозе, а не появиться в тени такого, в общем-то,
дельца, как Солженицын.
Б . 77. : Ну, Варлам Шаламов, например, активно не
любил и Льва Толстого. Считал, что выдумка в лите­
ратуре, придуманная сюжетность — безнравственна.
И тут у него, между прочим, много общего с Солже­

49°

DE PROFUNDIS*. СОЛЖЕНИЦЫН И БРОДСКИЙ

ницыным, вернее у Солженицына с ним: такая же
убежденность в нравственном служении литерату­
ры да и установка на документальность.
И вот тут можно перейти к теме о Солженицыне-писателе, а не проповеднике. И увидеть об­
условленность этой темы всей обстановкой совет­
ской власти, коммунистической утопии. Ведь чем
была в Советском Союзе цензура? Не только мето­
дом контроля над литературой, а всеобщей формой
организации жизни. Правда скрывалась — любая
правда, даже фактическая хроника, даже, скажем,
сообщения об авиационных катастрофах или, пуще
того, о природных бедствиях, вроде наводнений.
Я. Г.: О ташкентском землетрясении говорили.

Это было такое событие, которого уж никак
нельзя было замолчать: всему миру известно, ги­
бель крупного города и столицы одной из союзных
республик. Но, кстати, не всегда так было: о зем­
летрясении раннем, сороковых годов, в Ашхабаде
еще при Сталине, не сообщали. Политика тут такая:
в счастливом социалистическом обществе не может
быть несчастий. Это дух утопии в чистом виде —
утопия всегда нацелена не на перемену политиче­
ских порядков, а на преображение космического
строя бытия. А если это не удается, и не может по­
лучиться, так и не будем говорить: осуществим уто­
пию если не в бытии, так в сознании.
Вот в этой ситуации как реакция на нее возник­
ло представление о литературе как прежде всего
о правде — о фактической правде, о сообщении фак­
тов, об информации. Э ту— уже литературную — по­
литику повел «Новый мир», и не без удач. Поста­
раемся говорить не только о неурядицах колхозной
жизни, но и о бытовой правде.
Б .П ,:

Я. Т.: Таков весь Юрий Трифонов, к примеру.

491

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Б. 77.: Трифонов много сложнее, его нельзя сводить

к бытовухе. Он в условиях цензуры не избегал цен­
зуры, а играл с ней, и сделал из этой игры новую ху­
дожественную форму. В специальном замалчивании
фактов, как бы выведении их за скобку была худо­
жественная игра, выдумка. Самый поразительный
пример, по-моему, даже не знаменитый «Дом на на­
бережной», а куда менее запомнившаяся повесть
«Время и место». Там действие происходит во вре­
мя похорон Сталина, и это читателю ясно, но при
этом об этих похоронах ни разу не говорится.
Я хочу остановиться на вашей мысли, что для
художества Солженицына характерна эта — общая
у него с Шаламовым— установка на отождествле­
ние литературы с фактическим материалом, то есть
с правдой. Потребность знать и говорить правду
как нравственная позиция, усвояемая в литерату­
ре. Задача литературы как открытие новых, ра­
нее скрывавшихся фактов реальной жизни. Правда
нравственная и правда художественная — так мож­
но сформулировать эту тему в самом общем виде.
Как это проявляется в случае Солженицына?
И. Т

Б. 77.: Да, пожалуй, тут не об одном Солженицы­

не нужно говорить, и не о Солженицыне в связке
с Шаламовым, а о судьбе литературы, вообще худо­
жества в наше время. И наше время — не только со­
ветско-сталинское, но двадцатый век вообще имея
в виду, с его мировыми войнами и тоталитарными
диктатурами. И тут, конечно, первостепенно важна
формула Теодора Адорно: можно ли после Освен­
цима писать стихи? Эстетическая игра, без которой
не существует искусства, делается чем-то безнрав­
ственным. Литература в век Освенцима — это, пре­
жде всего, если не единственным образом, литера­
тура о самом Освенциме. Или Г У Л А Г е . А это как раз
то, что говорил Шаламов. Да ведь и Лев Толстой,
которого он поторопился осудить, тоже приходил
49 2

DE PROFUNDIS: СОЛЖЕНИЦЫН И БРОДСКИЙ

к сходным мыслям, да и Гоголь уже. Поздний ше­
девр Толстого «Хаджи Мурат» уже, в сущности, до­
кументальная проза. Или поиск им «голой прозы»,
вне художественных завитушек,— тут примером бу­
дет «Фальшивый купон».
И. Г.: Вспомним и народные рассказы Толстого, ко­
торые у Солженицына в «Раковом корпусе» читает
один из персонажей.

Но при этом в своем поиске голой фактической
правды Солженицын создает именно художествен­
ный шедевр, которым и входит в мировую славу,—
«Один день Ивана Денисовича». Это абсолютная
удача. Единственная в своем роде вещь — не толь­
ко во всей литературе, но и у самого Солженицына,—
удача, которой он уже не мог повторить. Да и не надо.
Человек, написавший «Ивана Денисовича», может
дальше писать что угодно — его не убудет.
В «Иване Денисовиче» нет ни одного лишнего,
ненужного, не играющего слова. Это абсолютное
словесное построение, то есть явление уже, в сущ­
ности, не прозы, а поэзии. Я бы так ее и определил —
поэма, как Гоголь определял «Мертвые души».
Я вот что сейчас подумал. Хочется дать цита­
ту из «Ивана Денисовича» — и нельзя: эта вещь су­
ществует только целиком. В русской литературе
есть только один пример такого рода — это «Горе
от ума». Она, как известно, вся разошлась на цита­
ты, на пословицы. Я как-то с карандашом подсчи­
тал, сколько словесных выражений в «Горе» стало
пословицами: насчитал девяносто шесть. Это при
небольшом объеме вещи. «Иван Денисович» тоже
небольшой, и тоже сколько угодно в нем таких на­
вечно запоминающихся речений.
Б. Я .:

Например: «Неуж и солнце ихим декретам
подчиняется?» Или: «Есть ты, Господи, на небе: дол­
го молчишь, да крепко бьешь».

Я. Г.:

493

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Б.П.: Но тут-то большое «но»: «Иван Денисович»

берет не одним лишь материалом. Тут гениальное ху­
дожество, удача, которую трудно повторить, а в слу­
чае Грибоедова которая вообще исчерпала творче­
ский потенциал автора.
И. Т.: Но как интересно, что Солженицын не при­

нимал этой вещи, «Горя от ума». Известно, что он
еще до прихода в литературу написал — для себя —
разбор «Горя от ума» и осудил за нарушение жиз­
ненной правды. Например, за сатирическую подачу
Скалозуба: это ведь воин, защитник отечества, вот
что в нем главное.
Б.П.: То есть обвинил Грибоедова за неправиль­

ную подачу фактов, а литература должна говорить
прежде всего фактически правильно. Тут та же
«освенцимская» аберрация. Но ведь во времена
Грибоедова Освенцима еще не было, Николай Пер­
вый— не Гитлер и не Сталин. Можно еще было за­
ниматься чистым художеством. Так ведь со време­
нем выясняется, что художество никуда и не ушло,
оно переживет любую диктатуру, любые человече­
ские срывы. И «Один день Ивана Денисовича» —
первый тому пример.
И.Т.: А как, Борис Михайлович, насчет других ху­

дожественных произведений Солженицына, его
больших романов — «Раковый корпус», «В круге
первом»?
Б.П.: В «Теленке» Солженицын пишет, как его,

во времена официального признания, пригласи­
ли в Ленинград на международную конференцию
о романе, о конце романа, а он не поехал: будут го­
ворить о конце романа, а у меня в портфеле два
уже сделанных романа. Пустой, мол, разговор. Ме­
жду тем «В круге первом» как роман не очень-то
и удался, по-моему. Как можно в одном повество­
494

DE PROFUNDIS: СОЛЖЕНИЦЫН И БРОДСКИЙ

вании вести три параллельные, причем совершен­
но одинаковые линии? А в «Круге» как раз трижды
повторяется один сюжет: любовь зэка и «вольняш­
ки». Вот эта мультипликация и говорит, что роман
не получился и не может получиться в наше вре­
мя. Давайте вспомним, что говорил Мандельштам
о романе в статье с однозначным названием «Конец
романа».
Если первоначально действующие лица романа
были люди необыкновенные, герои, или уже ода­
ренные необычайными мыслями и чувствами,
то на склоне европейского романа наблюдается об­
ратное явление: героем романа становится обык­
новенный человек, с обыкновенными чувствами
и мыслями, и центр тяжести переносится на соци­
альную мотивировку, то есть настоящим действую­
щим лицом является уже общество, как, например,
у Бальзака или Золя. <...>
Дальнейшая судьба романа будет не чем иным,
как историей распыления биографии как личного
существования, даже больше, чем распыления,— ка­
тастрофической гибелью биографии. <...>
Ныне европейцы выброшены из своих биогра­
фий, как шары из бильярдных луз, и законами их
деятельности, как столкновением шаров на биль­
ярдном поле, управляет один принцип: угол па­
дения равен углу отражения. Человек без биогра­
фии не может быть тематическим стержнем романа,
и роман, с другой стороны, немыслим без интереса
к одной человеческой судьбе и всему, что ей соот­
ветствует. Кроме того, интерес к психологической
мотивировке <...> в корне подорван и дискредити­
рован наступившим бессилием психологических мо­
тивов перед реальными силами, чья расправа с пси­
хологической мотивировкой час от часу становится
более жестокой. Само понятие действия для лично­
сти подменяется другим, более содержательным со­
циально, понятием приспособления.
495

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Современный роман сразу лишился и фабулы,
то есть действующей в принадлежащей ей во време­
ни личности, и психологии, так как она не обосно­
вывает уже никаких действий.

И дальше — слушайте! слушайте!
...большинство прозаиков уже совершенно отказались
от романа и, не боясь упреков в газетности и зло­
бодневности, бессознательно пишут хронику <...>.
Очевидно, силою вещей современный прозаик ста­
новится летописцем, и роман возвращается к сво­
им истокам — к «Слову о полку Игореве», к летопи­
си, к агиографии, к «Четьи-Минеи». Снова мысль
прозаика векшей растекается по древу истории,
и не нам заманить эту векшу в ручную клетку.

Один в один о Солженицыне, и гораздо раньше
Адорно. Правда, Мандельштам говорит не о без­
нравственности искусства в век грандиозных соци­
альных катаклизмов, а об изжитости художествен­
ной формы романа. ГУЛАГа он еще не знал (скоро
узнает), но видел уже мировую войну и русскую ре­
волюцию. Но я к тому и веду, что, цепляясь за ро­
ман, Солженицын нарушал художественную прав­
ду. Нет личных судеб в ГУЛАГе, как нет их даже
на шарашке, и черта ли в том, что Руську полюби­
ла дочь прокурора, а Сологдина вольняшка-чер­
тежница, а Нержина еще какая-то крошка. У этих
людей нет биографий, они под колесом истории
и не могут определять собственную судьбу.
И.Т.: Но ведь у Солженицына-то была биография

и собственная судьба, и еще какие!
Б. Я .: Да, и об этом он написал лучший свой роман —

это не «Иван Денисович», в сущности повесть или
большой рассказ, и не «Круг» или «Раковый кор­
пус». Лучший его роман — «Бодался теленок с ду­
49б

DE PROFUNDIS: СОЛЖЕНИЦЫН И БРОДСКИЙ

бом»: ибо здесь в центре законно стоит героиче­
ская личность — то, что и нужно для романа. Какая
уж тут нескромность, на которую жаловался Каве­
рин. И в то же время это хроника, разговор о фак­
тах, летопись.
И смотрите, как скукожилась вторая часть ме­
муаров— «Угодило зернышко меж двух жерновов».
Потому что в эмиграции ушел сюжет Солженицы­
на, эпос героической личности. Попробовал вы­
ступить в роли проповедника, наставляющего За­
пад,— не удалось, здесь, на Западе, жизнь вышла
за пределы героического эпоса, что способствовало
ей много к украшенью. И осталось писать о всякой
мелочевке—жуликах издателях, нерасторопных пе­
реводчиках и рассеянных адвокатах.
Но и по возвращении в Россию этот жанр воз­
родить не удалось, уже и в ней героический эпос
не может получиться. Жизнь другая пошла — и во­
прос не в том, хуже или лучше, просто другая.
И. Та Эпос как раз пытаются возродить — Новорос­
сия, сакральная Корсунь, Россия в кольце врагов.
Н о э т о же имитиация, пародия, карикатура.
Это для Проханова жанр, Солженицына породить
он уже не может.

Б. Па

И. Та Борис Михайлович, мне бы хотелось кое-что

добавить к теме о неуспехе Солженицына на Запа­
де — о культурном неуспехе, отнюдь не писатель­
ском: все его вещи переведены, и как писатель он
всюду останется. Но вот именно о проповедниче­
стве. Лев Лосев в книге о Бродском написал, что
Бродский говорил западной аудитории то же, что
Солженицын,— о природе тоталитаризма, о ле­
вом мифе,— но другим тоном. И более убедитель­
ным для западных интеллектуалов — тоном разду­
мья, скептического колебания, осторожного взве­
шивания.
497

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

И вот хотелось бы поговорить об этих двух ве­
ликих эмигрантах в плане сопоставления, при­
чем, не только мировоззренческого, но и художе­
ственного. У нас есть для этого текст Солженицына
о Бродском в его «Литературной коллекции» — ан­
тологии солженицынских высказываний о рус­
ских писателях в хронологических рамках от Че­
хова до опять же Бродского.
Б.П.: Да, текст известный — более чем какой-либо

другой из солженицынской «Литературной коллек­
ции», он вызвал массу откликов. Напомним его слу­
шателям и читателям, процитируем кое-что оттуда.
Из-за стержневой, всепроникающей холодности
стихи Бродского в массе своей не берут за сердце.
И чего не встретишь нигде в сборнике — это челове­
ческой простоты и душевной доступности. От поэ­
зии его стихи переходят в интеллектуально-рито­
рическую гимнастику. Этот эффект усиливается
от столь же устойчивого, сквозного мировосприятия
автора: он смотрит на мир мало сказать со снисхо­
дительностью—с брезгливостью к бытию, с какой-то
гримасой неприязни, нелюбви к существующему,
а иногда и отвращения к нему. <...>
Так прежде своей физической смерти, и даже
задолго, задолго до нее, Бродский всячески при­
мерял к себе смерть. И тут — едва ли не основной
стержень его поэзии. В поздних стихах его еще на­
растает мало сказать безрадостность — безысходная
мрачность, отчуждение от мира. (Но и — с высоко­
мерными нотками.)
Нельзя не пожалеть его.
Пожалеть Бродского можно разве что за то, что
прожил мало, пятьдесят пять лет, а не восемьдесят
восемь, как Солженицын. О смерти его пожалеть.
А Солженицын готов пожалеть Бродского за его
жизнь, за дурной его характер, что ли. Это тяжело

498

DE PROFUNDIS: СОЛЖЕНИЦЫН И БРОДСКИЙ

читать. Вообще тут парадокс: как человек, наделен­
ный таким мощным художественным даром, так
ошибался в своих эстетических суждениях?
Я уже не упомню, Иван Никитич, сколько раз
в наших беседах я вспоминал слова Томаса Элио­
та: стихи пишут не для того, чтобы выразить чув­
ства, а чтобы избавиться от них. Снова и снова при­
ходится повторять. Вообще, что происходит, когда
поэт, да и прозаик берется писать? Он встречает­
ся с языком, со словом, и поэт тот настоящий, кто
не борется со словом, а следует за ним. В словесном
поединке любая мысль трансформируется, нельзя
в стихах сказать А равно А, или дважды два четыре,
или советская власть плохая. Поэт ставит не те сло­
ва, что ему хочется, то есть не мысль свою выража­
ет и не чувство, а располагает слова, чтобы они луч­
ше легли, лучше встали, стали. Слова, язык диктует
поэту. А в стихах еще и рифма, необходимость ко­
торой как раз в том, что она может дать неожидан­
ное, никаким априори, никакой «мыслью» не об­
условленное словесное выражение. Поэзию создает
не мировоззрение, и даже не личность поэта со все­
ми его персональными идиосинкразиями,— поэзию
создает язык. Вот пойнт Бродского.
Я.

Т.: Вообще-то он эту формулу взял у Одена.

Б.П.\ У любимого Одена, надо добавить. Но дело

и не в Одене, любой серьезно работающий поэт
с этим сталкивается: стихи создает язык, а не ин­
дивидуальная прихоть, или намерение, или мысль,
или эмоция поэта.
Я . Т.: Но нельзя же отрицать того, что поэт—живой
человек, он живет в мире и так или иначе относит­
ся к миру, что у него есть темперамент, наконец.

Б.П.: Да, конечно. Я только хочу сказать, что нель­

зя приписывать Бродскому презрение, холодность,
499

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

отвращение к миру, как делает Солженицын,—
и жалеет его за это. Разобраться в этом помогает
нам сам Бродский. Вот что можно прочитать в кни­
ге Соломона Волкова «Разговоры с Бродским», он
там в одном месте говорит:
Одно из самых грандиозных суждений, которые
я в своей жизни прочел, я нашел у одного мелко­
го поэта из Александрии. Он говорит: «Старайся
при жизни подражать времени. То есть старайся
быть сдержанным, спокойным, избегай крайностей.
Не будь особенно красноречивым, стремись к мо­
нотонности». И он продолжает: «Но не огорчайся,
если тебе это не удастся при жизни. Потому что, ко­
гда ты умрешь, ты все равно уподобишься времени».
Неплохо? Две тысячи лет тому назад!
И дальше Бродский говорит, возвращаясь к люби­
мому Одену:
То есть почему, скажем, Оден такой замечательный
поэт? Особенно поздний Оден, которого многие
не любят? Потому что он достиг нейтральности зву­
ка, нейтральности голоса. Эта нейтральность дорого
дается. Она приходит не тогда, когда поэт становит­
ся объективным, сухим, сдержанным. Она приходит,
когда он сливается со временем. Потому что время —
нейтрально. Субстанция жизни — нейтральна.
Я . Г.:

Цвет времени — серый, сказано где-то у Брод­

ского.
Б.П.: Или: «зима — это честное время года». И это

не Бродскому все равно, что будет с миром, не ему
наплевать на мир или презирать мир,— а это время
так жизнь человеческую, жизнь мировую, культур­
но-историческую жизнь располагает. Тут и форму­
лируется основная тема Бродского. Это тема исчез­
новения культуры, нашей культуры, иудео-христи­
5° °

DE PROFUNDIS*. СОЛЖЕНИЦЫН И БРОДСКИЙ

анской цивилизации, как теперь говорят. И — вот
тут гениальность! — он ощущает себя слитым с этой
жизнью, с нашей исчезающей культурой, то есть
собственную смертность видит в такой символике.
Гениальность — это всегда слияние персональной
идиосинкразии с тем или иным общезначимым сю­
жетом. Бродский говорил: моя болезнь делает меня
мраморным,— имея в виду, что у сердечного боль­
ного, каким он был, происходит обызвестление со­
судов. И Бродский видит себя не просто мрамор­
ной статуей, но рассыпающейся статуей, из-под об­
ломков которой выбегает мышь. То есть он вместе
и статуя, и мышь. Общий знаменатель— смертность,
ничтожность, конечность и человека, и культуры.
Естественно, что обладая таким мировидением, оптимистом-весельчаком не будешь. Но это не означа­
ет презрения и отвращения к миру и людям.
Первоначально значим был личный опыт Брод­
ского, прежде всего то, что он родился и жил
в Петербурге, превращенном в «Ленинград», он
с ранней поры видел на этом примере, как гибнет
культура, как за великолепными фасадами скрыва­
ется пещерный быт зощенковских коммуналок с их
«уважаемыми гражданами».
Это был Рим, завоеванный варварами — теми,
об ожидании которых писал в знаменитом стихо­
творении Кавафис. Это был родственный, но уже
и превзойденный Бродским опыт, ибо в его случае
варвары уже пришли.
А дальше произошло самое интересное. Попав
на Запад, Бродский отнюдь не изменил свое миро­
воззрение, лучше сказать свое мироощущение, мирочувствование. Эта тема— гибели культуры — не ушла
у Бродского, наоборот, еще сильнее стала звучать, на­
шла окончательные формулировки. Он увидел то же
культурное оскудение на Западе, вступившем в эпоху
пресловутой «массовой культуры». Бродский очень
остро отреагировал на ту тему — западную тему! —
которую в свое время сформулировал Ортега-и-Га5 01

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

сетт: восстание масс. То есть не бунт в прямом смыс­
ле, а возрастание, количественное увеличение. Ор­
тега говорил, что повышение жизненного уровня,
уменьшение смертности и возраста смертности при­
вели к небывалому в истории Европы росту наро­
донаселения. Но вместе с тем, говорил Ортега, про­
исходит падение культуры, то есть все это жизнен­
ное цветение, преизбыточествующая плоть привела
к иллюзии автоматического роста, к забвению того,
что этот рост обязан напряженной культурной ра­
боте одиночек, одиночных творцов, он требует жиз­
ненного и культурного усилия,— а нынешними мас­
сами воспринимается как само собой разумеющееся,
как природный, что ли, порядок бытия, как нечто
гарантированное и более уже не требующее усилий.
Об этом же и Герман Гессе писал, вычеканивший па­
радокс: если вы перестанете читать хорошие книги,
то у вас со временем перестанет работать водопро­
вод. То есть с ростом масс происходит падение ко­
эффициента культуры, падение культурных содер­
жаний на душу населения, так сказать. Потому что
душ становится больше, они в знаменателе, и знаме­
натель растет быстрее, чем числитель — то есть под­
линная культура. И этот сюжет становится постоян­
ным у Бродского, не отпускающим его, болезненно
ощущаемым — болью его становится.
У него есть большое стихотворение, можно ска­
зать, поэма — «Сидя в тени». Это страшное сочине­
ние, апокалипсис Бродского. Тема его— вот это самое
возрастание масс, жизнь, переполненная толпами.
Дело столь многих рук
гибнет не от меча,
но от дешевых брюк,
скинутых сгоряча.
И.Т.: В эссе «О тирании» Бродский еще яснее гово­

рит об этом: не меч несет гибель человечеству, а фал­
лос, то есть вот это самое умножение, размножение.
502

DE PROFUNDIS: СОЛЖЕНИЦЫН И БРОДСКИЙ

Б, Па И вот еще такие страшные строки:

После нас — не потоп,
где довольно весла,
но наважденье толп,
множественного числа.
Пусть торжество икры
над рыбой еще не грех,
но ангелы — не комары,
и их не хватит на всех.
Будущее черно,
но от людей, а не
оттого, что оно
черным кажется мне.
Как бы беря взаймы,
дети уже сейчас
видят не то, что мы;
безусловно не нас.
Взор их неуловим.
Жилистый сорванец,
уличный херувим,
впившийся в леденец,
из рогатки в саду
целясь по воробью,
не думает — «попаду»,
но убежден — «убью».
И.Т.: И потрясающий финал:

В этом и есть, видать,
роль материи во
времени — передать
всё во власть ничего,
чтоб заселить верто­
град голубой мечты,
разменявши ничто
на собственные черты.
Так в пустыне шатру
503

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

слышится тамбурин.
Так впопыхах икру
мечут в ультрамарин.
Так марают листы
запятая, словцо.
Так говорят «лишь ты»,
заглядывая в лицо.

Это двусмысленная концовка: то ли сохраняется че­
ловеческий лик в любви или в творчестве, то ли и эту
любовь и это творчество ждет тот же конец в том же
ничто— дурной бесконечности людских множеств.
Превращение людей в рыб и даже в комаров. Всё
равно ничто— это глубоко философично, это Гегель,
если угодно. Не говоря уже о Платоне: материя как
ничто, то есть тотальная лишенность формы, опре­
деленности, живого лика. Как в Библии: простран­
ство безвидное и пустое. Вот так поэт походя отве­
чает на великие философемы. Но — великий поэт,
конечно, равный и Платону, и Гегелю. И в отличие
от них — понятный всем,— если эти «все» захотят
понять, попросту — прочитать. Но трагедия в том,
что читать не будут, а будут смотреть в зомбоящик.
И.Т.: Борис Михайлович, а ведь этот уличный со­

рванец тоже из Одена, это оденовский urchin.
Б.П . : Да, но у Одена этот сорванец что-то вро­

де Гавроша, свидетельство обделенности народа.
А у Бродского он «впивается в леденец»— образ бла­
гополучного, «сладкого» детства. То есть картина
еще более обескураживающая. И даже больше: мож­
но сказать, что мальчишка, убивающий воробья,—
это у Бродского образ бесцельной человеческой ак­
тивности, убивающей землю, экологическая тема.
Демографический взрыв — теперь уже не только в
Европе, но повсюду — порождает экологический
кризис: леса превращают в свинарники, чтобы кор­
мить расплодившиеся человеческие толпы.
504

DE PROFUNDIS: СОЛЖЕНИЦЫН И БРОДСКИЙ

И.Т.: Тут, Борис Михайлович, очень кстати будет

вспомнить еще один момент в суждении Солжени­
цына о Бродском — самый что ни на есть сельско­
хозяйственный. Солженицын вспоминает ссылку
Бродского в деревню и в связи с этим пишет о ка­
кой-то якобы наметившейся перемене в тонально­
сти стихов Бродского.
Животворное действие земли, всего произрастаю­
щего, лошадей и деревенского труда. Когда-то
и я, ошеломленным городским студентом угодив
в лошадиный обоз, испытал сходное — и уже втяги­
вал как радость. Думаю: поживи Бродский в ссыл­
ке подольше — та составляющая в его развитии
могла бы существенно продлиться. Но его вскоре
помиловали, вернулся он в родной город, деревен­
ские восприятия никак не удержались в нем.
Б.П.: Да, от этих слов тоже можно ошеломиться.

Получается, что, работая батраком, скорее придешь
к правильному, более оптимистическому взгляду
на мир.
Но я бы не стал слишком цепляться за эти слова.
Это — частность у Солженицына, пример постоян­
ной и всеобщей его особенности: он видит других
людей, их проблемы, их опыт исключительно в мо­
дели своего собственного опыта. Проецирует себя
сегодняшнего на все, о чем берется писать. И бес­
счетные тому примеры дает его эпопея «Красное
колесо» — сочинение явно неудавшееся. Грандиоз­
ная ошибка Солженицына — если помнить о гран­
диозном масштабе всего им в «Колесе» задуманно­
го и отчасти осуществленного.
В «Колесе» обнажилось основное противоречие
творчества Солженицына, сказался основной не­
достаток его эстетического сознания. Он задумал
дать хронику русской революции в романной фор­
ме. За композиционный образец он взял Дос Пасоса, его романы «Сорок вторая параллель» и «1919»,
505

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

переведенные на русский в конце тридцатых го­
дов, так что Солженицын мог эти книги прочи­
тать, а я убежден, что и прочитал. Вот эти экраны
событий, эти портреты исторических лиц — от Дос
Пасоса, но у Солженицына эти вставные номера
непомерно разрослись и стали мешать движению
романа. Притом что сам роман неудачен: это ис­
торический роман, в котором действуют персона­
жи из той эпохи, и вот оказывается, что Солжени­
цын, великолепно зная факты истории революции,
очень слабо представляет себе тогдашних людей —
не исторических деятелей, которых он как раз хо­
рошо, в подробностях знает, а самый воздух эпохи,
не знает тогдашних людей и тогдашних обстоя­
тельств, культурных обстоятельств, понимая слово
«культура» в обоих смыслах: и как интеллектуаль­
ные вершины, и как быт, быт и нравы.
Вот возьму тему, мне как раз знакомую: студен­
ты разговаривают о философии с человеком вехов­
ского склада, далеко ушедшим от предрассудков
интеллигентского радикализма. Один из студен­
тов объявляет себя гегельянцем и что-то лепечет,
а веховец переубеждает его, говоря, что в истории
не бывает, или по крайней мере не должно быть
скачков, что история — это река, непрерывное те­
чение. Так этот студент понимает и представля­
ет Гегеля по четвертой главе Краткого курса ис­
тории В К П ( б ) , написанной, считалось, Сталиным.
Это так подносили Гегеля в Ростовском универси­
тете в 1939 году, а не в Московском университете
19x4 года. С начала века чрезвычайно выросла фи­
лософская культура в России, в ней осознали ре­
шающую роль Канта, начали осваивать Гуссерля,
а о Гегеле написал основополагающую книгу Иван
Ильин. Его двухтомный труд «Философия Гегеля
как учение о конкретности Бога и человека» вышел,
правда, только в 1918 году (успел, к счастью, вый­
ти), но интерпретации Ильина уже были известны
в философских кругах. Гегель предстал у Ильина
50 6

DE PROFUNDIS: СОЛЖЕНИЦЫН И БРОДСКИЙ

мистиком, законным дитятей германского проте­
стантизма, в свою очередь из этой мистики вышед­
шего. И в романе не тогдашние люди обсуждают
философские вопросы, а нынешний Солженицын
спорит с Кратким курсом.
А ведь легко было избегнуть такой ошибки: до­
статочно посмотреть «Историю русской филосо­
фии» протоиерея Зеньковского. Но Солженицын
такой задачи себе не ставил, он проецировал сего­
дняшние волновавшие его проблемы на ту эпоху.
Не говорю уже о незнании тогдашнего быта, манер,
словаря тех людей. Один только пример: у него
офицеры-генштабисты, сняв за обеденным столом
мундиры, оказываются в нижних рубахах. Офице­
ры тогдашние (и не только генштабисты), помимо
нижних рубашек, носили еще верхние, ослепитель­
ные манжеты которых виднелись в рукавах кителей.
И.Т.: Вы говорите о деталях культуры и быта, не­

правильно представленных у Солженицына,
но укажите на художественные ошибки, коли вы
уже выставили тезис о художественной неудаче.
Б.П.: А вспомним Мандельштама, его «Конец ро­

мана». «Красное колесо» — оглушительное подтвер­
ждение от противного правды Мандельштама: ро­
ман умер, нужно писать хронику, агиографию, что
угодно, потому что из жизни исчез человек с его ин­
дивидуальной биографией. Но Солженицын, пиша
хронику и агиографию («Архипелаг» — коллектив­
ная агиография), в то же время тщится и роман пи­
сать. Происходит совершенно неправомерное сме­
шение стилей, каковое смешение— смерть искусства.
И нельзя сказать, что Солженицын сам этого не за­
мечал — нет, замечал. Например, главу о Столыпи­
не он предварил таким замечанием:
Автор не разрешил бы себе такого грубого излома
романной формы, если б раньше того не была грубо
507

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

изломана сама история России, вся память ее, и пе­
ребиты историки.

Вот и вопрос: вы пишете роман, блюдете романную
форму — или озабочены восстановлением забытой
исторической правды? Конечно, Солженицына тя­
нет ко второму — и в этом как раз его органика: это
вот все та же тема о ненужности выдумки в литера­
туре «после Освенцима».
И главная ошибка Солженицына: в художествен­
ном произведении, даже если это исторический ро­
ман, нельзя ставить задачей исчерпание материала.
Исчерпывать материал, то есть приводить все отно­
сящиеся к делу факты, требуется в научном исследо­
вании, а не в художественном построении. И у Сол­
женицына материал в конце концов подавил сам
замысел: «Колесо» по мере хронологического дви­
жения всё больше и больше становится подачей ма­
териала, выдуманные герои всё дальше удаляются,
всё меньше вспоминаются. И в конце «Колеса», уже
в событиях Февраля и дальше, текст Солженицына
становится всё более документальным. В конце кон­
цов он свелся к пересказу тогдашних газет.
Я. Г.: А в самой подаче материала Солженицын со­

храняет необходимую объективность или и тут чув­
ствуются его симпатии и антипатии, как вы сказали,
проекция на историю собственных сегодняшних
представлений Солженицына?
Б.П.: Определенная пристрастность наличествует

в подаче кадетов. Солженицын ставит им в вину то,
что они не видели опасности слева. Но это — сего­
дняшний опыт, это сегодня мы знаем, что в до кон­
ца развернувшихся революциях всегда верх берут
самые радикальные левые круги и превращают ре­
волюцию в новый деспотизм. А у тогдашних каде­
тов такого опыта не было и быть не могло. Солже­
ницын здесь крепок задним умом.
5 °8

DE PROFUNDIS: СОЛЖЕНИЦЫН И БРОДСКИЙ

if. Т.: А вот портреты монографического характера,
данные в «Колесе»,— как там баланс удач и неудач?
Б.П.: Очень удачны. Столыпин, Гучков, Троц­

кий, Милюков — очень хорошо. Милюкова, кадета
опять же, Солженицын недолюбливает, а Столыпи­
на обожает, так что пристрастность есть. Но пор­
треты, повторяю, удачны. Лучше всех, пожалуй,
Николай Второй— ребенок, играющий в солдатики.
Он дан по модели Федора Иоанновича у А. К. Тол­
стого, драматическую трилогию которого Солже­
ницын высоко ценил.
if. Т.: Ленин?
Б.П.: Но Ленин не только разовый портрет, он
действующее лицо самого романа, ему посвящены
едва ли не лучшие романные страницы. И просто
блистательна та глава, в которой появляется Парвус — вылезает из раздувшегося портфеля.

Говорят, что Ленин так удался Солженицыну,
вышел как живой потому, что он описал в Ленине
себя.
if . Г.:

Б.П.: Люди, так говорящие, забывают или просто

не знают, что в искусстве всякий портрет— это авто­
портрет. Таковы механизмы искусства. Те же люди
говорят, что Солженицын разоблачил себя в «Ар­
хипелаге» — и сценой с немцем, несшим его чемо­
дан, и сюжетом о вербовке его лагерным «кумом»
в доносчики.
if. Г.: Вот мы и вышли к главному, пожалуй, сочи­
нению Солженицына.
Б.Пл «Архипелаг», как и «Один день Ивана Де­

нисовича», но с другой художественной сторо­
ны,— настолько бесспорное произведение, что его
509

БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

объяснять или тем паче оправдывать совершенно
ни к чему. Нужно только увидеть его в плане солженицынской поэтики. Это вот и есть работа по ре­
цепту Мандельштама: эпос, агиография, Четьи-Минеи. Эпос коллективной судьбы. Но и присутствие
некоего эпического героя, колоссального духовного
руководителя, Моисея, ведущего народ свой сквозь
адову пустыню. И этот вождь — сам автор, конечно.
И главное, самое интересное: автор себя-то и счи­
тает главным грешником, главным виновником —
с себя и начинает работу покаяния. Такова глава
«Голубые канты» в первом томе. Каждый из нас мо­
жет сойти в ад — и не только мучеником, но и па­
лачом, не жертвой, а чертом. Тут-то и рассказыва­
ется о том, как арестованный Солженицын заста­
вил нести свой чемодан пожилого пленного немца.
И Солженицын кается — один за всех. «Архипелаг
Г У Л А Г » — акт национального покаяния, произве­
денного одним человеком, одним за всех.
Вот центр феномена Солженицына. Он один
взвалил на себя всю драму, весь ад русской истории.
Вот его масштаб, вот колоссальный его размах, вот
его место в русской жизни, сопоставимое разве что
со Львом Толстым.
И еще один сюжет в той же главе «Голубые кан­
ты»: Солженицын рассказывает о некоем своем зна­
комом давней молодости, хорошем парне, став­
шем, как он узнал, гебешником. Солженицын через
много лет захотел с ним встретиться —-посмотреть,
не испортила ли его дьявольская работа. И — нет,
всё такой же милый человек.
И тут, Иван Никитич,— хотите верьте, хоти­
те нет — разгадка необычайного события: встречи
Солженицына с Путиным. Он все еще надеялся
на лучшее.
//.71: А вот вернемся на минуту к Бродскому, во­
круг которого сейчас сложилась совсем уж парадок­
сальная ситуация: он вдруг стал любимым поэтом
5 10

DE PROFUNDIS: СОЛЖЕНИЦЫН И БРОДСКИЙ

и чуть ли нс знаменем воинственных русских на­
ционалистов. А два его стихотворения «На смерть
Жукова» и «На независимость Украины» делаются
чуть ли не гимнами этого лагеря. Как вы такое объ­
ясните?
Б.П.\ Можно, конечно, сказать, что два эти стихо­
творения из всего Бродского только им и понятны,
а потому и представляют они Бродского так мето­
нимически. Можно также сказать, что эти два сти­
хотворения — не лучшие у Бродского, и нельзя су­
дить его по ним. Но можно вот еще что подумать:
а нет ли некоей сермяжной правды в тех словах
Солженицына: мол, Бродскому шло на пользу ба­
трачество в деревне? То есть на каком-то, вполне
бессознательном, уровне Бродский — причем все­
ми — воспринимается как свой, русский. Ведь в бес­
сознательном, как стало уже после Фрейда понятно,
таятся не только животные инстинкты, но также
некие неартикулированные идеалы. Очень всем хо­
чется, даже вот этим русским шовинистам, чтобы
Бродский был с ними, «с нами». И еще: они в нем
не чувствуют никакой «русофобии», болезненный
ихний пункт. Одним словом, в русском коллектив­
ном бессознательном присутствует не только злоба
на весь мир, но и жажда слияния с ним — с тем ми­
ром, в котором жил Бродский и в котором стал он
Нобелевским лауреатом. А такая направленность
бессознательного, что ни говорите, действительно
дает надежду на лучшее будущее.
Ну и в заключение — совсем уж вроде бы анек­
дот: как Московское управление культуры поздра­
вило Бродского с семидесятипятилетием, пожелав
ему здоровья и дальнейших творческих успехов.
Это ведь из той же — психоаналитической! — опе­
ры: люди хотят, чтобы Бродский был с ними. Они
не хотят его смерти, не верят в его смерть,— хотят,
чтоб он жил с ними, с нами.

П арамонов Б орис М ихайлович
Т о л с то й И ван Н икитич
БЕДЛАМ КАК ВИФЛЕЕМ

Беседы любителей русского слова
Главный редактор В. В. А н а ш в и л и
Выпускающий редактор Е. В. П о п о в а
Редактор О. В. Ч е р к а с о в а
Дизайн, верстка С. Д. З и н о в ь е в
Подписано в печать 30.10.2016.
Формат 60x90/16. Усл.печ.л. 32,0.
Тираж юоо экз. Изд. № 1129. Заказ № 1 9 4 9
Издательский дом «Дело» РАНХиГС
119571, Москва, пр-т Вернадского, 82
Коммерческий центр:
тел. (495) 433-25-ю, (495) 433-25-02
delo@jranepa.ru, www.ranepa.ru
Отпечатано в ППП «Типография „Наука"».
121099 Москва, Шубинский пер., 6

Б орис М ихайлович
П а р а м о н о в ( р .1937) — исто­

рик, культуролог и поэт. П р е­
подавал историю философ ии
в Л енинградском универси­
тете. К андидат ф и лософ ских
наук. С 1977 года в эмиграции.
С 1986-го — сотрудник «Радио
Свобода», автор и ведущий пр о­
грамм «Русская идея», «Русские
вопросы», «П овер х барьеров»
и др. Среди его книг «К онец
стиля», «С ни схож дение О рфея:
русские писатели и комм унизм »,
«С лед: ф илософ ия, история,
соврем енность», « М Ж : мужчины
и ж енщ ины », «М ои русские»,
сборник « С ти хи » и др. Ж ивет
в Н ью -Й орке.
И ван Н и китич Т о л сто й
(р. 1958) — филолог, историк
русской эмиграции, переводчик.
П реподавал в средней школе,
Санкт-П етербургском универси­
тете и других вузах. С 1988 года — в П ариж е, сооснователь
издательства Т. Гржебина. С 1995-го — сотрудник «Радио
Свобода», редактор и ведущий программ «П оверх барье­
ров» и «М иф ы и репутации». Автор книг «К урсив эпохи:
литературны е заметки», «О тм ы ты й роман Пастернака:
„Д октор Ж и ваго“ м еж ду КГ Б и Ц Р У » , «„Д октор Ж иваго“ :
новые факты и находки в Нобелевском архиве» и др.
Ж ивет в Праге.

ISBN 978-5-7749-1216-2

9

785774

912162