Алтарь Милосердія.
(„Сентиментализмъ" и „реализмъ" въ древне-греческой политикѣ.)
I.
„Сентиментальная" и „реальная" политика,—въ наши дни военной
завирухи и бурныхъ политическихъ переговоровъ,—эти термины сплошь
и рядомъ мелькаютъ на столбцахъ газетъ, причемъ самый ихъ подборъ
показываетъ, на чьей сторонѣ симпатіи говорящаго. Рука Рока вотъ
уже третій годъ держитъ поднятыми желѣзные вѣсы; каждому предо-
ставлено бросить свою гирю на ту или другую чашку. Куда же онъ ее
броситъ? Если онъ ставитъ свое рѣшеніе въ зависимость отъ вопроса»
на чьей сторонѣ правда, куда его зоветъ благодарность, или долгъ, или
родственныя узы, — его политика зовется сентиментальной. Напротивъ,
если онъ руководится исключительно сравнительной величиной и обезпе-
ченностью могущей быть выговоренной награды, тогда онъ гордо вели-
чаетъ себя реалистомъ.
Непосредственное преимущество реализма такъ очевидно и осяза-
тельно, что мы съ трудомъ представляемъ себѣ даже возможность воз-
никновенія „сентиментальной" политики.  Балансъ одинокаго дѣянія и,
пожалуй, даже всѣхъ дѣяній одного поколѣнія ея положительно не
оправдываетъ; не оправдываетъ ли ея, однако, совокупность всѣхъ по-
литическихъ дѣяній послѣдовательно смѣняющихъ другъ друга поколѣній
и тотъ идъ молчаливый, безсознательный балансъ, которымъ обусловли-
вается народное нравственное самочувствіе, народное душевное здоровье,
крѣпость, жизнеспособность? Увы! Еще не народился тотъ мудрецъ,
который бы его подвелъ и выразилъ въ ясныхъ численныхъ отноше-
ніяхъ. Но мы смутно сознаемъ,’ что именно въ этомъ направленіи слѣ-
дуетъ искать разрѣшенія и этой, и многихъ другихъ мучительныхъ за-
гадокъ; и мы съ участіемъ внимаемъ голосу изъ далекой старины, ко-
торый съ нами о нихъ говоритъ.
Въ данномъ случаѣ это голосъ Еврипида; я разумѣю его трагедію
™^;  :': '<	• " V	' - .
„Гераклиды". Спѣшу оговориться, что эта трагедія въ художественномъ
отношеніи—самая слабая во всемъ его наслѣдіи; сохранилась она намъ
случайно и, какъ читатель увидитъ, очень неудовлетворительна. Но если
' къ ней отнестись съ той точки зрѣнія, которая здѣсь выдвинута, ин-
тересъ къ пей мгновенно вырастетъ и, переносясь отъ исходнаго поли-
тическаго вопроса къ самой трагедіи и лежащему въ ея основѣ миеу,
оправдаетъ и болѣе или меиѣе внимательный разборъ всего, что въ ней
содержится.
Дѣло въ томъ, что, какъ видно изъ нѣкоторыхъ хронологическихъ
соображеній,—о нихъ будетъ вкратцѣ сказано впослѣдствіи,—поэтъ на-
писалъ эту трагедію въ первые же годы пелопоннесской войны. И пусть
читатель не улыбается: захваченный этой войной районъ былъ по со-,
временному масштабу крошечный, но зато это было мѣстопребываніе
мыслящей и чувствующей души тогдашняго міра, родоначальницы также
и нашей души. А потому та война'можетъ по праву быть названа мі-
ровой войной. Недаромъ ея историкъ называетъ ее „великой и самой
замѣчательной изъ всѣхъ, что были до нея, основываясь на томъ, что
оба противника были въ полной готовности, что прочіе эллины примкнули
къ тому или другому изъ нихъ, притомъ одни съ самаго начала, другіе
же послѣ нѣкотораго выжиданія". Примкнули... по какимъ -соображе-
ніямъ? Сентиментальнымъ или реальнымъ? Борьбу между ними мы легко
можемъ себѣ представить. И вотъ въ самый разгаръ этой борьбы Еври-
пидъ бросаетъ на вѣсы Рока свою гирю—своихъ „Гераклидовъ". Въ
другое время человѣкъ въ его положеніи написалъ бы этико-политиче-
скій трактатъ, въ еще другое—произнесъ бы парламентскую рѣчь или
напечаталъ журнальную статью; Еврипидъ могъ говорить только устами
агонистовъ и хоревтовъ театра Діониса. Отсюда слѣдуетъ, во-первыхъ,
> что политическая идея родила художественную поэму,, но, во-вторыхъ,
какъ уже было замѣчено, что художественность здѣсь — дѣло второ-
степенное, красивая оболочка этико-политической идеи. Будемъ же бла-
годарны поэту за эту красивую оболочку и выразимъ свою благодар-
ность тѣмъ, что послѣдуемъ за нимъ въ тотъ міръ доисторической саги,
’ изъ котораго обычай велѣлъ брать сюжеты для трагическихъ поэмъ.
П.  .
Гераклиды —это само по себѣ блѣдное звено между великимъ про-
шлымъ и' великимъ будущимъ: они—сыновья Геракла, они же—родо-
начальники царей дорическаго Пелопоннеса и прежде всего Спарты.
Для нашей трагедіи они важны въ обоихъ этихъ значеніяхъ, и въ этомъ
ея первый и самый крупный художественный недостатокъ. Дѣти Геракла
очень симпатичны аѳинянамъ, ревностнымъ поклонниками героя-бого-
Е человѣка., поэта озаряетъ ихъ въ первыхъ дѣйствіяхъ самыми" яркими
І'лучами своей и всеобщей любви; но вотъ трагедія близится къ копцу—
I й внезапно освѣщеніе мѣняется, точно изнанка Дагерровой діафаніи вы-
рисовываются передъ нами ненавистные поэту черты родоначальниковъ
Ё пелопоннесскихъ владыкъ. Линіи смѣшиваются, скрещиваются, и въ об-
г щей смутѣ чувствъ тонетъ эстетическое дѣйствіе трагедіи. Впрочемъ,
объ этому рѣчь еще впереди.	*
х Пока Гераклиды для насъ—дѣти Геракла. Гдѣ были они, когда ихъ
' родитель умиралъ на кострѣ Эты, исцѣляя добровольной смертью не-
•' исцѣлимую язву Нессова плаща? По Эсхилу—въ его „Гераклидахъ"—
. тутъ же, при немъ, въ этейскомъ Трахинѣ. Да н могло ли быть иначе?
 Вспомнимъ, какъ было дѣло. Въ счастливомъ бракѣ съ Деянирой въ
аргосскомъ Тиринѳѣ Гераклъ приживаетъ цѣлый рядъ дѣтей, начиная
съ Гилла (Нуііоз), которому было около двадцати лѣтъ въ день его
смерти. Но вотъ его охватываетъ роковая любовь къ эхалійской царевнѣ
Іолѣ; сватовство, отказъ и затаенная злоба; коварное убійство Ифита,
Г~брата Іолы, навѣстившаго его по старой дружбѣ въ Тиринѳѣ; изгнаніе
изъ Тиринеа нечестиваго убійцы со всѣмъ его домомъ. Отнынѣ Гераклъ
съ семьей въ разлукѣ. Семья—т.-е. Деяпира съ дѣтьми—находитъ себѣ
пріютъ въ Трахинѣ, что на Этѣ, близъ Ѳермопилъ; для Геракла насту-
паетъ искупительное рабство у Омфалы, за которымъ слѣдуетъ походъ
противъ Эхаліи, плѣненіе Іолы, ея отправленіе въ его новый трахинскій
домъ, отчаяніе Деяниры, Нессовъ плащъ, смерть йа кострѣ. Ясно, что
Гераклиды должны были быть тогда при немъ, въ томъ же Трахинѣ.
Такъ это и изобразилъ Эсхилъ въ своихъ „Гераклидахъ", которые по
содержанію соотвѣтствовали „Трахинянкамъ" Софокла.
Софоклъ въ этой трагедіи вначалѣ тоже слѣдуетъ миоопеѣ своего
предшественника; это видно изъ того мѣста, въ которомъ старая няня
Деяниры совѣтуетъ ей послать кого-нибудь изъ сыновей на поиски про-
павшаго безъ вѣсти , отца (ст. 54, сл.).
Дѣтей я столько вижу у тебя:
На поиски хоть одного пошли ты—
И первымъ Гилла.
Но въ дальнѣйшемъ ходѣ трагедіи, при приближеніи смерти героя, на-
личность столькихъ дѣтей показалась поэту стѣснительной: онъ вѣдь
уклонился отъ пути своего предшественника, образовавшаго изъ Гера-
клидовъ хоръ своей трагедіи. И вотъ онъ, слегка противорѣча своему
первоначальному плану, на страстное требованіе обреченнаго Геракла
(ст. 1110' сл.)
Скорѣй, мой сынъ,—отца ужъ потерялъ ты—
Ко мнѣ всѣхъ братьевъ призови, ко мнѣ і
~  Несчастную Алкмену, что надраено	,	
„Избранья удостоилась Крошіда!
заставляетъ сына отвѣчать:
Ахъ, мать твою хранитъ Тиринеъ вадбрежный;
Твоихъ дѣтей при ней же часть живетъ,
Другіе—въ Ѳивахъ; налицо лишь я.
Самовольно ли онъ измѣнилъ' традицію? Нѣтъ; мы можемъ доказать,,,
что онъ имѣлъ передъ собой самостоятельные ея варіанты, и притомъ
два, одинъ тиринескій, другой ѳиванскій. Всего, значитъ, съ трахин-
скимъ—три.	*
Пусть читатель не думаетъ, что это—сухая антикварная ученость.
Дѣло въ томъ, что Еврипидъ въ своей трагедіи попытался объединить
всѣ три варіанта; чтобы оцѣнить его попытку, мы должны сначала про-
слѣдить ихъ развитіе, каждаго въ отдѣльности.
Итакъ, первый варіантъ—Гераклиды въ Трахинѣ. Здѣсь ихъ вождемъ
былъ, такъ какъ съ Геракломъ умерла и Деянира, старшій изъ братьевъ,
Гиллъ. Царь трахинскій, Кейкъ, оказавшій гостепріимство семьѣ Ге-
ракла во время его изгнанія, не прочь былъ оказать его ей и послѣ
его смерти; но аргосскій (или микенскій, все равно) царь Еврисѳей по-
требовалъ ихъ выдачи. Чтобы избѣгнуть ея, они должны были удалить-
ся. Куда? Увидимъ.
Второй варіантъ — Гераклиды въ Тиригнеѣ. Здѣсь, какъ видно изъ
выписанныхъ словъ Софокла, о нихъ пеклась’ ихъ бабка Алкмена, мать
Геракла. Тирапу Еврисѳею, къ области котораго принадлежалъ Тирипѳъ,
нетрудно было провести въ народномъ собраніи приговоръ, присуждаю-
щій ихъ къ смерти, причемъ юридическимъ основаніемъ было, вѣроятно,
то, что они были дѣтьми нечестиваго убійцы гостя, Геракла; но они
спаслись бѣгствомъ и обратились... куда? Опять-таки увидимъ.
Наконецъ, третій варіантъ—Гераклиды въ Ѳивахъ. Ѳивапцы имѣли
свой самобытный миѳъ о Гераклѣ, котораго они считали своимъ, и объ
его дѣтяхъ. Согласно этому миѳу, ближайшимъ другомъ героя былъ
нѣкто Іолай, имя котораго своимъ созвучіемъ съ именемъ Іолы насъ
такъ же озадачиваетъ, какъ и имя Парисова брата Елена своимъ созву-
чіемъ съ именемъ его жены Елены. Какъ бы то ни было, этотъ Іолай
былъ представленъ племянникомъ Геракла и тѣмъ нѳ мепѣѳ,—въ чемъ за-
ключается вторая странность,—его ровесникомъ. И даже нѳ ровесникомъ,
а человѣкомъ много старше его: въ моментъ смерти своего друга онъ
былъ уже глубокимъ старцемъ. Конечно, ѳиванцы отказались выдать
Еврисѳею дѣтей Геракла; въ отвѣтъ на ихъ отказъ аргосская рать дви-
нулась противъ города Кадма. Опасность была велика; и вотъ преста-
рѣлый Іолай обратился къ богамъ съ неслыханной молитвой. Онъ про-
силъ на одинъ только день вернутъ ему молодость—за нее онъ готовъ
' Г'	ж «• у^^.-уі 
Ь'  '	'‘^АЛЙРЙ МИЛОСЕРДІЯ. **:.	’’- ! ,’’’1 ' Й® '? "•	' шЯ
[ былъ заплатить всѣмъ остаткомъ своихъ дней. Его просьба была услы-	|Ч
г, . піана; во главѣ своей дружины Іолай сразился съ войскомъ Еврисѳея,
I • отсѣкъ ему голову и побѣдителемъ вернулся въ Ѳивы. На слѣдующій
[ день Молодость вмѣстѣ съ жизнью оставила его; ѳиванцы съ .великимъ
I почетомъ похоронили его тѣломъ гробницѣ его дѣда.Амфитріона и съ
I тѣхъ поръ ежегодно справляютъ въ честь его агонистическій праздникъ,	. '
г Іолаіи, считаютъ его своимъ, національнымъ героемъ и у его могилы
г _ заключаютъ союзы дружбы. О выдачѣ дѣтей Геракла по этому варіан-	?
* ту, конечно, не могло быть и рѣчи.
Думаю, что вопросъ о сравнительной красотѣ этихъ трехъ варіан-
г товъ не возбудитъ сомнѣній. Только одинъ изъ нихъ запечатлѣвъ дѣй-
[ ствительно печатью поэзіи; это—еиванскій. Остальные—безцвѣтныя по-
вѣствованія хронирта. Кто же былъ поэтомъ этого варіанта? Пиндаръ,
ѳиванецъ, кратко намекаетъ на него въ IX пиеійской одѣ (ст. 137 сл.),
: за что и спасибо ему, иначе мы бы ничего о немъ не узнали. Но его
намекъ предполагаетъ болѣе ранній, обстоятельный разсказъ; кто былъ
? его авторомъ? Мы должны оставить этотъ вопросъ открытымъ; впредь
до обнаруженія болѣе краснорѣчивыхъ уликъ будемъ называть его
„поэтомъ ѳиванскаго варіанта".
Оба другихъ варіанта врядъ ли вдохновили поэтовъ; это были мѣст-
ныя преданія, память о которыхъ поддерживалась, вѣроятно, мѣстными
святынями и была увѣковѣчена въ старыхъ хроникахъ.
Ш.
Объ Аѳинахъ до сихъ поръ не было рѣчи, а между тѣмъ онѣ при-
писываютъ себѣ выдающуюся роль въ спасеніи Гераклидовъ. Первое
краснорѣчивое свидѣтельство о ней мы находимъ въ историческомъ
сочиненіи Геродота. Передъ платейскимъ сраженіемъ (въ 479 г.) аѳи-
няне и тегеаты спорятъ изъ-за чести занимать одинъ изъ обоихъ флан-
Товъ; представители обоихъ городовъ приводятъ въ защиту своихъ правъ
й старые и новые Подвиги. Между прочимъ, аѳиняне заявляютъ: „когда
' Гераклиды были изгоняемы всѣми эллинами, къ которымъ они обраща-
лись, дабы избѣгнуть микенскаго рабства—мы одни ихъ приняли и
свергли насиліе Еврисѳея, вмѣстѣ съ ними побѣдивъ тогдашнихъ пе-
лопоннесцевъ" (IX, 27). Было бы рискованно помѣчать это свидѣтельство
479 годомъ—Геродотъ самъ сочиняетъ рѣчи своихъ героевъ,—но во
всякомъ случаѣ оно древнѣе трагедіи Еврипида.
Кромѣ общаго факта, намъ извѣстны и частности; изъ нихъ глав-1
ныя, однако, касаются не-’ собственно Аѳинъ, а такъ называемаго мара-
ѳонскаго Чётырехградія. Это былъ нѣкогда самостоятельный союзъ че-
тырехъ общинъ по ту сторону Пентеликона, близъ Евбейскаго пролива—	• •;
-^1
Мараѳона, Трикориѳа, Пробалинѳа и Эноп. Мараѳонцы, говоритъ Пав-
саній, особенно почитаютъ Геракла, „говоря, что они первые среди
эллиновъ признали его богомъ“ (I, 32,4). Здѣсь же, въ Мараѳонѣ, на-
ходился и источникъ, называемый Макаріей, по имени дочери Геракла
и Деяниры (тамъ же). Другія частности даетъ Страбонъ (IX, 377).
Еврисѳей отправился походомъ на Мараѳонъ противъ Гераклидовъ и
Іолая (объ его участіи потомъ), но такъ какъ аѳиняне пришли имъ на
помощь, то онъ въ битвѣ палъ. При этомъ его тѣло было.похоронено
въ Гаргеттѣ, но голова отдѣльно въ Трикор^ѳѣ, такъ какъ Іолай от-
сѣкъ ее у источника Макаріи близъ проѣзжей дороги, каковая мѣст-
ность называется „Голова Еврисѳея". Гаргеттъ находится внѣ области
Четырехградія, по другую сторону Пептеликона, рядомъ съ Палленон;
если же голова мучителя Гераклидовъ лежитъ въ Трикориѳѣ, внутри
Четырехградія, то, значитъ, она осталась во власти побѣдителей? Чего,
ради, это намъ говоритъ Аполлодоръ (II, 168): „когда Еврисѳей на ко-
лесницѣ бѣжалъ и уже проѣзжалъ мимо Скироновыхъ скалъ (въ Ме-
гаридѣ), его набтигъ Гиллъ, отсѣкъ ему голову и отнесъ ее Алкменѣ;
она же иглою выколола ему глаза“. Это—другой изводъ преданія: бой
происходитъ въ мегарской, а не мараѳонской области, и Іолая замѣ-
няетъ Гиллъ; но мы понимаемъ, почему голова тирана леэйала на Три-
кориѳѣ. Отмѣтимъ мимоходомъ несимпатичную роль, въ которой вы-
ступаетъ здѣсь Алкмена: она пригодится намъ впослѣдствіи.
Взаимно дополняющія другъ друга свидѣтельства Страбона и Пав-
санія несомнѣнно заимствованы изъ Атоиды, т.-е. сочиненія, посвящен-
наго исторіи и древностямъ аттической земли. Таковыхъ было нѣсколь-
ко; точнѣе опредѣлить ту, которой пользовались наши свидѣтели, не-
возможно, но во всякомъ случаѣ это было добросовѣстное, авторитет-
ное сочиненіе. Нѳ одна только Аттика признавала роль Четырехградія
въ спасеніи Гераклидовъ: она была извѣстна и спартанцамъ. Въ 430 г.,
пишетъ Діодоръ, XII, 45,—т.-е. Эфоръ, достовѣрный писатель IV в.,—
„лакедемоняне совершили свой второй набѣгъ на Аттику. Проходя по
землѣ, они рубили плодовыя деревья и сжигали строенія, разоряя по-
чти всю землю, кромѣ такъ называемаго Четырехградія. Эту же мѣст-
ность они пощадили въ воздаяніе зато, что ихъ предки поселились въ
ней и, отправляясь изъ нея, побѣдили Еврисѳея. Они считали справедли-
вымъ, чтобы благодѣтели предковъ получали отъ потомковъ соотвѣт-
ствующую благодарность".
Мараѳонское преданіе, такимъ образомъ, держится довольно прочно
въ греческомъ сознаніи; но рядомъ съ нимъ существовало и другое,
относившееся уже прямо къ городу Аѳинамъ. Оно связано съ алтаремъ
Милосердія на аѳинской площади: сюда, говоритъ Аполлодоръ,—тотъ
самый Аполлодоръ, который замѣняетъ Іолая Гилломъ и Мараѳонъ Ме-
"'	'• ‘	‘ ' '"' АЛТАЙ МИЛОСЕРДІЯ. ,	'*	'*>'" 1»
гаридой,—бѣжали Гераклиды; здѣсь' нашли они убѣжище отъ насилія
Еврисѳея. И еще одинъ осколокъ традиціи имѣемъ мы основаніе сюда
отнести, тѣмъ болѣе достовѣрный, что онъ для аѳинянъ не особенно
лестенъ. Филостратъ сообщаетъ въ своей біографіи Герода Аттическаго,
что этотъ знаменитый софистъ, современникъ императора Марка-Авре-
лія, впервые распорядился, чтобы аѳинскіе эфебы замѣнили бѣлыми
плащами тѣ черные, которые они носили въ знакъ траура о смерти
глашатая Копрея, „убитаго аѳинянами въ то время, какъ онъ уводилъ
Гераклидовъ отъ алтаря". Къ счастью, сохранилось постановленіе отно-
сительно этой реформы; изъ него мы узнаемъ, что оно состоялось въ
честь побѣды императора въ 166 г., что Геродъ провелъ его, будучи
самъ верховнымъ жрецомъ императоровъ, и что оно касалось спеціально
шествія эфебовъ къ храму Деметры Элевсинской. Это послѣднее обсто-
ятельство очень важно. Геродъ былъ самъ „эксегетомъ" Деметры
Элевсинской, т.-е. толкователемъ ея культа; въ качествѣ такового онъ
снялъ съ аѳинянъ епптимію, наложенную его предшественникомъ эпохи
Гераклидовъ. Но какое дѣло, спрашивали, Деметрѣ Элевсинской до Ко-
прея? Жреческимъ родомъ въ Элевсинѣ были такъ называемые Керики
(т.-е. глашатаи), производившіе себя отъ Гермеса, небеснаго патрона
глашатаевъ; неудивительно, что преступленія противъ неприкосновен-
ности священной особы глашатая, сводившіяся къ оскорбленію Гермеса,
относились къ ихъ компетенціи.
Итакъ, два аттическихъ варіанта о пріемѣ Гераклидовъ; нельзя ли
ихъ связать съ тѣми тремя, которые мы уже установили выше для ихъ
мѣстопребыванія въ моментъ смерти Геракла? Ѳиванскій варіантъ отпада-
етъ, такъ какъ согласно ему І^ераклиды вовсе не были изгнаны; остают-
ся, значитъ, тоже два, трахинскій и тиринѳскій. Изъ Трахина въ Мара-
ѳонъ попасть можно, минуя Аѳины; изъ Тиринѳа нельзя. Итакъ, мы свя-
жемъ трахинскій варіантъ съ мараѳонскимъ, тиринѳскій—съ аѳинскимъ.
. Теперь резюмируемъ. Оставляя въ сторонѣ ѳиванскій варіантъ, не
имѣющій продолженія на аттической почвѣ, мы получаемъ два извода
преданія о скитаніяхъ Гераклидовъ:
I. Трах^о-мараѳонскій. По смерти Геракла Еврисѳей повелѣваетъ
трахинскому царю Кепку изгнать оставшихся у него Гераклидовъ; не
рѣшаясь сопротивляться ему, Кейкъ приказываетъ Гераклидамъ уда-
литься. Они уходятъ съ Гилломъ во главѣ и ищутъ убѣжища въ Ма-
раеонѣ. Еврисѳей -идетъ походомъ на Мараѳонъ. Дочь Геракла Макарія
приносится въ жертву за братьевъ; изъ ея крови возникаетъ источникъ,
унаслѣдовавшій ея имя. Здѣсь происходитъ битва; Гиллъ отсѣкаетъ
Еврисоею голову. Его тѣло онъ возвращаетъ войску, которое, отсту-
пая, хоронитъ его въ Гаргеттѣ; голова остается у побѣдителей и хо-
ронится особо въ Трикориѳѣ. Гераклиды. остаются въ Четырехградіи.
18 1‘/---і''\ ? />'’	 РУ.С.^К>А,Я. *Г;ЫС Л Ь. '	-Ѵ"'.'- ' ;
-'<?/ .' ”, ’ ' '' ' ". , .
Гл'ЛЛ; 7мргшѳо-а&гшстяй.. По смерти Геракла Еврисоей пытается казнить
оставшихся',, у него въ Тиринѳѣ Гераклидовъ; но они, съ Гилломъ во
главѣ,- спасаются бѣгствомъ, беря съ собой свою бабку Алкмену. Они
ищутъ убѣжища въ Аѳинахъ, у алтаря Милосердія, что на площади.
Еврисоей посылаетъ за ними въ Аѳины своего глашатая Копрея, ко-
торый пытается ихъ силой отторгнуть отъ алтаря; ѳго убиваютъ, по-
слѣдствіемъ чего является гнѣвъ Деметры Элевсинской и епитимія.
Еврисоей черезъ Мегариду хочетъ вторгнуться въ ^Дттику; Гераклиды
и аѳиняне выходятъ ему навстрѣчу къ Скироновымъ скаламъ, побѣ-
ждаютъ и убиваютъ его; его тѣло хоронятъ тамъ же.
При наличности параллельныхъ варіантовъ частности одного неми-
нуемо просачиваются и въ другой; такъ, фигура Іолая изъ ѳиванскаго
миѳа проникла въ мараѳонскій и, какъ мы видѣли, отчасти вытѣснила
Гилла. Но это мелочи.
Таковъ былъ матеріалъ, которымъ располагалъ Еврипидъ, къ тра-
гедіи котораго мы возвращаемся теперь. Какъ' читатель увидитъ, онъ
былъ имъ использовалъ весь.
Дѣйствіе происходитъ,—это странно, но это тѣмъ не менѣе такъ,—
и въ Мараѳонѣ и въ Аѳинахъ; точнѣе говоря, на пограничной площади.
Здѣсь возвышается храмъ Зевса-Агорея, покровителя площади; причемъ
аѳинянину пріятно было вспомнить, что алтарь того же ,бога былъ воз-
двигнутъ и на аѳинской площади, рядомъ съ алтаремъ Милосердія.’ Въ
храмѣ предполагается бабка.Алкмена съ дочерьми Геракла, среди ко-
торыхъ находится и Макарія. Алтарь, что передъ храмомъ, окружили
сыновья Геракла, имѣя во главѣ Іолая. Гиллъ отсутствуетъ,—мы узнаемъ
впослѣдствіи, что онъ съ старшими братьями отправился искать другого
убѣжища на случай, если бы пришлось покинуть это. Итакъ, всѣ три
варіанта соединены; преданный своимъ Аѳинамъ поэтъ любовно Сохра-
нилъ каждую черту, которую ему давало преданіе.
Пріятно взору отдохнуть на этой красивой живой картинѣ. Передъ
нами „гикесія"—проситѳльство, одинъ изъ самыхъ трогательныхъ обря-
довъ, Созданныхъ греческой гуманностью. У каждаго Гераклида въ рукѣ
зеленая вѣтка, обвязанная шерстяными повязками; съ этимъ символомъ
они священны, и гнѣвъ Зевса обрушился бы на того, кто дерзнулѣ бы
совершить надъ ними насиліе. У аѳинянъ эта сцена тоже осталась въ
памяти: еще сорокъ лѣтъ спустя въ комедіи Аристофана „Плутосъ“
сосѣдъ Блепиръ, заподозривъ сосѣда Хремила въ крупномъ казнокрад-
ствѣ, предостерегаетъ его (ст. 382):	»
^уѣ. • Смотри, смотри! мнѣ-чудится старикъ;-••. •	. ’•
Съ женой, съ дѣтьми сидитъ онъ на амвонѣ;
У всѣхъ въ рукахъ просительская вѣтвь
Ни дать, ни взять—средь Гераклидовъ... Памфилъ. *)
Кругомъ миръ и тишина: Іолай пользуется досугомъ, чтобы разска-
зать зрителямъ о предпосылкахъ драмы. Онъ—старый товарищъ Геракла,.
участникъ его походовъ; послѣ его смерти онъ увелъ изъ Микенъ его
дѣтей, которымъ грозила смерть, и старую Алкмену; они скитались по
Греціи; отовсюду ихъ изгоняли аргосскаго страха ради,—между про-
чимъ, какъ мы узнаемъ ниже (ст. 193) изъ Трахина,—теперь они здѣсь
и ждутъ себѣ помощи отъ аѳинскихъ царей, сыновей Ѳесея, Демофонта
и Акаманта.
Но раньше помощи является врагъ — Копрей, всегдашній вѣстникъ
горя для Геракла и его рода. Съ первыхъ же словъ онъ заявляетъ себя
какъ побѣдоносный и самоувѣренный представитель политическаго ре-
ализма (ст. 57):
Кто
Не предпочтетъ тебѣ, старикъ и дряхлый,
Такого друга, какъ аргосскій царь? 2)
Въ сознаніи своей реальной силы онъ не стѣсняется: не считаясь съ
просительствомъ, онъ налагаетъ руку на малолѣтнихъ Гераклидовъ,
отталкивая старика; на поднявшійся крикъ сбѣгаются мараѳонскіе по-
селяне, хоръ нашей трагедіи. Прологъ конченъ, начинается пародъ.
Онъ мало лириченъ, отличаясь этимъ отъ пародовъ другихъ траге-
дій; имѣются и пробѣлы. Быть можетъ, и его коснулась та искажающая
и сокращающая рука, отъ которой пострадали, какъ мы увидимъ, *и
другія части „Гераклидовъ Но по смыслу все ясно. Признавъ въ про-
сителяхъ иностранцевъ, мараѳонцы думаютъ сначала, что они своимъ
просительствомъ хотятъ себѣ обезпечить свободный доступъ въ народ-
ное собраніе; услышавъ объ истинной цѣли ихъ обряда, они стараются
вразумить обидчика. Тбтъ настаиваетъ на своей точкѣ зрѣнія (ст. 109):
і
Для города держаться въ сторонѣ
Отъ разныхъ осложненій—нѣтъ рѣшенья
Разумнѣе, мнѣ кажется.
Ньпіѣ это рѣщеніе называется нейтралитетомъ и тоже считается по-
хвальнымъ. Ибо „благоразуміе есть лучшая часть храбрости", какъ го-
воритъ спеціалистъ по части этой послѣдней, сэръ Джонъ Фальстафъ.
*) Въ послѣднемъ словѣ намекъ на современность. Памфилъ былъ неудачливымъ
полководцемъ въ коринѳскую войну; „Гераклидовъ" ему пришлось самому разыгрывать
подъ тяжелой десницей Ѳемиды.
2) Стихи изъ „Гераклидовъ" цитируются по неизданному переводу покойнаго
И. Ѳ. Анненскаго.	’
' •КНИГА ІХ> 1916 Г.	4

^конечно, нѳ присутствующимъ принять это или другое рѣшеніе;
это дѣло царей. Й 'вотъ они приходятъ, тоже вызванные крикомъ... Изъ
Аѳинъ? Допустимъ, во избѣжаніе абсурда, что они и такъ были вблизи»
трагедія этими мелочами не интересуется. /
Начинается первое дпйствіе. Красиво возмущеніе Демофонта по по-
воду безбожнаго насилія Копрея (ст. 130):	\
Но по одеждамъ судя и тому,
Какъ онъ ихъ носитъ, это эллинъ... Странно!
Онъ поступилъ, какъ варваръ...
Но главное въ этомъ дѣйствіи—это „агонъ“*Копрея и Іолая, кон-
трастъ между реальной и сентиментальной политикой.
Это, въ то же время, разсудочный центръ всей трагедіи.
Первый Копрей излагаетъ основанія своего поступка. Насиліе тоже
любитъ скрываться за ширмой права, хотя бы и очень дырявой. Ми-
кенскій судъ осудилъ микенскихъ же гражданъ; за что,—это иностран-
цевъ не касается. Они бѣгствомъ спаслись отъ приговора; теперь они
настигнуты. Другія государства справедливо имъ отказали въ своей за-
щитѣ; видно, невысокаго мнѣнія были бѣглецы объ аѳинскихъ царяхъ,
если рѣшились обратиться къ нимъ за помощью. Въ самомъ дѣлѣ, ка-
кой тутъ можетъ быть выборъ? Выдать бѣглецовъ—это значитъ прі-
обрѣсти дружбу Микенъ, самаго могущественнаго государства Пелопон-
неса и всей Греціи. Отказать въ выдачѣ—это «значитъ навлечь на себя
войну (ст. 162 сл.):
И что-жъ своимъ ты скажешь? Гдѣ поля,
Которыхъ ты лишенъ? Какихъ мы гражданъ
Въ полонъ аѳинскихъ увели? Какіе
Союзники твоей защиты просятъ?
Похоронить придется столько тѣлъ,
На полѣ брани павшихъ,—и за что же?
Да, граждане тебя благодарить
Нѳ будутъ за причину столкновенья!
За что, въ самомъ дѣлѣ? Какую реальную величину представляютъ со-
бою сыновья Геракла? Во-первыхъ, ихъ мало, а, во-вторыхъ, когда-то
они еще подростутъ! А врагъ не ждетъ. Итакъ (ст. 176):
не будь народу своему
Подобенъ, царь, предпочитая слабыхъ,
Когда къ тебѣ идетъ могучій другъ.
Такова политика Копрея, достойная этого человѣка и его имени.
Ему отвѣчаетъ Іолай. Какъ и слѣдовало ожидать, реальную сторону
дѣла онъ совсѣмъ оставляетъ безъ вниманія. Призрачную правовую ширму
своего противника онъ безъ труда устраняетъ; вполнѣ ясно, что суть
не въ ней. Три основанія приводитъ онъ въ свою пользу—и всѣ они
шШгаковы, что всегда вызывали улыбку Копрѳевъ старыхъ" и новыхъ вре-
^Именъ. Первое основаніе — божья правда, этотъ храмъ, этотъ алтаръ,
8Вблагоцать котораго осѣнила просителей. Второе основаніе—родственныя
^Шязьі, соединяющія Гераклидовъ съ сыновьями Ѳесея, общая братская
С*іровь, текущая въ жилахъ тѣхъ и другихъ. И третье основаніе—есте-
^втвенная благодарность Ѳесидовъ освободителю ихъ отца, благодарность,
^Ѵб которой теперь просятъ его дѣти. Вотъ каковы эти три основанія...
Я уже сказалъ, что по. отношенію къ этой трагедіи мнѣніе новой
ІИЁвропы самымъ рѣзкимъ образомъ разошлось съ мнѣніемъ самихъ Аеинъ:
были въ восторгѣ отъ нея, мы ее забраковали, какъ самую слабую
^Ктрагедію Еврипида. И я не хочу ее хвалить; но нужно же постараться
И понять этотъ восторгъ. Не поможетъ ли намъ понять его то время,
'которое мы именно теперь переживаемъ?
И . Слово за Демофонтомъ... Конечно, аѳинскіе зрители заранѣе знали,
Исканъ онъ рѣшитъ; но мы можемъ представить себѣ ихъ восхищеніе,
к ихъ рукоплесканія, когда молодой царь, рыцарскій представитель своего
К рыцарскаго народа, мѣрно отчеканивая свои слова, призналъ своими
К- всѣ три основанія, приведенныя Іолаемъ, и прибавилъ къ нимъ четвер-
 тое, о которомъ именно ему, и только ему, слѣдовало заговорить (ст. 242):
Л	Но если что волнуетъ
»	Меня, то вто—высшій доводъ: честь.
< Копрею онъ, въ виду выставленной имъ правовой ширмы, предоста-
Е вляетъ вступить на путь правового разбирательства, но въ выдачѣ про-
 сителей ему наотрѣзъ отказываетъ". Предложенный имъ своеобразный
 компромиссъ (ст. 252)
 
Ь	Ты выстави ихъ только за предѣлъ
*	Твоей земли, а тамъ ужъ наше дѣло!
I/ вызываетъ съ его стороны только презрительный отвѣтъ:
[	Перехитрить боговъ? Совѣтъ не умный!
К	*	’
> (Далеко не лишній, замѣтимъ въ скобкахъ, въ виду наличности также
Е и въ Аѳинахъ своего рода фарисеевъ, извращавшихъ смыслъ права въ
г угоду его буквѣ.) А когда микенецъ отважился и въ присутствіи царя
В осуществить насиліемъ свое мнимое право...
Читатель помнитъ, какого рода событіе здѣсь, согласно преданію,
| должно было наступить. Насиліе Копрея не осталось безнаказаннымъ:
| въ происшедшей свалкѣ онъ былъ убитъ. Но пролитая кровь неприко-
сновеннаго глашатая взывала объ искупленіи; въ чемъ оно должно было
|! состоять, это сказалъ аѳинянамъ эксегетъ элевсинскихъ богинь. И вотъ
Е - ежегодно аѳинскіе эфебы, справляя, элевсинскос шествіе, надѣваютъ чер-
чые плащи на память о беззаконномъ убійствѣ глашатая.
4*
' \ ^Штй4ѣ'‘Эпизодъ былъ, однако, непріемлемъ; политическій характеръ
трагедій не допускалъ такой провинности со стороны рыцарскаго царя,
только что принявшаго подъ свое покровительство преслѣдуемыхъ Ге-
раклидовъ. То была молва, злонамѣренно распущенная. Конечно, пыл-
кій царь погорячился, но убійство было своевременно предупреждено
(ст. 267):
Копр. Я увожу своихъ—не помѣшаешь?
Дем. Попробуешь—но съ Аргосомъ простись!
Копр. А вотъ сейчасъ попробуемъ—посмотримъ!
Дем. Смотри, придется плакать—и сейчасъ!
Хоръ. Ради боговъ! Глашатая не бей!
Дел. А если долгъ глашатай нарушаетъ?
Хоръ. Уйди, уйди! А ты посла не трогай!
Копр. Я ухожу. Что сдѣлаешь одинъ?
Такъ было дѣло. А какъ оно было представлено впослѣдствіи, это хоръ
тоже предвидитъ (ст. 292):
Вѣдь у герольда въ устахъ,
Что ни огонь, то Пожаръ.
|. Онъ ли въ разсказѣ царямъ
Не разукраситъ обидъ?
Скажетъ: „едва я ушелъ!
„Смертью грозили послу! “
Итакъ, предполагается троякое нарастаніе сплетни. Въ дѣйствительности
Копрея только оттолкнули отъ его жертвъ; самъ онъ разсказалъ, что.
его едва не убили; а потомки это „едва" пропустили и выставили аеи-
нянъ убійцами глашатая. Это „убійство Копрея" превратилось у Еври-
пида въ такъ называемый „рудиментарный мотивъ".
Но рудиментарный мотивъ у трагическаго поэта предполагаетъ поэта- -
предшественника, обыкновенно тоже 'трагическаго, у котораго этотъ мо-"
тивъ былъ дѣйствительнымъ. Кто же былъ поэтомъ-предшественникомъ
Еврипида, изобразившимъ убійство Копрея и элевсйнскую епитимію? Пока
ставимъ этотъ вопросъ, отвѣтъ будетъ данъ впослѣдствіи.
Глашатай уходитъ, но съ угрозой: Еврисоёй уже двинулъ свою рать
къ границѣ Мегариды на случай отказа (ст. 280);
Будемъ
Мы памятны тебѣ, и гражданъ сонму,
И всей землѣ, и насажденьямъ вашимъ.
Эти слова должны были встрѣтить особый откликъ въ сердцахъ аѳи-
нянъ того времени—времени постановки „Гераклидовъ"—когда именно
насажденія аѳинской земли,- ея вѣковыя масличныя деревья, ёя вино-
градники, пали подъ ударами пелопоннесской сѣкиры.
Глашатай ушелъ: мы его больше не увидимъ. Слово за Іолабмъ;
онъ пользуется имъ для выраженія своей горячей благодарности за-‘
'	.. АЛТАРЬ МИЛОСЕРДІЯ.’"
ступникамъ и для внушенія этой благодарности спасеннымъ на вѣчныя
времена (ст. 313):
.		И вотъ завѣтъ
Мой, дѣти, вамъ, чтобъ вражескимъ копьемъ
Вы никогда ихъ землю не громили,
Нѣтъ, межъ союзныхъ чтили самой близкой...
Увы! Именно тогда, когда ставилась эта трагедія, завѣтъ этотъ былъ
забытъ; уже здѣсь мелькаютъ огоньки, которые, нарушая единство на-
строенія, освѣтятъ намъ изнанку діафаніи.
Но здѣсь они быстро гаснутъ. Мы—свидѣтели трогательнаго брата-
нія Гераклидовъ съ аѳинянами; затѣмъ Демофонтъ отправляется -къ сво-
имъ, чтобы заручиться со стороны гражданъ, какъ мы сказали бы те-
перь, индемнитетомъ за свой непоправимый поступокъ и -позаботиться
объ оборонѣ; Іолаю онъ предлагаетъ поселиться съ Гераклидами въ
его дворцѣ. Тотъ отказывается: они останутся просителями у алтаря,
но просителями передъ богами объ аѳинской побѣдѣ.
Минуты затишья заполняетъ первый ставимъ, обращенный къ ушед-
шему глашатаю. Онъ удачно резюмируетъ происшедшее и высказываетъ
бодрыя надежды на будущее.
Слѣдующее второе дѣйствіе, однако, ихъ пока не оправдываетъ.
Демофонтъ возвращается съ озабоченнымъ лицомъ. Индемнитетъ онъ
получилъ, но не единогласно: оказывается, реальная политика въ Аѳи-
нахъ имѣетъ приверженцевъ. Пока они въ меньшинствѣ; къ сожалѣнію,
й боги не безусловно за его’дѣло, они ставятъ свои требованія, и при-
томъ такія, что ихъ исполненіе несомнѣнно дало бы реалистамъ пере-
вѣсъ (ст. 408).
Деметриной въ усладу дщери грозной	»
Должны мы дѣву благородной крови
Заклать...
 За что? Я думаю мы въ правѣ поставить этотъ вопросѣ. За успѣхъ
троянскаго похода Агамемнонъ долженъ былъ заклать Артемидѣ свою
дочь Ифигенію; это потому, что онъ прогнѣвилъ богиню охотой въ ея
рощѣ и похвальбой. За успѣхъ обороны противъ Семи вождей Креонтъ
долженъ былъ принести въ жертву своего сына Менекея (или Мегарея);
это потому, что старинное прегрѣшеніе Кадма противъ Ареса еще не
было искуплено, и страшный богъ войны отвратилъ свое лицо отъ сво-
его народа. Но чѣмъ прогнѣвили элевсинскую богиню великодушные за-
щитники Гераклидовъ? Еврипидъ не далъ намъ отвѣта на этотъ вопросъ—
и мы присмотримся къ дальнѣйшему, прежде чѣмъ дать его самимъ.
Всякое великодушіе имѣетъ свои предѣлы: нельзя требовать отъ
аѳинянъ, чтобы они пожертвовали тѣмъ, что для нихъ дороже всего* *
Этого и царь имъ приказать не можетъ (ст. 423):	-л

‘'	^,’У''‘ *  "
РУССКАЯ МЫСЛЬ.
. дус« ’л	Вѣдь я не варваръ-самодержецъ; власти \
Моей постольку граждане покорны,
4	1 Поскольку самъ покоренъ правдѣ—царь.
Если помощь только подъ этимъ условіемъ возможна, то, значитъ,
она невозможна. Гераклиды должны это понять. . ..
Мы предчувствуемъ нарастаніе новой трагедіи; но пока она объ-
является въ другомъ мѣстѣ, тамъ, гдѣ мы ея не ожидали. Старый Іолай
не забылъ, что онъ нѣкогда былъ товарищемъ Геракла*Нѣкогда... да,
но все же Геракла. Этотъ ореолъ не погасъ въ его душѣ; онъ все ви-
/Дитъ и чувствуетъ себя прежнимъ, онъ тѣшитъ себя льстивой надеждой,
чтр онъ—главный предметъ Еврисѳеевой злобы. И вотъ онъ предлагаетъ
Демофоніу заключить съ микенскимъ тираномъ миръ, пожертвовавъ имъ,
Іолаемъ (ст. 456):
Вѣдь болѣе всего желалъ бы онъ
Гераклова соратника унизить...
Демофонтъ быстро развѣваетъ его мечту: на что ему твоя смерть—
смерть старика?
Вотъ гдѣ ^трагедія. Положимъ, онъ. уже раньше1 слышалъ изъ устъ
Копрея, что онъ старъ, слабъ, ничто; но то говорилъ врагъ. Здѣсь онъ
слышитъ то же изъ устъ друга и заступника; да, онъ, дѣйствительно,
ничто, даже въ жертвы не годится. Все унесли годы, все прошло.
И вотъ на фонѣ этой трагедіи загорается новая. Ея героиня—моло-
дость, сила, красота; однимъ словомъ, Макарія, дочь Геракла и Дея-
ниры. Стоны Іолая вызвали ее изъ храма; она хочетъ узнать ихъ при-1
чину; узнавъ ее, она рѣшается быстро (ст. 500):
Тогда враговъ и ратниковъ микенскихъ
Бояться не должны мы: умереть
Готова я, старикъ...	.
Три такихъ фигуры извѣстны намъ изъ сохраненныхъ трагедій Еври-
пида: Ифигенія, Поликсена и наша. Самая патетическая—первая; дочь
Агамемнона до сихъ поръ была баловнемъ счастья, долгъ смерти за-
стаетъ ее въ самый его расцвѣтъ: посреди приготовленій къ свадьбѣ.
Удивительно ли, что она борется прежде, чѣмъ уступить? Поликсена,
та. не борется; да, но для нея, дѣйствительно, послѣ .разрушенія ея
родины жизнь потеряла всякую цѣнность. Про Макарію этого сказать
нельзя; но зато она дочь того, кто въ минуту своей смерти сказалъ про
себя (Соф. Трах. 1073):
безъ стона слѣдовалъ повсюду
Я за звѣздой неласковой моей. 4
Теперь та же звѣзда зоветъ и его дочь—и она безъ ропота, безъ стона'
слѣдуетъ ея призыву.
,И это слышитъ Іолай... Что скажетъ онъ ей, онъ, уже отвергнутый,
онъ, ничто? Робкое, незначащее слово (ст. 556):
Г
Просить
Тебя не смѣю я, не смѣю также
И отговаривать... семью твою
Своею смертью ты спасешь, родная.
Онъ выноситъ ея снисходительную иронію: онъ вѣдь —ничто; онъ не
рѣшается быть свидѣтелемъ ея смерти, принять ея послѣднее дыханіе:
онъ вѣдь—ничто. Надо было достигнуть послѣдней глубины уничиженія
и самоуничиженія для того, чтобы остатокъ жизненныхъ силъ, наконецъ,
далъ знать о себѣ и еще разъ—въ послѣдній разъ, превратилъ своего
носителя въ героя.	>	~
Макарія прощается со всѣми и уходитъ. Ея послѣднія слова (ст. 591):
Да будетъ же могила
Замѣной мнѣ дѣтей не принесенныхъ,
Дѣвичества закланнаго навѣкъ,
Коль подъ землею что-нибудь отъ насъ
Земное остается... Только лучше,
Чтобъ не осталось ничего... Куда-жъ
Дѣваться намъ съ печалями, коль мертвымъ
Ихъ не дано забыть? А говорятъ,
Что умереть и значитъ—исцѣлиться.
—различно были оцѣниваемы различными критиками; но кто не забылъ
сцены смерти Геракла, тотъ признаетъ, что и здѣсь его дочь помнитъ
своего отца.
/
До сихъ поръ мы пересказывали и освѣщали; теперь необходимость
заставляетъ насъ опять взять въ руку критическую лупу.
Въ слѣдующемъ дѣйствіи мы ждемъ разсказа о добровольной смерти
Макаріи и плача по ней—скорѣе всего, ея бабки Алкмены. Ничего по-
добнаго мы тамъ не находимъ. Вообще она какъ въ воду канула: ни
слова о ней не слышно. Впрочемъ, нѣтъ: одно слово къ ней можно
отнести, но именно только одно: въ разсказѣ о битвѣ мы читаемъ, что,
когда надежды нй мирное соглашеніе не исполнились, „гадатели уже не
медлили, но тотчасъ подняли ножъ и испустили изъ человѣческихъ горлъ
благодатную кровь*1 (ст. 822), но именно мимоходность этого упоминанія
въ связи съ другими обстоятельствами, заставила усомниться въ пра-
вильности этого чтенія.
Старые критики—читатель можетъ црочссть о нихъ въ извѣстномъ
сочиненіи Раііп’а—просто отмѣтили этотъ недостатокъ, какъ самый круп-
ный въ трагедіи; новые, начиная съ Г. Германа, продолжая Кирхгофомъ
"'''' Р-^ё/С Й'ч№' М:Н‘.С.Л Ь.
^'кбйчаЛ- Вйламѳвнцемъ, обратили вниманіе на то, что памъ сохранены
въ цитатахъ позднѣйшихъ писателей отрывки изъ „Гераклидовъ"., кото-
рыхъ иы въ нашей трагедіи не находимъ, и въ томъ числѣ одинъ, отно-
сящійся именно къ закланію. Отсюда убѣдительный выводъ; трагедія
сохранена намъ не въ своемъ первоначальномъ видѣ. Ея этико-полити-
ческій характеръ, какъ мы видѣли, стяжалъ ей популярность въ Аѳи-
нахъ; ее не разъ ставили послѣ смерти Еврипида. Помѣхой къ поста-
новкѣ были лирическія части, которыхъ позднѣйшая трагедія не лю-
била; плачъ о Макаріи, судя по аналогіямъ, былъ выдержанъ въ лири-
ческихъ размѣрахъ; понятно, что весь актъ, посвященный описанію ея
смерти,- былъ пропущенъ.' Чтобы сравнять края, пришлось произвести и
другія передѣлки, которыхъ мы, несмотря на остроуміе Виламовица, уже
опредѣлить не можемъ.
Но интересъ, представляемый для пасъ личностью Макаріи, этимъ
ке исчерпывается.
Откуда заимствовалъ Еврипидъ фигуру дѣвы-героини?
Вышеназванный Виламовицъ на основаніи ряда соображеній заклю-
чаетъ, что онъ ее выдумалъ. У него она имени еще не имѣетъ, *)
вслѣдствіе чего и зависящій отъ него живописецъ Аполлодоръ, изобра-
зившій Гераклидовъ въ Пестрой стоѣ, не могъ дать ей имени. Позднѣе
иця источника Макаріи въ мараѳонской или, какъ Виламовицъ пола-
гаетъ, въ трикориѳской области было приведено въ связь съ героиней
Еврипида; такъ возникла традиція Атѳиды, которую намъ сохранили
Страбонъ и Павсаній.
Въ противовѣсъ этому гиперкритическому выводу Вейль обратилъ
вниманіе на интересный рудиментъ, сохраненный въ ст. 543 сл. нашей
трагедіи. Въ отвѣтъ на предложеніе Макаріи Іолай ей говоритъ:
*) Эта безымеииость требуетъ объясненія также и съ нашей точки зрѣнія, отлич-
ной отъ точки зрѣнія Виламовица; миѣ кажется, таковое дать нетрудно. Имя Макарія
(„блаженная") въ V н. уже получило значеніе „покойница": понятно, что при жизни
дочь Геракла такъ' называться не могла. Это имя ей было дано лишь послѣ смерти
(при героизаціи имя нерѣдко мѣнялось; ср. Офельтъ-Археморъ, Иио-Ленкооея вплоть
до Софокла-Дексіона). Вѣроятно, дѣло происходило такъ: когда дочь Геракла была по-
ражена жертвеннымъ ножомъ—ея тѣло внезапно исчезло, а на томъ мѣстѣ, гдѣ ея
кровь коснулась земли, появился источникъ. Тогда старшая жрица объявила, что ея
богиня приняла убитую 'къ себѣ, какъ свою „сопрестольиицу“, что она отнынѣ—ге-
роиня и наречена именемъ Макаріи, каконымъ именемъ слѣдуетъ также назвать и со-
зданный ея кровью источникъ. Все это разсказывалъ Демофонтъ въ третьемъ дѣйствіи;
такъ какъ зто дѣйствіе потеряно, то имя Макаріи и не сохранилось въ текстѣ Еври-
пида, но сохранилось въ спискѣ дѣйствующихъ лицъ. При этомъ объясненіи понятно
также, почему на картинѣ Аполлодора „дочъ Геракла" имени не имѣла; художникъ не
могт. дать живой дѣвѣ то имя, которое она получила лишь послѣ смерти, а ея перво-
начальнаго традиція не сохранила.
АЛТАРЬ МИЛОСЕРДІЯ.-'
...	-•• •	Справедливѣй
Поступимъ мы, коль соберемъ сюда
Твоихъ сестеръ—и пусть рѣшаетъ жребій.
Но Макарія возражаетъ:
О вѣтъ, оставь, старикъ. Я не хочу
Быть жертвою по жребію; иль этимъ
Стяжала бы любовь я? Если-жъ душу
Вы примите мою и умереть
Дадите мнѣ за нихъ по вольной волѣ,
Безъ всякаго насилья,—я готова.
Отсюда выводъ: Еврипидъ оттѣняетъ самоотверженіе своей героини въ
противоположность своему предшественнику, у котораго. Макарія была
избранной по жребію и, стало быть, подневольной жертвой. И, безъ со-
мнѣнія, французскій критикъ правъ. „Самоотверженіе дѣвушки"—чисто-
- еврипидовскій мотивъ; такъ точно у него и Поликсена, и Ифигенія добро-»
вольно даютъ себя принести въ жертву, между тѣмъ, какъ у его пред-
шественниковъ—Эсхила, Софокла—ихъ убиваютъ насильно, со связан-
ными руками.
А если такъ, то жертвоприношеніе Макаріи—подневольное, по жре-
бію—было дано уже предшественникомъ Еврипида. А этимъ выводомъ
мгновенно озаряется вся концепція дбеврипидовскихъ „Гераклидовъ".
Вѣдь тотъ же предшественникъ, мы это видѣли выше, признавалъ
и убійство аѳинянами Копрея и епитимію элевсинской богини. Понятно
теперь, почему требуется эта чрезвычайная жертва за запятнанный
убійствомъ народъ? Тотъ вопросъ, который мы выше оставили откры-
тымъ,—онъ находитъ себѣ отвѣтъ въ доеврипидовской концепціи тра-
гедіи. И если бы кто могъ сомнѣваться въ правильности этого отвѣта,—
того прошу взвѣсить слѣдующее. Кто наложилъ на аѳинянъ епитимію
за убійство глашатая? Мы видѣли выше: элевсинская богиня. А кому
закалывается дѣва? Это говоритъ ст. 408:
Деметриной въ усладу дщери грозной...
Т.-е. той же элевсинской богинѣ. Можно ли требовать болѣе убѣдитель- .
наго совпаденія?
Но кто былъ этотъ предшественникъ Еврипида? Обыкновенно пола-
гаютъ, что .до Еврипида драматизировалъ сюжетъ нашей трагедіи Эсхилъ
въ своихъ (несохраненныхъ) „Гераклидахъ". Съ этимъ послѣднимъ я
согласиться не могу: вѣскія соображенія, которыхъ я здѣсь развивать
не буду, привели меня къ заключенію, что сюжетомъ этой трагедіи была
смерть Геракла. Но это разногласіе незначительное; согласно трилоги- »
ческому принципу Эсхила, мы можемъ допустить, что она открывала
собою трилогію Гераклидовъ, опасность и избавленіе которыхъ должны


РУССКАЯ МЫСЛЬ.
, были быть предметомъ слѣдующихъ трагедій. И миѣ кажется, мы можемъ
ихъ назвать съ достаточной убѣдительностью.
Я вскользь упомянулъ картину Аполлодора въ Пестрой стоѣ; ученая
схолія къ вышеприведеннымъ стихамъ Аристофана описываетъ ея содер-
жаніе такъ: „Гераклиды, Алкмена и дочь Геракла умоляютъ аѳинянъ, .
изъ страха передъ Еврисѳеемъ**. „Это,-“-говоритъ Виламовицъ,—древнѣй-
шее свидѣтельство вліянія Еврипидовой трагедіи на живопись"; дѣйстви-
тельно, Аполлодоръ былъ его современникомъ. Но я спрашиваю: • гдѣ
во всей трагедіи Еврипида имѣется сцена, подобная Аполлодоровой?
Пока происходитъ просительство Гераклидовъ, Алкмена и Макарія на-
ходятся въ храмѣ. Зато на сценѣ Іолай и Демофонтъ—и ихъ какъ
разъ у Аполлодора не имѣлось.
Нѣтъ, не^ Еврипида воспроизводилъ Аполлодоръ, а Эсхила; на это
указываетъ и то, что у него только два дѣйствующихъ лица, Алкмена
/ и Макарія, а именно Эсхилъ былъ связанъ „закономъ двухъ актеровъ**.
Итакъ, впереди Гераклидовъ у Эсхила была Алкмена; а между тѣмъ
среди его потерянныхъ трагедій цитируется одна именно подъ этимъ
заглавіемъ. Не была ли „Алкмена** Эсхила второй драмой трилогіи?
Съ большей увѣренностью можемъ мы назвать третью. У Еврипида
\Макарія, отдавая себя въ руки Демофонта, проситъ его, однако, чтобы
(ст. 565):	'	.
не въ рукахъ мужей
-	По крайней мѣрѣ, а въ объятьяхъ женскихъ
Мнѣ дали жизнь окончить.
Итакъ, въ рукахъ жрицъ, а не жрецовъ. Среди потерянныхъ трагедій
Эсхила намъ называются и „Жрицы** (ст. 86—88 у Наука), притомъ въ
числѣ тѣхъ, въ которыхъ онъ будто бы разгласилъ таинства элевсин-
скихъ богинь. Въ отр. 87 упоминается открытіе храма Артемиды; тако-'
вой стоялъ именно на аѳинской площади.
Наконецъ, миѣ кажется, что мы можемъ указать и сатирическую
драму, вѣнчавшую трилогію; это были скорѣе всего „Глашатаи** (Кёгу-
кез) элевсинскаго поэта. Въ двухъ отрывкахъ (109 и 110) упоминается
львиная шкура, конечно, Геракла; а если такъ, то заглавіе врядъ ли
можетъ быть отнесено къ кому-либо, кромѣ Копрея. Трусливый вѣст-
никъ не рѣшается самъ отнести Гераклу приказъ Еврисѳея: онъ пору-
чаетъ это сатирамъ, которые и выступаютъ въ роли „глашатаевъ**.
Но вернемся къ обѣимъ драмамъ, соотвѣтствовавшимъ „Геракли-
дамъ** Еврипида. Въ предположительной „Алкменѣ** дѣйствіе начина-
лось съ картины Аполлодора—аналогіей можетъ служить начало „Про-
| . сительницъ** того же поэта.’Затѣмъ слѣдовало • вмѣшательство Копрея
и его смерть. Затѣмъ извѣстіе о приближеніи аргосцевъ; опредѣленіе
элевсинскаго эксегета объ искупительной жертвѣ; жеребьевка между

АЛТАРЬ МИЛОСЕРДІЯ.	'59
дочерьми Геракла; уходъ Макаріи въ обществѣ жрицъ, которыя здѣсь,
въ концѣ трагедіи, по обычаю Эсхила, образовали побочный хоръ! Въ
третьей и послѣдней трагедіи эти жрицы образовали главный хоръ.
. Пародъ разсказывалъ о смерти Макаріи, послѣ чего слѣдовалъ въ честь
ея плачъ Алкмены; дальше приходилъ вѣстникъ съ разсказомъ о побѣдѣ
Гилла надъ Еврисѳеемъ и смерти послѣдняго; потомъ являлся самъ
Гиллъ, быть можетъ, съ головой убитаго тирана. Опредѣлялась участь
спасенныхъ Гераклидовъ; въ заключеніе элевсинскій эксегетъ объявлялъ
о примиреніи своихъ богинь и ихъ волѣ, чтобы впредь на память о со-
бытіи аѳинскіе эфебы въ траурныхъ одеждахъ сопровождали шествіе
въ Элевсинъ. Очень вѣроятно, что таковымъ кончалась трагедія, при-
чемъ эфебы въ качествѣ „пропомповъ“ отводили жрицъ въ ихъ родной
городъ, какъ мы это имѣемъ въ „Евменидахъ**.
Но почему же, можно спросить, испортилъ Еврипидъ трагедію сво-
его предшественника? Онъ дѣлалъ это не разъ ради тенденціи въ
„Андромахѣ“, въ „Электрѣ”; въ данномъ случаѣ этико - политическая
• тенденція драмы требовала устраненія смерти Копрея, а оно, въ свою
очередь, лишило вмѣшательство ^левсинской богини и жертвоприноше-
ніе Макаріи его разумной основы.
VI.
Продолжаемъ анализъ нашей трагедіи. Передѣлка поглотила второй
стасимъ, затѣмъ третье дѣйствіе—разсказъ о смерти Макаріи и (вѣ-
роятно) появленіи источника ея имени, а также и опредѣленіе почестей
самоотверженной дѣвѣ, о которомъ свидѣтельствуетъ авторъ древняго
предисловія (Ьуроіѣезіз): „и ей они воздали великую честь**; сохраненъ
только конецъ—грустныя слова Іолая. Дальше идетъ третій стасимъ,
посвященный, какъ это и естественно, прославленію Макарій и утѣше-
нію Іолая; затѣмъ въ четвертомъ дѣйствіи къ убитому горемъ Іолаю
является слуга Гилла съ хорошимъ извѣстіемъ. Іолай вызываетъ Алкмену
изъ храма.
Ея появленіе подверглось суровой критикѣ со стороны Виламовица,
который видитъ въ немъ работу автора передѣлки; врядъ ли это пра-
вильно. Самъ Виламовицъ замѣтилъ, что( Алкмена—„предварительный
эскизъ “ къ Гекубѣ въ одноименной трагедіи, такъ же какъ Макарія—
„предварительный эскизъ** къ Поликсенѣ тамъ же; а если такъ, то
сравненіе со ст. 505 сл. этой трагедіи напрашивается само собой. Тамъ
къ Гекубѣ приходитъ вѣстникъ отъ Агамемнона; „о, другъ мой,—гово-
ритъ она ему,—не правда ли, ты пришелъ, чтобы увести меня на казнь?
Скорѣе веди меня!** Нѣтъ, онъ пришелъ за ней, чтобы она похоронила
свою дочь Поликсену. Здѣсь къ Алкменѣ приходитъ вѣстникъ отъ Гилла:
Й'^й-?^ 1®Ж’’;•' Г' *І ' ' русо к л я ' м ы сл ь. '1
;лл'"к’' .	’*	'	-	‘ ф. <
' ,л'л " „Ты хочешь увести внуковъ? Не смѣй ихъ трогать!" Нѣтъ, о'иъ при-
шелъ съ хорошими вѣстями отъ старшаго изъ нихъ. И здѣсь, и тамъ—
ошибка, объясняемая возбужденнымъ состояніемъ старой героини: одна
потеряла дочь, другая—внучку.
Итакъ,, хорошія вѣсти; гдѣ»же самъ Гиллъ? „Онъ размѣщаетъ
войско", отвѣчаетъ слуга (ст. 664). Подробности тактическаго характера
не интересуютъ Алкмену:
Объ этомъ вѣсть онъ вѣрно шлетъ не намъ.
Кому это „намъ"? Алкменѣ и Іолаю, дѣло ясно. Пусть бы еще Алкменѣ
на то она—женщина, „война же мужей озаботитъ", какъ сказалъ еще
Гомеръ. Но Іолай! Опять старый витязь слышитъ, что онъ—ничто, и
этотъ разъ—изъ устъ старухи. Нѣтъ, это слишкомъ.
Здѣсь начинается перерожденіе его духа. Онъ разспрашиваетъ слугу;
одинъ за другимъ сыплются воинскіе’ вопросы, слѣдуютъ воинскіе отвѣ-
ты—о числѣ своихъ и враговъ, о разстояніи между ними, о построеніи.
Чѣмъ далѣе, тѣмъ болѣе старый воинственный пылъ охватываетъ со-
ратника Геракла, годы забыты (ст. 680):	•
И я съ тобой! У насъ забота'та же—
Друзьямъ помочь, какъ требуетъ нашъ долгъ.
Такъ и въ началѣ пелопоннесской войны старый Форміонъ, сорат-
никъ Перикла, стряхнулъ свою старость и пошелъ воевать за Аѳины,
. такія слова слушались тогда иначе, чѣмъ они читаются теперь.
Онъ уходитъ, предстоитъ бой, четвертый ставимъ естественно по-
священъ молитвѣ. Стоитъ его прочесть, даже и теперь (ст. 766):
I	Зевсъ за насъ! Мнѣ нр страшно;
ч	*	Зевсъ за правду воздастъ намъ.
Ботъ она „языческая" культура! Конечно, и это мѣсто, и многія дру-
гія въ нашей трагедіи должны быть читаемы съ постоянной мыслью о
бушующей за стѣнами Аѳинъ войнѣ: тогда они заживутъ совсѣмъ осо-
бой, могучей жизнью.
Все же Іолай уже болѣе на сцену не вернется; его замѣняетъ
отнынѣ Алкмена, и это—не къ выгодѣ трагедіи. Она—и женщина, и
старая; вся ея жизнь была цѣпью страданій, и виновникомъ всѣхъ
этихъ страданій былъ Еврисѳей. Теперь эти страданія завершились утра-
той внучки, съ горемъ нарастала и злоба, создавшая на днѣ ея . души
бѣшеную мстительность. И въ этомъ отношеніи Алкмена предваряетъ
Гекубу.
Къ ней—въ пятомъ дѣйствіи—возвращается слуга; цѣль его воз-
вращенія—разсказъ о побѣдѣ. Самое чудесное онъ сообщаетъ первымъ;
/ милость боговъ посоами^а невѣріе хора, его насмѣшливое „не видать
<
тебѣ юности дважды!"—помолодѣвшій духомъ герой сталъ божьимъ чу-
домъ молодъ также и тѣломъ.
Разсказъ о битвѣ этотъ разъ интересуетъ и Алкмену. Предшеству-
етъ ей вызовъ Еврисѳея Гилломъ на единоборство, отклоненный мало-
душнымъ тираномъ—интересный мотивъ, перенесенный Еврипидомъ или
его предшественникомъ изъ послѣднихъ лѣтъ Гилла въ этотъ его
первый бой. Согласно исторической легендѣ, дѣйствительно, первая по-
пытка Гераклидовъ вернуться въ Пелопоннесъ послѣдовала еще при
Гиллѣ; онъ тогда, стоя на Истмѣ, вызвалъ лучшаго изъ пелопоннесцевъ
па поединокъ изъ-за земли. Вызовъ принялъ Эхемъ тегейскій; Гиллъ
въ поединкѣ, палъ, и Гераклиды должны были вернуться обратно.
Здѣсь Пелопоннесъ молчитъ; наступаетъ битва. Для нея, какъ мы
видѣли, Еврипидъ могъ использовать два географически различныхъ
варіанта, мараѳонскій и аеинскій; по первому она начинается у Мара-
ѳона и враги отступаютъ на Паллену и Гаргеттъ, по второму она про-
исходитъ въ Мегаридѣ у Скироновыхъ скалъ... И мы не вѣримъ гла-
замъ своимъ, видя, что аѳинскій поэтъ механически соединилъ оба, что
у него Іолай, завидѣвъ Еврисѳея у Паллены, настигаетъ его у Скиро-
новыхъ скалъ. Хотѣлось бы вѣрить, что здѣсь что-то не ладно.
Но обратимся къ другому чуду, гораздо болѣе красивому. Завидѣвъ
тирана (ст. 850),
і	Мольбы
Онъ жаркія вознесъ къ отцу безсмертныхъ
И Гебѣ, чтобъ ему на день одинъ
Они вернули молодость и дали
' Врагамъ отмстить... И тутъ, готовься вѣсть
О чудѣ услышать, царица. Только	,
Окончилъ онъ молитву, двѣ звѣзды
Поверхъ ярма сверкнули, колесницу-жъ
Одѣла ночи мгла. Намъ мудрецы	>
Такъ объяснили, что то были—Геба
И твой, царица, сынъ. И вотъ внезапно
Разсѣялся туманъ густой, и мы
Увидѣли того же Іолая,
Но только молодымъ героемъ, силы
Исполненнымъ нетронутой.
Мы неожиданно попали въ атмосферу сказки. Геба сама—вѣчная моло-
дость; она же и даритъ молодостью. Гераклу она—обѣтованная жена;
если она осчастливила своими дарами стараго соратника Геракла, то,
значитъ, обѣтъ исполненъ,—значитъ, Гераклъ сталъ ея супругомъ,—
значитъ, онъ гость , олимпійской трапезы, онъ богъ. Въ этомъ—великое
значеніе новой, благой вѣсти — и прежде всего для его матери, для
Алкмены (ст. 868):
О,, Зевсъ! Ты' поздно взоръ свой обратилъ
На бѣдствія Алкмены; но тебя
Благодарю я все-жъ за милость. Знаю,
Что сынъ мой средь боговъ—да, нынѣ знаю;
А раньше мнѣ не вѣрилось...
И зачѣмъ, зачѣмъ въ это торжественное, благоговѣйное настроеніе вры-
ваются рѣзкимъ диссонансомъ злобные звуки земной вражды, земной
мстительности? Зачѣмъ поэтъ именно теперь напоминаетъ намъ, что его
Алкмена—не только благословенная мать вознесеннаго умиротворителя
вселенной, но и родоначальница тѣхъ спартанскихъ вождей, которые
именно тогда разоряли его родную страну?
Оставимъ это пока. Хоръ остается вѣренъ настроенію; его четвер-
тый ставимъ прославляетъ наступившій миръ, добытый побѣдою пра-
ваго дѣла; онъ прославляетъ также и новоявленнаго бога (ст. 910):
На небесахъ твой славный сынъ,
Царица старая; неправъ,
Кто молвитъ, что въ Аидѣ онъ,	"
Оставивъ пепелъ на кострѣ... /
Поэтъ очень красиво воспользовался старинной традиціей, приведенной
нами выше, согласно которой „мараѳонцы первые признали Геракла
богомъ"; составивъ хоръ своей трагедіи изъ мараѳонцевъ, онъ ихъ
устами провозглашаетъ новый догматъ греческой религіи, божествен-
ность того, кто въ теченіе всей своей жизни служилъ людямъ и водво-
рялъ человѣчность среди человѣчества.
И кто желаетъ гармоничнаго конца трагедіи Гераклидовъ, тому луч-
ше здѣсь прекратить ея чтеніе. Поэтъ его не желалъ здѣсь, какъ и
въ большей части другихъ трагедій, это разъ. А затѣмъ, этико-полити-
ческая тенденція этой трагедіи требовала, чтобы онъ преподалъ сво-
имъ согражданамъ еще одну науку.
Слѣдуетъ жеодъ. Освѣщеніе круто мѣняется; изнанка діафаніи, о
которой намъ мѣстами напоминали и раньше, выступаетъ во всей рѣз-
кости своихъ багровыхъ красокъ. На сценѣ опять Алкмена—но уже не
скорбящая бабка Гераклидовъ, не прославленная родительница обого-
твореннаго Геракла, а родоначальница беззаконныхъ опустошителей
Аттики. Передъ нею—предметъ ея давнишней ненависти Еврисѳей.
Дѣйствительно, послѣдняя часть разсказа слуги, пропущенная нами
выше, заключала вѣсть о томъ, что Іолай взялъ его въ плѣнъ. Алкме-
на была тогда удивлена: зачѣмъ это, зачѣмъ не убилъ? И въ ея уди-
вленіи мы признаемъ рудиментъ подлинной традиці^, по которой, какъ
мы видѣли выше — Іолай или Гиллъ, настигши Еврисеея у источника
Макаріи, отсѣкъ ему голову. „Зачѣмъ это?"—спрашиваетъ Алкмена—
и мы повторяемъ ея вопросъ. Ей отвѣтомъ будетъ (ст. 803):
г-	а^-и*’У^д
Хотѣлъ тебѣ доставить радость онъ, Ѵ
Чтобъ ты врагомъ плѣненнымъ насладилась;	;3
а намъ—убѣжденіе, что только этимъ путемъ поэтъ могъ дать-своимъ
согражданамъ тотъ урокъ гуманности, въ которомъ они нуждались въ
охватившей ихъ войнѣ.	-	"у
Но мы предупреждены: красоты, гармоніи мы отъ этого мрачнаго
эксода ждать не должны. Передъ нами — мстительная женщина, полу-
чившая, наконецъ, давно желанную возможность отплатить своему мучи-
телю равнымъ за равное (ст. 941).	Л
Такъ вотъ ты, ненавистный! Наконецъ,
И до тебя добралась Правда...
Она съ” наслажденіемъ припоминаетъ ему все, чѣмъ онъ согрѣшилъ
противъ ея сына и внуковъ, н заключаетъ свое торжествующее слово
сладострастнымъ описаніемъ ожидающей его казни.
Но тутъ вмѣшивается нѣкто, безъ котораго задуманная поэтомъ
наука не была бы наукой—представитель Аѳинъ. Не Демофонтъ—его
слово было бы дѣломъ, а традиція требуетъ смерти Еврнсѳея: это одна
изъ ея нерушимыхъ вѣхъ. Нѣтъ, Аѳины представлены* тѣмъ воиномъ,
который, по порученію Іолая и Гилла, привелъ тирана къ Алкменѣ.
Пусть же отъ него узнаетъ старая царица, что казнитъ военноплѣн-
ныхъ нельзя. Рѣшеніе, относительно Еврисеея уже состоялось; оно гла-
сило—отпуститъ.
Извиняюсь по поводу этого слова, которое здѣсь отнюдь не имѣетъ
значенія, „отпустить на волю®; я нмъ буквально перевелъ греческое
слово арЬеіпаі, техническое значеніе котораго—„оставить безнаказан-
нымъ®—сохранилось еще въ молитвѣ Господней.	.	•
На удивленный вопросъ Алкмены, покорился ли и Гиллъ этому рѣ-
шенію, вѣстникъ отвѣчаетъ, что не могъ же онъ оказаться ослушни-
комъ Аѳинъ; итакъ, имъ и только имъ принадлежитъ починъ въ этой
гуманной наукѣ... Ну, что-жъ, тогда ослушницей будетъ она.
Тутъ беретъ слово Еврисѳей.
Я уже сказалъ — освѣщеніе круто мѣняется. Если Алкмена здѣсь
для насъ, т.-е. для зрителей’Еврипида, представительница враждебной
имъ Спарты, то Еврисѳей—царь Аргоса, который въ началѣ пелопон-
несской войны соблюдалъ по отношенію къ Аеинамъ дружественный ней-
тралитетъ и ждалъ только истеченія срока договора, связывающаго его
со Спартой, чтобы открыто перейти на ихъ сторону. При этомъ новомъ
• освѣщеніи симпатіи на его сторонѣ. До сихъ поръ онъ представлялся
намъ трусомъ—вплоть до его отказа отъ поединка съ Гилломъ. Теперь
мы вносимъ поправку въ эту характеристику. Противорѣчія, впрочемъ,
нѣтъ: онъ—представитель того, что я въ другомъ мѣстѣ назвалъ „пас-
' сивнымъ героизмомъ*; трусъ на полѣ брани, стойкій передъ пыткой.
ІІёредъ своимъ кровожаднымъ врагомъ онъ держитъ себя съ несомнѣн-
нымъ достоинствомъ. Правда, его самозащита относительно его вражды
съ Геракломъ—гтакъже, какъ и схожая самозащита Елены позднѣе въ
„Тропикахъ"—насъ мало удовлетворяетъ; онъ все сваливаетъ на боговъ,
а именно на Геру. Но намъ нравится въ его устахъ похвала погибше-
му Гераклу и особенно нравится заключеніе (ст. 1009):
Теперь—свершилось. Смерти жаждалъ я^-
Мепя живымъ оставили. Отвынѣ—
Такъ вѣруетъ Эллада вся—никто
Меня безъ скверны ужъ убить нѳ можетъ.	е
-	Аѳины благочестье соблюли,
Не ставя гвѣва выше божьей воли:
Меня велѣли отпуститъ онѣ.—
Сказала ты—сказалъ и я. Въ дальнѣйшемъ
Ужъ нѣтъ враговъ, а есть—проситель скромный
И покровитель благородный... Впрочемъ,
Мнѣ все равно: хоть смерти не желаю—
Безъ горечи разстанусь съ жизнью я.
„Отпусти!" властно повторяетъ за плѣнникомъ и старшій мараѳонецъ...
и это двусмысленное слово внушаетъ Алкменѣ поистинѣ адскую мысль
(ст. 1032):
Его лишу я жизни.
А трупъ отдамъ роднымъ, когда придутъ.
Такъ въ отношеньи тѣла волю гражданъ,
Исполню свято: онъ же понесетъ
Изъ вашихъ рукъ заслуженную кару.
Будь здѣсь Демофонтъ, онъ бы теперь крикнулъ коварной царицѣ
свое давнишнее, благородное слово (ст. 258):
Перехитрить боговъ? Совѣтъ не умный!
Теперь оно негодующе раздается въ сердцѣ зрителей, вспоминающихъ
вѣроломную расправу спартанцевъ со сдавшимися илотами и еще дру-
гое въ томъ же родѣ. Протестъ вѣстника умолкаетъ; Еврисеей видитъ,
что его участь рѣшена, и объявляетъ всѣмъ окружающимъ свой по-
слѣдній завѣтъ, столь же чуждый нашему’ чувству, сколь характерный
для древне-греческой религіи.
Его смерть неминуема; пусть. Но его духъ переживетъ его тѣло
во всей силѣ его загробной доли; и этотъ духъ сохранитъ послѣднія
чувства, волновавшія его при жизни тѣла, — чувство благодарности къ
Аѳинамъ, чувство ненависти къ потомкамъ Гераклидовъ. Пусть же его
похоронятъ у храма Палленской Аѳины; отсюда онъ будетъ грозить ея
врагамъ, охраняя, какъ вѣрный стражъ, ея страну.
Прежде всего подчеркну,, что поэтъ становится рѣшительно на поч-
/ '  > • > • - ч . . ,<
ву мараѳонскаго миѳа.' У храма Палленской Аѳины лежалъ1 Гаргёттъ,
традиціонное мѣсто погребенія Еврисѳея; это было преддверіе ‘мара-
ѳонскаго Четырехградія., Конечно, выборъ именно Еврисѳеемъ* этого
мѣста отдаетъ произволомъ; въ описаніи битвы онъ себѣ оправданія не
находитъ. Тамъ, слѣдуя за отступающимъ непріятелемъ, Іолай у храма
Паллениды только видитъ колесницу Еврисѳея, что имѣетъ послѣд-
ствіемъ его молитву, и, превращенный, настигаетъ * его у Скироновыхъ
скалъ. Въ самой мараѳонской традиціи дѣло объяснялось просто:’ Ев-
рисѳея убиваютъ у источника Макаріи близъ Мараѳона, его тѣло вы-
дается войску, которое, отступая, хоронитъ его въ Гаргетгѣ близъ хра-
ма Паллениды. Еврипидъ уклонился отъ традиціи, замѣнивъ убіеніе плѣ-
неніемъ. Отдачу тѣла онъ сохранилъ въ видѣ рудиментарнаго мотива
въ вышеприведенномъ, предложеніи Алкмены; такъ какъ самъ Еврисѳей
отъ нея отказывается, предоставляя заботу объ его похоронахъ аѳиня-
намъ (ст. 1030), то о ней больше рѣчи нѣтъ. А потому, повторяю, вы-
боръ храма Паллениды — произволъ, находящій себѣ объясненіе нѳ
внутри трагедіи, а внѣ ея.
Зато онъ, какъ и все предсмертное слово Еврисѳея, въ связи съ
исторіей первыхъ лѣтъ пелопоннесской войны даетъ цѣнный хронологи-
ческій намекъ, которымъ не замедлила воспользоваться новѣйшая фи-
лологія. Я привелъ выше свидѣтельство Эфора (у Діодора) о пощадѣ,
оказанной спартанцами въ ихъ первыхъ набѣгахъ на Аттику мараѳон-
скому Четырехградію; они сами объясняли эту пощаду своимъ уваже-
ніемъ къ области, пріютившей, ихъ родоначальниковъ, Гераклидовъ;
Еврипидъ—ихъ страхомъ передъ тѣнью Еврисѳея. Во всякомъ случаѣ
весна послѣ перваго набѣга — 430 г. — іегтіппз розі диет для нашей
трагедіи. Но съ растущимъ ожесточеніемъ войны и тотъ піэтетъ или
страхъ пропалъ, и въ 427 г. спартанцы, по свидѣтельству Ѳуки-
дида, „опустошили и тѣ части Аттики, которыя они щадили въ прежніе
набѣги®. И это имъ сошло безнаказанно — значитъ, съ 427 г. уЖе нѳ
могло быть рѣчи объ угрозахъ Еврйсеея. Отсюда слѣдуетъ, что наша
трагедія поставлена между 430 и 427 годами. Честь установленія этого
остроумнаго синхронизма принадлежитъ Виламовицу; современная кри-
тика съ нимъ справедливо согласилась.
. Возвращаемся, однако, къ заключенію нашей драмы—къ тому рѣз-
кому диссонансу, съ которымъ поэтъ насъ отпускаетъ. Обѣтъ Еврисѳея
вызываетъ со стороны кровожадной царицы новую насмѣшку: „Ну,
вотъ, вы слышали—по смерти онъ вашъ могучій другъ. Ускоримъ же
наступленіе этой благодати!" бреди многихъ кощунствъ, отмѣченныхъ
древней и новой критикой у Еврипида—„богоненависттшка", это едва
ли не самое сильное; отсюда уже рукой подать до прославленія „подвига"
Іуды Искаріота.
книга іх, 1916 г	•	Б
____________________________________________
____________________________   — — ————_. ;і.. , ‘
'* •* ' • < ’ -
$-. йо^ёляне*дбра—„согласны". Какъ это понимать? Убѣждены ли они?
.Или' только ошеломлены? Во всякомъ случаѣ трагедія должна была
кончиться здѣсь: безъ согласія хора казнь Еврисѳея совершиться не
могла, а ея властно требовала традиція о могилѣ близъ храма Пал-
лениды.
Были, ли ошеломлены также и зрители? Мы не знаемъ. Но про одного
изъ нихъ мы знаемъ, 'что онъ не далъ себя ошеломить; это былъ Со-
фоклъ. Около того же времени — быть можетъ, годомъ раньше — онъ
далъ Аѳинамъ одну изъ своихъ лучшихъ трагедій, „Царя Эдипа". И
про его героя ходило нреданіе, родственное тому, которое Еврипидъ
разсказывалъ про своего Еврисѳея,—что подъ конецъ его жизни Аѳины
его пріютили и что онъ сталъ залогомъ безопасности для нихъ..Правда,
тогда мужественный духъ; почти семидесятилѣтняго поэта еще былъ
склоненъ слѣдовать ласковому призыву благодати; и прошло болѣѳ двад-
цати лѣтъ, пока и для него не наступила старость. Но когда она на-
ступила—онъ далъ своимъ согражданамъ новое разрѣшеніе Эдиповой
загадки въ духѣ его родного преданія, но безъ того диссонанса, кото-
рымъ страдала мятежная душа Еврипида. Кто хочетъ познать истинно '
религіозное значеніе заключительнаго мотива „Гераклидовъ11, тотъдол-.
женъ прочесть „Эдипа въ Колонѣ".
VII.
А теперь подведемъ итоги.
Что даютъ намъ „Гераклиды",—прежде всего, въ художественномъ
отношеніи?
Это—совокупность нѣсколькихъ трагедій, не безъ искусства спле-
тенныхъ между собой. Правда, центральная изъ нихъ—трагедія самихъ
Гераклидовъ—имѣетъ своими героями безмолвную группу, красиво окру-
жающую алтарь милосердаго бога. Ея перипетія, вмѣшательство Ко-
прея, начинается еще въ прологѣ; это единичный случай. Разрѣшите-
діемъ является Демофонтъ, единственный опредѣленный и потому нетра-
гическій характеръ трагедіи, рыцарскій представитель воли Аѳинъ и
ихъ богини. Правда, обѣщанное имъ заступничество оказывается не-
окончательнымъ; но тутъ трагедія Гераклидовъ переходитъ уже въ траг
гедію Макаріи.
Она болѣе прочихъ пострадала, отчасти _по винѣ Еврипида, отчасти
вслѣдствіе передѣлки. Еврипидъ пропустилъ ея предпосылку—убійство
Копрея и гнѣвъ элевсинской богини. Убійство Копрея было грѣхомъ
аѳинянъ, не Гераклидовъ; предлагая себя искупительной жертвой, Ма-
карія умираетъ за аѳинянъ. Все это здѣсь измѣнено. Не по винѣ Ев-
рипида лишились мы развязки, разсказа о смерти Макаріи. Разрѣши-
*••"’	4 '.' А'лтХрѢМнлЬ&рДій'.'	*" *«--’•*'”••' -
телемъ въ первоначальной редакціи былъ, вѣроятно, тотъ же Дёмо-
фонтъ; судя до одному отрывку, разсказчикомъ выступаетъ именно онъ.
Но при всемъ томъ Макарія была, согласно сказанному, только эски-
зомъ къ Поликсенѣ „Гекубы", а Поликсена, въ свою очередь, пока-
жется только ^эскизомъ, если сравнить ее съ Ифигеніей (Авлидской):
неудивительно, что трагедія Макаріи была забыта.
Обѣ трагедіи—и Гераклидовъ, н Макаріи—сплетаются съ трагедіей
Іолая. Мы видѣли, какъ сознаніе его старческой немощи, къ которому
онъ приходитъ въ разговорѣ и съ Копреемъ и съ Демофонтомъ, и, на-
конецъ, съ Макаріей, вызываетъ въ немъ тотъ подъемъ духа, который,
начинаясь въ сценѣ съ Алкменой и слугой, подготовляетъ его чудесное
преображеніе въ битвѣ. Самый фактъ Еврипидъ заимствовалъ у поэта
еиванскаго варіанта; къ сожалѣнію, условія трагедіи не дозволили поэту
довести его до конца. Мы покидаемъ Іолая у трофея, которымъ онъ вѣн-
чаетъ свою славную побѣду (ст. 336); разсказа объ его смерти Еврипидъ,
отвлеченный трагедіей Алкмены, уже не успѣлъ дать. Поэтъ ѳиванскаго
варіанта свою балладу объ Іолаѣ кончилъ именно ею; что Еврипидъ
съ нимъ не расходился, на это можно найти указаніе въ самой молит-
вѣ стараго витязя (ст. 851):
Чтобъ ему на день одинъ
Они вернули молодость.
А что съ молодостью улетитъ и жизнь, это разумѣется само собою,
такъ чувствовалъ и поэтъ „Строителя Сольнеса" и поэтъ „Потонув-
шаго колокола".	*
И, наконецъ, трагедія Алкмены, самая неутѣшительная изъ всѣхъ.
Правда, и она пострадала: ея начало пропало вмѣстѣ съ концомъ тра-
гедіи Макаріи, но какъ бы мы его ни дополнили, впечатлѣніе не измѣ-
нится. Мы простили бы покинутой избранницѣ Зевса ея богоборство,
если бы она такъ и осталась покинутой, если бы ея патетическія слова
(ст. 718)*
Ужъ жалобы изъ устъ моихъ Кронидъ,
Конечно, не услышитъ—самъ онъ знаетъ,
По правдѣ ли со мной онъ поступилъ,—
остались безъ опроверженія. Но послѣ того, какъ они блистательно
опровергнуты эпифаніей Геракла и Гебы, дальнѣйшее на чисто-худо-
жественной почвѣ уже необъяснимо. Въ своей Гекубѣ поэтъ устра-
нилъ этотъ изъянъ. Та — несчастна, и нарастаніе ея несчастья даетъ
ей человѣческое право на ея нечеловѣческую злобу,—то право, кото-
раго счастливая Алкмена лишена.
Итакъ, при многихъ красотахъ въ частностяхъ, художественные не-
достатки налицо. Подробный анализъ трагедіи только подтверждаетъ
приговоръ, подсказанный первымъ впечатлѣніемъ: въ художественномъ
офнбйіеній это-г-самая слабая драма Еврипида. Она почти что не нашла
отклика въ новѣйшей поэзіи: изъ эпохи французскаго классицизма Па-
тэнъ (II, 228) приводить (но считая ненапечатанной драмы де-Бри)
только двѣ попытки ее воскресить, Данше и Мармонтеля, обѣ неудач-
ныя, особенно вслѣдствіе нелѣпой идеи авторовъ превратить дочь Ге-
ракла въ героиню любовной интриги.
Но мы знаемъ уже—въ этой трагедіи художественность вообще от-
ступала на задній планъ. Ея цѣль—этико-политическая. И нашъ глав-
ный вопросъ послѣ нашего анализа,—что далъ онъ своимъ согражда-
намъ въ этой этико-политической области?
Въ той сценѣ, которую редакторъ нашихъ „Гераклидовъ" проп у
стилъ,—сценѣ разсказа Демофонта о смерти достойной дочери Геракла,—
Іолай, обращаясь къ молодому царю, въ слѣдующихъ словахъ сосредо-'
точиваетъ науку того, что онъ видѣлъ и слышалъ:	. *
Три доблести превыше всѣхъ, мой сынъ,
Цѣнить ты долженъ: чтить боговъ безсмертныхъ,
1	Родителямъ почтенье воздавать
И соблюдать закопъ Эллады общій.
Такъ поступай—и ты вѣнецъ стяжаешь
Неразрушимой славы навсегда.
Этотъ общій законъ Эллады—по-нашему: законъ международнаго пра-
ва—именно тогда, вслѣдствіе растущаго ожесточенія войны, чѣмъ далѣе,
тѣмъ болѣе забывался: видя, что враги его не уважаютъ, и граждане
Паллады переставали считать его обязательнымъ для себя. Наклонная
плоскость давала знать о себѣ, особенно съ тѣхъ поръ, какъ мѣсто
гуманныхъ Перикловъ заняли рѣшительные, пи передъ чѣмъ не отсту-
павшіе Клеоны. Растущему соблазну „реальной" политики съ ея бли-
зорукой разсудительностью Еврипидъ рѣшилъ противопоставить возве-
личеніе другой, той, которая покоится' на признаніи закона—хотя бы и
попираемаго врагами—общаго для всей Эллады.
Первое требованіе этого закона—то, что правда стоитъ выше силы.
Аѳинамъ предоставленъ выборъ между Еврисѳеемъ и Гераклидами.
Тамъ—вила цвѣтущаго царства, здѣсь—слабые старцы и дѣти; да, но
здѣсь также правое дѣло, узы родства, давнишнія заслуги и честь. И
аѳинская совѣсть въ лицѣ Демофонта избираетъ это, отвергая то.
Второе требованіе—неприкосновенность посла. Пусть этотъ посолъ
будетъ самымъ недостойнымъ въ мірѣ человѣкомъ, пусть онъ самъ нару-
шаетъ державныя права того государства, къ которому онъ отправленъ—
священный жезлъ Гермеса его всетаки охраняетъ, и, давая отпоръ его
насильственному дѣянію, справедливый царь всетаки долженъ оставить
невредимымъ его самого.
Третье требованіе—пощада военноплѣннымъ. Суровая необходимость
Р’ -	\ . '	' ' -'	'г':А1Я
АЛТАРЬ МИЛОСЕРДІЯ.	69
г взаимоубійства дѣйствуетъ не далѣе самой битвы—только пролитая въ
Г бою кровь не оскверняетъ того, кто ее пролилъ, не навлекаетъ на него	ГЗ
гнѣва Эриній. Пусть изступленная въ своей злобѣ родоначальница спар-
[; танскихъ царей не признаетъ для себя этого закона—поэтъ отпускаетъ	Л
К своихъ зрителей въ увѣренности, что беззаконно ею пролитая кровь
I, ляжетъ тяжелымъ проклятьемъ на ея потомство — на тѣхъ, которые
именно тогда разоряли посѣвы и насажденія его родной страны.
Если это не поэзія—можемъ сказать и мы—то это нѣчто лучшее,
у чѣмъ она. Но аѳинскій поэтъ не допустилъ бы этого раздѣленія; какъ
ни былъ къ нему несправедливъ его геніальный врагъ Аристофанъ, а
Е все же ему, а не кому-либо другому, вложилъ въ уста онъ отвѣтъ на
К вопросъ его противника (Ляг. 1018):
Отвѣчай мнѣ, за что восхвалять мы должны
И великими ставить поэтовъ?
—тотъ достопрпмѣчательный отвѣтъ:
За изящество духа, за умную рѣчь
И за то, что къ добру направляютъ
Они души согражданъ.
Да будетъ же онъ судимъ по собственному закону!
Ѳ. Зѣлинскій.
4